Э. Фрежак, Р. Гаммерлинг, Ф. Маутнер

Аспазия

Э. Фрежак. Гетера Лаиса. Перевод с французского

Часть I

Глава I

Вечерний сумрак опустился на стены Акрополя. Конон и Гиппарх вышли из храма и очутились на обширной площади, всего какие-то полчаса тому назад еще залитой светом, полной жизни, а теперь опустевшей. Они спустились по лестнице Пропилеев[1] и вышли на широкую дорогу, шедшую между могилами и надгробными памятниками. Далеко впереди, у входа в город, виднелись еще кое-где огни факелов. Скоро они исчезли. Стих и последний шум. И только резкий крик запоздалых птиц, пролетавших высоко в воздухе, слышался порой.

Конон был тот самый молодой триерарх, которому удача на войне создала вдруг блестящую репутацию.

Две недели тому назад, стоя на якоре возле Сигеи с пятнадцатью триерами, составлявшими авангард флота Алкивиада, он получил известие от своих легких разведывательных судов, что под Сестосом идет жестокая битва. Флот, выставленный Лакедомонией и Сиракузами, пытался прижать к берегу афинские галеры, находившиеся под командой Тразилла. Армия перса Фарнабаза покрывала весь берег моря. Запертые в бухте суда афинян не смогли бы долго сопротивляться натиску всего дорийского флота и погибли бы под ударами варваров… Вдруг на горизонте показались паруса. Суда приближались. Сражающиеся — одни с ужасом, а другие с радостью, увидели развевавшиеся на верхушках мачт пурпурные флаги грозной ионийской лиги. Подгоняемый ветром, вспомогательный флот, убрав весла, приближался на всех парусах, и уже можно было различить тонкий след пены, вскипающий у бортов. Напрасно Миндарос выслал навстречу ему самые крепкие и самые тяжелые лакедомонийские корабли. Они не смогли выдержать ужасного удара. Полузатопленные, пробитые таранами, печально качались они на волнах, покрытых обломками. Моряки Тразилла с новыми силами бросались на неприятеля; последние лучи солнца освещают показавшиеся на горизонте остальные корабли Алкивиада, которые тоже спешат принять участие в битве. Остатки флота Миндароса, позорно бегут…

Конон, по приказанию стратега, тотчас же отправился в Афины сообщить счастливую весть об одержанной победе. Население Афин, созванное пританами[2], заставило его взойти на Пникс[3], чтобы оттуда сделать сообщение народному собранию. Молодой триерарх не обнаружил никакого смущения, в первый раз всходя на трибуну, с высоты которой столько знаменитых мужей бросало уже свои страстные призывы.

Согласно обычаю, он сложил на жертвенник свое оружие: щит из полированной стали, обитый золотыми гвоздиками, с изображением страшной Медузы; кожаную перевязь вместе с тяжелым мечом, шлем с красным султаном из конских волос; наконец, копье из ясеня с тройным рядом украшений из меди на древке. Он откинул за плечи пурпурные складки плаща. Оставшись только в вышитой тунике, поверх которой была надета доходившая до талии легкая кираса из шерстяной ткани, украшенной серебряными блестками, и стоя на трибуне с обнаженными ногами, обнаженными руками и непокрытой головой, он так живо напоминал собою бога войны Ареса, что аплодисменты раздались раньше, чем он заговорил. Он рассказал о битве и сделал это просто, без излишних прикрас Зевгиты[4] приветствовали его восторженными криками, а всадники, к классу которых он принадлежал, стряхнув свою обычную леность, поднялись, чтобы оказать ему честь. Увлеченная порывом, толпа народа устремилась к трибуне. Конон видел тянувшиеся к нему снизу руки и открытые рты, громко кричавшие что-то, но что именно, разобрать было нельзя. Видя, что ему уже не заставить слушать себя, он схватил копье и угрожающе потряс им; затем обернулся лицом к востоку и опустился на колено, взывая к богине, статуя которой смотрела на него с высоты Акрополя. Громкие крики слились в один протяжный рев, и этот рев, прогремев по холму, пронесся через город и покатился по равнине к морю. Старикам казалось, что вернулись славные дни, наступившие после Саламина и Микале. Те, что не были очевидцами великой войны, снова приобрели надежду. Все видели в молодом воине того, кому суждено отомстить за сиракузский позор.

В тот день, желая уклониться от оваций, когда он был в Парфеноне в числе зрителей при конце Дионисий, Конон вынужден был искать убежище в храме Победы. Его сопровождал скульптор Гиппарх, его товарищ с юношеских лет. Теперь оба друга с наступлением ночи направлялись к Афинам.

— Лаиса была очень красива сегодня, — сказал Конон. — Она должно быть так же богата., как красива: содержать столько носильщиков…

— Она и в самом деле богата, — отвечал Гиппарх. — Ее присутствие на празднествах удивляет меня. Она бывает на них так редко. Во-первых, потому, что выходит только после десяти часов: ее белая кожа боится яркого солнца. Потом культ богов привлекает ее меньше, чем общество тех умных и талантливых людей, которым она открывает свой дом.

— Ты бываешь у нее?

— Нет. Один раз она приглашала меня к себе посмотреть древнюю статую, привезенную с Крита. Я тогда только что женился: Ренайя, по-видимому, была недовольна; мне самому не хотелось идти к ней и я остался дома.

— Это правда: ты один из тех редких афинян, которые любят тишину гинекея[5] и отказываются от развлечений вне дома. Я знаю даже, что Каллиас, наш старинный товарищ, считает тебя за одержимого священным недугом.

— Пусть он считает меня кем хочет, — отвечал Гиппарх с раздражением, — но пусть оставит меня в покое, а, главное, пусть не жалеет меня. Мне не принесло бы счастья, если бы я, подобно ему, занимался составлением новых румян для поблекших щек стареющих вдовушек. Я живу моей женой, моим сыном и моими статуями. Любовь к ним наполняет всю мою жизнь. Я сам хотел такой жизни и лучшего ничего не желаю, уверяю тебя, потому что мне такая именно и нравится — тихая, трудовая жизнь, полная семейных радостей…

— Впрочем, — прибавил он после короткой паузы, — хотя я и редко участвую в народных собраниях я, так же, как и многие другие, интересуюсь делами нашего города! Эта война, которая началась чуть ли еще не тогда, когда мы только появились на свет, и которая, может быть, продлится еще двадцать пять лет, медленно разоряет нашу родину, которую я нахожу такой прекрасной и которую мне так хотелось бы видеть благоденствующей. Несмотря на одержанную тобой победу, я предвижу дурное будущее. Мне кажется, что боги сильно колеблются с некоторых пор. Будущее ненадежно…

— Мы укрепим его, — сказал Конон, наткнувшись вдруг на пьяного матроса, растянувшегося посреди дороги.

— Познай самого себя! — воскликнул Гиппарх, смеясь.

— Вот один из твоих «героев»; он выпил слишком много меду. Я оттащу его в сторону: может быть, не все колесницы проехали…

Они были на середине холма. Пылавшие во время празднества вокруг храма факелы догорали в высоких подставках, освещенные слабым светом лиственницы отбрасывали длинные дрожащие тени, тянувшиеся до самой дороги.

Скульптор подхватил матроса под руки и уже собирался оттащить его в сторону, как вдруг где-то совсем рядом раздались громкие пронзительные крики.

— Это повздорили такие же пьяницы, — сказал он, выпрямляясь.

— Нет, — возразил Конон, внимательно прислушиваясь, — нет, это зовут на помощь. Это женский голос, — прибавил он, обнажая свой короткий меч и бросаясь через могилы в ту сторону, откуда слышались крики.

Вынужденные обходить огромные надгробные монументы и наталкиваясь в темноте на разбросанные всюду маленькие памятники-колонки, друзья медленно продвигались вперед. Наконец, они увидели несколько мужчин, в темных одеждах, возле распростертой на земле женщины во всем белом. В руках у них были сорванные с нее золотые украшения.

— Что вы делаете? — крикнул Конон громовым голосом.

Двое грабителей вскочили и убежали. Но двое других, вооруженные палками с железными наконечниками, приблизились с угрожающим видом, готовые наказать за непрошеное вмешательство.

Меч триерарха был молниеносен. Один из противников, вскрикнув, упал, другой — отскочил назад, бросил свою палку и скрылся в темноте.

— Я их проучил, как следует, — сказал Конон, вытирая о траву лезвие.

— Значит, это были не призраки, — воскликнул Гиппарх.

Он быстро отдернул край пеплума, который грабители накинули на голову своей жертвы; и увидел лицо такое же бледное и холодное, как мрамор на памятниках соседних могил.

— Да, это женщина… Клянусь Зевсом, это дочь Леуциппы! Я знаю ее, я делал недавно для ее отца статую Артемиды.

— Как она сюда попала? — спросил Конон.

Он наклонился и прикоснулся рукой к лицу молодой девушки.

— Мне кажется, она умерла.

— Нет, она в обмороке. Посмотри, свежий воздух приводит ее в себя. Отнесем ее к отцу.

