Елена Гайворонская

Тринадцатый пророк

“Десять задумавшихся – это совсем не так мало… дай бог каждому из вас на протяжении всей вашей жизни заставить задуматься десять человек.»

А.и Б. Стругацкие. «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя.»

ЧАСТЬ 1

ПУТЕШЕСТВИЕ

В эту поездку меня втравила Магда. Лично мне для нормального полноценного отдыха вполне хватало городского пляжа в каких-то ста метрах от нашего Кипрского отеля, что в сердце зажигательной Айя-Напы – города-праздника, где, в отличие от пафосного Пафоса, чопорного Лимассола и скучного Протараса, с утра до ночи и с ночи до утра тусовался отдыхающий люд. Где из десятков динамиков, что на каждом шагу, нёсся музон на любой вкус, от сиртаки до рэпа, и в любое время можно было оторвать пупок от нагретого лежака и, заправившись местным вином, на редкость вкусным и дешёвым, каковое бывает лишь на родине Диониса, присоединиться к вечному карнавалу молодости и любви. Солнце, воздух, море, неплохой сервис плюс секс пару раз в сутки – что ещё нужно утомлённому человеку на заслуженном отпускном отдыхе? Но у Магды вечно свербило.

«Быть на Кипре и не искупаться в бухте Афродиты?!» – вопрошала она, глядя на меня, как Господь на великого грешника. И вот я, словно законченный кретин, вместо того, чтобы ловить загар, ни свет, ни заря, тащусь через всё побережье на полном таких же умников автобусе, тоскливо обозревая картофельные поля с резво снующими мини-тракторами да чахлые от вечного дефицита дождя деревца вдоль шоссе. Только роняю голову, желая вздремнуть под мерное бормотание экскурсовода, как снова Магда:

– Ни хрена себе! Илюх, глянь!

– Что?

– Ты что, не слушаешь?! – возмущается она, больно толкая меня вбок остреньким локотком. – На свадьбу собирают не меньше тысячи человек! И каждый бабки даёт! Минимум – десять фунтов. А родственники – по стольнику. Не хило? Молодые сразу дом строят… Может, и нам здесь остаться?

Остаться Магда готова везде. В Турции: там клёвая и дешёвая кожа. Магда повёрнута на коже: даже в тридцать выше нуля на ней лайковые шорты и такой же топ. В Хорватии: там классные нудистские пляжи и полная свобода: можно трахаться средь бела дня на берегу – слова никто не скажет. В Норвегии: там такая вкусная рыбка. Во Франции…

– Тыща… Чем их кормить-то?

– Картошкой, – безапелляционно заявляет Магда, поправляя топик, – вон её здесь сколько! И вкусная, зараза!

Но тут её внимание переключается на очередную местную достопримечательность, а я могу спокойно покемарить минут пять, до нового:

– Ни хрена! Илюх, гляди!

И так каждый день. Почему я терплю этот дурдом, и как сам не спятил, ума не приложу. Или всё-таки спятил, раз терплю? Что в ней особенного, в Магде? Классная фигурка? У других девчонок были не хуже. Что ещё? Чуть раскосые глаза с чертовщинкой, горячие губы, пухлые и мягкие, как пирожки с черешней, стриженый мальчишеский затылок плюс тонна ослиного упрямства, вздорная безапелляционность суждений, склонность к анархии и непризнанию авторитетов… Вообще-то, если верить индусской теории, что все люди произошли от братьев меньших, то в Магду, несомненно, перевоплотилась независимая когтистая Мурка. Лощёная, полудикая, так и не сумевшая искоренить хищного блеска жёлто-зелёных глаз.

Мы познакомились на вечеринке в Спортбаре что на Челюстях – Новом Арбате. Мне нравится это местечко: без понтов, пиво не разбавляют (ну, или почти), диско без отвязных малолеток, готовых влезть ногами в твою тарелку, чтобы поглазеть на очередного бисексуального кумира. Но главное, разумеется, не это, а огромные экраны, поглазеть на которых очередной матч собирается целая толпа таких же, как я, неприкаянных одиночек, составляющих вместе замечательную иллюзию братства, хотя бы на время двух таймов. Я и тогда был один. Магда подсела за мой столик с таким видом, словно ей принадлежал весь мир, попросила зажигалку и заговорила со мной так, будто знала меня, по меньшей мере, полжизни.

Это потом я перестал удивляться. Иначе мне пришлось бы пребывать в этом состоянии непрерывно, что чревато нежелательными последствиями для психического здоровья. Как художник рождён, чтобы мазюкать картины, писатель – кропать книжки, артист – развлекать, Магда – удивлять, дивиться малейшему пустяку, и бесконечно наслаждаться жизнью. Единственная и любимая дочка провинциального коммерсанта средней руки, покинувшая родительский дом под предлогом неодолимой тяги к знаниям, раздаваемым в столичных вузах.

Образование Магды сводилось к своевременной оплате сессий на коммерческом отделении «какого-то экономического», чьё название она могла воспроизвести с третьего раза. Учебный план также оставался для студентки тайной за семью печатями, зато программы модных ночных заведений моя новая подружка знала назубок. Это пофигистко-философское отношение к бытию сроднило нас сразу и надолго. Магда относилась к числу тех редких девушек, для которых «сейчас» гораздо важнее «потом». Быть может, именно потому я оставался с ней. Мы не строили планов на будущее, довольствуясь днём сегодняшним, стараясь взять от жизни по максимуму с минимумом затрат. Иногда это получалось.

Теперь вы скорее поймёте, как получилось с Израилем. Миловидная девушка-гид Алина с калькулятором в голове и счётчиками банкнот в голубых глазах принялась сватать нам круиз в Землю обетованную. Мне эта затея сразу не понравилась.

– Что это за дурь – галопом по Европам. И так чуть не каждый день куда-то мотаемся. То на яхте паримся как селёдки в бочке, то в горы тащимся на убитых джипах. Дай мне, наконец, отдохнуть нормально!

– Знаю я твой отдых! – Хмыкнула Магда. – На пляже с банкой пива целый день проваляться, вечером трахнуться, и снова на бок! Как дед столетний! На диско – и то тебя домкратом надо поднимать! Надоело! Хочешь – оставайся, чёрт с тобой, а я поеду! Я, может, всю жизнь мечтала Иерусалим посмотреть! Историческую родину!

– Какую?! – я едва не схватился за живот, созерцая тонкий отнюдь не иудейский профиль.

– Ничего смешного. У меня, между прочим, прабабушка – еврейка.

– В честь которой тебя Магдой назвали? – Ехидно осведомился я. – Ты ж говорила, что полька.

– Польская еврейка, – моментально нашлась Магда и сердито насупленными бровями дала понять, что разговор исчерпан.

Я и замолчал. Неохота было собачиться, а то бы напомнил, что во время путешествия на Крит Магдины предки оказались одесскими греками.

– Не посетить Святую Землю в канун двухтысячного года, когда есть такая возможность – непростительная ошибка. – Медоточивым голосом уверяла Алина. – Люди специально приезжают со всех концов света. Вы, конечно, слышали легенду о втором пришествии Мессии? Верующие считают, что оно состоится очень скоро. А пока на землю должны прийти его ученики, или пророки, чтобы подготовить мир, напомнить людям о Боге, о том, зачем им дарована жизнь, указать грехи и возможность искупления.

– И что, приходят?! – вытаращила глаза Магда.

– Да уж… – Алина, рассмеявшись, махнула рукой. – В этом году, говорят, в Иерусалиме их особенно много развелось. И у каждого свой пунктик. Кто границы требует открыть, кто – тюрьмы, кто – бордели. Недавно одного забрали. В Старом Иерусалиме есть Храмовая гора, священная как для иудеев, так и для мусульман. По преданию там захоронены все известные пророки, включая Мухаммеда. Соответственно и охраняется та гора двумя сторонами, арабской и израильской. Вот очередной «посланник» и пытался на неё залезть, чтобы речь произнести. Для верующих, особенно ортодоксов, это страшное кощунство, вроде танцев на гробах. Хорошо, полиция вовремя подоспела. Нам, конечно, это может показаться ерундой, мелочью. А вот на Ближнем Востоке из-за подобной малой искорки может разгореться нешуточное пламя.

– Шиза косит народные массы, – сказал я, потягиваясь. – На дворе канун двадцать первого столетия, скоро на Луне будем отдыхать, как на Кипре. А всё в какие-то сказки верим. В реальности надо жить, сегодняшним днём… Кто его видел-то, Бога вашего? Те, кто Библию писал? Если бабок побольше заплатят, я и не такое напишу.

– Перестань! А вдруг что-нибудь есть? – вскинулась Магда. – Помнишь, как сказал этот, как его… Ну, кино смотрели… – Она нетерпеливо защёлкала пальцами. – Про дьявола! Там ещё кот был прикольный, ведьма Маргарита и чокнутый любовник…

– Ну?

– Что «ну»! Как его звали?

– Кого? Кота или любовника?

– Тьфу, балда! – Разозлилась Магда. – Ну, главного, чёрта!

– Воланд. – Тактично подсказала Алина.

– Точно! – обрадовалась Магда. – Вы тоже смотрели? Вот он говорил: «Если Бога нет, кто же тогда всем управляет?» А?

– Никто не управляет, – сказал я, – Поэтому везде такой бардак.

Магда хихикнула и сделала вывод, что отправиться в Израиль – это круто.

– Это глупо, – из последних сил держался я. – Ты же слышишь: там полно психов. Вот выскочит арабский террорист…

– Что вы, что вы! – Всплеснула ладошами Алина, – сейчас там спокойно как никогда! А вот что будет завтра, никто не знает. Восток непредсказуем. Так что путешествие лучше не откладывать.

– Пардон, – я сладко улыбнулся Алёне и, оттащив Магду в сторону, попытался привести в качестве последнего разумного аргумента стоимость предлагаемого увеселения, отнюдь не маленькую.

Лучше бы я этого не делал. Разговоры о деньгах всегда действовали на Магду как жезл сотрудника ГИБДД на автолюбителя. Презрительно фыркнула, обозвала меня жмотом и заявила, что в таком разе поедет одна…

Что тут поделаешь? Женщины…

Круизный лайнер на деле оказался старым обшарпанным корытом. Мое сердце тоскливо сжалось, а перед мысленным взором поползли унылой чередой зловещие кадры камеруновского «Титаника». Но было поздно. Смуглый носильщик из филиппинцев с проворством рыночного щипача выхватил дорожную сумку из моих ослабевших рук и побежал по скрипучему трапу.

Кондеи работали так, словно мы пересекали экватор. Моя футболка моментально примёрзла к спине. Эта поездка всё больше напоминало тщательно спланированную пытку. Я бы покрылся инеем, если б не одеяло. Магда же облачилась в предусмотрительно прихваченный свитер, показала мне язык, но всё же достала припасённую бутылочку настоящего «Русского Стандарта». Что ни говори, но с этим божественным напитком рядом не стоит ни одно «крепкое» в мире. После напёрстка стало немного веселее. Многозначительно подмигнув, Магда сказала, что после ужина мне будет жарче, чем на верхней полке в сауне, но только после заявленного вечернего шоу в ресторане. Спорить было бесполезно: Магда обожала всевозможные развлекухи, даже самые отстойные, уровня топорной совковой самодеятельности.

По приближении ужина к моим неприятностям добавилась очередная – морская болезнь. Лоханку качало, меня тоже, а при мысли о еде натурально выворачивало наизнанку. Рассерженная и упрямая Магда в одиночку удалилась на вечерний ужин-шоу, а я остался лежать на полке в дурацкой каюте и, свернувшись в позе зародыша под одеялом, задремал, но тут судёнышко качнуло так, что я едва не свалился с полки. Качка действовала мне на нервы. Я лежал, натянув одеяло до подбородка, клял Магду, корабль и Израиль…

Перефразируя известную поговорку, я никогда не стремился ни украсть миллион, ни переспать с королевой, ни упасть с белой лошади. Я не мечтал ни о красном коттедже, ни о чёрном «мерседесе», ни о толстом портфеле. К тридцати с небольшим годам моя биография звучала короче метеопрогноза, а карьера сводилась к скромной должности торгового агента в конторе «Рога энд копыта», специализирущейся на поставках в Россию заморских деликатесов типа морских гребешков из Норвегии и французских сыров, воняющих несвежими носками. Конторой единолично владел склочный сорокапятилетний еврей с неиудейским именем Вася. В плохом настроении босс орал, матерился, дымил паровозом, вращал глазами, брызгал слюной и требовал обращения исключительно по имени-отчеству: Василий Самуилович. В хорошем, случавшемся много реже, травил анекдоты, над которыми сам ржал больше всех, курил, значительно меньше, хлопал по обтянутой узкой юбочкой секретаршу Марину, на что та деланно сердилась, и разглагольствовал о перспективах развития малого и среднего бизнеса в России. Ходили слухи, что поганость Васиного характера объясняется каким-то тяжёлым заболеванием, вплоть до рака лёгких, но правда ли это, утверждать не решался никто, равно как и посоветовать завязать с пагубной в его положении привычкой к никотину. При удачном закрытии месяца хозяин по-барски одаривал сотрудников премиями и с размахом обмывал полученную прибыль. При исходе обратном без малейшего угрызения совести ополовинивал причитавшееся жалование. Разумеется, товарооборот был невелик, не шёл ни в какое сравнение с торговым размахом транснациональных корпораций-производителей, захвативших российский рынок и вытеснивших фирмочки Васиного типа на обочину, оставив на откуп ларьки, магазинчики-однодневки и универсамы на окраинах, где до сих пор царил неистребимый дух эпохи развитого социализма, а морские деликатесы мило соседствовали с дамскими колготками, мягкими игрушками, бульварными газетами и китайскими презервативами.

Штат конторы помимо шефа состоял из секретарши, двух бухгалтерш и нескольких торговых агентов, гордо именовавшихся «менеджерами по продажам» и работавшими за оклад плюс процент от сделки, в основном студентов. Поднахватавшись азов рыночной экономики и ненормативной Васиной лексики, они легко переходили на службу к вчерашним конкурентам. Наверное, я тоже легко мог найти что-то более стоящее и стабильное, но не дёргался, вовсе не из патриотизма, а по причине природной лени. Мне хватало не только на хлеб с маслом, но и на бутылку пива, а лишние хлопоты по моему глубокому убеждению, приводят к головной боли, кишечным расстройствам и ранней импотенции. Женщины занимали в моей жизни законную треть наравне с работой и вечерними посиделками в недорогих пивняках. Длинноногие модельного типа барышни, попадая в мою «однушку», с балкона которой открывался незабываемый вид на на Митинский радиорынок, тоскливо взирали на аскетичный холостяцкий быт, морщили напудренные носики и не задерживались ни в жизни, ни в памяти. Те, что были попроще, оставались подольше, норовили навести порядок: притереть пыль, отмыть кухню и санузел, сварить суп, заштопать простыни… Избавляться от них было значительно труднее и, когда это, наконец, удавалось, я с облегчением понимал, насколько прекрасно одиночество. Но, через несколько дней, слабая плоть одерживала верх над свободным разумом. И всё повторялось, пока я не встретил Магду, которой удалось поразить моё в общем-то небогатое воображение настолько, что я самолично вытер пыль, отдраил унитаз, ванну и плиту, сварил сосиски и макароны, а на деньги, вырученные от сдачи вынесенной с балкона стеклотары, прикупил на лотке у метро новый комплект постельного белья…

На этом мои мысли смешались, и я провалился в беспокойный сон.

Я видел охваченный пламенем глобус, стремительно летящий куда-то по чёрному, подмигивающему холодными звёздами пространству. Некоторое время я вглядывался в этот непонятный полёт, и, когда огненный шар взорвался изнутри, распался на рваные куски, вдруг понял, что был это и не глобус вовсе…

– Миленький! – пропела с порога ввалившаяся Магда. – Что с тобой? Ты кричал!

– А, чёрт… – сконфуженно протёр слипшиеся от сна веки. – Какая-то дрянь приснилась.

– Бедняжка… – Сокрушённо вздохнув, она присела на мою койку, приложила тёплую ладонь к моему лбу, и мир показался уже не таким отвратительным. И даже симптомы морской болезни куда-то подевались. – Ты вспотел… У тебя, случайно, не температура?

– Нет. Всё нормально. – Я потянулся, зевнул. Что, шоу закончилось?

– Без тебя там невыносимо скучно. К тому же я вспомнила, что обещала тебя погреть. Я всегда держу слово…

Магда ласково улыбнулась, сбросила ненужную одежду – шоу только началось…

Это шоу было, действительно, стоящим. Магда выжала из меня все соки. Я валялся на полке и единственно чего мне не хватало для полного кайфа, была бутылочка холодного пивка.

– Там в баре есть пиво. – Сказала Магда, иногда демонстрировавшая чудеса телепатии. – Достань.

– Может, ты? – Заискивающе улыбнулся я в ответ. – Тянуться было неохота.

– Ты ближе. – Не купилась Магда и для пущей убедительности подтолкнула в бок.

Я потянулся, корабль тряхнуло, и я упал. Чертыхаясь, поднялся под заливистый Магдин смех, буркнув, мол, ничего смешного. Взял бутылочку для себя, вторую кинул Магде. Плюхнулся на другую полку, блаженно потянулся.

– А что тебе снилось? – спросила Магда, приподнявшись на локте.

– Бред какой-то, вроде апокалипсиса. Укачало. – Я с наслаждением потягивал «Эфес» местного розлива. – Мне в детстве часто снилась мура всякая. Например, я лез на какую-то гору, а зачем – не знал, или не забыл. И мне казалось, что это очень важно. И я всё думал и думал, зачем… Просыпался, лежал в темноте, и всё мучился, пытаясь вспомнить…

– Это ты рос, – серьёзно пояснила Магда. – Я, между прочим, верю в сны.

– А я ни во что не верю, – сказал я, отставляя опустевшую бутылку.

– Один раз мне приснилось, – она мечтательно завела глаза, – что я потеряла…

– …свою девственность, – с хохотом докончил я. – Открыла глаза, и обнаружила, что это правда!

– Ах ты! – Магда швырнула в меня подушкой, но ей показалось мало, и следом она прыгнула сама, вонзая острые коготки в мои бедные голые плечи, спину и прочие незащищённые места. Пришлось срочно обороняться. Эта битва завершилась очередной боевой ничьёй.

По прибытии в Хайфу прямо с трапа попали в цепкие объятия симпатичных, но очень строгих девушек в голубых форменных блузах – сотрудниц миграционной службы. Одна из них, внешне вылитая Энди Макдауэлл, открыв мою краснокожую загранпаспортину и, узрев арабскую визу – зимой мотался погреться в Эмираты, скривилась так, словно я был троежёнцем, брезгливым жестом указала в сторону, где уже стояла сиротливая группа отверженных. Следом за мной с возгласами возмущения проследовала Магда, не сумевшая доказать на пальцах и скверном английском непорочность своих намерений. Я напомнил подруге, что предупреждал о не самом приветливом отношении миграционных служб к молодым незамужним красоткам, особенно в откровенных топах и брючках типа «вторая кожа».

– Идиоты! – рявкнула она, раскрасневшись от праведного гнева. – Что они себе возомнили?! Чтобы зарабатывать «этим местом», незачем переться в хренову пустыню! Да в Москве богатых евреев больше, чем во всём их Израиле! Скажи же этим козлам, что мы вместе, чёрт побери!

– Боюсь, тебе от этого лучше не станет, – заметил я. – Похоже, меня приняли за арабского шпиона.

Магда вытаращила глаза, минуту собиралась с мыслями, а затем громко и конкретно поведала всем присутствующим, что она думает об Израиле и его политике в целом, а также о представительницах миграционной службы в частности. Особенно интеллигентные представители нашей кучки отверженных смущённо потупили взоры, остальные согласно закивали.

Нас проводили в отстойник, где толстый очкастый дядька вызывал по одному, подозрительно вглядывался в фото на паспорте и в физиономию, упорно делая вид, что не понимает ни слова из великого и могучего. Те, кто отбрёхивался по-англицки, оказались в привилегированном положении. Разбирательство длилось больше часа, после чего мы с Магдой всё же получили добро на посещение священной земли. Те, кому повезло меньше, поплелись обратно на корабль, горячо обсуждая несовершенство израильского законодательства. Моё настроение, и прежде не самое лучезарное, было испорчено окончательно и бесповоротно. Что-то внутри меня, с самого начала упорно протестовавшее против этой поездки, разрослось до невероятных размеров. Магда же заметила, что это говорит во мне мой немодный воинствующий атеизм. Сама она, усевшись в мягкое кресло автобуса, моментально забыла обо всех злоключениях.

Осипшая девица-экскурсовод по имени Даша, соломенная блондинка рязанского типа – нос картофелиной, румянец во всю щёку, – без устали трепалась об израильских прелестях, перемежая россказни цитатами из Библии. Магда сидела с открытым ртом, внимала с прилежанием первоклашки. Меня же после бурной корабельной ночи и раннего подъёма неумолимо тянуло на сон. Хриплый монотоный голос вкупе с мерным чередованием заоконных пейзажей – высотные дома, чахлые деревья – погружал в состояние подобное гипнотическому трансу. Я бы провалился, если б не острый Магдин локоть и негодующее её шипенье:

– Как ты можешь дремать?! Посмотри, какая красотища!

Я смотрел, но упорно не видел ничего особенного: Хайфа – город как город. Большой, шумный, асфальтовый. Здания из стекла и бетона – жалкая пародия на небоскрёбы Манхеттена. Бок о бок – типичные хрущёвки. Обычная промышленная архитектура конца двадцатого столетия. Зелени кот наплакал. Местами сиротливо жмутся посреди песка и асфальта какие-то жалкие красненькие цветочки.

– Погляди, – умилилась Магда. – Эти цветы насадили на голые камни вручную, и к каждому подведена трубочка, по которой через определённые промежутки времени каплями капает вода.

– В России надо было оставаться. – Буркнул я, смежая веки. – Дожди как из ведра, само всё прёт из земли, не надо ни с какими трубочками возиться.

– Фу, – сморщила носик Магда, – какой ты циничный.

Я зевнул в ответ и прикрыл глаза…

«Я поднимался на гору. Не на вершину, всего несколько шагов от земли, чтобы легче было видеть, слышать и говорить с людьми, собравшимися внизу. Но и эти несколько шагов дались мне нелегко. Кажется, я был слишком стар… Чья-то рука поддержала мой локоть. Я перевёл дыхание. И, когда повернулся, увидел тысячи глаз, в которых были ожидание, надежда и вера. Кто-то почтительно произнёс:

– Учитель…»

– Опять дрыхнешь?! – зашипела в ухо Магда.

– Слушай, отстань! – вскинулся я, разлепляя веки. – Такой сон испортила, дура…

– Сам кретин!

Достала. Чтобы я ещё раз с ней куда-нибудь поехал! Лучше на месте девочку снять. Вон их на пляже сколько, деловых холостых российских женщин двадцати шести и выше… Приезжают бледненькие, усталые, одинокие, в глазах тоска, в сердце робкая надежда на бурный курортный роман и его домашнее продолжение…

– Если вы вдруг отстанете от группы, – деловито инструктировала Даша, – можете догнать на такси. Такси из Иерусалима или Вифлеема до порта обойдётся вам в сто долларов. Есть другой путь, гораздо более экономный: вы находите полицейского, и на патрульной машине вас быстренько доставляют на корабль. Будьте осторожны с ценными вещами: камерами, кошельками. Воруют много, охотно и профессионально. Особенно в старом Иерусалиме, на восточном базаре. Там бегают такие милые детишки… Прижимать к груди бесполезно – вырвут вместе с грудью. Так что лучше всё самое ценное оставить в автобусе, который во время остановки будет находиться под охраной.

– Замечательно! Отвалить кучу бабок и потерять сутки отпуска ради перспективы остаться без штанов.

– Не ворчи. – Толкнула меня Магда. – Твои штаны никому не нужны, даже местным бомжам.

– Вопросы есть? – поинтересовалась Даша.

– Есть, – игриво объявил парень в клетчатой рубахе с банкой Туборга в руке. – Вы, девушка, сюда как попали? Замуж вышли, или как?

– У меня бабушка еврейка. – Не задумавшись, с ходу отрапортовала соломенная Даша. Видно, парень не первым задавал этот вопрос.

– Подумать только, какое совпадение! – фыркнул я, ущипнув Магду. – У вас бабушка, случайно, не общая?

Подружка негодующе шикнула.

– А как обстоят дела с терроризмом? – не унимался парень.

– О, никаких проблем. Сейчас у нас всё в полном порядке. Вам совершенно нечего бояться. – Успокоительно улыбнулась Даша, но в круглых светло-серых глазах мелькнула тень глубоко спрятанной тревоги. Так взрослые во все времена лгут детям: «Всё хорошо», и с деланной беспечностью гладят по голове, до крови закусывая бледнеющие дрожащие губы… Я подумал, что, наверно, не так уж сладко живётся на Земле обетованной, но их проблемы нас не касаются. Наше дело телячье – глазеть из окна автобуса.

– Если нас похитят арабские террористы, это будет на твоей совести. – Сказал я Магде. – Будешь в гареме какого-нибудь эмира сто двадцать пятой женой.

– Ещё чего. – Негодующе отозвалась Магда. – Я буду первой и любимой, а тебя возьму в евнухи.

Я открыл рот, чтобы достойно ответить, но в этот момент Даша объявила высадку, и Магда дунула вперёд. Критично оглядев Магдин наряд, подходивший более для кислотного диско, нежели для посещения религиозных святынь, Даша заявила, что в таком виде в храме появляться не стоит, и тотчас предложила приобрести или взять напрокат простейший халат по совершенно невероятной цене. Кругом сплошное вымогательство!

– За эти деньги, – заметил я, – можно купить полную амуницию паломника вместе с ним самим, и его ишаком в придачу.

– Ладно… – проворчала Магда, закутываясь в халат, но в сердитых глазах я прочёл, что и ей жаль отданных баксов.

Группа устремилась за Дашей, которая неслась так, будто опаздывала на самолёт, помахивая над головой салатовым шейным платком, привязанным на палку, эдаким своеобразным знаменем нашей группы, пробуждающим ностальгию по беззаботному пионерскому детству. Да и народу вокруг было как на первомайской демонстрации. Теперь я понял, почему Даша так долго и нудно пугала нас возможностью потеряться. Бег осложнялся тем, что вместо нормального асфальта под ногами оказались здоровенные булыжники, изрядно отполированные сотнями лет и миллионами туристических подошв. Неровные, в трещинах и щелях, они так и норовили ударить побольнее по выглядывавшим из сандалий голым пальцам, заставляли с каждым шагом припоминать новые, всё более забористые выражения. Какая-то дама попросила меня не кощунствовать в святом месте, после чего я стал чертыхаться мысленно. Лично для меня это самое место ничем не отличалось от тысячи других: снизу камни, по бокам людской муравейник, сверху жарит солнце, тщась превратить мозги в яичницу. Кошмар, и только!

Салатовое знамя замедлило свой горделивый полёт и, наконец, понуро обвисло на импровизированном древке. Группа остановилась. Даша ткнула древком в сторону высокой, побитой временем как старая шуба молью, стены, затараторила:

– Стена Плача и Слёз является религиозной святыней для иудеев, и мусульман и христиан всего мира. Согласно записям, это единственная уцелевшая стена древнего храма Соломона, уничтоженного арабскими завоевателями…

И впрямь, к этой старой каменной развалине валили толпы, при подходе зачем-то разделяясь по половому признаку: мальчики направо, девочки налево. Там те и другие надолго зависали, кто крестился, кто кланялся, некоторые бились лбами. Кто отмолился, раком пятился назад, уступая место очередным грешникам. Я думал о том, как неплохо было бы высосать бутылочку холодного пивка.

– Слышишь, – вывела меня из мечтаний Магда, – если подойти к стене и загадать желание, оно сбудется.

– Божественная электронная почта? Тогда загадаем миллион баксов. Нет, лучше два.

– …за этими стенами располагался древний Иерусалим. Существовало семь входов в город. Через ворота центральные, Золотые, входил в Иерусалим Иисус Христос…. Сейчас они закрыты…

– Жалость какая. – Отметил я. – А через другие я входить отказываюсь.

– Прекрати. – Насупилась Магда. – Я хочу посмотреть Голгофу.

– А я хочу пива.

– Неужели тебе не интересно?! – вспылила Магда. – Как можно быть такой серостью?! В конце концов, это не только религиозные, но и исторические, культурные ценности!

– Ты бы помолчала! – обозлился я, изведённый духотой, качкой, миграционщиками и всем этим религиозным бредом. – Тоже мне нашлась, интеллектуалка! «Кино про чертей и ведьму Маргариту…»

Магда гневно вспыхнула, но проявила чудеса сдержанности и лишь процедила сквозь зубы:

– Пошёл ты…

Она закутала свои прелести во взятый напрокат балахон, превратилась в серый кокон, едва удостоив меня ледяным взглядом, смешалась с толпой исчезающих под каменными сводами.

Я остался один.

Туристы всех стран и мастей налетали на меня, бормотали извинения на разных языках и, щёлкая «мыльницами», тарахтели камерами и торопились дальше. Мой взгляд невольно прилип к кучке людей, диссонировавших с окружающими. Несколько стариков и старух, одетых очень просто, если не сказать бедно, но опрятно. На головах бабулек ситцевые платочки, в морщинистых пальцах дрожат иконки… Я вдруг особенно остро ощутил свою чужеродность…. Я не мог объяснить этого чувства не только Магде – себе самому. Просто стало неуютно, словно припёрся в дом, куда не приглашали. Что мне, атеисту-материалисту, здесь делать? Фотографировать, исполнившись праздного любопытства? Нет, это не по мне. Лучше побродить по базару, прикупить сувенирчики. На работе каждый привозит из отпуска какие-нибудь безделушки и дарит коллегам. У меня уже целый стеллаж. Перл коллекции – подарок Толика Белозёрцева. Глиняный человечек с огромным, выше головы, фаллосом.

Старый Иерусалим, подобно праздничному пирогу, разрезан на четыре части: иудейскую, христианскую, мусульманскую и армянскую. Как эти части определяются, по каким именно критериям, я не вникал. Скажу лишь, что базар представляет собой мини-модель города: те же четыре куска, и у каждого своя приправа. В мусульманской к запаху пряностей и еды, разложенной прямо под ногами – не зевай, а то наступишь, и придётся купить и скушать, даже если не голоден! – примешивается тонкий сладковатый опиумный дурман. Бойкие торговцы дёргают за рукава, норовя затащить в лавку, чтобы впарить джинсы «под Ливайс», футболки «Ай лав Израиль» (в Москве за такую по фэйсу запросто схлопочешь, если на скинов нарвёшься), аляповатые украшения под золото или, если спросишь, понюшку марихуаны. Курят её здесь же, за замызганной занавеской.

А всего в двух шагах, в иудейском куске рыночного пирога, торгуют теми же джинсами, футболками и побрякушками, но тарелок под подошвами уже не встретишь. И продавцы более степенны, неторопливы. Они не кидаются на тебя как коршуны на зазевавшегося цыплёнка, а проникновенно взирают из-за прилавков, всем своим видом демонстрируя многовековое достоинство исторического народа. И курительной травкой здесь не пахнет. Зато вместо вертлявых пацанов иной раз промелькнёт в дверях томная темнокудрая красавица с такими жгучими очами, что невольно притормозишь, рискуя свернуть шею.

Кусок христианский мало чем отличается от московской барахолки. Запах сосисок в тесте. Мягко гакающие и шокающие дивчины, облачённые, независимо от возраста и комплекции, в платьица, шортики и топики. Бойкие хлопцы, предлагающие посмотреть, пощупать и понюхать прекрасный товар, лучший на базаре. Прилавки завалены китайским ширпотребом, пузырьками со святой водой (видимо, из священного иерусалимского водопровода) да распятиями, от крошечных – до огромного деревянного, способного повергнуть в шок истинного христианина. Не знаю, как Иисус, а лично я не хотел бы такого пиара.

До части армянской я не добрался. Голова затрещала от всего этого пёстрого ароматного громкоголосого безобразия. Я купил и с удовольствием выпил банку холодного пива, решил приобрести в качестве сувениров эти жуткие распятия и ретироваться к автобусу. Взяв наугад пять штук, зашёл в лавку, позвал хозяина. Из магазинных недр показался худощавый интеллигентный старичок в очках, мало похожий на владельца сувенирной лавки, скорее, на учителя на пенсии, мягко поинтересовался:

– Чего изволите?

Я протянул распятия, и старичок принялся осторожно укладывать их в бумажные пакетики. Рассеянным взглядом я обвёл стены магазинчика. На одной, висело несколько длинных несколько длинных балахонов с затейливо расшитыми поясами. Интересный фасончик. Я подошёл ближе, потрогал.

– Нравятся? – Хозяин приблизился, и в его мягком голосе прорезались горделивые нотки.

– Классная рубаха.

– Хитон, – поправил старик. – Так одевались во времена Иисуса. Вот это – платье торговца. Видите этот пояс? В нём хранили деньги. Везде вышивка ручной работы. Никакой машинной халтуры. Натуральный лён. Мои костюмы наиболее точно отвечают исторической правде. Можете мне поверить, ведь когда-то я был, так сказать, ведущим консультантом по историческому костюму. Работал на «Мосфильме». Ко мне до сих пор иногда приезжают господа бизнесмены, оставляют заказы. У меня здесь, так сказать, свой маленький цех. Да-а… Но, к сожалению, на исторические костюмы не проживёшь. Спрос небольшой. Вот и приходится торговать всякой ерундой.

Он снова улыбнулся мягко и немного печально, и мне отчего-то стало жаль этого славного старикана.

– Красотища, – сказал я. – Впечатляет.

– Правда? – Глаза старика радостно блеснули из-под лохматых бровей. – А хотите примерить? Я вас сфотографирую на память.

– Можно? – удивился я.

– Почему же нет? Хозяин барин. Ваши тёмные волосы и лёгкая небритость как нельзя лучше подходят к образу.

«Лёгкая небритость» – мягко сказано. На отдыхе мне вообще лень станок в руки взять. Тем более что Магда не имеет ничего против, считает, что щетина придаёт мужчине сексуальности. А что? Прикольный получится кадр. Не думаю, что это будет стоить больших денег. Ну, дам дедку пару шеккелей.

Размышляя таким образом, я стянул джинсы, влез в балахон. Подпоясался.

– Интересный крест. – Заметил дед.

Глазастый, старый чёрт!

Похвала предназначалась золотому украшению, болтавшемуся у меня на груди.

– Это просто так… – Пробурчал я, поспешно пряча крест под ворот. – Семейная реликвия. Память…

– Видно, что не современная штамповка. – Одобрительно покивал старик. Похоже, он разбирался не только в тряпках.

– Вообще-то я атеист.

Старик снова понимающе кивнул, мол, почему – нет, канун двадцать первого века – свобода выбора. Кто в крестах, кто в пирсинге. Напялил мне на башку какое-то полотенце и ловко закрутил наподобие чалмы, оставив один конец болтаться, объяснил: раньше так носили, защищаясь от солнца и песчаных бурь – если что, морду можно замотать. Мол, нынешние жиденькие ветерки ни в какое сравнение не идут с диким безжалостным буйством первозданных пустынных смерчей. А нынче понатыкали домов, – где разгуляться природе? Я не стал спорить. Передал дедку мою «мыльницу» – верную спутницу дальних странствий. Приосанился, изобразил «Чи-из»…

И вдруг, откуда ни возьмись, мерзкий шпанёнок лет десяти-двенадцати. Заскочил в лавку, в один прыжок хапнул мои штаны, выхватил из кармана кошелёк – и дунул во все лопатки. Мы и охнуть не успели. Я гаркнул: «Стой! Держите вора!» – и припустил следом. Гадёныш нырнул в подворотню, я – за ним, но воришка уже смешался с толпой, и я потерял его из виду. Чёрт! Даша ведь предупреждала! Я сплюнул от злости. Народ вокруг переглядывался, тыча пальцами в мою сторону, радостно лыбился. Только тут я вспомнил, что на мне надето. Тысяча чертей, не считая зайца! Надо вернуть деду его дурацкие шмотки да валить подобру-поздорову к автобусу, благодаря судьбу за то, что я взял в круиз не все деньги. Хватило ума сдать в сейф в отеле.

Я покрутил головой, стараясь определить, откуда прибежал. Все эти узкие улочки и лавчонки были на одно лицо. Я пошёл наугад и оказался на площади… Лавчонки закончились, вокруг блестели витрины вполне современных магазинов. Твою мать! Дорогу мне преградил какой-то парень с безумными, выпрыгивающими из орбит глазами, что-то бормоча на непонятном языке. Морская болезнь, свирепые миграционщики, малолетний воришка, теперь этот урод… Пожалуй, для одного дня впечатлений предостаточно. Я решительно оттолкнул придурка, сделал несколько шагов, уже увидел вдалеке мою лавчонку и махавшего рукой хозяина, как вдруг услыхал за спиной истошный женский визг, топот десятков ног и, одновременно, страшный грохот, навалившийся откуда-то извне вместе с падающим на мои плечи небом…

В гортани скребло, словно я наглотался пакли с химическим железистым привкусом, от которого возникло желание сплюнуть или запить эту гадость литром холодной минералки.

Я открыл глаза. Я тотчас снова зажмурился от невыносимой слепящей резкости огненного шара, зависшего сбоку на ярко-синем небесном полотне.

Я жив.

Это осознание пришло одновременно с воспоминанием о случившемся. Чокнутый террорист что-то взорвал на базарной площади. Наверное, меня зацепило… Вот откуда эта чудовищная слабость, превратившая губы в пару сухих опавших листьев. Но боли нет. Я чувствую своё тело от пальцев ног до мочек ушей. Я вижу, дышу. Значит, самое страшное позади. Интересно, мой автобус ещё не ушёл?

Эта мысль подбросила меня, но резкое движение отозвалось внезапной тупой болью в затылке, заставило исторгнуть невольный стон.

Тотчас услыхал быстрые шлёпающие шаги, какие обычно издают босые подошвы. Чумазая девчушка склонилась надо мной, тронула за плечо, что-то вопросительно протараторила. Я покачал головой. Девочка, несомненно, говорила на иврите, в котором я рубил не больше, чем свинья в апельсинах.

– Ты по-русски понимаешь? Рашен!

– Девочка удивлённо приподняла разлетавшиеся от переносицы к вискам густые тёмные брови, засмеялась на высоких тонких нотах (этот смех больно отозвался в моём затылке), затрясла кучерявой головкой.

– Do you speak English? – Произнёс я хрестоматийную до омерзения фразу, в надежде на радостное утверждение.

Но его не последовало. Девочка потряхивала чёрными кудряшками и растерянно улыбалась. Ладно, проехали. Объяснимся на старом добром языке мимики и жестов. Я ткнул себя в грудь большим пальцем:

– Турист. Россия. Москва. Кипр. Круиз. Понимаешь? Мне нужно в полицию. По-ли-ци-я. – Проговорил я почти по буквам. – Understend? [1]

Она снова затрясла головой и засмеялась. Дебилка какая-то. Уж полицию-то любой понимает. Пальцем я изобразил на земле круизный лайнер, правда, больше похожий на лодку и громадные, почти океанские волны. Девчонка радостно захлопала в ладоши. Похоже, мои метания были для неё очередной забавой.

Стиснув зубы, я изобразил самолёт. На этот раз я очень старался и, узрев недоумение в круглых глазах собеседницы, старательно пожужжал, изображая шум двигателя, одновременно соорудив из прижатых ладоней с оттопыренными пальцами конструкцию летательного аппарата.

Неожиданно девчонка расхохоталась, покрутила пальцем у виска, проворно вскочила на ноги и, я не успел глазом моргнуть, шлёп-шлёп-шлёп, растворилась в облаке знойной пыли, будто и не было вовсе.

Олигофренка. Этот её жест пальцем у виска – она что, намекнула, будто у меня не все дома? Маленькая дрянь. Я тоже хорош – выпендриваюсь тут вместо того, чтобы как можно скорее подниматься и топать. Главное, сообразить, в какую сторону.

Я поднялся. Тысячи колючек пронзили мои веки, нос, губы, а, когда я вдохнул, впилась в лёгкие. Я закашлялся, пряча лицо в ладони. Ветер едва не снёс меня с ног, асвистел в ушах, замолотил по ногам пучками чахлой придорожной травы, норовя вырвать её с корешком и унести прочь. Проклятый суховей. Ничего себе – негде разгуляться.

Кое-как протёр слезящиеся глаза, наконец, огляделся по сторонам. Вокруг ютились каменные сараи с дырками вместо окон, кое-где наглухо задрапированных рогожами. На стёкла – ни намёка. Двери – разновеликие неструганные сучковатые доски. Между дворами гулял ветер, поднимая столбы огненной пыли. Замызганные полуодетые дети детсадовского возраста забавлялись тем, что бросали камушки в расчерченный на земле квадрат, периодически толкаясь и громко ругаясь. Какая-то женщина без возраста, с головы до ног закутанная в тёмные одежды. несла вязанку хвороста, замешивая дорожную пыль широкими босыми ступнями. Я попытался обратиться к ней, но она подняла на меня выцветшие глаза на изрытом солнцем лице и, молча покачав головой, прошла мимо.

Чёрт возьми, куда я попал? В кибуц для душевнобольных?! Знаю, меня похитили религиозные фанатики с целью получения выкупа. Привезли в свою общину, где до сих пор проживают в ветхозаветной в эпохе. Но почему тогда меня никто не удерживает, не расспрашивает, не угрожает, в конце концов?!

Человек в подпоясанном балахоне с повязкой на голове, вроде той, что закрутил мне старик-костюмер, вёл осла, навьюченного двумя заляпанными холщовыми мешками. Я рыпнулся и к нему, спросил с ходу, как попасть к Стене Плача. Он захлопал набрякшими веками под косматыми бровями.

– Стена! Wall! Плача! Понимаешь?! – Я живо изобразил подобие горьких слёз. – Да как же это на иврите, старый осёл?!

Словно разгадав меня вперёд хозяина, ишак задрал голову и оглушительно заревел. От неожиданности я шарахнулся вбок. Мужик рассмеялся, хлопнул животное по морде, сказав ему укоризненное: «Ц-ц» и что-то спросил у меня. Я в свою очередь развёл руками. Мужик ткнул пальцем в линию горизонта и снова затарахтел. На всякий случай я кивнул и решил уточнить:

– Там Стена Плача? Старый Иерусалим?

– Йершалем, – утвердительно кивнул мужик. И на том спасибо.

Я напряг мозги, как не напрягал со времён первой сессии, и родил:

– Голгофа.

Его лицо выразило крайнее изумление, но, кажется, это он понял и ткнул в сторону противоположную.

Я рванул в направлении, обозначенном заскорузлым пальцем, проклиная Магду, Израиль, Иерусалим, арабов и евреев в целом и туризм в частности. Дорога постепенно перешла в брусчатку. На смену сараюхам взгромоздились сооружения из огромных серых камней с крохотными прорезями-бойницами в стенах. Да и народу заметно прибавилось. Но нормального я не видел ни одного. Ни потёртых шорт, ни маек, ни бейсболок. Ни единой камеры или «мыльницы» в руках. И не слыхал ни одного слова ни по-русски, ни по-английски, хоть тресни. Кругом, куда ни ткни, грязные балахоны, клокастые бороды, закопченные несмываемым загаром рожи. Да вонища давно немытого тела. Ощущение было таким, будто я случайно попал на съёмку исторического фильма, но, как ни старался, не мог обнаружить ни режиссёра, ни оператора, ни съёмочной группы. Иллюзия полного погружения в прошлое, причём весьма и весьма отдалённое. Словно нечаянно попал в машину времени, заряженную веков эдак на двадцать назад. Я свернул за угол и попал на базар. Но вовсе не на тот, где стал жертвой уличных воришек и сумасшедшего террориста. Нет, то был совсем иной базар, нищее подобие того, что я тщетно пытался обнаружить. Какой-то блошиный рынок. Длинные ряды деревянных прилавков под разноцветными тканевыми навесами. Глиняная посуда. Гирлянды из лука, пучки пахучих трав. Сыры, величиной с колесо среднего джипа. Сосуды и кувшины с разноцветным пойлом. Пёстрое тряпьё, имеющее отношение к современной моде как я к астрономии. Птицы в клетках. Блеющие козы. Смрад животный и людской. Что-то больно сверкнуло в глаза. От неожиданности я зажмурился и притормозил. А когда понял, что же меня ослепило, поразился ещё сильнее: передо мной на грубом деревянном столе на кусках кроваво-красного атласа зловеще поблёскивали в солнечном беспределе массивные золотые украшения. Браслеты, колье, серьги, цепи…Мало чем напоминающие привычные миниатюрно-изящные безделушки, запертые в нашпигованных электроникой сияющих витринах столичных магазинов. Огромные, тяжёлые, грубоватой обработки, вроде тех, что выставляют в музеях, в качестве образцов ювелирных украшений древних племён. Завораживающие непривычной, дикой, варварской красотой. И рядом – ни одного секьюрити с автоматом. Лишь торговец в тюрбане, обнимающем круглую голову, что-то затараторил на своём наречии. Тут же рядом вырос другой, принялся совать мне под нос какие-то флаконы, распространявшие приторный мускусный запах, вызвавший у меня головокружение и ощущение муторности в желудке. Я закашлялся, отмахиваясь от них обоих. Откуда ни возьмись, появилась смазливая деваха, чью одежду составляла полоска полупрозрачной ткани да звенящие побрякушки на всех мыслимых и немыслимых частях тела. Призывно засмеялась, что-то горячо зашептала мне в ухо, проворно завладела моей ладонью, провела по твёрдым торчащим сосцам. В любое другое время и при деньгах я, конечно, не упустил бы случая приобщиться к тайным и сладостным порокам Земли обетованной. Но в тот момент меня не возбудил бы и десяток искуснейших шлюх. Отчаянно замотав головой, заскрипев зубами, я вырвался из мускусно-любовного дурмана, чтобы спешить дальше, дальше…

Мои нервы были на пределе. Я уже был готов сам зареветь благим матом похлеще любого ишака, но тут вдали, на горизонте замаячила вожделенным миражом грозная монументальная стена из огромных серо-бурых камней, ощетинившаяся зубчатым верхом. Я перешёл на трусцу, затем побежал. Я толкал кого-то, мне что-то кричали вслед. Ветки деревьев хлестали по физиономии длинными упругими иглами. Я споткнулся о камень. Упал, поднялся. Колено отозвалось горячей липкой болью. Ничего. Потерплю. Осталось совсем немного. Я согласен выйти в любые из семи ворот, даже перелезть. Там, за стеной, нормальный город. Город двадцатого столетия. Автобусы. Автомобили. Здания из стекла и бетона. Магда… Там моя Магда. Я извинюсь за то, её что обидел. Я не хотел. Это всё треклятая жара. Я расскажу Магде о настоящем путешествии. И мы вместе от души посмеёмся…

Со временем изменилось пространство: из лабиринта древних улок я выскочил на площадь, старательно вымощенную всё той же серой брусчаткой. Она лежала на моём пути огромной проплешиной, соединявшей улочки-волоски в единое целое. И центром этого целого являлось грандиозное сооружение из ослепительно-белого мрамора, одновременно величественное и уродливое в своей колоссальной монументальности. Высоченные каменные ступени, ведущие прямо в безмятежно-синее небо, покоившееся на огромном горящем огненным золотом чешуйчатом своде, опирающемся, в свою очередь, на гигантские ноги необъятных колонн. Эта постройка несомненно имела бы успех в кругах поклонников Церетели. Я от души пожалел об отсутствии фотоаппарата.

На площади и вокруг здания толпился народ. Одни входили, другие выходили, весело переговаривались на варварском языке. Что это? Местный храм? Торговый центр? Или то и другое одновременно – два в одном? На крыльце высохший мужичок продавал голубей в тесной клетке, периодически размахивая широкими рукавами и издавая зазывные возгласы. Рядом приклеилась к колонне полуодетая девица, чья улыбка сулила многие удовольствия. Стайка оборванных нищих пряталась в тени, время от времени выползала на свет, потрясала лохмотьями, протягивала худые грязные руки. Грязные дети играли в древние, как мир, салочки. Орали ослы, блеяли кудлатые овцы, лаяли драные псы неизвестных пород. На ступеньках появился осанистый мужчина с окладистой бородой, одетый столь же странно, но, судя по замысловатому головному убору, золочёному подбою и украшенным искрящимися камнями мыскам нелепых штиблет, дорого. Разномастная компания оживилась. Нищие ринулись наперегонки. Девица приобрела позу, от которой покраснели бы модели «Пентхауса». Мужичок выхватил из клетки взъерошенного голубя и, ухватив за ноги, принялся трясти перед носом важного господина и что-то непрерывно лопотать. Но двое крепких молодцов, сопровождающих важную персону, оттеснили всех в сторону. Бородатый господин порылся в висящем на поясе толстом вязаном кошеле и, вытащив несколько монет, швырнул оземь. Нищие, позабыв об увечьях, кинулись за подаянием, переругиваясь, отталкивая друг друга.

Я зажмурился, и перед моим мысленным взором с убеждающей ясностью предстала картина забитой туристами, гудящей разноязыкой толпой площади, ослеплённой солнцем и бликами фотомыльниц… Дежавю? Куда в таком случае всё подевалось? Я отчаянно помотал головой. Чушь. Конечно, это совсем другое место. Какое-то гетто. Я имел непростительную глупость отправиться без путеводителя и забрести в квартал чокнутых религиозных ортодоксов, задержавшихся в каменном веке. Почему в моей тупой башке была заложена дурацкая уверенность о том, что Израиль набит туристами как огурец семечками, и любая кривая выведет к родному автобусу? Осёл безмозглый, без гроша в кармане к тому же.

Обогнув мраморный монумент, я свернул с площади и угодил на узкую кривую улочку меж двухэтажных каменных домов с незастеклёнными окошками-бойницами. Вскоре улица оборвалась, сменилась пустырём. Обстановка вокруг напоминала беженский квартал вроде тех, что показывают по ТВ. Сирость и убожество. Натянутые на четыре вкопанные в землю палки куски материи – жалкие подобия палаток. Тлеющие костры, колдующие над закопчёнными горшками смуглые растрёпанные женщины. Рядом, распятое на тех же палках, сохнет довольно мрачного вида бельишко. Поодаль на соломе дремлют мужчины, рядом переминаются с ноги на ногу скучные ослы, изредка оглашая округу ленивыми криками. Копошатся в пыли смуглые оборванные дети. В душном воздухе – невыносимый смрад от потных тел, прелых лохмотьев, подгорелого мяса, человеческих и животных испражнений. Меня едва не вывернуло наизнанку. Какой-то небритый парень что-то выкрикнул мне вслед, ощерив в усмешке редкие гнилые зубы.

Я пошёл обратно и, наконец, упёрся прямо в стену. Пошёл вдоль. Бежать уже не мог. Пот заливал глаза, сердце колотилось в носу. Я ловил горячий воздух пересохшим ртом, чувствуя себя если не загнанным жеребцом, то ездовой собакой. Где выход? Ворота, должны же быть какие-то ворота… Огромный каменный монстр нависал над головой, грозя раздавить своим могучим древним хребтом. Ворота. Я увидел их издалека: массивные брёвна, сбитые железом, с гигантскими засовами и петлями, в которые запросто можно было просунуть голову. Вероятно, очередная историческая достопримечательность, дошедшая из времён Иисуса. В проём лениво процеживался люд. Поодаль торчали два придурка, одетые в короткие красные плащи а-ля Бэтмен, из-под которых виднелись какие-то железяки. В довершении к хэллоуину в дурдоме – на головах красовались замысловатые каски вроде пожарных, а в руках – длинные железные копья, которыми парни лениво поигрывали, что-то обсуждая. В любой другой момент я бы заржал во весь голос, но нынче мне было не до смеха.

Я припустил с новыми силами. Сейчас я нырну в эти дурацкие допотопные ворота, и это сумасшествие останется в ночных кошмарах. Десять шагов. Пять. Четыре. Три. Два, Один…

Ветер снова чихнул в лицо пригоршней мелкого песка. Я зажмурился, сплюнул. Открыл глаза, тупо глядя по сторонам. Впереди качалось дерево, мелкие серебристые листья трепетали как девственница перед брачной ночью. Ветки раскачивались туда-сюда в такт порывам суховея. Дальше простиралась жухлая трава, клубящаяся пыль, валуны и песок. Более ничего. Город кончился. Солнце стояло над макушкой, прожаривало до самых пят, спекая нутро. Неумолимое солнце пустыни. Пустыни, на сколько хватит глаз.

Под ногами что-то зашуршало. Ящерица. Здоровая, как детёныш варана, наглая, как папарацци. Порскнула – и уселась на камне поодаль, ехидно поблёскивая вострыми чёрными глазёнками: мол, что дальше будешь делать, приятель? Я нагнулся, поднял спёкшийся песчаный ком, швырнул в наглое земноводное. А, когда оно исчезло, осел на горячую землю, обхватил руками голову. Мне хотелось выть от бессилия и внезапно навалившегося ужаса перед леденящей, гнетущей, обмазывающей стылым, липким потом выворачивавшей нутро неизвестностью.

Где я?!

Город, огромный, нашпигованный туристами, электроникой, сверкающий стёклами, кишащий автомобилями, славный город Иерусалим растворился подобно полуденному миражу. Город-призрак. «Летучий голландец». Так вот как это бывает, когда сходят с ума. Я спятил. Сдвинулся. Крыша съехала. Взрывом мне повредило мозги, и в них завелись тараканы. Даже не тараканы – амурские крабы. Всё это мне только кажется. Галлюцинация. А на самом деле я сижу где-нибудь под лопухом с электродами на бритом черепе, а люди в белых халатах колют мне успокоительные. Я в кино такое видел. Вот только не помню, чем закончился фильм…

Отчего я не пошёл вместе с группой и Магдой смотреть древний храм? Чёрт занёс меня на проклятый рынок…

– Я хочу домой! Я хочу домой!!!

Мимо проходили люди. Чужие, странные, равнодушные. Переговаривались на неведомом языке. Сквозили беглыми взглядами, шаркали ногами по песку, шуршали полами длинных одежд. Никому не было до меня никакого дела. Подумаешь, сидит ещё один придурок с расширенными от тоскливого ужаса зрачками. Что-то тускло блеснуло, звякнуло о камень, заплясало у моих сандалий. Монета. Большая, тяжёлая, не похожая ни на одну из виденных мною прежде. На одной стороне – чеканный профиль хмурого горбоносого мужика. Ну и что мне с ним делать? Я тупо вертел медный кругляш, пока не зашёлся в приступе истерического хохота, осенённый догадкой: мне подали милостыню. Чью-то добрую душу тронул мой жалкий вид. Волшебное превращение благополучного туриста в безумного скитальца. Чудо Земли обетованной! Мой дикий хохот перешёл в хриплый кашель. Пить. Полжизни за стакан холодной минералки. Пусть даже воды, противной, из-под крана в отеле, которую и в рот-то брать нельзя: три дня зубы пополощешь, на четвёртый сами выпадут… Но сейчас я выпил бы и её… Я поднялся. Жажда гнала обратно, в сумасшествие каменных стен. Самый надёжный плен – плен пустыни. Не разумом – шестым чувством из гудящего муравейника вычленил мальчишку, тащившего на плече кувшин, в котором плескалась вожделенная влага. Этот плеск я услыхал бы сейчас за сотню миль. Жестом я подозвал его, трясясь, как наркоман в ожидании дозы, попросил глоток. Мальчишка позвенел тощим тряпичным узлом, болтавшимся на грязном поясе, давая понять: за это удовольствие надо платить. И впрямь, что в пустыне может быть дороже воды? Я протянул брошенную мне монету. Мальчишка презрительно сморщился, видимо этого было недостаточно.

– Больше нет… – прохрипел я, отмахиваясь от плывущих красно-чёрных кругов перед глазами.

Мальчишка надменно фыркнул и потрусил дальше. Внезапно мной овладело бешенство. Чудовищный прилив лютой злобы, придавшей мне силы. Я был готов разорвать в клочки, маленького негодяя и каждого, кто помешал бы мне утолить жажду, адским огнём снедавшую внутренности. В два прыжка я догнал мальчишку, сорвал кувшин с плеча, пихнул возмущённого пацана в сторону. Тот заверещал во всю мочь лужёной глотки. Я присосался к кувшину, готов был втянуть его в себя целиком, вместе с глиняными стенками. Вода текла по моему подбородку, заливала одежду… Это было счастье. Момент наивысшего наслаждения, сравнимого с самым головокружительным оргазмом…

Всё произошло с невероятной быстротой. Чьи-то руки вырвали у меня кувшин, одновременно страшный удар в подбородок сбил меня с ног. Рот наполнился солёной влагой. Я кулем плюхнулся на какие-то овощи, жалобно чавкнувшие под моим весом. Рядом оглушительно заревел огромный бородатый продавец тех самых овощей. Я закрыл руками голову, защищаясь от занесённого кулака размером со средний арбуз, но удар обрушился не на меня, он пришёлся по багровой физиономии того, кто вступился за мальчишку-водоноса, и опрокинул меня на овощи, утратившие товарный вид. Тот, оказавшись в нокауте, сплюнул красным, подхватил огромную сучковатую дубину. Кто-то третий бросился разнимать, но ему досталось с обеих сторон. Завизжала какая-то женщина. Побитый миротворец немедленно вооружился доской и, возжаждав отмщения, ринулся в бой, на ходу опрокидывая платяной навес, из-под которого, громко бранясь, выскочил очень недовольный хозяин. Число дерущихся стремительно росло. В ход шло всё, что попадалось под горячие руки, включая злополучный кувшин и испорченные овощи. Со стороны спешили те самые парни в доспехах, базарившие около стены, и их копья, ещё несколько минут назад воспринимаемые мною как нелепый металлолом, грозно и тускло поблёскивали в загорелых мускулистых руках, нацеленные на разгорячённые потасовкой головы. Я сжался и похолодел, приготовившись к чему-то неизбежному и очень страшному. Стражей порядка было трое. Копья, правда, они пускать в ход не стали, ограничились довольно увесистыми дубинками, вроде тех, что применяет наш ОМОН. Свист – и дубинка обрушилась на плечо торговца овощами. Его рука повисла безвольной плетью, а лицо посерело, а сам он не сел – упал на один из ящиков, скорчившись от боли. И тут один из них склонился надо мной. Высокий, широкоплечий, из тех породистых красавчиков, что имеют большой успех у экзальтированных девушек: римский профиль, квадратный подбородок, хищный прищур оливковых глаз, надменно изогнутые тонкие красные губы – мне он сразу не понравился. Видимо, я ему тоже. Атлет брезгливо дотронулся до моего плеча кончиком копья, будто боялся запачкать отполированный наконечник, что-то громко спросил. Я молча покачал головой. Слова прилипли к горлу, но всё равно в них не было смысла. Шестым чувством я понял, что, и эти ребята меня не поймут, и будет только хуже, хоть это трудно было представить. Надменный атлет обвёл взглядом торговцев и громко спросил о чём-то у них. Я ожидал, что торговцы сдадут меня этим бравым воинам с потрохами, ведь именно я заварил кашу, но они молчали. Как в рот воды набрали. Прямо-таки партизаны на допросе. Это напоминало круговую поруку. Перемирие, при котором все живые твари, даже пару минут назад готовые перегрызть друг другу глотки, сплачиваются перед лицом опасности более грозной и чужеродной. Я не мог знать этого наверняка, но чувствовал каждой клеточкой своего измученного обезвоженного обессиленного тела.

Атлет с копьём брякнул что-то отрывистое, по тону напоминавшее ругательство, сплюнул под прилавок, пристально уставился на мои ноги. Этот хищный прищуренный взгляд не сулил ничего хорошего. И пока я соображал, в чём, собственно, дело (в ужасе допуская самое худшее), красавчик ткнул копьём в мои сандалеты, выдал рубленую фразу, сопроводил энергичным жестом левой руки, который можно было перевести как «Дай сюда». Неужели этому уроду понадобилась моя нехитрая обувка, приобретенная незадолго до отпуска на вещевом рынке всего за полсотни баксов. Я автоматически перевёл взгляд на его сандалии, изрядно растоптанные и поношенные. Тут я окончательно всё понял, и внутри меня поднялась волна справедливого возмущения. Грабёж иностранного туриста средь бела дня, да ещё при стечении народа! Я открыл рот, но кто-то сзади тихонько подтолкнул меня в спину, явно давая понять, что спорить не стоит. Я и сам убедился в том, когда в следующий миг атлет безо всяких церемоний пнул меня ногой и, замахнувшись вырванной из-за пояса дубинкой, повторил приказ.

Разуваясь, я цедил сквозь зубы все известные бранные выражения, но, занятый осмотром трофея, вор в законе не обращал на меня ни малейшего внимания. Особенно заинтриговало стервеца выбитый сбоку лейбл а-ля Карло Пазолини. Брови поползли кверху, сломавшись на переносице. Удивлённо хмыкнув, он сунул в них босую грязную ногу, и, к моему сожалению, у нас оказался один размер. Грабитель потоптался на месте вокруг копья, удовлетворённо что-то пробурчал и, швырнув мне свои вонючие обноски, гордо удалился, по пути захватив пару яблок из корзины торговца. Первым желанием было швырнуть мерзкие чужие штиблеты, но здравый смысл и сочувственные возгласы окружающих подсказали, что босиком я далеко не уйду. Я с отвращением обулся и, стараясь не привлекать более ничьего внимания, серой мышкой прошмыгнул меж лотков, пошёл, а, когда убедился, что моя персона не вызывает интереса, побежал, куда понесли заплетавшиеся ноги. Бежал, не разбирая направления, меж огромных глиняных горшков, исполинских сыров, пёстрого тряпья и горящих солнечным блеском побрякушек, задевая макушкой какие-то висящие корзины, веники из пряных пахучих трав.

Базар закончился, как и начался, неожиданно. Передо мной в окружении массивных колонн и нагромождения безликих серокаменных строений вновь простиралась булыжная площадь с тем же самым беломраморным исполинским сооружением.

Что же делать?!

А вот что!

Я поднялся по ступенькам, повернулся задом к входу, передом к народу и заорал, что было мочи:

– Люди! Помогите! Кто-нибудь!!!

Смех. Удивлённые возгласы. Непонимающие физиономии. Многозначительные постукивания десятков пальцев по тупым лбам и заросшим вискам.

Внезапно солнечный жар с огненной крыши, обрушился на мою бедную голову, разрубая пополам. Колени подкосились, я рухнул на горячий мрамор, стиснул голову руками, собирая в единое целое. Кто-то что-то выкрикнул у меня над ухом и визгливо захохотал. Зной становился невыносимым. Краденая вода не принесла облегчения. Она лишь на миг приглушила боль, которая разрасталась теперь с новой силой, прорастая изнутри подобно гигантскому ядовитому плющу. Мутящимся взглядом я обвёл безумные лица, раззявленные рты, нацеленные на меня грязные указательные пальцы, и вдруг из этого бессмысленного паноптикума глянули на меня знакомые чуть раскосые глаза, от которых повеяло прохладой и свежестью.

– Магда! – Выкрикнул я, протягивая руки, чтобы задержать ускользающее спасение. – Магда! Магда!!!

Улица дымилась после взрыва. Всюду блестели осколки выбитого из витрин стекла. И среди разбросанных изувеченных тел – моё собственное, с залитым кровью лицом и слипшимися в косицы волосами. Я видел его откуда-то сверху, с правой стороны, словно наблюдал за происходящим из окна. Боли не было. Я вообще не чувствовал ничего, кроме холода. Люди метались, кричали на разных языках, и от чудовищной какофонии непонятных слов становилось ещё страшнее. Послышался вой сирен. На площадь въехали «скорые» и несколько полицейских машин. Бригада врачей с носилками обступили меня, озабоченно переговариваясь, трогали шею и запястья. Я пытался спросить, что со мной, но меня никто не слышал. Затем меня крайне осторожно погрузили на носилки, задвинули в «карету», на лицо надели маску, к руке прицепили рогатую капельницу.

Кадры замелькали, как в видеоролике. Остановка. Коридор. Белая палата. Врач в круглых очках на породистом мясистом носу. Отрывистые непонятные фразы. Мне холодно и страшно. Я хочу подняться и уйти, но тело меня не слушается, с губ не слетает ни единого словечка. Все выходят. Я остаюсь один – в маске, с капельницей, под казённым пахнущим хлоркой одеялом. И – звенящая белоснежная тишина…

Я открыл глаза. Лежу. Блаженное состояние невесомости. Правда, не могу понять, где я и как сюда попал. Здесь вкусно пахнет. Пирогами или свежим хлебом. Не казённой магазинной выпечкой, а настоящей домашней, только что вываленной на стол из пышущей жаром духовки… Как в детстве. Бабушка пекла и напевала… Но слова, как ни старался, я не мог вспомнить. Слишком давно это было… Я провёл рукой по лбу и нащупал влажную тряпицу. Вот откуда вожделенная прохлада… Я повернул голову. Моя кровать, или вернее сказать ложе, поскольку располагалось оно практически на полу, отделялось от остального пространства комнаты молочно-белой занавеской. Занавеска колыхалась в такт порывам знойного ветра, проникавшего из распахнутого окна, в котором стекла не было вовсе, лишь раскрытые решетчатые ставни.

Раздались шаги, и я увидел Магду. Она склонилась надо мной, тревожно блестя своими чуть раскосыми кошачьими глазами, улыбнулась и, приподняв за плечи, прислонила к моим губам стакан с водой. Мне сразу стало легко и радостно. Вода и Магда. Что ещё нужно? Мой кошмар закончился. Должно быть, я в одной из лавок. Меня внесли после взрыва, и всё это время и был без сознания и видел сон. Очень дурной сон. Интересно, наш автобус ушёл? Плевать на автобус. После всего пережитого они обязаны зафрахтовать нам личный катер, чёрт возьми. Я пил, терзая жадным ртом глиняные края. Живительная прохлада просачивалась из уголков моих губ, стекая по подбородку, капала на занемевшую грудь.

– Магда, детка, я чертовски рад тебя видеть. Мне приснился ужасный сон!

Магда молча, что было совершенно не в её стиле, улыбнулась, отбросила за спину длинную каштановую прядь.

– Ты что, – спросил я, – язык проглотила? Между прочим, тебе здорово идёт этот парик. Очень сексуально. Слушай, почему бы тебе ни отрастить настоящие волосы?

Я легонько дёрнул её за тёмную прядь. Магда отшатнулась. На её лице отразилось недоумённое недовольство. Она что-то быстро проговорила на непонятном языке и погрозила указательным пальцем как классная дама зарвавшемуся школьнику. «Эй, подруга, тебя тоже контузило?» – Готово было сорваться с языка, но слова застряли в гортани, а я, осекшись, смотрел и смотрел, как женщина поднимается, не пружинисто и порывисто, а плавно, текуче, скользит по комнате, держа меня в плену настороженного внимания угольно-чёрных с короткими всполохами жёлтого огня глаз. Ещё несколько секунд понадобилось, чтобы разрозненные кусочки мозаики слились в осмысленное целое: длинная каштановая прядь, небрежно отброшенная за покатые плечи, светлая туника, поверх вишнёвая шаль, доходящая до узких золотистых щиколоток, перехваченных плетёными ремешками простеньких сандалет… Эта женщина не моя Магда. Но если бы состоялся конкурс двойников, первое место ей было бы обеспечено… Невероятно…

– Кто ты? Как тебя зовут?

Она наморщила лоб, пристально следя за артикуляцией моих губ. Меж густых чёрных бровей обозначилась напряжённая вилочка. Она пыталась понять. Старалась. Я тоже напрягся изо всех сил, призывая на помощь свои недюжинные школьные познания в английском:

– What s your name? I m Ilya. – Ткнул себя большим пальцем в грудь.

– Илья. Я – Илья.

Теперь она поняла.

– Илия… – повторила с певучим акцентом, улыбнулась, на миг прислонив к груди раскрытую ладонь: – Магдалин.

Голос у неё был низкий, чарующий, без визгливых бабьих ноток. Большая редкость. Но сейчас мелодия этого чудного голоса не вызвала во мне ничего, кроме растерянности и недоумения. Магдалин покачала головой, беспомощно улыбнувшись, словно извинялась за чудовищную нелепость происходящего и за собственное бессилие изменить что-либо.

Что-то мягко выговорив своим волшебным голосом, она жестом пригласила за непонятное сооружение, напоминавшее крышку стола с коротко спиленными ногами, вокруг которого были расстелены коврики и разложено несколько подушек.

– Неплохо придумано. – Заметил я. – Если переберёшь, невысоко падать. Надо будет дома такое устроить, когда вернусь…Потом проводишь до автобусной остановки?

Женщина легко опустилась на коврик возле необычного стола. Плеснула из высокого кувшина в глиняный стакан, протянула мне. По комнате распространился терпкий пряный аромат молодого виноградного вина. Антрацитовые, с искринкой глаза внимательно следили за движениями моих губ и рук. Так смотрят глухонемые, стараясь угадать, о чём ведётся речь. Бред… Я снова подумал о доме, работе, о Магде: Что если это всё же она, но я в расстройстве рассудка вижу не то, что есть на самом деле? Может, взять и завопить во всё горло: «Магда!» – и она отзовётся, пробившись ко мне сквозь мрак помутнённого разума? А что если эта женщина и есть моя Магда, только образ её несколько трансформирован воспалившимся рассудком?

– Магда… – прошептал я. И повторил громче: – Магда! Магда!

– Маг-да? – Растерянно повторила она по слогам.

Но она не была моей Магдой, даже если бы отозвалась на имя. Равно как и она могла называть меня как угодно, но это не значило ничего, кроме очередного правила непонятной игры, в которую меня втянули каким-то непостижимым образом.

– Ладно, – проговорил я с кислым смешком, – Твоё здоровье, Магдалин, кто бы ты ни была.

От волнения или усталости я захмелел удивительно быстро, словно махом осушил стакан хорошей водки. Жестами спросил, нет ли сигареты, но ответом снова была растерянная улыбка и лёгкие покачивания головы. Облом. Чтобы отвлечься от назойливой мысли о куреве, я ещё выпил, налёг на еду, и только тогда почувствовал, насколько проголодался. Тёплый мягкий сдобренный горьковатыми пряностями хлеб таял во рту. Ещё было мясо с кучей зелени и приправ. Женщина, похожая на Магду, полусидела-полулежала напротив меня, облокотившись на вишнёвую подушку с вышитым цветком. Один лепесток сделали отогнутым, словно его трепал ветер.

Женщина молчала. Странное ощущение. Я привык к тому, что женщины болтают много и охотно, даже когда их никто не спрашивает, даже о том, о чём вовсе не стоило говорить. Я смотрел на её плотно сомкнутые тёмные губы, ещё не утратившие соблазнительной припухлости, но уже тронутые тонкой паутинкой едва заметных морщинок. И, интересное дело, мне вдруг отчаянно захотелось говорить самому.

– Красиво. – Указал я на вышивку.

Она смущённо улыбнулась, словно поняла. Наверное, комплиментам не требуется перевод.

– Долго возилась?

Лёгкое пожимание плеч.

– Ты очень похожа на мою девушку, Магду. Внешне. Но она бы так ни за что не сделала. Она любит, чтобы всё сразу. Сегодня и сейчас.

Слова просто пёрли как из кастрюли дрожжевое тесто.

– Готовишь ты вкусно.… Я давно не ел таких лепёшек. Моя бабушка когда-то пекла такие. Наши девчонки давно разучились печь. Зачем, когда можно купить полуфабрикаты? Всё разложено в пакетики, заморожено. Остаётся только разогреть. Всё просто. На всё про всё – несколько минут. Раз-раз – готово. Знаешь, когда я был маленьким, то говорил, что женюсь только на той девочке, которая будет так же вкусно готовить, как бабушка… Смешно, правда? Да ни хрена ты не понимаешь… Бабушка… Это как мама…

– Мама. – Повторила она и покивала с печальной улыбкой.

Мама… Наконец, я нашёл ключевое слово, понятное всем людям на земле.

– Да, мне она была как мама… Она была очень набожной. Постоянно ходила в церковь, посты соблюдала, всё молилась, молилась… А я кричал, что никакого Бога нет. И ведь знал, что делаю ей больно… Зачем я это делал? Почему мы всегда причиняем боль тем, кого любим больше всего на свете, и кто нас любит больше всего на свете? Почему мы это понимаем только тогда, когда уже слишком поздно? Когда не у кого просить прощения за ту боль, и ничего нельзя вернуть?

Зачем я всё это ей рассказывал? Женщина кивнула, горестно вздохнула, словно поняла каждое слово. И, протянув узкую руку, задумчиво и ласково погладила меня по волосам, будто я был не незнакомым тридцатилетним мужиком, а заблудившимся ребёнком. Тоска снова взяла меня за горло мохнатой удушающей рукавицей. Я вдруг почувствовал, как раскисаю. Слёзы хлынули у меня из глаз, заструились по щекам. Я ненавидел себя за эту унизительную слабость, но ничего не мог поделать. Не следовало пить это проклятое вино…

– Я хочу домой. – Твердил я сквозь судорожные рыдания. – Мне страшно. Пожалуйста, помоги мне, Магдалин…

Она вгляделась в моё лицо, будто пыталась понять меня телепатически, минуя языковые барьеры. Затем, будто решившись на нечто важное, пружинисто поднялась, набросила на плечи бордовую накидку грубой шерсти и направилась к порогу, подав мне знак следовать за ней.

– Куда мы идём?

Из её короткой фразы я уловил лишь одно слово, хоть что-то напоминавшее по смыслу. «Равви». Раввин? Она ведёт меня к раввину? Прекрасно. Хоть к далай-ламе, лишь бы поскорее убраться отсюда. Может быть, он говорит по-русски?

Солнце красное, как кровь, неумолимо скатывалось в пустыню, таща за собой ярко-розовый шлейф, окутывая крыши низеньких домов, разрывая о зубцы лысоватых окрестных гор. Казалось, ещё немного – и всё вокруг вспыхнет, как картонный макет, охваченный маревом вечернего пожара. На секунду я замедлил шаг. В жизни не приходилось видеть таких буйных красок, словно созданных воображением сумасшедшего художника. Даже тягостный ужас неизвестности на миг отступил перед этим потрясающим зрелищем.

– Вот это закат, ёлки-палки! Как в кино.

Она улыбнулась, будто всё поняла, и эта улыбка удивительно преобразила её лицо, сделав мягким и немного беззащитным. И я снова подивился её схожести с Магдой, словно повстречал её старшую сестру. Черты Магды были чуть резче, суше, но лицо Магдалин казалось ярче, возможно, оттого, что она была брюнеткой. На лице моей спутницы не было и следа косметики, оно в этом нисколько не нуждалось. Матушка-природа не поскупилась на свои краски, старательно вычернила брови и ресницы, напоила вишнёвым соком губы…

Не знаю, что отразилось в моём взгляде, но моя спутница, словно прочитав тайные измышления своего подопечного, строго сдвинула густые брови, моментально сделавшись суровой и неприступной как здание ФСБ.

Мы вышли за ворота. Город остался позади, дорога запетляла вдоль колючих кустарников и разлапистых деревьев, напоминавших кедры, так и норовивших отвесить подзатыльник кряжистой веткой. Наконец, мерзкие деревья расступились, обнажив широкую равнину, уходящую за горизонт. Рядом торчала лысенькая горушка. У подножия – не то палатки, не то шатры, вроде лагеря хиппи. Клубился дым многочисленных костров.

Люди стекались с разных сторон, постепенно их собралось немало. Они заполонили всё подножье плешивой горы. Кому посчастливилось, заняли место повыше и расселись, остальным пришлось стоять. Похоже, здесь чего-то ожидали. Или кого-то. Митинг? Сборище сектантов? Ну, я попал… Моя спутница пристроила меня под деревцем, усыпанным зеленоватыми плодами, похожими на оливки. Хотел попробовать, но передумал: для полного кайфа недоставало только отравления. Магдалин коснулась моего запястья, что-то проникновенно проговорила, глядя в глаза, будто старалась донести смысл незнакомых слов телепатически. Затем пальчиком прочертила в воздухе ломаную от себя в направлении горушки, и обратно ко мне. Я понял, что ей необходимо отлучиться, мне же надлежало ждать на этом месте и никуда не отходить даже под угрозой нового взрыва. Я кивнул, и Магдалин поспешила в указанном направлении. Я бодрился, но, когда женская фигурка в бордовой накидке растворилась в толпе, моё сердце сжалось тоскливо и тревожно. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, принялся глазеть на людей. Кого тут только не было! И молодёжь, и немощные старики с гноящимися глазами, и увечные до такой степени, что как доползли – непонятно. Мужчины в пропотевших одеждах с закопченными усталыми лицами. Матери с выводком ребятишек. Старухи с истово горящими глазами. Девицы, жмущиеся по краям и смущённо хихикающие. Приятно дополняли картинку две молоденькие ярко накрашенные красотки в полупрозрачных нарядах, с руками и ногами, унизанными тонкими блестящими браслетами. Завидев их, мужчины оживились, принялись заговаривать. Милашки смеялись, бойко и развязно тараторили в ответ, встряхивали копнами чёрных кудрей, позвякивая длинными серьгами. Женщины вокруг злобно зашикали, и мужчины поутихли. Одна из девушек показалась мне похожей на проститутку с рынка, но утверждать наверняка я не мог: слишком большой сумбур царил в моей бедной голове. Поймав мой взгляд, крошка кокетливо улыбнулась и помахала рукой. Но был не мой день, и я поспешно отвёл глаза.

В паре метров устроилась высокая худая женщина с мальчиком младшего школьного возраста. Впрочем, я не сильно разбираюсь в детях. У матери было усталое измученное лицо, испещрённое сеткой мелких морщинок, в небрежно скрученных тёмных волосах проблескивали серебряные пряди. Мальчишка вертелся, обозревая окрестности. Поймал в траве юркую ящерицу и долго держал, пока она, возмущённо пискнув, не подарила ему огрызок хвоста. Ящерица исчезла, а хвост продолжал вертеться в цепких пальцах охотника. Я подмигнул парнишке, показав в знак одобрения улова большой палец. Тот горделиво улыбнулся щербатым ртом, поднялся, чтобы подойти ко мне, показать свой трофей ближе, и я заметил, что мальчик сильно прихрамывает. В этот момент мать одёрнула его, велела снова сесть, а хвост отняла и выбросила в кусты, сердито выговорив что-то сыну. Наверное, наказывала не мучить бессловесных тварей. Мальчишка вновь опустился на землю возле матери. Женщина порылась в узле из выцветшей полосатой ткани, достала лепёшку, протянула сыну, и тот принялся жадно жевать, косясь в мою сторону лукавыми чёрными глазёнками. Полы его одеяния, напоминавшего длинную, подпоясанную мужскую рубаху без пуговиц, сбились, и внутри меня словно оборвалось: одна нога мальчишки была вдвое тоньше другой и короче на добрую ладонь. Прежде мне иногда доводилось встречать малолетних инвалидов, просящих милостыню в переходах, подземке, на светофорах. Что-то давно очерствело во мне, и я равнодушно проходил, проезжал мимо, а в некоторых случаях, когда грязные пальчики цепко хватались за полы нового пальто, и раздражался: пахал целый день, как слон, башка раскалывается, народу в метро полно, духота, вонь, толчея, да ещё эти… Но сейчас вид маленького калеки, который ничего не просил, радовался жизни и делился этой радостью с другими, отчего-то потряс меня настолько, что к горлу подкатил ком, и мне вдруг сделалось невыносимо стыдно за своё сильное здоровое тело и рано закаменевшее сердце. Парнишка перехватил мой взгляд и, по-видимому, воспринял его иначе, потому что отломил от лепёшки кусок и протянул мне. Я замотал головой, забормотал путаные фразы благодарности, совсем забыв, что малыш вряд ли сумеет меня понять. Но говорил я тихо, а налетевший довольно сердитый ветерок отнёс мои слова в сторону, и мальчик лишь улыбнулся мне в ответ светло и радостно, как, должно быть, улыбался и я в далёком, позабытом детстве.

Внезапно по толпе собравшихся пробежал шорох, словно лёгкий ветерок тронул верхушки деревьев. Взволнованный ропот, тотчас оборвался. И тишина прерывалась лишь резкими криками незнакомой птицы. Девицы подтолкнули друг дружку локотками и вытянули шеи.

– Равви. – Проговорила мать, и её усталое лицо, дрогнув, преобразилось выражением робкой надежды.

Я не знал, чего ждала эта женщина, явно пришедшая издалека со своим маленьким больным сыном. Но моё сердце заколотилось так, что, казалось, все вот-вот обернутся на этот стук. Должно быть, я больше, чем все собравшиеся вместе взятые ожидал появления этого всемогущего «равви», великого и ужасного, который сумеет, наконец, положить конец моему немыслимому путешествию.

Домой! В Россию! В Москву! В Митино!

Я увидел парня немногим старше меня. Честно говоря, ожидал кого-то посолиднее. Небрежно раскиданные по плечам русые с медным отливом волосы, лёгкая небритость. Типаж свободного художника. У нас Толик Белозёрцев одно время под такого косил, пока шеф не вздрючил: не солидно для крутейшей должности менеджера по продажам. Рост средний, глаза светлые, лицо тонкое, загорелое, чуть заострённое книзу, и удивительно знакомое. Бывают такие лица: увидишь – и начинаешь припоминать: где, когда, при каких обстоятельствах, вплоть до детсадовских тусовок. И после долгих мучительных прогулок по самым глухим, тернистым и извилистым тропинкам памяти с облегчением признаёшь ошибочность изначальной посылки. Вот и сейчас не было исключением. Минут пять я всматривался в неуловимо знакомые черты, но пришёл к выводу, что «равви» похож на какого-то импортного певца или киноактёра. Вот Магда сразу определила бы фамилию, у неё память, как у Штирлица.

Интересно, что он говорит? Я огляделся. Народ воспринимал, кто с недоверчивой усмешкой, кто с немым восторгом, но все слушали, как первокурсники на лекции. Даже полуодетые красотки пораскрывали ротики. Вот бы перевести, может и мне б когда пригодилось? Всё ясно: парень – очередной проповедник, один из тех, о которых рассказывала Алина. Наверняка провозгласил себя пророком и обещает всем почитателям Царство Небесное. Что ж, я согласен на что угодно: хлопнуться на колени, целовать крест, плясать под бубен… Пусть он будет магом, чародеем, экстрасенсом, мошенником – лишь бы помог сделать отсюда ноги.

Маленький калека дожевал лепёшку и принялся рисовать прутиком на земле. Получился домик с окошками, очень даже неплохой. Заметив моё внимание, он снова улыбнулся и передал прутик мне, что-то шёпотом проговорив. Наверно, предложил включиться в игру. Я нарисовал машину. Мальчик удивлённо расширил глаза.

– Мерседес. – Объявил я. – Ну, если хочешь, БМВ.

Он вдруг рассмеялся, покачав головой. Даже немного обидно стало. Ну, не Глазунов я, подумаешь…

– Ладно, пусть будут «жигули». Я не гордый.

Мальчик что-то прострекотал на непонятном своём языке, перехватил у меня прут и хотел что-то добавить, но тут его мать сердито шикнула и, стрельнув в меня недобрым взглядом, изъяла художественную принадлежность и выбросила в ближайшие кусты.

Тем временем «равви» закончил говорить, и народ ломанулся к нему со страшной силой как поклонники за автографами кумира. Полуодетые красотки горячо обсуждали услышанное и, кажется, спорили. Одна выглядела взволнованной и едва не плакала, кутаясь в полупрозрачную шаль. Вторая резко что-то выговорила, фыркнула, затем покрутила пальцем у виска, и быстро ушла прочь. Первая же нерешительно побрела к собравшимся. Мать маленького калеки тоже подхватила его за ручку и кинулась в толпу. Парня тянули со всех сторон, прямо на части рвали. Совали детей, хватали за руки, и он оборачивался к каждому, каждому старался ответить. Красотка, что недавно перемигивалась со мной, упала перед «равви» на колени. Тот поднял девчонку едва не силой, положил узкую ладонь на её кудрявую макушку, что-то произнёс, и она, кутаясь в свою прозрачную шаль, отошла в сторону. По щекам её текли слёзы, а на побледневших губах играла шальная счастливая улыбка. Мне стало не по себе. Что он наговорил этой дурочке? Вовсе не улыбалось быть втянутым в заграничную секту. Видел я одного такого. Нормальный был парень, пока чёрт не занёс в какую-то «общину». Потом пару раз видел его на улице: ходячий скелет, обтянутый кожей с бессмысленно-счастливой улыбкой на голубых губах и малахольным выражением глаз. Говорили, они на своих сборищах покуривали травку. А потом парень пропал. Небось, обкурился…

Всё это разом всплыло у меня в голове вместе с пониманием того, что делать ноги отсюда надо, и именно сейчас, иначе будет плохо, хуже, чем сейчас, хоть это кажется невозможным. Я твердил себе это, раком пятясь назад, а глаза помимо воли искали женскую фигурку в бордовой накидке. Я уже успел свыкнуться с мыслью, что помощь близко, и расставаться с ней было отчаянно трудно, невыносимо, и я стоял и смотрел на это безобразие, не в силах отвести глаз, чувствуя, как сводит живот, подгибаются колени и вдоль позвоночника ползёт омерзительный склизкий холодок.

А спектакль разворачивался.

Подползла сгорбленная старушонка. Одной высохшей ручонкой оперлась на самодельную клюку, другой поймала запястье проповедника и припала к нему сморщенным личиком. У меня нехорошо засосало внутри. Я вообще не выношу аферистов, но надувать глупых девиц, обкуренных придурков и богатых лохов – куда ни шло, а облапошивать беспомощных доверчивых стариков – совсем другое. Такие игры мне совсем не по вкусу. Мне ужасно захотелось подойти к этому «равви» и засветить промеж глаз, даже ладони зачесались.

Проповедник обнял старуху за плечи, на мгновенье воздел глаза и ладони к небу, а затем легко коснулся горба на спине. На миг воцарилась оглушающая тишина. Только «Трр» – надсадно затрещала неведомая птица. Старуха начала медленно разгибаться – и разгибалась, пока не выпрямилась, сделавшись ростом почти с самого «равви». Я зажмурился, потом потёр глаза. Горб исчез. Может, его и не было вовсе? Бабку скрутил радикулит? Или… Нехорошая догадка заворочалась в мозгу: все они из одной шайки. Ну, дела! А я-то старой карге посочувствовал! Хорошо организовано шоу, нечего сказать. Аферисты.

И в тот момент увидел своего маленького знакомца. Он уже стоял подле парня, и его мать что-то быстро и горячо говорила, молитвенно сложив ладони на груди, чёрные глаза лихорадочно блестели в ожидании неведомого чуда. Мальчик тоже смотрел на проповедника, но, скорее, с интересом. Украдкой он потрогал его пояс и, найдя меня взглядом, заговорщицки подмигнул. Этого я не мог вынести. Закричал, чтобы прекратили это шарлатанство, что за такие дела надо за решётку, что бессовестно обманывать детей… Я много чего орал, но все лишь смотрели на меня с недоумением, непониманием, и, пожимая плечами, отворачивались. Впервые я пожалел, что языками не владею. Может, ему просто морду набить?

Проповедник улыбнулся, потрепал мальчишку по волосам, а затем, нагнувшись, принялся обследовать его больную ногу, как это делает врач. А потом, распрямившись, приподнял малыша и снова поставил на землю. Мальчик топнул ногой. Ещё и ещё. Сделал несколько неверных шагов, удивлённо покосившись на мать, застывшую бледным изваянием. И вдруг побежал вприпрыжку, петляя вокруг собравшихся, хохоча заливисто и звонко. Следом завизжала мать, раскрасневшись, подпрыгивая и хлопая в ладоши, как девчонка, и я с изумлением обнаружил, что она вовсе не стара, как мне показалось это вначале, и даже очень привлекательна. Мальчик очутился подле меня, задрал вверх рубашонку, возбуждённо затараторил так, что с его губ сорвались брызги. Я присел на корточки, как это только что сделал проповедник… Перед моим носом топала и приплясывала пара совершенно одинаковых крепких детских ножек.

Этого не может быть. Я ведь ясно видел его увечье. Это не может быть ловким трюком. Но что тогда? Чудо?! Чудес не бывает. Но как…

Раздались лёгкие шаги, хрустнула ветка. Магдалин вернулась.

Я дёрнулся, ища ответ в её глазах:

– Как он это сделал?!

Но Магдалин не поняла вопроса. Она взяла меня за руку, повела вперёд. И я пошёл тупо, покорно, бессловесно, как дворовый пёс за хозяйкой. Страх и любопытство боролись во мне, и ни то, ни другое не могло одержать верх.

А к парню подходили всё новые и новые люди. Взволнованно о чём-то молили, спрашивали, просили. Проповедник что-то отвечал каждому, улыбался, пожимал руки, иногда осенял крестным знамением, совсем как в кино. Как в кино… Меня вновь посетило ощущение, что я участвую в съёмках скрытой камерой. Миг, и все участники действа преобразятся в нормальных людей, простых, обыденных. Засмолят сигаретки, достанут из кустов сумки с гамбургерами, пивом и колой, примутся обсуждать последний футбольный матч или очередную авиакатастрофу. Вот сейчас закрою глаза, сосчитаю до трёх, и…

Раз. Два. Три…

Я открыл глаза и неожиданно оказался прямо перед проповедником.

Странное чувство овладело мною. Будто я на секунду оказался в центре светового потока. Яркий сгусток света больно ударил меня по глазам, на миг ослепив. Я зажмурился. Из-под век потекли слёзы. Рядом сбивчиво, взволнованно что-то объясняла Магдалин. Мягким движением парень остановил поток её слов, сделал мне знак, который я истолковал как сигнал к началу разговора.

– Хелло, – сказал я, постаравшись изобразить максимально вежливую улыбку, но губы предательски запрыгали. – Я турист из России. Мне очень понравился Израиль. Израиль – о кей! Андестенд? Вы говорите по-русски? Do you speak English?

Проповедник внимательно посмотрел на меня, будто старался проникнуть внутрь, сквозь мой череп, в подкорку, прямо туда, где кишит тараканами мой бедный мозг. Странные у него всё-таки были глаза: абсолютно прозрачные, как морская волна, и столь же изменчивые, отливавшие всем спектром синевы, от незамутнённого бледно-голубого до штормового иссиня-чёрного. И в самой их глубине таился свет, сейчас приглушённый, едва уловимый, но секунду назад ослепивший меня …

Бред. Болезненные галлюцинации.

Поднял руку и коснулся моего лба… Что чувствуешь, когда бросаешься из парной в ледяную полынью? Озноб или жар? Холодный огонь, или огненный лёд? Он прошил меня насквозь, от темечка до кончиков ногтей на подламывающихся ногах, словно до моего бедного лба дотронулись куском оголённого провода под напряжением. Я отшатнулся, невольно хватаясь за голову, инстинктивно заслонясь от этого странного человека. Но в следующий момент я ощутил невероятную лёгкость в голове, будто некий механизм моего мозга почистили и промазали.

– Не бойся, – сказал этот странный парень, улыбнувшись так же мягко и приветливо. – Тебя никто не обидит. Кто ты? Откуда? Что привело тебя сюда?

Он говорит по-русски! Ну дела! Никогда не думал, что самое большое счастье – встретить человека, говорящего по-русски! Как я прежде не понимал этого?! Мой страх улетучился. Я готов был расцеловать проповедника, будь он трижды шарлатаном и международным преступником!

– Он не понимает нас, учитель, – сказала Магдалин.

Стоп. Дёрнувшись всем телом, вздрогнув всем моим существом, я развернулся к ней. Как я понял, что она сказала? Она же не говорит по-русски. Или говорит?! Тогда почему скрывала? Нет, она точно говорит не по-русски, но откуда, каким образом я догадался, нет, узнал, что она произнесла именно это?! Что «равви» здесь означает «учитель»? И на каком языке?

– Как вы это сделали? – прошептал я и снова осёкся с выпученными глазами и перекошенным ртом. Я произнёс эту фразу не по– нашему. На каком-то чужом, незнакомом языке. Но я не мог понять, как это случилось. Клянусь, я не подбирал ни единого слова по причине их абсолютного незнания. Но, стоило мне раскрыть рот, как они пришли сами собой, из недр мозга, как приходят слова родного языка, когда мы хотим их произнести. Автоматически, без запинки, слетели с губ, как слетают осенью с деревьев пожелтевшие листья, потому что пришёл их черёд.

– Что сделал? – переспросил он.

– Я не говорю…

– Ты говоришь, – возразил проповедник мягко, спокойно, даже буднично, словно это обычное дело, когда человек вдруг свободно заговорил на абсолютно незнакомом прежде языке. Ничего особенного.

– Но как вы это сделали?

– Я ничего не делал, – улыбнулся проповедник. – Люди всегда могут понять друг друга. Просто иногда забывают об этом. А я помогаю вспомнить, вот и всё.

– Но я никогда не учил этот язык, – возразил я. – До приезда сюда я и понятия не имел, как он вообще звучит… Я и теперь…

– Давно ты здесь? – Прервал он меня.

– С сегодняшнего утра. – Сказал я и снова похолодел, враз припомнив все события сумасшедшего дня.

– Значит, ты способный ученик. Чем я могу тебе помочь?

– Я хочу вернуться домой! – выпалил я.

– Хорошо, – кивнул он, – и где твой дом?

– В Москве.

Рыжеватые брови приподнялись, обозначив сетку продольных морщинок на лбу проповедника. Глаза же несколько округлились и немного посветлели. В жизни не видел более странных глаз. Может, линзы особенные?

– Я тебя не совсем понимаю, – сказал он с вежливой прохладцей. – Объясни подробнее. Что случилось? Как ты здесь оказался? Отстал от торгового каравана?

Я невольно оглянулся на стоящих поодаль людей, видимо, из его компании, заинтригованно вытянувших шеи и распахнувших уши.

– Оставьте нас. – Недовольно поморщился парень и махнул им рукой, мол, погуляйте. – Ступайте, я скоро приду.

Ребята оказались послушные и, хоть не выразили особой радости, но удалились.

– Я тебя слушаю, – сказал он, опускаясь прямо на землю, и жестом предложил мне сделать то же самое.

Я плюхнулся рядом. Наколол задницу о какой-то сучок, не сдержавшись, помянул чью-то маму, спохватившись, извинился, и путано, сбиваясь, боясь в любой момент быть прерванным, принялся рассказывать обо всех своих злоключениях, начиная с момента вступления на Землю обетованную, опуская лишь мелкие детали, к делу не относящиеся. И за это время настолько неуловимо менялся облик моего слушателя, что иногда мне казалось, будто он внимательно фиксирует каждое мой слово, а иногда – что не слышит меня вообще, думает о чём-то своём. Но я не сумел бы обосновать свои ощущения, поскольку в целом чуть заострённое лицо его оставалось ровным, статичным, беспристрастным и слегка отрешённым. Лицом идеального слушателя или судьи, тщательно раскладывавшего по полочкам факты, на основании которых прозвучит окончательный приговор.

Когда же я добрался до конца, то чувствовал так, будто заново прожил этот безумный день. Не осталось ни сил, ни эмоций. Мой бедный мозг тихонько угасал, как уставшая лампочка, и работал теперь вполнакала, а ватное отупление взяло его под защиту. Когда я закончил речь, на некоторое время установилась такая же ватная тишина. Даже цикады орать перестали, словно дивились услышанному и старательно его обдумывали. Какая-то толстая чёрная птица с шумом сорвалась с ветки, едва не задев меня по носу своим крылом. Я вздрогнул от неожиданности, отмахнулся, невольно чертыхнувшись. Мой собеседник строго сдвинул брови, погрозил пальцем.

– Больше так не говори.

«Вот только душеспасительных бесед мне и не хватало …» – подумал я с тоской.

Он посмотрел на меня так, словно прочёл мои мысли. Мне снова сделалось не по себе. Я вдруг испугался, что этот странный человек обидится, поднимется и уйдёт, оставив меня одного в моём прогрессирующем помешательстве.

– Извините, – промямлил я, тормоша ворот нелепого одеяния. – Просто мне очень страшно. Я где-то слышал о таком: человек получает удар по голове и сходит с ума. Мне кажется, будто я заблудился во времени и пространстве, что я в странном невозможном мире… Мой настоящий, реальный, где-то рядом, я это чувствую. Я хочу протянуть руку и нащупать его, но не могу… Может быть, вы мне тоже только кажетесь? Нет, вы существуете… Наверное, вы врач, да? Вы носите белый халат и шапочку, и сидим мы в палате какой-нибудь иерусалимской больницы, где всё вокруг напичкано электроникой… Но я этого не вижу… Я хочу вырваться из моего безумия, хочу назад в свой родной двадцатый век, к машинам, пароходам, самолётам, компьютерам… Я верю, что вы – хороший врач. Вы мне поможете?

– М-да, – произнёс он, потеребив мочку уха, и лицо его, утратив былую бесстрастность, выразило крайнюю степень удивления, словно мой рассказ был апофеозом творящегося абсурда.

– Что? – прошептал я, внутренне холодея в ожидании жуткого диагноза. – Тяжёлый случай?

– Нет, – он помотал головой, будто прогонял назойливую мысль, – ничего. Не бойся, – ободряюще улыбнулся, – всё будет хорошо. Но ты должен мне немного помочь. Думай о последней минуте до того, как всё случилось. Вспоминай всё до мелочей. Смотри туда и вспоминай…

Он указал в сторону низкорослых кустов, сквозь которые виднелась у изножья лысой каменистой горы долина, кое-где разукрашенная разноцветными лоскутками не то палаток, не то шатров, мерцающая светлячками костров, опоясанная вдали тонкой извилистой голубовато-оливковой лентой реки – картина, навевающая смутную ностальгию по студенческим турпоходам.

Долина начала быстро преображаться. Исчезли кусты, за ними следом полотняные лоскутки, искорки костров. Гора на заднем плане превратилась в сверкающую витрину, сухая каменистая почва – в отполированную миллионами ног брусчатку. Воздух вокруг наполнился музыкой, гомоном, шумом и смехом, криками зазывал, щёлканьем мыльниц, стрекотом камер… Девчушка-мулатка в белоснежной кофточке на тоненьких бретельках и длинной оборчатой юбке ела мороженое и восторженно смотрела по сторонам. Мимо вихрем пронёсся мальчишка с зажатым в кулаке бумажником. За ним бежал я… Я протёр глаза, открыл рот, но из моей груди вырвался лишь низкий нечленораздельный звук… Я снова увидел террориста. Он стоял напротив сверкающей витрины, пожирая окружающий суматошно-беззаботный летний день диким ненавидящим взглядом.

В следующий миг все звуки заглушил ужасающий грохот. Стекло в витрине лопнуло, раскроившись на несколько рваных неравных частей, взметнулось брызгами осколков. Повалил удушливый сизый дым. Воздух разорвался отчаянными криками, топотом бегущих ног. На разогретых солнцем камнях билось в кровавой луже разодранное взрывом тело террориста. Поодаль, распластав загорелые руки в нелепой искорёженной позе, лежала девчушка-мулатка. В широко распахнувшихся глазах застыл немое удивление, на белоснежной кофточке растекалась уродливая бурая клякса…

Я вскочил, бросился навстречу миражу:

– Нет! – Я не узнал собственного голоса, – нет, нет! Так не бывает!

В тот же миг увиденное померкло и растворилось в ночи. Из сонной долины потянуло ночной прохладой, затрепетали меленькие листочки на низких кустах. Недовольно агукнула птица.

– Как ты это делаешь? Как?!

Я поймал себя на том, что трясу поднявшегося вместе со мной человека за локоть, но он не замечал этого. По вытянувшемуся лицу, сцепленным зубам и сумрачно горевшему взгляду было видно, что он потрясён и взволнован не меньше моего.

– Да, – прошептал он, – так не бывает… Не должно быть… О, Боже…

– Да что здесь происходит?! – воскликнул я. – Объясни мне!

– Это ты мне объясни! – вскрикнул он, хватая меня за грудки. Для чего ты заявился сюда: показать, что всё будет напрасно? Я знаю, кто тебя подослал! Так передай нашему общему знакомому, что ему меня не запугать! Понятно?!

– Отпусти! – Я рванулся из его пальцев. – Никто меня не подсылал! Я здесь никого не знаю! Вы что, все тут чокнутые?

Он не ответил. Появилось нечто, что полностью захватило его внимание. И его лицо, до сих пор спокойное, уверенное, даже слегка насмешливое, неожиданно заострилось, исказившись волнением, почти отчаянием, а в потемневших глазах отразились растерянность, замешательство и даже безотчётный страх. Он смотрел на меня. Нет, не на меня, а на вырвавшуюся из ворота цепь с золотым крестом, которую я безотчётно тискал влажными пальцами.

– Что это?!

– Это моё. – Проговорил я поспешно. – Это память…

– Можно?

Я никогда не давал эту вещь в руки посторонним, но сейчас, повинуясь невероятному магнетизму этого человека, молча снял крест с шеи и доверил ему.

Он осторожно и зачарованно, как величайшую в мире ценность разглядывал крест со всех сторон, и тонкая цепь, свисая со смуглой руки, вздрагивала и покачивалась подобно крохотному маятнику, отсчитывавшему своё, никому не ведомое время: «тик-так, тик-так…» Маятник дрогнул, смешался, ровное движение прервалось.

– Что это? – Он заметно побледнел и выглядел испуганным. – Откуда у тебя это?!

Меня прямо-таки подбросило. Неужели он думает, что я украл?

– Это моё! Мне его надела при крещении моя бабушка, ясно?! И это единственное, что у меня осталось после её смерти! Потому что, когда мы переезжали в грёбаное Митино, у нас по дороге стащили саквояж с её вещами: иконы, дешёвые украшения – серьги, бусы, не стоившие ломаного гроша, старые письма и открытки!

Я хотел добавить, что на самом деле я атеист, но не успел.

– Успокойся, – поспешно выговорил он, останавливая мой пыл, и было в его застывшем взгляде нечто, заставившее меня оборваться и умолкнуть. – Ты меня не так понял. Я вовсе не то имел в виду, не хотел тебя обидеть. Мне очень жаль…

Он оборвал фразу, вернул мне крест и подвернувшимся прутиком принялся чертить на земле замысловатые фигурки, словно позабыв о моём существовании. Рука, сжимавшая прут, заметно подрагивала. Мне стало неловко за свою горячность. Я не понял, что так взбудоражило моего собеседника, но на всякий случай запрятал крестик под одежду, после чего деликатно покашлял.

– Вы мне поможете?

– Я не знаю, – проговорил он, не отрываясь от своего занятия. – Боюсь, это не в моих силах. Я не понимаю, как и почему произошло твоё странное путешествие. Похоже, я должен с этим разобраться…

Мыском видавшей виды сандалии он затёр рисунки, поднял голову, прищурившись, некоторое время вглядывался в моё лицо, словно пытался прочесть на нём нечто, от чего зависело что-то очень важное в его жизни, и мне стало не по себе от этого пронзительного испытующего взгляда.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать один.

– Где и когда ты родился?

– Где? – Я усмехнулся. – В ближнем Подмосковье. В одна тысяча девятьсот шестьдесят девятом году от Рождества Христова.

Секунду он смотрел на меня, будто только что увидел впервые, на его щеках проступили красные пятна.

– От чьего Рождества? – переспросил он.

– Моего, – сказал я сердито. – Иисуса Христа, конечно. Слушай, хватит меня разыгрывать. Даже если я ударился головой, и слегка не в себе, это не значит, что я полный овощ, и забыл прописные истины.

– Та-ак… – протянул он, устало потерев лоб и виски, вдруг рассмеялся, но в смехе зазвенели нотки горького сарказма.

– Что не так?

– Всё! – Выкрикнул он, изменившись в лице, ткнул меня в грудь. – Золотые побрякушки, отсчёт времени… Всё это бред, мишура, убогая подмена сути! Вы, как дикари, поклоняетесь внешней атрибутике, забывая о сути, исполняете бессмысленный ритуал, а потом идёте и уничтожаете друг друга! И на это вы положили две тысячи лет?!

Он вскочил и заходил взад-вперёд, размахивая руками.

– Какие две тысячи лет? – поморщился я. – Это даже не смешно. Слушай, как тебя там, кончай придуриваться!

Он резко тормознул.

– Я и не придуриваюсь. Есть вещи, которые с трудом поддаются человеческому пониманию. Но именно в них скрывается истина. Нам остаётся её разгадать. Всё в этом мире имеет своё предназначение, высший смысл. Ты должен принять происшедшее как объективную реальность, какой бы невероятной она ни казалась. Ты жив – радуйся. Или ты предпочёл бы остаться там?

Дрожь пробежала по моей спине. Я вдруг со всей отчётливостью представил своё распластанное тело с согнутыми в застывшем беге ногами, окровавленной головой…

– Я тебе не верю, – прошептал я, пятясь назад. – Так не бывает! Я не верю, понял?! Машины времени не существует. Мы оба свихнулись, мы в сумасшедшем доме! Всё вокруг – галлюцинация, бред больного воображения! Нет ни Бога, ни дьявола, лишь молекулы, атомы и законы эволюции!

Я споткнулся о какой-то корень, грохнулся навзничь и остался лежать, тупо глядя на звёзды удивительно яркие и огромные.

– Нет? – переспросил он как-то удивлённо и недоумённо, словно я сообщил ему о внезапном исчезновении общих знакомых и сделал довольно забавную гримасу.

Я умолк. В лежачем положении, было неуютно вступать в религиозно-философские диспуты, тем более что дискуссии вообще не были моей стихией. Если когда я и спорил, то на рынке по поводу окончательной цены на товар.

– Вставай, – сказал он, протягивая мне руку, и страдальчески поморщился. – Хватит орать, у меня и так к вечеру голова трещит. Веришь ты или нет – это ничего не изменит. К сожалению, пока я ничем не могу тебе помочь. Чтобы в один миг пройти сквозь двадцать веков нужно великое чудо, которое мне одному не под силу. Единственное, что я могу – предложить тебе пойти со мной. Или ищи другую дорогу. У тебя свой путь, у меня свой.

Я уловил проклятую утончённую иронию в его словах и взгляде, сейчас не прозрачном, а иссиня-сером, равнодушно-насмешливом взгляде обывателя. Я не знал, что ответить, потому что вдруг понял, нет, осознал, кожей ощутил то, что носилось всё это время в моей голове пустынным миражом, обретшим, наконец, чёткие контуры, цвет и запах. Он прав. Доводов мудрецов всего мира не достанет для такой малости – вернуть меня туда, откуда я был вырван по велению значительно большему и великому, нежели человеческое. Мой воинствующий материализм рассыпался, как карточный домик от дуновения ребёнка, пред лицом высшей силы, грозной, всемогущей, всеобъемлющей, существовавшей независимо от моих, как равно чьих-либо других убеждений. И моё бытие, краткое, хрупкое, несовершенное, зависело сейчас от этой силы целиком и полностью…

Я понял. Я просто сошёл с ума окончательно и бесповоротно.

Я не стал подавать руку, поднялся сам и сел, уткнув лицо в колени, сдавил заледеневшими пальцами влажные виски и всхлипнул от этого неожиданного нового откровения. И ощутил лёгкое, почти дуновение, тёплое прикосновение к макушке.

– Я постараюсь помочь, только если ты поможешь себе сам. Я знаю, что ты хочешь верить мне, но боишься, потому что это причиняет тебе боль. Сильную боль…

Неожиданно перед моими глазами с ужасающей отчётливостью возникла навеки отпечатавшаяся в мозгу картина: россыпь цветов на дымящемся асфальте… Она была столь реальна, что я невольно подался вперёд, словно, спустя шестнадцать лет, опять попал в то страшное утро. Я даже ощутил тот же запах, сладкий удушливый запах сотен цветов. Запах смерти…

– Нет… – прошептал я, – пожалуйста, не надо… – Я не хочу, не могу говорить об этом…

– Прости, – сказал он мягко. – Я не хотел снова причинять тебе боль, но иногда только так возможно исцелиться. Страдание очищает. Только не надо носить его в себе как клад или бремя. Прими его как неизбежность – дождь или зной. День сменяет ночь. За чёрным всегда следует белое, надо только научиться ждать. Всему своё время. Время плакать и время смеяться. Время молчать и время говорить…

– Когда же придёт время смеяться? – неожиданно спросил я.

– Когда грозовая туча проливается дождём? Ты сам поймёшь это.

– Кто ты? – прошептал я. – Кто?

Он немного помолчал, словно и сам задался тем же вопросом. И неожиданно обезоруживающе улыбнулся.

– Человек. Чего ещё? Что бы я ни сказал, это будут только слова, не так ли? Что есть слово? Всего лишь звук, привычный слуху. Если в нём и заключена суть, то лишь самая малая её часть. Истина познаётся не в словах, а на деле. Но если на окнах плотные ставни, в комнату не проникнет свет. Слепому бесполезно показывать чёрное или белое – он их не различит. И глухому напрасно кричать – он не услышит. А неграмотному бессмысленно давать книгу. Ты спрашивал, как я всё это делаю? Значит, ты хочешь понять. Но боишься, потому что ещё не готов. Твои ставни только приоткрыты, а сквозь узкую щель комнату светом не наполнишь.

– Что же мне делать? – меланхолично спросил я, тупо уставившись в переплетение ветвей, сомкнутых на том самом месте, где только что я рассматривал до невозможности реальные кадры своей жизни.

– Пойдём со мной. Но я не обещаю лёгкой дороги.

– Разве у меня есть выбор?

– Выбор всегда есть. Но, если ты пойдёшь со мной, должен выполнить одно условие: не говорить ни с кем о мире, из которого ты пришёл и о том, что ты знаешь. Человек не должен знать больше того, чем ему положено на определённом отрезке времени.

– Почему? Разве не в знании сила? – кисло пошутил я.

– Иногда ещё и гибель, – серьёзно ответил он. – Самый простой пример – изобретение оружия.

Возразить было нечего. Да и не хотелось. Отчаянно захотелось затянуться, пусть самым дерьмом, хоть Беломором. Я отломал какую-то тоненькую веточку, яростно зажевал. Ветка оказалась на вкус противно-прогорклой, и моя физиономия непроизвольно скорчилась, я сплюнул.

– Это тебе больше не нужно, Илия… – сказал мой новый знакомый и, ободряюще улыбнувшись как старому приятелю, забрал горькую ветку, выбросил в кусты.

Хорошее имя: Илия… – Он произносил мой имя с восточной напевностью, и потому оно звучало немного иначе, как-то странно для слуха. – Тебе очень подходит.

Я оторопело проводил полёт ветки, с немым вопросом уставился на своего собеседника, но он встретил мой выжидающий взгляд с прежней невозмутимостью. Я не стал спрашивать, откуда ему известно моё имя. Я вдруг перестал удивляться, то ли оттого что смирился с неадекватностью происходящего, то ли потому что в человеческом организме на всё заложен лимит, в том числе на удивление, и мой исчерпал себя, похоже, надолго. И почувствовал относительное облегчение. Мы сумасшедшие? Ну и прекрасно. От разума одни проблемы. Мучительное чувство тревоги, преследовавшее меня несколько кошмарных часов, схлынуло, оставив на песке сознания ровную незамутнённую полосу, на которой можно было начертать что-нибудь новое.

Я понял, что мне уже не хочется курить.

Солнце ушло спать, и на долину хлынула тьма, а заодно с ней пожаловал промозглый ветер – форменное издевательство после обжигающего дневного суховея.

– Скоро придём к костру, – сказал мой спутник, вновь проявив телепатический дар, – согреешься.

– А тебя-то как зовут? – поинтересовался я, имея в виду, что моё имя каким-то образом ему известно.

– Называй меня Равви.

– Слушай, а что это за придурки в касках и с копьями ходят повсюду?

– Римские солдаты.

– Что они здесь делают?

– В ваших школах не преподают историю?

Не очень-то хорошо отвечать вопросом на вопрос, но у Равви это не прозвучало ни невежливо, ни заносчиво. Недоумённо.

– Историю… – хмыкнул я. – Какую? В своей бы разобраться…

– Историю нельзя делить на свою и чужую. История одна – человечества. Чем скорее люди поймут это, тем лучше.

И, когда он произнёс это, что-то щёлкнуло и прояснилось у меня в голове. Рим – сильная богатейшая держава с колониями в полмира. Иудея – маленькая гордая страна, затёртая в горах и пустыне. Одна из самых небольших, но тяжёлых в управлении. Со своими традициями, обычаями, вероисповеданием, согнутая, но не сломленная, исполненная тихой ненависти оккупированного к захватчику, чужеродному, ненасытному. Наверно, я когда-то знал это, но забыл, а теперь вот вспомнил. Феноменально!

– Иудеи ненавидят римлян, – продолжал, как ни в чём не бывало, Равви, – римляне презирают иудеев. Римские налоги огромны, иудейский народ нищ, унижен, озлоблен и жаждет перемен. Кровавых перемен. Но истина не в войне, а в мире. Люди должны понять, что они – одна большая семья, иначе мир обречён на жестокость, хаос и бессмысленную медленную погибель.

– Браво, – сказал я. – Отличная проповедь. Но если всё, что ты сказал, правда, и между нами каких-нибудь пара тысяч лет, то за это время ничто не изменилось. Разве макаронники стали более миролюбивыми: они только поют и делают классную обувь. А евреи теперь воюют с арабами.

Равви напряжённо молчал. Рыжеватые брови съехались на переносице, образовав хмурую вилку. Губы поджались в тонкую нить. Казалось, он меня уже не слышит, и мысли его далеко.

Очередной порыв ветра заставил меня съёжится.

– А простуду ты лечишь? – шмыгнув носом, поинтересовался я, но, перехватив строгий взгляд, поспешил объяснить, что спросил просто так, для поддержания разговора.

– Знаешь, что сложнее всего вылечить? – вдруг промолвил он и, перехватив мой вопросительный взгляд, продолжил: – Алчность, глупость, жажду власти. Труднее, чем воскресить из мёртвых. Практически невозможно. А ведь именно от этих недугов проистекают главные беды человеческие.

Тут я не стал сомневаться и возражать, потому что неожиданно понял, что, и сам всегда думал так же, просто не пытался облачить мысль в слова.

– И ещё предательство.

Я сам не знал, почему у меня вырвалось это. Просто пришло откуда-то извне, помимо меня.

Мой спутник резко притормозил.

– Почему ты это сказал?

Я беспомощно развёл руками в знак того, что не могу объяснить этого, как и всего, что здесь происходит.

Петляющая тропинка привела к горе, обогнула её и оборвалась в ложбинке, огороженной с трёх сторон той же горою, образовавшей естественное укрытие от непогоды. Ветер тотчас сменился дымом и терзавшим кишки запахом жареной на костре рыбы и подкоплённого хлеба.

Вокруг костра сидели люди. Заслышав наши шаги, они оживились, но, увидев меня, настороженно смолкли, воззрились изучающе, с любопытством и недоверием. Некоторых я узнал: видел рядом с Равви во время проповеди. Я затоптался на месте, преодолевая неловкость, хрипло кашлянул в кулак.

– Вот, – сказал Равви, возложив ладонь мне на плечо, – этот человек будет теперь нашим другом и братом. Он прибыл издалека и не вполне владеет нашими традициями, потому мы будем ему немного помогать.

Начало мне понравилось.

– Привет. Меня зовут Илья. – Я изобразил голливудскую улыбку и помахал честной компании.

Первым ожил высокий кадыкастый парень с длинным носом и чёрной шапкой всклокоченных волос. Добродушно оскалился в ответ, продемонстрировав отсутствие переднего зуба, потеснился, высвобождая местечко.

– Просим к нашему огоньку. – Сунул мне сухую жилистую ладонь, удивительно крепкую. – Я – Пётр, а это мой брат Андрей. Сидевший рядом кивнул, и тогда я подметил сходство. Только тот был помоложе, и зубы на местах, по крайней мере, передние. Потянулись остальные. Я пожимал их руки, вглядывался в лица, про себя повторяя имена. Рябоватый со сросшимися на переносице бровями – Матвей. Хмурый плечистый мордоворот – Фома. Маленький, похожий на обезьянку, с блестящими подслеповатыми глазами и ранними залысинами у висков – Иоанн. Холёный красавчик-шатен с аккуратной бородкой, породистым профилем и манерами местного плейбоя – Фаддей. Щупленький голубоглазый юноша, совсем пацан – Симон. А также Лука, Яков, Марк, Филипп… К счастью, их было всего двенадцать, иначе в мозгах у меня возникла бы чудовищная каша.

Я примостился между братьями, с наслаждением протянул конечности к огню. Кто-то заботливо подкинул мне покрывало из грубой шерсти – кусачее, но удивительно тёплое. На костре на вертеле жарилась огромная рыба. Жир сочился с её золотистых боков, капал в огонь, вызывая ответные негодующие всполохи.

– Вот так рыбища! – сказал я, сглотнув.

– Ерунда! – небрежно махнул рукой мой сосед Пётр, – Вот мы с Андреем, когда рыбаками были, знаешь, каких ловили? Во! – Он растопырил руки от меня до своего соседа слева.

Его брат согласно закивал, и я понял, что рыбаки всех времён и народов одинаковы.

– Вовремя вы из рыбаков ушли, а то бы всю рыбу повыловили, другим ничего не осталось, – добродушно заметил густобородый Марк. – Кажись, готова. – И потянулся с ножом. Попытался снять рыбу с вертела, но в ту же минуту огонь окончательно подпалил ножки импровизированного мангала, и жаркое плюхнулось прямо в костёр.

– Вот собака, – беззлобно ругнулся Марк, отважно сунулся в огонь и извлёк почерневший от налипшей золы, но всё равно королевский ужин.

– По земле не валяй, – озабоченно донеслось с противоположной стороны.

– Не царь, отряхнёшь, – всё с той же флегматичной невозмутимостью отозвался бородач и, вытащив из складок одежды внушительных размеров кинжал, принялся аккуратно разрезать жаркое. Мне достался кусок из середины. Я набросился на еду с такой жадностью, словно не ел несколько дней. Участливо покосившись, Пётр подсунул ломоть хлеба.

– Шпасибо, – прошамкал я набитым ртом.

– На здоровье, – отозвался он и принялся что-то мычать под нос. Минуты мне хватило понять, что по ушам моего соседа прошёл даже не один слон – целое стадо. То же самое просёк красавчик, названный Фаддеем, хоть и сидел не рядом. Кисло сморщился и попросил перестать. Пётр, вздохнув, подчинился и обратился ко мне:

– Наверное, ты проделал долгий путь?

Я кивнул.

– Путешествуешь? – поинтересовался его брат.

Я снова кивнул.

– Чем занимаешься?

– Я… Вообще-то я торгую.

– Отстал от каравана, значит?

– Угу.

– Откуда ты пришёл? – встрял хмурый парень по имени Фома, буравя меня недоверчивым, тяжёлым взглядом.

– Оттуда, – неопределённо махнул я в сторону, откуда меня привёл Равви.

– Из какой страны? – продолжал въедливо допытываться Фома.

Тоже, следователь, выискался.

– Из России.

Съёл?

– Никогда прежде не слыхал о такой. Где это?

– Далеко, – отрезал я. Не хотелось быть невежливым, но этот парень меня достал. Ещё секунда, и потребовал бы достать документы.

– Брось, – встрял Пётр, – чего пристал к человеку? – И добавил с добродушной улыбкой: – Ешь, не стесняйся.

Фома умолк, недовольно поджав губы. Я посмотрел на Равви, но он сидел в стороне, не прикасаясь к еде, отрешённо взирал на происходящее, и, казалось, его мысли витали где-то далеко от вечернего костра. Но тут он перехватил мой взгляд, и я усомнился в правильности своих заключений. Несомненно, парень обладал уникальной способностью Цезаря присутствовать одновременно «здесь и там».

– Давайте поскорее закончим с едой и ляжем спать, – сказал он, – Уже поздно. Завтра утром пойдём в город.

Наступила пауза.

– Может быть, – растягивая слова, как делают, когда тщательно их подбирают, нерешительно произнёс Фома, – нам пока не стоит идти туда? Выждем время…

– У меня его нет. – С нежданной резкостью произнёс Равви. – Да, я не жду всеобщей любви и признания. И вам не советую. Я никому из вас не обещаю ни славы, ни богатств, ни власти, ни почестей. Вам придётся перетерпеть многое – голод, холод, ненависть, напраслину… Принять на себя беды, напасти и грехи людские, чтобы получить взамен право на сохранение этого маленького мира. Это не награда, а тяжёлый крест. И пусть сейчас каждый из вас ещё раз задумается, по силам ли он ему. Кто захочет подняться и уйти, вернуться к своей прежней жизни, пускай сделает это сейчас. Никто его не осудит. Не судить должны мы мир, а спасти. Даже если… – он слегка запнулся, но, выровняв голос, закончил: – Если цена этому – жизнь земная…

И снова воцарилось молчание. Лишь похрустывал огонь, пожирая остатки дров.

– Но что есть жизнь земная перед вечностью? – с твёрдой убеждённостью проговорил кто-то.

Религиозные фанатики! Как я сразу не догадался?! А что если они террористы?!

Я с трудом подавил в себе нестерпимое желание сделать ноги, поскольку свою короткую и несовершенную земную жизнь ценил гораздо больше мифической вечности, но, увы. Бежать мне было некуда. Я вглядывался в лица собравшихся, втайне желая найти хоть одного единомышленника, но тщетно. В чёрных от ночи глазах я видел отблески костра и спокойную, хмурую, упрямую, порой, отчаянную, но решимость.

– А что, если я скажу, что один из нас в Иерусалиме найдёт свою смерть?

Тут затих и костёр, дожевавший последние ветки.

– Кто? – робко спросил кто-то из тьмы.

– Кто знает? – Длинная тень от пальца Равви метнулась по кругу, периодически замирая около каждой из сидящих безмолвных фигур. – Быть может, ты… Ты… Или ты… – В этот миг наши с ним взгляды пересеклись, и я едва не вскочил и не бросился бежать, но тело моё одрябло, как тряпичная кукла, и не подчинялось мне. Он посмотрел так, словно я единственный был посвящён в некую тайну, взглядом пристальным, рассекавшим ночь, приказывая мне молчать, завершил:

– Или я.

Я поперхнулся и закашлялся. Мой сосед энергично постучал меня по спине.

– Господь не допустит, чтобы это случилось с тобой, Учитель, – выговорил из тени тонкий, почти детский голосок.

Я посмотрел в его сторону, и что-то больно перевернулось внутри. Говоривший, паренёк лет шестнадцати, совсем пацан, чем-то неуловимо отчаянно напоминал Сашку. Я не мог объяснить, чем именно: столько лет прошло, что-то размылось в памяти… Вихрастая светлая макушка, острые плечи и это движение головой и шеей, точно её кусал невидимый воротник… Отчего я вдруг уверился, что Сашка стал бы таким, если бы дожил до шестнадцати? Меня вдруг посетила дурацкая, нелепая по сути мысль, что странное сходство одного из этих людей с моим младшим братом – некий тайный знак судьбы, что мне нужно оставаться с ними, и что со мной не произойдёт ничего плохого.

– Устами младенца глаголет истина, – неожиданно улыбнулся Равви. – Что ж, я собрал хорошую команду. А теперь пора на боковую. Завтра ранний подъём.

Бравуарное окончание жутковатого разговора придало ему несерьёзность, вроде проверки на вшивость. В армии мне повезло служить в тайге под Магаданом, так там «старички» обожали пугать салаг медведем-людоедом. Действовало безотказно. Общее напряжение спало, переговариваясь, пересмеиваясь, мои новые попутчики принялись устраиваться на ночлег прямо здесь, около догоревшего кострища, закутавшись в длинные тёплые накидки, примостив вместо подушек собственные согнутые руки.

– Слушай, – не выдержал я, толкнув Петра, – тут, случайно, нет змей или скорпионов?

– Бывают и змеи, – охотно утешил он. – А как же? Много разных тварей. Да ты не бойся. – Улыбнулся он, заметив, как я дёрнулся. – Ты их не трогай, и они тебя не тронут.

Это приятное известие напугало меня почище любых страшилок. Я подтянул под себя ноги, насколько это было возможно, свернулся клубком, замотавшись в покрывало, как в кокон.

– Вы всегда так ночуете? Под открытым небом?

– По-разному, – зевнул Пётр в ответ. – Иногда добрые люди зовут на ночлег.

– И давно ты так кочуешь?

– Меньше, чем хотел бы.

– У тебя что, дома нет?

– Было дом, как же! – удивился он моему вопросу. – Хороший дом, большой. На всю семью.

– А жена?

– Была и жена.

– Небось, стерва?

– Почему? – удивился собеседник. – Вовсе нет. Хорошая женщина.

– А дети были?

– Были и дети, – подтвердил Пётр. – Сын и две дочки.

Я замялся. Боялся причинить ему боль следующим вопросом, но он сам, точно угадав мои сомнения, продолжил:

– Недавно торговца-земляка встретил. Спросил про них. Все живы и здоровы, слава Богу.

– Так какого ты здесь делаешь?! – не выдержал я.

Он шумно вздохнул.

– Понимаешь… Всё дело в звёздах.

Совершенно сбитый с толку, я вытаращился в небо.

– При чём здесь звёзды?

– Я жил, как все. Нормально жил. Ходили с братьями в море, ловили рыбу. Раз в неделю наведывались в местный кабачок. И всё вроде было нормально, пока однажды вечером я не выпил лишнего и не заснул на берегу. А когда открыл глаза, то увидел небо чёрное-пречёрное и такое огромное, что сделалось страшно. И звёзды… Несчётное количество ярких факелов. Как сейчас. Я смотрел на них, а они – на меня. И вдруг что-то перевернулось во мне, сделалось так тоскливо… И столько мыслей неясных, неотчётливых затолклось в голове… И чем дольше я смотрел в небо, тем больше думалось о том, что я чего-то не понял, не сделал, не узнал… И вся моя жизнь показалась мне пустой и бессмысленной… Эта тоска росла и ширилась с каждым днём. Я стал думать столько, сколько никогда прежде… Что есть звёзды? Как живут люди в иных землях? Почему день сменяется ночью? Почему птицы летают, а люди – нет? Что было до нас и что будет потом? Для чего мы вообще живём на свете?.. Я слышал, что где-то живут мудрецы, которые могут многое объяснить, и тайно мечтал, что когда-нибудь сумею туда добраться, понимая, что на деле всё останется лишь мечтой. Я пытался поделиться своими мыслями с женой, братьями, друзьями, но они или смеялись надо мной и говорили, что я сошёл с ума. Или говорили, что не мне, простому неграмотному рыбаку судить о великом и малом, ведь такие рассуждения не доведут до добра. Тогда я замолчал и стал делать вид, что всё по-прежнему, и себя тоже стал убеждать, что всё по-прежнему, потом принялся неумеренно пить вино, чтобы заглушить эту тоску…

Однажды пришёл человек, попросил перевезти его на другой берег. По его пропылённой одежде и дорожному посоху я понял, что он путешественник, и стал расспрашивать, откуда он, что видел, и что творится в других местах. Он охотно отвечал, и чем больше я его слушал, тем больше мне хотелось бросить всё и пойти с ним куда глаза глядят… И вдруг он заговорил о том, что меня волновало. О земле и небе, жизни и смерти, добре и зле, о мире вокруг и том, что скрыто внутри нас, о том, что было, и что будет… Я слушал и неожиданно находил ответы на многие свои вопросы, и хотел лишь одного: узнать ещё больше…

Когда же мы перебрались на тот берег, путник спросил, как может отблагодарить нас за услугу. Брат сказал в шутку, что хотел бы большего улова, а то после уплаты налога нечего будет есть. И тогда этот человек сказал:

– Закиньте сети, и будет вам улов.

Брат рассмеялся ему в лицо и нарочно закинул прямо у берега. Но странник совершенно серьёзно велел доставать. Сети были полны рыбы. Стало очень тихо. А потом все разом закричали, что это чудо. И кто-то воскликнул, что он – дьявол. Путешественник покачал головой и спросил, улыбнувшись:

– Разве дьявол станет делать доброе дело, ничего не требуя взамен?

Тогда все кинулись разбирать рыбу. А путник повернулся ко мне и спросил, чего хочу я. Но я молчал, потому что хотел невозможного. И вдруг он сказал:

– Идём со мной.

– И ты пошёл? – приподнялся я на локте.

– Конечно. И мой брат Андрей пошёл тоже.

– Вот так просто? Бросив всё: дом, жену, детей?

– У каждого свой путь, – сказал он. И в свою очередь, приподнявшись на локте, обратился ко мне. – А ты? Как ты сюда попал?

– Я заблудился в пустыне…

Что я ещё мог ответить?

Пётр отнёсся к моему заявлению с сочувственным пониманием.

– Мир огромен, – сказал он. – В нём легко заблудиться.

«Это верно, – подумал я. – Слишком огромен. Прежде даже не понимал, насколько.»

И от этих мыслей мне снова сделалось тоскливо и неуютно.

– Но Равви иногда говорит, что мир слишком мал, – продолжал рассуждать Пётр. – Трудно понять, как это возможно: огромен и мал одновременно. Как ты думаешь?

– Не знаю. Слушай, можешь ответить мне честно? Клянусь, об этом никто не узнает.

– Конечно.

– Вы террористы?

– Что? – Он удивлённо захлопал глазами. – Не бойся, мы не затеваем ничего плохого. Мы против насилия в любом его проявлении.

И я ему поверил. А что оставалось?

Пётр пробормотал ещё что-то, перевернулся на другой бок и вскоре безмятежно захрапел. А я уставился на звёзды. Они и впрямь завораживали необычайной яркостью и удивительной близостью: казалось, вот протянешь руку и коснёшься мерцающего серебряного огонька… Я лежал на жёсткой земле, завернувшись в чужое колючее покрывало, периодически озираясь, не подбирается ли мохноногий паук или, того чище, змея, скучно размышляя, на кой чёрт мне всё это, и за какие грехи… Но вскоре небесные огни принялись расплываться, меркнуть – и вскоре я провалился в воронку всепоглощающего сонного забвения…

Я поднимался на гору. Пекло солнце, будто в полдень в пустыне. Мучила жажда. Когда, наконец, достиг вершины, обернулся и увидел со всех сторон пятнистые танки, ощетинившиеся стволами хищные БТРы, вооружённых до зубов людей, замеревших в мрачном безмолвии, но готовых – я это знал – в любую секунду сорваться вперёд и воевать, но не против меня, а друг против друга. А вдалеке шумело море, но я не мог его разглядеть из-за серой армады военных кораблей, заполонивших прибрежные воды. Я знал, что должен остановить это безумие, и что у меня слишком мало времени…

С трудом разлепил глаза и увидел склонившегося надо мной Петра с всклокоченными волосами, широким носом и бровями, похожими на мохнатых гусениц.

– Вставай, уже утро.

– О, Боже… – простонал я, протирая глаза, – скажи, что ты тоже – мой ночной кошмар…

– Извини, – сконфуженно пробормотал он.

Мне самому сделалось неловко. Впёрся, куда, в общем-то, не приглашали, и ною, как маменькин сынок в турпоходе.

– Это ты извини, – сказал я. – Знаешь, иногда над моими шутками не смеётся никто, кроме меня.

– У меня тоже такое бывает, – понимающе кивнул он, улыбнувшись щербатым ртом.

– Ранний завтрак? Где можно пасть прополоскать?

– На реке, – махнул рукой.

– Где? А, ну да…

Зевая, пополз в указанном направлении и уткнулся в речушку – тоненькую, но шуструю. Нагнулся, с размаху зачерпнул пригоршню, плеснул на морду. Вода была прохладной, освежающей. Сон как рукой сняло. Хотел весь окунуться, да передумал: больно жрать захотелось. Но, когда я предстал перед честной компанией, оказалось, что шведского стола не будет. Континентального тоже. Никакого. Равви поприветствовал меня, и все потопали, грызя на ходу сухари, которыми добрые попутчики со мной поделились. Равви от сухого пайка отказался. Шагал впереди по острой траве как по персидским коврам, подставляя лицо раннему, но уже яркому солнцу, нимало не щурясь на его розовые лучи и, похоже, получал от этого удовольствие, сравнимое с тем, что ощущал я в своём заснеженном сновидении. Мне же проклятые колючки здорово полосовали ноги, и я с трудом удерживался, чтобы не зачертыхаться.

– Вы всегда так завтракаете? – спросил я Петра.

Тот недоумённо пожал плечами, будто никогда не задумывался о такой мелочи.

– По-разному.

– А куда мы идём?

– В храм.

Час от часу не легче.

Я нагнал Равви и тихонько сообщил:

– Вообще-то, я по-вашему молиться не умею.

– Молитва – это разговор с Богом, – спокойно заметил Равви. – Она не может быть «вашей или нашей». К тому же мы идём не на службу.

– Тогда зачем?

– Надо.

И снова ушёл в себя, как в раковину – не раскрыть, не достучаться.

– Чего ты ворчишь? – недовольно сказал Фома. – Оставался бы в лагере, похлёбку варил.

– Сам вари, – возразил я. – А мне, может, как раз в храм необходимо. Попрошу Всевышнего, чтоб поскорей забрал меня отсюда.

– По-моему, тебе ещё рано думать о смерти, – простодушно возразил рябоватый Матвей.

– О ней никто и не думает!

– Он хотел сказать, что соскучился по дому, – перевёл малыш Симон и еле слышно вздохнул.

Я покосился на него и замолчал. При дневном свете он был не так похож на Сашку. И всё же этот мальчишка вызывал во мне смешанные чувства, от мимолётного раздражения до желания потрепать за вихры.

– Кто тебя ждёт дома? Жена, дети?

Это Фаддей. Изо всех сил изображает смирение, но я-то вижу, каким взглядом из-под приопущенных ресниц выстреливает иногда в проходящую симпатичную смуглянку.

– Весёлая девчонка.

– Красивая?

– Высший класс. Ноги от шеи.

Фаддей подавил невольный вздох.

– Зачем ты пришёл к нам? – недовольно вмешался Фома. – Сбивать с пути?

– Слушай, отвали, – огрызнулся я. – Тоже, моралист выискался.

– Если человек не захочет, никто его не собьёт, – неожиданно заступился за меня Пётр. – Его привёл Равви, значит, он должен быть с нами.

– Если уж мы идём вместе, по крайней мере, сейчас, то нам не стоит ссориться, – поддержал братца Андрей.

Мне стало неловко из-за того, что затеял свару, и я заткнулся.

Фома надул щёки, пробурчал под нос нечто нечленораздельное, но громко спорить не стал. Зануда. Я шёл, обозревая опостылевшие каменисто-песчаные окрестности, думая о том, что, если выберусь, уничтожу все плёнки и снимки с видами Израиля.

Впереди замаячили городские стены.

Чем ближе мы приближались к ним, тем дорога становилась шире, ровнее, подобно тому, как попадаешь с загородной трассы на МКАД. Облезлые кусты, росшие вдоль, густели, зеленели, приобретали законченные шарообразные, либо прямоугольные формы, за коими угадывалась работа садовников. Да и людей становилось больше, равно как ослов, телег и повозок. Я чувствовал себя не в своей тарелке, мои ноги заплетались, а руки не знали, куда им деваться по причине полного отсутствия карманов.

Становилось всё теснее, местами приходилось продираться сквозь толпу.

– Посторонись! – гаркнули в правое ухо.

Я неуклюже отпрыгнул. Мимо проплыла телега, на которой из-под просаленной материи тускло поблёскивала глянцевой чешуёй безмолвная рыба, устремив в безоблачно-голубое небо укоризненный взгляд стекленеющих глаз. На телеге восседал тучный малый в замызганном хитоне обмахивался веткой от назойливых жирных зелёных мух, периодически поскрёбывал один из трёх подбородков и зевал во весь рот, лишённый доброй половины зубов.

– Откуда? – окликнул его щуплый старик с изрытым оспой лицом.

– Из Капернаума. – Лениво отозвался рыбак. – Наверно, на Пасху здесь будет вся Иудея. Только в праздники и выручка. Да и то пошлину сдерут…

– Верно, дерут три шкуры, – подключился к разговору кто-то пеший, с мешком за согнутой спиной.

– А налоги…

– И не говори…

– Слыхали о новом проповеднике? – вернулся в разговор старик.

– Очередной пророк? Сколько их было… – махнул веткой рыбак. – Пустобрёхи.

– Я и сам давеча ходил послухать. Интересно же. – объявил старик и отхлебнул из пузатой бутылки.

– И что он проповедует?

– Что все люди – братья. И должны делиться друг с другом.

– Ага, – хмыкнул рыботорговец, – пускай император с нами поделится нашими налогами. Глядишь, наступит рай в отдельно взятом городе…

– Он просто сдвинутый, – заметил хмурый дядька в полосатом одеянии.

С другой стороны доносилось иное. Пытливый женский голос вопрошал.

– Который из них тебе нравится?

– Вон тот, рыжий, – отозвался другой голос, тоже женский и очень приятный, с сексуальными грудными нотками.

– Симпатичный. И брюнетик тоже.

– Точно. Я бы не отказалась познакомиться с ними поближе…

Я не утерпел и обернулся. И тотчас отвернулся обратно. Обе дамочки оказались страшнее крокодилов.

К счастью, мы миновали ворота, и толпа постепенно рассосалась в разные стороны. А проклятое солнце так и стояло над головой, жарило даже сквозь намотанную на башку тряпку. Губы спеклись и полопались, имели мерзкий солоноватый привкус и, когда я их облизывал, противно щипали. Моя следующая поездка будет куда-нибудь, где идут дожди.

Колоссальное беломраморное сооружение на площади и впрямь оказалось храмом. Полуодетая девица с приклеенной зазывной улыбкой время от времени скучно позёвывала. Дежурившие у входа нищие поначалу оживились, но, видимо, наши линялые одежды не произвели на них впечатления, поэтому труженики паперти ретировались в тенёк поджидать более зажиточных прихожан. Мы поднялись по ступенькам, изнутри дохнуло сладковатым тленом.

Под высокими, подкопчёнными дымом сводами царил полумрак. Вдоль стен длинной вереницей сидели торговцы и перекупщики. Голуби и овцы, золотые и серебряные побрякушки, овощи, фрукты, травы… Воздух пропитался терпкими запахами людского пота, животных испражнений, преющих листьев и чего-то ещё, сладковато-тошнотворного. Храмовый рынок немногим отличался от обыкновенного городского базара, разве торговцы старались соблюдать видимость благочестия, удерживаясь от громких призывов, рекламируя свой товар чинно и неторопливо, словно в солидном супермаркете. Какая-то женщина со скорбным лицом, закутанная в чёрное покрывало, сняла с пальца кольцо, протянула одному из скупщиков, обрюзгшему толстяку. Тот придирчиво разглядел его со всех сторон и, покривившись, словно нехотя, сунул женщине несколько монет. Та дёрнулась потемневшим лицом, но деньги взяла. Часть положила в большую серебряную кружку, видимо для пожертвований, остальные торопливо припрятала на груди.

Рябой парень с бегающими плутовскими глазками менял монеты, раскладывая в кучки на маленьком, будто игрушечном покрытом бордовой скатёркой столике.

– Это что за обменник? – шёпотом спросил я у Петра.

– Здесь меняют римские деньги на наши, – пояснил он. – В храме не принимают чужие.

– Очень патриотично, – согласился я. – И почём нынче доллар?

Пётр похлопал короткими выгоревшими ресницами и, пожав плечами, не стал вникать в суть моей остроты.

В центре, где обыкновенно находится алтарь, возвышался огромный жертвенник, на котором подёргивалось в предсмертной агонии какое-то животное. Потоки алой крови стекали вниз, уходили под пол сквозь массивную решётку.

Я почувствовал, как к горлу подкралась сосущая муть. Отчаянно захотелось выскочить на улицу, глотнуть свежего воздуха и больше не возвращаться в душные смрадные стены. Я невольно попятился, озираясь, но споткнулся о цепкий недоверчивый взгляд Фомы, обозрел остальных невольных моих спутников, молчаливо-сосредоточенных. Последним в поле зрения попал Равви, и меня удивила произошедшая с ним метаморфоза. Обыкновенная спокойная доброжелательность покинула его лицо, уступив место закипавшей ярости. Губы сжались в тонкую злую нить, ноздри мелко подрагивали, темнеющие глаза светились холодным синим огнём. Что-то должно произойти, я ощущал это шестым предельным чувством, необычайно развившимся и обострившимся за последние дни. И понимал, что в случае моего трусливого бегства на дальнейшее расположение честной компании рассчитывать вряд ли придётся.

Слабеющим плечом я прислонился к каменному своду, и прикосновение к студёному мрамору подействовало нежданно отрезвляюще, как ледяной душ. Дурнота унялась. Смутное беспокойство потеснилось, уступая место простому человеческому любопытству. Хлебом накормили, теперь очередь за зрелищем.

– Люди приходят сюда молиться, не так ли? – негромко обратился Равви к стоявшему рядом Павлу, и тот растерянно кивнул. – Но разве можно делать это на рынке?

– Так давайте уйдём, – с робкой надеждой предложил я, но Равви меня не слышал. Его вниманием завладел рябой меняла.

– Почём нынче обмен?

– По совести. – Охотно отозвался тот. – Не бойся, здесь тебя не обманут. Не скупитесь, скоро большой праздник…

Чем больше пожертвуете, тем больше грехов вам простится…

– Хочешь сказать, что любой из грехов имеет свою цену? – перебил Равви. – Интересно. И почём нынче отпущение воровства или убийства?

Меняла изумлённо захлопал выгоревшими ресницами. За него возмущённо вступились соседи-торговцы. Смысл их выступлений сводился к неписаному рыночному закону: «Не хочешь – не бери, иди прочь и не выступай.»

– Храм – это дом Божий, а не базар! – возвысил голос Равви. – Вам здесь не место!

– Пошёл ты, придурок! – крикнул меняла и добавил забористое выражение, сопроводив слова энергичным непристойным жестом.

Равви вспыхнул, дёрнулся, как от удара, замер на секунду, обвёл ряды торговцев потемневшим взглядом, шагнул было дальше, но вдруг, резко обернувшись, опрокинул столик менялы. Монеты со звоном раскатились в разные стороны. Взбешённый меняла, схватив палку, кинулся на Равви, но поскользнулся и рухнул плашмя в россыпь монет, добрую часть которых во всеобщей суматохе успели прибрать благочестивые прихожане. На помощь ему бросились другие торговцы. Ударом в челюсть я утихомирил одного из нападавших, толстяка, что купил кольцо у женщины в чёрном. Мы с Равви были в одной команде, и я не собирался стоять в стороне, наблюдая, как его будут бить. Но и остальные мои спутники в долгу не остались. Завязалась конкретная потасовка.