Афинянка сделала легкое движение: она, по всей вероятности, слышала эти слова, медленно открыв глаза, она сказала слабым голосом, которому тщетно старалась придать твердость:

— Я Эринна, дочь Леуциппы. Мне не нужно никакой помощи; я пойду одна.

Она сделала попытку приподняться, но у нее не хватило сил и она снова опустилась на землю.

Серп нарождавшегося месяца, выскользнув из-под серебристого облачка, осветил мягким светом место, где произошло нападение. Это был пустынный уголок на скале Акрополя, приходившийся как раз напротив Ареопага [6]. В пожелтевшей траве лежало несколько надгробных плит. Видневшиеся тут и там повалившиеся колонны и обломки мрамора служили доказательством, что в эти места редко заходили посещать могилы умерших.

Конон наклонился над молодой девушкой, завернул ее, несмотря на слабое сопротивление в большое белое покрывало, которое казалось саваном, и, подняв без всякого усилия, посадил, прислонив спиной к одному из мраморных памятников, у подножья которого Гиппарх уже разостлал свой плащ.

— Благодарю, — сказала она.

Видя, что мужчины смотрят на нее с беспокойством, она прибавила слабым голосом:

— Простите меня… я так испугалась и так измучена…

— Девушка, — сказал Гиппарх, — твоя голова склоняется помимо твоей воли, и ты еще бледна. Ты уверена, что не ранена?

Она отрицательно покачала головой.

— Тебе больше нечего бояться, — продолжал скульптор. — Мы свободные граждане Афин, и мы не оставим тебя. Один из нас отправится за твоим отцом, другой останется здесь. А если хочешь, мы отнесем тебя домой…

— Нет, — отвечала она покраснев. — Я смогу идти сама.

Но силы опять изменили ей, — длинные ресницы слабо затрепетали и прелестная головка снова склонилась на плечо.

— Надо же, наконец, на что-нибудь решиться, — сказал Гиппарх, — останься с ней и, если она опять потеряет сознание, смочи ей виски водой. Я побегу к Леуциппу и постараюсь, как можно скорее, вернуться обратно вместе с рабами.

Неподалеку от этого места, среди розовых лавров, струился по каменистому ложу маленький ручеек, впадавший в Кефис. Конон спустился к ручью и, наполнив свой шлем чистой водой, смочил лицо афинянки. Она открыла глаза и, взглянув на стоявшего перед нею молодого воина, сказала немного дрожащим голосом:

— Что со мной случилось? Зачем я попала сюда?

— Ничего, почти ничего, успокойся. Ты, вероятно, заблудилась, и на тебя напали грабители. Случай, пославший нас, дал нам возможность защитить тебя.

— Ты говоришь случай? Вернее, Афина, моя покровительница Афина…

Она умолкла и замерла, сложив перед собой руки. По всей вероятности, она молилась и благодарила своих домашних богов. Ее тонкий белый силуэт ясно обрисовывался на темном мраморе памятника, Конон невольно залюбовался ее целомудренной и чудной грацией. Через минуту девушка заговорила опять:

— Я припоминаю… Афина — моя покровительница, пожелала, чтобы я могла вспомнить ужасные минуты нынешнего дня. Это она вверила меня тебе… Я пошла в храм вместе с матерью и с кормилицей. Но там была такая давка, что мы скоро потерялись. По дороге в храм нам встретились некоторые из моих подруг. Моя мать, наверное, подумала, что я отправилась обратно домой с какой-нибудь из них… Я долго сидела на ступенях пропилеев: не знаю, почему-то проходившие мимо меня люди смотрели на меня как-то странно. Когда я решилась покинуть Акрополь, уже наступала ночь. Я пошла по боковой тропинке, потому что на дороге было много пьяных. Когда я проходила через оливковую рощу, мне показалось, что меня преследуют. Я побежала. Вдруг люди, одетые в темное, как рабы, напали на меня. Они схватили меня и грубо бросили на землю. Я вскрикнула. Ты и твой друг услыхали меня и спасли…

Она посмотрела вокруг…

— Где же твой друг? Мне кажется, что я его встречала прежде…

— Он ушел сообщить твоему отцу о том, что случилось.

— Мой отец, наверное, сам захочет пойти сюда; но он старик, не надо допускать, чтобы он утомлялся.

Молодая девушка сделала движение, желая приподняться, но Конон опустил руку на ее плечо и, суровым, несколько повелительным тоном, которым разговаривали греки того времени с женщинами, сказал:

— Сиди, я не хочу, чтобы ты вставала…

И прибавил мягче:

— У тебя больше мужества, чем сил. Ты уже два раза была в обмороке…

Она молча собрала свои длинные волосы и поправила золотой обруч, аграф на котором был сломан.

— Я потеряла все мои украшения… Лизиса рассердится.

— Лизиса не рассердится, — ответил, улыбаясь, Конон. — Гиппарх нашел твои драгоценности. Кто эта Лизиса, о которой ты говоришь? Твоя мать?

— Нет, это моя кормилица; я всего только год тому назад покинула ее комнату: у меня теперь своя отдельная комната… Но она любит меня так же, как мать.

— Все, кто тебя знает, должны любить тебя так же, как она.

— Почему? — спросила молодая девушка, оживляясь.

— Я и сам не знаю почему, — сказал он, немного смущенно. — Подождем прихода Лизисы и твоего отца… Хотя у тебя такой же певучий голос, как у бессмертной богини, и слушая его, я испытываю удовольствие, думаю, что тебе не следует больше говорить. Послушайся меня, отдохни, я постерегу твой сон… Мне кажется, ты озябла. Ночью с гор дует ветер, а ты легко одета. Я прикрою тебя плащом?

— А ты? Ты забываешь о себе.

— О! я, я воин: я не боюсь холода.

— И вообще ничего, — сказала она тихо.

— Ничего, — повторил Конон, невольно улыбаясь, услышав эту похвалу. Он отстегнул свой плащ и накрыл им молодую девушку, которая не сопротивлялась, так как ей и в самом деле было холодно.

— Теперь надо спать, не надо больше разговаривать.;. Все женщины немного болтливы, — прибавил он поучительно.

— Однако, — застенчиво сказала Эринна, — что же я отвечу моей матери, когда она спросит у меня твое имя, чтобы произносить его в наших вечерних молитвах.

— Не все ли равно? По всей вероятности, нам не суждено больше видеться.

В голосе молодого человека звучало сожаление: Эринна заметила это и задумчиво ответила:

— Это зависит от тебя. Моя мать все-таки спросит у меня твое имя. Я сама буду горячее молиться богам, если буду знать имя человека, лицо которого запечатлеется в моей памяти.

— Меня зовут Конон, Алкмеонид, сын Лизистрата. Я афинский триерарх. Боги должны любить молитвы девушек. Я буду сражаться с большим мужеством, если ты хоть изредка будешь молиться за меня богам… Скажи, кроме того, своей матери, — прибавил он после короткого молчания, — скажи своей матери…

— Что? — спросила молодая девушка, почувствовав, как забилось сердце.

— …своей матери или Лизис… или лучше нет… не говори никому ничего… Знай, что если случай снова пошлет тебе смертельную опасность, я буду защищать тебя как Геракл… Я готов вступить в борьбу даже с богами… Я говорю это для тебя одной, Эринна, и я не знаю, какая сила заставляет меня говорить тебе это.

— Я сохраню это для себя одной, — отвечала она, и ему показалось, что он видит, как под легким покрывалом вспыхнуло ее молодое лицо.

Она тихо продолжала:

— Потому что я никак не могу заставить себя чувствовать после произошедшего испуг и тревогу. Я, наоборот, чувствую, что никогда не была ни так спокойна, ни…

Конон опустился на колени и взял ее руку.

— Ни?.. — спросил он.

— Ни так спокойно, ни так счастливо, — прошептала она.

Она прислонилась головой к мраморной плите, закрыла глаза и замолчала.

Он смотрел на нее, испытывая очарование, которое исходило от молодой девушки, и к которой он за минуту перед тем прикасался совершенно равнодушно. С лицом, обрамленным золотистыми волосами, закутанная в свои прозрачные покрывала, которым полумрак придавал гармонию и таинственность, девушка могла бы служить моделью для одной из тех статуй Артемиды, что Лизипп и Фидий так любили изображать на ложе из сухих трав и смятого папоротника.

Он хотел заговорить, но не находил в себе достаточно мужества, чтобы выразить все то, чем была полна его душа в эту минуту. Может быть, в нем смутно зарождалось желание, чтобы это златоволосое дитя, посланное неожиданно судьбой стало спутницей его жизни. Робея так, как он никогда не робел перед непоколебимой фалангой спартанцев, он не знал, что молчание передает глубину душевного волнения красноречивее всяких слов.

— Эринна… — всего лишь смог воскликнуть он, и голос его осекся.

Она невольно опустила глаза, встретившись с ним взглядом, и в первый раз в жизни почувствовала какое-то странное смущение в душе.

Вдали показался свет. Слышалось бряцание оружия, голоса, шум шагов.

Колеблющиеся огни факелов бросали на равнину отблески, густой дым, поднимаясь вверх, закрывал звезды.