– Довольно! Перестаньте! – кричал Равви, но его никто не слушал.

В тот момент какой-то плешивый гад засветил мне в зубы так, что искры посыпались из глаз, а рот заволокло противной солоноватой жижей.

– Прекратите! – прокатился под сводами зычный голос.

Драка и впрямь затихла. Народ поджался и сник. Посреди образованного круга вырос высокий седобородый старик в расшитой серебром одежде и белоснежном покрывале, ниспадавшем до пят.

– Что вы делаете, безумцы? – Спросил он с нарочитым спокойствием, но видно было, что даётся оно ему с большим трудом. Сухие старческие пальцы мелко вздрагивали. – Вы соображаете, где находитесь? Вы в доме Божьем.

Равви в разодранном перепачканном хитоне, с разбитой скулой и окровавленной губой выступил вперёд. В отличие от служителя он не старался держать лицо.

– В доме Божьем?! – гневно выговорил он, тяжело дыша, – Что Вы сделали с храмом?

– Кто ты такой, чтобы читать мне нотации? – Кустистые брови старика гневно сошлись на переносице, в голосе проявились угрожающие нотки.

– Тот, кто послан спасти этот мир Отцом моим! – с вызовом ответил Равви.

– Это богохульство! – угрожающе проговорили стоявшие возле старика служители.

И тотчас это слово облетело зал, повторяясь в толпе, зловещим эхом отдаваясь под каменными сводами.

– Что ты такое говоришь? – Священник сокрушённо покачал головой и обвёл взглядом собравшихся вокруг людей, безмолвно и жадно следивших за схваткой, призывая посочувствовать человеческому безумию. Подоспевшие к нему ещё двое служителей храма снисходительно заулыбались. – Мы прекрасно знаем, кто ты и откуда. Знаем отца твоего, плотника Иосифа и мать Марию, честных достойных людей, а также братьев твоих. Они скорбят о тебе. Ты стал на плохой путь, сын мой. Зачем ты смущаешь людей своими сумасбродными речами? Лучше возвращайся домой, а мы помолимся, чтобы Господь вернул тебе разум…

По толпе пробежал смешок. На щеках Равви проступили рваные пятна, но, не оглянувшись, он вздёрнул подбородок и возвысил голос, обращаясь к священнику:

– Почему ты назвал меня безумцем? Лишь потому, что я сказал, что Всевышний – Отец мой? Но разве в Писании не сказано, что все мы – Божьи дети? Вы плохо читали? Или позабыли? Или предали Господа в погоне за суетной славой, деньгами и властью? Или… – Голос Равви, возвысившись, окреп, взметнулся под каменные своды, исполнившись свистящей ярости, срываясь на крик, – вы продали его? Как продали Крестителя! Вот, кому вы служите, а не Богу и не народу своему! – Равви сгрёб пригоршню монет из серебряной кружки, швырнул в священника.

Воцарилась тишина, такая густая и всеобъемлющая, что не хотелось разрушать её ни единым звуком. И в этом ватном оцепенении раздался тупой монотонный звон падающих монет. Тускло поблёскивая, медные и серебряные кругляши ударялись о каменный пол, некоторое время плясали на нём, а затем замирали, лукаво и соблазнительно притаившись возле ног остолбеневших прихожан.

От былого спокойного благодушия седобородого старца не осталось и следа, он замахал руками, затопал ногами, брызгая слюной, распаляясь, завопил неожиданный фальцетом:

– Люди! Кого вы слушаете?! Это – опасный сумасшедший! Он одержим дьяволом!

– Правда?! – Вскричал и Равви, – Я безумец? Тогда исцели меня! Давай! Прочти молитву, чтобы я стал таким же спокойным и праведным, как ты! Не можешь? Потому что ты давно забыл, что молиться надо в духе и истине, за закрытыми дверями, с плотно опущенными шторами! Превратил храм в базар, богослужение – в дешёвый фарс! Всевышнему нужны не дворцы, золото и трупы животных, а чистые души, но их давно здесь нет!

– Убирайся, безбожник, безумец! Тебе и твоим бродягам место в доме для душевнобольных! – Вопил священник.

– Не смей мне приказывать! Я не в твоём доме!

– Вон отсюда, все – вон!

– Вон! Вон! – Эхом пронеслось по головам, прокатилось по стенам. Толпа стала напирать. Одни потрясали кулаками и выкрикивали Равви проклятия, другие, напротив, хватались за одежду, называли его пророком и молили о спасении. Завязалась свара. Толпа вынесла нас из храма.

Какой-то оборванный старик с неживыми затянутыми тусклой белесой плёнкой глазами бросился под ноги Равви, судорожно хватаясь за край его одежды.

– Папаша, – окликнул я, принагнувшись, – ты бы отполз от греха в сторонку – затопчут…

Но упрямый старик продолжал цепляться за Равви и бормотать:

– Святой человек! Верни мне зрение! Я хочу перед смертью увидеть солнце…

– Батя, – тщетно попытался я убедить старика, – солнца сейчас нет, на небе тучи…

– Давай, парень, покажи, на что ты способен! – выкрикнули из толпы. – Сделай так, чтобы старик прозрел, тогда мы поверим, что ты Пророк!

– Верно, верно! – подхватили нестройные голоса.

– Не смейте ставить мне условия! – звучно проговорил Равви. – Если я делаю что-либо, то не из страха и не по принуждению…

Неожиданно воцарилась тишина. Притихли те и другие. Толпа сомкнулась, затаившись в ожидании. И было в этом молчании нечто нехорошее, зловещее. Такое обманчивое затишье бывает перед ураганом. А в следующий миг тебя сбивает с ног, закручивает, как щепку, и тогда – держись…

Равви поднял вверх правую ладонь, а затем медленно опустил её на голову старика.

«Сейчас нас будут бить по-настоящему… – меланхолично подумал я, тщетно ища глазами среди сомкнутых плеч и локтей лазейку для отступления. – Этот отпуск мне надоел, хочу на работу…»

Горячий полуденный воздух всколыхнулся и зазвенел от пронзительного вопля старика и дружного выдоха десятков грудных клеток.

– Боже мой, – вопил старик, – я вижу, вижу!

Он вертелся во все стороны, призывая людей в свидетели сотворённого чуда. По сморщенным дряблым щекам лились слёзы, смывая остатки белесой пелены, и под ней влажно блестели голубые, как у младенца, радужные кружочки с чёрными точками зрачков.

– Иди с миром, – уже тихо и немного устало произнёс Равви, но старик принялся неистово кланяться ему в ноги и даже попытался поцеловать края стоптанных сандалий. Равви смущённо уворачивался, и со стороны это напоминало ритуальный танец.

Внезапно прокатился многоголосый восторженный рёв, словно затрубило стадо.

Из кучки изгоев мы моментально превратились в героев. К Равви протягивали руки, норовя коснуться края одежды. Женщины подталкивали детей. Под ноги летели пальмовые ветви. Кто-то содрал с себя рубаху и тоже бросил на землю под ноги Равви, его примеру последовали другие. Мы шествовали по живому беснующемуся коридору, попирая подошвами зелёные листья, грубый лён и тонкий шёлк. Толпа слилась в одно многолицее, многорукое, многоголосое животное, кричащее, ревущее, трубящее:

– В храм! Пусть говорит! Он – наш Учитель! Пророк! Мессия!

У меня кружилась голова, звенело в ушах. Я понимал, что это безумие, но оно было сладостно. Я смотрел на взволнованные лица, восторженно блестящие глаза, взмывавшие в приветствии ладони и неожиданно почувствовал, что поддаюсь всеобщей радости, из стороннего зрителя на чужом празднике превращаюсь в полноправного его участника. Моё сердце бешено колотилось, в груди трепыхалось, рот помимо воли растянулся в дурацкой улыбке.

Но на пороге снова выросли разъярённые священнослужители. Впереди, потрясая кулаками, возвышался побагровевший седобородый, и полы его длинных одежд трепались и хлопали на сквозняке как стяги боевых знамён.

– Ты никогда больше не зайдёшь в храм!

Толпа возмущённо загудела как разворошённый пчелиный улей.

– Я сказал: прочь отсюда, наглая чернь! Всех, кто слушает безбожные речи этого юродивого ожидает геенна огненная!

Люди, замялись, топчась на месте.

– Перед Богом все равны: богатые и бедные, цари и чернь, священники и юродивые – все предстанут перед единым судом, Высшим судом. Так сказано в Писании, – отозвался Равви. – Как же ты можешь решать, кого что ожидает? Или вы, священники, думаете, что имеете особые права на Бога? Где вы их купили?

По толпе пробежал смешок.

– Открою вам секрет: Бог не принадлежит никому: ни царям, ни священникам, ни иудеям, ни римлянам, ни грекам! Даже миру нашему не принадлежит, ибо были, есть и будут сотни иных миров! И вместе с тем, он принадлежит каждому из нас! Бог – бессмертный дух, всеобъемлющий высший разум, свет мира, добра и любви! И все мы – Его дети.

– Замолчи! – перекрикивая толпу, завопили стоявшие в дверях священники, – не смей здесь проповедовать свою ересь! Стража! Где стража?!

Толпа взволновалась ещё сильнее. Теперь она напоминала перегороженнную плотиной реку. При упоминании о страже часть отхлынула назад, остальные продолжали упорствовать, но уже не столь активно.

– Успокойтесь, я всё сказал. – улыбнулся Равви. – Я ухожу. Здесь давно нет ничего святого. Однажды этот храм рухнет, не останется камня на камне.

А стража уже торопилась, прокладывая дорогу дубинками и тумаками. Их было много. Гораздо больше, чем показалось вначале. Их красные плащи заполонили площадь. Какая-то тётка дико взвизгнула мне в ухо. Толпа дрогнула, развалилась на несколько частей, ломанулась в разные стороны. Равви и его спутники остались где-то сбоку. Я попытался пробиться к ним, но тщетно: человеческий водоворот сметал всё на своём пути.

Неожиданно к топоту и выкрикам добавился новый звук: громкий отчётливый стук, словно заклацали одновременно десятки камней. Звук приближался, нарастал и вскоре обрёл вполне понятные очертания. На площадь с разных сторон наперерез бегущим вылетели конники. Толпа смешалась. Раздались дикие вскрики, ржание и свист, каковой издаёт рассекающая воздух плеть. Бравые всадники охаживали мечущихся людей сверху палками, копьями и плетьми. Вдруг прямо надо мной взметнулись копыта, в лицо прянула конская морда с диким фиолетовым глазом и клочьями пены на взмыленных губах. Я сжался, инстинктивно выбросил вверх руки, прикрывая голову. В ту же минуту сверху раздалась брань, свистнула плеть, обожгла правое плечо. Я шарахнулся в сторону. Бегущая передо мной женщина обернулась, дико взвизгнула и упала с рассечённым лбом. Я нагнулся к ней. Она не шевелилась. У меня снова появилось ощущение жуткой нереальности происходящего. Я поднялся, на ватных ногах прошёл по опустевшей улочке, прислонился к стене. И тут меня вытошнило, прямо вывернуло наизнанку. Я побрёл вперёд, не узнавая местности, вдоль серых стен с узкими прорезями бойниц-окон. Неожиданно из одного окна какая-то идиотка выплеснула ведро вонючей воды, окатив меня с головы до ног. Потом пригляделась и крикнула:

– Смотри, куда идёшь!

– У, дура! – прорычал я в ответ, но от воды, даже грязной, стало легче. Даже котелок начал работать, переваривая происшедшее.

Мы ввалились в храм, заварили бучу, нарвались на неприятности с законом… Наверное, не стоило так делать. Но, с другой стороны, этот Равви говорил неглупые вещи… Почему было не выслушать его, не поспорить цивилизованно? И уж совсем ни к чему было разгонять безоружных людей дубинками и давить лошадьми. И ещё: я сам видел, как тот слепой дед… И вчерашний хромой мальчишка тоже… Настоящее чудо! Но чудес не бывает… А кто сказал? Не помню. Бабушка всегда говорила, что бывают… И даже рассказывала что-то… Давно… Сначала я верил, потому что был маленьким, потом перестал верить, потому что чуда не свершилось ни разу, даже тогда, когда я желал того больше всего на свете… Я сказал, чудес не бывает. Значит, я ошибся… Просто их не хватает на всех…

В этот момент я услышал, как кто-то выкрикивает моё имя. Встрепенулся, оторвавшись от созерцания каменной мостовой и на другом конце улицы увидел Матвея и Луку, таких же потрёпанных запыхавшихся. Я бросился к ним, как к родным. Никогда не думал, что так обрадуюсь случайным знакомым.

– У тебя кровь, – обеспокоился Лука, повертев мою руку.

– Это не моя.

Я рассказал о случившемся. Спросил, где Равви и остальные ребята. Матвей сказал, что всё в порядке, всем удалось скрыться.

– Да, – сказал я, – Равви здорово разозлил того старикана. Попить ничего нет?

Матвей извинительно развёл руками и отрицательно качнул головой.

– Ладно, пошли.

Хотелось сесть где-нибудь в холодке, а лучше – лечь и смотреть, не думая ни о чём, в прозрачно-синее небо… Но всё-таки я должен был понять, во что ввязался.

– Давно ты знаешь Равви? – спросил я.

– Всю мою новую жизнь.

– А кем был в старой?

Он немного замялся.

– Сборщиком налогов.

– Ну? Престижная профессия.

– Что ты! – сморщился он. – Хуже не придумаешь. Все волками смотрели. Будто к себе в карман кладу. Я-то понимал, что у многих только на поддержание штанов и хватает, а что мог сделать? Я же был на службе. А сколько проклятий посылали! – Он шумно вздохнул и помрачнел, будто ему вновь предстояло заняться нелюбимым делом. – Слава Богу, это осталось позади. В другой жизни… – Матвей улыбнулся, обветренное лицо его размягчилось. – А кем ты был?

– Торговцем.

– Нравилось?

– Не знаю. Никогда не задумывался. На жизнь хватало, и ладно. Если честно, мне было по фигу, где работать. За деньгами не гнался. Жил, как жилось, ни о чём не думая…

– Тебе только так казалось. – Сказал он с неожиданной убеждённостью. – Иначе тебя бы с нами не было. Верно, Лука?

Тот молча кивнул. Немногословным он был, этот Лука. Сосредоточенным. Словно нёс ведро полное воды, и боялся расплескать. И только я это подумал, как он неожиданно прорезался:

– Я был врачом. Люди шли ко мне в любое время дня или ночи, я никогда не отказывал, даже если им нечем было платить. Я делал всё, что мог. Но иногда всё оказывалось напрасным. Знаешь, к смерти невозможно привыкнуть. Особенно, если умирают дети. Тогда чувствуешь такое отчаяние от ощущения собственного ничтожества… Это невозможно передать словами… Я даже семьи не имел: не хотел. Думал: вдруг с ними случиться что-нибудь, а я окажусь бессилен… Я мечтал найти новое средство от горячки, перепробовал всё, что знал, однажды мне даже кое-что удалось… Но потом ко мне принесли маленькую девочку, очень запущенную… Она умерла на моих руках. Отец сказал, что так угодно Богу, а я оплакивал её, словно она была моей дочерью… А потом услышал о философе и великом лекаре, который ходит по городам, проповедует, исцеляет и даже воскрешает из мёртвых…

– Ну, это присочинили, – усомнился я.

– Ей Богу, – серьёзно возразил Матвей.

– А ты видел?

– Видел, – абсолютно серьёзно подтвердил Матвей. И принялся рассказывать о каком-то мужике, который умер и даже пролежал три дня, а потом пришёл Равви и покойника оживил.

В это я при всём уважении к собеседникам поверить отказался. Вылечить – ладно, куда ни шло. Но насчёт оживших мертвецов – не надо. Летаргия, наверное, была у парня, только и всего. Или врач с бодуна напутал.

– Он умер, – снова встрял Лука. – Я там был. Меня позвали, я констатировал смерть. А за те три дня уже началось разложение…

Здесь я выключился из разговора, потому что перед моими глазами снова вдруг проявилась отчётливая картина: женщина с рассечённым лбом. И следом другая, столько лет заставлявшая умолкать, бессильно скрежеща зубами: россыпь цветов на дымящемся асфальте… «Время плакать и время смеяться.»

Тьфу, довольно…

Я мотнул головой и снова услышал монотонный голос Луки, рассказывавшего окончание страшной истории. Я заявил, что если в ближайшее время я не глотну воды, то у Равви появится возможность попрактиковаться на очередном трупе. Лука недовольно пожевал губами и замолчал. Обиделся.

Солнце стояло прямо над головой и пекло немилосердно. Пока мы добрались до лагеря, моё одеяние высохло и стало колом. Петр, завидев нас, радостно заорал во всё горло:

– Слава Богу! А мы боялись, что вас схватили!

– Не дождётесь, – объявил я. – Славно потусовались. Пить, ради Бога!

Отзывчивый Петр протянул фляжку с водой, я жадно присосался.

– Довольно, – жёстко сказал Равви. – Отныне никаких потасовок. Мы не шайка какая-нибудь.

Я даже воду пролил. От человека с запекшейся на нижней губе кровью, в пыльном хитоне с разодранным рукавом слышать это было забавно.

– Я был не прав, – добавил он, перехватив мой взгляд, – вспыльчивость не доводит до добра. Ярость не должна быть аргументом. Нужно убеждать словом и делом.

Спорить я не стал, хоть и не особенно верил в силу слов. Заметил только, что с удовольствием принял бы душ и, если не переоделся, хотя бы постирал имеющийся прикид.

Остальные подхватили мой почин и изъявили желание пойти искупаться в реке.

В реке? Ну да, конечно. Всё равно денег на прачечную у меня нет, и вряд ли будут. И это тоже было частью игры, которую вёл со мной некто невидимый, могущественный и не лишённый своеобразного чувства юмора. Тщательно маскируя иронию, я поинтересовался, не положен ли хотя бы маленький кусочек мыла, на что Равви мне в тон предложил обойтись чистым речным песочком.

– Спасибо, – хмыкнул я.

– На здоровье, – ответил он в тон, не без ехидства, и мимоходом коснулся кончиком указательного пальца моей челюсти, безошибочно угадав расположение источника саднящей боли.

– Ступай.

Но я как раз застыл статуей в лучах заката, ощутив, на месте острого недавнего обломка целенький зуб. Я медленно раскрыл рот, осторожно нерешительно пощупал зуб пальцем, сперва одним, затем всеми по очереди, правой руки и левой. Это было уже слишком.

– Слушай, – пристал я к Равви, – как ты это делаешь? Я имею право знать, в конце концов, я тоже с вами!

– Ты всё видишь, – невозмутимо отозвался он.

– По-твоему, всё так просто? – Я даже рассердился.

Он посмотрел очень внимательно и ответил:

– Придёт время – поймёшь.

И отвернулся, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Не очень-то вежливо. Не по-товарищески.

С левого бока зашёл Фома. Смущённо посопел.

– Ты, это… извини… Ну, за сегодняшнее…

– Чего там! Я уж забыл. Давай пять.

Моя ладонь утонула в его волосатой лапище.

– Здорово дерёшься. Где научился?

– В армии.

– Я тоже служил, – поведал он. – Но потом мне всё это надоело. Мой дед воевал, отец, братья ушли к зелотам… Ну, это такое тайное общество, готовящее восстания против Рима. А я не пошёл. Видел я эти восстания. Император пригнал несколько отменно вооружённых легионов. А у нас – жалкая кучка вчерашних торговцев и землепашцев. Всех потопили в крови. Кто уцелел – бежали в горы, и теперь скрываются. Только хуже стало. Налоги подняли, нагнали войск так, что не продохнуть… С детства только и слышал о том, что кругом враги, и всегда надо быть готовым драться, что наша страна очень маленькая, и, когда мы выбьем римлян, если вообще выбьем, придёт кто-нибудь ещё, например, арабы… И так мне всё это надоело! Ну, как можно жить с постоянной мыслью о войне?

– Понимаю.

– Правда? – неожиданно обрадовался он. – А знаешь, я сперва тебя за шпиона принял. Ты уж прости.

Я охотно простил. Я вообще незлопамятный.

– А твоя страна с кем-нибудь воюет? – не унимался Фома.

Видно, военная тема глубоко в нём застряла. И окружающий мир он продолжал воспринимать через эту призму. Я же, напротив, как человек мирный и от военно-политических интриг далёкий (в армии, Бог миловал, оттрубил на Севере и кроме как с дурными «дедами» и сибирскими морозами сражаться не приходилось, правда, «деды» попались на редкость сволочные), принялся было объяснять российско-чеченскую проблему. Но запутался, кто кого и зачем, и из моих слов, заявил Фома, получилось даже, что мы там, в Чечне что-то вроде здешних римлян в Иудее. Я сказал, что тот всё неверно понял, стал рассказывать по новой, запутался вконец, плюнул, и мы сообща пришли к неутешительному выводу, что гармонии и свободы в мире пока не существует, но и насилием ничего не добьёшься. Только хуже станет. На том и порешили. Тем более что впереди уже поджидала нас, искрилась, блестя солнечной чешуёй, извилистая лента реки.

Зрелище не для слабонервных: дюжина здоровых мужиков полощется в воде как стадо гигантских енотов. К моему стыду, со стиркой все управлялись так, словно всю этим и жизнь занимались. Барахло на камень, раз – два, переворачивали на другую сторону, ещё пара движений – и готово. Все, кроме меня. Я вовсю старался копировать засевшего рядом со мной Петра, но, увы. Вода была холодной, проклятый песок проскальзывал сквозь пальцы. Не выдержав, я было чертыхнулся, но, вспомнив запрет Равви, поменял «чёрт возьми» на «твою мать». Не знаю, что понял Петр, но тут же громко заржал. Оказалось, что не только я наблюдал за ним, но и наоборот. Я буркнул, что не вижу ничего смешного, и брызнул в него водой. Он – в ответ. Дурной пример заразителен, к нам подключились остальные, и, спустя несколько минут, еноты превратились в расшалившихся великовозрастных школяров, выпущенных на речку и на миг оставшихся без присмотра. Надо сказать, такая волна безудержного беззаботного веселья не захлёстывала меня так давно, что я и забыл, как это бывало… Полуденный зной. Гуденье жирных мух. Мальчишки, побросавшие на берегу одёжку, визжа от восторга, прыгают в говорливую речку…

– Эй! – прервал нестройный поток моих воспоминаний Петр. – Твоя одёжа!

А моя одёжа, воспользовавшись невниманием хозяина, улизнула прочь и, подхваченная бойким течением, маячила уже достаточно далеко. Я припустил следом, догнал, схватил, но поскользнулся и плюхнулся в реку. Поднялся, отплёвываясь, и уже вознамерился пообщаться с непоседой по-русски, но тут услыхал за спиной журчащий с волнующими переливами смех. Обернулся и увидел Магдалин. Она держала корзину со свежевыстиранным бельём.

– Привет, – сконфуженно произнёс я.

– Здравствуй. – Заметив моё замешательство, она постаралась скрыть веселье, но улыбка струилась из её чёрных глаз, на ярком солнце отливавших тёмным золотом. – Извини. Наверно, дома у тебя жена стирает?

– Я не женат, – сказал я, но, заметив строгое движение бровей, мол, вдали от дома все холостые, поспешил добавить:

– У меня есть девушка. Представляешь, она очень похожа на тебя. Ну, просто сестра-близнец.

– Неужели? – Магдалин скептически приподняла брови.

Клянусь! – с жаром выпалил я. Глупо, но в глазах этой женщины мне менее всего хотелось выглядеть курортным ловеласом.

– Верю. Давай сюда. – Она поставила корзину, забрала у меня шмотки и, не обращая ни малейшего внимания на мой робкий протест, скинула сандалии, подоткнула юбку, зашла по щиколотки в воду.

Я наблюдал за ловкими слаженными движениями её смуглых рук, округлых в локте, тонких в запястьях, плавным изгибом спины, упругим колыханием груди под многослойной тканью льняного платья, и во мне рождалось странное, не свойственное мне чувство. Я любовался Магдалин, её текучей женственностью, но в моих мыслях не было скабрезности или обыкновенного мужского желания, столь естественного при виде молодой красивой женщины. То есть желание было, но довольно необычное – сидеть и смотреть, как Магдалин полощет в реке одежду, как вода, песок и мокрая ткань охотно повинуются ей. Этот нехитрый процесс в её исполнении выглядел ритуалом древним и непреходящим, как мир. Он завораживал, вгонял в лёгкое оцепенение, в коем не было места метаниям и терзаниям ни плотским, ни душевным, – лишь покой, гармония, созерцательность.

Я смотрел на её тонкие смутно белеющие лодыжки, тёмные паруса вздымавшихся юбок, и внутри что-то тоскливо сжималось, словно недоглядел, не понял, не сказал что-то важное, без чего дальнейшая жизнь лишалась основного смысла.

– Вот и всё, – распрямившись, сказала Магдалин.

– Спасибо, – пробормотал я, очухавшись от минутной летаргии.

– Не за что.

– Я бы до ночи возился, – сказал я для того, чтобы говорить о чём-нибудь, потому, что с окончанием разговора закончится и эта случайная встреча. И, возможно, не повторится никогда.

– Так только кажется, – ободрила Магдалин. – Нужна привычка.

– Буду тренироваться.

– Когда ты отправляешься домой?

– Пока не знаю.

– Решил задержаться?

– Да…

– Значит, тебе у нас нравится?

– Да, – ответил я с неожиданной искренностью.

– Хорошо.

В устах любой другой женщины это прозвучало бы как кокетство, приглашение или вызов. Но у неё было обычной вежливостью, так ответила бы она любому: старику с трясущейся головой или сопливому подростку.

– Давай, помогу. – Я подхватил её корзину.

– Не нужно! Я сама. – Почему-то воспротивилась она. Неужели у феминизма столь древние корни?

– Так нечестно, – возразил я. – Ты же помогла мне.

Магдалин на секунду задумалась.

– Ладно, но только до поворота.

Мы шли рядом, на плече у меня болтался свежевыстиранный хитон. Руки обнимали прохладную от влажного белья корзину.

– Ты девушка Равви? – спросил, не удержавшись.

– Что? – Секунду она в растерянности смотрела на меня, не сразу поняв, о чём идёт речь.

– Извини. Просто я подумал, что у такой красивой девушки обязательно должен быть приятель.

– Это совсем необязательно, – сказала она таким тоном, что я сразу понял: если хочу продолжать беседу, необходимо сменить тему.

Тропа резко сворачивала влево, к городским стенам. Магдалин остановилась.

– Я хотела сказать… – Она явно колебалась, стоит ли говорить со мной о чём-то важном для неё и, наконец, решилась. – Ему надо быть осторожнее. После сегодняшнего выступления в храме Каифа наверняка подаст жалобу в синедрион.

– Каифа – это тот нервный дедок, который ругал нас почём свет?

– Он – первосвященник Иудеи, – очень серьёзно сказала Магдалин.

– А что за синедрион?

– Высший духовный суд.

– Кажется, Равви не признаёт их авторитет?

– К сожалению, его признаёт Рим.

– Рим? – Я почесал затылок. – Разве этот ваш синедрион с Римом заодно?

– В засуху все звери пьют рядом… Ты же видишь, люди слушают Равви. Он сеет сомнение, заставляет людей думать, верить в себя, в то, что каждый из них значителен. Для него все равны, нищий, священник, император, и эти идеи многим ненавистны. Тот, за кем идёт больше десяти человек, опасен для любой власти… Они могут поступить с ним, как с Крестителем… – Магдалин снова опустила глаза. – Только Равви вряд ли послушает меня, и кого бы то ни было, кроме Того, кто над нами… – Магдалин быстро подняла глаза к небу.

– Если бы я мог запросто поболтать со Всевышним, я бы тоже никого не слушался, – сказал я.

Магдалин улыбнулась, и тем мне ещё больше понравилась. Люблю девушек с чувством юмора.

– Слушай, кто такой этот Креститель, о котором все говорят шёпотом? И что с ним случилось? – поинтересовался я.

Магдалин моментально посерьёзнела, даже посуровела, и я пожалел, что спросил.

– Его называли пророком, совестью человеческой. Он говорил людям в глаза правду об их грехах и пороках, не боясь никого, даже самого императора… – Она отвела глаза и тихо закончила: – Ему отрубили голову.

Я вдруг почувствовал, как у меня по спине пробежала стая холодных мурашек. Дикий народ! Рубить головы за несчастные проповеди?! Вновь всколыхнулось притупившееся желание бежать прочь, не разбирая дороги…

Я оправился от секундного столбняка. Женщина не смотрела на меня, и мне показалось, что всё поняла, и ей стало неловко и стыдно передо мной за свой народ. И мне тоже стало неловко и стыдно, что позволил ей почувствовать вину за то, в чём она была абсолютно неповинна. И разве в нашем цивилизованном двадцатом веке людей не приговаривали к смерти за убеждения? Как я могу судить, кто дал мне право?

– Прости, – сказал я. – Я не знал.

– Тебе не за что просить прощения, – сухо проговорила Магдалин, забирая корзину. – Спасибо за помощь.

– Не за что. – С жаром откликнулся я. – Если понадобится ещё что-нибудь… Крышу починить, забить гвоздь, забор покрасить…

– Спасибо.

Я снова ощутил лёгкий прилив досады от этого не выражавшего ничего, кроме убийственной вежливости, «спасибо».

– Может, тебя проводить?

Но Магдалин уже не слышала моего робкого вопроса. Она удалялась стремительно и легко, не оборачиваясь, как уходят женщины, чьи мысли устремлены в грядущее, нимало не беспокоясь о том, кто остался позади на перекрёстке пыльных дорог. И внезапно всё, кроме этого ухода, сделалось неважным, второстепенным. Мне отчаянно захотелось последовать за ней без вопросов, без раздумий, без страхов, без воспоминаний… Я стоял и смотрел ей вслед, словно ждал, что она обернётся и поманит, но этого не произошло, и я в очередной раз убедился в том, что чудес не хватает на всех.

Впереди замаячил наш лагерь, растянутые на жердях верёвки, на которых уже полоскались мокрые полотняные флаги одежды. На обед, или проще сказать, еду, поскольку чёткого распорядка приёма пищи здесь не соблюдалось, пристроились у подножья плешивой горы, в очередной ложбинке, куда не проникал ветер и можно было спокойно разжечь костёр. Именно таким дедовско-походным способом предстояло приготовить еду. Равви сел, прислонившись спиной к выступу, прикрыл глаза. Он выглядел усталым. Я мысленно примерил на себя ярость несогласных, толпу, разрывающую на части в ожидании невиданных чудес, баб с младенцами, солдат с копьями, да ещё одного бестолкового парня, заблудившегося во времени и пространстве… И решил, что я бы ни за что не хотел оказаться на его месте. Да ещё разговор с Магдалин не шёл из головы. Я мялся, пока Равви сам не спросил, что я хочу ему сказать.

– Я встретил Магдалин.

– Вот как?

И всё. Ноль реакции. Мне даже обидно за неё стало.

– Красивая девушка.

– Да, красивая, – так же равнодушно констатировал он, как хвалил бы стол, дерево, собаку…

– Она беспокоится о тебе.

Недоумённый излом бровей. Вопросительный взгляд.

– Она рассказала, что случилось с неким Крестителем.

При упоминании этого имени по лицу Равви пробежала тень.

– Это был Человек. – Сказал он дрогнувшим голосом, отозвавшимся неожиданной болью. – Он был моим другом и Учителем. Таких больше нет. Мне его не хватает…

– Прости. – Сказал я, снова ощутив неловкость, словно в происшедшем была и моя вина.

– Не волнуйся. – Уже обычным тоном проговорил Равви. – Участь Крестителя мне не грозит. Можешь успокоить Магдалин.

И посмотрел так, что я почувствовал себя круглым дураком, пересказывающим бабьи сплетни.

Я отлез к костру, предложил помощь.

Тем временем Матвей, свирепо дувший в огонь, сумел разжечь пламя, и оно с прожорливостью голодного набросилось на хворост.

– Чем будем питаться? – поинтересовался я. – Жареной саранчой?

Пётр рассмеялся. Нормальный парень, прикольный, с лёгким характером. И умника не корчит. Он мне нравился больше всех в нашей компании… В нашей? Я невольно вздрогнул. Впервые я подумал об этих людях не как о случайных попутчиках. «Наши…» В этом слове заключался гораздо больший, глубинный смысл, что-то общее, близкое, схожее. Ты никогда не скажешь «наш» о том, что тебе чуждо, безразлично или враждебно.

От этого внезапного откровения я смешался и притих.

– Не знаю, – отозвался он, кивая в сторону пары больших плетёных корзин, – там что-то должно быть. Фаддей, глянь!

Фаддей, находившийся ближе всех, к вожделенным корзинам, поднял крышку, и его смазливое лицо вытянулось, отчего утратило эту самую смазливость.

– Там ничего нет.

– Не может быть, – заупрямился Пётр. – Там должна быть рыба, я чувствую её запах.

– Подойди и посмотри, – обиделся красавчик. – Бывшему рыбаку везде рыба чудится. Даже на деревьях. В коробе нет ни чешуйки.

– Может, там что-то и было, но пока мы тусовались в храме, её кто-то сожрал. – Предположил я. – Наверное, стая голодных кошек. У кого-нибудь есть сачок?

– Зачем?

– Пойду, наловлю кузнечиков к ужину. Кому сколько?

Неожиданно это вызвало общее веселье.

– Кажется, без тебя нам было скучно, – подал голос Равви.

– И голодно, – парировал я. – Святым духом сыт не будешь.

– О чём вы говорите? – искренне удивился Равви. – Еды предостаточно. Полные корзины.

– Они пусты как мой карман.

– Не может быть, – недовольно покачал головой Равви. – Пётр, посмотри. Быть может, твои глаза острее.

Петр открыл крышку, многозначительно посмотрел на нас и с трудом перевернул корзину. Блестя тусклой, как тысячи крохотных сплавленных воедино монеток, чешуёй, обречённо шевеля жабрами, зевая на солнечный свет, посыпались на землю тяжёлые рыбины.

Я подскочил, рванулся к корзине, да так и застыл с выпученными глазами и глупо раззявленным ртом.

– Она же была пустая… – неуверенно промямлил Фаддей.

– Это чудо! – Воскликнул Матвей.

Равви недовольно покачал головой.

– Это такая мелочь, что, будь у вас чуть больше желания и веры, вы легко бы совершили это сами. Учу вас учу, а без толку. Посмотрите вокруг. Вот, хотя бы на тех птиц: не сеют, не жнут, нет у них ни хранилищ, ни житниц, ни денег, а сыты… Говорю вам: не беспокойтесь о завтра: завтрашний день сам позаботится о себе.

Равви обвёл присутствующих сердитым усталым взглядом. Потупившись, они понуро опустили головы. Я посмотрел в сторону. И впрямь – большая серо-чёрная ворона, наглая и жирная, ничем не отличающаяся от московских собратьев, шастала по жухлой траве, воровато косясь на наш чудесный улов круглым жёлтым глазом.

Я подумал, что, наверное, его отнюдь не преклонный возраст мешает людям воспринимать то, что он говорит. Будь он убелённым сединами и испещрённым морщинами старцем, возможно, всё было бы проще. Нелегко человеку, отмерившему большую часть жизни, даже в чём-то разуверившемуся, безоговорочно принять философию рыжеволосого парня в стоптанных сандалетах, с неизъяснимой печалью на дне синих глаз, чересчур ярких и пронзительных. Улучив момент, я, как всегда некстати, спросил, сколько ему лет. Он посмотрел удивлённо, но ответил:

– Тридцать три. А что?

Я отчего-то смешался, и он со странной улыбкой отвернулся.

– Помоги. – Сказал тем временем Матвей Петру, и оба принялись возиться с рыбой на костре. Ворона подобралась ещё ближе и принялась деловито прохаживаться по песку, делая вид, что нимало нами не интересуется.

– Винишка бы, – подсказал я. – Гулять, так гулять.

Равви стрельнул в меня многозначительным взглядом, покачал головой.

– Виноват, – покаялся я. – Искуплю примерным трудом на благо прогрессивного человечества.

– Тогда вперёд, – встрял Матвей и, добродушно похлопав по спине своей лапищей, кивнул подбородком в сторону костра, около которого громоздилась в траве вялая рыба.

– Чё делать-то? – тоскливо полюбопытствовал я, глядя на тлеющие угли.

– Жарить, – лаконично пояснил он, не вдаваясь в подробности.

– Здесь рыбы – обожраться. – Проворчал я. – Куда жарить такую прорву?

– Мы найдём, с кем ею поделиться, – ответствовал Равви. – Вечером придут люди.

– Пусть люди и жарят…

Равви сказал, чтобы я не ворчал, а занялся делом.

– Давай, помогу. – Предложил Петр.

– Сам справлюсь. Не маленький.

Я напряг память, восстанавливая опыт школьных походов. Присел на корточки и с усердием дунул в костёр. А набежавший невесть откуда ветер не меньшим с усердием дунул навстречу, залепил мне глаза, нос и рот удушливым дымом, чешуйками золы. Под общий гогот от должности главного кострового меня отстранили. Под шумок знакомая ворона, до сих пор топтавшаяся в стороне, неожиданно пикировала на гору сырой рыбы и, схватив одну стальным клювом, полетела прочь, медленно и тяжело, как грузовой самолёт.

– Тоже Божья тварь, – удержавшись от ругательств, вымолвил ей вслед Иоанн.

– По-моему, это – банальное воровство, – возмутился я. – Прямое нарушение одной из заповедей. Учитель, ты, кажется, предлагал нам следовать их примеру?

Равви ответил, что рад, если хотя бы в таком ключе я вспоминаю заповеди. И я снова не понял, сердят его мои замечания или забавляют.

Когда всё было готово, я взял свою пайку, отполз подальше от честной компании, привалился к поросшему мягким пухом молодой травы склону, принялся задумчиво жевать, периодически отгоняя назойливых мух. Умных мыслей было мало, в основном дребедень. Прокручивал события утра, и их казалось столько, что хватило бы на месяц моей нормальной жизни. Меня не оставляло странное чувство, что всё это уже было, что я это видел, но не могу вспомнить где. Отбросив мистику, я попытался взглянуть в глаза реальности, какой бы она ни оказалась. И, подобно незабвенному Робинзону Крузо, подвести итоги в плюсах и минусах.

Волею случая – странного, мистического, невероятного – я стал участником событий, в которых смыслю меньше, чем в неорганической химии. Я лишён элементарных благ цивилизации. Я заимел неприятности с местным законом, представители которого, похоже, не разделяют убеждений моих вынужденных соратников, которых в глубине души я продолжаю считать людьми «не от мира сего». Это, разумеется, минусы. Что у меня в плюсе? Я жив, даже если не вполне здоров. Если я и страдаю безумием, то не худшей его формой. Мог бы воображать себя огурцом на грядке, или горсткой собачьих экскрементов. Что бы тогда мне мерещилось? А в моих галлюцинациях есть еда, вино, масса адреналина, да и компания, по меньшей мере, не хуже той, что осталась на «любимой» работе… Вот уж по чему не скучаю ни капли! Эх, добавить бы сюда нормальный санузел с душем, телек, бутылочку пивка да Магду, и жизнь можно было бы налаживать с большого толстого нуля…

Раздались шаркающие шаги. Мимо, загребая большими, не по росту, ступнями, неторопливо брёл маленький Иоанн, устремив отрешённый взгляд куда-то вверх и вдаль. В одной руке держал кусок смятой тонкой бумаги, вроде пергамента, в другой – нечто среднее между заточенной палочкой и плакатным пером, и дирижировал этим предметом, что-то бормоча под нос. Споткнулся. Затем присел на корточки и принялся что-то черкать, упорно меня не замечая.

Я как раз в этот момент представил Магду на немыслимых шпильках и в сногсшибательным декольте. Магду с её пристрастием по два раза в день мыть голову, периодически посещать косметический салон, кабинет по наращиванию ногтей, сауну, солярий, заниматься аэробикой и чёрт знает чего ещё. Магду, даже в ближайший продуктовый в двух шагах от подъезда выезжавшую на своём обожаемом, хоть и десятилетнем «гольфе»…

Я заржал так, что стайка маленьких птичек, вроде наших воробьёв, облюбовавшая соседний куст, с испуганным пересвистом снялась и умчалась прочь.

Иоанн вздрогнул, встрепенулся, близоруко сощурился.

– Не бойся, это всего лишь я. Анекдот вспомнил, но не расскажу, потому что неприличный. Что строчишь? Донос?

– Что ты! – воскликнул он, и даже папирус свой выронил. – Это я так… – И густо покраснел.

Мне стало любопытно. Будучи сам не в состоянии составить даже заявление об отпуске (секретарша Марина всегда либо фыркала, либо страдальчески морщилась, правя мои опусы), я с искренним уважением относился к людям, способным грамотно связывать слова.

– Можно взглянуть?

Он помялся, но всё же протянул исчерканный лист. Почерк у Ванька был ужасный, как у районного терапевта. Буквы то сливались, то разбредались вновь.

«В начале было Слово. И Слово было у Бога, и слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё чрез него начало быть, и без него ничто не начало быть. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков…» [2]

Я перечёл два раза, но всё равно не врубился окончательно, но звучала в этом бреду неведомая музыка, зацепившая изнутри. Мысли заскакали в разные стороны с блошиной резвостью, и я едва поспевал за ними… Что-то происходит со мной. Я становлюсь другим. По крайней мере, прежде я никогда не стал бы читать подобное, и не просто пробегать глазами – вчитываться… И меня не покидает дурацкое ощущение, что где-то я уже это видел, или слышал, или читал… В другой жизни?

Я перевёл глаза на раскрасневшегося, кусавшего губы Иоанна.

– Ну, как? – спросил он.

– Сам писал?

– А кто же? – Он покраснел ещё сильнее, просто побагровел, как перезрелый томат.

– Здорово.

Я не стал делиться с ним своими симптомами «дежавю», равно как признаваться в моих более чем скромных интеллектуальных способностях.

Он просиял так, что даже морщинки разгладились. В этот момент он вдруг напомнил мне старенького учителя русского и литературы Евгения Терентьича. Лысоватого, сгорбленного, с провисшим под тяжестью роговой оправы носом, огорчавшегося больше меня самого по поводу моей очередной «пары», переживавшего о непрочитанном талмуде «Войны и мира» так, словно этот тягомотный кирпич настрочил лично он. Как преображалось, молодело, румянилось его личико, когда он вдохновенно цитировал какую-то лирику… Честное слово, он сбрасывал при том добрых лет двадцать, и все мы, откровенно зевавшие, чавкавшие, хихикавшие и занятые прочими делами, вдруг затихали и слушали, слушали про плачущий фонтан, шёлковый стан в туманном окне, растерянного парня у камина… Мы прекрасно понимали, что всё это из совсем другой, чужой, неведомой жизни, слишком красивой и недосягаемой для пацанов из подмосковной деревушки, но что-то ёкало и замирало внутри.

Я напряг память и честно попытался восстановить прочитанное за последние месяцы. На ум пришло два детектива в ярких обложках, чьё содержание, равно как авторы и названия, растерялись по дороге. Да ещё какая-то полупорнографическая муть, подсунутая Толиком Белозерцевым, чей IQ никак не желал переползти отметку уровня озабоченного тинейджера.

– Тут совсем немного, – проговорил он, словно оправдываясь, – наблюдения, мысли, так сказать… Для себя. Мне всегда хотелось попробовать писать. Но я никогда не делал этого прежде. В моей жизни не происходило ничего, что было бы достойным быть записанным.

– Пока ты не встретил Равви, – подытожил я. – Аминь. А ты тоже можешь делать еду из воздуха?

– Не знаю. Не пробовал.

– Попробуй! – предложил я, исполнившись щекочущего любопытства.

– Нет. Равви говорит, чтобы мы не искушали Господа всуе. Нужно пользоваться даром только во благо, а не из корысти или праздности. Иначе дар пропадёт.

– Но ты уверен, он у тебя есть? Что ты можешь?

– Я не знаю… – проговорил он неуверенно.

– Не знаешь? Ну, а если я сейчас себе руку порежу, кровь сумеешь остановить? Или это тоже будет всуе?

– Не знаю… – промямлил он жалобно, бисеринки пота выступили на висках от напряжения. – Почему ты спрашиваешь? Разве ты не один из нас?

– А разве ты сам не видишь? Я простой парень, заблудившийся в дурацкой пустыне. Самый обыкновенный. Никакой не избранный. Если я исчезну, этого никто не заметит. Ну, может, пара человек. Да и те завтра забудут…

– Но ведь тебе не хочется этого, верно?

Вот тут он меня прищучил. Не то, чтобы я был одержим параноидальным желанием войти в историю, но всё же, когда посетила мыслишка о том, какие эмоции вызовет моё исчезновение из мира того или этого, или обоих сразу – неважно, как-то нехорошо стало от понимания, что следа-то я и не оставил, ни плохого, ни хорошего. Никакого. Словно и не жил вовсе.

– Мы все обыкновенные, – сказал Иоаан. – Я часто задавал себе вопрос: почему именно мне посчастливилось стать его учеником? Чем я достойнее остальных? Он выбрал меня, хотя мог бы выбрать любого из сотен желающих…

– Разве он вам не говорил?

– Конечно. Сказал, что ищет светлые души. В каждом человеке есть свет и тьма. В ком-то поровну, в ком-то больше света, в ком-то – тьмы. Он выбирает тех, в ком света намного больше.

– Зачем?

– Чтобы мы несли его людям. Свет – это добро. В мире добра должно стать намного больше, чем зла. Иначе настанет конец.

– Чему конец?

Он замялся, покусал губы, видимо, напряжённо соображая, стоит ли посвящать меня в военную тайну.

– Знаешь, ты лучше поговори с ним самим. Он лучше объясняет.

– Ну, хорошо, а вам-то что с того будет?

– Вечность.

Я было решил, что он шутит, но Иоанн оставался абсолютно серьёзным, и я, убрав улыбку, поинтересовался:

– Слышь, Прометей, а тебе никогда не приходило в голову жениться на красивой девушке, вроде Магдалин, нарожать детей и читать им на ночь что-нибудь из собственных сочинений?

Ваня захлопал короткими ресницами, и его лицо выразило крайнее недоумение. Похоже, именно это-то ему в голову и не приходило. Ясно: что значат всякие мелочи по сравнению с вечностью? Он сразу как-то потерялся, покраснел, забормотал, что-то про родство душ и настоящую любовь до гробовой доски, которую он надеется со временем повстречать… Эти рассуждения нагнали на меня зелёную тоску. Да, писал он гораздо лучше, чем говорил. Наверное, мне следовало отправить его подальше вместе с мятым пергаментом, но я этого не сделал. Хотелось посидеть, покалякать с кем-нибудь ни о чём, как в кабачке за кружкой пива. Да, пожалуй, если чего и недоставало, то хорошего холодного пивка и широкого экрана с трансляцией матча. Наши скоро должны играть… А я всё пропущу, потому что завис непонятно где, как этот…

– Вань, – сказал я, – представляешь, однажды люди изобретут умную машину, например, печатный станок. Такую штуку: набираешь текст специальными буковками, засовываешь, включаешь и – бац – тысяча экземпляров. Закатают в обложки, корочки такие твёрдые, и на прилавок. Каждый пойдёт, купит и прочитает. Представляешь?

Иоанн сдвинул брови, почесал переносицу, потом за ухом и затылок. Видно, старательно представлял. Выдал озабоченно:

– Надо будет очень много пергамента.

– Что-нибудь придумают, – обнадёжил я, – для чего нам разум, а? И однажды откопают твои записи и скажут: «Э, это же литературное наследие, памятник мировой культуры… Одна из первых рукописей!»

– Ну, это чересчур! – замахал ладошками порозовевший Иоанн. – А вот про станок мне понравилось. Здорово у тебя получилось. Мне такое ни за что не выдумать. Ты сам записывать не пробовал?

Я решительно открестился от литературных талантов. Самой высокой моей оценкой за сочинение было «четыре-три» (четвёрка за содержание, тройка за грамотность – подарок Евгения Терентьича). Сочинение было записано со слов одноклассницы, поступавшей на литфак пединститута. Про какого-то мужика, который спал на гвоздях, отказывался трахаться и являлся символом революции в целом и нового человека в частности. Но, по-моему, (в сочинение не попало) он был просто больным, и не было в том ничего революционного: йоги тоже на гвоздях спали, но никакой революцией это не закончилось.

Ваня заинтересованно уселся рядом и стал упрашивать рассказать ещё что-нибудь эдакое, небывалое, из моих «фэнтэзи». При этом глаза его горели как у собаки Баскервилей. Я замялся, вспомнив наказ Равви. Но табу действовало на реальность, Иван же жаждал сказок в стиле спилберговских высот. Я вновь ощутил ностальгию, если не по широкому экрану, то хотя бы по своему видавшему виды домашнему «самсунгу» и пиратскому видео… Я перевёл взгляд с полного напряжённого ожидания лица моего спутника на видневшиеся вдалеке коричнево-серые сопки в шапках раннего тумана.

– Что тебе сочинить, человече? В одном большом-пребольшом городе, где дома выше тех гор, небо похоже на промокашку, а реки такие грязные, что в них давно передохло всё живое, жил-был один парень ровно тридцать лет и один год. Обыкновенно жил, как все. Ел, спал, работал, с красивыми девочками встречался, футбол по ящику смотрел, любил пиво, не думал о завтрашнем дне. Вообще ни о чём не думал, и нормально жил, пока сдуру не купил билет на самолёт в далёкую страну… Ты знаешь, что такое самолёт? Не знаешь. Ты многого не знаешь. Но у меня язык не поворачивается назвать тебя тёмным, потому что я сам не смыслю многого, что известно тебе…

Солнце снизилось, побагровело и поползло к горам, оставляя за собой ярко-розовую борозду. Обжигающий суховей сменился прохладным вечерним ветром пустыни. Не помню, что я плёл, и сколько прошло времени. Иоанн сидел рядом с выпученными глазами и приоткрытым ртом, ловя каждое слово и, время от времени, что-то чирикал острой палочкой на очередном мятом куске шуршащего пергамента.

– Закат-то какой красный, аж жуть…

– Что? – вздрогнул Иоанн. Он всё ещё пребывал в странном фантастическом мире, нарисованном мною. Пробормотал: – А, ну да, закат… Это на жару. Как ты интересно придумал…

Я вдруг понял, что слишком разболтался и испугался этого. Но к моим опасениям прибавилось новое доселе неизведанное чувство: удовлетворения от удавшегося рассказа. Впервые в жизни меня по-настоящему слушали, не в баре за кружкой пива – пару анекдотов на закуску. Меня воспринимали всерьёз. Я был интересен. Это было ново, необычайно, это щекотало и будоражило.

Наверху раздался шорох. Я лишь успел подумать, кто это может быть, какая хищная зверюга и замереть, приготовившись к худшему, как услыхал:

А, вот вы где! – Пётр спрыгнул к нам откуда-то сверху, песок засыпал пергамент. – Чем занимаетесь?

– Как слон, – недовольно буркнул я, отряхиваясь: песок угодил мне за шиворот, но Петр оставил моё недовольство без внимания. Скосился в Ванины каракули, напряг лоб и по слогам процитировал:

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.» [3]

Фыркнул:

– Это что за откровения?

– Да вот… – Отчего-то принялся оправдываться Иван, – беседуем…

– И куда ж море-то делось, а?

– Ну… – окончательно смутился писатель и принялся рассовывать бумаги за пазуху и по невидимым карманам, затерявшимся в складках одежды, – это когда летишь над землёй, словно птица… И смотришь сверху, как одно сменяется другим… Фантазия, понимаешь?

– А, ну да. – Петр широко улыбнулся, продемонстрировав остаток зубов, и, покровительственно приобняв того за плечи, доверительно сообщил мне, чтобы я не всё, что излагает Ваня, принимал близко к сердцу. Поскольку он, как человек творческий, облагает чересчур богатым воображением. Сказал, хоть и с добродушной усмешкой, но не без гордости, словно тот приходился ему родным братом. Или даже сыном, потому что иногда и братьям завидуют. В это мгновенье меня осенило: вот, чем ещё отличалась эта компания – никто никому не завидовал. Все были на равных, никто не считал себя лучше, умнее других. Успех одного был общим успехом. Неудача одного – общей неудачей. Нет, они не были стадом – командой, вот правильное слово. Именно командой чёткой, слаженной, с признанным капитаном.

– Пошли, – сказал Петр, – уже народ собирается.

– О, нет! – простонал я, откидываясь на спину, – может, хватит на сегодня? Тайм-аут. Посидим, почитаем… Тыщу лет не держал в руках пергамента…

– Вставай-вставай, – проигнорировал мои жалобы добрый Пётр.

И, поднимаясь, затянул о коварной красотке, не дождавшейся из моря суженого. Иоанн сморщился, словно от больного зуба, сказал, чтобы мы шли вперёд, он догонит, завернул «налево» и оставил меня единственным слушателем. Эту уловку я сумел оценить уже после первого куплета.

– Тягомотина, – сказал я, деликатно опустив своё мнение о певческих способностях Петрухи. – Повеселее песен не знаешь?

– Знаю, – охотно отозвался он. – А ты?

– Запросто. Морскую?

– Валяй.

Я напел первое, что пришло в голову:

Эх, хвост-чешуя,

Не поймал я ни…чего.

Он вытаращил на меня глаза, согнулся в беззвучном хохоте, смахивая слезинки с выгоревших ресниц, а, отсмеявшись, напустил серьёзности на плутовскую физиономию:

– Фу, какие неприличности. Равви не понравится.

– Да ладно, – хмыкнул я. – Развели культ личности. Нормальный парень.

– Он – Учитель. – Уже испуганно возразил Пётр.

– Ну и что с того? Учитель – тоже человек. Вот у нас в школе директор анекдоты обожал. В тетрадку записывал. Называл коллекцией фольклора. Мы раз подглядели – мама дорогая!

– Ну?

– Вот те «ну»!

Спор наш прервал сам Равви, вышедший как раз навстречу. Игнорируя энергичную жестикуляцию Петра, я преградил ему путь.

– Рассуди нас. Я вспомнил одну песню, но она не совсем приличная. Конечно, в женской компании я бы её не спел. Впрочем, смотря, какие женщины, и сколько выпито.

Его рыжеватые брови страдальчески надломились.

– Ты ещё и поёшь?

Я даже немного обиделся.

– Почему нет? Я, между прочим, и на гитаре играл когда-то. Жаль, с собой нет.

– Очень жаль, – согласился Равви, но я почему-то не поверил в искренность его сожаления. – Чем же ты решил меня удивить? Неприличной песней? Думаешь, я их никогда не слышал?

– Вопрос в другом: стоит ли вообще петь такие песни, травить анекдоты, и всё такое.

– Если ты понимаешь время и место, значит, ты достаточно умён, чтобы не спрашивать у меня разрешения. – Проговорил он с тонкой ироничной улыбкой. – Я далёк от наивной мысли, что погонщик скота будет петь псалмы в поле. Но вряд ли он повторит исполненное в поле в собрании или при детях. Это весь ваш спор?

– Съел? – Повернулся я к Петру, и скорчил за спиной Равви гримасу.

Тот покашлял в кулак, приотстал и сообщил.

– А, когда я рыбачил, у нас пели…

И прошептал мне на ухо такое, что я согнулся пополам, а оторжавшись, был вынужден признать, что всё новое – лишь слабая пародия на хорошо забытое старое.

Равви оказался прав насчёт незваных гостей. Откуда ни возьмись, припёрлась прорва народу. Потянулись толпы сирых и убогих, демонстрирующих свои болячки и увечья, и просто желающие поговорить «за жизнь». Равви принимал всех, выслушивал, отвечал. Сейчас в нём не было утреннего бунтарства. Он говорил тихо и ровно о добре, любви, свободе и равенстве людей, о том, что нужно относиться к другому так, как хочешь, чтобы относились к тебе. О том, что в мире слишком много зла, а мир, переполненный злом, обречён на гибель. Банальные, в общем-то, вещи, но что-то цепляло в его словах, притягивало, как магнитом.

Я снова стал свидетелем очередной порции невероятных исцелений. Он привлекал своих спутников, показывал, рассказывал, как и что. Я тоже, хоть и стоял в сторонке, смотрел, слушал и всячески старался воспринимать, но это было нелегко, так что к концу у меня голова разболелась.

Равви говорил, что надо концентрироваться, чувствовать холод и тьму в существе человека, и изгонять их, а освободившееся пространство заполнять теплом и светом, причём стараться тратить минимум сил, (а мне даже послышалось «энергии», хотя как в этом допотопном времени могло возникнуть это слово?), иначе на всё не хватит, и что навык придёт с опытом. Периодически обращался к стоявшим полукругом ученикам, мол, понятно? Те с умным видом кивали, и даже сами пытались руками водить. Прямо-таки школа экстрасенсов, с одним отличием: я своими глазами видел, как зарубцовывались жуткие язвы, исчезали гнойники, как возвращался румянец на синюшные лица. Я мог сто раз сказать себе: этого не может быть, но я видел это собственными глазами, вот ведь штука!

А поодаль стояла корзина с рыбой, и каждый мог подойти и взять, сколько захочет. Попадались люди совестливые: возьмут одну, и спасибо. Но таковых было меньшинство. Народ, он во все времена народ – любитель халявы, в этом я смог убедиться воочию: в общей массе хапали столько, что так и подмывало крикнуть: «Не больше двух в одни руки!» Но я терпеливо ожидал, когда корзина опустеет: что-то скажут те, кому не досталось? Но народ прикладывался, а корзинка оставалась полнёхонькой, словно было в ней не то, что двойное дно – тройное, а то и четверное. Я раз сто заглянул: не пустеет, хоть ты тресни.

Под конец, когда Равви выглядел совсем измотанным, явилось двое хмурых парней, вовсе не похожих на сирых или убогих. Как на подбор – рослые, косая сажень в плечах, – хоть в десант, хоть в спецназ. О чём-то говорили. Равви решительно покачал головой. Те начали горячиться, и я подобрался ближе. Они упрекали Равви за то, что, имея огромную власть над людьми, не хочет использовать её во благо. Равви возразил, что использует её именно во благо. Парни сказали, что он обязан помочь в правом деле освобождения Иудеи от римского господства. Равви отвечал, что против насилия в любом проявлении, и восстание не исключение. Поскольку не приведёт ни к чему кроме новых войн и, как следствие, новых человеческих жертв. Тогда парни принялись орать, перебивая друг друга, и смысл был тот же: терпеть римскую власть нет больше сил, иудеям нужна свобода, а Равви может, но не хочет помочь. Равви ответил, что любая земная свобода – понятие относительное. Есть лишь одна истинная свобода – свобода духа, и что у них её-то как раз он и не чувствует. А значит, им рассуждать о свободе, тем более в масштабах целой страны, бессмысленно и опасно. И что очень устал, и попросил их уйти. Он и впрямь выглядел измученным. Ещё бы. Какая там норма приёма больных у российского терапевта? Двадцать человек? Тридцать? Ну, пусть сорок. А здесь, готов поспорить, побывало не меньше ста.

– Ты не иудей, – воскликнул один с презрением в голосе.

– Мы все дети одной Земли, – спокойно парировал Равви.

Тогда они выругались, сопроводив слова неприличными жестами, дружно сплюнули ему под ноги, и ушли. Равви проводил их задумчивым невесёлым взглядом и удручённо покачал головой.

Совсем поздно вечером пожаловал какой-то серенький человечек неприметный, как амбарная мышь. То есть настолько неприметный, что, мне показалось, он вылепился прямо из сумерек и, когда захочет, с лёгкостью в них же растворится. Что-то долго и нудно дудел Равви в ухо, а тот отмахивался от него, как от надоедливой мухи. В конце концов, человечек отстал и было ушёл, но, зацепив меня бесцветным, взглядом, вернулся. Поозирался по сторонам, спросил тихо-претихо, не один ли я из учеников.

– Допустим, – ответил я сухо. Он мне не понравился.

– Надо убедить его покинуть Иерусалим, и как можно скорее.

– Почему?

– Потому… – он заговорил так тихо, что я почти его не слышал и половину прочёл по губам. Но общий смысл уловил: отдан отдал приказ об аресте Равви. И перечислил массу обвинений, которых хватило бы на всех нас. Особенно мне запомнились мошенничество, оскорбление императора и призыв к смене власти.

– Он не призывал к смене власти, – возразил я растерянно. – И никакого императора не оскорблял…

– Как вы все не поймёте! – рассердился вдруг человечек. – Приказ отдан, никто не будет разбираться… Ну, что ты, маленький что ли! – неожиданно рассердился он и повысил голос так, что я, наконец, его услышал. Голос оказался вовсе не писклявым, как мне почему-то думалось, а натуральным басом – Не знаешь, как это бывает?!

У меня снова похолодело внутри. И этот серенький человечек уже не казался мне столь простым и безобидным. Не надо иметь университетского образования, чтобы понимать, как безжалостна и изощрённа может быть карательная машина власти к тем, кто для этой власти представляет угрозу… Достаточно вспомнить наши тридцатые…

– Кто вы такой? – Теперь я перешёл на шёпот.

– Неважно, – отвечал он. – Однажды он помог мне, а я умею помнить добро. Сделайте, что я говорю. Уходите, как можно дальше, иначе всем будет плохо…

И, прежде чем я успел ответить, растворился во мгле. Ну и дела! Я огляделся, но Равви тоже исчез куда-то. Ребята сказали, наверное, пошёл побродить по городу или вдоль реки. Мол, водится за ним такая привычка. Да и что не побродить молодому, холостому, как сказал бы Толик? Я бы и сам не прочь…

Тут нестройный ход моих мыслей прервало появление парня из каравана, стоявшего неподалёку. Собственно, сам караван не представлял для меня ровным счётом никакого интереса. Народ не из богатых: верблюдов почти не было, всё больше ослы, да и те драные. Да и товар их волновал меня как рыбу зонтик – по причине полного отсутствия налички. И тут у одного из торговцев сильно прихватило живот. Вот они и прибежали к нам спросить, нет ли врача. Отправился Лука, а с ним и мы попёрлись за компанию. Бедняга был зелёного цвета, с трудом дышал и морщился от боли. Лука живот прощупал, нехорошо покривился. Очень было похоже на аппендицит, судя по жалобам. Лука тоже сказал, что вылечить нет никакой возможности. Тогда наши рванули на поиски Равви (которые, к слову, могли изрядно затянуться, потому что тот обладал удивительной способностью к исчезновению: вроде только что был здесь, и податься-то особо некуда, и по времени далеко уйти никак не получалось, ан нет его, и точка, как сквозь землю провалился.) Бедняга закрыл глаза и тихо стонал. Серо-зелёное лицо его свело судорожной гримасой боли. Караванщики сидели вокруг мрачные и молчаливые. А Лука готов был волосы на себе рвать, и я его понимал. Думаю, одно из самых страшных чувств – ощущение собственного бессилия. И тут меня словно кто-то подтолкнул. Я оттащил бывшего врача в сторону и спросил, что, если ему самому попробовать полечить вместо Равви, как тот учил. Ведь объяснял же он и показывал, даже я смотрел. Правда, не понял ни фига, но я – другое, и я здесь всего ничего. Лука внимательно посмотрел на меня, словно видел впервые. И сказал шёпотом:

– Я боюсь.

– Чего ты боишься? Я же не резать его предлагаю. Давай, напрягись, вспоминай, как он делал?

– А если не получится? – Упирался Лука.

– А тут не резать, не роды принимать, даже не зуб вырвать, всего-то – руками поводить! Блин, если бы я потусовался с вами хотя бы с месяц, то сам бы это сотворил, честное слово!

Я говорил, а сам подталкивал его к бедолаге. В двух шагах Лука снова тормознул и зашипел:

– Ну а если ничего не выйдет?!

– Тогда, – просвистел я в ответ, – ты вернёшься в свою деревню, к знахарству, а твоё место займёт кто-то другой, более способный и смелый.

– Ты, что ли? – неожиданно окрысился Лука.

– Почему бы и нет?!

Конечно, я сказал это в запальчивости, не всерьёз. Он меня раззадорил. Но, когда слова сорвались с губ, вдруг замешкался и даже перестал подпирать Луку, руки скользнули вниз и повисли плетьми. Я осознал сказанное и пропустил через себя. Почему – нет? Я вовсе не собирался занимать место Луки, и ничьё другое тоже. Мне уже нашлось местечко, пусть откидное, тринадцатое по счёту… Но с него я обозревал свою жизнь, и не находил ничего, за что мог бы зацепиться с такой силой, чтобы вырваться отсюда – туда. Даже Магда казалась мне бесконечно далёкой, а воспоминания о ней размытыми, как рисунок мелом на асфальте после дождя…

Я перестал подталкивать Луку, а он тревожно на меня посмотрел и сказал с отчаянной решимостью, будто собирался сотворить нечто экстремальное: впервые прыгнуть с парашютом или войти в клетку с хищником:

– Ну, ладно…

Присел возле больного на колени, перекрестился, посмотрел на небо очень внимательно, словно ожидал некоего знака свыше, что-то тихо прошептал. Медленно поднёс раскрытые ладони к животу несчастного, сместил вниз, влево и широко глаза распахнул, будто и впрямь пытался увидеть что-то внутри. Весь побелел, покрылся испариной. И по мере того, как выцветал Лука, лицо больного начало удивительно преображаться. Гримаса боли отступила, впадины разгладились под глазами, серые щёки сперва побелели, а затем принялись розоветь, с искусанных губ сошёл вздох облегчения. Больной обвёл нас осмысленным взглядом и, слабо улыбнувшись, произнёс:

– Вроде, отпустило.

Сел, принялся ощупывать себя со всех сторон, потом встал, потянулся, зевнул.

Торговцы тоже повскакали, подбежали к нам, принялись радостно галдеть, подталкивать друг друга. Лука поднялся, сделал пару шагов в сторону, покачнулся. Казалось, он вот-вот грохнется в обморок.

– Вау! – заорал я, не помня себя. – У тебя получилось! Получилось!

Волна дикого восторга захлестнула вдруг с головой, будто я сам совершил нечто удивительное, потрясающее, необычайное, лично победив саму смерть. Я был рад, рад до соплей, был готов обнять и расцеловать весь мир. Я скакал, как козёл, мой веселье передалось торговцам. Мы хлопали друг друга по плечам и спинам, орали и дурачились, как дети. А Лука сидел на земле, отирал взмокший лоб и улыбался устало, счастливо и немного бессмысленно.

– Тяжело? – спросил я.

Он сказал, что состояние такое, словно выжали все соки.

– Извини за наезд, – сказал я, – не думай, я вовсе не собираюсь тебя подсиживать. Ляпнул глупость. Я ведь даже не один из вас. Так, случайный попутчик…

– Всё нормально. Ты молодец, иначе я бы не решился.

– Давай пять. – Предложил я, и мы ударили по рукам, Лука завалился на спину и помечтал, что неплохо бы сейчас выпить.

Тут и появился Равви. Выслушал всех с радостным удовлетворением и, по-моему, особенно не удивился. Только сказал, что Лука затратил слишком много сил, оттого и усталость. Скоро пройдёт. А со временем появится навык.

Купцы оказались ребятами не жадными. Развязали свои сумы, повытаскивали жрачку, вино и устроили нам отменный ужин. Бывший больной стал совать Луке деньги, тот не брал, излечённый обижался и настаивал, предложил расплатиться товаром. Сошлись на новом платье и паре сандалет. За неспешной трапезой разговоры лились ручьём. Как водится, ругали римскую власть. Хотя я лично не слышал, чтобы где, когда-то и какую-то власть хвалили. Доставалось какому-то Пилату, управляющему из Рима, мол, та ещё сволочь. (Я припомнил соседского ротвейлера с такой кличкой, жутко злобного и пакостного, вечно норовящего испражниться в лифте. И хозяин такой же…) Синедрион кляли ожесточённее: это были свои, иудеи, призванные блюсти интересы своих же, а на деле готовые на всё, лишь бы удержаться на тёпленьком местечке. А уж налоги… Налогам досталось по полной программе, будто они были одушевлёнными и существовали сами по себе. Здесь и я поддакнул. Кто любит платить налоги? Потом – их сборщикам (мытарям). И, наконец, римской армии, солдатам, которые жрут без меры, да ещё норовят учинить разбой.

Один из торговцев рассказал, что недавно мытари с войсками прошли по всем городам и деревням. Кто был должен, всё повытрясли. У многих даже скот забирали. Совсем озверели! Многие считают, что Рим специально приурочил это к Пасхе с молчаливого позволения синедриона, что особенно противно. Лишний раз решили продемонстрировать, кто хозяин. Парень горячился, видно было, что его самого сильно задели. Звали его Давид, не то из Кириафа, не то из Кириота… Наверно, я потому запомнил, что с малышом Симоном они оказались земляками. Они после как-то отделились ото всех, и долго беседовали. Потом купцы отползли в свои шатры-палатки, а мы ещё сидели. Пришёл малыш Симон, едва не плача. Я спросил, что случилось, и он ответил, что его отец в долговой тюрьме. Вдруг Равви неожиданно жёстко предложил Симону вернуться домой. Мол, он многое умеет, заработает деньги и вызволит отца. Лично я так бы и поступил. Но парень, напротив, разрыдался и стал умолять позволить остаться. А Равви сделался неожиданно резок, и, когда говорил, смотрел как-то странно, если не сказать, зло.

– Ты помнишь условие: оставь дом и родителей. Освободись для новой жизни. Это не твой путь. Возвращайся домой.

– Позвольте хотя бы встретить с Вами Праздник, – взмолился мальчишка.

– Как хочешь, – сурово отрезал Равви и отвернулся.

Симон размазывал по щекам слёзы. Мне стало его ужасно жаль. Зачем Равви с ним так? Неужели не видит, парню без того хреново.

– Дался тебе этот Праздник! – сказал я. – Дома встретишь.

– Ты не понимаешь… – всхлипнул он, – я хотел стать Учителем, как Равви… Мечтал…

– Я, может, мечтал лётчиком стать. А торгую жрачкой. И ничего. Перестань реветь, ты же мужчина, в конце концов!

Он замолчал, ушёл в себя и, кажется, более не воспринимал ничего вокруг.

Равви тем временем говорил, что в синедрионе много хороших и честных людей, с которыми он беседовал. Быть может, встреться он с Пилатом, то сумел бы и его убедить не воевать с людьми, а он, в свою очередь, смог бы воздействовать на Рим… Только мирные переговоры могут всем помочь.

Матвей воскликнул, чтобы Равви даже не думал об этом. Потому что достоверно узнал, что уже готовятся два креста, один для вора, другой для зелота. И, если Равви не желает для себя третьего, пусть думать забудет о переговорах. Бродячего иудейского философа близко не подпустят к прокураторскому дворцу, сразу упекут в тюрьму. И хорошие люди из синедриона не помогут. Тем более, что обстановка накаляется. Говорят, даже подтаскивают из Рима ещё пару легионов. Равви заявил, что о крестах тоже знает и не надо его пугать. Почему все его пугают? Разве он похож на труса?! Психанул, в общем.

Я шёпотом спросил у Петра, что за кресты. Он помрачнел и ответил: мол, потом объяснит. Наверное, что-то совсем поганое, если даже балагур Петр не желает говорить об этом. Похоже, дело-дрянь.