Впереди толпы слуг шли Леуциппа с Гиппархом. Несмотря на усталость от быстрой ходьбы, старик, опираясь на палку из слоновой кости, поклонился Конону со всем величием истинного афинянина.

— Привет Конону, сыну Лизистрата. Твоя доблесть мне известна из рассказа о твоих подвигах против врагов Афин. Да будут благословенны бессмертные за то, что твоей славной руке я обязан сегодня спасением жизни моей дорогой дочери.

— Леуциппа, твои похвалы приятны мне. Твоя дочь уже поблагодарила меня за это улыбкой. Посмотри, жизнь вернулась к ней, но она боится твоего гнева.

— Моего гнева, — воскликнул старец, раскрывая объятия, в которые со слезами бросилась смущенная Эринна. — Она хорошо знает, что ей нечего бояться моего гнева. Неблагоразумная! Зачем ты так отдалилась от твоей матери? Почему не осталась ты под защитой плаща богини Афины, благосклонной к робким девушкам? Твоя мать побежала без покрывала к Искомаку, Диоклиду и к другим. Их дочери уже вернулись к своим домашним алтарям; ни одна из них не видала тебя. Наши рабы обыскивают всю дорогу в Фалеру; я послал стражу к городским воротам. Твой брат вооружился и тщетно вопрошает безмолвное эхо Пникса, Ликея и Ареопага. А я, твой старый отец, я совершил поздние возлияния богам. Я видел мою дочь, надежду и опору моей старости, беззащитной, предоставленной насмешкам и оскорблениям бесстыдной толпы. Селена услышала мою мольбу. Благодаря ей, благодаря вам, афиняне, благородное мужество которых она возбудила, мне не придется посыпать главу пеплом моего печального очага!

Он сделал знак. Две черные рабыни подошли к Эринне, распустили ее волосы и, умастив их сирийскими благовониями, принесенными в золотых сосудах тонкой работы, собрали на макушке, окружив полотняными повязками. Затем они накинули на нее длинный темный плащ, вышитый шелком, и повели к носилкам, кожаные занавески которых чуть заметно колыхались от легкого ночного ветерка.

Четыре либийца, с обнаженными торсами, подняли носилки на свои могучие плечи. Рабы взмахивали факелами, с которых падала горячая ароматная смола, рассыпаясь тысячами искр. Леуциппа, все еще опираясь на свою палку из слоновой кости, встал между Кононом и Гиппархом, и шествие, соразмеряя свой шаг с мерным шагом носильщиков, медленно направилось к городу. Скоро факелы, колеблемые ветром, осветили красноватые фасады первых домов. Сандалии носильщиков застучали по плитам, и спустя некоторое время носилки остановились.

Носсиса стояла на пороге, окруженная женщинами. В знак траура она сняла свою анадему, скинула покрывало, и ее распущенные волосы ниспадали на плечи. Эринна, выскочив из носилок, бросилась в объятия матери. И они, обнимаясь, не в силах сдержать слезы, удалились в гинекей.

Леуциппа сказал:

— Послезавтра мне предстоит принять моих друзей: оратора Лизиаса, Аристомена, художника Критиаса, врача Эвтикла и других. Конон и ты, Гиппарх, согласны вы оказать честь моему очагу и быть среди них?

— Леуциппа, — отвечал Конон, — твое великодушие превосходит нашу услугу. Мы будем рады занять место за твоим столом. Мы будем пить за победу Афин.

— Да услышат тебя боги, — сказал старец, склонившись, высвобождая правую руку из-под плаща, и приветствуя их широким жестом. Затем он в сопровождении слуг, медленно поднялся по ступеням; на пороге обернулся и снова послал прощальный привет. Бронзовые двери затворились, гремя засовами и цепями. Еще с минуту слышны были удаляющиеся в портик медленные шаги рабов.

Конон молча стоял перед запертою дверью. Гиппарх взял его за руку.

— Лаиса была очень хороша сегодня, — проговорил он вполголоса.

— Ах, оставь!.. — воскликнул Конон, — я не больше тебя желаю быть ее возлюбленным. Поговори со мной лучше о дочери Леуциппы, раз ты ее знаешь. Я провожу тебя. Дорога покажется мне короткой, если ты будешь говорить о ней.

— Все воины сделаны из застывшей лавы, — проговорил скульптор. — Это прекрасный материал для беседы на тему о могуществе хрупких стрел Эроса: вечная история Геркулеса с прялкой у белых ног Омфалы. Успокойся, с тобой этого не случится, потому что, по крайней мере, сегодня слепое дитя сняло свою повязку.

Эринна самая красивая и самая восхитительная из всех молодых девушек, которые вышивают в нынешнем году покрывало для Афины.

— Почему ты сказал восхитительная? Кто ею восхищается? Разве она не всегда бывает под покрывалом? Значит, она иногда выходит одна?

— Очень редко, конечно; один раз во всяком случае это было, хотя и случайно, потому что сегодня вечером ты объяснялся с ней без свидетелей.

— Ты ошибаешься; я ничего не мог ей сказать.

— Так это становится серьезным, — сказал Гиппарх. — Когда человек, такой молодой, как ты, такой смелый и такой образованный, не находит слов, чтобы выразить свои чувства, это значит, что сердце его сильно затронуто.

— Может быть, ты прав. Я чувствую в себе что-то новое.

Он замолчал и довольно долго они шли молча.

Две короткие тени быстро бежали впереди них. С безоблачного неба, такого прозрачного, что оно казалось кристальным, Селена, благосклонно улыбаясь, посылала свои бледные лучи на землю. Песок скрипел под ногами. Временами поднимался легкий ветерок, заставлявший развеваться плащи.

— Итак, — насмешливо сказал Гиппарх, — тебе легче заставить слушаться своих воинов, чем мысли.

— Это правда, — отвечал Конон, — но теперь и мысли у меня в порядке. Ты обратил внимание, как красива эта молодая девушка? Она высокого роста, у нее стройная фигура. У нее золотистые волосы, но я уверен, что глаза у нее черные… Если бы эти злодеи убили ее, это было бы большое несчастье… идти одной вечером во время дионисий… Только такие девушки и могут поступать так неблагоразумно… Я легко мог бы донести ее до дому. Я совсем не чувствовал ее, когда держал ее на руках… Ее сердце билось бы дольше возле моего; она была так хороша с закинутой назад головой и беспомощно повисшими обнаженными руками. Но она была так бледна, что мне стало страшно… И я опять положил ее на землю, потому что мне казалось, что она умирает!

— Это хорошо, — отвечал Гиппарх, любивший резонерствовать. — Любовь это лестница, и первая ступень ее — восторженность… Послушай, раз это так интересует тебя, приходи завтра ко мне. Моя жена всего на несколько месяцев старше дочери Леуциппы. Я знаю, что прежде они были подругами и часто бывали одна у другой. Кажется, даже Эринна и пела эпиталаму на нашей свадьбе. Ренайя редко выходит из дому с тех пор, как у нас родился сын, но она с удовольствием расскажет тебе все, что знает, и научит, что нужно делать.

— Я непременно приду! — с радостью согласился Конон.

— В таком случае приходи к полднику: ты скорее все поймешь, если перед тобой будет стоять чаша иониского вина. Не провожай меня дальше.

— Так до завтра?

— До завтра, — отвечал Гиппарх, — в четвертом часу…

Конон медленно направился к священным воротам. Ночная стража, завернувшись в плащи, спала на подъемном мосту.

На перекрестках горели еще в бронзовых урнах сосновые шишки. Скоро пламя уменьшилось, потом погасло… и предрассветные сумерки распростерли свое покрывало над городом.

Глава II

Уже давно начался день. Солнечный луч, проникая в окна, играл на полу.

Эринна проснулась, улыбающаяся и свежая, потому что счастливые мысли убаюкали ее накануне. Опершись локтем на полотняное изголовье, она играла шарфом, который был на ней накануне, бахрома его ниспадала до белой козьей шкуры, разостланной на полу. Она смотрела на окружавшие знакомые предметы, не останавливаясь ни на одном из них.

Две противоположные стены комнаты были крытые красиво драпировавшимися занавесями того неопределенного зеленого цвета, недавно вошедшего в моду, который мало-помалу заменил в частных домах героический пурпурный цвет. Между этими занавесями высокие пилястры выделялись своими темными гранями на гладкой штукатурке стен. Стены были расписаны: между светлой листвой лазурно-голубые лотосы и темно-голубые ирисы.

Среди комнаты, на возвышении, стояла кровать с высокими ножками из черного дерева, украшенная инкрустацией из слоновой кости. В головах был большой светильник из бронзы, изображающий дерево, обвитое серебряным вьюном. На дереве, на концах ветвей, висело три чаши тонкой чеканной работы. В них плавали в душистом масле амиантовые фитили. Эринна зажигала их вечерами, когда ей удавалось унести потихоньку из библиотеки один из тех манускриптов, в которых воспевалась любовь героев и богов. Она знала, что в отдаленные времена, когда на земле совершалось много чудесного, боги, ускользнув с Олимпа, любили забывать в объятиях смертных однообразие своих небесных удовольствий.

Стоявший в ногах ткацкий станок имел вид редко употребляемого предмета: рабочие часы проходили в общей комнате. Напротив кровати массивная колонна поддерживала мраморный бассейн, вокруг которого на треножниках покоились широкие амфоры. Среди комнаты стоял столик, искривленные ножки которого заканчивались козьими копытцами химер. На нем лежали всякого рода украшения: колье из восточных жемчугов молочного оттенка; браслеты, сделанные в виде змей, перегрызающих свое тонкое тело; золотые булавки в виде стрекоз, которыми изящные женщины того времени закалывали свои волосы.

Вдоль стен находились громадные сундуки, наполненные шелковыми материями, вышитыми туниками, лентами и тысячью тех пустяков, за которыми финикияне ездили в далекие страны, расположенные за песчаными пустынями. Они привозили их на афинские набережные вместе с разноцветными птицами в клетках из золотистого бамбука, ящичками из розового дерева или сандала, драгоценными эссенциями и сладкими, вкусными плодами.

В самом темном углу комнаты стояла на мраморной консоли золоченая статуэтка Афины, перед которой обыкновенно горела лампадка, висевшая на тонкой цепочке. Но в это утро маленькое красное пламя не трепетало в ней. С некоторых пор Эринна как будто меньше заботилась о своей богине, а накануне вечером так и совсем забыла о ней. А между тем она принадлежала к старинному роду этеобутадов, с незапамятных времен заботившихся о поддержании культа богини-покровительницы. Больше она никогда не позволит себе такой забывчивости, потому что Афина строго следит за тем, чтобы ей воздавались почести, и никогда не зажигает факел гименея для тех, кто не сжигает перед ее изображением на священном треножнике пропитанные сирийскими благовониями травы. Она любила богиню и почитала ее со всей своей наивной горячностью. Сколько раз в то время, как ее подруги просто стояли на коленях, она лежала у ее ног с распущенными волосами, касавшимися камня, на котором дымилась кровь жертвы! Какой при этом она испытывала священный трепет, проливая слезы, причины которых она сама не знала!

…Она задумалась, продолжая теребить шарф.

Почему после последних празднеств, она просыпается ночью вся в поту и чувствует облегчение, если пройдется босыми ногами по холодному, как лед, мраморному полу? Почему она так умиляется, глядя на воркующих голубей, цепляющихся своими розовыми коготками за край окошка? Почему она полюбила мечтать одна под большими деревьями на дворе, устремив свои светлые глаза в голубое небо?

Вдруг она решилась, откинула далеко от себя волны покрывал и соскользнула со своей высокой постели. Она надела изящные крепиды, привязывавшиеся лентами к лодыжкам, опоясалась вокруг бедер мягким шелковым шарфом, умыла в мраморном бассейне лицо и руки и, открыв дверь, выходившую во внутренний двор гинекея, позвала:

— Лизиса, Лизиса, поди сюда, я встала.

— Давно уж пора, — проворчала старая кормилица, выходя из комнаты, где работали пряхи… Ах! если бы твоя мать Носсиса была воспитана так, как ты, у нее не было бы теперь лучшего дома в Афинах.

— О, какая ты сегодня сердитая, Лизистрата! Причеши меня и не ворчи. Что у тебя под плащом?

— Ты сейчас увидишь, что у меня. Тут есть кое-что для тебя.

Она вошла в комнату, заперла дверь на задвижку и опустила портьеру.

— Вот, — сказала она, — вот, что у меня: цветы. Точно их мало у нас!

И она бросила на постель целую охапку белых роз, наколотых на кончики листьев серебряной пальмовой ветви, а затем поставила изящную корзиночку, наполненную фиолетовыми фигами.

— Розы! — воскликнула Эринна, — какая ты злая! Зачем ты их бросаешь? Они могут осыпаться. Фиги тоже могут помяться, — сказала она, краснея, — они совсем спелые. Скажи, откуда все это? Кто их тебе дал? Кто их принес?

— Их принес молодой раб, и он не сказал ни своего имени, ни имени своих господ. Это не предвещает ничего хорошего, милая моя деточка.

— Почему? — спросила Эринна, снова покраснев. — Я думаю, что это подарок от моей подруги Глауци: у ее отца такой прекрасный сад.

— Разумеется, — отвечала кормилица, полушутя, полусердито, — это так похоже на нее — присылать тебе цветы и плоды, тем более, что она уже неделю тому назад уехала в Элевзис.

— Это правда, я совсем забыла об этом.

— И потом, зачем ты смеешься надо мной? Ты сама хорошо знаешь, от кого это, а если даже и не знаешь, то догадываешься.

— Может быть, — отвечала Эринна, бросаясь на шею кормилице и покрывая ее морщинистые щеки поцелуями.

— Ну, да, ты славная, ты очень любишь свою старую Лизису, хотя это совсем не ее ты обнимаешь так крепко теперь. Успокойся. У тебя волосы совсем спутаются. Садись, я причешу тебя.

Эринна послушно села на низенькую табуретку и доверчиво отдала в руки кормилицы свои длинные волосы, которые доставали до земли и колыхались, как живые, в золотистом сиянии солнца. В открытое окно виднелся платан, четко вырисовываясь на синем, как сапфир, небе своими кружевными зелеными листьями. Ручные голуби с соседних храмов быстро пролетали мимо окна, сверкая в воздухе своими белыми крыльями. Молодая девушка перебирала руками лежавшие на коленях цветы и с улыбкой рассматривала отражение своего очаровательного личика в серебряном зеркале. Искусные и ловкие пальцы Лизистраты расчесывали золотыми гребнями волнистые волосы. Она приподняла шелковистую белокурую массу, заколола ее на макушке массивными булавками и, чтобы укрепить грациозное сооружение, окружила его повязкой изумрудного цвета. На лбу колыхалось несколько маленьких локончиков, которые, благодаря тому, что были короче других, не могли быть подобраны, и от них на молодое и свежее личико падала легкая тень.

— Вот и готово, — сказала Лизистрата, — красивее тебя нет ни одной девушки в целых Афинах.

— Ты говоришь так, — сказала сияющая Эринна, — только потому, что во всех Афинах никто не сумеет сделать прическу лучше старой Лизисы.

Молодая девушка встала и, с трудом держа в руках охапку душистых цветов, медленно прошлась по комнате. Прозрачная рубашка волновалась на ее молодом теле, как белое облако, когда оно, заволакивая бледный лик Селены, дает возможность видеть весь ее светящийся контур. Она переступала, подпрыгивая с ноги на ногу в такт импровизированного танца, и длинная одежда с разрезом на боку распахивалась при каждом шаге.

— Я легка, как птица, — сказала она, — мне хочется петь.

— Пой, — отвечала кормилица, — все еще как будто недовольным тоном, — пой, девочка: ты еще успеешь наплакаться…

В эту минуту кто-то постучал снаружи. Лизистрата открыла дверь и приняла из рук служанки восковую дощечку, которую сейчас же передала своей молодой госпоже.

— Вот удивительно! Ренайя зовет меня сегодня к себе в гости.

— Ренайя? — проворчала кормилица, — Ренайя, это твоя бывшая подруга, жена того скульптора, который приходил вчера сказать, что нашел тебя? Она приглашает тебя к себе, и тебя это удивляет. Однако, как спешит его друг, этот воин! Ты можешь идти туда одна. Я не пойду с тобой, даже если Носсиса мне прикажет.

— Кормилица, — сказала молодая девушка со слезами в голосе, — ты теперь стала еще злее, чем была. Кто же пойдет со мною, если ты откажешься? Ты отлично знаешь, что я не смею еще говорить об этом матери. Может быть, она запретит. Может быть, она пожелает идти со мной и тогда… тогда…

— Что же тогда?

— Тогда это мне не доставило бы такого удовольствия, — тихо прибавила молодая девушка.

— Ну, хорошо, я пойду с тобой, — сказала Лизистрата дрожащим голосом.

— О чем ты плачешь, Лизиса, о чем ты плачешь? — спросила она, отнимая руки, которыми кормилица закрывала себе глаза.

— Я плачу, потому что я чувствую, что ты покинешь свою бедную Лизису, старость которой освещала твоя улыбка. Боги до сих пор хранили меня от этого несчастья.

— Не плачь, кормилица. Если ты будешь плакать, то мне не будет весело. Во-первых, я еще не пробовала фиг. Затем, если я буду когда-нибудь жить под другой кровлей, я не покину тебя: я возьму тебя с собой.

— Носсиса не согласится на это, — сказала кормилица, вытирая глаза.

— Мать согласится на все, что я захочу. Мне не будет доставать чего-то для счастья, если я не буду слышать твоего старого ворчливого голоса. Не плачь же, ну, не плачь, Лизиса. Если я уйду отсюда, то мы уйдем вместе.

— Пусть будет так, как угодно богам. Посмотри, девочка, ты была так взволнованна вчера, что забыла зажечь лампадку; если ты будешь забывать молиться богине, она не позволит тебе выйти замуж. Надень шерстяной пеплос: сегодня свежее утро. Молодая девушка должна прежде всего приветствовать своего отца; я видела, как он прошел в библиотеку.