Тут-то я вспомнил и рассказал о сером человечке. Ребята выслушали очень внимательно, а потом загудели, словно я разворошил улей. Фаддей предположил, что человечек был засланным, мол, церковники намеренно запугивают нас, чтобы заставить покинуть город и, вообще, затаиться, чтобы народ позабыл о Равви и его новом учении. А, как известно, у людей короткая память и хорошая внушаемость. Слухи о Равви распространились по всей Иудее, люди жаждут слова, готовы внимать и следовать за нами. Исчезновение теперь будет с подачи Каифы расценено как поражение, трусливое бегство очередного лжепророка и, соответственно, означать полный крах всего, что сделано. Это как уход со сцены в неподходящий момент. Вернуться потом бывает очень трудно, не всем удаётся.

– Я не согласен, – резко возразил Фома. – Безопасность прежде всего. Равви нужен здесь свободным и живым. Как раз именно сейчас, когда бурлит вся Иудея, власть, как никогда, боится мятежа и сделает всё, чтобы изолировать Равви как сильного и опасного соперника.

Все снова заспорили до хрипоты.

– У нас есть пословица: бережёного Бог бережёт. – Сказал я. – Если не уходить, то можно хотя бы найти нормальный ночлег. Не под открытым небом, где в любой момент схватят за задницу. Скольким ты помог? Пусть кто-нибудь одолжит хату.

Все снова загалдели. Как ни странно, но моё предложение большинство поддержало. Я даже некоторую гордость ощутил. Каждый стал припоминать друзей и родственников, готовых предоставить конспиративную квартиру, а Фома договорился до пещер.

– Ты бы ещё склеп предложил, – фыркнул Пётруха. Фома отбрехал его в ответ. А Равви сердито закричал на них обоих, что не хватало ещё между нами разлада. И что пока он сам выбирает время, место и путь, а мы должны только слушаться. Не слишком демократично. Я не выдержал и припомнил, как он сам пугал тем, что один из нас найдёт в Иерусалиме смерть. А он ответил, что, если я не замолчу, как раз эту смерть и найду, от его рук. Я возразил, что это противоречит его рассуждениям о добре как движущей силе мира. А он парировал, что я стану исключением, подтверждающим правило. А после объявил, что хочет побыть один, встал и ушёл.

Все ещё побазарили немного и стали пристраиваться на ночлег. Под открытым небом. И я ощутил очередной прилив ностальгии по душу и нормальному сортиру. Ох, и достала меня эта походная романтика!

Я добрёл до реки, стащил шмотки, плюхнулся в воду и лежал, пребывая в каком-то оцепенении. Прожитого дня оказалось слишком много. Он с трудом вмещался в голову, выдавая отрывочные факты, события, обрывки фраз, осколки лиц. Сердитого старикана-священника сменяла пленительная Магдалин (что-то жарко всколыхнулось внутри), но тут появлялся Пётр с песнями, Иоанн со своими странными письменами… Люди, люди – бесконечная череда лиц, которую замыкал серенький человечек (неприязненный озноб). И весь этот хоровод вращался вокруг упёртого рыжеволосого парня, почти моего ровесника, загадку которого я тщился и не мог разгадать.

Я замёрз. Убедившись, что поблизости нет ни девиц ни дамочек, (вообще ни единой души), вылез, попрыгал немного, чтобы согреться и обсохнуть. Влез обратно в своё ярмарочное барахло. Забрался под раскидистый куст, уселся на траву, обхватил колени. Как ни странно, несмотря на сверхнасыщенный день, спать не хотелось. А вокруг кипела ночная жизнь. Трещали цикады. Укала противным тонким голосом неизвестная птица. На непонятном гортанном языке говорила река. Наверное, приглашала с собой в долгий извилистый путь. Но я не понимал, и она обиженно, недовольно шуршала дальше по камням. Я сорвал веточку, сломал пополам, потом ещё надвое и бросил в речку. Палочки уплыли по течению, а грусть осталась. Лёгкая, не похожая на обычную чёрную тоску по жизни, оставшейся по ту сторону взрыва. И я вдруг понял, что эта грусть родилась не только оттого, что я хочу вернуться, а оттого, что, наряду с этим, хочу чего-то ещё совсем иного, что могу получить только здесь, в этом невероятном затерянном мире. И тоскливо мне от невозможности иметь то и другое одновременно.

Зачем-то поднял голову. Звёзды таращились на меня тысячами ярчайших глаз. Мигали и манили, и притягивали. Почему я так уверен, что там ничего нет? Вернее, был уверен, потому что теперь я не уверен ни в чём, даже в том, что всё это происходит со мной не во сне, в самом реальном из снов. Должно быть, это и вправду глупо: возомнить себя центром вселенной. Себя, то есть человеческое существо, которому отведено-то всего лет семьдесят-восемьдесят, пусть кому-то больше, а кому от гораздо меньше… И всё это по космическим меркам миг, то есть ничто. Словно ты умер, не успев родиться, словно тебя и не было вовсе…

В детстве мне снились странные сны. Сумбурные, летящие, не похожие на обыкновенные причудливые перевоплощения прожитого дня. В них было много солнца, неведомых стран и разных невероятных ощущений. Но потом я повзрослел, и сны повзрослели вместе со мной…

Послышались шаги за спиной.

Равви. Вид утомлённый: под глазами круги, свежие морщины в углах заострившегося рта. Ему бы послать всех и всё подальше, да выспаться, как следует…

– Извини, – проговорил он, присаживаясь рядом, – что я на тебя сорвался. Я не хотел. Наверное, учитель из меня никудышный… – И тяжко вздохнул.

– Перестань, – сказал я. – Всё нормально. Нервы-то не железные. Я бы на твоём месте уже давно половину из нас передушил.

– Ты себя не знаешь, – возразил он. – В тебе гораздо больше добра, любви и света, чем ты думаешь, чем хочешь показать.

– Я здесь по ошибке, – упрямо возразил я, тупо всматриваясь в песок, утоптанный носами сандалий. – Есть люди гораздо лучше меня. Я не мудрец, не святой, не избранный, не пророк. И хочу домой.

– Хорошо, – неожиданно легко согласился он. – Тогда встань и иди.

Перед моими глазами, раздвинув ночной пейзаж, как на сцене поплыл частокол серых панельных многоэтажек, окутанных пеленой дождя и городского смога. Чахлые деревца вдоль асфальтовой дорожки, ведущей к подъезду. Череда «ракушек», в одной из которых дожидалась возвращения блудного хозяина синяя "девятка"… Часть меня рванулась вперёд, но другая часть осталась на месте и, как ни старался, я не мог ничего с ней поделать…

Я остался сидеть, тупо глядя вперёд, плотно обхватив колени, словно боялся, что мои ноги уйдут отдельно от меня.

– Ты сам себя держишь, – укоризненно сказал Равви. – Чего ты хочешь на самом деле? Загляни в себя.

Последние слова он произнёс как-то очень мягко, по-родственному. Со мной сто лет никто так не разговаривал. У меня грудь перехватило, и защипало в глазах. Зачем он возится со мной? Неужели не видит, что я – паршивая овца, по нелепой случайности оказавшаяся в его безупречном стаде. И если получишь с меня шерсти клок, то будет он таким же паршивым…

– Не знаю… Честно. Вот когда я был маленьким, хотел стать священником. Правда, смешно?

– Нет.

– Я родился и вырос в подмосковной деревушке. Это сейчас на её месте крутой коттеджный посёлок. А тогда у нас и водопровода не было: сортир типа «дырка», воду из колодца таскали. Как при царе Горохе… Зато у нас была своя церковь… С виду маленькая, неказистая, но внутри, особенно в праздники, когда зажигали свечи, сотни свечей… Как же было красиво, блин! Пламя освещало лики на иконах, отражалось в глазах, и мне казалось, что они оживают… Служил там отец Владимир, такой невысокий, смешной старичок, совсем не менялся с годами. Добрый был дед. Разрешал местной ребятне тусоваться в церковном саду, рвать яблоки, играть в прятки, даже к алтарю подходить. А когда старухи начинали ругаться, их останавливал: «Это же дети. Им принадлежит Царство Небесное…» Та церковь на нём держалась. Даже когда всех нас переселили в скрёбаное Митино, бабки продолжали ездить в свой храм. Но было ясно, что не станет старика, и всё закончится. Скажи, почему хорошее так быстро проходит?

– Наверное, потому, что его не ценят, – задумчиво вымолвил Равви. – Людям всегда хочется большего, такова их сущность… И они сами делают выбор. Это их высшее право и привилегия – свобода выбора. К сожалению, оглядываясь назад, понимаешь, что «большее» не всегда означает «лучшее». Но поздно.

– Поздно, – повторил я с вымученной усмешкой. – Всегда поздно. Если бы можно было вернуться назад…

– К сожалению, это невозможно. – Сочувственно, но твёрдо произнёс Равви. – В одну реку нельзя войти дважды. Никогда.

– Никогда? – зачем-то глупо переспросил я.

– Никогда.

Я смотрел в ночь, а ночь смотрела в меня. И мне казалось, что вдалеке я вижу текучий свет, и я хотел бы и мог приблизиться к нему, но для этого должен погрузиться в зыбкую реку собственного ада. Погрузиться, чтобы выйти на другом берегу Стикса очищенным, рождаясь заново и для нового. Да, я один. Совсем один. А когда-то нас было пятеро… Всё, что копилось годы, прорвалось и хлынуло бурлящим потоком, перехлёстывая через край, грозя затопить всё вокруг…

Когда-то нас было пятеро: бабушка, папа, мама, мой младший брат Сашка и я… Семья. Старый бревенчатый дом. А вокруг – сад. Море цветов. Они цвели с весны до поздней осени, до самых холодов. Иной раз снег выпадет, и на белом – такие жёлтенькие солнышки на длинных ножках… Не помню названия. Мама обожала цветы и возилась с ними всё свободное время. А вообще они с отцом работали на местном заводе, как и почти все в нашей округе. Утром родители отправлялись на работу, мы с Сашкой в школу, бабушка в церковь. Она была очень набожной и не пропускала ни одной службы. Даже в те времена, когда церковь была в загоне, и многие не решались ходить, даже старухи, чьи дети метили на разные должности. «Правильно, – говорила бабушка, – нельзя служить двум господам.» Вернувшись, жарила, парила и пекла по выходным и праздникам пироги. Боже мой, какие это были пироги! Я до сих пор помню запах хрустящей румяной корочки… Это было самое счастливое время в моей жизни.

А потом началась перестройка. Появились импортные товары. Завод закрылся. Родители остались без работы. Я уже не помню, кому первому, папе или маме, пришла в голову идея выращивать цветы на продажу. Постепенно дела пошли на лад. Появились деньги. Нам с Сашкой купили клёвые куртки, кроссовки, настоящий «Рибок», дорогие велосипеды. Нам многие завидовали. Папа купил старенький «москвич». Каждое утро они с мамой загружали цветы в машину и везли в город. В ту субботу тоже поехали. Рано, часа в четыре. И Сашка за ними увязался. Он рано вставал. Помню, мама поцеловала меня, а я приоткрыл глаза и увидел, что пошёл дождь… А потом проснулся оттого, что зазвонил телефон. Трубку сняла бабушка. Я услышал, как она говорила:

– Да. Да. А что? – И вдруг умолкла.

Я вышел в коридор и спросил, что случилось.

Бабушка была белой, белее её церковного платка. В пальцах мелко тряслась телефонная трубка. И губы тоже тряслись и кривились в какой-то жалобной улыбке.

– Произошла какая-то ошибка. Машина, похожая на нашу, попала в аварию… Конечно, это ошибка… – повторяла она умоляюще. – Папа отличный водитель, ты же знаешь. Нам нечего волноваться.

– Откуда они узнали наш телефон? – спросил я, всё ещё не понимая, не принимая смысла услышанного.

– Там вроде были какие-то документы… Ты бы сбегал к дяде Серёже, попросил, что б отвёз, а то у меня что-то ноги нейдут… – жалобно попросила бабушка.

Всю дорогу она просидела, не шелохнувшись, с полузакрытыми глазами, и только губы беззвучно шевелились, повторяя слова молитв. А сосед дядя Серёжа не включил, как обычно, магнитолу, и каким-то неестественным голосом всё пытался разговаривать со мной о школьных отметках, каникулах и кино, но то ли оттого, что в его голосе сквозили странные нотки, то нарочито-беззаботные, то внезапно срывающиеся на дрожь, беседа не клеилась.

На повороте наш москвичонок столкнулся с Камазом. Дорога была мокрой, водитель грузовика не справился с управлением и выскочил на встречную полосу. Позже говорили, что он был пьян. Многотонная махина подмяла под себя легковушку, не оставив пассажирам никаких шансов. Потом, когда прошло много времени, я утешал себя тем, что они не мучались. Смерть была мгновенной. А тогда я смотрел на груду сплющенного покорёженного железа, на усыпанный цветами дымящейся асфальт и не мог понять: отчего вода в луже на дороге тёмно-красная, неужели от бурых роз – гордости маминого сада?

После отпевания я не заходил в церковь. Ни разу. Я не мог видеть её золотого купола, не мог слышать звона колоколов. Я даже обрадовался переезду. Что-то сломалось, умерло во мне. Всё казалось пустым, серым, бессмысленным. Водителя грузовика посадили, а мне было всё равно. Странно, но я даже не испытывал к нему ненависти. Я вообще словно заморозился, перестал чувствовать. Кое-как окончил школу, поступил в институт, два года проучился, бросил, ушёл в армию…

Вернулся – устроился на работу, какая подвернулась. Плыл по течению, ни к чему не привязываясь, ничего не желая, ни о чём не жалея. Работа, деньги, женщины, приятели… Есть – хорошо, нет – ещё лучше. Как ни крутись, а конец один: из праха в прах, из тлена в тлен…

Громко и язвительно захохотала ночная птица. Я встрепенулся. Провёл рукой по лицу, словно стирая липкую паутину тягостных воспоминаний. Что это было? Я задумался? Или задремал? Нет, всё-таки я бодрствовал. Говорил или молчал? Всё смешалось в моей бедной голове. Я зачерпнул пригоршню земли, медленно высыпал назад. Зачерпнул снова. Это было бессмысленное движение, но разве вся наша жизнь не цепь простых бессмысленных движений?

– Я знаю, это тяжело понять, – тихо проговорил Равви. – Но ты должен постараться. Все мы только странники в этом мире. Истинная смерть – это абсолютное исчезновение: физическое, духовное и энергетическое – категория космическая, вселенская. А то, что мы называем смертью в этом мире, лишь переход из одного состояния в другое. От одной жизни к другой. Рано или поздно его преодолеет каждый. Иногда лучшие уходят вперёд, и тем, кто их оплакивает, это кажется несправедливым. Но все мы возвращаемся к Нему, как блудные дети из дальних странствий, одни раньше, а другие немного позже. Здесь и там время течёт по-разному. Что в этом мире тысяча лет, то там всего лишь час. Тебе кажется, что ты и твои близкие расстались на вечность, но представь, что они лишь на несколько секунд вышли в другую комнату, и скоро вы встретитесь в мире лучшем и совершенном, чтобы более не расставаться никогда.

– Древние легенды, – сказал я с деланным смешком.

Но мне вовсе не хотелось смеяться. Мне отчаянно захотелось поверить, возможно, потому, что говорил он так, словно пропускал каждое слово через себя самого, и те, слетая с губ, переставали быть набором знакомых звуков, обретая новый, неведомый мне прежде вселенский смысл, и сами становились этим смыслом. Трудно, почти невозможно было ему не верить. Но это было бы слишком просто…

– Ты отличный парень. Правда. Я думал, такие только в книгах бывают, да и то в детских. Умный, добрый, бескорыстный… Настоящий. Как в школе нам твердили: Человек с Большой буквы. Да… А мы ржали: мол, с какой именно буквы? Теперь вот понял. Честное слово, мне жаль, что у меня никогда не было и, наверное, не будет такого друга. Но не надо рассказывать мне сказки – я вырос из них. Когда-то верил. Молил о чуде, хотя уже понимал, что его не случится… Но я верил, понимаешь? Верил и надеялся до последнего! И, если Он, действительно, существует, то просто кинул меня! Как заправский шулер тупого лоха! Предал. Так что лучше бы Его не было!

– Замолчи! – подскочив, меняясь в лице, крикнул в ответ Равви. Он здорово разволновался, даже на лбу проступили бисеринки пота. – Не говори того, о чём понятия не имеешь!

Он перевёл дыхание. Заговорил мягче, ровнее, самообладание постепенно возвращалось к нему и вместе с ним необыкновенный дар убеждения.

– Я знаю, насколько тяжело заставить пойти за собой и двенадцать человек. И я могу представить, каково это – управлять целой Вселенной с её тысячами галактик, миллионами звёзд и десятком миров с их разницей во временах и пространствах, населённых существами, чья скорость размножения, увы, в миллионы раз опережает скорость развития интеллекта, застрявшего на стадии крайнего маниакального эгоцентризма, слепой уверенность в собственной уникальности, исключительности и вседозволенности и ненависти к себе подобным, за которой следует самоуничтожение. И каждое из этих существ, как капризное великовозрастное дитя, постоянно на что-то жалуется, о чём-то просит, что-то требует. Но большая часть из этих жалоб, требований и просьб – шелуха, засоряющая пространство Вселенной. Я, как никто, знаю, насколько тяжело отделять зёрна от плевел, услышать единственный стон, когда тысячи вопят и беснуются. Поэтому нужен был кто-то в этом мире, чтобы передать Его волю, помочь Ему и всем нам. А ты, быть может, здесь для того, чтобы помочь мне?

Эта речь сразила меня наповал своей абсолютной невероятностью. Если до сих пор я вёл беседы с философом эпохи «до исторического материализма», то сейчас у меня возникло ощущение, что передо мной современный человек моей эпохи, имеющий представление о законах физики и знающий намного больше, чем желал показать. Я обескураженно молчал, во-первых, оттого, что не обладал даром полемиста. Но, во-вторых, впрочем, наверное, это и было «во-первых», каким-то шестым чувством понял, что он говорит правду, какой бы странной, невероятной, невозможной она ни казалось. «Верю, ибо абсурдно…» Не помню, кто являлся автором этой мульки, но именно она сейчас стала точнейшим определением моего состояния. Как всё просто и невероятно сложно одновременно…

На кончике моего моём языка вертелась тысяча вопросов, но я не решался их задавать, каким-то шестым чувством понимая, что всё, что мне необходимо узнать, он расскажет сам, а то, о чём промолчит, должно оставаться непознанным.

– Вряд ли я сумею тебе помочь, – вымолвил я. – Ты творишь невероятные чудеса и говоришь так, что люди бросают всё и идут следом. А я простой парень, маленький человек, и пары слов связать не умею.

– Ты ошибаешься на свой счёт, – сказал он. – Нет больших и маленьких людей. Все мы равны, все дети одной Земли, частички одной Вселенной, и изначально, рождаясь, каждый имеет право на вечность. К сожалению, многие утрачивают его в процессе жизненного пути. Сейчас ты один, и тебе больно. Но представь, что все люди вокруг – твоя большая стая, твоя семья. Я понимаю, насколько это трудно и абсурдно на первый взгляд. Но, если удастся, ты начнёшь по-новому воспринимать мир. Боль утихнет. Придёт любовь. Тебе захочется делать добро: ведь никто не пожелает зла членам семьи. И твоё добро вернётся к тебе. Любовь – удивительное чувство. В нём заложено огромная сила притяжения. Оно высвобождает лучшее, что есть в людях. Оно притягивает свет. Протяни ещё одну цепочку света. Мир сегодня нуждается в этом как никогда.

– Можно спросить, у тебя была семья?

– Конечно. А ты думал, меня в огороде нашли? – улыбнулся Равви. – Родители, братья, сёстры. Я тоже простой парень, отнюдь не императорских кровей. Отец был плотником. Я ничем не отличался от других детей. Разве что мне чуть больше нравилось учиться. В то время как мои сверстники гуляли с девчонками, я, как мог, постигал арифметику, языки, читал Писание, стараясь разгадать за каждым словом особый, никому не ведомый смысл. Мне казалось, что священники такие же простые люди, как и я, и потому могли что-то упустить, или не так понять. Я никому не поверял своих мыслей, потому что это было бы богохульством… А вот плотник из меня был никудышный. – Он смущённо поскрёб за ухом. – Отец говорил: «И в кого ты такой бестолковый получился? Как ты будешь жить? Чем станешь кормить семью, когда женишься?»

Произнося эти фразы, Равви скрипуче изменил голос, изображая извечное возмущение родителя нерадивым чадом. Получилось весьма забавно, я фыркнул, не сдержавшись.

– Хорошо, что он так говорил, – продолжил он уже нормально. – Потому что я, действительно, всерьёз задумался над тем, как мне жить. И однажды просто встал и ушёл, куда глаза глядели. Тогда я должен был остаться один, потому что только одиночество высвобождает разум и душу, делая их открытыми для очищения, и обновления, и познания. Одиночество, которым многие тяготятся, на деле – высшая привилегия человека. Оно даёт возможность осознать своё место в мире. Звери живут стаями, потому что в одиночку им не выжить. Человек в одиночестве обретает себя и возвращается, чтобы помочь своей стае… Я много бродил по свету, был в разных краях, встречался с разными людьми, которые были старше, умнее, мудрее меня… Я искал истину.

– Нашёл?

Равви посмотрел на меня очень внимательно, наверное, напряжённо раздумывал, стоит ли посвящать меня в высшие тайны мироздания. А я приготовился не обижаться на то, что он делать этого не станет, отговорится какой-нибудь ерундой, потому что, несмотря на приятную беседу, я всё же не был одним из тех, кого он выбрал, а только случайным попутчиком, как он заговорил вновь.

– Представь себе огромные весы. На одной чаше свет – добро. На другой тьма – зло. Это наш мир. Собственно, когда-то люди знали это, но забыли. И многие не хотят вспоминать, а многие боятся. Странно, ведь это так естественно: делать и желать добра друг другу, и тогда в мире воцарится гармония. На протяжении жизни каждый из нас заполняет эти чаши. Все наши ежедневные помыслы и деяния неизбежно попадают в одну из них. Этот мир существует, пока перевешивает чаша добра. К сожалению, медленно, но верно зло тоже заполняет свою. И, чем дальше, тем больше. Мы даже не подозреваем, какая колоссальная энергия заключена в каждом из нас. Быть может, если бы люди не забывали об этом, то использовали бы свой разум только во благо. Я должен напоминать, говорить, кричать об этом… Человек слаб и уязвим. Его так легко сбить с толку, соблазнить, запугать… С каждым годом мир становится всё более жестоким. Зло порождает зло, и так до бесконечности… Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь… Крохотные цепочки сливаются в огромную паутину, окутывающую всё вокруг. Однажды начав плести её, люди не в силах остановиться. Зло повсюду: в воде, которую мы пьём, воздухе, которым дышим, оно проникло в нас так глубоко, что скоро начнёт впитываться с молоком матери… И если его не остановить, не разорвать порочную цепь, настанет день, когда добро и зло окажутся в равновесии. Этот день уже совсем близко. А потом… Настанет черёд последнего звена, последней капли… Я не знаю, что это будет: очередная кровавая бойня, прикрытая ложью умных фраз или очередной низменный поступок одного человека, например, предательство… Мир, переполненный злом, не имеет право на существование. Он просто рухнет. Исчезнет, как исчезли десятки других до нас, о которых мы не помним, не знаем, но на чьих костях строим сейчас свой. Вот тебе истина. К сожалению, не столь прекрасная, как хотелось бы.

– Апокалипсис что ли? – Я почесал затылок, переваривая услышанное. – Извини, но это звучит как-то…

– Неправдоподобно? – Закончил он за меня и горько усмехнулся. – Знаешь, что правдоподобнее всего на свете? Ложь. И чем она наглее и циничнее, тем легче в неё верится. Один из самых больших парадоксов нашего мира.

Он замолчал, но посмотрел так, точно старался донести до меня знание без посредничества слов, напрямую, из мозга в мозг, и по его помрачневшему, с резко обозначившейся сетью морщинок, лицу, я вдруг осознал убийственную в своей кажущейся невероятности его правоту.

– Н-но, проблеял я, холодея и запинаясь, – у нас есть пара тысяч лет? Существует история… – Ведь её не переделать?!

– Всё можно переделать. Абсолютно всё. Возможно, история, которую знаешь ты, переписывалась не один десяток раз, и тебе известна лишь окончательная версия.

– Ладно… – сказал я, старательно раскладывая новые знания по извилинам. – Ладно… Допустим, всё наше существование – футбольный матч. – Я начертил палочкой на земле прямоугольник, изобразил подобия ворот. – Команда добра против команды зла. Мы, естественно, хорошие парни и играем за добро. Кто играет против нас? По определению это должны быть плохие парни под руководством нехорошего дяди-тренера, любителя апокалипсисов, которому чем-то ужасно не угодил род людской. Так? Где же противник? По правилам – врага надо знать в лицо.

Я поднял голову, всё ещё желая услышать смех и признание в удачной шутке. Но Равви был серьёзен как никогда.

– Он играет по своим правилам, – ответил он. – И команда тоже есть… Но лучше вам никогда не встречаться.

Неожиданно мне стало страшно. Вдруг возникло чувство, что кто-то спрятался в кустах, слушает, наблюдает за нами, готовый в любой момент нанести удар. Я огляделся по сторонам, но, разумеется, никого не увидел, но на всякий случай придвинулся ближе к Равви, съёжившись от очередного порыва холодного ветра с реки, прошептал:

– Что же делать? – Мой голос куда-то подевался.

– Добро. Делать добро и учить этому других. Чем больше и быстрее, тем больше шансов у нас выжить и сохранить наш мир.

– А если не успеем?

Он снова посмотрел мне прямо в глаза, и мне опять сделалось неуютно от ощущения, что я знаю что-то важное, но никак не могу вспомнить, что именно. А затем проговорил с какой-то тихой, но светлой грустью в затуманившемся взгляде.

– Не бойся. Всё будет хорошо. На любое действие можно найти противодействие. А сейчас пойдём спать. Будет день – будет свет.

Пётр проснулся не в духе. Долго морщился, чесался, бурчал что-то под нос.

– Сон дерьмовый видел.

– Большое дело – сон, – хмыкнул я. – Счастье, что утро настало.

Он поглядел на меня, словно постарался понять очередную шутку, но так и не понял. Я погрёб к реке – морду сполоснуть. Во рту словно мухи натоптали. Сотворить бы чудо в виде самого простого тюбика зубной пасты или жвачки… А что если… Воровато огляделся по сторонам, развернул ладонь кверху и проникновенно произнёс:

– Господи, пожалуйста, пошли мне «дирол» без сахара.

Какая-то пернатая тварь просвистела над головой, капнув на пальцы тёплым вязким помётом.

– Вот, спасибо.

Воистину, хорошо, что коровы не летают. Мысленно чертыхаясь, отмыл руку.

А утреннее солнышко было таким ласковым, ещё не кусалось полуденным зноем, вода так необыкновенно прозрачна, говорлива, и трава сочна и душиста, что все вчерашние страхи показались очередным дурацким сном. Но нечто острой занозой засело глубоко внутри, разрушая сладостную безмятежность утра и каждого вздоха. Я не понимал, что надо делать, чтобы удалить эту тревожную боль, и меня не оставляло мучительное чувство, будто я знаю, или когда-то знал, но позабыл, и никак не могу вспомнить, и должен постараться изо всех сил, потому что от этого знания зависит нечто даже более важное, чем моя жизнь…

«Будет день – будет свет…»

День настал. Но где-то внутри меня сгустились серые сумерки, и солнечный луч никак не мог пробиться сквозь толщу мрачных предчувствий.

Дом, куда нас в обед пригласили на семейное торжество по поводу обрезания очередного наследника, находился на возвышении. К нему вела дорожка, вымощенная булыжником. Уже при подходе к обвитому плющом забору обдавало прохладой и свежестью спелой зелени. После пустынных пейзажей это место казалось райским уголком. Фруктовые деревья тянули к небу кряжистые кроны, давая тень аккуратным грядам. Тяжёлые лозы с набухшими фиолетовыми гроздьями лениво плелась вдоль каменных стен, взбираясь под самую крышу. Приглядевшись, я увидел вбитые колышки и заботливо натянутые верёвочки, по которым вились растения. Из дальнего уголка сада, куда вела каменистая дорожка, доносилось мерное журчание воды: возможно, там находился фонтан. Я знал, что где-то за домом находится цветник. Я чувствовал его приторно-тошнотворный запах… Я приостановился, ощутив, как больно ёкнуло внутри. Этот сад, и дом, и цветник, были лишены времени, чьи неумолимые законы бессильны перед виноградной лозой, пением воды, каменными стенами. Будут бежать годы, меняться законы и правители, изобретаться умные машины и грозное оружие, многое канет в вечность, обратится в пепел, и не вспомнится никогда. Но всегда где-то будет сад, и плеск воды, деревья, обременённые плодами, и дорожка, вымощенная булыжником, и увитая плющом беседка, и дом, подправляемый заботливой рукой… В какой-то миг меня посетила шальная мысль, что из проёма гостеприимно распахнутой двери я услышу голоса из давно минувших дней, всё ещё звучавшие в потаённых уголках памяти…

Я услышал голоса. Но другие, и их было много. Очнувшись от дежавю, обнаружил, что вокруг, в саду и доме, полно народа, и он всё продолжал прибывать. На нас косились исподволь и просто откровенно пялились. Из обрывков фраз понял, что всем этим людям охота поглазеть на Равви, а заодно на его спутников. Но были и те, кто пришёл со своими нуждами и чаяниями. Их тоже набралось изрядно, и многие прибыли издалека. Признаться, чрезмерное внимание к своей скромной персоне было мне непривычно, и моим первым желанием было нырнуть в заросли кустов, даже рискуя напороться на острые розовые шипы. Разом вспомнилось длительное отсутствие расчёски, двухнедельная щетина и нарядец, порядком обтрепавшийся, несмотря на былые заверения старого проходимца-продавца о необычайной прочности льна. Остальные держались по-разному: малыш Симон теребил измочаленный кончик верёвочного пояса и сильно смущался, когда какая-нибудь смазливая девчонка пыталась строить ему глазки. Иоанн рассеянно грыз ноготь и щурился на дивный сад, вероятно, в поисках вдохновения. Недоверчивый Фома косился настороженно, видимо по привычке вычислял возможных шпионов. Красавчику же Фаддею же вся эта шумиха доставляя явное удовольствие. Из-под длинной кудрявой чёлки он разглядывал молоденьких девушек, улыбался скромно, но загадочно, как восходящая голливудская кинозвезда перед камерами. В довершение, где-то умудрился раздобыть новенький хитон, сидевший на нём безупречно. Петру, казалось, всё было по барабану. Вертел головой, ковырял в носу и тихо насвистывал что-то очень знакомое.

– Глянь, – сказал я, толкнув его в бок, – как наш Федя вырядился. – Прямо жених.

Пётр гоготнул в кулак.

Предъявили виновника торжества – младенца мужского пола, который был философски спокоен, но при виде всего этого сборища занервничал и закричал во всю мощь здоровой мальчишеской глотки. Тотчас счастливая мать унесла сына, а радушный хозяин, рассыпаясь в любезностях, повёл всех за дом, где рассадил под увитым виноградом и плющом навесом вокруг заставленного разной снедью стола. Так бы и сразу. Я поёрзал на неудобной скамейке и едва не занозил задницу.

Равви был доброжелателен и сдержан.

От мяса отказался, но позволил налить вина и положить фрукты.

– Как ты до сих пор ноги не протянул? – не выдержав, шепнул я. – Совсем ничего не ешь.

– Почему? – удивился он, – ем.

– И в подтверждение своих слов кинул в рот виноградину.

– Ладно, – сказал я. – Я – человек простой, телепатией не владею, хлеб с небес не добываю, руками лечить не умею. Зато нажраться могу за двоих. О кей?

– Пожалуйста. – Разрешил добрый Равви. – Только не лопни.

– Не беспокойся…

Я забыл закончить фразу, потому что моё сердце заколотилось часто и глухо, и на мгновенье стало труднее дышать. Я ощутил эту перемену, прежде чем понял, чем она вызвана. В текучем светлом платье, стянув на затылке копну смоляных волос в пышный узел, из которого выскальзывали, струясь и сбегая вниз по покатым плечам, тонкими змейками непокорные пряди, сквозь толпу протиснулась Магдалин. Обвела сборище рассеянным взглядом, приоткрыла соблазнительные губки…

Шурша юбками, Магдалин пробралась к нам, присела на краешек скамьи. Я резко сдал вбок, освобождая место, и едва не завалил Петра, издавшего недовольный возглас.

– Привет, – сказал я. – Отлично выглядишь.

– Спасибо.

Я хотел продолжить разговор, но умные мысли не приходили, а глупости я сам отмёл. Спросил:

– Хочешь винограда?

И прежде чем она успела ответить, увёл всю чашу с виноградом из-под носа Равви. Он посмотрел на меня, но не проронил ни слова, только головой едва заметно качнул и улыбнулся, как мне показалось, не без иронии.

– Спасибо, – снова ответила Магдалин и посмотрела на Равви, но тот уже отвернулся.

Заладила, будто других слов не знает.

– Вина?

– Нет, спа…

Но я уже набабахал полный бокал и отметил злорадно:

– Поздно. Придётся выпить. За здоровье!

– Ладно, – согласилась она на удивление покорно.

– На брудершафт?

– Кажется, ты учишься не тому, – погрозила пальчиком. От вина её щёки порозовели и глаза заблестели.

– Совершенно не тому, – согласился я. – Может быть, ты мне подскажешь, кто здесь даёт уроки покорения неприступных красавиц.

– Ты забавный. – Она с полуулыбкой покачала головой. От её волос исходил запах свежести, какой бывает у молодых листьев или трав, или первого снега.

– Спасибо. – Я не понял, следует мне обидеться, или пока повременить.

Она же опять покосилась на Равви, который о чём-то увлечённо толковал с хозяином.

– Он легко находит язык с кем угодно. – Поделился я своим наблюдением.

– В этом его талант, – ответила Магдалин, подавив, как мне почудилось, невольный вздох. – Когда ты с ним говоришь, кажется, что нет человека ближе и понятнее, но вдруг ощущаешь невидимую преграду. И что за ней, известно только ему одному…

Я сказал, что, наверное, у каждого есть потайной сундучок, отпирать который не разрешается никому, иногда даже самому себе. Только у одних он размером с напёрсток, а у других – с бабушкин комод.

Вообще-то я предпочёл бы найти иную тему для беседы. Отчего-то меня задевало, что все её мысли и разговоры сводятся к Равви, будто вокруг никого и ничего больше не существует.

Краем уха выхватил рассуждения о небывало жаркой весне, взметнувшихся ценах, грабительских налогах, сплетни о чьих-то изменах, свадьбе и похоронах. И меня посетила странная идея: если закрою глаза, легко смогу вообразить себя на московской тусовке. Удивительно: каждый из нас живёт с чувством, что делает всё набело, впервые, но, оказывается, всё уже было, и даже не сто, а тысячи лет назад. И ничто не ново, кроме его собственного опыта, который не значит ровным счётом ничего. Словно в подтверждение этой догадки кто-то притащил чудной музыкальный инструмент, нечто среднее между арфой и гуслями, и принялся бренчать. Бренчал нудно и фальшиво, как исполнитель в третьесортном московском баре.

– Лучше бы он не играл, – заметил я.

Магдалин улыбнулась и снова посмотрела в сторону Равви. Тот продолжал беседу, в которую включилось ещё несколько человек. Они о чём-то спорили, отчаянно жестикулировали. А доморощенный менестрель терзал инструмент и мой далеко не самый музыкальный слух. Я решил, что маловато выпил, и накатил ещё одну.

Я не понял, как инструмент оказался в руках Фаддея. То ли он сам попросил, то ли, наоборот, попросили его. Он взял бережно, будто тот был сделан из тончайшего стекла. Попробовал пальцами струны, словно проверял на прочность. А потом заиграл и запел удивительно чистым, проникновенным голосом. Песня была о доме, окне, распахнутом в сад, цветах, золотых, как солнце и девушке в белом платье… Я закрыл глаза.

– Что с тобой? – неожиданно тронула меня за плечо Магдалин. – Ты плачешь?

Прикусив губу, я покачал головой, вымучил улыбку.

– Тоскуешь по дому?

– Того дома давно уже нет. И не будет уже никогда…

Сам не знаю, как вырвались эти слова. В жизни никому не жаловался, особенно красивым женщинам. Даже Магде.

– Не надо… – шепнула она, касаясь моего запястья.

Её рука оказалась меж моих ладоней, дрогнула и замерла, как пойманный зверёк, готовый в любой момент вырваться и ускользнуть. И я замер, боясь спугнуть мелодию случайного прикосновения. Мне отчаянно захотелось приложиться к её трепетной ручке губами, но я не осмелился. Сидел и тихо млел как глупый подросток на первом свидании.

Песня закончилась, музыка смолкла. Инструмент, как сытый свернувшийся калачиком кот, покоился на коленях Фаддея. Комната взорвалась аплодисментами и восторженными возгласами. Но Фаддей решительно их пресёк, отдал инструмент и насупился над своим бокалом.

– Эх, Иуда, – сказал чей-то громкий бас, – тебя не хватает. Никто из нынешней молодёжи с тобой не сравнится. Изображают что-то, выламываются, а настоящей музыки нет. Души нет.

Иуда. Меня вдруг словно стукнули по голове. Причём во второй раз, как обычно в кино: долбанут первый раз – у героя амнезия, а чтобы обратно вспомнить всё, требуется второй удар. И тотчас – щёлк! И становится светло настолько, что самому страшно: то ли это озарение, то ли очередной глюк.

Не может быть! – крикнула одна половинка моего мозга.

Может! – возразила другая.

Я дёрнулся и опрокинул бокал с вином на стол. Оно растекалось отвратительной красной кляксой.

Метнул в Равви пронзительный взгляд, но он не смотрел в мою сторону.

– И музыка, и душа остались. – говорил Фаддей. – Они вечны. Были, есть, и будут, с Иудой, или без. А деньги, слава, успех – всего лишь химеры. Мне это уже ни к чему…

– Что случилось? – встревоженно спросила Магдалин.

– Что?!

– На тебе лица нет. Тебе плохо?

– Почему его называют Иудой?

Она посмотрела удивлённо, помешкав, ответила:

– Прежде его так звали. С крещением он принял имя Фаддей.

– Зачем?

– Равви дал. Как символ начала новой жизни.

– Послушай, а имя Иуда у вас редкое?

– Вовсе нет, напротив. Обыкновенное имя.

– А ещё кого-нибудь из наших раньше так звали?

– Не знаю, – с лёгким недовольством ответила Магдалин. – Какая разница? К чему этот допрос?

Я крепко прикусил кончик языка, чтобы не сболтнуть лишнего. Терзаемый мучительными измышлениями и противоречивыми чувствами, я хлопнул ещё стакан вина, немного расслабился и продолжил разговор.

– Просто интересуюсь. У тебя тоже раньше было другое имя? – Это любопытство я тоже списал на поиск истины.

Опустив глаза, Магдалин помолчала, потом нехотя ответила:

– Да.

И снова у меня возникло ощущение, что тема прошлого ей не по душе.

– Загадочная Магдалин… В тебе есть тайна.

Она выдержала мой взгляд и в тон ответила:

– В тебе тоже, любопытствующий пришелец.

Спорить я не стал. Странное дело: всегда в глубине хотел казаться в глазах красивой женщины эдаким таинственным незнакомцем, маской Зорро или хотя бы Штирлицем. Но с интеллектуальным багажом скудных школьно-студенческих познаний, гордым статусом торгового агента, обладателя синей «девятки» и подобным джентльменским набором подобное желание оставалось в разряде неосуществимых. И кто бы мог подумать…

И тут Равви заговорил. Его слушали в такой тишине, что жужжание мух казалось самолётным гулом. Я был не прав, когда думал, что его возраст служит ему помехой. Его слушали, кто с благоговением, кто с недоумением, иные с негодованием, но слушали, не перебивая, не прерывая. Я посмотрел на Магдалин. Она подалась вперёд, затаив дыхание, внимала, как внимают школьницы речам кумиров, напрочь забыв о нашем разговоре, обо мне, и вообще обо всём на свете. Что-то нехорошо отозвалось у меня внутри. Я перевёл взгляда на Фаддея. Иуду… «Нет, глупости, – сказал я себе. – Дурацкое совпадение. Всё это сказка, красивая печальная древняя легенда, не более…»

Равви говорил немного, а, когда закончил, со всех сторон полетели вопросы, и Равви отвечал на них со спокойной уверенностью, без единой запинки, как учитель на уроке.

– Разве плохо быть богатым?

– Плохо не видеть, не знать и не желать ничего, кроме богатства.

– Ты отвергаешь деньги?

– Я отвергаю власть денег. Власть, при которой прав тот, у кого их больше.

– Скажи, – раздался из тёмного угла вкрадчивый голос, – ты отвергаешь любую власть человеческую?

– Есть только одна истинная власть – Высшая. – С нажимом произнёс Равви. – Остальное – иллюзии. Никто более не властен ни над жизнью человеческой, ни над его смертью. Ни, тем более, над тем, что последует после смерти.

По собранию пробежал шепоток, словно ветром протянуло по кронам и листьям деревьев.

– Значит, – продолжил всё тот же нехороший крадущийся из угла голос, – власть кесаря ты тоже отвергаешь?

– Я уже ответил на этот вопрос, – сказал Равви. – Отдавайте Богу Богово, а кесарю кесарево.

Мне этот папарацци не понравился. Я поделился с Петром, тот сказал, что ему тоже.

– Говорят, ты исцелил римлянина на той неделе? – яростно засверкав глазами, воскликнул мужчина средних лет в красном плаще с густыми чёрными усами, воинственно топорщившимися под длинным горбатым носом.

– Врач должен оказывать помощь каждому, кто нуждается в ней.

– Иудея стонет под римским гнётом, – возмущённо воскликнул черноусый. – Где твоя хвалёная свобода? Римские солдаты врываются в наши дома, выносят последнее, бесчинствуют, глумятся над нашей верой, соблазняют наших дочерей. А чем занимаешься ты? Развлекаешь людей байками? Ешь и пьёшь в обществе торгашей, мытарей и шлюх? Разве это достойная компания для пророка?

Я вдруг почувствовал, как напряглась Магдалин, зябко кутаясь в покрывало. Тонкие пальцы быстро перебирали длинную шерстяную бахрому.

– Я скажу, когда вы станете свободными, – ответил Равви. – Когда перестанете делить друг друга на иудеев и римлян, друзей и врагов, праведников и грешников, хозяев и слуг. Вспомним о том, что род человеческий – одна большая семья, живущая в одном мире под одним небом. Кто ты такой, чтобы осуждать и указывать? Чем ты лучше других? Считаешь себя праведником? А кто такие праведники? – На лице его появилось насмешливое выражение. – Наверное, те, кто носят длинные одежды, постятся два дня в неделю, отдают десятину на церковь? Чтят субботу с таким усердием, что не станут тушить пожар, случись он в этот день? Но кто знает наверняка, что скрывается за безупречной оболочкой?

Равви взял из вазы с фруктами огромную смокву с безупречными, без единого пятнышка, округлыми боками, задумчиво повертел в тонких пальцах. И вдруг резким движением разломил плод надвое. Брызнул сладкий сок. Равви положил обе половинки на стол. Из мякоти высунулся меланхоличный белый червяк. Недоумённо покрутил гладким туловом и спрятался обратно.

– Я прошу вас задуматься, – после недолгой паузы завершил Равви, – Никто не безгрешен. Человек слаб. Но каждый из нас может хотя бы раз остановиться и не совершить дурного поступка, быть может, именно он спасёт мир от страшного бедствия.

– То, что ты говоришь – всеобщее равенство, братство, свобода, – бред, утопия. – Презрительно сказал человек в красном плаще, и запахнулся в него, как в знамя. – Сказки для дураков. Не будет этого никогда, ни через сто лет, ни через тысячу, ни через две тысячи.

– Если все будут рассуждать так, как ты, – парировал Равви, – у нас не будет ни ста лет, ни тысячи. Вы раньше перегрызёте друг другу глотки, всё спалите, всех изничтожите. Вот тогда настанет твоя свобода – свобода от всего живого на Земле!

– Ты обыкновенный болтун. Языками молоть все горазды, лишь бы не работать!

Лично мой язык зачесался послать его в ответ. Но Равви ничего не ответил. Зато вскинулся побагровевший хозяин. Между ним и непочтительным гостем завязалась перепалка. А Равви, примирительно подняв руки вверх, стал просить продолжить веселье. Как по команде снова заиграл горе-музыкант, кто-то громко запел и вскоре разгорячённый обильной едой, питьём и дебатами, народ пустился в пляс. Ничем эти танцы не отличались от наших, разве отсутствием крутой аппаратуры. Мне это всё сильно напоминало деревенские свадьбы, где и поесть, и попить, и попеть, и сплясать, кто как умеет, и побеседовать по душам, а если дискуссия заходит в тупик, иной раз договорить кулаками. Я поискал глазами Фаддея. Он в уголке ворковал с симпатичной смуглянкой.

– Хватит жрать! – крикнул мне в ухо Петр. – Праздник, надо веселиться!

И, подхватив упиравшуюся Магдалин под руки, втащил в хоровод.

Под пронзительно-щемящие звуки, издаваемые не то дудкой, не то флейтой, или чем-то иным, но из той же оперы, сопровождаемые другими текучими переливами музыки простой и невероятной одновременно, Магдалин, сбросив покрывало, медленно и плавно вращалась, изгибаясь пленительно, грациозно. Её обнажённые руки то взмывали вверх парой белых чаек, то скользили вдоль обвитого шёлком стана, падая вниз, ныряя в водоворот складок длинной юбки. Не было в том танце ничего выдающегося, эротичного, его даже соблазнительным трудно было назвать. Любая современная старшеклассница на школьном диско сейчас такое забацает – держись. А уж в столичных клубах я повидал! Но отчего-то стоял, с замиранием сердца и участившимся дыханием смотрел, смотрел, не отрываясь… Все мысли, до единой, начисто вылетели из головы, но не бухнулись ниже пояса, как бывало при виде красивой желанной женщины, а устремились вверх, в иссиня-чёрное небо, навстречу мерцающим огням…

Музыка смолкла. Магдалин поймала мой взгляд, стушевалась, зябко поёжилась, набросила покрывало.

– Где он?

Конечно, она говорила о Равви, о ком же ещё? Похоже, он был единственным человеком, который для неё что-то значил. И даже гораздо больше, чем «что-то». А тот, как всегда, испарился.

– Я беспокоюсь за него, – тихо промолвила Магдалин.

«Я тоже», – подумал я, но не произнёс я вслух, все мои нехорошие подозрения, сомнения и догадки закружились с новой силой. Я изловил пробегавшего мимо с очередным кувшином вина славного толстячка-хозяина, спросил про Равви.

– Там, – широко улыбнулся хозяин, махнув пухлой ручкой в сторону калитки. – За ним пришли…

И побежал дальше, проигнорировав моё хриплое: «Кто?!».

Внутри у меня похолодело. Десяток жутких картин пронёсся в мозгу, и последней было обречённое понимание: я остался здесь, совсем один, навсегда…

Я рванул к выходу, расталкивая людей, наступая на чьи-то ноги.

За приоткрытой калиткой на дороге слышались негромкие голоса, один из которых – женский, жалобный, дрожащий. Откуда ни возьмись, налетел ветер и распахнул калитку до половины. Теперь в свете Луны я ясно видел простую женщину лет пятидесяти, или около того. Худенькая. Невысокая. Миловидная. И очень грустная. Из-под тёмного платка выбивались непокорные рыжие пряди. Поодаль переминались с ноги на ногу два усталых парня в пропылившихся одеждах.

– Мы остановились у Марфы, – говорила женщина. – Сынок, пойдём домой… Я обещала отцу, что приведу тебя к Празднику. Вот и братья твои просят тебя…

Она кивнула в сторону парней.

– Не нужно обещать того, что выполнить невозможно. – Мягко выговорил Равви, выходя из тени.

Теперь я мог видеть и его лицо, такое же грустное, слегка беспомощное, но исполненное решимости.

– Вот мой дом, – он обвёл рукой пространство вокруг. – Небо – крыша его, земля – пол. И нет в нём стен, ибо не от кого мне скрываться, и дверей нет, потому что закрываться не от кого. Я гражданин мира. И все, кто идут за мной – моя семья…

Женщина отшатнулась. Из часто заморгавших глаз выкатились слёзы, пробежали по бледным щекам.

– Возвращайтесь домой, – тихо сказал он и с грустной нежностью погладил её по мокрой щеке. – Не надо сейчас вам быть здесь.

– Я не вернусь без тебя, – с неожиданной твёрдостью воскликнула женщина, хватаясь за его локоть. – Одумайся, пока не поздно. Люди худое говорят… – Она запнулась, судорожно сглотнула, – тебя хотят убить…

– Прошу тебя… – настойчиво проговорил Равви. – Не надо слушать сплетни. Всё будет хорошо.

– Умоляю тебя, сынок, вспомни Крестителя! – звенящим голосом вскрикнула женщина, падая Равви на грудь. – Я этого не переживу… – И затряслась в рыданиях.

Один из стоявших поодаль мужчин решительно подошёл к ним. Его глаза возмущённо горели.

– Хватит, мама, пойдём. – Сказал он, обняв женщину за плечи, – видишь, наш дорогой братец возомнил себя царём, уже и свиту набрал. Зачем мы ему, простые работяги? Ему теперь нужна другая родня, королевских кровей.

– Замолчи, – воскликнула женщина, – прошу тебя, замолчи!

– Прости меня, Яков, если я тебя обидел. – Тихо проговорил Равви. – Но ты сам не понимаешь, что говоришь. Мне не нужна слава, мне не нужен трон. Не этого я жду, и меня ждёт не это. Однажды вы поймёте…

– Мама, пойдём, – угрюмо оборвал тот, кого Равви назвал Яковом. – Я же предупреждал, у него крыша набекрень…

Женщина плакала тихо и горько.

Калитка распахнулась рывком, и я едва успел отскочить, не получив по физиономии.

– Шпионишь?! – возмутился Равви.

Я принялся оправдываться, но он примирительно коснулся моей руки, и подавил тяжёлый вздох.

– Это твоя семья?

Он посмотрел так, что я понял: разговор на эту тему закрыт. Зато для всего остального момент был более чем подходящий, и я им воспользовался.

– Я хочу сказать тебе кое-что важное. – Я решительно оттащил его от забора. – Выслушай меня внимательно. Когда ты говорил о возможном предательстве и о том, что в Иерусалиме один из нас найдёт свой конец, ты ведь не шутил? Тебе что-то известно о будущем, своём будущем?

– Я не хочу говорить об этом, – резко произнёс он и, затормозив, повернул обратно.

Но я вцепился в него, как клещ.

– Это нечестно! Тогда зачем был вчерашний разговор? Или это была шутка, прикол? Страшная байка про конец света? Народ обожает такие истории. Сейчас я тоже расскажу тебе одну, пожалуй, самую известную и популярную. О том, как один парень по имени Иуда предал своего Учителя…

– Довольно! – крикнул Равви. – Прекрати! Я её знаю!

Его лицо побелело.

– Пожалуйста, не надо… – прошептал он, судорожно запустив пальцы в рыжую копну волос. – Я не хочу говорить об этом. Не сейчас…

– Ты знаешь? – опешил я. – Почему ты не избавишься от него? Вели ему убираться.

– Я знаю не всё. И ты знаешь не всё. Я не знаю, оттого что не пришло время, а ты – оттого, что прошло слишком много. Ты знаешь не правду, а легенду. Между мной и тобой слишком много лет, что-то могли перепутать. Что есть имя? Звук. Самая страшная ошибка – осудить невиновного. Даже в своих мыслях. Да и что же я за учитель, если побоюсь своих учеников? Разве врач прогоняет больного, когда нужно лечить?

– Иногда, – сказал я, – больной орган необходимо удалить, чтобы спасти организм.

– Мастерство врача состоит в том, чтобы предупредить болезнь. Быть может, я всё-таки смогу, сумею что-то изменить? Если же нет, если моя участь предопределена, – он поднял голову, смотрел в нагромождение звёзд, тонущих в иссиня-чёрном океане неба, безбрежном и бесконечном. – Значит, так тому и быть.

– Но почему?!

– Таков Завет – Высший Закон. Если настанет критический момент, один из посвящённых должен добровольно отдать свою жизнь взамен спасения человечества.

– Кто это решил?

Он посмотрел так, что я не стал переспрашивать.

Мы помолчали. Я думал о том, что крайне несправедливо взваливать на одного даже самого лучшего человека, груз невообразимой ответственности за судьбу целого мира, живого, существующего, действующего и развивающегося… Пусть не вполне совершенного, но и не настолько скверного, чтобы быть уничтоженным беспощадным вселенским пожаром…

– А что если я здесь для того, чтобы всё изменить? – Я пальцем чертил на земле схему-вилку. – Допустим, что существует определённая задача, которую можно решить несколькими способами. Ты попробовал один, он оказался не совсем удачен, но мы получили возможность вернуться к началу, чтобы попробовать другой? Понимаешь?

– Нет. – озадаченно покачал головой Равви.

– Давай попробуем! Поговорим с ребятами, я постараюсь объяснить, они поймут…

– Нет! – воскликнул Равви. – Ты должен молчать! Ты дал мне слово! Помнишь?!

– Забыл, – упрямо возразил я. – У меня амнезия. Головой ударился.

– Послушай, – яростно прошипел он, – Это не игра!

– Как раз игра, – возразил я. – Хитроумная жёсткая игра с чрезвычайно изощрёнными условиями. Игра на выживание. Ты ведь сам говорил, что у нас есть противник. Две команды и высокий арбитр, которому, по большому счёту, безразличен исход матча. Ты никогда не задумывался над парадоксом: чем выше разум, тем он равнодушнее и отстранённее…

– Да кем ты себя возомнил?! – воскликнул он. – Тоже мне, пророк! Сейчас возьму и отправлю тебя обратно!

– Не отправишь, если не захочу! – в запальчивости возразил я. – Ты не Господь Бог, по крайней мере, пока!

То, что он ответил, плохо переводилось на русский, но если бы я это и сделал, то не рискнул повторить в приличном обществе.

Я запнулся от неожиданности. Так ругаться! А ещё учитель! Как не стыдно! Наверное, так говорят плотники, когда попадают молотком по пальцу?

– Ты и святого из себя выведешь! – смущённо оправдался Равви. – А ещё говорил, что у тебя нет талантов.

Некоторое время мы ещё поглядывали друг на друга исподлобья, но пыл поостыл, и возобновлять спор не хотелось никому. Я задрал голову кверху и посмотрел в звёздную бездну, а они смотрела в меня. И мне стало не по себе от этого оценивающего взгляда.

Подгулявший народ с песнями, плясками и гиканьем хлынул за ворота. Двор оказался тесноват для веселья. Я невольно поискал глазами Магдалин, но она и сама, отделившись от толпы, шла к нам навстречу.

– У вас такой вид, словно вы поссорились, – сказала она.

– Даже и не думали, – ответил Равви. – Просто немного поспорили. А в спорах рождается истина.

– Мне казалось, тебе известна истина. – Обращаясь к Равви, нахмурилась Магдалин. Похоже, сама мысль о несогласии с ним была для неё кощунственной.

– Конечно, но та истина глобальна, всеобъемлюща, как корень огромного дерева. Мы же говорили о малом: её ветвях, которые могут расти на север и юг, гнуться вправо или влево, тянуться кверху или опускаться книзу. Это всего лишь право выбора, не подрывающее основ, не разрушающее гармонии, а лишь придающее дополнительный смысл, завершённость и красоту задуманному… – Он улыбнулся одними губами, но глаза остались серьёзными и печальными.

Загнул! Я вдруг подумал с лёгкой досадой, что если бы я умел так красиво говорить о вещах простых и невероятно сложных одновременно, возможно, Магдалин смотрела бы на меня иначе.

– Пожалуй, я пойду. – Она бросила на Равви беглый взгляд. – Уже поздно.

– Я тебя провожу. – Быстро отозвался я. – Небезопасно девушке ходить одной по ночам.

– Ты совсем не знаешь города, – возразила Магдалин. – Что, мне потом провожать тебя обратно?

Тоже мне! Я попадал в развязки и посложнее. Один выезд с Ярославки на МКАД чего стоит!

– Он больше не заблудится, – поспешно заверил Равви. – Всё будет хорошо. Ступайте.

Я подумал, что ему не терпится избавиться от меня любым способом, но этот мне определённо нравился. Ладно, побеседуем после. Один час погоды не сделает.

На окраине бурлила жизнь, а в центре город словно вымер. Только изредка лаяли собаки, блеяли овцы. Каменные стены подозрительно провожали нас узкими щелями окон-бойниц. На перекрёстке дорог дремал сонный макаронник, обнявшись с копьём. При звуке шагов, приподнялся, сипло спросил, чего мы шляемся посреди ночи, и смачно зевнул во всю пасть, не дожидаясь ответа. Козёл.

Мы шли, и разговор лился сам по себе, без затей, о звёздах и невероятном закате – признаке жаркого полдня, о дождях, которые здесь редки в это время года.

– Скажи, ты знал Равви прежде? – неожиданно спросила Магдалин.

– Нет. – Удивился я. – Здесь я увидел его впервые.

Она помолчала, закручивая на палец кончик непокорного локона.

– Иногда мне кажется, будто вам двоим известно что-то, чего не знаем мы. И это знание связывает вас невидимой нитью… Ты не ученик его, но и не простой попутчик. Кто же ты тогда?

– Всего лишь шут при короле. – В подтверждение я скорчил подобающую гримасу. – А шутам всегда позволено чуточку больше, чем остальным. Прекрасная Магдалин, у тебя по-женски богатое воображение.

– Что, ты хочешь сказать, что женщины глупее мужчин?! – аспыхнула Магдалин.

– Боже упаси! В моей жизни всегда всё было наоборот!

Мне вовсе не хотелось ни ссориться, ни вступать в дебаты.

– Расскажи о себе, – попросила Магдалин. – Где ты живёшь? Я всегда мечтала путешествовать…

– Там… – Я замялся, не зная, как объять необъятное и выделить главное. – Там дома такие высокие, что за ними не видно солнца. В них живёт очень много людей. Так много, что порой среди людей трудно разглядеть человека, что иногда ощущаешь себя песчинкой на берегу, и хочется кричать, чтобы тебя услышали, но тогда тебя примут за сумасшедшего или пьяного…

– Грустно, – сказала Магдалин. – Наверное, тяжело там жить.

– Нет, привыкаешь. Все так живут. Встречаются, общаются, работают, отдыхают. Дружат, любят, заводят семьи, растят детей. Так же, как и здесь…

Я сказал это и вдруг понял, что это на самом деле так. Если убрать примочки цивилизации, то ничего не изменилось за эти пару тысяч лет. Разве народу прибавилось.

– А чем занимаются твои родители?

– Они умерли.

– Прости.

– Ничего.

– А братья или сёстры у тебя есть?

– Был младший брат, Сашка. Он тоже умер.

– Прости… – прошептала Магдалин, прикрыв рот ладонью, словно боялась, что с губ снова сорвётся неосторожное слово. – Я не хотела…

Я тоже больше не хотел ни жалеть, ни вспоминать.

– Это было очень давно, – сказал я. – Давай, я расскажу тебе что-нибудь повеселее. Например, про зиму. У нас зимой холодно. Гораздо холоднее, чем здесь. У вас бывает снег?

Она покачала головой.

Снег зимой идёт с неба вместо дождя. Белый и пушистый, но холодный. Зачерпнёшь в пригоршню, а он согревается, тает, превращается в воду и стекает между пальцев. Но, когда его много, очень много, он закрывает всю землю, наметает огромные сугробы, и можно в них валяться, как на перине, лепить снежки – такие маленькие комочки – и кидаться друг в друга, скатываться с горок… Это весело!

Я и сам увлёкся, совершенно позабыв, как осточертевает тягучая грязная московская зима, когда ни пройти, ни проехать, и уже в марте не остаётся сил смотреть чёрные, сколотые дворниками глыбы льда, загромоздившие обочины тротуаров, солёные лужи и испорченную обувь. Я рассказывал о хоккее, санях и лыжах, снежных бабах и новогодних ёлках… И даже изобразил попеременно лыжника и конькобежца, похожего на подбитую ворону.

– Как интересно! Вот бы увидеть! – прошептала Магдалин. На её полных вишнёвых губах заиграла мечтательная улыбка, и я вдруг поймал на себе зачарованный взгляд, немного похожий на тот, которым она смотрела на Равви. Я запнулся, осекшись на полуслове. На секунду замерев, гулко ухнуло сердце.

Громкое пьяное многоголосое ржание разнеслось по округе.

Мы поравнялись с кабаком. Из гостеприимно распахнутой двери доносилась музыка, гогот, стук сшибаемой мебели. Кто-то звал некую Ханну и требовал ещё вина. Народ культурно отдыхал. Брякали кружки, кто-то грозился набить морду Мордыхаю, другой громко запел, причём Пётр по сравнению с ним был Лучано Паваротти. В другой момент я и сам был бы не прочь завернуть туда, и даже машинально сунул руку в карман, но не нашёл там ничего интересного.

Я взял Магдалин под локоть и назидательно заметил, что молодой женщине никак не следует ходить одной мимо таких нехороших злачных мест. Магдалин покорно кивнула, но в глубине отливавших тёмным золотом глаз мне почудилась тщательно запрятанная грустная усмешка.

Из кабака вывалился толстяк, обмахиваясь платком. Пахнуло противно-слащавым запахом духов. На нём повисла дородная размалёванная девка, она глупо хихикала.

– Ступай, – отмахнулся толстяк.

Он собрался пристроиться по нужде под раскидистым деревом сбоку от входа, но, завидев нас, замер с глупо раззявленным ртом и тут же радостно оскалился:

– Мария! – заорал он, распахнув жирные объятия, – Я искал тебя, детка! А ты вот, значит, где, в Иерусалим перебралась!

И, проигнорировав моё присутствие, бросился к Магдалин. Она сделала шаг назад, предостерегающе выставила ладонь.

– Понимаю, – возвестил толстяк, сосредоточив на мне мутный взгляд, – и не стану мешать. Скажи, где ты теперь, я приду завтра! – И послал Магдалин воздушный поцелуй обслюнявленной потной ладонью.

Девка просверлила Магдалин недобрым взглядом.

– Пошли отсюда, – сказал я, обходя сладкую парочку. Толстяк попытался ухватить Магдалин за руку, но я оттолкнул его, тот кулем свалился под раскидистое дерево и разразился отборной бранью в наш адрес. В другое время мне было бы чхать на то, что выкрикивает какой-то пьяный недоумок. Но теперь, рядом с оцепеневшей Магдалин, кровь ударила мне в лицо, бешено запульсировала в висках.

– Заткни вонючую пасть! – рявкнул я, едва сдерживаясь, чтобы не нарушить правила «не бить лежачего». – Или я из тебя отбивную сделаю!

– Ч-чё раскипятился? – Он изумлённо икнул. – Кто она тебе, жена?

– Да, жена.

– П-поздравляю! – Боров зашёлся в пьяном хохоте. – Сразу бы предупредил! Тебе повезло жениться на искуснейшей шлюхе Галилеи, а может, и всей Иудеи!

Это было чересчур даже для лежачего. Я замахнулся и дал бы хорошенько, но Магдалин воскликнула, чтобы я не делал этого, развернулась и пошла прочь быстро, не оглядываясь, прямая, как натянутая до предела струна: чуть тронь – порвётся. Мне ничего не оставалась, как последовать за ней, на ходу наказав жирному борову впредь не трепать языком.

– Не бери в голову, – сказал я, нагнав девушку. – Обожрался до чёртиков.

Магдалин молчала, кусала губы, ускоряя шаг, и я едва поспевал за ней. Наконец, замаячило белое строение за шатким бревенчатым забором.

– Вот и твой дом, – сказал я, не придумав ничего более умного.

– Это не мой дом. – Глухо произнесла Магдалин. – Это дом моей троюродной сестры. Она с детьми гостит у матери в Капернауме. Хочешь, зайди.

Дверь распахнулась с жалобным скрипом, впуская в душный мрак.

Магдалин зажгла свечу, распахнула окно, и в комнату вместе с ночной прохладой ворвался оглушительный стрекот цикад. На стене заплясали длинные, похожие на ножи тени. Женщина стояла у окна, и рассеянный свет выхватывал половину лица, вторую скрывая в тени, отчего её лицо напоминало загадочную венецианскую маску.

– Я скажу тебе кое-что, – тихо проговорила она. – Этот человек говорил правду. Он, действительно, меня узнал. Я была шлюхой. Не спрашивай, почему: случилось то, что случилось, пусть даже не по моей воле… Но я занималась этим достаточно долго, чтобы перестать мечтать, верить, любить, и начать ненавидеть… Мужчин, которые шли ко мне когда им отказывали другие женщины. И женщин, которые могли позволить себе отказать. И себя за то, что не могла этого позволить… Наверное, я возненавидела бы весь мир, и эта тайная злоба испепелила бы мою душу, вычернила сердце, сожгла меня дотла…

Но однажды я услышала его… Равви… Он говорил о вещах простых и понятных: о добре, любви и прощении… О многом другом, что казалось таким незатейливым, почти банальным, но что становилось вдруг самым главным… И мне казалось, что он читает мои сокровенные мысли… Я слушала и смотрела на него, и вдруг разрыдалась как девчонка. А когда он взглянул на меня, и мне захотелось убежать прочь, но я словно приросла к земле. И вдруг он подошёл и погладил по голове, как ребёнка… Он заговорил со мной по-доброму, как с равной, будто я была его сестрой или другом… И я пошла за ним, и готова идти хоть на край света…

Её поникшие плечи дрогнули, волосы разлетелись от внезапного дуновения ветра, обнажив беззащитно-белую шею, голова склонилась, и теперь я вовсе не видел её лица. Мне отчаянно захотелось оградить кольцом объятий от этого мира, огромного и жестокого, подхватить и унести туда, где я мог бы заботиться о ней и защищать от всего, что могло стереть тихую улыбку с её тёплых мягких губ. Но что-то сковывало мои движения, превращая руки в ненужные плети, отяжеляя язык банальными фразами, не несущими ничего, кроме пустоты.

Я пошёл к двери, но на пороге приостановился.

– Знаешь, мне наплевать, чем ты раньше занималась. Я и сам никогда не был святым. И, пока я здесь, я никому не позволю тебя обидеть.

– Это ни к чему. Я сама должна жить так, чтобы никому не хотелось меня обижать. Кулаками ничего не добьёшься.

– Иногда результата можно добиться только так, – твёрдо сказал я. – К сожалению. Я не стану стоять и слушать, как какой-то пьяный козёл оскорбляет женщину. И никто бы не стал, если он – мужчина.

– Мужественность определяется не величиной кулака. – Не менее твёрдо выговорила Магдалин. – Не в обменах ударами настоящая сила. Вначале было Слово… Слово может быть лекарством и оружием. Оно может ранить больнее кинжала и исцелить лучше лекаря. Достаточно подобрать нужные слова, и кулаки не понадобятся.

– Я не знаю таких слов. Боюсь, что их вообще мало кто знает. По крайней мере, там, откуда я пришёл.

– Тогда почему ты так хочешь вернуться туда? Из-за девушки, на которую я похожа?

– Ты на неё не похожа. Я хотел сказать, не внешне… Ты совсем другая… И я уже не уверен, что хочу вернуться.

– Осторожно… – Её голос дрогнул. – Не стоит так говорить. Это нехорошо, нечестно… Не по-мужски…

Она упорно не желала повернуться. Но странно: мне было проще разговаривать с её затылком. А взгляд сковывал язык.

– Почему? Я всего лишь хотел сказать, что ты – самая удивительная женщина, которую я встречал когда-либо…

– Довольно, – прошептала она. – Уже поздно. Тебе пора.

– Но почему, – воскликнул я, захлёбываясь от внезапно накатившей страстной нежности и безысходности, – почему?!

– Потому что сейчас в тебе говорит отчаяние. Ты расстроен, боишься, что никогда не вернёшься туда, откуда ты пришёл. В свой мир. И стараешься зацепиться за что-нибудь здесь. Но ты вернёшься туда, я чувствую это…

Я всё же отважился преодолеть расстояние, разделявшее нас, зашёл вперёд, осторожно коснулся её узких покатых плеч, вгляделся в мерцающие всполохи огня в глубине непроницаемых зрачков.

– Что ты чувствуешь?

– Что ты не простой купец, заблудившийся в пустыне. Что твой мир гораздо дальше, чем я могу вообразить. Что здесь ты по воле гораздо высшей, нежели людская. Что твой путь к поиску истины много дольше и труднее нашего. И что ты много пережил, но остался славным, добрым светлым человеком… Поверь, иногда мы, женщины, бываем прозорливее мужчин…

Она вдруг улыбнулась. Задумчиво и немного печально. Улыбнулись её глаза, всколыхнув язычки краткого пламени, уголки тёмных губ, пахнущих спелой оливой и негой туманного утра, на миг приоткрыв дверцу в чудесный сладостный мир, куда вход мне был заказан.

– Было время, когда я мир отдала бы слова, которые ты мне сказал… Теперь всё иначе. Но я тебе благодарна…

– Ты любишь Равви?

На щеках Магдалин выступили пунцовые пятна. Длинные ресницы всколыхнулись и опали.

– Мы все его любим, – тихо проговорила она.

Я говорю о другой любви, ты это понимаешь. Почему ты не идёшь к нему?

Её ресницы снова поднялись, и блестящий увлажнившийся взгляд устремился мимо меня.

– Потому что он этого не хочет.

– Парадокс, – невесело усмехнулся я. – Он принадлежит всем и никому. Когда думаешь о целом человечестве, порой бывает невозможно сосредоточиться на одном человеке.

– Что ж… – со вздохом промолвила она, на лету подрезая тонкие крылышки моих мечтаний, – значит, такова моя судьба. Просто быть рядом с ним. До конца… – Её голос дрогнул, оборвался в тонком всхлипе. – Я боюсь за него… У меня ужасное предчувствие…

В лунном свете я увидел её лицо целиком, с искусанными в кровь губами и изломанными ресницами, из-под которых струились по белым щекам мерцающие ручейки. Она быстро провела ладонью по глазам и опустила голову.

Никогда не мог вынести женских слёз. Особенно, если они предназначались другому мужчине. Странно, но не недавнее признание Магдалин, а именно этот её безответный плач поразил меня в самое сердце. Мне показалось, что она оплакивает разом своё безрадостное прошлое, неясное будущее, неразделённое настоящее.

– Всё будет хорошо, – пробормотал я. – Обещаю тебе.

Я знал, что нельзя давать невыполнимые обещания. Но был готов сказать что угодно, лишь бы вернуть не улыбку, но хотя бы спокойствие на её лицо и в сердце. И она сделала вид, что верит.

– Спасибо…

И поцеловала меня в щёку. Как друга, как брата.

Мне ничего не оставалось, как снова вернуться к двери, но уже с тем, чтобы плотно затворить её за собой.

Впервые я завидовал Равви.

Я понял, что всё-таки заплутал, причём меня не оставляло странное чувство, будто я обретаюсь вокруг, да около, и искомая дорога совсем рядом, стоит лишь свернуть. И я сворачиваю, но, будто в аттракционе «Зеркальный лабиринт», открываю всё новые отнорки, ведущие куда угодно, только не туда, куда нужно мне. Новые ряды величавых кедров и паразитирующей на могучих стволах вьющейся дребедени, ор цикад и трескотня сварливой местной птицы. Я в сердцах плюнул, вопреки наставлениям Равви чертыхнулся и уже собрался повернуть обратно, как увидел, что мне навстречу прогулочной походкой движется человек. Судя по вялой неторопливости и нарочитой замедленности шага, прохожий явно никуда не спешил, чувствовал себя в лабиринте местных тропинок как я на сквозняках митинских новостроек, и, несомненно, мог помочь мне с ориентацией. Я решительно направился к нему, и он, похоже, нисколько этому не удивился, а, напротив, мне показалось, что и он сам собирается заговорить со мной: на тонких тёмных губах заиграла приветливая улыбка, будто он всё это время только и ждал, что кто-нибудь разрушит его одиночество. Было в нём что-то завораживающее и одновременно нездешнее. Я не мог объяснить себе самому, что именно. На прохожем был длинный антрацитовый, отливающий чёрным золотом, плащ, который струился, текуче переливаясь всеми оттенками чёрного цвета. На голову наброшен капюшон, скрывающий часть лица. Холёная бородка, гладкие смуглые пальцы, унизанные массивными перстнями с огромными чёрными камнями и, наконец, вместо классических сандалий – чёрные штиблеты с узкими острыми мысками – всё говорило о том, что случайный прохожий – персона важная и богатая. Отчего-то мной овладела странная, несвойственная мне робость, будто встретился на узкой тропинке с крёстным отцом всей российской мафии, или, по меньшей мере, сицилийской. Я тотчас обругал себя за мальчишество: подумаешь, важная птица, местный крутой дядька дышит воздухом! Я же не на ужин к нему набиваюсь, и не милостыню прошу. Только поинтересуюсь, как лучше выбраться к реке, да и все дела. И только я собрался с мыслями и открыл рот, как прохожий сам обратился ко мне на чистейшем, провалиться мне на месте, русском:

– Заблудились, молодой человек? Заплутали, образно говоря, во времени и пространстве?

Мой рот распахнулся ещё шире. Если бы у меня была вставная челюсть, то выпала бы безо всякого сомнения. Но к счастью зубы, за исключением двух, удалённых давным-давно, были у меня на своих местах. Я смог лишь промычать нечто нечленораздельное, но странный прохожий, улыбаясь обаятельно и дружелюбно, продолжил:

– Нет ничего приятнее путешествия, не так ли? Вам ещё не надоел здешний климат? Не соскучились по дому, по девушке? Ведь у вас, как у любого нормального молодого человека, наверняка есть красивая страстная девушка?

Мне показалось, он сделал небольшой акцент на слове «нормального».

– В Москве сейчас дожди… Б-р-р… – продолжил странный человек. – Он зябко передёрнулся, будто сам только что вернулся с продрогшей московской улицы, но тотчас радостно улыбнулся. – А вчера было солнце.

Моё сердце безумно заколотилось. Горло сдавило стальными тисками, и я ощутил небывалой силы прилив острой тоски по мокрым тротуарам, забитым ворчливыми прохожими и заляпанными грязью автомобилями, пыльным лопухам и подорожникам, сонному коту на окне первого этажа… По Магде. Взбалмошной, страстной, доступной… По всему, что было просто и понятно, что имел без усилий, утратил в одночасье и почти успел позабыть.

– Кто вы? – прошептал я, чувствуя, как слабеют ноги и по спине и груди начинают монотонный бег противные мурашки. – Вы можете мне помочь?

– Разумеется.

Он с готовностью кивнул, вновь растянув в улыбке смуглые губы, и я, наконец, увидел его лицо. Довольно интересное, с тяжёлыми мужественными чертами, из тех, что пользуются успехом у женщин, только цвет его был нездоровым, землисто-пепельным. И глаза мне не понравились. Они были какие-то пустые, безжизненные, непроницаемые, как прорубленные в толстом льду полыньи. Приветливая улыбка не затрагивала этих холодных глаз и казалась приклеенной, ненастоящей.

– Я для того и пришёл, чтобы помочь тебе, мой мальчик. Поскорее отправить тебя домой. На работе уж, наверное, заждались. Да и девушка твоя как бы не загуляла: молодая, красивая, кровь играет. Хорошей вы были парой. Кажется, её зовут Магда? Красивое имя.

Я сделал шаг назад и прирос к земле.

– Кто вы?

– Ну что ты пристал: кто, да кто? – Проговорил он с отеческой усмешкой. – Что тебе в моём имени? Имя лишь звук. Назовусь я Иваном Сидоровым, или Абрамом Рабиновичем, или Хуан Карлосом. Скажу, что я – врач. Или инженер. Инженер человеческих душ… Что это изменит? Разве в этом дело? Дело не в том, кто я, чем занимаюсь, какие университеты закончил, а в том, что я единственный могу помочь тебе, а ты, соответственно, в порядке взаимовыручки, поможешь мне.

Он обнял меня за плечи, словно окутал покрывалом, сотканным из ледяных нитей, так что аж зубы застучали. На безымянном пальце блеснул чёрный камень, в глубине которого мерцало красное свечение, словно разливался живой огонь.

– Мой дорогой мальчик, – продолжал он, не замечая моего нервного озноба, – позволь мне называть тебя так, ведь я гораздо старше и, как следствие, мудрее… Ах, эта современная молодёжь… У меня тоже есть, можно так выразиться, юный родственник, почти твой ровесник. Племянник. – Он тяжело вздохнул. – Папин-мамин любимчик… Упрямый, избалованный… Эгоист, одним словом. Конечно, он вырастет, поумнеет. Но пока, к сожалению… Мальчик ушёл из дома. И не хочет возвращаться. Болтается чёрт знает где, по каким-то помойкам, с шайкой нищих бродяг … Проповедует безумные идеи, произносит сумасбродные речи… Смущает народ, власти. Я сильно обеспокоен его судьбой. Мы все очень хотим, чтобы он, наконец, образумился, пока не поздно…

– Но что я могу? – прошептал я, изнывая от леденящей недосказанности, не в силах понять, к чему клонит странный человек. – Что вы хотите от меня? Чтобы я разыскал вашего родственника и уговорил вернуться домой?

– Всё гораздо проще, – радостно возвестил мой попутчик. – Вы уже знакомы. Он называет себя Равви – Учителем. – Мой спутник издал короткий снисходительный смешок. – Ему самому ещё учиться и учиться. Юный идеалист…

Я резко затормозил, избавившись от ледяных пут.

Моя рука сама по себе метнулась на грудь, к запрятанному под хитоном кресту. Мой собеседник нахмурился, сдвинул брови, сделал упреждающий жест и строго выговорил:

– Спокойно. Обойдёмся без крестов, молитв и прочих глупых суеверий. Ты же цивилизованный человек, почти третьего тысячелетия. А ведёшь себя как дикарь. Тьфу. – Он злобно сплюнул.

На месте, куда упал плевок, земля задымилась, будто её прожгли кипящей смолой. Я невольно отшатнулся, застыл по стойке смирно.

– Значит так… – продолжил он с дружелюбной улыбкой, гипнотизируя бездонной пустотой глазниц. Только теперь я заметил, что на них не хватает ресниц, а веки набрякли серыми мешками. Возможно, потому его глаза выглядели столь неприятно, пугающе.

– Уговоры на парня не действуют, у него крыша набекрень. Бедняга спятил. Вообразил себя спасителем мира. Можно подумать, что этот нищенский полоумный мирок можно спасти… Выход один: увести силой. Но семья сама это сделать не может, потому что опасается, как бы он совсем не распсиховался. Есть другой выход. Мы наняли надёжных людей. Они его возьмут, напугают, как следует, для проформы даже за решёткой подержат. А потом приедут родители, и парень, как миленький, кинется к ним на шею и с радостью вернётся домой. Тебе за труды тоже перепадёт…

Он сделал небрежное движение рукой. Зловеще мерцнул красноватый отблеск в чёрном камне массивного перстня, и тот же мрачный блеск показался мне в глазах попутчика. Я перевёл взгляд в сторону, указанную камнем и невольно испустил полувздох-полустон.

Деревья расступились. За ними обнаружилась ровнёхонькая асфальтированная дорога, по которой, мимо высокого кирпичного забора полз величавый чёрный «мерс». Автомобиль затормозил у ворот, за которыми угадывался роскошный особняк и возле него, – я не видел, но отчего-то знал, что это так, – распласталась лужайка в стиле английского газона, сбоку, под стеклянным куполом плескалась в бассейне подогретая вода… Из «мерседеса» вышел я сам в охренительном костюме. Следом выпорхнула Магда в коротком летящем меховом манто и сапожках, доходящих почти до самых ягодиц, на умопомрачительной высоты каблуках. У меня перехватило дыхание. Я шлёпал губами, как рыба, выброшенная на берег, а вкрадчивый голос за спиной с интонацией ведущего телемагазина продолжал перечислять дополнительные параметры благополучия: номера счетов с многонулевыми суммами в банках Швейцарии, недвижимость в райских уголках голубого шарика и даже, по желанию, высокие посты в государственных или коммерческих структурах, причём государства предлагались на выбор…

– Н-ну, – улыбнулся странный человек, ласково приобняв меня за плечи, – ты согласен? Сделаешь, что я скажу, и через минуту ты будешь там.

Я молчал. Видение растворилось в клубах сизого дыма, и кедры сомкнули свои пушистые длинные иглы. Ещё пару дней тому назад я не сомневался бы ни секунды. Но сейчас что-то удерживало меня. При всей настойчивой обходительности было в случайном моём собеседнике что-то неприятное, пугающее и настораживающее. Да и чересчур велика была цена за пустяковую, по его словам, услугу.

– Эх, молодёжь… – сокрушённо качая головой, вздохнул он. – Полный нигилизм, откуда такое недоверие к старшим? Можно подумать, вас всю жизнь обманывали… Я всем желаю только добра. Ах, как хорошо сказал славный старик Гёте: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и совершает благо.» Гениально сказано, просто гениально! Вы читали «Фауста»?

Я сконфуженно помотал головой, чувствуя, как румянец наползает на мои щёки.

– Ай-яй-яй… – Он назидательно погрозил мне указательным пальцем. – Какой пробел в образовании… Непременно прочтите. А вы говорите «Равви»… «Учитель». – передразнил он. – Чему вас учит этот Учитель? Вы же азами не владеете… Ну, да ладно, Всевышний ему судья… – произнёс он с плохо скрытым сарказмом. – На чём мы с вами остановились? Быть может, на этом?

Я дёрнулся и замер. Навстречу мне по дороге шла Магдалин. Прелестная, как невеста, в полупрозрачном белом платье, с раскинутыми по плечам кудрями, с шальной улыбкой на полураскрытых губах. Она ступала медленно и ровно, будто шла по натянутому канату, и с каждым новым движением лёгкая ткань окутывала её тело так, что становился заметным любой изгиб, даже самый сокровенный. Она подошла вплотную, запрокинула голову, её глаза были неестественно-черны, непроницаемы, как стена. Если и был в них блеск, то тоже искусственный, как от электрической подсветки. Казалось, что она не понимает, что делает, а лишь повинуется командам извне. Её ладони легли на мои плечи, но не было в том прикосновении ни лёгкости, ни тепла, ни нежности. Наверное, так обнимают блудницы – без чувств, без желаний, механически, как запрограмированные куклы. Её сочные губы были совсем близко. Я изнемогал от желания поцеловать её, но этот взгляд отрешённый, неживой – парализовывал. Если бы она закрыла глаза, как обычно делают женщины во время поцелуя, возможно, всё было бы по-другому. Но она продолжала смотреть и даже не на меня, а будто сквозь меня, и у меня появилось отвратительное ощущение, что передо мной не Магдалин, а робот, созданный по образу и подобию.

– Ну, что же ты! – услышал я голос за спиной. – Ты же её хочешь! Всегда хотел, с первой минуты, как увидел! Ты же настоящий мужик, не то, что эти твои псевдофилософы! – вновь прозвучали нотки ядовитого сарказма. – Все они просто боятся женщин, и прячут свои страхи за словоблудием. Знаешь, что им нужно на самом деле? Несколько сеансов у хорошего психотерапевта, вроде старины Фрейда. Но ты-то не такой, ты не из их компании, ты в ней случайный человек. Тебе нужна женщина, настоящая, искусная баба! Вот она! Бери, она твоя. Веди, куда хочешь, делай всё, что пожелаешь… Она будет любой, шлюхой или святой, как закажешь! Или тем и другим сразу, ведь именно это возбуждает тебя больше всего, не так ли? Поцелуй её, чего ждёшь?

Но я отшатнулся. Я, конечно, человек современный, переживший сексуальную революцию, но как-то не привык, когда у меня за спиной стоят и указывают, что делать.

Кажется, он меня понял. Усмехнулся.

– Не волнуйся. Я не стану вам мешать. Она будет ждать тебя там, где скажешь. Как говорят у вас, в продвинутом двадцатом веке, всё ограничивается лишь твоими фантазиями. Будет то домик в Альпах, берег Атлантики или сеновал в деревне Кукуево.

Я снова заглянул в бессмысленные глаза женщины, медленно снял её ладони со своих плеч. Она не шелохнулась. Ничего не спросила, не ответила. Продолжала стоять и улыбаться кукольно, отрешённо.

– Она выглядит как обкуренная или зомби. Такая мне не нужна. Я нормальный парень, не урод, не импотент, и вполне могу иметь женщину, которая захочет меня сама, без привлечения магии и чародейства.

– Какой разборчивый, – недовольно сказал странный незнакомец, и в его дружеской улыбке промелькнуло что-то презрительно-зловещее. – Дело твоё.

Я оглянулся. Магдалин уже не было, только голубоватая дымка рассеивалась на месте, где она только что стояла.

– Слушайте, господин Копперфильд, хватит фокусов. Поищите кого-нибудь другого, о кей? Не подскажете, как выбраться к реке?

– Туда, – взмахнул он перстнем.

Я сделал шаг в указанном направлении и обомлел.

Передо мной на расстоянии нескольких шагов находился наш дом. Бревенчатый дом моего детства. С зелёным забором, из-за которого лукаво выглядывали пушистые солнечные головки золотых шаров. С кряжистыми яблонями и увитой плющом беседкой, сколоченной отцом. С резными ставенками – работой деда – и накрахмаленными занавесками на искрящихся светом окошках. С трёхцветным котом Тимофеем, лениво вылизывавшим на крыльце лощёную шерсть. С беззаботно приоткрытой дверью, из которой тянуло сладким запахом домашних пирогов и доносились заливистый детский смех и добродушное бабушкино ворчание:

– Саша, перестань есть тесто. Живот заболит. Ну что ты, как маленький, в самом деле…

Всё перевернулось у меня внутри. Из груди вырвался сдавленный крик. Я рванулся вперёд, навстречу невозможному. Споткнулся, едва не упал, удержался на ногах. И ткнулся в чёрного человека, который улыбался, на сей раз довольно, и глаза его излучали удовлетворённое красноватое сияние. Я сделал неуклюжую попытку обойти его сбоку, но ничего не получилось. Странный незнакомец будто перемещался по воздуху, всякий раз оказываясь на моём пути. Я оттолкнул его, но обнаружил, что каждая моя попытка не сокращает, а увеличивает расстояние от меня до крыльца.

– Н-ну– с, молодой человек, – сказал искуситель, радостно потирая ладони, – кажется, мы пришли к консенсусу. Я даю вам то, что вы хотите, а вы, взамен, помогаете мне. Идёт?

– Что я должен сделать? – прошептал я, дрожа от нетерпения.

– Пойти, куда я скажу, написать, что скажу, и проводить нужных людей на место этих ваших глупых сборищ. Поверьте, этим вы окажете огромную услугу всему человечеству.

Я вдруг почувствовал, как земля начинает медленное вращательное движение у меня под ногами.

– Я должен донести на Равви?!

– Я же тебе уже всё объяснил. – Мой собеседник недовольно покривился, словно поражаясь непроходимой тупости. – Это всего лишь игра. Возможно, жестокая, но необходимая. Как порка нашкодившего школьника. Чтобы не лез туда, куда ему не положено.

– Но… – Ко мне постепенно возвращался голос. – Почему я?

– А почему нет? – Он нетерпеливо взмахнул перстнем. – Ты, или кто другой? Какая разница? Считай, что тебе крупно подфартило. Вытянул счастливый билет – один из ста пятидесяти миллиардов. Ты сможешь спасти близких, прожить двести лет, неслыханно разбогатеть – и вообще сделать всё, что захочешь. О чём ещё можно мечтать? Любой вцепится в такое предложение не только обеими руками, но ещё ногами и зубами.

– А как же история… – пробормотал я.

– История? – Сухощавое лицо исказила презрительная кривая ухмылка, сделавшая его особенно неприятным. – А кто её пишет? Ничтожные существа, вроде этого вашего графомана? Да он и собственное имя путает. Неужели ты думаешь, что через тысячи лет кого-то будет интересовать, как всё было на самом деле? Останется только имя. Бессмысленный набор звуков. Иуда… Кто за ним скрывался? Какой жалкий мешок давно истлевших, рассыпавшихся в прах костей. Кому до этого дело? Людям нужны сказки. Мифы. Деньги. Жратва. Секс. Власть. Зрелища. И немножко веры, чтобы не было совсем уж страшно умирать. Ты же не думаешь всерьёз, что им нужен некий Равви с его абсурдными байками о всеобщей любви? Просто смешно! История… Напряги мозги и вспомни, кого по старой доброй легенде предпочли добрые люди отправить на крест, а кого отпустить? Ведь у них был выбор – из трёх человек. Они освободили вора и солдата – воина, убийцу… Вот какая философия им была нужна – вечного боя. Сколько войн провело человечество за две тысячи лет? А сколько войн провёл каждый из вас на протяжении своей жизни? Своих собственных, личных войн – с родителями, братьями и сёстрами, мужьями и жёнами, соседями, коллегами по работе, случайными прохожими? И это был ваш выбор. Сознательный выбор. Сколько в нём было любви, добра? Ноль целых, одна десятая? Или одна сотая? Ты, парень третьего тысячелетия, как никто другой должен это знать. Иначе ты был бы не здесь, а в гостиничном номере, в объятиях своей подружки, принимая за любовь обыкновенное стремление к спариванию. Ладно, довольно болтовни, – он досадливо поморщился, явно пресытившись моим обществом, и повелительно взмахнул перстнем. – Пошли.

Я стоял, как вкопанный. И не только потому, что испугался этого человека, сумевшего проникнуть в самые глубокие тайники моего сознания, вскрыть чёрный ящик под грифом: «Совершенно секретно», бесцеремонно вытащить наружу то, что я пытался спрятать подчас от себя самого: глупые мечты, сомнения, страхи, иллюзии, – и трясти этим, как грязным бельём… Да, мне было страшно. Но другое чувство охватило меня, вытесняя все прочие, полуденным зноем растапливая лёд, образовавшийся вокруг, – стыд. Никогда я не ощущал себя таким ничтожеством, куском дерьма, потому что несколько мгновений, но я был готов на самый омерзительный поступок в мире – предательство. И в тот момент, когда он вновь устремил на меня свой леденящий взгляд, я окончательно осознал, что не могу получить того, чего желал больше всего на свете, потому что не смогу забыть ни на один миг, какой ценой я это оплатил.

Слёзы стояли у меня в глазах, застилая счастливый мираж. Но я и не хотел больше смотреть на него.

«В одну реку нельзя войти дважды. Никогда.»

– Пошли, – с нажимом выговорил искуситель, и полы его плаща растопырились, как гигантские чёрные крылья, застилающие глазастое небо.

Я покачал головой.

– Что? – переспросил он, удивлённо приподняв брови.

– Нет. – Голос постепенно возвращался ко мне. – Я вам не верю. Я не предаю друзей.

– Друзей? – Он снова оскалился в злобной ухмылке, блеснув кривыми передними клыками, окончательно обезобразившими его лицо. Как только оно могло казаться мне приятным? – Да ты просто дурак. Полный идиот. – Выдохнул он, опалив обжигающим смрадом. – У него нет, и не может быть друзей. Он же избранный, наместник Создателя на этой убогой планетке, а ты – жалкий полоумный придурок!

Моя рука, помимо разума, судорожно рванула ворот, нащупала крест, вытянула, насколько хватило цепочки.

– Отойди от меня! – Завопил я не своим голосом. – Сам ты придурок!

Он отшатнулся. Какая-то сила приподняла меня над землёй и шмякнула обратно. Невысоко и не слишком больно, но и этого хватило, чтобы я уже по-настоящему прочувствовал себя маленьким и беспомощным мешком костей.

«Сейчас он меня убьёт.» – Появилась мысль, но какая-то отстранённая, словно думалось не обо мне, а о ком-то постороннем.

Огромный кряжистый кедр качнулся, издал зубодробительный скрежет и, горестно заломив сучья, стал падать на меня. Как в замедленном кадре я наблюдал за приближением его бугристого, истекавшего кровью свежей смолы ствола, отрезая меня от затаившего дыхание мира, заглушая все звуки последним нарастающим, как грохот приближавшегося поезда, треском. Я закрыл глаза, сжался в комок.

Бабах!

Земля содрогнулась, разорвавшись на несколько частей исторгнув клубы горячей пыли. Ещё некоторое время я лежал ничком, обхватив руками голову, а затем решился приоткрыть один глаз. Дерево упало рядом, заботливо обняв меня своими сучьями. По стволу струилась густая прозрачная смола. Дерево плакало. Оно не хотело умирать. Мне стало совестно оттого, что я сделался невольной причиной его преждевременной гибели. Я выбрался из-под тёплых останков, погладил умирающий кедр по шершавому телу.

– Я не хотел. Честное слово.

Рядом заверещала цикада.

Я стряхнул остатки оцепенения и подумал, что, наверное, это выглядит нелепо: чудом избежав смерти, я, вместо того, чтобы рыдать от счастья или, напротив, хохотать во всё горло, стою и разговариваю с едва не убившим меня деревом. Я подумал так, и кисло улыбнулся. Рыдать не хотелось, петь и орать тоже. Даже напиться не хотелось. Отмерли все шесть чувств. Страха не осталось. Одно иссушающее опустошение. Наверное, это и называют шоком. Огляделся и увидел, что стою на дороге, ведущей к нашему лежбищу, в каких-нибудь нескольких сотнях шагов. Ужасного прохожего нигде не было. И тут ко мне вернулись все чувства разом, и в первую очередь страх. Зубы выбили победную дробь. Я рванул во все лопатки…

Солнечный луч, пробившись сквозь матерчатый тент, щекотал нос. Я чихнул и пробудился. Рядом сладко похрапывал Петр. Дрыхли все, только одного Равви не было. Я зарылся в тряпьё и стал вспоминать. Я проводил Магдалин, вернулся, лёг, и мне приснился кошмар про чёрного человека в лесу… Несомненно, это был сон. Здесь и лесов-то нет, одни кусты поганые…

Я потолкал Фому, и, когда он разлепил заплывшие веки, спросил, не помнит ли, когда я вернулся. Он долго не врубался, о чём речь, а потом недовольно ответил, что он мне не сторож. И снова грохнулся заросшей башкой на своё замызганное покрывало, свёрнутое в подобие подушки. Я вылез из шатра. Солнце приподняло из-за гор свою плешивую оранжевую макушку, озарив подножье ровным чистым светом, и всё, что ночью казалось хмурым и зловещим, выглядело невинным и забавным. Но странный сон, реальный до невозможности, вызывал отчаянное желание с кем-нибудь им поделиться. Я прошёлся до реки, ополоснулся ледяной водой, но тревожное чувство не покидало меня. Я вернулся «на базу». Из шатра, почёсываясь и зевая, вылез Петр. Увидев меня, несказанно удивился, что я так рано поднялся: не полил ли в пустыне дождь?

– Петро, помнишь, ты сказал, что видел дерьмовый сон? Что ты видел?

– Я уж и не помню, – нахмурился Пётр, но по убежавшим глазам и по внезапно помрачневшему и посуровевшему лицу я понял: врёт.

– Мне тоже приснился поганый сон, – сказал я. – Самый гадкий из всех, какие мне доводилось видеть…

– Немудрено. Ты вчера здорово надрался…

– Не перебивай! – крикнул я, и он изумлённо смолк. – Я не был пьян! Я видел сон, будто я встретил странного человека, и он заговорил со мной. Я видел его так же явно, как тебя сейчас. Он предложил мне исполнить все мои самые тайные, самые заветные желания в обмен на…

– Предательство? – вскидывая на меня глаза, глухо выговорил Пётр.

– Верно. Он предложил мне написать донос на Равви и предать его в руки солдат. Тебе тоже?

– Да, – сказал Пётр, каменея лицом. – Как он выглядел, тот, кого видел ты?

Я описал, опустив детали костюма.

– Похож. И перстень… У моего тоже был такой перстень. Представляешь, он предложил мне собственный корабль. Огромный корабль под парусами и шёлковые сети… Новые шёлковые сети… Словно влез в мою голову, подслушал детские мечты… – Он подавил тягостный вздох и горько ухмыльнулся. – Но как такое может быть, что мы с тобой видели почти один и тот же сон? Или…

– Это был не сон, – закончил я его мысль.

– Нет, – заупрямился Пётр, – я в своём уме. – Я очень хорошо помню, как ответил, что не сделаю этого за все награды мира, что никогда не предам Равви и, если понадобится, умру за него… А он мерзко так ухмыльнулся, дыхнул жутким перегаром и сказал:

– Первый ученик… Хороший ученик… Один из лучших. Не слишком умный, но старательный… Если ты – лучший, можешь представить, каковы остальные существа, населяющие эту маленькую жалкую Землю? Запомни, жалкий червяк: не пропоёт петух, как ты трижды отречёшься от своего любимого Учителя.

Повернулся и… растаял. Только клубы дыма остались. Тут я проснулся.

– Ты говорил об этом Равви?

Пётр помотал головой.

– Зачем? Это всего лишь дурной сон…

Скривившись, поскрёб щёку и поплюхал к реке. А я остался стоять, как витязь на распутье. Из шатра один за другим выползали заспанные сотоварищи. Появился Фаддей. Сощурился на солнце, заговорщицки подмигнул:

– Доброе утро.

– Доброе… – отозвался я. – Как спалось?

– Нормально. А что?

– Да так просто…

Он побрёл в кусты, я следовал за ним по пятам.

– Что снилось?

– Не помню. – Огрызнулся он.

Я мялся, не зная, с чего начать.

– Ну, чего ещё? – Повторил он, раздражаясь.

Я спросил, не видел ли он сон про чёрного человека, и по мере того, как я осторожно продвигался вперёд в своих рассуждениях, лицо его мрачнело, глаза сужались, в них разгорались недобрые огоньки… И вдруг он неожиданно бросился на меня, сгрёб за грудки, заорал:

– Так вот, кто ты! Один из них, да?! Шпион!

– Ты что, – заорал я в ответ, – с катушек съехал?! Сам ты шпион, Иуда!

Мы схватились не на шутку, рухнули, покатились, подняв клубы дорожной пыли, попеременно одерживая верх. Бывший музыкант, несмотря на кажущуюся изнеженность, был не столько силён, сколько цепок и изворотлив, и после пары тумаков жажда исторической справедливости уступила во мне место обывательской ярости. Но долго выяснять отношения подобным образом не пришлось, нас быстренько растащили, для надёжности остудили горячие головы водой и принялись увещевать.

– Вы что, с ума посходили?!

Фаддей принялся возмущённо объяснять, что накануне вечером к нему подходил парень в чёрном, сулил некие блага за то, чтобы тот донёс на Равви…

– Я послал его подальше… Как вдруг подходит этот, – он вскинул подбородок в мою сторону, – и заявляет, будто всё мне приснилось! Представляете?! Я что, похож на идиота?! Ясно, оба они из одной шайки! Шпионы! Втёрся к нам в доверие, а завтра – всех за решётку!

Мне бы крикнуть что-нибудь в своё оправдание, но язык будто отсох. Сидел, глотал воздух, как дурак, и думал, как всё глупо: хотел как лучше, а получилось… Как это по-русски. Вычислял предателя, а стал главным подозреваемым…

– Это глупо, – вступился Петр. – если бы он хотел, давно мог выдать нас всех, ночью, тёпленькими, мы и сопротивляться бы не смогли. К тому же… Я тоже видел такого человека. Во сне… – Он растерянно смолк.

– Вы просто спелись. – Язвительно сказал Фаддей. – Во сне и наяву. Рыбак рыбака…

За брата заступился Андрей, оба принялись яростно перепираться, да так, что дело опять едва не дошло до драки.

– Я тоже видел этот сон, – потупившись, встрял Лука.

Все повернулись к нему, он густо покраснел.

– Да, – сказал он, – это было так реально, словно наяву… Ещё на той неделе.

– И я, – тихо признался Матвей.

Я заметил, что, и остальные старательно отводят глаза. Готов поклясться, что у каждого из присутствующих была порция собственных неприятных воспоминаний. Неприятных до такой степени, что все предпочли сохранить их в тайне друг от друга и Равви.

– И как, по-вашему, такое могло произойти, что мы все видели один и тот же сон? – ехидно спросил Иуда-Фаддей. – Что это, групповое помешательство?

– Вы ещё не поняли? – тихо проговорил Иоанн. И, может быть, оттого, что говорил он обыкновенно мало, все разом смолкли. – Неужели вы так и не поняли, кто это был? – продолжил он, запинаясь и горячась. – Кому выгодно, чтобы хоть один из нас совершил величайшую низость? И чтобы это был не любой человек с дороги, а именно один из нас, тех, кого выбрал Равви… Я не буду его называть, вы и сами знаете, кто это.

– Браво, – сказал я и в наступившей густой тишине громко зааплодировал. – А в моём скромном лице вы поймали дьявольского приспешника. Поздравляю. Вот оно, зарождение инквизиции. Валяйте, разжигайте костёр. – Раскланялся и сел, почувствовав резкую слабость в коленях, обхватил руками голову. Мне было не смешно. Страшно. Почему-то я сразу поверил Иоанну. Возможно потому, что уже и сам понял, кем был ночной прохожий, только отчаянно боялся признаться в том самому себе. Страх снова окутал меня холодной липкой паутиной.

Все снова загудели и загалдели, но я никого не слушал, вновь переживал ночное происшествие, ужасаясь тому, что было и что могло быть, если бы… Я не хотел думать об этом «если», но не мог не думать, насколько убедительно, многогранно и многолико бывает зло. Ведь я почти ему поверил. Почти…

– Но почему именно один из нас? – долетел до меня чей-то робкий вопрос.

– Потому… – проговорил я, отнимая ладони от заледеневших скул. – Потому что вы – лучшие. Избранные. Если лучший из представителей человечества вступит в сделку со злом, мир обречён. Равви как-то сказал, что есть некто, кто играет против нас по своим правилам. Он говорил именно о нём, любителе апокалипсисов… По Высшему закону мир, переполненный злом, будет уничтожен. Вот она, последняя капля зла – предательство. Кто из вас способен на такое? Судьба человечества в ваших руках.

Все снова заговорили хором, на повышенных тонах, горячась и перебивая друг друга, но общий смысл сказанного заключался в том, что ни один из них не способен на подобную пакость.

Я переводил взгляд с одного на другого, силясь представить себя на месте каждого. Лука – врач. Хороший врач и пытливый учёный, мечтавший создать новое жаропонижающее. Я слыхивал об одержимых учёных, готовых на всё ради своих открытий… Фома – бывший военный. Преданный цепной пёс, не доверяющий никому. И всё же… Каждый солдат в глубине души мечтает о генеральском звании. А маршальском? Иоанн – тихий литературный гений… Как горели его глаза, когда я плёл про печатные станки… Первая в мире книга первого писателя. Книга книг… Фаддей-Иуда, наконец… Красавчик, любимец женщин, в прошлом прекрасный музыкант и, как пить дать, плейбой. Богема. Возможно, в своих снах он по-прежнему грезит о славе, огромных подмостках, толпах восторженных поклонниц, швыряющих к его ногам цветы и самих себя… Петр…

Мне не хотелось продолжать думать об этом.

– И тем не менее, – сказал я упрямо. – Один из вас сделает это. И заварит кашу, которую не расхлебать и за две тысячи лет…

Я прикусил язык, осознав, что сказал слишком много, но было поздно. Слово, как известно, не воробей и даже не муха.

– Кто ты такой? – сдвинув брови, грозно спросил Фома. – Давай, отвечай.

Я обвёл взглядом обступивших меня людей, чьи лица являли собой палитру всевозможных чувств и оттенков, от любопытства до негодования.

– Человек, – сказал я, разведя руками. – Чего вам ещё?

– Но ты пытаешься обвинить одного из нас в страшном преступлении, которое он якобы совершит, – мрачно проговорил Фома. – Кого ты имеешь в виду?

– Не знаю. Я понял одно: человек слаб. У любого, самого лучшего, есть самые сокровенные желания, мечты, стремления, признаться в которых подчас он боится и самому себе. И уязвимые места, бить по которым невыносимо больно – настолько больно, что невозможно ни дышать, ни думать. А тот парень, похоже, видит всех насквозь. Он не знает ни жалости, ни снисхождения. Он как злой ребёнок, а мы для него – игрушки, которые он ломает, чтобы посмотреть, что внутри. Увидит, потеряет интерес – растопчет, чтобы никому другому не достались. А когда он переломает все, надеется получить новые… Новые игрушки, новых людей, новый мир…

– Мы не дети! – рявкнул Фома. – И вполне можем отличить добро от зла и не поддаться искушению!

Собрание одобрительно загудело.

– Ни один из нас не способен на то, о чём ты говоришь, – сказал Матвей. – Мы знаем друг друга давно, вместе мы многое пережили. Но мы не знаем, откуда ты пришёл и зачем. Держишься в стороне, почти ничего о себе не рассказываешь, а то, что говоришь, нам кажется странным. Ты сеешь смуту. Ты для нас чужой. Может быть, тебе лучше покинуть нас?

– Но… – растерянно молвил было Петр, и смолк под тяжёлыми цепкими взглядами.

Я молчал. Наверное, они имели право так поступать со мной. Что я мог сказать в своё оправдание? Рассказать всё сначала? Но с какого? С момента моего рождения? С поездки? Со взрыва? Слишком долго и нереально. Кто из них мне поверит? Я и сам бы не поверил. К тому же было слово, данное мною Равви. И я не мог его нарушить. Что ещё? Только то, что мне внезапно стало очень жаль, потому что, как-то незаметно для себя самого я стал думать о своих случайных попутчиках как о товарищах, друзьях… Именно друзьях, которых у меня так давно не было… Как-то незаметно я всех растерял по дороге в никуда. Наверное, поэтому сейчас мне было больно.

– Я н-не согласен, – заикаясь от волнения, снова встрял Иоанн. – Не судите, да не будете судимы! Какое право мы имеем осуждать человека лишь за то, что он сказал вслух то, каждый думал про себя? Как вообще смеем судить? Кем себя возомнили? Мы должны были быть откровенны друг с другом, но трусливо молчали, не потому ли, что каждый из нас хоть на миг был близок к подлой и ужасной сделке, и боялся признаться в том даже самому себе? А он – нет. И теперь мы стыдливо отворачиваемся и его гоним прочь. Чем же мы лучше тех, кто гонит нас? Чем мы лучше тех, кто мечтает заставить Равви замолчать навсегда?! Мы просто лицемеры, вот кто!

Он оборвал свою речь так же неожиданно, как начал, на высокой срывающейся ноте, вытащил смятый платок и суетливо отирал взмокший от напряжения лоб.

– Ишь, писака, разговорился… – шутливо-уважительно произнёс Фома, похлопав Иоанна по плечу.

– А я согласен. – Выскочил осмелевший Петр. – Равви привёл его, он один из нас. И имеет полное право высказать свои сомнения.

И Андрей закивал согласно с братом.

– Он – хороший человек, – подал голос малыш Симон, подошедший чуть позже: всегда дольше всех полоскался на речке. Но именно его доверчивая поддержка тронула меня особенно. Едва сдержался, чтобы не потрепать его по светлой вихрастой голове. Так же безоговорочно воспринимал и поддерживал меня во всём Сашка…

– Устами младенца… – обронил Иуда-Фаддей, но по его тону было ясно, что он смущён тем, что заварилась такая каша. Покашлял в кулак. – Извини, погорячился. Мы все погорячились.

– Ничего, бывает.

Я пожал протянутую ладонь. Затем другую, третью…

– Уже встали? Похвально.

Равви. Так просто и, вместе с тем, неожиданно, как в кино, умел появляться только он. Не знаю, слышал ли он всё, что происходило до того мига, или нет.

– Почему у вас такие лица? – спросил он и сразу посмотрел на меня в упор.

– Рождали истину, – ответил я.

– Успешно?

– А вот сейчас узнаем. У тебя есть родственник, дядюшка, любитель золотых перстней с вот такими чёрными камнями? – Я показал размер на кулаке и в двух словах описал портрет незнакомца, которого я про себя называл чёрным человеком из ночи.

Глаза Равви сузились и из прозрачно-синих сделались тёмными, непроницаемыми, губы сжались в злую нить. Он оттащил меня в сторону и потребовал:

– Рассказывай.

– Я повстречал его ночью. Он сулил мне золотые горы, чтобы я выдал тебя властям.

– Он назвался моим родственником?!

– Дядей.

– Вот гад ползучий! – возмущённо выдохнул Равви. – Совсем обнаглел!

– Соврал, значит.

– Разумеется! Он всегда врёт, чтобы достичь своей цели. Для него все средства хороши.

– К твоему сведению, он побеседовал со всеми присутствующими. Ты знал об этом?

Равви обвёл озадаченным взглядом топтавшихся в нерешительности спутников, и те, словно уловив, о чём велась речь, потупились, низко опустили головы.

– Я ожидал, – ответил, помолчав. – Только надеялся, что, если это случится, они расскажут мне… Значит, ошибся. – Он тяжко вздохнул.

– И что же теперь?

– Они сами должны сделать выбор. Свой собственный свободный выбор. Это их высшее право. Я не стану им мешать.

– Этот выбор может стать для тебя смертельным! – выпалил я.

Некоторое время мы смотрели друг на друга в упор, а потом черты его смягчились, глаза посветлели, на губах заиграла грустная улыбка.

– Однажды мы с тобой говорили о смерти. Разве ты забыл?

– Ну, да, смерти не существует, есть Вечность, и всё такое… Но ты нужен здесь и сейчас, в этом мире, а не в какой-то Вечности!

– Боюсь, это не мне решать. – Равви дружески хлопнул меня по плечу. – Идём.

Я замолчал. Что оставалось? Нереальная сила духа этого парня вводила меня в ступор. Мы снова вышли к остальным, всё ещё спорившим и притихшим при нашем появлении.

– Послушайте, – Равви поднял раскрытую ладонь. – Несколько дней назад я привёл к нам этого человека, но тогда я не знал, разойдутся ли наши пути. А сейчас я хочу предложить ему стать одним из нас. Ты согласен?

Он посмотрел мне в глаза, и у меня заколотилось сердце, и всё задрожало внутри. Я отчаянно закивал.

Он поднял голову, пристально, не щуря глаз, посмотрел на солнце, прятавшееся за макушками деревьев. И через пару мгновений солнечный луч, пробившись сквозь листву, упал на его лицо, окутал солнечным дымом с головы до ног, а затем соскользнул на раскрывшуюся навстречу ладонь и замер, как большой светлячок.

– Вот, – сказал он, протягивая его мне, – возьми.

С глупо выпученными глазами и распахнувшимся ртом я неловко сложил ладони в лодочку, будто готовился принять текучую жидкость. Равви коснулся моих дрожащих рук, и я ощутил, как живое тепло перетекает ко мне из его пальцев. Несколько секунд оно светилось в моих ладонях, а затем погасло, но ощущение неведомой теплоты осталось, словно отныне я нёс в себе молекулу солнца.

– И что мне теперь делать? – Спросил я отчего-то шёпотом.

– Придёт время – поймёшь.

– Теперь ты точно один из нас. Здорово! – Толкнул меня в бок Петруха. – Надо отметить.

– Верно. – Пробасил Фома и двинул меня по плечу так, что оно загудело, и мне пришлось окрикнуть: – Полегче!

Остальные тоже не остались в стороне. Моё сердце колотилось, грудь то распирало, то сдавливало от нахлынувших эмоций, и мне отчаянно не хотелось думать о плохом. Гнал дурные мысли прочь: наверняка я смог, успел достучаться, и таинственный некто не совершит роковой ошибки и сделает правильный выбор. Они же отличные ребята. И историю вершим мы сами. Как мне хотелось в это верить!

– Послушайте, – выговорил я, – послушайте… Я хочу сказать, что я здесь всего ничего, но у меня такое чувство, будто я знаю всех вас очень давно, целую жизнь…

Но тут моё горло предательски сжалось, и я почувствовал, что если выдавлю из себя ещё одно слово, могу разреветься, как девчонка, и это будет ужасно глупо, сентиментально… Потому я только махнул рукой и отошёл в сторону, украдкой шмыгнув носом.

Приближалась Пасха. Чем ближе она становилась, тем сильнее разливалось в воздухе, наряду с радостным возбуждением и нервозным предвкушением неизвестного чуда, тщательно маскируемая, но ощутимая напряжённость. Мы почти перестали говорить о предстоящем, но это было не спокойное молчание согласия, а то гнетущее молчание, за которым скрывалась недосказанность – молчание, кричавшее громче слов.

Когда то утро, наконец, настало, мы встретили его тем же вопросительным молчанием и выжидательными взглядами тринадцати пар глаз, устремлённых на Равви.

– Кстати, с Праздником. – Сказал он с безмятежной улыбкой. – Почему никто не поздравляет?

Мы проблеяли в ответ.

– Сейчас пойдём в город.

– В Иерусалим?!

Это был общий выдох, как по команде.

– Но… – начал было Пётр.

Равви мгновенно посерьёзнел, подобрался, сделал повелительный предупреждающий жест, и все смолкли.

– Я иду туда. Я должен. Я так хочу. Кто боится, может оставаться здесь.

Не знаю, почему, но он вдруг показался мне очень одиноким в тот момент. Несмотря на наше присутствие. Несмотря на толпы людей, осаждавших его с утра до ночи, ловивших каждый жест, каждое слово.

Одиночество высвобождает душу… Быть может, он сознательно поставил между собой и остальным миром невидимую, почти не осязаемую стену… Отсюда и его постоянные отлучки, приступы внезапной отстранённости в живой дружеской беседе. Чего он ждал от нас? Быть может, отчаянно хотел, чтобы кто-то из нас попытался пробиться к нему через эту стену, но никто не сумел. Или не особенно пытался. «Учитель– ученик» – слишком большая дистанция… Или мы сами хотим так думать? Быть ведомым гораздо проще и удобнее, нежели вести самому. Разве не жил я так все те годы?

Равви пошёл. Остальные брели позади. Как всегда, хоть на полшага, но позади. Я взял, и сократил эти полшага. Рядом, нога в ногу. Он внимательно посмотрел, но ничего не сказал.

– Зачем мы туда идём? – Спросил я. – Только не говори: молиться. Я не поверю.

– Я хочу, – проговорил он с расстановкой, – посмотреть в лицо тем, кто жаждет моей смерти. Хочу понять, что видят те, кто хочет отправить на казнь невиновного.

– Не надо… – попросил я.

– Надо, – возразил он.

– Ты нужен здесь. Я верю, что ты, в самом деле, можешь спасти этот безумный мир.

– Я вернусь. Я обязательно вернусь. Веришь?

Я заглянул в его прозрачные глаза и ответил:

– Да.

– Спасибо, – неожиданно тихо выговорил он и пожал мне руку.

Незримая стена рухнула. Или мне только показалось, но в тот момент я понял, что сделаю для этого человека всё, и даже больше.

Начищенные к Празднику ворота резали глаз тяжёлым золотым блеском. Толпа запрудила дорогу. По приветственному гулу я понял, что нас ожидали. По мере приближения крики становились всё громче, отчётливее. Как знамёна взмыли вверх неровные пальмовые листья на длинных ногах, заслоняя от раннего, но уже неумолимого солнца. Листья летели под ноги, колыхались на ветру. Какой-то человек подтащил к Равви осла и стал упрашивать, чтобы он доехал на нём. Тот отнекивался, но хозяин оказался упрямее своего животного, вцепился как клещ, убеждал, брызгал слюной, и Равви, подавив вздох, согласился доехать до площади. Вид у него при этом был смущённый и довольно забавный. Я снова пожалел, что у меня нет с собой мыльницы, о чём сообщил Равви, и тот, досадливо отмахнувшись, предложил поменяться местами, но я решительно отказался. Стыдно признаться: несмотря на деревенские корни, с детства побаиваюсь лошадей, козлов, ослов и прочих копытных.

На площади было семечку не упасть. Исполинский храм казался осаждённым. В дверях вновь появились священники, и в центре – осанистый старик. Он не казался столь уверенным, как прежде, но на лице его застыла та маска надменности, скрывающая бессильную злобу.

– Зачем ты снова здесь, безумец?

Толпа гневно забурлила. Равви взмахнул рукой, и всё стихло. Он поднялся на первую ступеньку, сказал, глядя на священников снизу вверх:

– Я пришёл с миром. Простите меня, если я вас обидел. Я человек, и тоже совершал ошибки. Я желаю всем только добра. Вера должна не разъединять, а объединять. Люди должны противостоять вселенскому злу, а не друг другу. Любовь, а не злоба и ненависть – вот основа мира.

– А ведь он прав. – Нерешительно произнёс священник, стоявший справа от Каифы.

Но другие служители культа испепелили его яростными взглядами, и он смиренно умолк.

– Мы не нуждаемся в проповедях лжепророка, – прогремел сверху старикан. – Ты задурманил головы этим несчастным неграмотным людям, но не пытайся сделать то же с нами. Уходи. Скоро тебе гореть в аду. И те, кто сейчас идёт за тобой, отрекутся от тебя, и твоё имя забудется.

– Неужели так скоро? – Равви помрачнел, глаза его загорелись нехорошим тёмным огнём. – Тогда чего ты ждёшь? Вот я. За что вы хотите арестовать меня? За что уже заочно приговорили к казни? Что плохого я делаю? Скажи это при всех, в свете дня!

Священник понял, что сболтнул лишнее. Закусил тонкие губы, отчего кожа натянулась, и его тусклое лицо сделалось похожим на гипсовую маску.

– Нам не о чем говорить. – Отрубил он и повернулся, чтобы уйти.

– Да, вы не сделаете это сейчас, – с нескрываемым презрением выговорил Равви. – Вы состряпаете лживый донос, подкупите свидетелей, придёте ночью, трусливо, пока все спят… Но я вас прощаю. Знаете, почему? Потому что кто-то должен научить людей прощать. Вот истина. Вам её не уничтожить.

– Веди нас, учитель! – Хрипло выкрикнул какой-то мужчина, стоявший впереди. – Мы пойдём за тобой, куда скажешь!

И толпа подхватила эти слова согласным шумом. Я видел, каким горели неистовым огнём тысячи глаз, слышал, как слетало его имя с тысяч губ, слившихся воедино.

Он стоял, смотрел в людское море, словно собирался нырнуть в эти волны. Затем взъерошил волосы, улыбнулся со своей неподражаемой грустинкой.

– Я поздравляю вас со светлым Праздником. Ступайте с миром по домам и поздравьте всех, кого встретите на пути. Простите друг другу все обиды и прегрешения, и постарайтесь быть добрыми со знакомыми и незнакомыми. И ещё – постарайтесь хоть немного полюбить не только самых близких, но и далёких, и незнакомых, и даже тех, кто причинил вам боль. Полюбить, как самих себя. Как я люблю вас всех. Хотя бы раз, на один день… Ради самих себя и всего мира.

Он спустился, шагнул в толпу, расступавшуюся перед ним. На лицах одних была радость, на лицах других – удивление, третьих – разочарование. Некоторые, тревожно озираясь, шептали:

– Уходите из города. Схоронитесь! Нельзя вам тут оставаться!

– Спасибо, – отвечал Равви, пожимая закорузлые ладони. – Мир вам.

Стражники с копьями наизготове переминались, недоумённо перешёптываясь, пожимая плечами. Волнений не последовало, и они оказались не у дел. В одном я опознал мордоворота, конфисковавшего мои сандалии. Ох, трудно мне было его полюбить…

– Куда мы теперь? – спросил Пётр.

– Праздновать! – отозвался Равви. – Зайдём в первый же дом, где будут нам рады, и устроим пир.

Словно в подтверждение его слов какой-то человек нагнал нас и принялся зазывать к себе на ужин. Что-то в нём мне не понравилось: то ли слишком елейный голос, то ли беспокойно снующие глазки, никак не желавшие встречаться с моими. Я услышал голос Равви, благодарившего за приглашение. Парень не отставал, пока Равви не пообещал быть.

Когда тот отвязался, я подскочил, потолкал его в бок и объявил, что этот тип мне не понравился. Равви возразил, что мне тяжело угодить, что мы должны быть благодарны всем, кто приглашает в свой дом. Я принялся что-то возражать, а подошедший Петр подколол, мол, теперь у меня началась мания преследования.

– Стойте! Подождите!

Запыхавшийся женский голос рассёк умиротворяющий ропот ветра, реки, и зарослей кустарника, полоскавшего в говорливой воде корявые ветки. Мой сердце заколотилось, сжалось и ухнуло: безошибочный рефлекс как у собаки Павлова. К нам бежала Магдалин. Её светлое платье хлопало на ветру, обнажая длинные упругие ноги, тёмные кудри плескали, словно грива норовистой лошадки, трепетно вздрагивали узкие ноздри. Затормозив, она прислонила ладонь к судорожно вздымавшейся груди и прерывисто дыша, проговорила:

– Бегите! Сейчас же! Вас ищут! Отдан приказ об аресте… – Запнулась, судорожно переводя дыхание.

– Не волнуйся, – сказал Равви, беря её руку в свои ладони, – всё будет хорошо. Верь мне, Магдалин. Возвращайся домой. – И, улыбнувшись, разжал пальцы.

Её рука, потеряв опору, скользнула, опала вниз и повисла беспомощной плетью.

– Позволь мне пойти с тобой, – умоляюще прошептала она, устремив на него взгляд, исполненный нежности и пронзительной тоски. Равви опустил глаза и произнёс негромко, но отчётливо, как отрезал:

– Нет.

Она отступила на шаг, тряхнула головой, бледное лицо исказилось страданием.

– Как ты можешь! – вскричала она. – Как ты можешь быть таким бесчувственным! Ты учишь добру и любви, но самому не ведомо ни то и ни другое!

В чёрных глазах блеснули слёзы. Развернувшись, она побежала прочь.

– Догони её, – перехватив мой взгляд, сказал Равви и, предупредив вопрос, добавил. – Ты ей нужен.

– Но где я потом вас найду?

– Захочешь – найдёшь. Иди же. – В нотках его голоса мне послышалась добродушная ирония. – Или ты ждёшь моего благословения?

Но я мог бы поклясться, что в его улыбке мелькнула горечь, а в глубине поспешно отведённых синих глаз – сожаление.

Кто-то словно окликнул, затормозив на ходу. Из сочной прибрежной травы робко и стеснительно выглядывали хрупкие белые головки полевых лилий. Сердце моё привычно тоскливо сжалось при виде невинных головок на тоненьких ножках. Но то были не розы, не гвоздики и не георгины, чья предсмертная красота вызывала во мне стойкое неприятие. То были совсем иные цветы, словно и не цветы вовсе, а крохотные дневные звёздочки, схоронившиеся от чужого глаза в густой изумрудной траве. Неожиданно их тонкий едва различимый аромат перебил все прочие запахи, наполнил знойный полуденный воздух нежным запахом первого снега, росистой травы, сладкого сна и первого робкого поцелуя – запахом чистоты и новизны.

Я нагнулся, сорвал одну, вторую, третью… Было неудобно, и я опустился на колени, а когда набрался букетик, поднялся и обнаружил, что запачкал одежду землёй. Попытался отчистить, но получилось только хуже, и я с досады плюнул. Староват я был для мальчишеской роли робкого воздыхателя, пытавшегося похитить сердце упрямой красавицы. Сердце, навеки разбитое другим… Подумав так, я сам на себя разозлился и дальше пошёл уже медленнее, размышляя на ходу, а не забросить ли эти цветы подальше, не нагнать ли ребят?..

– Тебе тоже нравятся лилии?

Я вздрогнул, обернулся и на миг утратил дар речи. Неподалёку, под длинными плетьми плакучих деревьев, сидела Магдалин, обхватив колени и вглядываясь в речную гладь. Я подошёл, опустился рядом. Её лицо было бледно, нижняя губа искусана до крови, глаза припухли и покраснели. Я проговорил, запинаясь:

– Я шёл за тобой.

– Зачем?

– Чтобы подарить тебе цветы… – Я не придумал ничего умнее.

– Ты ошибся. – Она печально усмехнулась. – Лилии – символ невинности. Это не мои цветы.

– Я не ошибся. Можно?

Я осторожно вплёл цветок в чёрные кудри, не встретив сопротивления, потом другой, третий. Отстранившись, полюбовался, и внутри всё перевернулось – до чего она была хороша. Сидел, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляда.

– Пожалуйста, – сказала она, – не смотри на меня так…

– Как?

– Так… – Она замялась, затеребила тонкую ткань светлого платья.

Снежный запах лилий, речной свежести, полуденного зноя – всё смешалось, когда я коснулся губами её виска. Магдалин вздрогнула, замерла, выдохнула:

– Не надо…

Цветы выпали из моих ослабевших рук, рассыпались по её платью, укутали ноги белоснежным покрывалом.

– Я люблю тебя. – Прошептал я, – я люблю тебя… Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь. Может быть, когда-нибудь, пусть не так, как его, но меня ты тоже сможешь полюбить… Магдалин…

Никогда прежде не думал, сколько музыки может быть в простом сочетании звуков имени, как заставляет она трепетать и сжиматься сердце.

Она покачала головой.

– Почему вы, мужчины, всегда желаете большего, чем можете иметь? Не мучай себя и меня. То, о чём ты просишь, невозможно, разве что случится чудо.

Чудо?

Я поднял голову. Сверху беспощадно жгло пустынное солнце – слепящий огненно-рыжий шар. Я смотрел на него, не отрываясь, не отводя глаз, не пряча их за занавесом век или пеленой спасительных слёз – кто кого…

«Пожалуйста, – твердил я мысленно, – ну, пожалуйста! Я знаю: чудес не хватает на всех, но пусть сегодня я буду первым в списке!»

Иссиня-чёрная туча заволокла небосклон, скрыв побеждённое светило. Всего на минуту, но и её оказалось достаточно, потому что из толстого чёрного брюха полетели, кружась, танцуя в воздухе большие снежинки. Они застревали в пушистых волосах Магдалин, превращая её в Снегурочку. Падали на подставленную ладонь, отражались в распахнутых глазах и угасали медленно, как морские звёзды на берегу.

– Боже мой… – прошептала Магдалин, и её лицо озарилось лучистым светом. – Что это?

Это снег, – сказал я, обретя вдруг небывалую ясность мыслей и лёгкость во всём теле. Взял её руку, ощутил тёплую хрупкость каждого пальца, обжёг дыханием похолодевшую в зимней сказке ладонь. А солнце уже вновь жарило на полную мощь, желая отыграться за своё кратковременное поражение.

– «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!

Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало… покажи мне лицо твоё, дай мне услышать голос твой…» [4]

Откуда взялись у меня эти слова?!

– Боже мой… – снова выдохнула Магдалин, не отводя в сторону расширенных отливающих тёмным золотом зрачков. – Никто никогда не говорил мне такого…

И спрятала в ладони запылавшее лицо.

– Прошу, ничего не отвечай сейчас, – попросил я. – Дай мне время. Мне надо идти, но я вернусь. У нас впереди – вечность.

Я не шёл – бежал по запутанным улочкам, подчинившись невидимому компасу, который обнаружился внутри. Так птицы безошибочно определяют север и юг, находят свою стаю случайно отбившиеся звери. Я больше не думал ни о самолётах и телевизорах, ни о митинских высотках и пылившейся под «ракушкой» «девятке», ни о пронзительных и суматошных ритмах конца второго тысячелетия – всё это было столь далёким, что казалось странным сном. Я думал о белых лилиях, женщине, чьё имя было музыкой печали и нежности, о друзьях, которых нашёл, когда не ждал, и теперь не хотел терять. Я шёл к своей команде-семье, угадывая направление, и боялся ошибиться или опоздать.

Комната оказалась узкой и длинной, без окон, с давяще-низким потолком, с чадящими факелами на стенах, длинным столом посредине. Когда я вошёл, трапеза была в разгаре, мой приход был встречен оживлением, а Фаддей, стрельнув намётанным глазом, поинтересовался как бы невзначай, где я был. Я с достоинством промолчал, усаживаясь на уголок.

– Ну вот, – сказал Равви, повертев глиняный кубок, – все в сборе. И я хочу сказать вам, что настал момент истины. Я научил вас всему, что было открыто мне. Различать тьму и свет. Думать. Творить. Любить. Прощать. Настаёт ваш черёд. Вы более не ученики, а товарищи мои. Дальше каждый пойдёт своим путём… Мир отдаю вам, весь этот мир – огромный, прекрасный и… жестокий. На всех в нём хватит дел. Любите его, постарайтесь сделать его лучше, чище, добрее… – Он прерывисто вздохнул, улыбнулся, но глаза оставались серьёзными, печальными.

Все притихли. Шутить больше никому не хотелось, смеяться тоже. В душном воздухе разлилась щемящая грусть перед скорой разлукой.

– Вот, я и посылаю вас, как овец среди волков, – продолжил он с невесёлой улыбкой. – Будьте мудры, как змеи и просты, как голуби. И когда станете говорить, не думайте, как и что сказать, всё получится само. Труден будет ваш путь…

Он запнулся. Дрогнули пальцы. Он взял хлеб, как показалось мне, чтобы скрыть эту невольную дрожь. Разломал на несколько неровных частей, протянул нам.

– Почему вы ничего не едите, не пьёте? Пейте…

Поднял кувшин и принялся разливать по бокалам вино, но кувшин оказался полным, и оно расплескалось через края, растеклось по столу уродливым бордовым пятном… Крошки хлеба упали в него, как лепестки умирающих цветов…

Забытая боль вдруг снова пронзила меня от волос до кончиков ногтей, и я замер, не в силах ни пошевелиться, чтобы её отогнать, ни отвести глаз.

– Это кровь моя… – Услышал я голос Равви, исполненный неестественной вымученной иронии, за которой он тщетно пытался скрыть боль отчаяния. – Кровь, проливаемая за человечество…

«Не надо!» – хотел я закричать, но мой голос пропал, язык онемел. Как рыба, выброшенная на берег, я открывал рот, но не издавал ни звука, лишь глотал гнетущую звенящую тишину.

Я вдруг ощутил, что не могу этого выносить. Физически не могу. До дурноты, до обморока. Я вскочил, едва не свернув стол, выбрался на улицу. В нос ударил омерзительно-сладкий запах роз. Липкая слабость овладела всем моим существом. Я привалился к стене, сполз по ней на землю, закрыл глаза. Подошёл хозяин, спросил, что со мной, и может ли он что-нибудь сделать. Я покачал головой. Он мне не нравился: льстивый голос, фальшивая улыбка, бегающие глазки. Почему мы выбрали этот дом, когда могли остановиться в десятке других? Налетевший ветер с гор принёс прохладу, разогнал цветочные запахи. Стало легче. Хорошо, что я не стал пить. Я вернулся в дом. Там шёл какой-то базар. Все говорили на повышенных тонах – сбивчиво, сумбурно, тыча пальцами друг на друга.

Следом сунулся хозяин, проговорил елейно:

– Простите великодушно, можно этого юношу на минуточку? – и ткнул крючковатым пальцем в сторону Симона. Тот сжался, испуганно захлопал глазами, огляделся по сторонам, словно ища поддержки, но все были заняты перепалкой, смысла которой я не успел уловить.

– Зачем он тебе? – встрял я.

– К нему земляк, с известием из дома. – И снова заулыбался медоточиво, тошнотворно.

Тьфу.

– Вы уверены, что вам нужен именно я? – пролепетал малыш Симон, поднимаясь, как на эшафот.

– Иди. – Неожиданно жёстко выговорил Равви. – Что должен делать, делай быстрее.

Тот вышел на подламывающихся ногах.

Возможно, на всё в мире существуют нужные слова, но я растерял и те последние, что знал. Я бросился за Симоном, но его уже нигде не было. Неужели его забрали, приняв за Равви? Разберутся – отпустят. Или нет? Одним больше – одним меньше. Нет человека – нет проблемы… Тоже ведь истина.

Мне сделалось не только тошно, но и жутко.

Снова ввалился в дом. Наверно, вид у меня был дикий, потому что Пётр спросил, что случилось.

– Сматываемся отсюда, – выпалил я. – Куда угодно. Быстро. И без вопросов.

Мы перебрались через какой-то ручей, продрались сквозь кустарник, перелезли за забор, миновали сад, удушавший розовый крематорий. Было что-то гнетущее, неестественное в этом гигантском цветнике, буйной пышности посреди пустыни. Как в пиршестве во время чумы. У меня что-то спрашивали, но я молчал. Впервые мне не хотелось разговаривать. Мой словарный запас безнадёжно иссяк. Равви тоже отмалчивался, словно мы с ним в молчанку играли. Постепенно затихли и остальные.

– Подождите меня здесь, – сдавленным голосом попросил Равви, кивнув на ложбинку под раскидистым деревом.

И побрёл по извилистой тропке, уводящей на гору. Медленно, чуть ссутулившись, какой-то обречённой походкой. Вдруг обернулся и посмотрел на нас, будто хотел удостовериться, на месте ли, и пошёл дальше.

– Куда это он? – почему-то шёпотом спросил Пётр.

– Может, помолиться? – так же шёпотом предположил Андрей.

– За столом Равви сказал, что один из нас может сегодня его предать. – Глядя на меня в упор, мрачно поведал Иуда-Фаддей.

– Думаешь, я? – Я выдержал взгляд.

Фаддей отвернулся, улёгся на спину, заложив руки за голову. И снова заговорил:

– Ты видел, кто приходил за Симоном?

– Нет. А ты?

Фаддей покачал головой.

– Что если они ошиблись и взяли Симона вместо Равви?

– Разберутся – отпустят, – хмуро отозвался Фома.

– А если нет? Он совсем пацан…

Мой вопрос остался без ответа.

Иоанн, как всегда, извлёк из-за пазухи свои бумажки и принялся скрипеть по ним палочкой. Этот царапающий звук ужасно действовал на нервы.

Скр-рып!

– Перестань, ради Бога, – сказал я, едва сдерживаясь, чтобы не зареветь трёхэтажным матом.

– В самом деле… – подхватил Пётр. – Предлагаю придремнуть. Что-то глаза слипаются. Ну и вино… будто что-то подмешали…

– Ага. – согласно зевнул Андрей, пристраиваясь между корявых корней.

Иоанн спорить не стал, послушно подчинился большинству. Сгрёб свои свитки, сунул за пазуху и через минуту захрапел. Остальные тоже, будто заревели сразу все двигатели «ИЛа». У меня же сна не было ни в одном глазу. Сидел, таращился на звёзды, снова поражаясь их необычайной яркости. А они таращились на меня. Манили, многозначительно подмигивали, будто намекали на нечто важное, что я по своей первобытной тупости никак не мог постичь.

Ветер сменил направление, и снова тлетворно запахло розами. Дикий храп и запах смерти… И одного из этих двух составляющих было достаточно, чтобы довести меня до белого каления. Я поднялся и рванул по тропке в гору, куда отправился Равви. Колючие кусты полосовали ноги, цепляли за одежду, вдруг что-то промелькнуло чёрным шнуром и скрылось в жухлой траве. Змея! Я замер, боясь двинуться дальше. Затаив дыхание, вгляделся во тьму. Позвал Равви. Зловещее шипенье из кустов было мне ответом. Зараза. Я вдруг подумал, что он решил-таки уйти. Избрать другой способ. Скрыться и избежать таким образом страшной участи, забив на спасение человечества. Он же ясно сказал: «Дальше каждый из нас пойдёт своим путём». Что ж, это разумно. Только мне теперь что делать? Где мой путь?!

– Кто здесь? – спросил тихий голос.

Равви. Нашёлся, слава Богу… Или напрасно? Совсем запутался.

– Это я, Илья!

– Иди сюда.

– Здесь полно змей.

– Не бойся.

Я пошёл на голос. Он сидел возле огромного белого камня, облокотившись на него, низко опустив голову, так что я не видел его лица.

– Я думал, ты совсем ушёл, – сказал я, пристраиваясь рядом.

– Где все? – спросил он глухим полушёпотом.

– Дрыхнут без задних ног.

– А ты что же?

– Бессонница. А что ты здесь…

Я не договорил. Он поднял голову, и я увидел его искажённое мукой лицо, дрожащие губы и глаза, полные отчаяния и невыразимой боли. Что-то оборвалось у меня внутри.

– Что случилось? – спросил я почему-то шёпотом.

– Настал момент истины. – Его голос задрожал, пальцы переплелись, издав жалобный хруст. – Вот, значит, для чего ты здесь: чтобы я не остался один в мой самый страшный час… Побудь со мной, друг… Мне страшно… – Он закрыл лицо ладонями. – Я боюсь не смерти, а мучений… Боюсь не выдержать… Ведь я обычный человек.

– Ты – особенный, – возразил я, чувствуя, как начинает колотиться сердце и дрожать поджилки. – Ты не такой, как другие.

– Ерунда… Я человек, как все, из плоти и крови. И я так до конца и не понял, почему выбран именно я…

– Потому что ты лучший, – прошептал я сквозь стиснутые зубы. – Кто бы ещё согласился пожертвовать всем ради человечества – тёмного, слабого, неблагодарного, несовершенного? За то, чтобы через пару тысяч лет люди пили, ели, спали, предавали, изобретали новое оружие, уничтожали друг друга снова и снова… Оно того не стоит, поверь… Беги, пока не поздно.

– Перестань, – сказал он укоризненно. – Ты говоришь неправду. И прекрасно это понимаешь. Оно того стоит…

Перед моими глазами проплыли вдруг светлой чередой мама, папа, бабушка, Сашка с котёнком, старенький священник сельской церкви, Магда в сногсшибательном бикини, Магдалин в венке из лилий, дымящий сигаретой шеф Вася, секретарша Марина, главбух Моисевна, даже Толик Белозерцев со свежим анекдотцем на устах, старушки на лавочке у подъезда, играющие во дворе дети…

– Скажи, – донёсся до меня его голос, – что бы ты сделал, если бы знал, что тебе осталось немного?

«Нажрался до чёртиков… Снял девочек погорячее… Сходил в баню…Нет, не то, всё не то…»

– Простился с самыми близкими. И попросил прощения за всё… Почему-то самое главное всегда откладываешь на потом, пока не становится слишком поздно… Я был в армии, когда бабушка умерла… Я не успел.

Я запнулся, сглотнув застрявший в горле горький ком.

Равви крепко сжал мою руку.

– Ты должен себя простить, как она давно простила тебя, – сказал он. – Пора.

– Пора, – эхом повторил я.

И в этот миг моя многолетняя изнуряющая, но ослабевшая за последнее время боль, превратившись в лёгкое серое облачко, окончательно покинула меня, растворилась в ночи. Я пожимал руку человека, который даже в свой самый страшный час отпускал чужие грехи. Если бы я мог хоть чем-то ему помочь…

– Твои мать и братья, они ещё здесь? – спросил я.

– Братья ушли. А мама здесь… Она очень упрямая женщина.

– Как ты.

– Да. – Он улыбнулся сквозь слёзы. – Как я.

– Почему ты их прогонял?

– А ты бы хотел, чтобы твоя мать смотрела, как тебя казнят?

– Но ведь она всё равно узнает…

– Лучше позже, даже на день, на час. Пускай у неё будет лишний час счастливого неведения.

– Но ты бы мог просто увидеться с ней, обнять, сказать, как сильно её любишь… Ведь мать – самое святое, что есть у человека, неужели я должен объяснять тебе это?

– У меня нет времени, – выговорил он, склонив голову.

– У тебя его навалом. Может, всё обойдётся. А если нет… – Я закусил губу, ощутил противный солоноватый привкус. – Я буду там. Пойду к нашим спящим красавцам, покараулю. И скажу тем, кто придёт за тобой, что ты отошёл на минуту и вот-вот вернёшься. Подождут, не развалятся.

– Ты, правда, думаешь, что это возможно? – Он широко распахнул глаза.

– Конечно. Ты же не убегаешь, не нарушаешь завет. Ну, опоздаешь минут на десять. Что такое десять минут по меркам вечности?

– Может, ты и прав… – замялся он.

– Разумеется, я прав! Таких простых вещей не понимаешь. А ещё Учитель! – воскликнул я, вскочив, и поднял его за руку. – Ну, давай, шагай! Время-то идёт!

Секунду он стоял, глядя мне в глаза, а потом порывисто обнял, пробормотал:

– Спасибо.

– Не за что. – Я вздохнул, глядя, как он перемахивает через колючки.

Вернулся в сонное царство. В сердцах пнул ногой сопящего Петра, хрюкающего Фому. Петр не шевельнулся. Фома пробормотал что-то, не раскрывая глаз, пощупал на поясе кинжал. Вояка, бляха-муха! Как они могут дрыхнуть?!

Снова вспомнились бегающие глазки отвратительного хозяина. Может, этот паразит, в самом деле, что-то подмешал в вино? Я был единственным, кто не выпил – не успел…

И тут меня осенило: если все двенадцать на месте и дружно храпят, то всё отменяется: и предательство, и судилище, и казнь, и…

Я принялся считать по головам. Сбился. Стал считать по новой…

Их было одиннадцать. Симон не вернулся.

Колени мои ослабли, и я медленно опустился на землю.

Раздалось бряцание металла, хруст ломаемых веток. Они пришли с копьями, кинжалами и факелами, и я сощурился от внезапного рваного света. Целый отряд. Двое не вели – волокли под руки малыша Симона. Кряхтя и почёсываясь, пробуждались от света остальные мои товарищи. Поднимались, спрашивали недоумённо, что происходит. Рослый парень в шлеме с дурацкими перьями совал факел в лица, спрашивал брезгливо:

– Который?

Я подошёл вплотную к Симону, едва удерживаясь, чтобы отвесить ему хорошую пощёчину или просто плюнуть в лицо.

– Как ты мог? Я ведь предупреждал… Всех предупреждал. Ты понимаешь, что ты наделал?!

Его личико жалко сморщилось, искривилось, задёргалось, губы запрыгали, выплёвывая слова:

– Я бы никогда… Я бы жизнь за Равви отдал… Но они взяли моего отца. Посадили в долговую яму… Тридцать серебряных монет – большие деньги… Они били его на моих глазах. А он старик, он болен… Они сказали, что отпустят отца, если я приведу их к Равви. И обещали, что ничего не сделают Равви, только подержат немного, пока всё не успокоится, а потом выпустят… Выпустят… С ним ничего не случится.