— А мои цветы, — сказала Эринна, — мои прекрасные розы?

— Я позабочусь об них; поди, девочка, тебе давно пора идти, если ты хочешь оказать почтение отцу раньше, чем он выйдет из дому.

— А мои фиги? Дай мне фиги. О, я решила попробовать их. Я решила это еще вчера вечером, но я очень счастлива, потому что я не знала, что это будет так скоро.

Она выбрала из корзинки ту фигу, которая казалась ей более свежей и душистой, откусила от нее и снова положила на другие. Затем она подошла к статуэтке богини, благоговейно зажгла лампадку и три раза прикоснулась лбом к статуэтке.

— Я готова, — сказала она.

Она надела вышитую тунику, складки которой падали до земли, опоясала талию длинным шелковым шнурком, который, перекрещиваясь на левой стороне, завязывался затем на правом боку свободным узлом с развевающимися концами. Так носили этот пояс девушки.

Она накинула сверху тонкий шерстяной плащ, бросила в зеркало быстрый взгляд и вышла легкой и грациозной поступью.

Глава III

Дом Гиппарха одиноко стоял недалеко от городской стены между Керамикой и садами Академии [7]. Крытое красной черепицей одноэтажное здание широко раскинулось в тени платанов и высоких смоковниц. Маленький ручеек, часто пересыхавший во время летней жары, тихо струился под зарослями ирисов и камышей. Дикий шиповник цвел по его берегам, а осенью покрывался красными мягкими ягодами, которые клевали птицы.

Главный вход в дом был как раз напротив аллеи из кипарисов, темные стволы которых переплетались на все лады под густым сводом зелени. Как во всех загородных постройках того времени, подход к дому заграждался тройной изгородью. Во-первых, желтые и черные алоэ, простирая во все стороны свои твердые и колючие листья, затрудняли доступ к нему животным и людям. Затем следовала живая изгородь из молочая с розовыми цветами, приторный и ядовитый запах которого не допускал змей. Наконец, вечнозеленые лавры и мирты образовывали за молочайником непроницаемую завесу.

Конон пришел раньше назначенного времени. Безмолвный дом еще был тих среди дневной жары.

Он толкнул дверь и вошел.

Звяканье цепи, ударившейся о дверь, привлекло внимание почти голого ребенка, игравшего с большой собакой в золотистом песке на одной из аллей. Ребенок с минуту смотрел с удивлением, а затем вскочил и бросился бежать домой, крича испуганным голосом: Мама! Мама!

На крики ребенка и лай собаки из дому вышла молодая женщина и остановилась на пороге. Она была одета с изящной простотой. Широкополая соломенная шляпа защищала ее от солнца. Ее туника, слегка приподнятая с правого боку, помогала легкости ее походки.

— Ренайя? — вопросительно произнес Конон.

— Ренайя, — отвечала она, счастливая, что может оказать радушный прием другу своего мужа.

Своими тонкими пальчиками она взяла молодого воина за руку и повела к стоявшей неподалеку каменной скамье, которую виноградные листья наполовину закрывали своими пурпурными фестонами.

— Сядем здесь, — предложила она, и, обращаясь к ребенку, прибавила: — Гиппарх в мастерской. Сходи за ним.

— Ренайя, неужели это твой ребенок?

Она отвечала звучным голосом, в котором слышалась улыбка:

— Это мой брат. Наша мать умерла при родах. Ему шесть, а мне девятнадцать. Но он называет меня мамой, потому что никогда не расставался со мной, и я одна забочусь о нем. Моему сыну, ребенку Гиппарха, всего три месяца. Он сейчас спит. Я принесу его показать тебе.

— Гиппарх говорил…

— Да, — перебила Ренайя, — я знаю о вашем вчерашнем приключении. Поэтому я написала сегодня утром Эринне, что жду ее к полднику.

— Как ты добра и как ты хорошо угадала мое желание.

— Я прежде всего женщина, — отвечала она, устремляя на Конона блестевшие радостью глаза. — Потом я и сама прошла через это. Эринна будет так же счастлива, как бывала и я, когда Гиппарх приходил к моему отцу. Разве ты ее никогда раньше не видел?

— Никогда! Я не знал об ее существовании; она не знала о моем, а между тем мне кажется, что я всегда знал ее.

— Она во всяком случае знала твое имя, которое все в Афинах повторяют уже целую неделю.

— Это могло быть в том случае, если бы она принимала участие в политических разговорах на агаре [8]… но в гинекеях совсем не говорят ни о битвах, ни о тех, кто в них участвует.

— Как ты можешь так думать? Нет ни одной семьи, которой не затронула бы эта ужасная война. Нет ни одной молодой девушки, у которой не было бы на триерах брата или жениха. О чем же говорить молодым девушкам, как не о тех, кто им так близок? Не целый же день сидят они за прялкой. Мы вовсе не такие глупые маленькие зверьки, как вы думаете. Я уверена, что на последнем собрании в храме все молодые девушки говорили о тебе…

— Ты смеешься надо мной, Ренайя, — перебил ее Конон, — но я не сержусь на тебя за это, потому что волнение делает тебя еще красивее.

Ренайя слегка улыбнулась. Она знала, что она хороша собой, и что мужчины искренно восхищались ею.

— Вот они, настоящие моряки, — сказала она, — мужество Геркулеса и язык Диониса. Но меня не заставить замолчать похвалой, и я все-таки скажу тебе, что не все женщины в Афинах учатся рассуждать на тесмофориях [9], многие девушки, думая о браке, мечтают также и о счастье.

Она сделалась совсем серьезной, и прелестная складка украшавшая ее губы, сгладилась.

— Счастье, это жизнь, которую Гиппарх сумел создать для меня. Здесь я равная ему, он сам сказал мне это, и тем не менее, я знаю, что он господин… Я признаю его авторитет и никогда не иду против его воли. Во-первых, потому, что он всегда старается быть справедливым, затем потому, что я его люблю всем моим сердцем, но я не любила бы его, если бы вместо того, чтобы быть покровителем и другом, он был бы для меня невыносимым тираном. Тебе это понятно?

Конон ответил утвердительным кивком. Она продолжала:

— В таком случае, подражай ему. Но для того предоставь той, которая будет твоей женой, право иметь больше ума, чем у коноплянки. Если ты намерен, женившись, заключить ее в четырех стенах гинекея, ты будешь иметь в ней только первую из твоих рабынь, сколько бы ты ни покрывал позолотою стены ее тюрьмы. Она будет прекрасной немой птичкой. Она будет матерью твоих детей; а ты будешь искать в другом месте настоящей любви, которая дает и счастье, и утешение.

— Ренайя, — сказал Конон, — я теперь понимаю, почему Гиппарху нет надобности ни трепать свои сандалии под портиками агоры, ни блистать своим остроумием в гостях у какой-нибудь гетеры. Я не принадлежу к числу людей, знающих тебя давно, но мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что твоя душа еще прекраснее, чем твое лицо. Мне остается только последовать твоим советам, но ты говоришь со мной так, как будто Эринна стала уже моей женой. Я знаю, что я люблю ее, но любит ли меня она? С той минуты, как затворилась передо мной дверь ее дома, я не перестаю думать о ней, но кто может сказать мне, что она уже не забыла меня?

— Простодушный воин! Ты умеешь читать только в своем сердце! Ты сам только что говорил мне, что ты видел Эринну вчера в первый раз, а между тем тебе казалось, что ты знаешь ее уже давно. То, что происходит в тебе, происходит точно также и в ней. Вчера случай бросил в твои объятия ее молодое, гибкое тело. И в то время, как ее голова запрокинулась назад, ты чувствовал у своей груди слабые удары этого чужого сердца, которое с той минуты стало тебе дороже твоего собственного. И у тебя явилось желание, чтобы всю жизнь продолжалось это опьянение любовью, которого ты раньше не знал: опьянение от одного лишь прикосновения, бесконечно более чистого, бесконечно более приятного, чем все другие ласки, которые оставляют за собою только разочарование… Девушка, у которой сердце и чувства спали, вдруг почувствовала горячую дрожь твоего объятия… Что же, ты думаешь, она ощутила в тайнике своей молодой души? Может быть, ничего? Ошибаешься. Между вами существует только одна разница: ты знаешь, чего ты желаешь, тогда как она еще не знает этого. Эрос поразил вас одной и той же стрелой. Никто не ускользает от его чар. Эринна будет здесь, как только заходящее солнце позволит ей покинуть, не обращая на себя внимания, родительский дом.

— О, Ренайя, как бы я хотел, чтобы у нее было такое же сердце, как у тебя. Как бы я хотел, чтобы у нее были такие же возвышенные мысли и чтобы она так же пылко высказывала их! И я с верою кладу к ногам бессмертных это желание, которое я не нахожу безрассудным.