– Маленький придурок, ты всегда веришь обещаниям? Почему же мне ты не поверил?!

– Я думал, ты всё врёшь…

Он лепетал ещё что-то, размазывая слёзы по лицу. Только тут я заметил свежий кровоподтёк на скуле и разбитую губу. Оказывается, способ добычи нужных признаний под давлением – достаточно древний…

– Слушай, – яростно зашептал я ему в ухо, – у тебя есть последний шанс спасти свою жалкую душонку…

– Эй, – оттолкнул меня один из конвойных малыша Симона, – ты кто такой?

– А кто вам нужен? – Спросил я, делая шаг в сторону, буравя маленького кретина взглядом.

– Иешуа из Назарета по прозвищу Равви. Ты знаешь, где он?

– Разумеется. Он перед вами.

– Ты что ли? – Недоверчиво переспросил солдат, приблизив факел к лицу. – Он, вроде, рыжий.

– Сам ты рыжий. – Я сделал шаг вперёд, наступил Симону на ногу и попросил почти ласково: – Ну что же ты, малыш, скажи этим людям, кто я?

– Учитель, – прошептал он, всхлипывая, и неловко чмокнул меня в щёку.

– Молодец, – похвалил я сквозь зубы.

– Я не хотел! – выкрикнул он звенящим фальцетом и забился в истерике в руках стражников. Надо было срочно что-то делать, пока сонные тетери не очухались и, по простоте или глупости, не раскрыли наш гениальный обман.

– Эй вы, сборище шутов! – заорал я мявшимся в нерешительности солдатам уже на их варварском языке. – Чего ждёте? Я – мессия, предводитель восстания, пророк и спаситель в одном лице! Ваш Рим – дерьмо, Пилат – собака, император – сволочь, вы – жалкие разряженные шуты! Хотите пророчеств? Слушайте! Пройдёт немного времени, и ваши потомки станут шить для меня обувь и просеивать песок на пляже!

По моментально озлобившимся лицам, резкой боли в заломленных руках, громким ругательствам и граду посыпавшихся на меня ударов и пинков понял, что привёл веские аргументы.

В последний раз я обернулся и взглянул на растерянных моих товарищей, кучей столпившихся на дороге, криво улыбнулся на прощание.

– Стойте! – Прорезал тишину раздражённый повелительный окрик. – Вы не того взяли!

Он вышел вперёд. Высокий, осанистый, в длинном чёрном плаще. Седоволосый, благообразный, с аккуратной бородкой клинышком.

– Бараны… – Надменно бросил он смешавшимся солдатам. – Это не он.

И подошёл ко мне вплотную. Я узнал его. Чёрного человека из ночи. Как я мог не узнать хищного прищура чёрных с огненным отблеском глаз, маскируемых под сводом кустистых седых бровей… И он это понял, улыбнулся презрительно и зло, блеснул красноватым свечением массивный перстень на высвобожденной из широкого рукава холёной руке с длинными отполированными ногтями.

– Так-так-так… – протянул он, разглядывая меня как препарированную на стекле лягушку, это как же понимать, молодой человек? Вселенской славы захотелось?

– Не понимаю, о чём вы, – сказал я, стараясь не глядеть в его жуткие, немигающие, прожигающие насквозь глаза.

– Не понимаешь? Ах ты, маленький нахальный самозванец…

Он подошёл вплотную, приподнял мой подбородок холодными длинными пальцами, дохнул в лицо удушливым смрадом, презрительно покривив тонкий рот.

– Чего ты добиваешься? – Я не сразу сообразил, что он говорит на отличном современном русском и потому стоявшие вокруг лишь растерянно переглядываюся и пожимают плечами. – Хочешь занять место представителя Всевышнего на этой дрянной планетке? Глупый ничтожный червячок. Твоего имени даже не вспомнят: оно канет в Лету. Всё давно решено и предопределено свыше. Лавры достанутся недоделанному плотнику. А тебе только боль. Ужасная боль. Ты хлебнёшь её сполна прежде, чем умереть. Ты станешь призывать смерть, но она будет очень нетороплива… Тебе когда-нибудь вгоняли в тело огромные ржавые гвозди? Ты слышал, как рвутся твои жилы, знаешь, как воняет на солнце разлагающаяся кровь? Как тебя, ещё живого, начинают пожирать мухи, слепни и черви? Подумай, ты всё ещё хочешь быть там вместо него?

Я почувствовал, как холодные струйки пота медленно поползли из-под волос по шее за ворот, как предательски закрутило в животе.

«Я не слушаю его. Не слушаю…»

Я закрыл глаза, изо всех сил стараясь не растерять остатки мужества.

– А толпа будет плевать тебе в лицо! И оскорблять, и бросать камни!

«Отче наш! Да будет воля Твоя…»

Из какого тайника сознания вынырнули эти слова?

По мере того, как я повторял их, будто читая с невидимого листа моей памяти, леденящий ужас отступал, давая место долгожданному успокоению. Я отдавался власти несравнимо большей, чем любая земная, но не бездумным маленьким существом, а разумным человеком, способным сделать главный в жизни выбор. Открыв глаза, я выдержал пронзительный огненный взгляд.

В этот момент, ужасно не вовремя появился на дороге запыхавшийся Равви.

– Стойте! Вы взяли не того!

– Вы что, издеваетесь?! – рявкнул предводитель макаронников, встряхнув Равви за шиворот, – Это уже не смешно! Ты кто?

– Не трогайте его! – воскликнул я. – Он простой торговец! И сам не понимает, что говорит! У него с головой не в порядке! Он безобидный сумасшедший! Я не допущу, чтобы пострадал невиновный. Забирайте меня, да поскорее, а то уже руки затекли, мать вашу! И повежливее! Всё же я не маньяк какой, а политический!

– У тебя сейчас не то затечёт, – разъярился солдат, снова отвесил мне затрещину, от которой затылок загудел, как пустой котелок, и повернулся к напарнику: – Ну что, забираем обоих?

– Что ты это делаешь?! – кричал на меня Равви, – Зачем?!

– Потому что ты нужен здесь гораздо больше, чем я, – ответил я по-русски, чтобы не поняли солдаты. – Ты сказал: нужен кто-то из посвящённых, готовый отдать всё ради человечества? Я согласен. Что мне терять? А ты уж, пожалуйста, спаси этот мир. У тебя это получится лучше, чем у всех нас, вместе взятых…

– Приказ был привести одного: того, на которого укажет сопляк, – тем временем говорил другой солдат. – К тому же у этого поганый язык – хорошая порка не помешает.

И со словами: «Вали, пока я добрый, бродяга», отшвырнул Равви в сторону.

Я не сразу понял, что произошло. Внезапно настала тишина. Абсолютная. Вакуумная. Неживая. Всё застыло, оцепенело. Ветер. Листва. Люди, стоявшие вокруг. Будто некто всесильный скомандовал целому миру: «Замри».

В этом безвременье движимыми остались двое: Равви, и тот, кого я про себя продолжал называть чёрным человеком. На лице Равви уже не было и тени печали, неуверенности или страха, и держался он, как никогда, дерзко, весело, вызывающе. Его чёрный собеседник был мрачен и явно зол, но старался сохранять презрительное, высокомерное спокойствие.

Они стояли один против другого, словно меж ними была проведена черта, видимая им одним, и никто не мог заступить за неё, даже не пытался.

– Я уж подумал, что ты поумнел: позволишь этому дурачку сдохнуть вместо себя, – усмехнулся чёрный человек. – Надеешься на высочайшую милость? – Он на миг возвёл глаза к затянутому слоистой пеленой небу. – Думаешь, появится Он, весь из себя в белом, и избавит тебя от креста? Чёрта с два. – Он сложил дулю и помахал перед лицом Равви. – Не будет этого. А ведь мы могли бы славно поладить. Я всё организую. Казни не будет. Ты станешь моим посланником…

– Прекрати, – прервал его Равви нетерпеливым жестом. – Вспомни-ка лучше о своём обещании. Если в этом мире найдётся хоть один человек, готовый взойти вместо меня на крест, ты оставишь нас навсегда. Время держать слово.

– Вот ещё! – фыркнул тот. – Я хозяин своего слова. Я дал, я и взял. К тому же, я понятия не имею, откуда ты достал этого психа. Может, вы всё подстроили. Жульё! Хочешь – полезай на свой крест, не хочешь – проваливай. А мне здесь хорошо. Впереди столько интересного! Ни в одном из миров у меня не было и не будет такого количества поклонников, как здесь. Знаешь, почему? Потому что эти хвалёные творенья, вопреки Его ожиданиям, самые тупые, неотёсанные, жестокие и развращённые, нежели все предыдущие, вместе взятые. Ну, не удаётся Ему создать мир не то, что идеальный, хотя бы близкий к тому. Ещё один неудачный эксперимент. Рано или поздно, сейчас или через пару тысяч лет, Он это признает. И тогда ты станешь наместником очередной кучки пепла, развеянной по необъятным просторам Вселенной. Я не оставлю этот мирок в покое, мне здесь очень нравится.

– Ну и гад же ты, – стиснув зубы, прошептал Равви.

– А ты дурак. Ну, что тебе за дело до этого жалкого голубого шарика с его убогими обитателями, когда перед тобой Вселенная? Со мной ты мог бы иметь не только этот кусок космического мусора. Думаешь, ты нужен им с твоей глупой моралью и идиотскими запретами? Я дам им свободу. Полную абсолютную настоящую свободу. Они выберут меня. Я, только я стану царствовать в этом мире! А ты и твоя жизнь превратятся в мишуру, в сувениры – картинки, портреты, золотые цацки, в сюжеты для пошлых мелодрам. Твоим именем станут развязывать войны и зарабатывать деньги. Знаешь, кем ты будешь? Выставочным экземпляром. Брендом. Из века в век люди станут тыкать пальцем, приговаривая: «Нет, всё-таки мы не такие плохие, у нас же был Он, Он был одним из нас, а значит, не всё потеряно!» Оправданием человеческого дерьма – вот кем ты станешь. Мне даже жаль тебя, бедный маленький герой…

– А ты, значит, будешь править миром? – Равви рассмеялся в лицо своему оппоненту. – И кто же тебе разрешит? Кажется, ты уже как-то пытался. Напомнить, чем всё закончилось? Пинком под зад. В твоём возрасте пора избавиться от иллюзий. Это мне тебя жаль. Ты просто завистливый неудачник. Вечно второй. В тебе говорит стойкий заурядный комплекс неполноценности.

– Я тебя уничтожу… – прошипел чёрный человек, но приблизиться к Равви не смог, словно их разделяла невидимая стена.

– Это уже не в твоей власти, и ты это прекрасно знаешь, – язвительно возразил Равви. – Мы ещё посмотрим, кто кого.

– Пепельное лицо исполнилось ненависти лютой и всепоглощающей.

– Всё же кое-что в моей власти, – с садистским наслаждением произнёс чёрный человек. – Тебе будет очень больно на твоём кресте. Ты будешь сильно страдать. Уж об этом я позабочусь.

– Знаешь что… – Равви прищурился и дерзко перекрестил лицо своего оппонента.

Благообразная физиономия почернела, исказилась дикой яростью. От деланного благодушия и презрительного спокойствия не осталось следа. Он разразился отборнейшей бранью, каковой мне не доводилось слыхать за мою довольно насыщенную столичную жизнь, в адрес меня, Равви, нашего мира и самого Создателя…

И тут раздался страшный грохот. Как если бы обрушилась гора, или даже несколько гор. Земля заходила ходуном. Мои конвоиры попадали, закрыв руками головы и завыв от страха. Зигзаг молнии расколол чёрное небо, и, из образовавшейся рваной дыры вырвался сноп света невероятной неземной яркости и силы, озарив всё вокруг. Невозможно было его переносить, ни через сомкнувшиеся веки, ни ткнувшись лицом в сухую землю. Свет был везде, он проникал внутрь, пронизывал насквозь, парализовывал тело и разум, я лишь успел подумать: «Вот Оно…», и какая-то часть меня сделалась вдруг невесомой, вырвалась наружу, устремилась навстречу этому свету, воспаряя всё выше и выше, не оглядываясь назад…

ЧАСТЬ 2

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Нестерпимо-яркий свет резал глазные яблоки, заставив набрякшие веки закрыться. Свет был ненастоящий, искусственный, жёлтый, с голубоватым отблеском, совсем непохожий на то неземное свечение, к которому устремилась моя грешная душа…

Кто-то пронзительно завопил прямо в ухо:

– Врача, скорее! Он очнулся!

Я приоткрыл один глаз, понял, что не ослеп, открыл оба – и увидел склонённое надо мной бледное личико Магдалин в обрамлении зачёсанных за уши колец коротких светлых волос.

– Миленький… – выдохнула она тонким дребезжащим голоском, – живо-ой… – и ткнулась мокрым лицом в мою грудь.

– Я вообще живучий, – прошептал я, растроганный этим внезапным порывом. – Как я рад тебя видеть… Ты даже не представляешь… Я так много хочу тебе сказать… Зачем ты отрезала волосы?

Она подняла голову, шмыгнула носиком, вытерла мокрые щёки тыльной стороной ладошки.

– Я ничего не отрезала. Ты всё перепутал, забыл… Слишком долго спал… Я так боялась, что ты не проснёшься.

– Где Равви?

Она покачала головой.

– О ком ты говоришь? Ты помнишь, кто ты? Как тебя зовут? Меня помнишь? Я – Магда, твоя девушка…

Я поднял непослушные руки, погладил тёплый лобик, влажные ресницы, погладил непослушные жёсткие высветленные пряди.

– Магда? – Мой разум ещё отказывался поверить в реальность происшедшего. – Магда… Где я?

– В иерусалимской больнице, – всхлипнула Магда. – Неужели ты ничего не помнишь? Был теракт. Ты пострадал при взрыве. Тебя привезли сюда на «Скорой». Ты был в коме. Без документов. Я еле тебя нашла…

– Помню… Я фотографировался…

– Верно. Потом в больницу пришёл владелец магазина, принёс твою одежду и паспорт… Я связалась с консульством, сказала, что у тебя больше никого нет, и мне разрешили остаться здесь. На случай, если придётся забрать прах… Даже гостиницу оплатили. Никто из них не верил, что ты выживешь. – Магда всхлипнула. Слёзы текли по её щекам, а на губах сияла улыбка. – А я верила. Мне сказали, что надо молиться, и я молилась… Каждый день ходила в церковь…

– Ты?!

– Да. А потом сидела здесь, говорила с тобой, и иногда мне казалось, будто ты меня слышишь…

– Я видел тебя. Во сне. Это был очень странный сон… Всего лишь сон… Значит, я не сошёл с ума?! Какое счастье!

Дверь распахнулась. Люди в белых халатах ворвались в палату, загомонили, заполонили пространство внутри голубоватых стен, оттеснили Магду.

Человек с сухощавым носатым лицом и цепким взглядом из-за круглых очков в стильной металлической оправе приблизил к моим глазам, к правому, затем к левому, светящийся кругляш на железной ручке. Я попытался сесть, но он тоном, не терпящим возражений, приказал мне лежать спокойно.

– Как ваше имя?

Я назвал.

– Откуда вы? Хорошо. Когда родились? Как звали ваших родителей? Где живёте? Посчитайте до десяти… Помните, что с вами произошло?

– Разумеется, помню. Предателем оказался Симон. Его настоящее имя… Нет, я не то хотел сказать… В голове всё спуталось. Террорист взорвал бомбу… Но теперь со мной всё в порядке. Просто я видел сон, странный сон… Постойте! Вас я тоже помню!

Он очень удивился.

– Разве мы раньше встречались?

– Я видел вас во сне. Меня привезли на «Скорой», и вы там были.

– Верно. – Он почесал переносицу под очками. – Я вас принимал. Была моя смена. Надо же, как странно… Обычно люди в состоянии комы не воспринимают окружающий мир.

Я всё-таки нарушил приказ и сел.

– Моя страховка действует? Или придётся платить?

– Не волнуйтесь. Израильская сторона взяла все расходы по вашему пребыванию в клинике. Позвольте представиться: я ваш лечащий врач Давид Айзенберг.

– Очень приятно. Обо мне вы, похоже, всё уже знаете. Как долго я здесь?

– Десять дней. Всё это время вы были в коме. Пограничном состоянии между жизнью и смертью, чтобы вам стало понятнее. Поэтому теперь вас необходимо обследовать. Мы не можем сразу вас выписать. Вам лучше лечь. Здесь болит? Нет? А здесь?

Острые пальцы нащупывали неведомые точки на висках, темечке, затылке. Я отрицательно качал головой. Боли не было. Только лёгкая дымка в голове, небольшая путаница мыслей. Для человека, десять дней балансировавшего между жизнью и смертью сущий пустяк.

– Вы не хотите рассказать о своих снах?

– Они были странные. – Я замялся, понял вдруг, что мне не очень-то хочется рассказывать этому сосредоточенному доктору о путешествии во времени и пространстве.

– Я плохо помню, – соврал я. – Какая-то путаница. А что, разве это важно?

Он подумал и решил, что это не так уж важно. Гораздо важнее в ближайшее время сделать томографию, энцефалографию, ещё кучу всякой ерунды…

Додик повернулся и отрывисто приказал стоящим позади дюжим парням меня перевезти.

– Я и сам могу дойти. Я превосходно себя чувствую. Ужасно хочется размяться.

Боковым взглядом выхватил изумлённое Магдино лицо с вытаращенными глазами и приоткрывшимся в немом возгласе ртом. Врач удивился:

– Где вы учили иврит?

– Я?!

– У вас превосходный язык. Вы жили в Израиле?

Я покачал головой. Мне вдруг стало не по себе.

– А эта ваша томография что делает? – Я перешёл на родной русский.

– Мы просто посмотрим на компьютере ваш мозг. Не волнуйтесь, это не опасно и совсем не больно.

Меня заставили лечь и перевезли в кабинет. Напялили на голову обруч, подключили к компьютеру. Я вытаращился в разноцветные прожилки, прыгающие на экране.

– Гм… – Покашлял Додик. – Гм…

– Что-то не так?

– Вроде, всё в порядке. Даже лучше, чем в порядке. Идеальная картина, лучше не придумать.

– Отлично. Выписывайте меня поскорее, пока страховая компания не разорилась.

– Торопитесь? – Неожиданно рассердился Додик. – Слишком вы шустрый. Бывает, что пациент ощущает некоторый прилив сил, а на следующий день наступает рецидив. Нужно провести полное обследование.

– Я в Москве обследуюсь. – Заверил я.

Доктор иронично покрутил носом.

– В Москве… Вы что, работаете в администрации президента? Или в ЦКБ? Нет? И где же вы собираетесь обследоваться? В районной больнице с тараканами, на аппаратуре времён Октябрьской революции? Люди платят громадные деньги, чтобы лечиться в нашей клинике. Вам же всё делают бесплатно. Лежите и не дёргайтесь – вот мой врачебный и человеческий совет.

Додик ушёл, а мне вдруг сделалось тоскливо и тревожно. Было нечто, что я утаил от израильских медицинских светил, но что не давало мне покоя, поскольку себя самого я не мог обмануть. Иврит. Как и где я мог его выучить? Может, мои предки были евреями? И во мне проснулся голос крови? Но если следовать этой теории, половина населения России знала бы монгольский или татарский…

Вошла Магда и тоже спросила, что я недавно сказал медикам, и на каком языке. Я буркнул, что ей послышалось. Как ни странно, она поверила. В объяснимое верится гораздо легче, чем в то, что объяснению с позиции логики и здравого смысла не поддаётся. Попросил станок, и первым делом выбрился гладко, до синевы.

Вечером выполз на ужин в столовую. И снова испытал культурный шок. Но не столько от стерильной чистоты пола, стен, симпатичных столиков, посуды и пищи, не только съедобной, но и довольно вкусной.

Я, действительно, понимал израильтян, даже коренных, не знавших ни слова по-русски. Более того: они понимали меня, и не просто понимали, но принимали за такого же коренного израильтянина. Начинали расспрашивать, где я родился, учился и как девичья фамилия моей бабушки. Я плёл небылицы, потому что иначе не представлял, как объяснить этим людям моё совершенное владение чужим языком. Но я не мог врать самому себе. Несколько раз порывался спросить Додика, но, мысленно проиграв возможные последствия, не решался. Перспектива стать подопытным кроликом, предметом сенсационных исследований меня нисколько не прельщала. Единственное, чего мне хотелось – убраться восвояси, вернуться к нормальной жизни и забыть о происшедшем как о ночном кошмаре.

Магда осталась со мной, и я был за это страшно благодарен. Я не сомневался, что именно она присутствовала в моих странных сновидениях, но не стал посвящать её в причудливую трансформацию образа. Как и в то, что, порой, забываясь, я искал в реальной Магде черты женщины из грёз и желал, но никак не мог наяву ощутить того восторга, трепета, и головокружительного полёта, которые испытал однажды во сне. Я где-то слышал: в сознании каждого человека живёт некий идеальный образ. Но идеал недостижим, как мираж в пустыне, и я смирился с этим.

Как только стало понятно, что с проблемой перевозки моего праха придётся повременить, Магде пришлось вернуться в Россию. Стало совсем кисло. Меня промариновали в клинике ещё две недели. Каждый день кололи, просвечивали, простукивали, прощупывали, заставляли мочиться в пробирки и глотать гадкую светящуюся капсулу, после чего остаток дня мучила изжога. Конечно, эта больница не шла ни в какое сравнение с районной московской, где мне пришлось однажды поваляться с аппендицитом. Всё равно, что сопоставлять старенький «рубин» совкового производства с домашним кинотеатром последнего поколения. Ни тебе пьяных санитарок, ни обеденной жижи, пышно именуемой супом, ни разбитого стекла в немытом сортире, ни залётных наркошей, протоптавших народную тропу к «своему человеку». Отдельная палата с санузлом, душем и телевизором, цветочки на подоконниках, белоснежные жалюзи на стёклах, прозрачных настолько, что, казалось, их вовсе нет. Серьёзные сестрички в отутюженных халатиках. Но всё же этим казённым прелестям я с удовольствием предпочёл бы мою конуру, где на мебели можно рисовать, а можно просто дунуть, пыль слетит, и тоже станет чисто, почти стерильно.

Разрешалось выходить на прогулку в больничный сад. Радости мне это доставляло немного, поскольку со всех сторон слышались одни и те же разговоры о хворях и способах их лечения, так что после первых десяти минут хотелось завыть на оранжевое солнце. Я бесед не поддерживал, держался в стороне, но – земля слухом полнится – весь болеющий люд очень скоро узнал о моём злоключении, нескольких днях между жизнью и смертью и, наконец, счастливом возвращении. И потому лезли сами со всех сторон со своими сочувствиями, поздравлениями и заверениями, что вообще Израиль 2000 – страна сверхбезопасная, прямо-таки самая безопасная в мире, что на сегодняшний день происшествий типа моего – одно на миллион, что в той же матушке-России от рук уличных хулиганов гибнет гораздо больше народу… И я всё это с резиновой улыбкой обречённо выслушивал. Особенно достал один дед, Исаак Соломонович, эмигрант первой волны. Бывший ювелир, он упорно лечился от рака мозга, который у него упорно-таки не находили, даже на самой современной аппаратуре. Но, чем дольше не находили, тем больше дед уверялся, что все кругом, от врачей до компьютеров, ему врут. Не желают лечить, и точка. Такой вот врачебный заговор. Стойкий дед назло всем злоумышленникам кочевал из клиники в клинику, с маниакальным упорством тратя немалые средства на новые обследования. Каждый день он подстерегал меня в различных уголках больничного парка и обстоятельно повествовал о своих мигренях, запорах, бессоннице, летающих перед глазами мошках, особенно если резко разогнуться, и т. д… Он испытывал моё терпение четыре дня, а на пятый я был готов признать у него все мыслимые болячки, включая климакс, лишь бы отвязался. И на очередной вопрос о том, как я полагаю: есть ли у него веские основания для продолжения обследований, я внимательно посмотрел на его плешивую макушку, обрамлённую реденькими пучочками седых волос и сказал:

– Нет у вас, дедуля, никакого рака. Хватит мучить себя и других. Я понимаю: ваша жена умерла, дети выросли, да и внуки тоже. И, наверно, вам одиноко. Но вы нужны своим близким, они очень вас любят, и если они иногда забывают лишний раз сказать вам об этом, то лишь оттого, что уверены: вы сами прекрасно это знаете. Купите-ка путёвку на теплоход и поезжайте в какой-нибудь потрясающий круиз по заморским странам. Вы ведь мечтали об этом с женой, не так ли? Так сделайте это ради неё и ради себя.

Сказал и сам перепугался: дед побелел, как больничные жалюзи, затем сделался красным, как свёкла. Я прикусил язык, в ужасе ожидая, что сейчас дедка хватит кондрат, и я буду виноват. Какого хрена я нёс всю эту ахинею?!

Я подхватил дедулю под локотки, забормотал извинения, потащил к лавочке, но тот вырвался из моих рук и с невиданной прытью помчался по дорожке, озираясь так, словно увидал чёрта с рогами и хвостом. Я плюхнулся на лавку. Вытер рукавом прошибший пот. Мне вдруг сделалось не по себе. Потому что понял: в тот момент, когда говорил деду, что у него нет рака, я это знал. Просто знал, и всё. Как и про круиз. Откуда пришли эти знания? Каким образом? Я не мог этого объяснить. Сидел на скамейке, тупо пялился на аккуратно обстриженый куст.

По дорожке, покачивая полными бёдрами, затянутыми в трико леопардовой расцветки, брела дама. Поравнявшись со мной, поглядела очень внимательно, нахмурила щипаные брови, нагнулась, прислонила ладонь к моему лбу, спросила доверительно:

– Молодой человек, вам плохо? Может, позвать доктора?

– Спасибо, – сказал я, – не нужно.

За все ночи, проведённые в больнице, мне ничего не снилось. Засыпал я мгновенно, и каждое утро у меня было ощущение, что я закрыл глаза на минуту, а уже хлоп, рассвет. Девять часов терялись в безвременье. Я начал думать, что, находясь в коме, я перевыполнил норму по сновиденьям на десять лет вперёд. И сглазил. На исходе второй недели случилась бессонница. Полночи проворочался сбоку на бок, в голову лезла всякая всячина. Воспоминания детства, обрывки последующей жизни, мифологические сцены коматозного сна, казавшиеся гораздо ярче и убедительнее картин реальности, полуразмытых, потускневших, словно моя жизнь состояла из детства, плавно перешедшего в стадию необычного путешествия. А всё, что происходило «между», и было сном. Нарочно, чтобы отвлечься, я попытался представлять будущее, где была бы Магда, почему нет? Но и с будущим не клеилось: всё было тускло, серо, словно в густом тумане, а задорная Магдина мордашка коварным образом видоизменялась вдруг в лицо иное, похожее, но другое, задумчивое, чуть печальное, и мне стало тоскливо, словно в странном сне я оставил частичку себя.

Ужасно глупые мысли лезли мне в голову в ту ночь.

Всему приходит конец, настал он и моему лечению-мучению. Однажды во время утреннего обхода Додик объявил, что со мной всё в полном порядке. Причём вид у него был слегка обескураженный, даже разочарованный, как у заядлого рыбака, вернувшегося домой без улова.

– Скажу честно, – проворчал он на прощание, – впервые вижу эдакое чудо: после комы вы словно заново родились. Все органы работают безупречно. Вы всегда были таким здоровяком?

Я пожал плечами. Сказать по правде, у меня не было привычки ходить по врачам.

– Тогда разрешите вас поздравить, – сказал Додик и трижды сплюнул через плечо.

Вот уж не думал, что доктора так верят в приметы!

Мне даже неловко стало: столько со мной возились, и зря. Так и откопал бы специально для Додика какую-нибудь нестрашную болячку…

Я сказал:

– Спасибо.

– Мне не за что, – буркнул Додик. – Здоровье от Бога, его и благодарите. Но, если вдруг что, – он сунул мне визитку, – обращайтесь в любое время. Прелюбопытный у вас случай.

Я ещё раз поблагодарил отзывчивого доктора, сказал от чистого сердца пару добрых слов о системе израильского здравоохранения в целом (Додик расплылся в улыбке, словно в том была его личная заслуга), на прощание решился-таки с замиранием сердца спросить, что давно не видно Исаака Соломоныча. Внутренне съёжился, приготовившись к худшему. Додик покачал головой.

– Тоже, – сказал, – прелюбопытный случай… В атмосфере, что ли, нечто происходит? Жена у него скончалась от рака пару лет назад, вот он и возомнил, что у него то же самое. И никто не мог его переубедить. Всех врачей измучил. И вдруг, три дня назад, приходит, как ни в чём не бывало, и заявляет, мол, побаловался – и хватит. Не для того всю жизнь деньги делал, чтобы на старости лет на таблетки всё истратить. Желает мир посмотреть, а то, мол, кроме России да Израиля и не видел ничего. А ещё хочет пожертвовать кругленькую сумму в фонд борьбы с раком. Мол, супруга, покойница, была бы довольна…

Додик снова покрутил головой, потеребил воротничок, и видно было, что до сих пор он пребывает в крайнем недоумении.

– Да… – выдохнул я, – Чего только не бывает…

– Верно… – и, воззрившись на меня поверх очков, с последней надеждой полюбопытствовал: – Может, раскроете тайну: что вам снилось?

– Честное слово, не помню, – сказал я, как можно убедительнее.

Ладно. – Он разочарованно вздохнул и, мне показалось, не очень-то поверил. Но и допытываться не стал. – Желаю здравствовать.

На следующий день я торжественно получил на руки выписку, багаж заботливо переправленный с Кипра, и, к моему удивлению и удовольствию, оставшуюся небольшую сумму денег, из которой не потребовали ни копейки. Я сердечно распрощался с медперсоналом и отбыл в аэропорт.

До вылета оставалась пара часов. Я побрёл по дьюти-фри, заворачивая во все отделы. Заглянул в ювелирную лавку. На чёрных подушечках нехотя поблёскивали золотыми боками благородные украшения, снисходительно оглядывая каждого входящего сверкающими глазками. Пожилая немецкая пара выбирала браслетик в подарок внучке на семнадцатилетие. Муж настаивал на том, что потолще, а жена возражала, что более тонкий будет изящнее смотреться на девичьем запястье. Диалог вёлся степенно, неторопливо, вполне в духе добропорядочной бюргерской четы. Заметив моё невольное внимание, они поинтересовались моим мнением. Я хотел объяснить, что не говорю по-немецки, и уже открыл рот, но замер, сражённый внезапным откровением: я знал немецкий. Язык, который никогда не учил, и всё познание в коем прежде сводилось к «Гуттен таг» и «Гитлер капут». Меня бросило в озноб, жар и снова в озноб попеременно. Пожилые немцы смотрели на меня и ждали ответа. На их выцветших губах играли дружелюбные улыбки. Эти люди не имели ни малейшего понятия о том, что чувствует человек, гадающий, сошёл с ума он или слегка повернулся мир вокруг. Наугад я ткнул в третий браслет, произнёс несколько слов. Пожилая чета кивнула, как мне показалось, немного разочарованно: видно, наши вкусы не совпадали. Тем не менее, мужчина предположил во мне баварца, сославшись на акцент.

Я лишь нашёл в себе силы кисло улыбнуться. К Баварии я не имел ни малейшего отношения.

Наверное, быть полиглотом не так плохо, и я мог бы получить удовольствие от своего нового таланта, не будь он столь неожиданным, непостижимым и многогранным. К ивриту, куда ни шло, я ещё сумел приспособиться. Но то, что творилось сейчас, просто не лезло ни в какие ворота.

Человеческий улей, прежде издававший лишь непонятный гул, внезапно заговорил на разные лады, и каждое слово доносило смысл и значение. Заграница, прежде покорявшая изобилием незнакомых звуков, слов и фраз, непостижимых и недоступных, как говор птиц или шелест жухлых трав, утратила свою инородность и вместе с этим экзотическую прелесть, сузившись до размеров большой деревни. Я чувствовал себя засланным казачком. Шёл по аэропорту с широко распахнутыми глазами и плотно сомкнутым ртом, словно боясь проговориться, выдать важную тайну.

Густобородый голубоглазый великан тихим голосом внушал худосочному подростку в хипповском прикиде, что курить травку нехорошо. Отпрыск монотонно кивал головой, скользя по сторонам отрешённым взглядом.

Две маленькие хрупкие, напоминавшие китайские статуэтки, женщины в одинаковых цветастых бриджиках и широкополых соломенных шляпках рассуждали о погоде в Пекине.

Хорошенькие девчонки в джинсовых шортах и топиках, перемигнувшись в мою сторону, хихикнули:

– Симпатичный парень. Интересно, куда он летит? Было бы неплохо полетать вместе.

Я понятия не имел, на каком наречии велась их беседа.

Когда объявили посадку на рейс «Тель-Авив-Москва», я кинулся, очертя голову, словно выбегал из горящего дома.

Несколько расслабился лишь в самолёте, с наслаждением внимая, как соседи сзади, два подвыпивших мужичка, общаются меж собой на великом и могучем – родном, хоть и не совсем ненормативном русском. Девушка, сидевшая впереди, поправила густые тёмные кудри, мягкими волнами спадавшие на загорелые плечи. Мне невольно вспомнилась Магдалин. И я снова повторил себе, что никакой Магдалин не существовало, и то была лишь галлюцинация, болезненный сон, неосознанная мечта, причудливое соединение фантазии с отголосками реальности. Умом я понимал это, прекрасно понимал – недаром моя томограмма выглядела идеально, но всё же что-то невесело сжимало грудь. И это «что-то» шло помимо разума, помимо воли, помимо меня.

Хорошенькая стюардесса в белоснежной блузе нагнулась ко мне и поинтересовалась, что я буду пить. Я кисло улыбнулся в ответ, взял апельсиновый сок и, заставив себя «переключить каналы», уставился в окно. Нагромождения облаков напоминали плывущие по небесному океану ледяные глыбы, между которыми продвигался наш летучий корабль. Я вдруг подумал, что в это же время по вселенским волнам движется маленький голубой шарик под названием планета Земля. И, быть может, от всех нас зависит, доберётся ли он до берега, или же разделит печальную участь «Титаника»…

Прежде меня никогда не посещали столь странные мысли.

Магду я увидел издалека, ещё «за кордоном». Трудно было не приметить: алый кожаный жакет и такие же в облипочку брюки, выделявшиеся даже из пёстрой курортной толпы. Шаг в Россию – и Магда с радостным визгом повисла на мне, как обезьянка на пальмовом стволе, обняв не только руками, но и ногами, сцепив за моей спиной высоченные «шпильки.

– Повезло, – завистливо произнёс сзади мужской баритон.

Продравшись сквозь плотные ряды предлагавших свои услуги таксистов, мы покинули «Шарик», погрузились в старенький Магдин «гольф» и вскоре смешались с сумасшедшим московским автопотоком. Надо доложить, что водит Магда виртуозно, словно родилась с баранкой в руках, но, именно потому нагло и бесшабашно. Подрезать, перестроиться через четыре ряда или обойти на сплошной для неё как само собой разумеющееся. Лишь перед суровыми тружениками свистка она превращалась в пай-девочку и так невинно хлопала ресницами, что даже у меня закрадывались сомнения, как столь хрупкое и нежное создание секунду назад могло демонстрировать на дороге последние достижения стрит-рейсинга. Но сегодня она вела на редкость аккуратно, я бы даже сказал задумчиво. Да и вообще, обыкновенно болтавшая без умолку, Магда была на удивление безмолвной и какой-то напряжённой.

Я смотрел на мельтешащие за окном автомобили, слушал раздражённые гудки и неожиданно поймал себя на мысли, что отвык от броуновского движения и безумных скоростей двадцать первого века и мне будет нелегко в первые рабочие дни.

– Я подумала, что тебе после дороги не захочется топать по кабакам, и купила пельмени. – Сказала Магда. – Поужинаем у тебя. Не возражаешь?

Я невольно улыбнулся, и на душе потеплело. Домашнее хозяйство не входило в число Магдиных талантов, и романтические ужины обычно сводились к покупным пельменям или сосискам с магазинными салатами, но, всё же приятно, когда о тебе заботятся, даже на пельменном уровне.

– Спасибо, детка. – Я чмокнул её в шейку.

– Перестань. – Улыбнулась Магда. – Я же за рулём. Подожди немного…

– Это правильно. Всему своё время. Время обнимать, и время уклоняться от объятий… [5]

– Откуда это? – Удивлённо спросила Магда.

– Не помню. – Честно ответил я.

– Круто. Прежде ты так пышно не выражался.

– Прямая польза от попадания в голову.

– Что тебе сказали врачи?

– Что я здоров, как бык. Не веришь? Посмотри выписки.

– Слава Богу. – Вздохнула Магда. – Ты так меня напугал, засранец.

– Я и сам испугался, – признался я. – Но теперь всё позади. Жизнь продолжается. Точнее, она начинается снова. Тормозни-ка…

Я выскочил из машины напротив цветочных палаток. В нос шибануло смесью подзабытого московского смога и пряных растительных испарений. Даже голова закружилась. Миг я стоял, судорожно глотая удушливую гарь, массируя расколотый висок. Цветочницы кинулись ко мне, затараторили, наперебой расхваливая свой товар. Я растерянно созерцал пёстрые лохматые головки на трогательно-тонких стеблях… И не чувствовал прежней ноющей боли в груди. Я спросил лилии. Тётка с готовностью закивала и потащила внутрь палатки, где в вёдрах с водой ожидал своего покупателя цветочный товар. Но это были совсем другие лилии – вычурные, надменные, с капризно изогнутыми лепестками, отличавшиеся от своих полевых сестёр как столичные модницы от неискушённых провинциалок.

– Лучшие на рынке! – ворошила их тётка. – Сколько возьмёте? Могу немного уступить. Вам какие?

Я купил белые. Вернулся в машину, протянул букет Магде.

– Ой… – прошептала она растроганно, и щёки её сделались пунцовыми, как розы. – Ты… Почему ты никогда раньше не дарил мне цветы?

– Я дарил, – неожиданно сорвалось с моих губ. – Лилии. Неужели не помнишь?

Она медленно покачала головой. Краска сползла со щёк, уступая место оскорблённой бледности.

– Наверное, ты меня с кем-то перепутал.

– Я пошутил, – сказал я. – Неудачно.

– Да, – повторила она. – Неудачно. Но я попалась!

И, спрятав лицо в букет, смущённо хихикнула.

После безумного танца страсти, мы, разгорячённые, взмокшие, обессилевшие, лежали на полуразрушенной кровати, медленно угасая в тяжёлом ночном угаре. Магда взяла мою ладонь, долго вглядывалась в неясную паутину прожилок.

– Ты будешь жить до ста лет, – проговорила она с тихой нежностью, так несвойственной ей прежде, и потёрлась о пальцы разгорячённым виском.

– Я хотел бы разделить их с тобой. Если ты не против, конечно.

– Я… – пробормотала Магда.

– Я понимаю, что для твоих родителей я не лучшая партия. Не бизнесмен, не мажор…

– Нет, подожди, пожалуйста…

Внезапно её пальцы и губы мелко задрожали, зрачки сделались огромными и влажными. Я не верил глазам: моя боевая отчаянная бойкая на язык подружка, не страшившаяся ни Бога ни дьявола, превратилась в испуганное беспомощное существо, готовое разрыдаться на моей груди.

– Я… должна тебе сказать… – Говорила она, запинаясь, с каждым словом бледнея, словно теряла по капле кровь, зябко кутаясь в сбитый плед. – Я не хотела говорить, но, когда ты лежал там, я дала себе слово, что обязательно всё тебе расскажу, если ты очнёшься… – Она слабо всхлипнула, по детски отерев нос тыльной стороной запястья.

– У тебя есть другой мужчина?

– Нет, нет, не то… – Она замотала головой. – Сейчас у меня нет никого, кроме тебя… Только я не та, за кого себя выдаю… Никакая я не дочь бизнесмена, я и отца-то своего не знаю… А мать… Сил не стало смотреть на её вечно пьяную рожу и очередного алкаша-сожителя, норовящего запустить свои поганые лапы мне под юбку. Я поехала в Москву. Но не в институт. Я хотела найти работу и жильё. Все в нашем городишке твердили, что в столице всё просто и красиво, а деньги чуть ли не с неба падают… Наивная дура. Первое время торговала на рынке, но меня подставили, и пришлось расплачиваться с хозяином…

Она всё же заплакала. Крупные слёзы покатились по бледным щекам. В этот момент она внезапно напомнила мне Магдалин, и всё внутри перевернулось от жалости и отчаяния. Я обнял Магду, прижал к груди, прошептал, целуя в тёплый пробор:

– Не надо, не вспоминай, если тебе больно. Всё это не имеет значения. Всё в прошлом. Я люблю тебя… Только это важно. Ты меня любишь?

– Нет, ты должен знать… Когда я надоела хозяину, он меня отпустил, но ко мне стали подкатывать его дружки. Мне дали понять, что, если хочу остаться на рынке, должна быть сговорчивой. Я не осталась. Но и идти мне было некуда… Пристроилась официанткой в третьесортный кабак, там началось то же самое… Я была совсем одна, без жилья, без родственников, без друзей, без связей, без денег, понимаешь? В общем, я стала работать по вызову. У меня появились богатые клиенты. Они хорошо платили, я говорила себе: это работа. Пусть не самая лучшая, но зато я не умираю с голоду, и у меня есть крыша над головой, регистрация. Ведь многие люди не довольны своей работой… Но я знала, что вру себе самой: это была не просто работа, а определённый образ жизни. Порой мне ужасно хотелось об этом забыть. Стать нормальной, как все. И я придумала себе другую жизнь, другое имя, папу-бизнесмена и маму-домохозяйку, институт, подруг, которых не было… Иногда я сама верила в это… Я собирала деньги на квартиру и собиралась потом завязать. Когда познакомилась с тобой, я думала всего лишь приятно провести время. Ничего серьёзного. А когда я поняла, что влюбилась в тебя, было уже поздно: ты лежал там, в больнице, под капельницами с какими-то ужасными трубками в носу… Я поняла, что не могу так больше… Честное слово.

Я гладил её по волосам, обычно жёстким, непослушным, сейчас они были мягче пуха, и постепенно рыдания затихли, перешли в тихие жалобные всхлипы. Сейчас она, без макияжа, хрупкая, растерянная, нежная, как никогда, была похожа на женщину из моих грёз.

– Как тебя зовут на самом деле?

– Мария. Машка… Не люблю это имя.

– Напрасно. Оно красивое. Но мне не важно, как тебя зовут. Хочешь – оставайся Магдой… Или назовись Акулиной, или Эсмеральдой – мне всё равно.

Она рассмеялась сквозь слёзы.

– Послушай, давай представим, что мы оба родились заново. Как будто вчера ничего не было. Начнём всё сначала. Ты и я. Вместе. Согласна?

Магда неуверенно кивнула, и я поцеловал её тёплые солёные губы.

Я видел охваченный пламенем глобус, стремительно летящий куда-то по чёрному, подмигивающему холодными звёздами пространству. Некоторое время я вглядывался в этот непонятный полёт, и, когда огненный шар взорвался изнутри, распался на рваные куски, вдруг понял, что был то и не глобус вовсе…

Я очнулся в поту. Магда трясла меня за плечо, приговаривая:

– Миленький, успокойся, это всего лишь сон…

От этих слов меня подбросило. Я пошёл на кухню, налил стакан ледяной воды, стал пить, но зубы лязгнули по краю, я облился и выругался.

– Что случилось? – встревожилась Магда. – Что тебе приснилось?

– Очередная дрянь. – Процедил сквозь зубы. – Меня достали эти дурацкие сны. Причём этот уже когда-то видел…

– Может быть, тебе стоит обратиться к врачу, обследоваться?

– А что я, по-твоему, делал последние две недели?! Меня только и делали, что обследовали, разве что наизнанку не вывернули!

– Что ты кричишь? – обиженно вскинулась Магда.

Мне стало стыдно. Уж кто меньше всего виноват в моих злоключениях, так это она, которая была со мной все дни, которые я пропутешествовал между жизнью и смертью, единственная молившаяся о моём выздоровлении. И после всего я ору на неё, как законченный психопат. Хорошенькое начало…

– Прости. – Я присел рядом на кровать, – Я не хотел тебя обидеть, честное слово. Только, умоляю, не спрашивай меня ни о чём. Я устал. Хочу, чтобы всё было, как раньше. Забыть, словно не было ничего, и эту поездку, и взрыв, и…

Я запнулся. Что-то жарко всколыхнулось внутри. Мне вдруг стало отчаянно тесно в маленькой тёмной комнате, захотелось на воздух, на волю…

Я напялил треники, вышел на балкон. Вгляделся в каменный частокол многоэтажек. Лишь в немногих окнах вздрагивали огни, да внизу изредка рычали ночные автомобили. Город спал беспокойным недолгим сном переполненного заботами и проблемами гиганта. Я поднял голову. Но звёзд не было. Ни одной. Только Луна хмуро и неприветливо взирала из-за коричневого облака, как недоверчивая старушка из-за приоткрытой двери. Налетел ветер, взъерошив остатки волос. Но это был совсем другой ветер, и нёс он не облегчение, а кислый удушающий запах гари. Я закашлялся, защипало в глазах. Вышла Магда с джемпером в руках:

– Надень, – робко проговорила она, – простудишься.

– Пойдём спать, – сказал я, обнял её тёплые вздрагивающие плечики. – Будет день, будет свет.

Магда переехала ко мне. Полупустой шкаф расцвёл изнутри, как июльская клумба, и обрёл новый запах: резковатый, даже раздражающий, но будоражащий, пробуждающий самые низменные фантазии и инстинкты – Магдиных духов. Полочка в ванной заполнилась разнокалиберными баночками с кремами, какими-то муссами и прочей дамской дребеденью. Крохотный коридор был оккупирован десятком туфель с хищными острыми носами и неимоверной высоты каблуками-«шпильками», между которыми отныне приходилось лавировать, чтобы случайно на них не наступить. Раз я всё же по старой привычке припечатал ногу куда попало. Что-то жалобно хряснуло. Остаток вечера был безнадёжно испорчен стенаниями Магды по поводу сломанной колодки, поганой тесноты, моей неуклюжести и крайней необходимости в покупке шкафчика для обуви. Я молча жевал пригоревший жестковатый бифштекс, а мои мысли постепенно выползали из кухонных стен и уносились далеко-далеко…

На другой день шкафчик для обуви был забыт, а Магда затеяла генеральную уборку. Самоотверженно ползала с тряпкой по потаённым уголкам моего жилища, вдохновенно двигала мебель, подключив и меня к этому увлекательнейшему занятию. Очень полезному к тому же, поскольку оно дало возможность обнаружить то, что искренне считал потерянным безвозвратно. Я, к огромной радости, обнаружил массу забытых вещей – своё любимое кожаное портмоне со старыми «тысячными» купюрами внутри (ранее был уверен, что его где-то свистнули), десяток ручек и карандашей, закатившихся за мебель (вечно нечем даже номер телефона записать), одну ракетку для игры в настольный теннис (вторая не найдена не была), пользованную губную помаду коричневатого оттенка (подзатыльник от Магды), а также кучу всякого хлама (раз десять сбегал к мусоропроводу). Дошла очередь и до книг, увязанных в стопки ещё при переезде, да так и не освобождённых. Старые учебники, захваченные непонятно зачем, «программная» литература: «Преступление и наказание», «Война и мир» и т. п. Ещё разные приключения, на которых выросло не одно поколение пацанов. Я вяло перебирал их, избавляя от многолетнего слоя пыли, и что-то жарко подрагивало внутри. Попалась особо любимая Сашкой, до дыр зачитанная «Кондуит и Швамбрания». Её я вытер особо бережно, со всех сторон и отложил в сторонку.

– Книжные полки надо купить, – Бурчала Магда. – А то живёшь как дикарь… Гляди-ка, антиквариат!

Она протянула старенькое бабушкино Евангелие. Дореволюционного издания, с ятями…

Я открыл наугад:

«Моё время ещё не настало, а для вас всегда время.» [6]

Магда что-то говорила мне, я поднял глаза, переспросил.

– Наверное, кучу бабок сейчас такая книжка стоит. Видишь, как полезно делать уборку! – Она прямо-таки светилась гордостью.

– Я ничего не собираюсь продавать, – сказал я.

– Ну и очень зря. Ты ж неверующий. Зачем тебе Евангелие? Оно не меньше сотни баксов стоит, точно говорю. А может, и больше.

– Я ни-че-го не продаю, – отрезал я почти по слогам, чтобы до неё скорее дошло.

Магда посмотрела на меня пристально и задумчиво. Покачала головой и принялась тереть дальше. Остаток дня мы провели в молчании, но мне оно не было в тягость. Длинные холостяцкие вечера приучили меня к одиночеству. Иногда оно казалось мне невыносимым, выталкивало из дома, заставляло прятаться в дешёвых кабаках или, когда в карманах свистел ветер, гоняло по центральным улицам, создавая иллюзию единения с усталой толпой…

Но сейчас всё было иначе. Я перебирал страницы давно забытых книг, и они, как старые верные друзья, вернувшиеся из дальнего путешествия, напоминали мне о временах, проведённых вместе. Я ведь когда-то любил читать. Очень любил. Мог просиживать с книжкой дни и ночи напролёт. Мне казалось, что книги могут дать ответы на все вопросы, подсказать выход абсолютно из любой ситуации. Мама ругалась, говорила, что испорчу зрение. Но я не успел. Однажды я не смог найти книгу, которая рассказала бы мне, как жить, когда не хочется… Или просто не там искал.

«И во время вечера, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать его…» [7]

«Симонову» Он просто называл себя другим именем. Именем отца… Наверное, решил, что простой подмены имён достаточно для внутреннего перерождения…Словно вся человеческая сущность определяется жалким подбором звуков… Мальчишка, глупец… Откуда я мог это знать?

Висок отозвался тупой ноющей болью.

Я знал это. Я всегда это знал. Только забыл. Заставил себя забыть, как многое из прошлого, потому что было больно. Забыть, чтобы всё начать сначала здесь, в убогой митинской конуре, переписать набело жизнь. Только вместо чистого белого листа мне достался кусок смятой отхожей бумаги…

Как я мог забыть? Как мог забыть самое главное?!

Что было силы, я треснул кулаком по книжной стопке. Она накренилась и обрушилась – медленно, с неотвратимым грохотом.

Магда испуганно обернулась, спросила, как это произошло.

– Случайно, – пробормотал я, почувствовав себя довольно глупо: сидеть и размышлять над фантасмагоричными видениями. Дурдом на колёсиках, как говорит Толик.

Магда внимательно посмотрела на меня, неодобрительно нахмурила тонко очерченные каштановые брови, но ничего не сказала.

Как часто бывает, июнь выдался холоднее и капризнее пригожего мая. С утра жарило солнце, а с обеда, откуда ни возьмись, приползла громадная сизая туча, загородила полнеба. Добро бы, разразись она добрым, пахнущим молодой листвой ливнем, смывающим грязь с затоптанных улиц, несущим облегчение свежестью, так нет – рассыпалась противной мелкой изморосью, от которой и зонт-то открывать лень, и в лицо – гадкие пыльные брызги. Прогулка была испорчена. Зато жрачкой затарились капитально. Ёжась на ветру и бубня под нос ругательства в адрес небесной канцелярии, Магда вприпрыжку мчалась к дому. Я едва за ней поспевал, таща пакеты с продовольствием. И, пока добрались, вдруг выглянуло солнце, залило двор, моментально вновь заполнившийся ребятнёй, дамами с собачками и бдительными бабушками, смахивающими газетами со скамеек остатки дождя. Как раз, когда дошли до подъезда, засияло с новой ослепляющей силой.

Магда хмуро выругалась, взялась за дверную ручку, как вдруг дверь сама расхлобыстнулась, и из подъёзда выпрыгнул соседский ротвейлер Пилат. Недобро сверкнул красными глазами, щёлкнул оскаленными зубами. Магда с полузадушенным визгом тотчас ретировалась за мою спину. Следом, дыхнув смачным перегаром, выкатился непроспавшийся злобный хозяин. Казалось, он ещё сильнее пса источал необоримое желание вцепиться в кого-нибудь. Бабушки на лавке испуганно поджались, детвора прибилась к матерям, кто постарше, зависли на лестницах и турникетах. Но на этот раз раздражителем для собаки и хозяина явился именно я. Пилат мотнул чёрной башкой, взревел и, недолго думая, вскочил мне на грудь, всей своей массой придавив к дверному косяку. Хрипящая морда с выкаченными красными белками и двумя рядами замечательно-острых желтоватых клыков оказалась прямо передо мной.

Миг мы смотрели друг на друга. Человек и зверь. Не знаю, какие мысли роились в поросшей жёсткой шерстью голове, и вообще, умеют ли собаки думать, либо только подчиняются приказам вожака – хозяина.

Я поднял свободную руку и потрепал пса по ощетинившейся холке.

– Ну, Пилат, – сказал я, – что ж ты на людей бросаешься. Ты же хороший пёс. Стыдно.

Пёс глянул на меня виновато, спрыгнул и издал жалобное: «У-у-у…», что по-собачьи, вероятно, звучало как «Извините, больше не буду». Затем подошёл к остолбеневшему хозяину и покорно замер около его ног.

Облегчёно вздохнули бабушки. Двор снова наполнился детскими криками.

– Э-э-э… М-м-м… – произнёс хозяин, что в переводе, наверное, означало крайнюю степень озадаченности. А может, и что-то ещё, но я не стал заморачиваться столь сложными материями. Поздоровался и вошёл в подъезд.

– А-а-а… – проговорил мне вслед хозяин и пощёлкал в воздухе пальцами.

Я не стал расшифровывать и это сообщение.

В лифте Магда, прислонившись к расписанной стене, с трудом перевела дыхание.

– Два урода, пёс и хозяин. Как ты не испугался?

Я пожал плечами.

– А я ужасно боюсь больших собак… Не знала, что у тебя талант дрессировщика.

– Я сам не знал, – признался я.

Мы зашли домой, рассовали продукты по холодильнику, Магда поставила воду под традиционные пельмени, как вдруг – раздался звонок в дверь. На пороге стоял обретший человеческую речь хозяин Пилата.

– Э-э, друг… – протянул он, поскребя за ухом, – спичек не будет?

– Магда, – крикнул я, – дай, пожалуйста, коробок спичек!

Появившаяся из кухни Магда так и замерла, руки в бока, явив всем своим видом олицетворение оскорблённого достоинства.

– Что ж это вы, гражданин, собаку не держите?! Такого злобного пса водите без намордника!

– Да я это… – шмыгнул носом сосед и поскрёб за другим ухом, – вообще-то он смирный… Только чужих не любит.

– Мы уж это поняли! Чуть не сожрал, и фамилии не спросил! – разошлась Магда, и мне с трудом удалось забрать у неё спички, чтобы передать поспешно ретировавшемуся в межквартирный холл собаководу.

– Собаки хороших людей чувствуют, – конфиденциально поведал сосед. – Ты это… Хороший парень.

– Ты тоже, – сказал не я, а кто-то, спрятанный у меня внутри. – И пёс замечательный. Только одиноко вам. А одиночество не всем на пользу. Оттого и к выпивке тянет. Сходил бы ты на площадку, разговорился с какой-нибудь симпатичной женщиной с абрикосовым пуделем…

Честно говоря, я ожидал, что собаковод пошлёт меня подальше, чем собачья площадка. Но он слушал зачарованно меня, изредка моргая короткими ресницами и трезвея на глазах. А в конце моего неожиданного напутствия коротко кивнул:

– Спасибо за спички.

Молодцевато развернулся и пошагал через лестничную площадку в свой отсек.

Я повернулся. Магда стояла на прежнем месте, смотрела с удивлением, даже с некоторым восхищением. Потом довольно рассмеялась.

– Здорово ты его уболтал! Прям как психоаналитик! А что за женщина с абрикосовым пуделем?

– Понятия не имею. К слову пришлось.

– Ты говорил с ним так, будто… – она замялась, подбирая слова, – давал ему установку… Словно ты всё знаешь наперёд про него… Может, он уже бежит на какую-то площадку в надежде повстречать даму с собачкой!

Она снова радостно рассмеялась, и её шаловливое настроение передалось мне. Я поведал, что уже нашёл свою даму, правда, без собачки, и легонько шлёпнул Магду по тугой попке.

Поужинали мы несколько позже. Когда солнце в дымной короне склонилось к закату, взбрызнуло вдруг развороченную постель последними золотистыми каплями.

– Вау! – издала вдруг победный клич Магда. По пояс высунувшись из окна, рискуя вывалиться вниз, она тыкала пальцем в пространство. – Гляди! Вон туда, на дорогу!

Я подошёл. Посмотрел в направлении, указанном её длиннющим, хищно отточенным красным ногтем. По дорожке мимо детской площадки, вдоль вереницы ракушек неторопливо, вразвалочку брёл сосед, разводил в воздухе руками, размахивал поводком, увлечённо о чём-то повествуя. Рядом семенила маленькая женщина в соломенной шляпке и платье в горошек, вдохновенно кивала. Справа, выпятив грудь, степенно вышагивал Пилат, а вокруг носился, подпрыгивая и звонко облаивая птиц, абрикосовый пудель.

Утром в понедельник, несмотря на уговоры Магды взять больничный, собрался на работу. Одна мысль о районной поликлинике с унылой чередой пенсионеров в коридорах, обменивающихся впечатлениями о болячках, и раздражённых докторшах в мятых халатах вызывала во мне синдром, сродни похмельному. Додик сказал, что всё в порядке, и у меня не было оснований доверять ему меньше, чем участковой Марьиванне. Потому на все доводы я лишь чмокнул сонную Магду в щёчку и, затянув ремень на лишнюю дырку (малость похудел за время путешествия), подхватил через плечо рабочую сумку стиля «вольный студент», отправился к лифту. На лестничном пятачке столкнулся с соседом и его псом. Те оба поспешно посторонились, будто я был бог весть какой важной персоной, или, по меньшей мере, участковым милиционером. Пилат умильно вильнул обрубком хвоста. (Прежде сосед пёр в лифт, не замечая никого вокруг, оставляя за собой стойкий чесночно-табачно-перегарный шлейф, а я, по хмурому выражению собачьей морды, понимал, что лучше подождать.) Сейчас же широко улыбнулся, пожелал доброго утра, поинтересовался: «На службу?» У меня дар речи куда-то подевался. Сумел лишь обалдело кивнуть. Пришёл лифт. Дверцы разъехались, сосед не полез первым, а продолжал стоять и лыбиться, давая понять, что пропускает меня вперёд. Я вошёл, они следом. От свежевыстиранного соседского спортивного костюма потянуло цветочным одеколоном. Я вдохнул и, поперхнувшись, закаляшлся. Он предложил постучать по спине. Я вежливо отказался. Лифт приехал на первый. Все вышли. Сосед пожелал мне удачного дня. Я ему тоже. Пёс снова дёрнул остатком хвоста и поднял ногу на куст. Сосед раскланялся с бабульками у подъезда. Те приросли к скамейке.

Мой железный конь изрядно пропылился под «ракушкой», и, когда я его заводил, укоризненно чихал и тарахтел, выражая недовольство долгим простоем.

– Ладно ворчать, – сказал я. – Поехали.

Мы всегда так общались. С детства слышал, как мама разговаривала со старенькой швейной машинкой, то поругивая, то подхваливая, и во мне вызрело языческое убеждение, что у всего, созданного руками человека, как у растений или животных, есть своя особая энергия. Нечто, вроде души. Подумал, и самому смешно стало: какая может быть душа у неодушевлённых предметов? Впрочем, многое, над чем я когда-то самонадеянно потешался, мне же боком и вышло. В точности по народной мудрости: хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

Я немного поразмышлял над соседским перевоплощением и решил, что, возможно, он и был неплохим мужиком, но непомерные возлияния подпортили его характер, а теперь, наверное, завязал. Бывает. У нас в посёлке был похожий случай с трактористом. Отвратный был мужик, пьяница и дебошир. А потом закодировался и в город подался на заработки. Через пару лет вернулся на иномарке, матери невесту знакомиться привёз. Фактурную такую деваху…

Не могу сказать, чтобы на работу я ехал как на праздник. Но и отвращения к данному процессу не испытывал. Существуют некоторые вещи, которые делать необходимо, как спать, принимать пищу или испражняться. Ведь не задумываешься, доставляет ли удовольствие сидеть в клозете: нужно, и точка. Рулил по шоссе, магнитола исправно выдавала свежие хиты, и я неожиданно понял, что мне тяжеловато вести машину после вынужденного перерыва. Не то, чтобы я что-то забыл или появилась неуверенность, страх – нет, дело было в другом. Просто там, где раньше я подрезал бы или вклинился, сейчас отчего– то не делал ни того, ни другого. Разумеется, это делали другие, а мне оставалось тупо пропускать более шустрых водил, слушая за спиной возмущённые гудки, ловя через стекло недовольные или презрительные взгляды, каковыми награждают на дороге чайников или раззяв. Неожиданно дорога до работы, прежде занимавшая не более получаса, растянулась в полтора и превратилась в изощрённую пытку. Конечно, я опоздал. Прибыл не к девяти, как требовал Василий, а почти в десять.

Наш офис находился в высотке и занимал скромный отсек на седьмом этаже. На разболтанной двери табличка, мало что говорящая человеку постороннему: «Фрика». Признаться, я и сам, не знал точного значения этого слова. Не то чьи-то слитые инициалы, не то кликуха – ностальгия по славному прошлому. А, может, и что-то третье. Честно говоря, мне по барабану. Фрика, так фрика. Напустив на себя болезненно-сокрушённый вид, я потянул дверь и попал в знакомый изрядно прокопчённый табачный дымом коридор.

Здесь всё было по-прежнему, как и до моего отъезда. Странно, почему-то, когда что-то меняется в жизни, кажется, будто должно измениться и всё вокруг. Но этого, естественно, не происходит. Но старом месте звонко колотила наманикюренными пальчиками по клавиатуре секретарша, миловидная блондинка Марина. Завидев меня, улыбнулась приветливо, но с кислинкой. Мы перекинулись парой фраз, и я поймал себя на том, что пристально разглядываю её страдальчески сомкнутые губки, но не потому, что они вызывали во мне вожделение. Хотя губки были что надо, и макияж в полном порядке: твёрдая карандашная линия, тщательно заретушированная влажным блеском. Но взгляд мой был направлен не на их пленительный изгиб, а подобно рентгеновскому лучу старался проникнуть внутрь, к твёрдым беленьким камешкам зубов…

– Что-то не так? – встревожилась она, достала из сумочки пудреницу и принялась придирчиво разглядывать себя в зеркальце.

Я быстро отвёл глаза. С чего я взял, что у Маринки болит зуб? Глупость какая…

– Следующая дверь – святая святых. Бухгалтерия. Строгая табличка на приоткрытой двери. За ней – шорох бумаг, жужжание факса и женские голоса: тонкий, как у школьницы, Катенькин и ровный, хорошо поставленный, с учительскими нотками – главной, Ольги Моисеевны. Собственно, вся бухгалтерия из них двоих и состояла. Моисевна доводилась Ваське троюродной тёткой, а Катюшу взяли в помощь по рекомендации. До моего слуха донеслась возмущённая Катенькина тирада о нахалке-сестре Дашке, которая никак не хочет взять дачу вместо квартиры, хоть сама вся в жилье, даже одну, мужнину, однокомнатную, на Ленинском, сдаёт. Душещипательная история о разделе имущества завязалась ещё до моего отпуска. Катенька, тоненькое хрупкое ангелоподобное создание, и её сестра (по Катюшиным словам, страшная стерва), вели междоусобную войну из-за дачи в Малаховке и «двушки» на Павелецкой, оставшихся после смерти матери. Тяжба завязалась едва ли не на следующий день после похорон.

– Ты в налоговую на неё напиши, – советовала Ольга Моисевна. – А то больно умная – сдаёт, налоги государству не платит.

– Вот именно! – звенел возмущённый Катенькин голосок. – Это вы мне идею подали, Ольга Моисеевна. И напишу! А если квартиру судом делить, то и дачу тоже!

– Правильно, – одобрила Моисевна, сняла очки и аккуратно протёрла стёкла. Очки были какими-то супер-пупер дорогущими. Моисевна привезла их из Израиля, где гостила у родственников и обращалась с ними бережнее, чем с глазами, доставшимися бесплатно.

Я сунул голову в кабинет, поздоровался.

Обе дамы дружно, не сговариваясь, сказали: «Ой!», всплеснули руками, разулыбались и принялись поправлять волосы.

– С прибытием, – недовольно буркнул Вася, всем своим видом изображая вынужденную любезность. Будто я не на больничной койке провалялся, а на гостиничной, с девицей, или даже с двумя. Медная пепельница в виде дубового листа на его столе дымилась горой окурков. – Как самочувствие?

Спросил для приличия. По насупленным бровям и очередному «чинарику», приклеенному к искривлённой нижней губе, было ясно, что моё «сто двадцать на семьдесят» ему как козе балалайка. Удовлетворившись положительным ответом, кивнул и принялся грузить меня ситуацией на продовольственном рынке. Из его слов, не всегда цензурных, складывалась картина, будто за время моего отсутствия разразилась парочка чёрных вторников, с четвергом в придачу. Конкуренты оборзели – дальше некуда. Особенно «N-торг» с демпинговыми ценами на кофе и сигареты: одному хрену известно, как он не умудрился забашлять такие скидки, наверное, подмазал напрямую… Вася говорил, не выпуская бычка из зубов, а это означало, что дела и впрямь неважнец. Я слушал рассеянно, вполуха, (в первый раз что ли?), разглядывал заставку на мониторе – мультяшные рыбы плавают и периодически жрут друг друга – очень в Васином вкусе!

– Слышишь? – раздражённо гавкнул Вася.

– Конечно, – бодро отозвался я, переключившись с монитора на тёмное пятно неопределённых очертаний на Васиной груди, поверх синей рубахи и полосатого галстука. Рассматривал я его внимательно и с некоторым изумлением, потому что прежде мне видеть подобного не приходилось. Сначала мне показалось, что это грязь, и я удивился, поскольку при всех начальственных недостатках шефа нельзя было обвинить в неряшливости, но вскоре понял, что это нечто другое, существовавшее само по себе, отдельно от одежды. Оно шевелилось и пульсировало, словно было живым… Я поморгал, протёр глаза, перевёл взгляд за окно на грязно-жёлтую стену соседнего дома, затем обратно – пятна не было. Но по мере того, как я присматривался, оно вновь стало проявляться, обретать кляксообразные очертания.

– Что? – перехватив мой взгляд, недовольно спросил Вася и оттянул галстук. – Пятно что ль посадил?

Я замотал головой как китайский болванчик.

– Ну что, – продолжил Вася, переходя с одной темы на другую так плавно, что я не сразу и понял, – значит, сегодня вечером мы отмечаем день твоего второго рождения. Проставляйся.

– О чём разговор! – ответил я как можно бодрее.

Взявшись за дверную ручку, не выдержал, обернулся. Вася, плечом прижав трубку к уху, одной рукой тыкал по телефонным кнопкам, другой – прикуривал очередную сигарету. Пятна не было. Но, стоило приглядеться повнимательнее, как неуловимые очертания проступали вновь, с каждой секундой становясь отчётливее, осязаемее…

– Что ещё? – раздражённо рыкнул Вася.

Я мотнул головой. Затемнение снова исчезло. Я поспешно закрыл за собой массивную дверь, перевёл дух. Ну и дела. Неужели у меня что-то со зрением? Говорят, такое часто бывает при травмах головы: сперва ничего, а потом бац – и слепота… Липкий холод пробежал по ногам. Усилием воли отогнал нехорошую мысль прочь. Наверное, просто так падал свет. Да, всего-навсего игра теней. Как я сразу не догадался? Тут я здорово на себя рассердился. Нервы стали ни к чёрту. Скоро в обморок начну падать, как кисейная барышня. Позорище.

– Здорово! – гаркнул прямо в ухо пролетавший мимо коллега Макс, прыщавый студент на подработке. – Как твоё «ничего себе»?

– Нормально.

– Ну, молоток! С тебя причитается! – Хлопнул по спине и рванул дальше.

Ещё одна комната – три в одном: и тусовочная, и столовая, и, если понадобится, мини-конференц-зал. Тот же табачный дух – хоть топор вешай. Чахлые кактусы на пластиковых окнах, потёртые кожаные кресла, столики, претендующие на звание журнальных с кипой рекламной макулатуры. Вот, собственно, и всё жизненное пространство «Фрики». Каждое утро здесь собирались мы, агенты, или – круто, на западный манер, – «менеджеры по продажам» перед тем, как пуститься в свободное плавание по мегаполису. Всего восемь человек. Уже почти все разъехались. Остались неугомонный озабоченный Толик Белозерцев да беззлобный и миролюбивый татарин Равиль – вечный объект для Толиковых упражнений в остроумии.

– А мы уж думали, что ты коньки отбросил! – приветствовал Толик.

– Не дождётесь.

– Наконец-то! – воскликнул Равиль. – А то я запарился на два фронта пахать. Клиентура у тебя, я доложу! Один гадюшник на углу Кузнецкого чего стоит! Лавка-то два на полтора, а понтов!

– А ты думал! Это центр. Народ успешный, капризный, разборчивый. К нему особый подход нужен.

– Проставляться – то собираешься? Как-никак, второе рождение! Можно сказать, второе пришествие.

– Вечером.

– Только «Гжелку» не бери, – назидательно сказал Равиль, – с неё живот пучит.

– Живот у тебя пучит от твоей конины, – возразил Толик. – В прошлый раз какие-то бутерброды притащил, как достал в обед – такой духан, словно носки три дня не стиранные.

– Какая такая конина?! – возмутился Равиль. – Я же сто раз объяснял: то были бутерброды с французским сыром. Братан в Париж ездил, привёз. Темнота дремучая!

– Наверное, сыр протух в самолёте, а выбросить жаба задушила, вот братан тебе и отдал!

– Слушай, не хочешь – не ешь! А гадости говорить зачем? Верно, Илюх? Возьми «Топаз» – хорошая водка.

– Говно твой «Топаз». – Сказал Толик. – «Русский стандарт» надо пить.

– Ты дурак? Знаешь, сколько он стоит?

Мне надоело слушать их препирательства.

– Что привезу, то и выпьете. Не графья. Верно, Мариш? – обратился за поддержкой к секретарше.

Та кивнула и сморщилась, прижав пальчиками щёку:

– Зуб болит, зараза. Удалять надо…

– Вы работать сегодня думаете, или как?! – гавкнул из приоткрывшейся двери Василий. Окончания речи дожидаться мы не стали, а быстренько дунули из офиса к лифтам.

– Во, разошёлся. – зевнул Равиль.

– Что, дела не идут?

– Как всегда. То понос, то золотуха. Морских деликатесов норвежских назаказывал. Кому они нужны за такие бабки? Сельдь бы лучше возил маринованную…

– Это точно, – поддержал Толик.

В вопросах начальственной критики коллеги демонстрировали удивительное единодушие.

– Вон, весной холодильник потёк, и крысы дорогущий «Камамбер» сожрали… А Вася с нас по ползарплаты удержал. Будто мы виноваты, что холодильник – говно? Сам купил металлолом по дешёвке, а персонал – крайний.

Приехали на первый этаж.

– Пойду, сигаретками разживусь на халявку, – сказал Равиль.