— В твоем желании нет ничего безрассудного, Конон, но только послушай, что я хочу сказать тебе еще, — чуть наставительно произнесла Ренайя. — Призывай бессмертных богов, раз ты веришь в их могущество. Но Гиппарх не раз говорил мне, что наше счастье мы создали сами, что это дело нашего разума и нашей воли, а не послано нам богами, созданными нами же самими. Кроме нас самих, это могло совершиться по воле Того Неведомого Бога, о котором он говорит мне иногда во время наших бесед по вечерам, и алтари которого, говорит он, всюду.

— Может быть, ты и права, Ренайя, — отвечал Конон. — Но мне каждый день грозят опасности и на море и в сражениях. Как все моряки, я живу под страхом этих вечных опасностей; они заставляют меня чаще, чем других, обращать взоры к небесам и призывать богов моей родины.

— Мы немного удалились от предмета нашего разговора, — сказала, улыбаясь, Ренайя. — Мы можем прекратить его, потому что совершенно согласны друг с другом, а потом ко мне несут сына, который призывает меня к земному. О Боги! Гиппарх! — вскрикнула она, — как ты его держишь… Осторожнее… Ты его уронишь…

Гиппарх приближался, неуверенной походкой, какой ходят почти все мужчины, когда им случается нести на руках ребенка.

— Посмотри, как он хорош, — сказал он, и, желая дать возможность лучше рассмотреть сына, вытянул руки.

Испуганный ребенок разразился отчаянными криками. Отец пытался его успокоить, но безуспешно и, наконец, смущенный, передал его Ренайе.

— Возьми, — сказал он, — возьми; ты его очень дурно воспитываешь.

— Я его дурно воспитываю! Ты хочешь сделать гимнастом трехмесячного ребенка! Подожди до тех пор, пока он достигнет такого возраста, когда ему можно будет принять участие в упражнениях на стадионе. Мой дорогой малютка боится, чтобы его папаша не уронил его на землю…

И присев на скамейку, она отвела край туники и стала кормить ребенка. Гиппарх смотрел на нее. Чувствуя на себе ласковый взгляд мужа, гордясь тем, что она жена, и радуясь тому, что она мать, молодая женщина улыбалась, отдавшись охватившему ее радостному настроению.

Ребенок заснул. Ренайя завернула его в пеленки и положила в ивовую корзинку, которую прикрыла прозрачным покрывалом. Большая собака подошла к колыбели и, виляя хвостом, улеглась около нее, уткнув морду между лапами. Жаворонки, заливаясь, поднимались к голубому небу.

В это время они услышали, как звякнула цепочка; наружная дверь отворилась. Вдали, в кипарисовой аллее, показалась Эринна, сопровождаемая кормилицей, которая шла за нею мелкими быстрыми шажками.

Ренайя побежала к ней навстречу, взяла ее за руки и обняла.

— Как я рада видеть тебя у себя в доме, — сказала она, — так рада, так рада! Смотри! Это Гиппарх, мой муж, ты теперь его знаешь, это Конон, его друг, который сейчас стал и моим другом и которого ты тоже знаешь немного; там в корзинке спит мой сын, а это мой маленький брат прячется за мое платье. Мы все собрались здесь, чтобы приветствовать тебя. Постой, я сниму с тебя покрывало, чтобы видно было твое лицо и чтобы ты могла сказать нам что-нибудь: раньше ты любила поболтать.

И молодая женщина отстегнула блестящие аграфы, которые поддерживали вокруг волос подруги волны легкой материи.

— Возьми покрывало, Лизистрата. Деметрий, проведи старую Лизису в комнату прях: вели подать ей пирожков и вина. Иди с ним, Лизиса, только возьми его за руку, мальчик бегает быстро, иначе ты отстанешь от него.

Эринна стояла немного смущенная. Она с достоинством знатной особы носила изящный костюм благородных афинянок. Ее волосы, точно покрытые золотистой пылью, окружала шелковая зеленая повязка, которая только поддерживала их, но не стягивала; тонкие брови, немного сурьмы было на ресницах. Вопреки моде того времени, которая заставляла женщин сильно румяниться, ее молодое свежее лицо не нуждалось ни в каких искусственных средствах.

Конон подошел к Эринне и заговорил с нею вполголоса. Черные, бархатные, с искорками глаза молодой девушки сверкали из-под опущенных ресниц. Щеки раскраснелись. Она улыбалась и, когда наклоняла голову, верхняя часть ее лица покрывалась на мгновение легкой тенью, падавшей от густой массы волос. Наконец, когда Конон обратился с вопросом, имеющим решающее значение и в то же время ей приятным, черты ее лица еще больше оживились, глаза стали еще темнее. Она смело подняла их. Кровь бросилась ей в лицо, залила шею и уши.

Она утвердительно кивнула головой, и Конон взял ее за руку.

— Я, признаюсь вам, боялась, — сказала смеясь Ренайя, — что вы никогда не столкуетесь. Ты как думаешь, Гиппарх, можно было этого бояться или нет?

— По-моему, нет, — отвечал скульптор. — А не пора ли нам обедать?

— Идемте обедать. Пойдем со мной, Эринна!

Она взяла за руку свою подругу и повела ее в мастерскую. Дорогой она прижалась к молодой девушке и обняла ее.

Мастерской Гиппарха была очень большая комната, освещавшаяся сделанными в потолке окнами со вставленными в них стеклами, — роскошь редкая в то время, такое не имели даже храмы. Стены комнаты были закрыты прислоненными к ним и висевшими на них гипсовыми или глиняными слепками, а сама комната заставлена статуями, из которых одни были уже окончены, а другие еще только начаты. Стоявшая в одном углу фигура из черного дерева, слоновой кости и бронзы напоминала знаменитую статую Афины, золоченое копье которой касалось кровли Парфенона. Раб закрывал мокрыми простынями стоявшую среди комнаты массу еще бесформенной глины, огороженную ширмами.

— Какой удивительный беспорядок! — вскричала Ренайя. — Впрочем я здесь не хозяйка. Тут нет ни одного ложа, но Гиппарх хотел непременно принять вас здесь. Он уверяет, что все надо смотреть именно на том месте, где оно должно быть: триерарха на корабле, скульптора в мастерской!

Они уселись вокруг немудрено накрытого стола: фиолетовые фиги, показывавшие в многочисленных трещинах свое красное мясо, яйца, молоко, свежий сыр и маленькие золотистые хлебцы в изящных корзинках. Розовые ионийские и более темные самосские и кипрские вина просвечивали в четырехугольных стеклянных сосудах, оправленных в олово.

Так как за обедом не было слуг, Гиппарх сам налил вино в чаши и сказал:

— Когда мы бываем вдвоем с женой, мы не особенно почтительно относимся к бессмертным и не делаем обычных возлияний. Но сегодня, друзья мои, я хочу совершить возлияние за ваше счастье перед этой статуей Афродиты Нимфы.

Он пролил на пол несколько капель золотистого вина и прочитал:

— Я отдаю ваше счастье под покровительство великой богини…

Гиппарх простер руки над головами молодых людей, благословил их жестом жреца и вдохновенно продолжал:

— Это она, силою своего могущества, заставляет ржать диких жеребцов, когда ветер Ливийских пустынь доносит до них топот приближающегося табуна кобылиц.

Это она заставляет мычать быков и гордо сверкать глаза львов.

Это она кладет на чело девушек румянец неведомого желания.

Это она кладет на чело женщин румянец радостных воспоминаний.

Это она соединяет женщину с мужчиной, как гибкий плющ с могущественным стволом дуба.

Это она подчиняет себе животных и властвует над людьми.

Потому что она великая богиня любви.

Потому что она высшая богиня жизни.

И покрывала, скрывающие ее неподдающуюся описанию красоту, скрывают утробу, где зреет будущее.

— Мне нравятся твои слова, Гиппарх, — сказала Эринна. — Ты великий человек: время прославит твое имя, и черты Анадиомены, изваянные из мрамора твоею рукой, будут жить вечно.

— Что нам до того, — тихо сказала Ренайя, — что будут говорить о нас через много веков. Я готова отдать все статуи Гиппарха, даже ту, которую он вылепил с меня, когда я стала уже его женой, но не была еще матерью, — я отдала бы их все за одну улыбку моего ребенка.

Вместе с наступившей прохладой вечер проникал в мастерскую. Это было самое приятное время. Заходящее солнце скрывалось за смоковницы.

Старая кормилица приподняла портьеру.

— Пойдем, дитя мое, — сказала она, — пора домой.

— Это правда, — воскликнула Ренайя. — Ночь наступает. Я пойду за сыном.

Ее ребенок все еще спал в своей корзинке, стоявшей на каменной скамье, охраняемый неподвижно лежащей собакой.