И пошёл в подвалы, где располагалось несколько складов, в том числе «фриковский».

– Кыш, падла! – донеслось из глубины. Наверное, крыса.

Толик же прочно увязался за мной.

– Слушай! – тряс он меня за рукав. – Ну и как в Израиле больницы?

– Нормальные.

– Небось, медсёстры молоденькие там были, вот ты столько и провалялся!

– Как ты догадался?

– Гы-ы! – Из всех многочисленных разновидностей юмора Толик предпочитал тот, что «ниже пояса». – Слушай анекдот: вернулся муж из командировки…

Внезапно у меня заныло в висках от его трескотни. Пустая болтовня и прежде меня доставала, но сейчас сделалась просто невыносимой. Стоянка была совсем близко, в двадцати шагах, и я подавил острое желание преодолеть расстояние прыжками или бегом, чтобы скрыться в железном автомобильном чреве от частых и назойливых слов, раздражающих мозг и не несущих ничего, кроме сосущей серой пустоты.

– Слушай, слушай, – не унимался Толик, – а правду пишут, что люди в коме видят всякие галлюцинации, ну там, светящиеся тоннели или умерших родственников? И что можно даже предсказать судьбу?

– Правда. – Ответил я очень серьёзно. – Встретил целый штат покойников. Велели, мол, передай привет своему коллеге Анатолию Белозерцеву и скажи, чтобы готовился к скорой встрече.

Румянец на круглом лице Толика поблёк, и тугие щёки постепенно приобрели иной оттенок: сероватый с восковым отливом, а нижняя губы обиженно выпятилась вперёд и мелко затряслась.

– То есть как… к скорой встрече? – переспросил он задушенным полушёпотом.

Я понял, что хохма удалась, и хлопнул коллегу по спине, отчего тот почему-то икнул.

– Т-ты… – по-детски обиженно шмыгнул носом Толик, – т-ты…

Он ещё немного пошлёпал губами, восстанавливая голос, подбирая нужное слово и, наконец, обнаружил таковое: – Дурак…

– Ага, испугался! – констатировал я злорадно.

За пару шагов до машины к Толику вернулась способность к аналитическому мышлению, он смущённо хихикнул:

– Ну и шуточки у тебя, коматозник.

– А мне понравилось, – признался я.

«Ыть-ыть!» – присвистнула сигнализация. Я нырнул в салон, но Толик не унимался, продолжал цепляться за дверцу:

– Слышь, Илюха, вовремя ты вернулся. Я вчера с такими девчонками познакомился – отпад. Поехали завтра, оттянемся, а то у тебя там небось всё заржавело!

– Слушай, Толян, а ты смог бы отдать жизнь за человечество?

Сам не знаю, зачем я это спросил. Наверное, шутки ради.

– Че-го?! – протянул Толик, и парализующее изумление разжало его цепкие пальцы.

Воспользовавшись моментом, я захлопнул дверь и повернул ключ зажигания.

– Ха-ха-ха! – проорал Толик. – Вечером проставляешься – не забудь! Попал ты по полной программе! Дешевле было помереть!

Тонкий юмор.

Купить спиртное я намеревался у Карена – славного армянина, державшего маленький магазинчик. Цены там были умеренные, а в чистеньком помещении витал особый дух домашнего уюта, какового не встретишь в громадных супермаркетах. Карен сам стоял за прилавком, с неизменной радушной улыбкой обслуживал посетителей, угощал детей леденцами, с постоянными клиентами, каких было достаточно, с удовольствием болтал «за жизнь».

Неладное я ощутил ещё с поворота: вместо весёлой красноватой черепичной крыши, торчали какие-то тёмные доски. Сердце моё тоскливо сжалось, а, когда я оказался на месте, и вовсе упало. От магазина остался лишь облупившийся угол, остальное составляли обугленные доски и мокрая зола. Двое работяг в запачканных комбинезонах разбирали мусор и вывозили на тележках. Сам Карен, похудевший и сникший, постаревший на десяток лет, тоскливо бродил вокруг пепелища. Увидел меня, жалобно улыбнулся, пожимая мою протянутую руку.

– Вернулся из отпуска? Хорошо. А у меня, видишь, беда… Сожгли…

– Кто?

– Кто его знает… Я думаю, фашисты. Ну, пацаны эти недоигравшие… – Он огладил ладонью редкие волосы, провёл по грустно обвисшим усам. – Мне и раньше всё стены разными гадостями расписывали, мол чурка, армяшка, убирайся, и всё такое… Мыть устал. А пару дней назад завалились эти под ноль обритые, совсем мальчишки, не больше семнадцати, стали требовать водку. Я их прогнал. Малы ещё. У меня сын младший их возраста, разве я ему разрешу водку пить? Они ушли, а на прощанье погрозили, мол, пожалеешь. А может, и не они подожгли… Кто знает? Сейчас время, друг, такое, настаёт нехорошее: человек человеку хуже волка. Убирайся… – Он грустно усмехнулся, – я бы, может, и убрался, а куда? Ты знаешь?

– Некуда, – сказал я убеждённо. – Земля маленькая, никуда не сбежишь.

– Верно… Да что я всё о своих несчастьях, – махнул он, – расскажи-ка, где отпуск провёл, что видел? А то я всё никак не выберусь… Думал в августе семью в Испанию свозить, а вот оно что…

В двух словах я поведал о своей злосчастной поездке. Карен слушал, не перебивая, взволнованно качал головой. Потом сказал:

– А я-то думаю, у меня беда, а вот горе могло быть настоящее… Слава Богу, жив остался… Подожди!

Он проворно нырнул в свою старенькую «четвёрку» и вылез с бутылкой настоящего армянского коньяка.

– На, вот, на здоровье. И не смей отказываться! – Предостерегающе замотал пухлыми ручками. – Не каждый день человек заново рождается!

– Спасибо, Карен, – сказал я, – у тебя всё будет хорошо.

Хозяин пепелища шумно вздохнул.

– А водка какая-нибудь осталась?

– Немного. Всё, что удалось спасти. Но бутылки в копоти измазались, придётся выбросить, или самому выпить.

– Мне надо бутылок пять, – сказал я с сомнением. – Или больше? Нет, пожалуй, хватит.

– Ты не злоупотребляй, – назидательно произнёс Карен. – Не стоит.

– Да я не себе. Народ жаждет. Ты же знаешь: был бы повод.

– Повод есть, – согласился Карен. – Ещё какой повод! Я и сам за твоё здоровье вечером выпью. Знаешь, как у нас говорят? Если Бог вернул человека к жизни, значит, не доделал тот что-то важное. Очень важное. Я в это верю. Всё у тебя только начинается.

– Начинается. – Вздохнул я. – Знать бы, что…

С тяжёлым сердцем отъезжал я от того, что осталось от гостеприимного магазинчика. Мне было ужасно жаль Карена. Я знал, что он приехал в Москву очень давно, поступать историко-архивный, что поступил, успешно отучился, закончил, пошёл в аспирантуру, защитился. Что за те годы женился. Что родители в Ереване умерли, что за годы реформ остался без гроша: кому в смутные времена нужны учёные-историки? Но унывать было некогда, нужно было растить детей, и он основал свой маленький магазинчик… Не знал я одного: за что безобидный пятидесятилетний человек, который никому никогда слова худого не сказал, был вынужден сейчас призраком бродить вокруг своего сгоревшего детища… Но я не мог ответить на этот вопрос, как не мог ничего изменить, и от этого мне сделалось обидно вдвойне, за Карена и свою беспомощность перед злом – бессмысленным и беспощадным.

Объехал ещё с десяток магазинов. Везде встречали как родного. Мелочь, а приятно. На Кузнецком тощая и сухая, как вобла, товаровед жаловалась:

– Вместо тебя какой-то придурок приезжал. Делала заказ на коробку «Карт нуара», привёз «Максвелл хаус». Перепутал, видишь ли. А вместо «Мальборо» – «LM». Да ещё спорит: этот скорее раскупят. Ещё бы Беломор приволок…

– Это Равиль был, – сказал я. – Он по окраине работает, привык подешевле товар брать. Наверное, бланки заказов перепутал.

– “Перепутал”…

Вобла ещё долго ворчала, оформляя бумаги.

Когда вышел, часы показывали без пяти шесть. Час пик. Пробки. Я сел в машину и поехал в офис.

Пошёл мелкий дождь. Я включил «дворники», и они заплясали по пыльному стеклу, оставляя плачущие серые бороздки. За окном всё стало серым: улица, дома, машины. Пешеходы жались и прятались под козырьки остановок как бездомные собаки. Красным оставался лишь глаз светофора. В ожидании зелёного я разглядывал загрубелые пальцы, ещё сохранившие следы загара и вдруг почувствовал, просто ощутил каждой ревматично занывшей клеточкой тела, как мне не хватает солнца. Безумного знойного ослепительного…

Осатанелый рёв гудков вывел из секундного забытья. Светофор уже переключился, я зазевался на перекрёстке. Лихорадочно выжал сцепление, дёрнулся с места. Нетерпеливый лихач обогнал меня на повороте, что-то проорал мне в стекло, сопроводив междометья красноречивым «факом».

Я поднимался на гору. Пекло солнце, будто в полдень в пустыне. Мучила жажда. Когда, наконец, достиг вершины, обернулся и увидел со всех сторон пятнистые танки, ощетинившиеся стволами, хищные БТРы, вооружённых до зубов людей, замеревших в мрачном безмолвии, но готовых – я это знал – в любую секунду сорваться вперёд, но не против меня, а друг против друга. А вдалеке шумело море, но я не мог его разглядеть из-за серой армады военных кораблей, заполонивших прибрежные воды. Я знал, что должен остановить это безумие, и у меня слишком мало времени…

Громкий противный звон. Он усиливался, нарастал, заполоняя собой всё вокруг… Я разлепил глаза. На тумбочке в изголовье надрывался будильник. Хлопнул по нему рукой. Будильник упал. Звон прекратился. Я свесился с кровати, поднял. Внимательно посмотрел. Вроде, тикает. Во рту сушняк – вот он, полдень в пустыне! С трудом поднялся и пополз на кухню. Из ванной высунулась Магда. Спросила укоризненно:

– Жив?

– Едва… – прохрипел я, с трудом припоминая события прошедшего вечера.

Пили за моё второе рождение. Наверное, вышел перебор.

– Тебя привезли и сгрузили на пороге, – пояснила Магда. – Ты был никакой. Нёс околесицу. Ладно раньше, но сейчас, после всего… Снова на больничную койку захотел?

– Я больше не буду. – Покаялся я абсолютно искренне. При одной мысли об огненной воде выворачивало наизнанку.

– Иди завтракать.

– Не… Только кофе выпью.

Как ни странно, голова не болела.

– На работу-то поедешь?

– А как же! Работа дураков любит. А я самый, что ни на есть.

– Это точно, – отозвалась Магда. – Надо ж было так нализаться!

– А что я говорил?

– Да плёл, что попало, я даже понять не могла. Будто на другом языке. И пару раз назвал меня Магдалиной. Оригинально!

Неожиданно мне стало жарко, как в эпицентре пустынного полдня. Я отвернулся, чтобы Магда не видела румянца, проступившего на щеках.

– Ты-то куда собралась в такую рань?

– Вчера видела объявление, что в новый спортивный магазин требуются продавцы-консультанты. Может, возьмут? Как ты думаешь? – Её голосок взволнованно дрогнул, пальцы комкали кухонное полотенце.

– Обязательно возьмут, – уверил я. – Непременно. Даже не сомневайся.

– Твои слова, да кадровику в ухо, – улыбнулась Магда. – Какой ты у меня всё-таки… замечательный.

На улице снова сыпал дождь, что б ему провалиться… За ночь заметно похолодало. Ёжась, добежал до остановки, запрыгнул в автобус. Минут десять потеряли в пробище возле радиорынка, но зато на метро домчался на удивление быстро. Гораздо быстрее, чем телепался накануне на машине. Моя понурая «девятка» торчала возле офиса. Подошёл и выругался: какой-то гад дал в бочину. Не удивлюсь, если даже кто-то из наших, лихо отъезжавший после вчерашнего. Бранясь сквозь зубы, обошёл машину вокруг. Она тускло и злорадно поблёскивала грязными фарами, мол, поделом тебе, нечего надираться до состояния коврика и бросать автомобиль, где попало. Скажи спасибо, что он вообще на месте… Сплюнул и в изрядно подпорченном настроении побрёл в офис.

С моим появлением в нашей конторе установилась тишина. Только факс продолжал жужжать, выплёвывая очередную бумажку. Все, словно по команде, вывернулись в мою сторону и замерли.

– Вольно, – сказал я. – Кругом, шагом марш. Вы чего, в самом деле?

– ЗдорОво. – Опомнился первым Толик Белозёрцев, чьё слегка помятое лицо ещё хранило печать жестокой попойки.

Марина устремила на меня странный взгляд, полный искреннего необъяснимого волнения, граничившего восторгом и затаённой опаской.

– Ну и поразил ты нас, – проговорила она.

– Чем? – Моё непонимание было искренним.

– Как «чем»? Ты что, не помнишь?

– Что я должен помнить?

– Ну, ты, старик, даёшь, – подал голос Равиль. – Потряс всех нас по самое «не балуйся», а теперь амнезию симулируешь? Такого нам порассказывал! Я уж подумал, что ты «белочку» словил! А потом решил, что это оттого, что башкой ударился.

– Что?!

– Нет, в самом деле, ничего не помнишь? – Ржал Толик.

Я покачал головой.

– А как на иврите чесал? Вася аж поперхнулся.

– А как зуб Маринке лечил? – Подхватил Равиль.

– Какой зуб? Как лечил?

– Вот так. Прислонил пальцы, подержал…

– Наверное, я прикалывался. А вы поверили?

– Поверишь тут… – развёл руками Толик. – А иврит-то откуда знаешь? Или тоже прикалывался? Ваську-то не обманешь. Ты еврей что ли?

– Если верить Библии, мы все потомки десяти евреев, – буркнул я, лихорадочно обдумывая, как сменить тему.

– А ты ещё и Библию читал?! – Толик привалился к столу вероятно, чтобы не упасть.

– Кому какое дело? – Вступилась за меня Моисевна. – Может, человек иммигрировать собрался.

– Никуда я не собрался, – сказал я.

– Все так говорят, – зевнул Макс. – А потом раз – и поминай, как звали.

– Ну и что? Это личное дело каждого, – отрубила Моисевна. – У нас свободная страна.

– А как он Васе про лёгкие выдал! – радовался Толик.

– Про какие лёгкие?

То, что мне довелось услышать дальше, повергло меня в состояние шока. Как стоял, так и сел на стул, чуть не промахнувшись.

Вчера вечером я и выпил-то всего ничего, как вдруг…

Васе, в последнее время упорно налегавшему на иврит, заклинило перевести какую-то фразу из толстого учебника. А я взял и не только эту фразу перевёл, но и прочёл с ходу несколько страниц. Обалдевший Вася полез проверять по словарю, и оказалось, что всё верно. Вася стал допытываться, откуда знаю, и я вытравил байку про путешествие во времени, какие-то вселенские весы и грядущий апокалипсис… Все, конечно, прихренели и решили мне больше не наливать. Потом Маринка снова пожаловалась на зуб. А я подошёл, дотронулся пальцами, и Маринка вскрикнула, сказала, мол, будто током ударило. А я ответил, что больше зуб болеть не будет. Потом повернулся к Васе и объявил, что у него затемнение в лёгких и что ему нельзя курить. Вася, конечно, разорался. А я всё молча слушал и как-то странно смотрел. Словно не на него, а сквозь него. А когда Вася выдохся, я подошёл, взял у него сигаретную пачку и выбросил в окно. Потом прислонил ладонь к его груди. Вася аж заткнулся от изумления. А потом я как стоял, так и вырубился. Хорошо, Толик подхватить успел. Махали на меня, водой брызгали – ничего не помогало. Мычал что-то невнятное. Хотели даже «Скорую» вызвать. Но Вася велел домой везти. Мол, допился до чёртиков…

– Неужели ничего не помнишь? – участливо спросил Равиль.

Я молча покачал головой, налил стакан воды, Зубы стучали по стеклу, и вода пролилась на воротник.

– Да, видно крепко тебя взрывом контузило, – вздохнул Толик.

– Зуб-то перестал болеть, – неожиданно тихо произнесла Марина.

– Самовнушение, – ответил за меня материалист Равиль, не заморачивавший чистый разум обременительными поисками истины.

– Один раз мы в компании перебрали… – почесал за ухом Толик. – И мне приснилось, что я всю ночь занимался сексом с тремя девушками, да какими… Так реально было… – Он на вздохе сглотнул слюну. – А наутро глаза открыл – блин! – такая рядом валяется, просто динозавр! Я её спрашиваю, где, мол, подружки? Ушли? А она тоже вылупилась, мол, какие подружки?

– Ой, ты не мог бы придержать свои фантазии при себе? – возмутилась Марина. – Не в бане.

В ответ Толик назвал Марину ханжой, а Марина Толика – озабоченным переростком.

– Жаль. – Вздохнула Моисевна. – А я уж подумала, что ты и камни в почках разбивать умеешь.

– Зачем тогда он здесь торчит? – Резонно заметил Макс. – Уже бы давно миллионером был. Мне бы какие-нибудь способности… – Он мечтательно завёл глаза. – Открыл бы свою клинику… Столько бы бабок зашибал…

– Прыщи бы тебе подчистил. – Язвительно встрял Толик.

– А тебе бы мозги вправил, чтобы поднялись, наконец, выше гульфика, – незамедлительно парировал Макс.

Дискуссию прервало появление Василия свет Самуиловича. Он смерил меня уничтожающим взглядом из-под насупленных бровей, коротко бросил:

– Зайди.

И исчез в своём кабинете. Я вошёл следом. Не могу сказать, чтобы мысль об увольнении повергала меня в отчаяние: конторок типа Васькиной в Москве – как бычков в пепельнице курилки. Прогонят из одной, найду другую. Менеджер по продажам со своей клиентской базой – во, как гордо звучит мой статус. Меня тяготило иное: не много ли я наболтал лишнего. Кому охота прослыть психом? А свою паранормальную, неожиданно обнаружившуюся способность к языкам я намеревался унести с собой в могилу как великую тайну. Иначе слишком много придётся объяснять, в том числе того, что и объяснить-то я не в силах…

Вот о чём я думал, когда закрывал за собой дверь в кабинет шефа зная, что по другую сторону этой двери немедленно соберётся и навострит уши весь штат «Фрики».

Вася сидел в кресле, закинув ногу на ногу, покачивая мыском фирменного штиблета. Ботинки были новыми и явно не из дешёвых. Возле выключенного компьютера медно поблёскивала пустая пепельница. Я не стал дожидаться бури и взял инициативу в свои руки, пробормотав путанные извинения за напрочь позабытое вчерашнее.

– Я это… «белочку» словил, то есть головой ударился… Амнезия. – И выдержал сверлящий взгляд пронзительных чёрных глаз.

– Ты откуда про мои лёгкие узнал?

– Я не знал, честное слово. – Я ударил себя кулаком в грудь. Меньше всего мне хотелось прослыть подонком. – Если бы я что-то знал, разве бы стал трепаться? Такие вещи не обсуждают… Я сам не знаю, что на меня нашло… Может, и вправду, "белочку" словил?

– Или башкой ударился… – не без сарказма продолжил Вася, но в его голосе я уловил горькие нотки. – Думаешь, я сам не знаю, что мне завязывать с куревом? Америку открыл через форточку! Все врачи долдонят в один голос: «Бросай курить, а то рака не миновать…» Легко сказать. Знаешь, сколько раз пытался? Я ж с пятнадцати лет смолю. Попробовал по дурости…

Он перевёл затуманившийся раздумьем взгляд на медный дубовый лист, вытащил свежую пачку «Мальборо», механическим, годами отточенным движением сорвал обёртку, извлёк сигарету, сунул в рот, чиркнул зажигалкой, затянулся. Неожиданно брезгливо скривился, словно вместо табака вкусил птичий помёт, закашлялся, отгоняя густой серый дым. Ткнул обожжённым краём в пепельницу. Недоумённо повертел пачку, бросил в ящик стола. Встал, подошёл к окну, распахнул настежь. В кабинет ворвался монотонный гул московского центра.

– Ладно, ступай, – буркнул он, не оборачиваясь, поглощённый урбанистическим пейзажем.

Под перекрёстными взглядами коллег я прошёл по коридору.

Из-за бухгалтерской двери доносились очередные Катенькины стенания:

– Ну что мне с сестрой делать?

– Помиритесь, – походя, предложил я.

Обе дамы тотчас смолкли. Я услышал, как за моей спиной плотно затворилась дверь.

Дождь закончился, в тяжёлом воздухе тотчас разлился стойкий запах сырости вперемешку с бензиновыми парами и угарным газом. Я нажал брелок сигнализации. Моя тачка укоризненно свистнула в ответ.

Я открыл-закрыл помятую дверцу. Та жалобно скрипнула. Конечно, я был виноват в том, что бросил её одну ночью в чужом месте.

– Ну, извини. – Сказал я, потрогав вмятину. – Я тебя починю. Будешь, как новенькая…

Растопырив пальцы, я погладил железный бок, словно это был бок раненого животного, и он откликнулся неожиданным теплом. Моя ладонь явственно ощутила лёгкое встречное движение, словно металл ожил, отозвался на моё прикосновение. Я отдёрнул руку. Уставился на вмятину… Из моей груди вырвался непроизвольный сдавленный вскрик. Трещины зарубцевались, вмятина исчезла. Передо мной была идеальная, без единой царапины дверца. Я присел на корточки и принялся остервенело полировать дверцу ладонями и манжетами белой рубахи в надежде обнаружить хотя бы намёк на недавнюю помятость.

– Какое же дерьмовое лето! Б-р-р!

Это подвалил Толик. Погружённый в своё занятие, я не услышал его приближения.

– Повезло же тебе – почти месяц грелся. Чё лазишь?

– Да вот… – пробормотал я, – бочину кто-то стукнул…

– Где? – Он наклонился, прищурился, затем тоже присел: – Я ничего не вижу.

Я вытер ладонью лицо и взмокший похолодевший лоб.

Толик зашёл с другой стороны и признался, что и там ничего не видит.

Тебе, наверное, померещилось после вчерашнего. – Сказал он, зевая. – Поехали сегодня в «Спорт», вечером футбол…

Он говорил что-то ещё, но туман моих мыслей клубился где-то далеко, рассеиваясь под знойным полуденным солнцем.

– Не обижайся, – добавил Толик, видимо уязвлённый моим молчанием, – но у тебя последнее время мозги слегка набекрень… Залечили тебя в Израиле, таблеток переел. Вон, всю морду перепачкал. На, вытрись. – И он протянул мятый платок.

– Пошёл ты! – бросил я в сердцах.

– Сам пошёл, – надулся Толик. – Я по-дружески…

И полез в свой хлам на колёсах. Округа огласилась натужным тарахтением и душещипательными излияниями радио «Шансон».

Я снова потрогал жестянку на месте предполагаемого удара. Сейчас я уже не был ни в чём уверен. Возможно, мне и вправду почудилось. Сел в машину и ощутил сосущее опустошение. Я снова почувствовал, что медленно схожу с ума, но уже не во сне, а наяву. Если, конечно, всё это не сон. Зеркало отразило бледное испачканное лицо с тёмными полукружьями под лихорадочно блестящими глазами. Я достал платок, принялся оттирать тёмные разводы на лбу и щеках.

«А что, если…»

Что, если Карен прав, и я вернулся не просто так…

Бред. Такого не бывает. Я ищу успокоения, потому что боюсь смотреть правде в глаза. Боюсь признать очевидное. Прав не Карен, а Толик. Моя голова не в порядке. А это значит, что у меня есть все шансы в скором времени попасть в казённый дом с жёлтыми стенами в тёплой компании Наполеонов, царей Соломонов и всевозможных пророков, среди которых и мне найдётся место … Я подумал о Магде. Наверное, я должен ей всё рассказать. И пусть она сама решает, как ей быть… А вот как быть мне?

Я провёл ладонями по лицу, словно желая стереть невидимую липкую паутину страха и отчаяния и понял, что вряд ли смогу сейчас вести машину.

Пройтись пешком. Просто прогуляться, не думая ни о чём. Угомонить взбунтовавшиеся нервы. Пожалуй, это единственно верное решение. Размышления – вот корень всех бед. Прежде я плыл по течению, не обременяя мозги мыслительными процессами, и был в полном порядке.

Я вышел из машины и медленно побрёл вдоль дороги, свернул в переулок, за которым обнаружился симпатичный зелёный дворик – настоящий тихий дворик старой Москвы из тех, что снимают в ностальгических фильмах. Где время замедляет свой бег, или мы замедляем свой суматошный бег сквозь время… Я присел на лавочку, облокотился на спинку. Над макушкой шуршала листва. Рядом на площадке играли дети, лепили куличи, качались на скрипучих качелях, скатывались с деревянной горки. Мне было неожиданно приятно наблюдать за их вознёй. Раньше дети не вызывали во мне особо положительных эмоций и ассоциировались с шумом, визгом и кучей проблем. Но сейчас я почувствовал нечто, с трудом поддающееся объяснению. Свет. В маленьких существах было столько света и тепла, будто каждый из них носил в себе частицу солнечной энергии. Здесь, на квадратных метрах детской площадки, её накопилось столько, что можно было осветить и обогреть улицу. Я невольно перевёл взгляд на сопровождавших их взрослых – бабушек на соседней лавочке, деда с газетой, двух молодых мам с колясками. Но такого яркого и ясного сияния не было ни в ком. Тускловато, вперемешку с рваными пятнами тьмы. Словно этот невидимый огонь притушили, рассеяли, растеряли на дороге времени, смешали с золой и песком.

– Не помешаю?

Я вздрогнул, очнувшись от своих непонятных галлюцинаций. К скамейке семенил старичок в стареньком, опрятном, отглаженном костюме, в светлой рубашке в полоску, стоптанных, но до блеска надраенных тупоносых башмаках и старомодной серой шляпе с узкими полями. Последний из могикан: представитель вымирающего поколения старой московской интеллигенции, каковых, если где ещё и можно встретить, то только в таких вот стареньких тихих двориках.

Я поспешно подвинулся, пробормотав:

– Садитесь, пожалуйста.

– Благодарю, – сказал дедок и приподнял шляпу над блестящей в обрамлении седых пучков макушкой. Сел, блаженно сощурился на солнышко и проговорил:

– Нет в этом мире большего чуда, чем дети, вы не находите?

– Да, – ответил я, – пожалуй.

– У вас мальчик, девочка?

Наверное, он решил, что я – отец одного из малышей. Жаль было его разочаровывать.

– Значит, собираетесь стать отцом? – На свой лад понял меня старик.

Тут я кивнул. Не дай Бог, заподозрит в чём нехорошем: сижу и таращусь на мелюзгу.

– У меня четверо внуков, – с гордостью поведал дед. – Уже большие. Старшему восемнадцать, учится в университете…

Вполуха я слушал излияния старичка, рассеянно кивал, не желая обидеть невниманием. Уж очень он был славным и каким-то светлым… Почти как ребёнок. От него исходило то же тихое тепло, только более слабое, рассеянное, затухающее. Словно от лучей осеннего солнца.

Позади раздался заливистый детский смех – такой громкий и счастливый, что я невольно обернулся. По дорожке бежал маленький мальчик в белой футболке с салатовым зайчиком на груди, полосатых шортиках и синей кепочке, лихо сдвинутой набекрень. За мальчуганом едва поспевала молоденькая мама, увещевая сына остановиться. И только она выпалила: «Упадёшь!» – как малыш споткнулся и, неловко взмахнув ручонками, растянулся на асфальте. Кепочка откатилась к моим ногам. Заливистый смех плавно перешёл в громкий раскатистый рёв. Мама подоспела, подняла мальчугана, пожурила за непослушание, но, увидев свежую ссадину на пухлой коленке и залитое слезами несчастное личико малыша, крепко обняла, вытащила из кармана платочек, принялась осторожно обтирать коленку, приговаривая: «У киски боли, у собачки боли, а у Кирюши не боли…» Но громкий плач перешёл в судорожные всхлипы и причитания: «Мама, больно…»

Я поднял кепочку, подошёл и протянул матери. Она поблагодарила скороговоркой, продолжая утешать сына.

– Ну не плачь, – говорила мама, до свадьбы заживёт. Пойдём, я куплю тебе мороженое.

– Больно идти, – хныкал малыш.

– Сам виноват, – рассердилась молоденькая мама. – Сколько раз предупреждала, чтобы ты не бегал! Тогда идём домой, будем мазать йодом.

Услыхав про йод, малыш часто заморгал глазами, захлюпал носиком с новой силой и скривил покрасневшую круглую мордашку, приготовившись выдать очередную порцию горестного плача.

– Не-ет, не надо йод, он щиплется…

– Я подую.

– Не-ет, не надо йода…

– Конечно, – сказал я, присаживаясь на корточки перед ребёнком, – не надо йода. А ну, давай сюда ножку.

«Что я делаю? – пронеслось в голове. – Сейчас она отправит меня подальше, и будет права…»

Но молодая мама не стала ни прогонять чужого назойливого дядю, ни пугать мужем или милицией. А лишь чуть отодвинулась в сторону, давая возможность осмотреть ссадину ближе. И от доверчивого внимания двух пар круглых серых глаз я ощутил волнующую щекотку внутри.

– «Зачем ты это делаешь? – воззвал строгий голос разума. – Кем ты себя возомнил? Остановись, пока не поздно!»

Я накрыл ссадину ладонью. Кожей и всеми её прожилками ощутил лёгкое холодное поцарапывание, словно прикоснулся к шершавой ледяной корке и чувствовал, как она медленно высасывает тепло моей руки. Но, нагревшись, она миновала жидкое состояние, а превратилась сразу в чёрный пар, который, просочившись меж моих закоченевших пальцев, растворился в знойном полуденном воздухе.

– Всё? – нетерпеливо потоптался малыш.

Я отнял заледеневшую, как после скатывания снежков, ладонь, потёр о другую, чтобы согреть. На коленке не было ни следа ранки или ссадины. Лишь кожица на месте ушибы была немного розовее, чем вокруг. Молоденькая мама переводила изумлённый взгляд то на меня, то на коленку сына, полуоткрыв рот в немом вопросе.

– Ты – добрый доктор Айболит? – спросил мальчик.

Я улыбнулся, ощутив вдруг, наряду с лёгкой усталостью, необыкновенную лёгкость. Так взял бы и взлетел. Но взлетать я не стал, а, попрощавшись кивком со старичком (тот ответил почтительным полупоклоном), оставив позади удивлённую, обретшую дар речи молодую маму, я полушагом-полубегом направился обратно к машине.

Закрывшись в кабине, я принялся пристально изучать свои руки. Но не находил ничего необычного. Те же пальцы. Ни короткие, ни длинные. Ладони. С жёсткими шероховатыми подушечками. Обыкновенные, как у сотен миллионов людей.

Но сотни миллионов людей не могли делать того, что сделал я.

Как? Почему? Что со мной происходит?!

И как мне быть? Радоваться? Пугаться? Снова сделать вид, что ничего не случилось? Что всё лишь очередная фантазия, сон наяву? Порадоваться: я не схожу с ума? Это не галлюцинации, не помешательство, это…

Что же это такое?

Я всё же поехал вечером в бар, справедливо полагая, что хорошее пиво и просмотр матча в кругу пусть не друзей, но знакомых, приятелей, коллег, мне не повредит. Припоздал. Ребята уже были на месте, забили любимый столик напротив экрана, прихлёбывали бочковое, заедая хрустящими куриными крылышками. Незлобивый Толик, позабыв обиды, махал мне и орал на весь зал:

– О, кого я вижу! Решил-таки не отрываться от коллектива?

– Ставить будешь? – Спросил азартный Макс, имея в виду местный тотализатор. – Предсказываю ничью. А ты? – Он аж трясся от возбуждения и взволнованно потирал потные ладони. – Наши продуют, два-ноль. Даже смотреть на это позорище неохота. – Сказал я рассеянно и, осёкшись под взглядами коллег, прикусил язык.

Как я могу это знать?

– Как ты можешь это знать?! – возмущённо озвучил мои сомнения Толик.

Тут все трое дружно на меня накинулись, обвиняя в непатриотизме. Мне пришлось вяло оправдываться и отговариваться. Может, я не прав. Просто пришло в голову.

– Ладно, гоните по стольнику, пойду ставить. – Сказал Макс, нетерпеливо притоптывая ногой.

Я колебался. Если итог мне известен, ставка будет нечестной. Но разве я могу знать наверняка?

– Даёшь бабки, или нет? – заорал Макс, – Щас принимать перестанут! Да ну тебя, жмот! – И унёсся, не дождавшись ответа.

К сожалению, с первых минут стало ясно, что матч оправдал худшие опасения. Наши двигались, как с глубокой похмелюги, их ноги путались в зелёной газонной травке. Вскоре последовал первый пропущенный мяч. Бар взревел, разразившись крупнокалиберной бранью. А я вдруг остро ощутил свою чужеродность к окружающему. Даже пиво не шло. Жалкое зрелище на поле вызывало не интерес, а обиду, густой сигаретный чад першил в горле, рёв и гиканье болельщиков отдавались в висках медленной пульсирующей болью. Я поднялся и, под предлогом необходимости посещения очень важной для любителя пива комнаты, по-английски покинул заведение.

Названия этой церкви я не знал, никогда не бывал в ней прежде. Просто попалась по дороге. У ворот скучала стайка нищих. Мужик в камуфляже и с костылями, оборванная старуха с вороватыми глазками, пьяный дедок в облезлой ушанке, смуглая женщина с маленькими детьми. Заученным жестом протянули чёрные ладони, дружно загнусавили:

– Помогите Христа ради…

Я полез в карман, выгреб всё, что было. А мужику с костылями шепнул:

– Не стыдно?

С его ногами был полный порядок. Он это прекрасно знал, и я это тоже, хоть видел его впервые. Симулянт в ответ обложил меня трёхэтажно, но деньги не взял, отвернулся.

Внутри было немноголюдно. Не праздник. Старушки в застиранных платочках, любопытствующие подростки, скорбная группка заплаканных женщин в чёрном. Потрескивали свечи. Клубилась лёгкая дымка, источая тягучий горьковатый аромат. Сквозь полукруглые оконца струился мягкий вечерний свет. Пел невидимый хор. Так чисто и тонко, что защемило внутри и глаза защипало. Казалось, нежные и вместе с тем пронзительные звуки существовали сами по себе, отдельно от нашей простой человеческой оболочки. Они воспаряли вверх, под высокий сводчатый потолок, просачивались сквозь него в сияющую бесконечность, и что-то внутри меня отчаянно рвалось за ними, тянуло за собой, но подошвы ботинок были слишком тяжелы от налипшей на них дождливой грязи.

Когда глаза привыкли к полумраку и ярким точечкам огоньков, я обвёл взглядом стены и увидел сквозь поволоку лица тех, кого уже не ожидал более узреть. Они смотрели на меня с укором, словно хотели что-то сказать, но я не мог их услышать. Отчего-то я особенно ощутил горечь и груз одиночества, словно пришёл на братскую могилу своих друзей. К изображению распятого на кресте человека я не пошёл. Было невыносимо на это смотреть. Улучил момент, когда возле одной из главных икон не будет людей.

– Ты здесь не очень-то похож, – шёпотом сказал я изображению. – Тебя несколько приукрасили, знаешь?

Мне вдруг почудилось, что выписанные губы сложились в ироничную улыбку. Я отпрянул, зажмурился, затряс головой.

– Чего ты хочешь от меня? – сам того не ожидая, выкрикнул я срывающимся голосом. – Чего?!

Тотчас все обернулись в мою сторону. Старушки недовольно зашептались, подростки удивлённо заулыбались. Я повернулся и выбежал прочь, напрочь позабыв о машине, бросился, подгоняемый ветром, по неизвестной плохо освещённой кривой улочке, всё дальше и дальше… Бежал, пока не закололо в боку. Тогда остановился, перевёл дух, присел на облезлую скамейку. Вокруг было темно и пустынно. Ветер носил по тротуару целлофановый пакет, и тот, как живой, то игриво припадал к земле, то вновь подскакивал, кружился в беззаботном танце, пока не прибился к моим ногам. Я отодвинул его в сторону осторожно, будто пакет, в самом деле, был живым существом.

Всё проходит… Минует и это безумное лето. Надо лишь немного подождать…

Магда распахнула дверь сияющая, возбуждённая.

– Меня приняли! – затараторила она. – Меня взяли на работу! Представляешь, как здорово! С первого собеседования! Это надо отметить!

И затанцевала с бутылкой «кабернушки» и двумя бокалами. С кухни тянуло подгоревшей картошкой.

– Правда, я молодец? Ты рад за меня, милый?

– Конечно. Ты молодец. – Я осторожно взял из её рук вино и бокалы, поставил на стол, откинув её длинную чёлку, заглянул в глаза. – Магда…

– Что, милый?

Томно улыбнувшись, она поцеловала меня, затем ещё и ещё, с возраставшей страстностью прошептала:

– Как чудесно, что ты вернулся сегодня пораньше…

– Да, я вернулся. – Проговорил я, стараясь представить вместо высветленной чёлки длинные тёмные локоны. И взгляд… Задумчивый, просветлённый, с лёгкой грустинкой… – Я обещал вернуться и вернулся.

– Замечательно! – прошептала она, обвивая вокруг моей шеи гибкие стебли трепетных рук. – Я люблю тебя. Ты первый, кому я это говорю по-настоящему…

Она умолкла. Я понял, что она ждёт ответного признания.

– Магда…

– Да?

– Я тоже люблю тебя, – ответил я, вдруг ощутив непонятную усталую обречённость.

Почему-то мне всегда казалось, что в миг, когда я произнесу эти слова, всё озарится ярким светом, и польётся музыка неведомая и чарующая, вроде той, что выводил неведомый инструмент в руках Фаддея. Но солнце зашло за угол дома, и в комнате царила сумеречная тишь, лишь за стеной вяло переругивались соседи.

Наши таки продули два-ноль. Но в конторе новостью дня стало вовсе не это, а откровения Толика относительно моего предсказания подобного исхода. Он хватал всех за пуговицы и, возбуждённо размахивая руками, вопил:

– Клянусь, Илюха вчера сразу сказал, будет два-ноль! Я про такое слышал: иногда у человека после комы появляется особый дар! Предметы на расстоянии двигать или мысли читать! Вот скажи, скажи – поймал он мой рукав, – о чём я сейчас подумал?

– Понятия не имею! – Я с трудом освободил рукав из его цепких пальцев. – Отвяжись, ради Бога!

– О голой женщине. – Телепатировал вместо меня Равиль, и Толик удивлённо заморгал. Похоже, Равиль обладал экстрасенсорными способностями.

– Балда! – досадливо бросил мне Макс, – что вчера не поставил? Мог кучу бабок срубить, и нас бы угостил.

– Нет, это атас, мужики! – пробасил Равиль. – Нормально вроде всё шло, и вдруг на шестнадцатой минуте нам забивают! Прохлопали, козлы, блин!

– Не на шестнадцатой, а на семнадцатой! – Горячо заспорил вечный оппонент Равиля Макс.

– На шестнадцатой, я сказал! Ты, блин, куда глядел!

– Ты сам куда глядел?!

– Хорош орать здесь! – перекрыл их Вася. – Работать сегодня будем, или как?!

– Или как, – пробурчал под нос Толик и пошёл вперёд.

На меня не смотрел, обиженно дулся. Он был похож на ребёнка, у которого отняли веру в волшебство. Я плёлся позади и думал, что, быть может, я поступаю неправильно, отнимая у него эту веру, и что в наше безумное время чудеса необходимы взрослым усталым циничным людям не меньше, чем малышам. И что, наверное, я должен пользоваться своим непонятным мистическим даром, а не прятать его, как скупой рыцарь свои сокровища. Но я не был готов изменить ни этот мир, ни свою жизнь, такую простую, понятную, нормальную… Невыносимую.

«Я поднимался на гору. Не на вершину, всего несколько шагов от земли, чтобы легче было видеть, слышать и говорить с людьми, собравшимися внизу. Но и эти несколько шагов дались мне нелегко. Кажется, я был слишком стар… Чья-то рука поддержала мой локоть. Я перевёл дыхание. И, когда повернулся, увидел тысячи глаз, в которых были ожидание, надежда и вера. Кто-то почтительно произнёс:

– Учитель…»

Магда застонала во сне и толкнула меня локтем. Я пробудился. Кажется, я уже это когда-то видел этот сон… Как и другие, странные, будоражащие, пугающие. Прежде, в жизни «до», я отмахнулся бы от видения как от назойливой мухи – мало ли, какая чушь пригрезится. И сейчас я отчаянно пытался поступить так же, но не получалось. Лежал с открытыми глазами, тупо таращась в потолок, размышляя над сном, как суеверная старуха. Глупо…

Всё лето пролетело как сумбурный бессмысленный сон. Как-то незаметно подступила унылая осень с непременным спутником – дождём. Мелкий и нудный, он моросил, не переставая, противной водяной крошкой, разбавлял тяжёлый московский смог затхлой подвальной сыростью. Подошёл автобус и забрал пассажиров. Но я пошёл пешком, несмотря на то, что было неблизко и довольно поздно. Я говорил себе, что хочу пройтись по воздуху, проветрить тяжёлую голову, но в глубине души знал, что это не вся правда. Мне отчаянно хотелось привести в порядок судорожно скачущие мысли, и для этого остаться, наконец, в полном, абсолютном одиночестве.

Одиночестве, высвобождающем душу…

Моя настоящая жизнь, действительность, к которой я так упрямо стремился из небытия, трёхпудовыми гирями повисла на моих ногах. Я не чувствовал ни радости, ни удовлетворения. Что-то внутри будоражило, влекло, толкало, но куда, я не знал или боялся знать. И от этого самообмана мне делалось неловко и тоскливо.

Я старался стать прежним, пытался вновь научиться получать удовольствие от простых и понятных вещей, что радовали меня прежде. Я очень старался, но что-то, засевшее внутри, отчаянно противилось моим неуклюжим попыткам. Порой мне казалось, что в моей бренной оболочке, как в коммунальной квартире, поселились два разных человека, в чём-то похожие, но в чём-то безумно разные. Что до поры они мирно соседствовали друг с другом, но в какой-то момент им стало тесно, и тогда каждый стал пытаться расширить границы своего жизненного пространства, оттесняя другого в маленькую и тёмную комнату в конце глухого длинного коридора.

Не было дня, чтобы я не думал о том, что было там…

Я вообще стал слишком много думать. Додик тогда говорил, что, пока я валялся в коме, мой мозг работал на полную катушку. Наверное, ему было невыносимо скучно в эти несколько дней телесного бездействия, и он перевыполнил план. Но я вернулся, а привычка размышлять осталась. Так обжора растягивает желудок, а потом, пытаясь похудеть, тщится отказаться от еды, но сделать это не в силах.

Я стал много видеть. Но не так, как раньше. Мне казалось, что где-то внутри у меня появилась дополнительная пара глаз, позволяющая расширить границы обозримого. И, когда я их открывал, то в скользящих мимо людских силуэтах, как на рентгеновском аппарате, видел свет и тьму. Иногда грань между ними была чёткой, порой – размытой. Реже, но встречалась тусклая серость. Свет и тьма находились в постоянном противоборстве, и подчас, когда я встречал того же человека, спустя несколько дней, границы менялись. Но света почти всегда оказывалось меньше. А от тех, в ком тьма превышала две трети, веяло таким сырым сосущим холодом, что я инстинктивно отшатывался, и ловил удивлённые и подозрительные взгляды. Больше всего света было в детях, особенно в маленьких. Порой, проходя мимо детской площадки, я ощущал столько лучистого тепла, что мне хотелось согреться в нём, и я невольно замедлял шаг. Когда я уставал от игры в театр теней, то усилием воли гасил источник этого странного зрения и говорил себе, что больше им не воспользуюсь. Но всякий раз, при встрече с новыми и старыми знакомыми, включал его, чтобы тотчас испуганно выключить.

Всё это открывалось мне не сразу, но постепенно.

Зачем-то я задрал голову кверху. Небо было тёмно-коричневым, землистым, словно покрытым грязной коркой, редкие фонари пуляли в него тусклые снопики искусственного света. Мне вдруг отчаянно захотелось разглядеть звезду, хотя бы одну. Мои ноги по инерции продолжали двигаться вперёд, когда правая, потеряв земную опору, поехала в неизвестном направлении, увлекая за собой левую и всё оставшееся бренное тело. Я грохнулся на пятую точку, ткнувшись растопыренными ладонями в тёмное месиво земли и асфальта. Копчик немедленно отозвался тупой ноющей болью. Впереди желтела виновница моего низвержения: брошенная кем-то банановая кожура. Матерясь, я встал, поднял оброненную сумку, попытался отчиститься, но не тут-то было: жирная московская грязь имеет особое свойство въедаться окончательно и бесповоротно. Мне оставалось лишь сплюнуть в сторону коварной кожуры, помянуть незлым тихим словом её бывшего обладателя и собственную сентиментальную глупость, и далее ковылять уже прицельно, не останавливаясь, не отвлекаясь, отгоняя прочь назойливый рой ненужных мыслей.

Впереди маячил тонкий женский силуэт. Я не заметил, откуда появилась незнакомка в текучем плаще. Женщина торопилась, видно ей было неуютно в темноте на обдуваемой всеми ветрами пустынной улице. Было нечто неуловимое в плавной стремительности её походки, развороте узких плеч, небрежном всплеске длинных тёмных волос, заставившее меня на миг сдержать дыхание, чтобы толчком выпустить на свободу перегретый воздух вместе с хриплым криком:

– Магдалин!

Не оборачиваясь, женщина ускорила шаг.

Очертя голову, я бросился за ней, не видя более ничего, кроме женщины впереди. Ноги с трудом поспевали за выскочившим из груди и мчавшемся впереди, отчаянно колотящемся сердцем.

– Магдалин!

Я нагнал её, схватил за руку. Женщина слабо вскрикнула. На меня глядели чужие незнакомые, полные ужаса глаза. Бедняжку колотила дрожь. Ещё бы! Вообразите: поздним вечером за вами с воплями несётся перепачканный мужик с безумным перекошенным лицом.

– Простите, – забормотал я, отодвигаясь, – извините, пожалуйста… Я ошибся. Принял вас за другую.

– Ничего, – пролепетала девушка, выдавив слабую улыбку. – С кем не бывает…

Она ушла, а я остался стоять, почувствовав стыд. Я живу с любимой женщиной, такой красивой, нежной, преданной, но продолжаю гоняться за химерами. Нехорошо, как сказала однажды Магдалин, не по-мужски…

Магдалин, снова Магдалин… Я сдавил пальцами виски, словно хотел выдавить из головы остатки воспалённых видений. Никакой Магдалин нет и не было никогда. Это всего лишь плод больного воображения, галлюцинации, помноженные на фантазийный бред с оттенком воскресших юношеских мечтаний – почти по Фрейду…

Сосредоточившись на очищающем стыде, я поднялся на лифте, позвонил в дверь. Открыла Магда реальная, осязаемая, сладко пахнущая, явно недовольная моим поздним возвращением. Округлила желтовато-зелёные глаза, завидев следы моего недавнего падения:

– Что случилось?

– Упал. – буркнул я.

– Не ушибся?

– Нет, Только перепачкался.

От этой ласковой заботы на душе стало ещё поганее. Я снова ощутил себя неблагодарным ничтожеством. Невыносимо. Пряча глаза, чмокнул Магду в висок и заперся в ванной.

В ванной тёк кран. Он тёк давно и нахально, о чём Магда периодически многозначительно напоминала, но у меня всё не доходили руки им заняться. От мерно падающих капель на белом фаянсе раковины образовалась желтоватая дорожка. Каким же дерьмом мы моемся!

– Может, хватит? – строго сказал я крану и подёргал за хромированный носик.

Кран и впрямь послушно затих. Я открыл вентиль и принялся мыть руки. Мыл долго, основательно, будто трудился в шахте. Заодно, войдя во вкус, вымыл лицо и шею. Наверное, я бы весь залез под душ, но Магда крикнула, что ужин готов.

На столе в тарелке дымились сосиски с гречневой кашей – верх Магдиного кулинарного искусства. Роль хозяйки давалась ей с трудом. Иногда мне даже казалось, что это её угнетает. Что ещё могло быть причиной коротких негромких вздохов и понурых взглядов из-под полуопущеных ресниц и нечастых приступов давящей молчаливости, говорящей красноречивее потока цветистых фраз?

Наверное, мне стоило самому её спросить, но я малодушно делал вид, что всё в порядке. Прекрасно сознавая, что лгу ей и себе.

Ночью я долго торчал в душе, надеясь, что Магда заснёт. Когда вышел, в комнате было темно, с раскинутого дивана доносилось ровное дыхание. Я проскользнул и лёг рядом, стараясь не задеть Магду, как вдруг она повернулась ко мне, прижалась, скользнула губами по груди… Неожиданно я почувствовал такое чудовищное изнеможение, будто не смыкал глаз трое суток кряду.

– Прости, – пробормотал я, отстраняясь, – Я сегодня очень устал.

Магда резко отодвинулась к стене, накрылась одеялом с головой.

Будничная утренняя дорога с окраины в центр – сущее испытание для автомобилиста. «Формула 1» отдыхает. Кто не верит пусть попробует преодолеть трассу Митино-Белорусская с восьми до девяти. Незабываемые ощущения гарантированы. К тому же вы узнаете много нового и интересного о своей персоне от дорожных конкурентов.

Тот же путь в противоположном направлении кажется пустынным: грузовики, маршрутки, дымящие большегрузные фуры и редкие легковушки неизбалованных отпускников, рвущихся к своим подмосковным фазендам, либо навстречу бескрайним российским просторам в поисках неприхотливого отдыха.

Я не принадлежал ни к тем, ни к другим. Я относился к третьей, крайне малочисленной категории граждан, рискнувших прогулять работу без уважительной причины. То есть, причина у меня была. Но вовсе не та, которую можно указать в объяснительной, рассчитывая на начальственное снисхождение. Если бы потребовалось назвать её вслух, она прозвучала бы странно, для кого-то интригующе, для кого-то нелепо, для кого-то, быть может, шокирующе, но для меня единственно верно…

Я искал себя.

Пойди туда, не знаю, куда, найди то, не знаю, что…

Невинные строчки из детской сказки вполне могли стать лозунгом для моей отчаянной погони по перекрёстку миров за ускользающим миражом.

Съезд с окружной на загородную трассу. Дорога, некогда знакомая до спазма, потом усилием воли забытая, теперь восстанавливаемая снова. Всё по-прежнему. Разве что прибавилось палаток и магазинчиков вдоль шоссе, да асфальт на удивление гладок, весь в полосах и стрелках свежей разметки. Как и подобает дороге, ведущей в элитный пригород.

Сворачиваю. Дорогу преграждает полосатый шлагбаум. Вдали за высокими стрельчатыми заборами возвышаются замки-коттеджи, вглядываются в непрошеного гостя холодными линзами камер. Из будки вышел здоровенный мордоворот с автоматом.

– К кому?

Я сказал, что жил здесь когда-то.

– Деревни давно нет. Это частные владения. Так что проваливай.

– Здесь была церковь. Она уцелела?

Охранник поскрёб в затылке, лицо его немного смягчилось. После минутной паузы сообщил:

– Церковь давно закрыта. Говорят, на ремонт. Два года, как работаю, а движения не видно. Старый священник умер, а нового пока не прислали…

Что-то оборвалось внутри. Я не дослушал. Сел в машину, ощутив ватную слабость в коленях. На что я надеялся?

– Эй, – постучал мне в стекло охранник, – хочешь, проедь к церкви. Только она заперта… К чему им церковь? – добавил он совсем тихо, – и так каждый уверен, что Бога за ноги схватил… – И покривился, точно собирался плюнуть, но передумал.

Вряд ли истина могла скрываться в умершем храме. Я хотел поблагодарить и отказаться, но неведомая сила неудержимо толкала меня вперёд в прошлое. Красно-белый шлагбаум взмыл вверх, пропуская меня в прошлое.

От прежнего посёлка не осталось ничего. Камеры наблюдения на высоких дворцовых оградах хищными взглядами провожали жалкую «девятку», невесть каким образом затесавшуюся в загородное царство богатства и роскоши. Я не узнавал ни дорог, ни улиц, ехал наугад, ощущая себя крайне неуютно, словно явился незваным в чужой дом, и в любой момент был готов к позорному изгнанию. Навстречу двигалась сверкающая «Ауди ТТ», дама в тёмных очках за рулём едва удостоила меня презрительным взглядом. Шикарная иномарка остановилась перед красным забором, чем-то неуловимо напоминавшим кремлёвскую стену, ворота бесшумно разъехались, пропуская хозяйку. Краем глаза я выхватил изумрудный газон, пёстрый цветник, рогатые фонари, стеклянный купол бассейна… Я был уверен, что уже видел это прежде, но где, не мог вспомнить, и не стал пытаться. Мне было наплевать.

Свернув в конце улицы, я увидел заброшенную церквушку. Притулившись на заросшем бурьяном пригорке, с облупившейся краской на стенах, с зааколоченными оконцами, с потускневшей шапочкой купола, он смотрелась бедной подслеповатой сиротой, получившей милостивое разрешение приютиться в уголке на чужом празднике. От былого пышного сада уцелела пара стареньких яблонь, на чьих корявых ветках кое-где виднелись одичавшие зелёные плоды. Даже декорации не осталось… Тоска взяла меня за горло холодной костлявой лапищей. Я почувствовал себя так, словно близкий человек, которого надеялся найти в полном здравии после долгих лет разлуки, при встрече оказался поражённым смертельным недугом. Зачем-то дотянулся и сорвал одно яблоко, но есть не стал, сунул в карман. Нашёл тропинку, ведущую к двери, протиснулся сквозь спутанные стебли, злую крапиву и колючие сорняки. На двери висел ржавый амбарный замок, но, стоило к нему прикоснуться, как он отворился с неожиданной маслянистой плавностью.

Внутри было темно и тихо. Пахло затхлостью и сырой пылью. Неуёмная трава проросла сквозь трещины на плиточном полу, усеянном окурками, фантиками, банками из-под пива. Поверх полустёртых фресок – рисунки граффити, настенно-туалетная писанина. Раздался шорох. Я обернулся. Вдоль стены прошмыгнула коричневая мышь и юркнула в норку.

Я коснулся рукой стены, каждой клеточкой ладони ощутил мёртвый холод камня.

Всё проходит…

Век всего земного слишком короток. Короче памяти. Короче сна.

Камень под моей ладонью стал теплеть, согреваться. Я вздрогнул от неожиданной догадки: он ещё жив, старый храм. Он ещё дышит, еле-еле, чуть заметно, но дышит…

Яркий солнечный свет упал сквозь мутные стёкла, перекрестив лучами пол, столбом взметнулась, заплясала в этом свете пыль. Я невольно зажмурился. Откуда-то сверху, из-под купола, грянул невидимый хор, оборвавшись на чистой высокой ноте.

– Ты меня искал?

Я вздрогнул, очнувшись от полудремотного забытья, и изумлённо-радостный возглас вырвался из моей груди. Передо мной стоял Равви.

– Ты жив?!

Это было первое, что пришло на ум, и это было глупо, но он не стал смеяться, а подошёл, чтобы я убедился в его осязаемости, и мы обнялись, как старые друзья, и я почувствовал счастье и покой впервые за долгое время.

– Ты вернулся?!

– К сожалению, пока нет. Но надеюсь, что скоро.

Моя радость слегка померкла.

– А остальные?

– Мир огромен. – уклонился от ответа Равви. – В нём много замечательных людей. И если ты до сих пор этого не заметил, только потому, что слишком занят собой.

– Да, – тускло согласился я. – Наверное…

У меня язык чесался спросить про Магдалин, но что-то мне мешало. Вместо этого тупо поинтересовался, как местный житель у туриста:

– Ты уже видел, как у нас? Нравится?

– Любопытно. – улыбнулся он. – Всё, как ты рассказывал. А ведь я тогда тебе не поверил…

– Сколько у тебя времени? Поехали, посидим где-нибудь, выпьем? Здесь я угощаю.

– Рад бы, да не могу, – сказал он с плохо скрытой досадой.

– Торопишься на самолёт? – не удержавшись, съязвил я.

– Угостишь ещё, всё впереди, – вздохнул он, – если только…

– Что?

– Всё не закончится раньше.

– То есть как? – вскинулся я. – У нас опять проблемы? Разве тогда…

Он прервал меня нетерпеливым движением, призывавшим к молчанию.

– Тогда мы получили отсрочку. К сожалению, наш старый знакомый не успокоился. Он не привык проигрывать. Сейчас всё не так плохо, как тогда, но хуже, чем я предполагал… Моё новое время ещё не пришло, и мне нужна твоя помощь.

– Моя?! – Я дёрнулся, как от удара током. Всё дрогнуло во мне. – Что я должен делать?

– То, чему я тебя учил. То, для чего ты был там и вернулся сюда. Ты и сам это знаешь.

– Но я не могу!

– Ты сможешь. Только продержись недолго. Я скоро буду. Я тебе помогу. Мы все тебе поможем.

– «Недолго» – это сколько? Неделя? Месяц? Год?! Я же совсем один!

– Вначале я тоже был совсем один.

– Это другое! – горячо возражал я. – Ты не такой, как я, как все мы, ты особенный! Ты был избран!

– Теперь ты тоже избран. Я выбрал тебя. А ты найдёшь других.

– Послушай, – я судорожно вцепился в его локоть, – у меня ничего не получится… Что я могу? Сказать: «Люди, давайте дружно начнём делать добрые дела, перекуём мечи на орала и заживём долго и счастливо?» Я не политик, не монарх, даже не кинозвезда. Кто меня услышит? Кто мне поверит? Да и где сказать? Интернет? Газета? Телевидение? Знаешь, сколько было таких «пророков»… Каждый со своим апокалипсисом. Очередная выходка очередного придурка, возжаждавшего внимания!

– Прекрати истерику! – Он встряхнул меня за ворот. – Однажды ты поверил в меня. Неужели поверить в себя труднее?

– Но я не смогу. Я просто не могу, Равви, – твердил я взахлёб, – Я к этому не готов. Не готов спасать человечество!

– Ты был готов отдать за меня жизнь!

– Там всё было иначе. Я был не один. Мы были вместе. Мы были командой. Стояли друг за друга. А теперь у меня никого нет. Люди сочтут меня сумасшедшим!

– Только если ты сам уверишь их в этом, – слегка отстранившись, жёстко выговорил Равви. – Ты сам виноват. Ты отгораживаешься от людей вместо того, чтобы идти к ним навстречу. Почему ты носишь свой дар не как великую милость, а как проклятие? Мне горько видеть это.

– Я не могу! – воскликнул я. – Не могу, понимаешь! Не хочу больше! Я устал. Хочу просто жить! Как все! Столько, сколько осталось…

Его глаза потемнели, губы презрительно искривились. Он покачал головой.

– Ты так и живёшь, если это можно назвать жизнью. Нет ничего хуже рабства духа. Где умный, смелый, жизнерадостный человек, которого я знал? Я вижу лишь бледную тень. Зачем ты искал меня?

– Чтобы понять… – пробормотал я, чувствуя, как жар заливает скулы.

– Понять что? Почему ты несчастен? Зачем ты думаешь одно, говоришь другое, а делаешь третье? Почему ты живёшь с одной женщиной, а думаешь о другой? Для чего ты вообще живёшь? Разве я должен отвечать на эти вопросы? Загляни в себя. Ты был одним из лучших учеников. Ты был хорошим другом. Жаль, что и ты предал меня. Прощай.

– Равви! Постой! Не уходи так…

Я вскочил, бросился за ним, но его нигде не было. Лишь ветер шелестел в жухлой траве. Да мимо равнодушно прошаркал шинами по асфальту чёрный Мерседес.

– Равви… – Прошептал я.

Внезапно мне стало невыразимо горько и страшно, будто я только что потерял единственного близкого человека. Я сел на обветшалую ступеньку, чувствуя, как горячая влага прихлынула к векам, режет их изнутри, вырываясь на свободу…

– Эй, вы чё тут делаете?

Я поднял голову и увидел стайку подростков с пивом и чипсами. Вопрос прозвучал от долговязого сутуловатого паренька в куртке с изображением киношного монстра, красной бейсболке с лихо заломленным назад козырьком.

– А вы что? – спросил я, не найдя более умного ответа.

– Мы тут тусуемся, – охотно пояснил подросток, перемалывая жвачку.

– Что ж, – сказал я, – вы выбрали не худшее место. Только не мешало бы немного прибраться. Всё-таки теперь это ваш храм.

– А вы кто, священник? Ругаться не будете?

Хорошенькая девочка в коротенькой юбочке, высоких сапогах на невиданной платформе и кофте с мерцающем черепом на груди, тряхнув огненно-красными волосами, хихикнула. Я тоже кисло улыбнулся. Зачем ругаться? В конце концов, если верить Равви, именно детям принадлежит Царство Небесное.

В коридоре горел свет, но в комнате было темно и тихо. Магда легла, не дождавшись меня. Стараясь не шуметь, разогрел ужин, вспомнил, что в холодильнике оставалась початая «Гжелка». Накатил стопку, залпом осушил, но вместо желанного расслабленного отупения ощутил прилив бессильной злости к себе и всему дурацкому обречённому миру.

– Чёрт!

Хряснул кулаком, попал по солонке, та опрокинулась, запорошила крышку стола и пол горькой белой позёмкой.

Неожиданно дверь приоткрылась, и на пороге появилась Магда в прозрачном пеньюаре. Села напротив и тихо, но твёрдо произнесла:

– Давай, наконец, поговорим.

– О чём? – апатично спросил я.

– О том, что с тобой происходит.

– А что со мной происходит? – Я тупо таращился в пустую стопку.

– А ты как думаешь? Или от хорошей жизни ты тайком пьёшь на кухне?

– Я не пью. Это впервые.

– Мне должно стать легче? – Она отчаянно кусала губы, боясь заплакать, но вместо жалости вызвала во мне новый прилив раздражения.

– Оставь меня в покое. У меня болит голова.

– Тогда иди к врачу! – Её голос сорвался на крик и угас в полузадушенном всхлипе. – Дело не в головной боли, и ты прекрасно это знаешь! Ты стал другим. Будто постарел лет на двадцать. Почти не улыбаешься, не шутишь. Иногда говоришь так, что я тебя не понимаю… У тебя даже взгляд стал другой… Напряжённый. Ищущий… Словно ты постоянно о чём-то думаешь.

Мы почти не разговариваем, даже не занимаемся любовью…

– Детка, я сильно устаю. – Сказал я как можно мягче. – Тяжело втягиваться в работу после отпуска, да ещё такого…

– Я всё понимаю. И я изо всех сил хочу тебе помочь, но ты меня не подпускаешь… Я вижу, что тебя что-то гнетёт, но ты словно отгородился от меня невидимой стеной, через которую ни достучаться, ни докричаться… Мы ведём себя не как влюблённая пара. Скорее, как плохие актёры, изо всех сил пытающиеся сыграть эту роль… Ты больше не хочешь, чтобы мы жили вместе? Признайся честно. Лучше сразу, чем потом. Не надо лжи, пожалуйста.

– Глупости! – Я упрямо замотал головой. – Я люблю тебя, и ты это знаешь.

– Нет, не знаю. – Магда прикусила дрогнувшую губу. – Возможно, ты любил меня раньше. До того, как я рассказала тебе… Всё дело в этом, правильно? Тебе просто стало противно…

Слезы выкатилась из её глаз, пробежали по бледным щекам. Магда быстро вытёрла их ладонями.

– Нет. – Глухо выговорил я, глядя в тарелку с размазанной гречкой, – дело не в тебе. Во мне. В том проклятом взрыве. Точнее в том, что было после. Со мной кое-что произошло, пока я лежал там… Мне снились странные сны… В них я прожил иную жизнь, совсем не похожую на эту… И когда я пришёл в себя, то обнаружил нечто феноменальное, чего не могу объяснить. Это меня пугает.

– Что же? – тоскливо спросила Магда.

Она сидела за столом, подперев ладонью щёку, и в её глазах читались тоскливое недоверие и упрёк. Она была уверена в моём трусливом малодушии, заставлявшем меня вместо достойного объяснения выдумывать фантастические истории. Этот взгляд подействовал на меня сильнее брани, сцен и истерик. Я принялся рассказывать о неожиданных способностях в постижении иностранных языков, угаданном счёте, о зубной боли секретарши Марины, Васиных лёгких, ссадине маленького мальчика, исправленной машине, починенном кране… О десятке других штришков, которые вместе вырисовывались в какую-то очень странную, загадочную, импрессионистскую и не вполне объяснимую с точки зрения логики и здравого смысла картину.

Магда слушала, не перебивая, но меня не покидало ощущение того, что она не верит мне, что все мои путаные объяснения кажутся ей не слишком удачной выдумкой.

А сам бы я поверил?

Я осёкся, споткнувшись об эту неожиданную мысль.

– Сейчас я тебе докажу…

Я схватил её за руку, подтащил к телевизору, защёлкал пультом. Долго рыскал по каналам в поисках непереведённых новостей. Наконец, обнаружил не то ЭнБиСи, не то СиЭнЭн, без разницы. Бойкая неродная речь. Большеротая брюнетка тараторила о пожаре в здании супермаркета на одной из центральных улиц Рима. Я добросовестно синхронно воспроизводил её слова.

– Перестань! – истерично вскрикнула Магда. – К чему этот цирк? Ты знаешь, что я ни хрена не понимаю!

– Каких… – распаляясь этим упёртым недоверием, заорал и я, – каких ты хочешь доказательств?!

Мой лихорадочный взгляд зацепился за тускло мерцавшее в вечернем свете лезвие кухонного ножа. Конечно! Вот то, что надо! Сейчас я докажу ей, я покажу, как умею затягивать раны…

Я схватил нож, занёс над своим обнажённым с выпуклой сеткой вен запястьем. Магда дико взвизгнула:

– Нет! Что ты делаешь?!

– Так-так… А ведь сказано: не искушай без нужды Господа своего! – донёсся со стороны окна язвительно-насмешливый голос.

Я отпрянул. В окно заглядывал господин в стильном костюме, при галстуке и постукивал по стеклу чёрным с кровавым отблеском камнем массивного перстня, обнимавшего согнутый крючком средний палец.

Нож выскользнул из моих ослабших пальцев и с глухим стуком заплясал на полу.

– Уходи! – крикнул я, замахнувшись на незваного гостя. – Убирайся отсюда!

Он ухмыльнулся, постучал указательным пальцем себя по лбу и, помахав мне на прощание, шагнул в темноту. Я подскочил к окну, глянул вниз. Долю секунды я ожидал увидеть распластанное на асфальте тело … Но заляпанный неровными бликами света, просочившегося сквозь занавески первых этажей, асфальт был торжественно-безлюден и бестелесен.

– С кем ты разговариваешь?

Я резко обернулся и увидел белое лицо Магды с распахнутыми полными ужаса глазами. Она медленно пятилась к двери, готовая в любую секунду сорваться и броситься вон из кухни, из квартиры, прямо в ночь, не разбирая пути…

Её перепуганный, отчаянный взгляд вернул меня к реальности. Я провёл ладонью по лбу и обнаружил противную холодную влагу наподобие росы. Через силу улыбнулся. Мне совсем не хотелось выглядеть сумасшедшим. Но выбор был не богат: чокнутый или подлец. Третьим могло бы стать доверие. Но не получилось.

– Это шутка, – сказал я. – Ха-ха! Извини. Глупо получилось. Чёрный юмор. Просто хотел разрядить обстановку. Давай съездим куда-нибудь, потанцуем, развеемся… О кей?

Краска захлестнула Магдины щёки. Губы возмущённо искривились.

– Глупая шутка! – выпалила она. – Отвратительная! Ты мог бы просто сказать, что всё кончено, а не ломать идиотскую комедию, не разыгрывать городского сумасшедшего! Если думаешь, что у меня нет гордости, то ошибаешься! Я больше не девка, и никому не позволю издеваться над собой, даже тебе! Особенно тебе! Понятно?! Хватит, с меня довольно!

И она опрометью бросилась в комнату. Я слышал жалобный скрип стареньких полок платяного шкафа, стук каблуков по паркету. Я понял, что, если сейчас её не удержу, она уйдёт. В ночь, в никуда, насовсем… Что, быть может, я больше никогда её не увижу… Но я стоял, как закаменелый, не трогаясь с места, не издавая ни звука.

Хлопнула входная дверь. Этот звук подействовал, как выстрел стартового пистолета, вернув мне способность к движению. Я кинулся следом. Магда стояла, низко наклонив голову, так что длинная чёлка скрывала пол-лица. На полу возле её ног ожидала лифта наспех набитая дорожная сумка. Яростно горела красная кнопка вызова.

– Магда, послушай!

Я встряхнул её за плечи и увидел вблизи её глаза, мрачно горящие на бескровном лице: золотисто-зелёные, брызжущие искрами яростной боли.

– Оставь меня в покое! Ты такое же дерьмо, как все мужики! А я, дура, тебе поверила! Я вернусь за остальными вещами днём, когда ты будешь на работе.

Из её глаз брызнули гневные слёзы.

– Постой! – Я преградил ей путь, – подожди! Я всё объясню…

– Не надо ничего объяснять! Мне всё понятно! Зачем тебе бывшая шлюха? Ты найдёшь себе другую, порядочную… Или, может, уже нашёл?

Упрёк, выплеснувшийся со дна неестественно-огромных зрачков, был невыносим. Но в тот же миг глянули на меня с потускневшего лица иные глаза, чёрные, как полночь, бесконечные, как Вселенная… Я осёкся, потому что в этот момент, действительно, подумал о Магдалин. Даже не подумал, а словно вдохнул воздух, напоённый тонким запахом неспелых олив, и воздух этот жарко всколыхнулся у меня внутри…

Не знаю, что прочла Магда на моём лице, но выражение её стало таким, словно застала меня в объятиях соперницы.

– Выходит, я права, – сказала она, выдавив жалкую прыгающую улыбку. – Видел бы ты себя сейчас. Кто же она? Впрочем, какая разница… Почему ты мне не сказал?

– Магда, послушай… Ты здесь не при чём. Та женщина в прошлом. В очень далёком прошлом…

– А я, значит, должна была стать заменой? Почему бы нет? Мне к этой роли не привыкать! А теперь хватит? Наигрался? Пусти, дай мне пройти.

– Ты не хочешь слушать! Почему ты не слышишь меня?! – Я почти кричал. Нет, не почти, я вправду кричал… Но она всё равно не слышала. Я не мог до неё докричаться. Или не хотел? Малодушно бросая девушку, так похожую на мечту, среди сокровенных горьких и сладостных воспоминаний, в которых быль и небыль переплетены столь крепко, что разделить невозможно…

За соседской дверью зашуршало, заскрипело. В приоткрывшейся щели блеснул любопытствующий глаз.

– Да иди же сюда! – Я силой втащил отчаянно упиравшуюся Магду обратно в коридор, несколько раз встряхнул за плечи. – Вспомни, ты должна вспомнить! Ты ведь тоже была там! Это была ты!

– Вспомнить – что?

– Иерусалим, лилии, снег?! Это было настоящее чудо! Я так тебя любил! Обещал вернуться и вернулся, проделав путь невероятный, невозможный! Как ты могла забыть?! Неужели ты не помнишь даже Равви?!