Глава IV

В ту эпоху Афины, расположенные у подножья своих знаменитых холмов, опоясывались высокими кирпичными стенами, покрытыми штукатуркой из толченого мрамора. Эти стены, настолько широкие, что по ним свободно можно было разъезжать в колеснице, защищались зубчатыми башнями, сообщавшимися через подземные галереи. Протяженность стен, включая стену, соединявшую город с гаванью, достигала двухсот стадий. Низкие дома без окон, прижатые один к другому, лепились вдоль узких переулков, вымощенных мелким булыжником. Дороги, вымощенные большими камнями, тщательно пригнанными один к другому, вели к воротам, выходившим на равнину. Колесницы проложили в них глубокие колеи, в которых во время дождей стояла вода. По краям этих широких улиц стояли богатые дома, большая часть которых принадлежала метекам [10], нажившим богатство торговлей, которую презирали настоящие афиняне. Выращенные в кадках лимонные деревья, обрезанные в виде шара, заглушали своим сильным запахом более нежный аромат лавров, жасминов и роз. Кирказоны и виноградные лозы смешивали на портиках свою разнообразную листву. Тимьян, лаванда и желтофиоль росли по склонам. Всюду виднелись прекрасные статуи бесчисленного множества богов и богинь, — все они имели своих жрецов, свой культ и свои храмы. Легкие колонны, поддерживали треножники или бронзовые урны, в которых ночная стража в безлунные ночи зажигала смесь масла и горной смолы. Памятники победителям на соревнованиях, небольшие колонны с бюстами, увенчанными золотыми лавровыми венками, и многочисленные фонтаны, полные свежей и прозрачной воды, у которых стояли жены ремесленников и моряков, окруженные шумной, пестрой толпой рабынь.

Афины уже почти целых двадцать пять лет вели войну с Лакедемонией. Афиняне жили под защитою своих городских стен, которые уже три раза тщетно пытались взять спартанцы. Вся окружающая город местность представляла собой пустыню. Крестьяне оставляли поля невозделанными и бежали в город. Оливковые рощи были вырублены, фиговые деревья уничтожены. Кефись и Иллись печально текли между лишенными зелени берегами. Затем одно очень жаркое лето окончательно сожгло землю. Громадные белоголовые коршуны, сидя неподвижно на мраморных колоннах, некогда служивших украшением могил, высматривали падаль. Но, побежденные на суше, Афины сохраняли свое владычество на море. Разорение и разграбление окрестностей почти нисколько не ослабило их престижа и не уменьшило их богатства. Победоносный флот Алкивиада вошел в гавань. Привезенная им громадная добыча покрывала Агору, а трофеи, привезенные с востока, загромождали портики храмов. Толпы ликующего народа провожали до пропилеев молодого и гордого полководца. Эфебы [11]выпрягли лошадей из его колесницы, а молодые девушки, покинув гинекеи, осыпали с террас розами. Народ возвратил ему имущество, недавно проданное с торгов, и бросил в море свитки, на которых был написан давно уже всеми забытый приговор. Наконец, жрецы сняли проклятия, произнесенные против осквернителя святыни, некогда изгнанного за это преступление… Едва прошел месяц, и тот же самый народ снова обвинил триумфатора в желании восстановить для себя царскую власть… Алкивиад снова бежал на своей триере из своенравной родины, направившись к Андросу.

В тот день в городе было необычайное движение. Граждане поспешно выходили из своих жилищ и бежали к агоре. Дурные вести, привезенные беглецами с Самоса, вызвали в толпе тревогу и гнев. Началась драка, и трое опасно раненных были перенесены стражей в лавку цирюльника.

Конон и Гиппарх, возвращаясь из Керамики, вошли в портик.

У подножия статуи Артемиды Аристомень и Формион с ожесточением надрывали свои глотки.

— Да, — говорил Формион, — лошади, выигравшие на бегах, несомненно принадлежат Диомеду: они были только перекрашены. Человек, совершивший эту гнусность, не достоин командовать армией.

— О ком это ты говоришь, Формион? — спросил Гиппарх, останавливаясь.

Формион поколебался с минуту, но, не увидев среди присутствовавших никого из друзей Алкивиада, — отвечал с притворной смелостью:

— Я говорю об афинском стратеге Алкивиаде, который начальствует над флотом, сегодня он стал победителем, воспользовавшись лошадьми, принадлежащими другому.

— Это действительно важно, — отвечал Гиппарх. — Ты, может быть, простил бы ему одержанную победу, если бы эта победа наполнила твой кошелек, вместо того, чтобы его опустошить.

— Не смейся, — гневно возразил Формион. — Если архонт [12] не карает за такое преступление, если можно обманывать честных игроков, то это уже дело государственной важности.

Толпа одобрительно зашумела. Конон нахмурившись, опустил голову.

— Я понимаю причину твоего дурного расположения, — сказал скульптор, беря его за руку и предлагая уйти.

Друзья прошли через Пецилесь, потом по аллее Треножников и дороге Дромос и подошли к дому Леуциппы.

Это был один из красивейших домов в этой части Афин, считавшейся самой богатой. Широкий портик дома, построенный из пентеликского мрамора, поддерживали четыре мраморных колонны. Росшие возле дома апельсинные деревья наполняли воздух ароматным запахом; сквозь темную листву вечнозеленого мирта виднелись пурпурные цветы гранатов.

Конон и Гиппарх медленно поднялись по широкой лестнице. Перед входом, вымощенным белыми и голубыми плитами, стояли две бронзовые фигуры, украшавшие нос галер. Они изображали морских коней, которые, как уверяли, бороздят моря за скалами разведенными могучей рукой Геркулеса. Леуциппа сам побывал на своих галерах в этих опасных местах. Он видел разбросанные по морю острова, поросшие странными деревьями. Но носы его галер запутались в травах, плававших на поверхности моря; гигантские рыбы преследовали его суда; каждый вечер на горизонте появлялись новые звезды, и волны кровавого цвета катились вокруг кораблей с ужасным ревом. Матросы самовольно повернули галеры и, судорожно работая веслами, поплыли обратно…

Леуциппа, вернувшись домой, приказал снять украшения со своих галер. Он посвятил их Посейдону и сделал хранителями своего дома. И с тех пор все посетители останавливались перед этими неподвижными лошадьми, в которых была какая-то особенная притягательность и которые, казалось, все еще неслись по морю.

Конон долго рассматривал их.

— Видишь, — сказал ему Гиппарх, — как умели древние скульпторы вложить в свои произведения жизнь и правдивость, которые мы утратили. Афина Промахос прекрасна, без сомнения; это бессмертное, чудное произведение. Малейшая складка ее одежды передана удивительно верно. Это действительно статуя богини. Но можно ли сказать, что ее холодное спокойствие, ее суровое равнодушие естественны. Может быть, Фидий, создавая из золота и слоновой кости этот безукоризненный образец хотел показать богиню именно такой, намеренно подчеркивая ее величие от суетной тщеты простых смертных? Во всяком случае, у его Афины нет другой жизни, кроме той, которую ей приписывает вера почитающих ее. А теперь взгляни на этих коней. Они сделаны грубо; но несмотря на это, я вижу пену на их мордах, искры под их копытами. Ноздри их раздуваются, развевается грива. Они движутся…

В эту минуту у входа в галерею появился Леуциппа. Конон подошел к нему и, приветствуя поклоном, сказал:

— Эмблема мира лучше символов войны. Я был бы очень рад заменить на своей триере боевой щит крылатыми конями и, подобно тебе, мирно бороздить сверкающие равнины моря.

— Мечта, достойная твоей молодости и твоего благородства, — отвечал Леуциппа. — Придет время и ты, наверное, осуществишь ее. Что же касается меня, то я хотел бы провести остаток моей жизни, принося жертвы пенатам, беседуя с мудрыми людьми о вечных, бессмертных истинах, окруженный внуками… Но увы, друзья, которые остались у меня, точно так же, как и я, охвачены ужасом. Нам кажется, что демократия ведет к погибели наше отечество. Мы, старики, каждый вечер благодарящие богов за прожитый нами день, хотели бы быть уверенными в том, что найдем неприкосновенный приют в земле, под теми же оливами, что наши отцы… Наша жизнь была свободна: пусть же и грядущий покой никогда не будет рабским.

Они прошли под широкий портик, который ограждал с четырех сторон четырехугольный двор Андронида. Человек десять, одетых в белое, уже были здесь. Только у Конона была легкая хламида с пурпурными отворотами. Леуциппа подошел к тому из гостей, который казался всех старше. Это был человек высокого роста, белая густая борода, тщательно расчесанная, ниспадала ему на грудь.

— Лизиас, — сказал Леуциппа, — вот Конон, триерарх и Гиппарх — скульптор. Их мужество и помощь богов спасли жизнь моей дочери Эринны.

Лизиас поднялся с своего места, расправил складки плаща и с улыбкой сказал:

— Мы уже знаем тебя, Гиппарх, как одного из наших славных детей. Что же касается тебя, Конон, то мы все читали твое имя на почетных таблицах. Я часто бывал у твоего отца; он был человек справедливый, почитавший богов. Черты его лица оживают в твоих чертах.

Конон поклонившись, отвечал:

— Ничто не могло бы растрогать сердце сына больше чем высказанная публично хвала его отцу, особенно было приятно услышать это от тебя, Лизиас, так как твоя дружба делает честь тем, кого ты ею удостаиваешь.

Он приветствовал остальных присутствовавших. Все ответили на его приветствие с тем изящным величием, которое отличало знатных афинян при встречах между собою или со знатными иностранцами.

Молодой раб подошел к Леуциппе.