Широко распахнув глаза, Магда смотрела на меня настороженно, словно открывала что-то новое, незнакомое, пугающее.

– Кого?! Ты снова бредишь…

– Не смей говорить, что я схожу с ума! – сорвался я. – Со мной всё в порядке, дай объяснить!

– Пожалуйста, – проговорила Магда переменившимся голосом, словно плеснула ледяной водой из ковша, – позволь мне пройти. Не надо объяснений. Просто позволь уйти. Ладно?

Таким тоном в кинотриллере врач успокаивает опасного психа. Она решила, что я свихнулся. Возможно, она права…

Я посторонился. Магда прошла к лифту. Из квартиры напротив вышел припозднившийся сосед с ротвейлером на одном поводке и абрикосовым пуделем на другом. Ротвейлер дружелюбно вильнул мне хвостом и лизнул ладонь, пудель звонко гавкнул.

– А я женюсь, – радостно объявил сосед на моё краткое «Здрасьте».

– Поздравляю.

Сосед охватил взглядом меня и молчаливую насторожённую Магду с дорожной сумкой, осекшись, понимающе поскрёб гладко выбритый подбородок и шумно, сочувственно вздохнул.

Вернувшись на кухню, уже в одиночестве, я накатил-таки стопку, опрокинул, зажевал коркой чёрного хлеба. Но легче не стало. И когда я раздумывал, стоит ли повторить, за спиной раздался знакомый насмешливый голос:

– Так-так-так…

Проклятый ночной гость сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, и скалил зубы. Особенно омерзительно смотрелись два верхних клыка, выдающихся вперёд так, что верхняя губа вздымалась над ними, как у хищного зверя.

– Один из доблестных спасителей человечества надирается в одиночку, потому что никак не может решить, кого ему следует спасать в первую очередь – этот безумный мир, или самого себя. Жалкое зрелище!

Он спрыгнул на удивление бесшумно, направился прямиком к шкафчику, достал вторую стопку, напузырил и себе. С преувеличенной вежливостью поинтересовался:

– Хозяин не против?

Я молча прирос к табурету, ощутив, как ноги примерзают к полу, а по спине меж лопаток ужом проползает противный липкий холодок.

– Не бойся, я тебя не съем. – сказал он всё с той же отвратительной усмешкой и подмигнул. – Твоё здоровье.

И опрокинул рюмку в пасть. Смачно рыгнул. Завоняло какой-то дрянью.

– Дерьмо. Совсем испортился «Кристалл». Кругом одно ворьё.

– Разве тебе это не нравится? – Сорвалось с языка.

– Нравится, – охотно согласился незваный визитёр. – Но иногда раздражает. Уж слишком всё легко. Никаких усилий. Скучно. Гадость не в радость. – Он радостно улыбнулся: – Хорошо сказал, а?

– Запиши, – посоветовал я.

– Зачем? И так запомню. У меня прекрасная память. Совершенная. В отличие от вас. Это вы всё пишете, пишете, грамотеи недоделанные! – Откуда-то из недр своего плаща он достал Библию. – Вот, взял почитать на сон грядущий. Оборжался. Что ни слово, подарок. Ну и фантазия! «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему (и) по подобию Нашему…" [8] Это ж надо такое самомнение иметь?! – Он раскатисто заржал. – Уж хоть бы писали «по замыслу Нашему»! А то «по подобию». Ха-ха! А заика-то, блин! Устно двух слов связать не мог, а во, отписал! Одни Откровения чего стоят! Скажу по секрету: вы – самые нахальные, самоуверенные и странные из существ, когда-либо населявших Вселенную. Поэтому мне здесь и нравится!

– Что тебе нужно? – спросил я шёпотом.

– А сам не догадываешься? Знаешь, почему я тебя не приложил тогда, в лесу? Потому что этот жалкий убогий мирок был бы невыразимо скучен без таких, как ты и наши общие друзья. Уж можешь поверить, я много чего перевидал. И всё всегда заканчивается одинаково: большим «бум!» – он картинно развёл руки с оттопыренными пальцами, – так называемым, вселенским пожаром. А с вами было немного сложнее и потому интереснее. Что за бой без достойных противников? Всё равно, что бить по морде собственное отражение в зеркале. Вы в тот раз вы красиво меня развели. Но я не в обиде, это было так непредсказуемо! И потому интересно. А этот засранец, неудавшийся плотник даже осмелился нахамить! Да, таких, как он, я больше не встречал… Энергетика у него была… нездешняя… М-да… – Он поскрёб переносицу кончиком крючковатого пальца. – А мне вас не хватало эти две тысячи лет… Бывали разные чудики, но всё не то. Скучно. Играем снова? Приз – маленький голубой шарик. О кей?

– Тебя нет, – сказал я, пятясь назад. – Ты – очередной ночной кошмар. Бред. Галлюцинация.

– Ты меня разочаровываешь. – Хмыкнул ночной гость, презрительно покривившись. – Я думал, ты большой мальчик, а ты ещё писаешь в штанишки. Жаль. Я надеялся, что этот раунд тоже будет интересным, а всё оказывается так просто… Даже слишком. Цирк сгорел, клоуны разбежались. И никому ни до чего нет дела. Предупреждал ведь я нашего забавного мечтателя: все его мучения будет напрасны. Но свои мозги не вставишь! Что он тебе сказал в последний раз?

– Что скоро вернётся.

Он презрительно сморщился.

– Ага, а ты и поверил. Ему и там неплохо. Кинул он вас, ребятки! Учитель, предавший учеников…

– Это неправда! – заорал я ему в лицо, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться с кулаками, – Ты всё врёшь! Он скоро вернётся! Вернётся!!!

– Ага! Завтра. А ты валяй, беги за своей девкой. Она того ждёт. Покувыркайтесь напоследок, не так много вам осталось… – Он довольно потёр ладони, сплюнул за окно, высунувшись, проследил, куда упал плевок.

– Убирайся, – прошептал я и, обретая голос, завопил: Убирайся! Убирайся!!!

– Нервишки… – вздохнул ночной гость. – И ты типичный представитель homo – существ бестолковых и недоразвитых. Даже удивительно, как вы протянули эти двадцать сотен лет? А сейчас, извини, дела. У меня здесь встреча с одним глупым, но важным человечком. Открою тайну по старой дружбе, – он широко улыбнулся, пепельная физиономия его прямо-таки излучала предвкушение удовольствия, – для начала хочу развязать небольшую войнушку, начну с Ближнего Востока. А потом… Шарик такой маленький… Мне даже будет немного жаль… Нигде меня не почитали так, как здесь… Впрочем, тебе это не интересно – ты ведь вне игры.

– Ничего у тебя не выйдет! – выпалил я неожиданно для себя самого.

– Да что ты? – Он театрально приподнял брови. – И кто же мне помешает? Пушкин?

И громко раскатисто захохотал, будто только что изобрёл эту бородатую остроту.

– Если бы ты мог, не стал бы ждать две тысячи лет. Значит, не всё так просто. Наш мир, несмотря на всё его несовершенство, – крепкий орешек. Не по твоим старым гнилым зубам.

– Ой-ой-ой! – сказал он, – Узнаю этот азартный блеск в глазах! Неужто снова в бой? Как страшно! Пора прятать ножи и вилки. Нет, всё-таки прикольный ты парень, мне это нравится! Слушай, пошли со мной! Мы славно покуролесим по мирам. Ты увидишь то, что недоступно никому – Вселенную, целая Галактика с десятком миров будет у наших ног. Вечность. Бессмертие. Бесконечность. То, к чему вы все так стремились тысячи лет! Поверь, я предлагаю это далеко не каждому. Не упусти шанс.

– Твоё предложение очень заманчиво, – сказал я и заметил, как блеснули торжествующим красноватым огнём его глаза. – Но ничего не получится. Видишь ли, я всегда считал, что нет ничего хуже плохой компании. А твоя компания меня не прельщает. Как представлю, что придётся провести в твоём обществе вечность – брр… так что поищи других спутников.

Пренебрежительная и злобная гримаса исказила его пепельное лицо.

– Ну и дурак, – сказал он. – Потом сам пожалеешь, да поздно будет. Дважды не предлагаю. Ну, пока. Увидимся.

Он сделал жест, будто приподнял воображаемую шляпу, прихватил в карман стопку, вышел в окно, закрыв его за собой. И уже с той стороны, ухмыляясь, потыкал в стекло напротив моего носа оттопыренным средним пальцем. Я рванулся вперёд, но рама резко распахнулась, больно хлопнула меня по носу, и стало темно.

Я открыл глаза, оторвал голову от пола. Часы показывали около пяти, и серый московский рассвет медленно, но верно вступал в свои права. Пустая бутылка застыла передо мной немым укором. Я позвал Магду, но она не откликнулась. Тогда я вспомнил, что Магда ушла, подумал, что она поступила правильно, и не испытал при этом ни страдания, ни сожаления. Напротив, было стыдно признаваться самому себе, но я почувствовал облегчение, какое бывает, когда провожаешь поднадоевших гостей и, наконец, остаёшься наедине с собой и бредовыми снами. Вот и всё.

Поднялся. Голова гудела, словно улей. Провёл ладонью по лицу и обнаружил засохшую струйку крови под носом. Видимо, разбил, когда упал. Это же надо так надраться, в прямом смысле, до чёртиков! Только кому-то мерещится много маленьких, а мне один большой…

Взял салфетку, осторожно обернул горлышко бутылки, с превеликой осторожностью отнёс её в мусоропровод. Послушал прощальный грохот, вернулся, настежь распахнул окна. Отправился в ванну под холодный освежающий душ.

На работу попал только после обеда. Приготовился к худшему, перебирая всевозможные варианты оправданий – не годилось ни одно. Либо использовались прежде, либо не подходили по причине явной надуманности. «Ты меня за идиота держишь, трам-тарарам!» – Обычно реагировал на неуклюжие объяснения Василий Самуилыч, и долго ещё его раскатистый бас разносился на все двенадцать этажей. Но, стоило подойти к двери офиса, как последние аргументы вылетели из головы прямо в приоткрытое окошко, ноги на мгновение приросли к полу, а нижняя челюсть непроизвольно отъехала вниз, и потребовалось определённое усилие, чтобы вернуть её на прежнее место.

На двери, поверх дутого дерматина, красовалась табличка: «Не курить!»

– Бросил, – конфиденциальным шёпотом поведала Марина. – Теперь карамельки сосёт. А ты что-то неважно выглядишь. Голова болит?

Далась им моя голова. Мне так надоело слыть инвалидом, что взял и брякнул: мол, подружка бросила, с горя напился. Зря я это сказал… Марина всплеснула ладошками и принялась выражать мне столь горячее сочувствие, будто инвалидом я стал только что, прямо на её глазах. Наутешавшись, решительно отодвинула рабочие бумаги и полезла в записную книжку отыскивать телефоны молодых незамужних подружек.

Зато Василий Самуилыч, удивительно посвежевший, порозовевший, как из санатория, пребывал в редкостно хорошем настроении, на моё покаянное: «Проспал», заметил лишь, что я совсем обнаглел, и что в другой раз за такой финт мне придётся подыскивать новое место. При этом он мило улыбался и ни разу не выматерился, а напоследок предложил барбариску, которую я автоматически взял и опустил в карман. Сюжет для передачи «Очевидное-невероятное».

Моисевна расшифровала начальственную снисходительность: мой сектор сделал больше всего заказов, даже по дорогим деликатесам. А в моё отсутствие никто их не мог раскрутить на лишний блок сигарет. Вот, что значит профи!

Моисевна явно хотела мне польстить, и, действительно, кому неприятно чувствовать, что ты умеешь что-то лучше многих, в другой момент я был бы польщён и втайне горд, но после событий предыдущего вечера и сегодняшнего дня успехи по продажам показались мне мелочью, не стоящей внимания. Я лишь кисло улыбнулся и направился было к выходу, но Моисевна удержала меня за рукав и заговорщицки понизив голос, поинтересовалась, правда ли что моя личная жизнь расстроилась. Я подтвердил. Этот факт Ольгу Моисеевну скорее обрадовал, чем огорчил. Ещё крепче вцепившись в мой рукав, она поведала о том, что имеет племянницу – хорошую девочку, умницу и красавицу, с высшим образованием, отличной работой, прекрасную кулинарку, к тому же обладательницу квартиры на престижном Юго-Западе, с евроремонтом, между прочим. Добрых минут десять я был вынужден слушать про неоспоримые достоинства Моисевниной родственницы вперемежку с сожалениями о том, как ей раньше не пришло в голову, какая из нас может выйти чудесная пара. Мои незамысловатые отговорки – вероятно, мне не хватило изобретательности – интересовали главбуха не больше вестей с полей: вцепилась как клещ и в обмен на свободу вытянула обещание позвонить в свободное время девице-красавице, самолично запихнув жёлтый стикер с телефонным номером во внутренний карман моего пиджака. И сказала:

– Вовремя ты в Иерусалим съездил. Я собиралась в отпуск к родственникам, а теперь не поеду.

– Почему? – не понял я.

– Там же опять война!

– Да?! – У меня вдруг что-то оборвалось внутри.

– Какой-то израильский политик полез на какую-то священную гору речь толкать, – невозмутимо ответила за неё Марина. – И арабы его обстреляли. А евреи ответили. И зачем он на ту гору полез? Будто больше выступить негде.

– Как это «зачем»? – вскинулась Моисевна. – Значит, надо было! Имел право! Общая гора! Это те психи не имели никакого права открывать стрельбу!

– А зачем психов провоцировать?

Дамы зацепились не на шутку, опровергая расхожее мнение о том, что слабый пол не интересуется политикой. Моисевна громогласно обвинила секретаршу в скрытом антисемитизме, а та главбуха в глупой ортодоксальности. Я попытался разрулить ситуацию, но вскоре убедился, что легче спасти мир, нежели оказаться между двух спорящих женщин. На шум вылез Вася. Узнав о причине, отреагировал: «Не у нас, и ладно.» И получил по полной программе, сразу с обеих сторон, за преступное равнодушие, от коего проистекают все беды человечества. Под шум-гам я смылся из офиса.

В машине получил сообщение от Карена, желавшего сделать заказ. Было приятно узнать, что он снова в деле. Задвинув остальных клиентов, поехал прямиком к нему.

Новенькая черепичная крыша, поигрывая на солнышке бордовыми чешуйками, виднелась ещё с поворота. Сам магазинчик издалека напоминал игрушечный домик: чистенький, ладный, светлый, с пузатым крылечком и сверкающими окошками, на одном из которых посапывал толстый полосатый кот. Только закопченная земля, да чёрный асфальт кое-где напоминали о недавнем пожаре. Я едва не присвистнул от удивления: признаться, не ожидал, что магазин будет восстановлен за столь малый срок, и станет краше прежнего.

Сам Карен, как всегда, стоял за прилавком. Завидев меня, расплылся в радостной улыбке.

– Просто повезло! – замахал он пухлыми ручками в ответ на мои искренние поздравления. – Как-то всё удачно сложилось: и страховку хорошую выплатили, и кредит дали! Да и торговля пошла, тьфу-тьфу! – Он постучал по деревянному прилавку. А ведь сперва страховщики меня самого в собственном поджоге обвиняли, мол, кого-то нанял, чтобы деньги получить. – Он огорчённо вздохнул и снова махнул в сторону двери. – Бог с ними! Кто старое помянет… А помнишь, ты сказал: всё будет хорошо? Лёгкая у тебя рука!

– Совпадение.

– Нет, – убеждённо покачал головой Карен, – ничего случайного не бывает. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь в этом. Всё в мире связано, всё взаимодействует. Добро притягивает доброе, а зло – худое. Пожелал ты мне удачи от чистого сердца, и вот, погляди! – Он снова засиял, как надраенный башмак.

– Тогда, – пошутил я, – с тебя бутылка.

Но Карен шутку воспринял буквально и рванул в подсобку, я – за ним, на ходу объясняя, что сказал не всерьёз, бутылка мне вовсе не нужна, а нужно принять заказ побыстрее, поскольку опаздываю в целую кучу мест. Мы ещё попрепирались, и я одержал верх: бутылка настоящего армянского коньяка осталась дожидаться лучшего дня, Карен принялся заполнять бланк-заказ. В магазин тем временем заскочила стайка девчонок, по виду студенток. Весело щебеча, они выбирали лёгкое вино, конфеты-сигареты и прочую мелочёвку, живо обсуждая предстоящую вечеринку, строили глазки молоденькому помощнику Карена. Я забрал заказ, потопал к машине. Одна из девушек, худенькая востроглазая блондинка в коротеньком розовом плаще и белых туфельках на высоких каблуках, спросила, не подброшу ли я их до «Павелецкой». Мне было не по пути, и я вежливо отказался. Девушка нахмурилась, обдала меня уничижительным взглядом из-под игольчатых ресниц и отвернулась. Я залез в машину, девчонки пошагали к дороге ловить тачку. Я отъехал от магазина. Притормозил, пропуская шоссейный поток. Девушка в розовом шагнула на дорогу, подняла правую руку. В левой болталась маленькая дамская сумочка, белая на длинной ручке, покачивалась туда-сюда. Это монотонное движение гипнотизировало. Мои зрачки повторяли нехитрую траекторию его нехитрую траекторию – туда-сюда… Мне вдруг хотелось закрыть глаза, уронить голову на руль и задремать…

Я не сразу понял, что произошло. Тёмный автомобиль. Отчаянный визг тормозов. Звук удара. Истошный женский визг. Что-то взлетело, шлёпнулось мне на капот, подпрыгнуло и отскочило. Я встрепенулся и выскочил из машины. На асфальте валялась белая дамская сумочка с длинной ручкой. Ещё дальше – остроносые белые туфельки. Тогда я заставил себя посмотреть на дорогу и увидел безвольно раскинутые руки, неестественно заломленные коленки.

Надрывный женский визг нёсся над дорогой. Одна из подруг билась в истерике, выкрикивая:

– Аня! Анечка! Вставай!

– Жаль, – сказал какой-то пожилой дядька в кепке, – совсем молоденькая… Жить бы да жить…

В тёмной БМВ с помятым передом виновник наезда сидел, обхватив руками голову, раскачивался из стороны в сторону. Сбежавшиеся люди стучали в стекло, выкрикивая проклятия.

И нёсся, не умолкал, раздиравший душу крик:

– Аня! Анечка! Боже мой! Кто-нибудь, помогите!!!

Я в ужасе закрыл глаза. Ледяной пот прошиб с головы до ног. Кто сказал, что настало время смеяться? Прошлое здесь. Оно караулит, выжидая своего часа, чтобы напомнить, поманить, позвать за собой в отчаянный страшный путь…

Россыпь цветов на дымящемся асфальте…

– В «скорую» позвонили? – Спросил кто-то.

– Вызвали. Только, наверное, уже бесполезно.

– Аня! Анюта! Господи! Не умирай!

Я открыл глаза. Протиснулся сквозь толпу. Наклонился над девушкой.

– Кто это? Что он делает?

– Может, врач?

– Не мешайте ему, – сказал кто-то.

Все и впрямь стихли. Даже кричавшая девушка. Только тихо судорожно всхлипывала, прижавшись к подругам.

«Равви, – попросил я мысленно, – пожалуйста, прости меня. Я был неправ. Я хочу помочь. Больше всего на свете. Пожалуйста!»

Я опустился на колено, взял руки девушки в свои, содрогнувшись от исходившего от них мертвящего холода.

И неожиданно увидел прямо перед собой другую девушку, как две капли воды похожую на ту, что лежала на асфальте, только странно прозрачную. Сквозь неё как сквозь тонкий целлофан можно было видеть улицу, людей, машины. И эта прозрачная девушка глазами, полными ужаса смотрела то на меня, то на свой безжизненный двойник.

– Помогите мне! – прошептала она, не разжимая губ. – Пожалуйста! Я хочу вернуться. Я знаю, вы можете!

– Я попробую. Возьми меня за руки, – сказал я. Вернее, только подумал сказать, но она поняла и подчинилась. И, когда наши руки соединились, я услышал шум, словно поднимался смерч. Шум усиливался, превращался в гул, в какой-то миг я стал его частью, превратился в тоннель, сквозь который с рёвом пронеслось нечто вроде шаровой молнии, оглушая и ослепляя, лишая чувств и эмоций.

«Конец!» – отпечаталось в остатке сознания…

Меня тряхнуло, словно я держался за оголённый провод под напряжением.

И тотчас всё стихло.

Всё вернулось на свои места: улица, дома, люди, столпившиеся вокруг. Женские руки в моих ладонях, неожиданно тёплые по сравнению с моими. Настолько, что не хотелось их отпускать.

Девушка, лежавшая на асфальте, открыла глаза, села, удивлённо поглядела по сторонам.

– Что с вами? – Спросила участливо, коснувшись моего лба. – Вы неважно выглядите. Кажется, у вас температура.

У неё были красивые глаза. Серые, с поволокой. Такие тёплые, живые…

– Господи, что с моим новым плащом? – Вдруг вскрикнула она, заметив расплывшееся на груди грязное пятно.

Раздался мощный выдох десяток глоток. И тут же все разом заговорили, взахлёб, перебивая друг друга. Все кинулись к девушке. Из БМВ вылез водитель, молодой парень с трясущимися серыми губами и тоже сделал несколько неверных шагов навстречу своей жертве. И, перекрывая общий шум, завыла сирена «скорой». Я подумал, что пора убираться, побрёл к своей машине, но силы оставили меня. В глазах потемнело, голова кружилась. Вцепившись в дверцу, я сполз на прогретый, выдыхающий испарения бензина и недавнего дождя асфальт.

– Ты молодец. – Сказала Магдалин. – Я всегда в тебя верила.

Моё сердце наполнилось ликованием. Я понял, что всё время после возвращения я ждал этой минуты, как момента истины, возвращения к настоящей жизни, которая была там и которая существует в этом мгновении. А всё, что между, – лишь долгий утомительный сон.

– Видишь, я вернулся. А что делала ты?

– Ждала.

– Значит, ты любишь меня хоть немного?

Она не ответила, лишь улыбнулась, но эта улыбка сказала больше, чем все, вместе взятые слова всех языков мира…

Едкий запах ударил в нос. Я открыл глаза и увидел озабоченную женщину в белом халате с растрёпанными волосами. Она совала мне в нос вату с нашатырём.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально. – Я отмахнулся от едкого тампона.

Девушку в розовом заводили в «скорую». Она упиралась, весело отмахивалась, и вовсю строила глазки бледному водителю БМВ, который поддерживал её под локоток. Следом полезли подружки, причём та, что недавно громко выла, теперь хохотала во всю Ивановскую.

– А вы, значит, не пострадали? – Спросила женщина в халате.

Я ответил, что нет, я только свидетель, просто голова закружилась от всего увиденного.

– Скажите, какой чувствительный. – Проворчала она и предложила померить давление, но я отказался.

Чувствовал я себя уже вполне сносно. Неожиданно бабулька с кошёлкой ткнула в меня пальцем и закричала:

– Это ж экстрасенс, который девчонку оживил!

– Проходи, бабуся, – флегматично произнёс парень-санитар, по– скорому выкуривая сигаретку. – Здесь не цирк.

И, переглянувшись с женщиной-врачом, многозначительно покрутил пальцем у виска.

Карета «скорой» уехала. Низкие давящие тучи раздвинулись, и в образовавшуюся щель, как из-за полуоткрывшейся портьеры, упал солнечный луч. Дружеским ободряющим жестом коснулся моего плеча, задержался на минуту. Слабость почти прошла. Я понял, что в состоянии возобновить путь. И определённо заслужил бутылочку хорошего пивка.

Без Магдиных туфель коридор казался непривычно просторным и пустым. Но я поймал себя на тайном удовольствии оттого, что не приходится смотреть под ноги, опасаясь повредить очередное модельное чудо. Не разуваясь, прошёл на кухню. Нашёл в холодильнике рыбные консервы. Удобно устроился на одном табурете, ноги положил на другой – без опасения получить по шее. Да здравствует одиночество, освобождающее не только душу, но и грешную плоть! Откупорил Балтику-«восьмёрку». Машинально щёлкнул телепультом. Поймал блок новостей. По старому Иерусалиму мимо Стены Плача, ощерившись дулами, ползали танки, сновали шустрые БТРы. Раньше я повторил бы за Васей, мол, не у нас, и ладно. Но теперь что-то нехорошо подсказывало мне: это только начало… Искра среди сухого леса. Миг – и вспыхнет огромный чудовищный пожар, который не загасить…

Я сидел, тупо таращась в экран, по которому, будто в подтверждение моих мрачных мыслей, уже демонстрировали какие-то дымящиеся руины, изуродованные тела, лица, искажённые ужасом и болью… Благостный настрой улетучился.

– Твою мать! – прошептал я, сжимая бутылку за горлышко. – Неужели так скоро?! Но что мне делать? Я совсем один…

Я щёлкнул пультом на Евроньюс. Рыжеволосая журналистка с ярким чувственным ртом повествовала про какого-то молодого, но очень влиятельного политика, известного своими пацифистскими идеями – Питера Фишера. Профиль парня показалось удивительно знакомым. Я машинально вгляделся в экран.

– Питер, как Вы оцениваете ситуацию на Ближнем Востоке? Можно ли погасить конфликт, пока он не принял мирового масштаба?

– Я очень на это надеюсь…

Я едва не свалился с табурета.

– Петро! Не может быть! Ты тоже здесь?! Ну, тогда нам не страшен никакой апокалипсис…

Петр с лукавым прищуром глянул на меня, помахал рукой, улыбнулся своей фирменной улыбкой…

В спортивном магазине было немноголюдно. Межсезонье. Будний день. Магду я заметил ещё с улицы, через стеклянную витрину. Она развешивала толстые пушистые свитера. Шортики и маечки в весёлый цветочек сиротливо теснились в углу под вывеской «Распродажа». Я смотрел на Магду через толщу холодного стекла, примечая сосредоточенные складочки в уголках нетронутых помадой губ, понурую длинную чёлку, застилавшую осунувшееся личико, так что я не мог видеть её глаз. Мне казалось, что, если бы я мог их видеть, то скорей бы решил, стоит ли входить.

Магда оторвалась от товара, посмотрела на меня из-под чёлки и тут же снова отвернулась. Но этого беглого, полного горечи взгляда было достаточно.

– Привет. – Я подошёл сзади.

Затылок Магды дрогнул. Дёрнулись узкие плечи. Не отвечая, она принялась работать с удвоенной скоростью. Нанизывала вешалки на перекладину одну за другой, яростно, отчаянно, будто искореняла этими почти шаманскими движениями свою горькую обиду.

– Что тебе нужно?

– Я хочу просить у тебя прощения за то, что сразу не рассказал тебе правду.

– Какую правду? Что у тебя с головой не в порядке? Сама виновата – следовало бы догадаться.

– С моей головой всё в порядке.

Она резко повернулась.

– Тогда тем более оставь меня в покое! Мне плевать на твои дела! За свою жизнь я мужиков наслушалась вот так! – она чиркнула наманикюренным пальцем по шейке. – Ты ничем не лучше других! Артист, твою мать! Убирайся!

Последние слова прозвучали громко, так что обернулись вяло бродившие по залу продавцы и посетители.

Магда ретировалась за прилавок, прошипев:

– Уходи, а то у меня будут неприятности. Ай! Блин! Порезалась из-за тебя! – Выкрикнула она со слезами в голосе.

– Дай посмотрю.

Я завладел её рукой. Ранка была пустяковой, но находилась на неудобном месте – сгибе большого пальца, и оттого кровь текла сильнее.

Это было проще пареной репы. Минимум энергетических затрат, мне не придётся ощущать себя выжатым лимоном. Я накрыл порез ладонью, моментально ощутив живое тепло, упорядоченную пульсацию кровотока.

– Отстань!

Магда выдернула руку, расширенными глазами оглядела её, словно видела впервые, поднесла ближе к лицу, будто была близорукой. Перевела на меня ошеломлённый взгляд. Я подумал, что стоит привыкать к подобной реакции: я столкнусь с нею не раз и не два.

– Пожалуйста, не спрашивай, как я это делаю, – сказал я, предвосхитив её немой вопрос. – Я зашёл попрощаться.

– Подожди меня на улице. – Сказала Магда. – Я сейчас.

Закапал дождь, и вскоре обрушился холодным осенним ливнем. Я спрятался под козырёк. Прохожие поднимали воротники, раскрывали цветные зонты. Скоро улица стала похожа на гигантский цветник. Дождь хлестал по деревьям, сбивая продрогшие листья, шуршал по оголённому телу земли, просачиваясь сквозь пространство и время. Как пять, сто, тысячу, десять тысяч лет назад… Сколько же нам осталось?

Вышла Магда. Недоумённая, озадаченная, растерянная. Молча встала рядом.

– Ты должна меня отпустить. – Сказал я. – В том, что случилось, нет ничьей вины, ни твоей, ни моей. Скоро ты встретишь хорошего парня. Вы будете счастливы. И у вас родится двойня – мальчик и девочка.

Магда подняла на меня глаза, ставшие из гневно-тёмных прозрачно-зелёными, влажными. Отрывисто рассмеялась, и вдруг посерьёзнела, покачала головой.

– Ты говоришь так, словно сам этому веришь.

– Я это знаю. – Спокойно ответил я.

– И как давно?

– Только что.

– Что ты будешь делать?

– Попытаюсь спасти этот мир, – усмехнулся я.

Она снова невесело рассмеялась.

– Тогда хорошо, что мы расстались. Я не готова делить своего парня с целым миром. Куда ты теперь?

– Пока не знаю, – честно ответил я. – До свидания, Магда.

Её губы беззвучно шевельнулись. Я понял: она меня отпустила, и почувствовал: с сердца свалился огромный камень, и стало легче дышать.

Я вышел из-под навеса, поднял голову, посмотрел вверх, подставив лицо крупным дождевым каплям. Как вдруг сизые тучи раздвинулись, высвободив кусок ярко-синего неба, из которого протянулась разноцветная радуга, озарив всё вокруг необыкновенно-ярким сияющим светом, переливавшимся в каплях дождя, так что казалось, будто с неба сыплются мокрые искры фейерверка. Я услышал, как кто-то, выходя из магазина, изумлённо воскликнул:

– Радуга в ноябре! Вот чудеса!

Огромный сусального золота купол, венчавший высокие белые стены, пылал пожаром, резал глаза, слепил отражённым солнечным светом. День выдался нестерпимо-яркий, похожий на день уходящего бабьего лета. Звенели колокола.

Бом-бом!

Я поднялся по ступенькам, отчего-то обернулся, посмотрел вниз и вдаль. Пречистенка, в будни запруженная людьми и автомобилями, субботним утром казалось спокойной, чуточку сонной, благочинной. Ещё накануне вечером она толкалась, щетинилась пробками, ревела клаксонами, мигала маячками. Я поднял голову. Вблизи при дневном свете храм казался ещё выше, монументальнее. Словно надменный исполин взирал на человеческий муравейник, сновавший у его подножья, шикарный, величественный, холодный, походивший более на роскошный дворец. Я замешкался в нерешительности: может, не стоит сразу лезть сюда? Попробовать прорваться на телевидение… Я колебался, поставив правую ногу на ступеньку, ведущую к входу, оставив левую на грешной земле, как снизу потянуло зябким ветром, и перед моим мысленным взором нарисовалась отвратительно ухмыляющаяся пепельная физиономия незваного ночного гостя:

– Что, струсил?

– Не дождёшься.

Стиснув зубы, сжав кулаки, я поставил левую ногу ступенькой выше.

Вокруг было полно милиции, такого скопления в одном месте я ещё не видел. Словно и впрямь это был дворец очень важной персоны. В любой другой момент я удивился бы и насторожился, но сейчас был поглощён своими тайными сомнениями и раздумьями, и потому не заострил внимания на этой аномалии. Мало ли, чего не увидишь в Москве. Милиция и люди в штатском с недовольно шипящими рациями сновали вокруг, сосредоточенно зыркая по сторонам, то и дело требуя документы то у одного, то у другого. Молоденький лейтенантик вырос передо мной, взял было под козырёк, но что-то отвлекло его внимание от моей скромной особы, и я беспрепятственно поднялся по ступеням, вошёл внутрь.

Раздался противный резкий звон. Не сразу понял, что это. Оказалось, металлоискатель. Как в аэропорту. Суровый секьюрити попросил опустошить карманы. Оружия не обнаружилось, нашлись ключи и мобильник. Охранник тоже спросил документы. Наученный горьким опытом – однажды проторчал три часа в обезьяннике, пока выяснилось, что просто похож на чей-то фоторобот, – я носил с собой паспорт. Охранник продолжал выразительно на меня таращиться, словно ожидал чего-то ещё. Я тоже смотрел и молчал. Он сурово качнул квадратным подбородком, мол, проходи – не задерживай.

Я прошёл мимо лавки, торгующей иконами, подсвечниками, книгами, расписными шкатулками с библейскими сюжетами на крышечках, крестами всех размеров, значками, ручками, яйцами а-ля Фаберже, гжелевскими фигурками, жостовскими подносами, бусами, колечками и прочей дребеденью с аккуратно выведенными синим фломастером ценниками. Перезрелая крашеная блондинка за прилавком улыбнулась мне как потенциальному клиенту и кокетливо поправила платок. С лакированной доски смотрели на меня строго и скорбно знакомые глаза.

Я проследовал дальше под соборные своды, высокие и помпезные, дразнящие кичливым убранством, что на миг вновь ощутил себя незваным гостем в чужой роскошной обители.

В торжественном полумраке разбрызгивали свет тысячи свечей. У алтаря в богатых, шитым золотом одеждах осанистый седовласый священник с удивительно знакомым лицом благоговейно пожимал руку невысокому человеку в синем костюме. Поодаль с такими же проникновенно-торжественными лицами внимали происходящему несколько мужчин в дорогих серых пиджаках, за спинами которых громоздились квадратные мальчики. Вокруг бродило несколько репортёров с камерами. А вот и телевидение… Очень кстати!

Я подошёл ближе. Так, что при желании мог бы дотронуться рукой до любого из участников и остановился под хмурые взгляды квадратных мальчиков, невольно поёжившись. От группы тянуло тёмным мрачным холодом, даже жар тысяч свечей не мог его перебить.

– Для меня большая честь принимать вас… – Елейно говорил священнослужитель, краснея, как невеста перед женихом, и подбой его одежд колыхался трепетно, невинно. Человек в синем снисходительно улыбался, а в серых глазах его застыла смертельная скука. Строго и скорбно наблюдали за этим спектаклем иконные лики.

«Можно подумать, он принимает гостей в своём доме! Подхалим.»

Я понял, что подумал вслух, когда все эти люди разом повернулись ко мне с нескрываемым удивлением и недоумением. Священник помрачнел, и недовольно поджал губы. Он переводил взгляд с одного на другого, явно не зная, что следует предпринять. Свита больших пиджаков замешкалась, переглядываясь, причём было заметно, что все ожидали реакции человека в синем костюме. Тот же нахмурил светлые брови и, обернувшись к ним, строго спросил:

– Это кто?

Солидные мужчины занервничали, затряслись, как нашкодившие дети. Я ответил:

– Человек.

– От какой фракции? Где приглашение?

– Приглашение? Я не знал, что здесь закрытая тусовка.

Пиджаки снова переглянулись. Кто-то сказал:

– Куда смотрит охрана? Ну, я им покажу!

– Ты что, псих? – зашипели за моей спиной, дёргая за рубашку. – Не понимаешь, с кем разговариваешь?!

– Я думал, здесь разговаривают с Богом, – сказал даже не я, а кто-то дерзкий внутри меня. – Я тоже пришёл поговорить…

Человек в синем костюме сделал небрежный жест, голос за спиной смолк.

– Интересно… – протянул он. Скучающе-безучастные глаза насмешливо блеснули, оживились. В отличие от остальных он явно обрадовался незапланированному развлечению. – И о чём же, если не секрет? Можешь со мной поделиться? Я, конечно, не Бог, но тоже кое-что могу.

– Тогда позвольте мне кое-что сказать людям. Это очень важно.

– Для кого важно?

– Для меня, вас, всего человечества.

– Неужели? Интересно… – повторил он, обернувшись на окончательно сбитую с толку свиту.

– Но… – Робко запротестовал священник.

Синий костюм оборвал его пренебрежительным жестом, как отгоняют назойливую муху.

– Пусть говорит. У нас демократия.

Свита больших пиджаков синхронно захихикала в кулаки. Я почувствовал, как вспыхнули щёки, яростно учащённо заколотилось сердце.

Я смешон. Эти люди, наделённые немалой властью над другими людьми, по иронии судьбы оказавшиеся в том же месте в то же время, потешаются надо мной, как над юродивым. Надо послать их подальше, повернуться, уйти, и поискать на досуге иной путь…

Но я остался стоять перед пресыщенными скучающими господами, которые смотрели на меня, как на городского сумасшедшего, шута горохового, в ожидании маленькой приятной, незапланированной забавы. Остался, оттого что меня посетила наивная шальная мысль, что если я смогу убедить этих людей, в чьих силах не только продавать нефть и объявлять дефолты, но останавливать войны и строить города, то, быть может, всё будет иначе. И будущее действительно станет светлым…

Я должен был использовать этот шанс.

Я поднял руку. И, как ни странно, наступила тишина. Даже хор смолк. Стало слышно, как потрескивают свечи.

– Пожалуйста, послушайте. Я – человек. Такой же, как вы все. На моём месте мог бы быть каждый… Но я должен сказать вам что-то очень важное…

Я начал сбивчиво, сумбурно, но помимо того, как продвигался рассказ, волнение улеглось, и нужные слова находились сами собой, будто мне их подсказывал невидимый суфлёр. Срываясь с моих губ, они неслись вперёд стремительным потоком, смешивались с человеческим морем, хлынувшим им навстречу мимо оцепеневшей охраны. Они нашлись – слова невиданной силы, заставившие разом смолкнуть и застыть сотни людей. То были не мои слова – мне пришлось бы подбирать их вечность. И храм уже не был исполинской крепостью: его стены растворились в космической запредельности. Сотни глаз смотрели на меня, сотни губ беззвучно шевелились, споря, соглашаясь, возносили молитвы.

Когда слова иссякли откуда-то, из-под сводов, полыхнул яркий свет, на мгновенье залил всё вокруг, и, словно потянувшись навстречу, одновременно вспыхнули все свечи разом, выстрелив вверх оранжево-голубыми язычками пламени.

Людской водоворот всколыхнулся, заволновался, загудел. Расплескался шумным прибоем. Чего в нём только не было: негодования, волнения, насмешек, испуга, надежды… Кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то плакал. Одни негодующе потрясали кулаками, другие хватали за руки, просили денег, исцеления, спасения, удачи…

– Перестаньте! – Я не узнавал свой голос, раскатившийся под сводами. – Пожалуйста, успокойтесь! Будьте разумны! Послушайте! Послушайте… – произнёс я уже тише, потому что буря и впрямь улеглась, и всё вокруг смолкло.

Я смотрел в лица собравшихся, недавно чужие, незнакомые, и видел теперь союзников, соратников, членов одной огромной семьи по фамилии Человечество, чей адрес планета Земля… И они слушали меня…

Боковым зрением я выхватил растерянную кучку людей, которых более никто не замечал, словно их не было вовсе. И главный «синий костюм» пронзал меня стальным взглядом, в котором не осталось следа от невозмутимой насмешливости.

– Пошутили, и хватит. – Голос сорвался в злобное шипение. – Уберите этого ненормального, чёрт подери, он нам всё портит! И запретите снимать! Засветите плёнки!

Священник с побагровевшим искажённым злобой и страхом лицом выбросил вверх руки с растопыренными пальцами, словно собирался сдаваться, и завопил.

– Прихожане! Кого вы слушаете?! Этот человек – опасный сумасшедший! Охрана!

Его яростный крик заколотился меж стен. Миг, и я вспомнил этот голос. И самого священника. Противный старик из иерусалимского храма… Не может быть…

– А ты как сюда попал? – вырвалось у меня.

Наши взгляды встретились, и на секунду мне показалось, будто он тоже меня узнал, но священник тут же снова замотал головой, продолжая неистовствовать:

– Охрана! Охрана!

– Беги, – кто-то дёрнул меня за рукав, – беги!

Но я словно прирос к полу. Что-то перевернулось во мне, вся жизнь, моя другая жизнь пронеслась передо мной. Лица друзей, женщины единственно любимой, и Равви, его улыбка, полная надежды и веры в род людской…

– Заткнись! – заорал я священнику. – Вы превратили храм в базар, алтарь в театральные подмостки, богослужение в дешёвый фарс! Богу не нужны дворцы и доллары! Ему нужны чистые души, но их нет среди вас! Вы давно их продали! Этот храм пуст, здесь давно нет ничего святого! Однажды он рухнет, не останется камня на камне!

Зал дрогнул, распался на несколько частей, вспоротый чёрными рядами испуганных охранников. Большие пиджаки сгрудились в кучку, квадратные телохранители по бокам моментально ощетинились пистолетными стволами, выхваченными из тайников бесформенных одежд. Завизжали женщины. Часть людей метнулась к выходу, другие приросли к полу, широко распахнутыми глазами фиксируя происходящее. Образовалась давка. Кто-то упал. Кто-то опрокинул подсвечник, свечи рассыпались, разметав по полу огни… Чёрные рубашки профессионально заломили мне руки за спину, поволокли к выходу.

Я знал, что сопротивляться бесполезно, но зачем-то отчаянно упирался и продолжал что-то выкрикивать, пока острая, как клинок, ладонь не ткнула под дых, и пламя сотен свечей закружилось в медленном слепящем хороводе…

Яркий дневной свет больно ударил по глазам. Внезапный порыв ветра едва не сбил с ног. Меня сволокли по ступенькам, засунули в «воронок». На запястьях защёлкнулись браслеты наручников.

Однажды, ещё пацаном, я по дурости угодил в ментовку: попёрлись в Москву на диско и подрались на вокзале с такими же местными недоумками. Тогда нас скопом забрали в «обезъянник» и продержали, пока не забрали родители. За те несколько часов мы с «москвичами» успели помириться, скорешиться и получить добро на посещение диско в любое угодное нам время. Было не страшно, по крайней мере, не очень, даже куражно, во, какие мы крутые! И нудная проработка директором школы, куда прибыл рапорт, возымела действие прямо противоположное искомому: в глазах однокашников мы выглядели не глупой шпаной, как то было на деле, а героями и авторитетами. Стыдно, пожалуй, тогда было мне одному, но вовсе не перед милицией, школой и комсомолом… Когда все мои приятели-подельники с гордостью повествовали про родительские зуботычины, я молча отвёл глаза, потому что передо мной встало в тот момент лицо бабушки с потухшим взглядом, беспомощно дрожащими губами и резко обозначившимися морщинами на лбу и в уголках рта. Она не тронула меня пальцем, только проговорила жалобно:

– Старая я стала, не уследила… – И, совсем тихо, перекрестившись на образа: – Господи, прости меня, грешную…

Я тогда выскочил из комнаты, забрался на чердак и, закопавшись в старую рухлядь, схоронился и просидел до вечера, чтобы никто не видел моих слёз…

Было бы неправдой сказать, что с той поры я совсем не дрался. Всякое бывало. Но с сомнительными мероприятиями, типа стырить в ларьке сигареты или покататься на соседских «жигулях», позабыв спросить разрешения у хозяина, завязал раз и навсегда. И с милицией, в отличие от многих вчерашних приятелей, разногласий не возникало. До сегодняшнего дня.

Но сейчас всё было иначе, подростковый опыт не пригодился.

Для начала два амбала и лопоухий веснушчатый парень со старлейскими погонами меня завели в узкую комнату с зарешеченным окошком под потолком, деревянными нарами, вонючим очком, ржавым рукомойником в углу и основательно побили. Особенно старался лопоухий недомерок.

Орал, брызгая слюной, как в плохом боевике:

– На колени, падла! Руки за голову!

И лупил резиновой палкой по почкам так, что глаза вылетали. Я так и видел сопливого пацана затюканного строгим папашей, весь досуг которого сводился к стопке сорокоградусной, а воспитательный процесс – к широкому армейскому ремню с тяжёлой пряжкой. Вечного мальчика на побегушках у старших ребят во дворе и в классе. Мужа горластой продавщицы нижнего белья на вещевом рынке. Всю жизнь мечтавшего об одном – о власти, пусть ничтожной, мимолётной, но хотя бы на пять минут позволяющей почувствовать себя маленьким диктатором – насладиться ролью, которую с детства примерял на себя в самых смелых и сладостных мечтах.

Амбалы же, отвесив пару дежурных зуботычин, и выполнив тем самым обязательную программу, скучно поглядывали в зарешеченное окно. Когда я свалился на цементный пол, сказали: «Хорош». Забрали ремень, шнурки, документы и кошелёк. Напоследок предупредили, что меня скоро вызовут, и лучше сделать и подписать всё, что скажут, иначе будет хуже. И ушли. От пола тянуло жутким холодом. Я переполз на деревянный настил, свернулся калачиком, потихоньку отдышался. И только малость пришёл в себя, как снова вкатились амбалы, уже без лопоухого, и без малейших объяснений поволокли по длинному тёмному коридору. По дороге один сказал другому:

– Отгадай, про кого книжка «Муму»?

– Про корову, конечно, – недоумённо хмыкнул второй.

– Ни хрена. Про собаку! Племяннику в школе задали. Приколись?

– А причём здесь Муму?

Услышать ответ я не успел.

В кабинете, куда меня втолкнули, было просторно и холодно. С потолка лился яркий галогеновый безжизненный свет. Одну из стен украшал фотографический портрет президента, под ним за внушительным дубовым столом, в окружении четырёх телефонов восседал невыразительный серенький человечек с цепкими глазками-буравчиками. Одним глазом просматривал мои права, извлечённые из кармана ветровки, другим же наблюдал за мной, когда отрывисто спрашивал, как я прошёл через охрану, кто мои сообщники, где спрятано оружие…

Я смотрел на него и понимал, что ему однохреново: пожар, потоп или два в одном – единственное, чего он боится пуще Страшного суда – изгнания из этого безразмерного кабинета, где он чувствовал себя царём и богом, вместе взятыми. И что любые, самые правильные слова здесь бесполезны.

– Та-ак… – неопределённо протянул он. – Молчим. Ну и ладно. Вот. – Он припечатал передо мной бумагу. – Читай. Подписывай.

Я стал читать чью-то исповедь в смертных грехах, начиная от членства в преступной группировке, подготовки теракта в храме с покушением на первых лиц государства и заканчивая попыткой организации государственного переворота. Прочёл, поднял глаза, встретился с холодными немигающими буравчиками, спросил, зачем мне подписывать этот бред. Серенький спокойно ответил, что чистосердечное признание смягчит мою вину, и мне много не дадут, а если стану упорствовать, будет хуже. И принялся в деталях описывать перспективы ночи в камере с матёрыми зеками – любителями молодых мужчин. Описывал спокойно, нудно, как рассказывают о работе – скучно, обыденно, рутинно. И именно потому я сразу ему поверил и, действительно, испугался. Вновь возникло ощущение, что я снова сплю и вижу самый большой кошмар, но никак не могу проснуться… Почему он так зол на меня? Что я ему плохого сделал? Что вообще я сделал такого ужасного?! Всего лишь хотел, чтобы мой одинокий голос был услышан в гигантской каменной пустыне…

В этот момент зазвонил один из телефонов, серенький поднял трубку, послушал, задумчиво промычал: «Угу… Понятно.» Вскоре трубка замолчала и вернулась на рычажки. Серенький, подперев ладонью отвисшую щёку, смерил меня презрительно-сочувственным взглядом, в котором, несмотря на это унизительное сочувственное презрение, впервые промелькнуло нечто человеческое, сродни жалости, протянул:

– Да-а… Видать, крепко тебя стукнуло. И кем, если не секрет, ты себя воображаешь? Царём Соломоном? Пророком? А может, – он мерзко захихикал, – самим Иисусом, а?

Я молчал. Он оборвал смех, сухо кашлянул, снял трубку другого телефона и коротко распорядился:

– Уведите.

Тотчас вошли два амбала, поинтересовались:

– В общую?

– Нет, – поморщился серенький, – пускай пока в одиночке посидит. Будем в Сербского оформлять.

– А я сразу понял, что он – «того». – Авторитетно заявил за моей спиной амбал с начитанным племянником напарнику. – Видал, какие у него глаза? Ненормальные. Настоящий маньяк.

– Вот спасибо, удружил, – сказал я, оставшись один в камере, обращаясь, собственно, ни к кому, так как сомневался, что Равви слышит. Просто от беседы «тихо сам с собою» делалось немного легче. – Ну и что мне теперь делать? А ещё другом назывался… Это в дикие древние времена пророки удостаивались публичной казни, получая последнюю возможность заронить в толпу зерна откровения. В наш цивилизованный век всё гораздо тише и культурнее. Меня упекут в психушку, наколят транквилизаторами, и я стану цивилизованным овощем. Нет человека – нет проблемы… Может, и не стоит этот долбанный мир того, чтобы переживать о нём? Может, ну его ко всем чертям?

Ответа не последовало. Должно быть, Равви разочаровался во мне. Я лежал, тупо таращился на окно настолько крохотное и грязное, что даже проникавший сквозь него свет становился тусклым и безжизненным. Зачем я только вернулся? Почему не остался там, где мне дышалось глубоко, свободно и счастливо. Почему не умер вместо человека, назвавшего меня своим другом? Ведь именно в том и состоит подлинный смысл настоящей человеческой дружбы – не задумываясь отдать жизнь за того, кто тебе дорог.

– Эй ты, пророк! Поднимайся, блин! Не в санатории.

Снова лязгнул засов.

В полутьме не сразу разглядел вошедшего, и лишь когда он подошёл, брезгливо припечатывая к грязному полу подошвы начищенных до мягкого матового блеска дорогущих штиблет, встал прямо передо мной, перебив камерный смрад сдержанным лоском нездешнего парфюма, я узнал одного из свиты «синего костюма». Сделал знак надсмотрщикам, чтобы нас оставили наедине, и те почтительно убрались. Минуту мы молча смотрели друг на друга, а затем он заговорил тоном господина, не привыкшего к долгим церемониям и не приемлющего возражений.

– Мы навели о вас справки, – сказал он. – До сих пор Вам не слишком везло в жизни, но сейчас у вас появился шанс, один на миллион. Мы предлагаю вам работу. – Он снова сделал паузу, вероятно для того, чтобы я осознал и оценил степень моей везучести.

– Кто – «мы»?

Он скептически подёргал уголками полных сочных губ, изображая улыбку, но глаза остались холодными, непроницаемыми, как две тёмных полыньи.

– Не прикидывайтесь глупее, чем вы есть на самом деле. Мы предложим вам достойные условия, можете поверить. Талант должен служить обществу. У вас есть то, что нам нужно – редкий, почти уникальный дар убеждения, эдакий магнетизм. За удивительно короткое время вы можете убедить, заставить поверить, повести за собой. Увиденное в храме произвело впечатление…

– Судя по тому, что я здесь, да, – не сдержавшись, буркнул я.

Визитёр улыбнулся так, словно я сказал что-то очень приятное.

– Ваша судьба в ваших руках. У вас будет должность, оклад, хороший дом, служебный автомобиль, льготы. От вас требуется встречаться с людьми, прессой, беседовать с ними на определённые темы, выступать по телевидению, так сказать, осуществлять связь с общественностью. Народ – это стадо, которому нужен хороший вожак, он у нас есть. От вас требуется не так уж много – помочь людям это осознать.

Он снова улыбнулся снисходительно, вальяжно, глубоко уверенный, что я паду ниц от восторга, стану целовать ему руки и громко, взахлёб благодарить за оказанную честь. Но я продолжал сидеть неподвижно, и его улыбка стала медленно леденеть, а от лощёной фигуры пахнуло тьмой. Её было слишком много, она уже овладела всем его существом, и я понял, что ничего не смогу изменить, это не в моих силах. Всё равно, что пытаться впустить солнечный свет в наглухо закрытый подвал. Даже Равви говорил, что жадность, глупость и честолюбие вылечить практически невозможно. Нехорошо мне было рядом с этим человеком, неуютно.

– Что молчишь? – спросил он, по-своему истолковав моё оцепенение. – Язык от счастья проглотил? Понятно. Кем ты был? Торговым агентом? Мальчиком на побегушках за жалкие гроши? А кем будешь?

– Кем? – Решил я уточнить.

– Конец тысячелетия, люди ждут чуда. Сделаем тебя пророком, новым мессией. А?

Визитёра прямо-таки распирало от гордости, словно эта гениальная идея принадлежала именно ему.

– А я должен буду говорить, что светлое будущее в новом веке возможно только при условии правления господина N, иначе – апокалипсис?

– Молодец, соображаешь. – Подхватил он, не заметив моей иронии. – Идея давно носилась в воздухе, но не было подходящей кандидатуры. И тут ты. Редкая удача!

– С чего вы взяли, что мне поверят? – возразил я.

– Поверят, – фыркнул он. – Не беспокойся. И не таких раскручивали. Не ты первый, не ты последний. Тебя это вообще не должно волновать. Есть специалисты, которым за это платят. Ну ладно, подробности потом. – Он показал на запястье с массивным «роллексом». – Время – деньги. Сейчас распоряжусь, чтобы тебя отвезли домой. Помойся, побрейся, выспись хорошенько. А завтра с утра за тобой придёт машина…

Слова выскакивали из его рта, но не растворялись в сырой затхлости удушливой клетухи, а словно чёрно-зелёные навозные мухи сновали вокруг, омерзительно жужжа, вызывали к жизни знакомую ноющую боль, подступившую к вискам. На мгновенье мне почудилось, что я стою на краю бездонной пропасти, и достаточно сделать шаг…

– Нет, я не могу…

Он осёкся на полуслове. Брови поползли вверх и остановились посреди лба, затем снова съехали на переносицу, и взгляд сквозь хищно сузившиеся веки сделался тяжёлым, острым, прицельным.

– Ты что, совсем «того»? – покрутил пальцем у виска. – Я-то встану и уйду. А с тобой что будет, подумал? Думаешь, всё шуточки? Детский сад? Погрозят пальчиком и отпустят? Ворвался в храм во время богослужения, устроил дебош, угрожал… Кто ты? Хулиган, религиозный фанатик, террорист с бомбой в кармане или опасный псих, которого надо держать под замком? Следствие покажет, где твоё место на ближайшие несколько лет – в тюрьме или психушке. – Он скрестил руки на груди, улыбнулся холодно, злобно.

Повисло молчание. Ледяное, гнетущее, как гигантская глыба, готовая в любой момент оборваться над головой незадачливого путника.

– Но почему, – прошептал я, – вам меня не отпустить? Я же никому ничего плохого не сделал… Мне надо выйти отсюда… Пожалуйста! Это очень важно, чем скорее, тем лучше! У нас мало времени! Я уже не принадлежу себе… Я вам всё объясню…

– Конечно, – перебил он с той же гадкой улыбочкой, от которой жилы морозило, – ты себе не принадлежишь. Ты принадлежишь нам. Как нефть, газ, металлы, пресса, закон… И ещё сотня миллионов маленьких существ, воображающих, будто от них что-то зависит в этом мире. Сегодня твоя харизматическая мордашка мелькнула в «Новостях» – какой-то ушлый малый подсуетился. Обозвал тебя пророком. И народ воспрянул. Людям нужны сказки. Мифы, чудеса, легенды и иллюзия собственной значимости. Ты дашь им всё это. Или исчезнешь. Всё ясно?

Где-то я уже слышал это… Моя бедная голова раскалывалась на части, и я стиснул её руками. Всё внутри меня разваливалось, распадалось на миллионы атомов, и я боялся, что мне не удастся собрать себя обратно.

Я смотрел на него, отчаянно пытаясь отыскать малейший просвет в толстой броне из холода и мрака, но безуспешно.

– Думаете, у вас истинная власть? – услышал я собственный голос, звучавший устало и глухо, так что я и сам с трудом его узнал. – Вы же обычные люди, как все. Разве от вас зависит, наступит ли завтрашний день?

Он встрепенулся. Густые чёрные брови упали на переносицу, сложившись в мрачную чёрную стрелу. Сочные губы искривились презрительно, зло.

– Твой завтрашний день зависит именно от нас, – выдохнул он с клокочущим раздражением. – До утра посиди, подумай. – И добавил тихо и с яростно: – Придурок…

Лязгнула железная дверь. Отворилась и захлопнулась, оставив меня наедине с сырыми стенами, жёсткими нарами, зарешеченным оконцем. Откуда-то доносился чей-то надрывный кашель и гулкая многоголосая брань…

Я поднялся, впервые подошёл к окну, подтянулся, выглянул и обнаружил, что оно выходит на довольно шумное шоссе. Мой визитёр садился в чёрный мерс с тонированными стёклами. Вдруг заднее стекло на мгновение поползло вниз, и тотчас приняло исходное положение. Но и доли секунды мне было достаточно, чтобы разглядеть тонкогубое пепельное лицо другого пассажира, ехидно подмигнувшего мне огненным глазом, массивный с кровавым отблеском перстень на длинном среднем пальце помахавшей мне руки.

– Проклятие! – прошептал я, срываясь, ударяя кулаками в стену. – Где ты, Равви?! Что же мне делать? Что? Что?!

Вечерняя тьма медленно, но верно отвоёвывала пядь за пядью. Белёсое пятно скользило по грязному полу, я следил за ним, не отрываясь, словно этот остаток света был последним на Земле. Пятно равнодушно проползло по моим коленям, переместилось на стену, задержалось, словно раздумывая над дальнейшим маршрутом. «Не уходи!» – взмолился я, но оно было глухо к заклинаниям пленника ночи. Скользнуло в угол, и настала тьма. Где-то раздался истерический хохот, сорвавшийся в плач, которому вторило насмешливое эхо. И вдруг – всё стихло. Мне тоже отчаянно захотелось завыть, зареветь белугой, но за дверью раздались гулкие шаги, что-то скрипнуло, зашебуршало, и я догадался, что на меня смотрят через глазок. Я передумал реветь, и показал невидимому соглядатаю оттопыренный средний палец. Шаги прошлёпали дальше. Тогда я лёг, свернулся в позу зародыша, обхватил руками колени.

Если рассматривать решётку не целиком, а поэлементно, то получится несколько крестов, слитых воедино. Моих крестов. Я насчитал более десятка, потом сбился, бросил и стал думать о том, что было бы, займи я тогда место Равви… Наверное, он успел бы, сделать что-нибудь, чтобы этот жестокий лицемерный неправедный мир не был теперь таковым. Он бы смог…

Немилосердное солнце пустыни терзает мою истерзанную побоями, изрезанную острыми розгами кожу. Пот заливает глаза. Я зажмуриваюсь, но тотчас дёргаюсь, отчаянно хлопаю веками, пытаясь прогнать омерзительного прожорливого слепня. Прямо перед собой я вижу его выкаченные остекленевшие глаза, отвратительные мохнатые лапки и гнусный хоботок… Я хочу отмахнуться, но лишь вгоняю сотню заноз в спину и крепко схваченные шершавым жгутом руки. Снизу доносится смех, ропот, полузадушенные всхлипы. Я вижу лица. Друзей, врагов, сочувствующих, равнодушных. Глаза. Испуганные и злорадствующие, любопытствующие и горестные. Рты. Раззявленные в усмешке, приоткрытые в мольбе, запечатанные скорбью. А потом другое лицо, заслоняющее все остальные, ужасное в своём опустошающем безразличии одутловатое лицо палача. Оно нависает надо мной, я вижу его набрякшие веки под клоками бровей, длинный мясистый нос, отвисшие щёки. Почему все рисуют смерть старухой с косой? Теперь я знаю: у неё тысяча обликов. И самый ужасный – полуспившийся человек без возраста в засаленном чёрном наголовнике…

Штырь. Длинный, острый, поблёскивающий на солнце, с набалдашником на конце. Это мой гвоздь?! Я слежу за его безжалостный остриём, насколько хватает взгляда, пока не ощущаю укол на своей ладони. Меня пронзает озноб, колотит лихорадка. Почему так холодно? Ведь вовсю жарит солнце… Что он бормочет, мой палач? Разве смерть умеет говорить?

Кувалда. Кусок тупого железа на деревянной рукоятке. Она взмывает ввысь, заслонив собою солнце. Вот почему так холодно. Кувалда описывает полукруг. Становится очень тихо. Только противно жужжат над головой потревоженные взмахом слепни.

Боль. Острая, горячая, невыносимая. Нет сил терпеть. Я кричу, и толпа отвечает многоголосым эхом, и я не понимаю, страдает она со мной или смеётся над моими страданиями. Снова боль. Снова и снова… Я не думал, что будет столько боли…

И вдруг я вижу Магдалин. По бледным щекам катятся крупные слёзы, подбородок судорожно вздрагивает. Толпа расплывается в безликую серую массу, а Магдалин становится всё отчётливей и ближе. Я могу разглядеть каждый волосок в спутавшихся прядях, бессонную синеву под глазами, скорбные морщинки в уголках закушенных губ. Я ловлю её взгляд, омывающий прохладной свежестью летнего ливня. Боль уходит. Становится легко и покойно. Значит, правда, что настоящая любовь побеждает всё, даже смерть…

– Я вернусь, обещаю…

Я говорю это совсем тихо, но она слышит и сквозь слёзы улыбается мне в ответ… А затем протягивает руку:

– Иди ко мне.

И тогда я отрываюсь от земли и иду, не оборачиваясь, сквозь строй равнодушных солдат, рокочущую толпу, сквозь солнце, пустыню, океан, пески времени. Наперекор судьбе, навстречу жизни, любви, вечности…

Вот и всё, – сказала Магдалин.

Я судорожно огляделся и увидел одинокое асфальтовое шоссе, понурые деревья, череду горбатых «ракушек».

– Ты свободен. У тебя ещё есть время… Беги.

– Куда?

– В Иерусалим. Там начало начал.

– А Пётр? Он ведь тоже здесь, верно? Питер Фишер, он меня узнает? Кто-то ещё из наших здесь?

– Я не знаю… – покачала головой Магдалин. – Мне не всё известно.

В её глазах таяли звёзды.

– А ты пойдёшь со мной?

Магдалин снова покачала головой.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что мой путь давно завершён, а ты лишь в самом его начале.

– Но мы встретимся?

– Конечно. – Она улыбнулась светло и чуточку печально. – Только немного позже.

– Когда?

– Помнишь, ты сам говорил: у нас впереди вечность.

– Но ты нужна мне здесь! Останься, пожалуйста!

На миг её нежное лицо с распахнутыми глазами приблизилось, я ощутил вишнёвый вкус её тёплых мягких губ, и где-то в вышине грянул невидимый оркестр.

– Я люблю тебя, Магдалин…

Но она уже ускользала, превращаясь в тонкий луч света, струившийся от одинокой яркой звезды, неожиданно проявившейся на задымлённом вечернем небосводе… Зато теперь я точно знал, что пройду этот путь, каким бы тяжёлым он ни был, чтобы обрести в конце больше, чем просто вечность.

– Я люблю тебя! – крикнул я в бескрайнюю высь, – я вернусь, Магдалин! Я найду тебя, слышишь?!

– Найди-ка лучше пальто, милок, а то простудисся… – скрипнул старческий голос.

По дороге, откуда ни возьмись, опираясь на палку, шаркал стоптанными сапогами старик.

И тут я почувствовал, как пробивает рубаху морозный ветер, как свежо и вольготно дышится разлитой в воздухе свежестью, увидел, как танцует в неясном фонарном свете стайка первых снежинок. Зима? Ну да, уже конец ноября. Как скоро… Время коварно, его стремительный бег невидим, неощутим. Значит надо поторопиться, если не обогнать, то хотя бы прийти вровень…

– Не волнуйся, отец! – сказал я. – Всё будет хорошо.

Дверь в квартиру отворилась с жалобным всхлипом. Вспыхнувший искусственный неживой свет равнодушно обнажил все неровности, выпуклости, впадины и изломы, покрытые густым слоем пыли. Всё было по-прежнему, но меня вдруг посетило смутное чувство тревоги. Кто-то побывал здесь в моё отсутствие. Этот кто-то был очень осторожен, не оставив ни единого следа своего визита, но я-то знал, что он не был призраком.

Я задёрнул занавески, и уже потом понял, что это глупо – на крайнем этаже крайнего дома окнами на сумрачное шоссе. Покрутил головой в поисках «жучков» как в старом добром шпионском кино, и сам невесело рассмеялся над внезапным приступом паранойи. Но гнетущее чувство тревоги не покидало, напротив, росло и ширилось, заполоняя всё моё существо, грозясь с треском прорваться наружу. Если бы я мог спросить у кого-нибудь совета, поделиться с кем-нибудь своими сомнениями…

Проверил деньги в ящике стола, они оказались на месте, почти тысяча баксов. Я положил их во внутренний карман куртки, к документам. Затем нашёл старенькую книжицу в мягком переплёте, положил в другой карман. Достал спортивную сумку, забросил в неё смену белья, чистые носки, зубную щётку, станок, пару рубах… Вряд ли меня будут долго искать. Уже через пару дней забудут о существовании: для них я – маленький человек, песчинка в огромном мире. Жаль, что они не успели, не захотели понять, что на самом деле этот мир вовсе не так велик и незыблем. А я вместо того, чтобы постараться это объяснить, позорно удираю, чтобы избежать худшего из распятий – распятия совести… Но я только в начале пути. Я должен набраться сил и мудрости, чтобы вернуться. Если есть начало, будет и продолжение. Я вернусь, обязательно вернусь… Когда я повторял это как заклинание, раздался короткий звоночек. Словно кто-то нерешительно надавил на кнопку, и тотчас испуганно отдёрнул руку. Внутри у меня всё ухнуло, оборвалось. Но я не стал уточнять, кто там, – будь, что будет.

За дверью стоял парнишка лет семнадцати в простенькой изрядно поношенной джинсе и стоптанных кроссовках. Русоголовый, высоколобый, вихрастый, похожий на встрёпанного воробья, с распахнутыми пытливыми серыми глазами, излучавшими столько света, что хватило бы на противовес целой армии тьмы, с глазами, полными волнения, надежды, и…

Ожидания чуда. Да, именно так. Он смотрел на меня, как когда-то люди смотрели на Равви. Не все, но те, кто верил, надеялся и ждал. Что-то ёкнуло и сжалось в груди. Я вдруг подумал, что, наверно, Сашка был бы именно таким в свои не наставшие семнадцать, конечно, он был бы похож на этого славного паренька, а вовсе не на Иуду-Симона, как мне казалось раньше! Тотчас за этой дурацкой мыслью пришла лёгкая злость на себя и немного на него, хотя парень-то был никак не виноват в моей погоне за призрачным фантомом. После этого осознания злость сменилась раскаянием, и я уже был готов просить у него прощения, если б сумел объяснить, за что. И пока я перетирал всё это в себе, он срывающимся от волнения голосом произнёс:

– Здравствуйте.

– Привет.

– Я слышал Вас в храме.

– Ну и что?

Он сделал паузу, точно собирался с духом, а потом выпалил горячим шёпотом:

– Возьмите меня в ученики!

Я шагнул к нему, с заколотившимся сердцем, как тоскующий эмигрант, неожиданно повстречавший земляка с соседней улицы. Но тут же взял себя в руки, спрятал минутную слабость за горьким сарказмом:

– Откуда ты взялся, малыш? Марш домой, к родителям!

– Я давно оставил дом и родителей! Я только выгляжу молодо, на самом деле мне восемнадцать, учусь в семинарии. Учился… – Он потупил взгляд.

– И чем тебе семинария не угодила?

– Мне не нужно ремесло. Мне нужна истина.

Неожиданно потянуло сквозняком, словно распахнулась дверь. И мне стало страшно и тоскливо. Не за себя – за него и за миллионы таких же глупых мальчишек и девчонок. За светлый солнечный мир, что может в одночасье исчезнуть, сгореть без следа…

Ты думаешь, что истина – это величайшее благо, а это – тяжёлый страшный крест.

– Я не боюсь.

– «Не боюсь!» – передразнил я, раздражаясь от его слепой мальчишеской самоотверженности. – Он не боится… Конечно, ты не боишься, потому что даже не представляешь, чего следует бояться… И лучше, чтобы никогда не узнал…

Я заставил себя замолчать, хоть мне и хотелось выговориться, как никогда. Этот паренёк был слишком юн и слаб, чтобы я мог вывалить груз космического знания на его плечи. Да и зачем? Чем он поможет мне? Страхом? Отчаянием? Осознанием собственного бессилия перед гримасой вселенского зла?

– Слушай, – оборвал я его и себя, – поболтаем в другой раз, мне ужасно некогда, честное слово. Давай договоримся для твоего же блага: мы друг друга не видели. О кей?

Я закинул сумку на плечо, запер дверь, отстранил паренька, нажал кнопку вызова лифта. Но что-то заставило меня обернуться и посмотреть в его прозрачные, серые, полные упрямой решимости глаза, на которые навернулись слёзы обиды.

Лифт пришёл, гостеприимно распахнул двери. Но я, вместо того чтобы войти, облокотился на лестничные перила и смотрел вниз на убегающие ступени. Лифт сомкнул челюсти и затаился в ожидании.

– Забыл, что никакой пророк не принимается в своём отечестве? [9] – Сказал я не то ему, не то самому себе. – Ну, какой из меня, на хрен, учитель? Я даже не знаю, что будет завтра.

– Завтрашний день сам позаботится о себе. Возьмите меня с собой. Мир велик, всем в нём работы хватит.

– Мир мал. Достаточно искры, чтобы раздуть вселенский пожар…

Зачем я продолжал говорить, мучительно ероша свой затылок? Мне следовало войти лифт, спуститься вниз и раствориться во тьме, ставшей на этот вечер моей союзницей. Отчего было такое чувство, будто прошлое, которое не возвращается никогда, каким-то непостижимым образом забежало вперёд, обернулось будущим, и теперь стоит передо мной, смотрит пытливым серым взглядом. И что, отрекшись сейчас от него, я отрекусь от чего-то очень важного, и буду жалеть о том до конца дней.

– Как тебя зовут?

– Александр… Саша.

– Ладно, – сказал я, – будем знакомы. Пошли, только, чур, не пищать! А то прогоню. У меня поганый характер.

И этот дурачок радостно кивнул и двинул следом, старательно подстраивая шаги под мою походку, как делают обычно младшие братья.

Редкие прохожие, семеня торопливой рысцой, прятали лица в необъятные шарфы и капюшоны. Но я не чувствовал холода и с жадностью вдыхал морозный воздух, стараясь наполнить им каждую клеточку организма. Пусть снег, метель, пусть даже мерзкая колючая изморось, лишь бы всё это было. Сейчас, потом, вовеки…

2001–2003; 2008

Примечания

1

Понимаешь? (англ.)

2

Ев. от Иоанна. Глава 1 (1).

3

Откровение Иоанна Богослова, 21.

4

«Песнь песней»

5

книга Екклесиаста. Ч.3.

6

от Иоанна, гл. 7.

7

от Иоанна, гл. 13.

8

Бытие. 1,25.

9

Ев. От Луки, гл.4

Content

Елена Гайворонская
Тринадцатый пророк

ЧАСТЬ 1 ПУТЕШЕСТВИЕ

ЧАСТЬ 2 ВОЗВРАЩЕНИЕ

Примечания