— Господин, гномон [13] показывает седьмой час.

— Хорошо, Эней, прикажи принести цветы.

Раб слегка ударил молотком по медному диску. В ту же минуту вошли слуги и выстроились перед дверью залы, в которой должно было происходить пиршество. В руках у них были амфоры, полные священной воды, и корзины с венками. Когда гости, направляясь в залу, проходили возле них, они возлагали на голову каждого венок из плюща с вплетенными в него розами, и затем кропили на руки несколько капель душистой воды из амфор.

Зала, в которую последним вошел Леуциппа, была шестиугольной формы. В ней находилось четыре мраморных стола, вокруг каждого из них — по три ложа, похожих на покатую постель, покрытых шкурами пантер, поверх которых лежали подушки для того, чтобы на них можно было облокачиваться. Стоявшие в каждом углу легкие колонны, поддерживали слегка приподнятый купол, отверстие которого закрывал полотняный велум, пропускавший только солнечный свет. Затянутые яркой материей стены были увиты гирляндами из роз и плюща. Шкуры фессалийских львов, разостланные на полу, заглушали шум шагов, а из бронзовой пасти дельфина тонкой струей падала вода в мраморный бассейн, в котором плавали золотистые рыбки…

Леуциппа провел Лизиаса к центральному столу, указал Гиппарху и Конону на два соседних ложа и разместил затем остальных гостей соответственно их возрасту и общественному положению.

Рабы наполнили чаши ионийским вином, и пиршество началось.

Разговор сначала не клеился, но затем мало-помалу стал оживать. Аристофул сообщил подробности того, что произошло утром на ипподроме. Лошади Антисфена должны были выиграть, но на последнем повороте колесо его колесницы налетело на камень, и возница, свалившийся под упавших и запутавшихся в постромках лошадей, получил серьезные ранения. Победительницей была объявлена вторая колесница, но публика отнеслась к этому холодно, потому что на нее поставило мало игроков. Вдруг распространился слух, что лошади победителя, бежавшие под именем Алкивиада, в действительности принадлежат Диомеду. Тогда все пришли в неистовство. Публика заглушила своими криками голос распорядителя игр, не слушая его объяснений, сломала скамьи и балюстрады и стала кидать их на арену. Пришлось возвратить деньги и закрыть ипподром.

Затем Лизиас заговорил о злосчастной войне, которая уже столько лет разрушает торговлю и всю жизнь государства. Лакедемоняне одержали победу, благодаря неосторожности Алкивиада. Оставив часть флота возле Симеса под начальством Антиоха, стратег с другой частью отправился на поиски обратившихся в бегство кораблей Лизандра. Лизандр обманул преследователей и, повернув назад, неожиданно напал на флот Антиоха, который для спасения остальных судов, должен был пожертвовать тремя галерами. Правда, несколько часов спустя, Алкивиад был уже перед гаванью, и Лизандр не посмел выйти из нее; но, несмотря на это, Лакедемоняне все-таки воздвигли на берегу трофей, который Афинские моряки могли видеть с моря. Это было бесспорным знаком поражения, и престиж знаменитого Алкивиада сильно упал на Агоре.

Гиппий, софист, который вопреки своему обыкновению, до сих пор еще ничего не сказал, приподнялся на локте:

— Слух об этом неудачном сражении распространится повсюду и поколеблет и без того уже шаткую верность наших союзников. Эта война гибельна, она превратила Аттику в пустыню. Она поглотила сокровища, собранные в Опистодоме [14] предусмотрительностью наших отцов. Наша военная слава померкла под Сиракузами. Неумелые, ненужные сражения, грозят опасностью самому существованию Афин. Меня очень страшит будущее.

— Не надо страшиться его, — заметил Конон, — его надо создавать.

В эту минуту один из рабов, прислуживавших гостям, поскользнулся и, падая, слегка поранил себе руку.

— Я должен предотвратить это дурное предзнаменование, — сказал Леуциппа.

Он приказал наполнить медом золотую чашу с двумя ручками, употреблявшуюся для возлияний и, стоя перед домашним жертвенником, помещавшимся в углу залы, медленно поднял ее.

— Бессмертная покровительница, дочь Зевса, блистательная Афина, простирающая над моим домом твою спасительную руку помощи. Не ставь нам в вину наше счастье, дочь Зевса, блистательная Афина.

И все гости повторили в один голос:

— Не ставь нам в вину наше счастье, дочь Зевса, блистательная Афина.

— Мне кажется, — сказал Гиппий, когда все заняли свои места, — что я видел как-то в мастерской Гиппарха эту самую статую, которая стоит на жертвеннике.

— Да, — отвечал Леуциппа, — Гиппарх изваял ее для Праксиса, а я купил ее, когда разорившийся Праксис должен был продать с молотка все, что имел.

— Знаете, — продолжал Гиппий, — в мастерской она не казалась мне такой прекрасной, как сейчас. Здесь белизну мрамора оттеняет занавес, а контуры не имеют той резкости, что при дневном свете делает похожими наши статуи на простые силуэты.

— Это верно, — сказал Гиппарх, — бронзовые статуи даже на светлом фоне неба никогда не бывают грубы, потому что отраженный свет, придает рельефность формам, подчеркивает их… Мрамор же, наоборот, требует контраста, приглушенности света, проходящего сквозь листву или темного фона олив.

— Не находишь ли ты, — спросил Леуциппа, — что красота мрамора наиболее великолепна при желтых тонах осени?

— Разумеется. В конце прошлой осени мне посчастливилось наблюдать это явление. В блеске заходящего солнца пылало и небо, и священные дубы Додона. Статуя олимпийца, облитая этим золотым светом, казалось, купалась в море лучей.

— Я знаю эту статую, — сказал Лизиас, — это не особенно изящное произведение неизвестного скульптора.

— Вовсе нет, — возразил Гиппарх. — Аристомень из Митилены был великий художник. Истинный художник тот, кто умеет сочетать свое произведение с окружающими его предметами, создавая его в гармонии с местными условиями, и, если нужно, изменяя соответственно им. В этой стране, где властвуют грозные оракулы Зевса, нужно было создать нечто мощное, величественное, нечто такое, что воплощало бы представление о непоколебимой власти грозного божества, которое не только карает, но и милует.

— Я того же мнения, — сказал Аристофул. — Я нахожу, что эта статуя прекрасно отвечает той идее, какую должен составить себе народ об олимпийце. Когда я проходил мимо Додона, суровое величие этого места поразило меня помимо моей воли. Я был тогда эфебом с длинными волосами. Я думал, что моя молодость никогда не кончится и очень мало боялся бессмертных.

— Мы должны бояться их и в молодости, и в старости, — сказал Лизиас.

— О! — воскликнул врач Эвтикль, — все эти бессмертные начинают надоедать.

Наступило молчание, гости переглянулись, и даже рабы замерли на своих местах.

— Эвтикль, — строго сказал Леуциппа, — ты сказал не то, что думаешь. Или, может быть, на тебя оказало влияние учение Сократа, развратителя молодежи?

Сократ, — возразил врач, — мудрейший из людей. Он почитает ботов, но верит в человеческий разум.

Оставим это, — сухо сказал Леуциппа. — Лучше попросим Гиппарха прояснить нам до конца свою мысль.

— Да, — сказал Лизиас, — тем более, что его доводы не убедили меня, а его теория нисколько меня не прельщает. Я, наоборот, думаю, что прекрасное прекрасно само по себе, что оно вовсе не нуждается в каком бы то ни было приспособлении своей формы к внешним предметам, и что оно ни в каком случае не может быть результатом удачного сочетания окружающей обстановки. Когда я рассматриваю статую, я забываю обо всем остальном, не вижу и не чувствую ничего, кроме нее. Зачем нужно окружать Зевса дубами или грудами скал, чтобы видеть презрение или гнев на лице Олимпийца.

— Ты исключение, Лизиас, — возразил Гиппарх после короткого молчания, — потому что ты можешь отрешиться от всего остального, как ты сам сейчас сказал, ты человек образованный и с хорошим вкусом. Ты видишь красоту в самом ее изображении, в изяществе и чистоте формы. Но это только образ красоты, а не сама красота. Красота заключается не только в этом, но еще и в иллюзии. И этот удивительный сплав воображаемого и сущего создается искусством…

— А между тем, — перебил Лизиас, — это изображение и есть истина и жизнь. Простой человек, который только чувствует, но не анализирует, никогда не скажет, что произведение прекрасно, если в нем нет этой жизни и этой истины.

— Я понимаю тебя. Я хочу сказать, что жизнь и истина далеко еще не все в искусстве. Они являются его краеугольным камнем, но искусство преследует определенную цель и, чтобы хорошенько понять его, надо искать эту цель там, где особенно резко проявляется его значение: в отображении нравственной красоты с помощью красоты физической. Нравственная красота это идеал, физическая красота это только та жизнь и та истина, о которой ты говоришь. Для того, чтобы произведение было прекрасно, оно должно быть живо: нужно, чтобы художник вложил в него то, что он чувствует, свою душу. В нем должна быть правда; нужно, чтобы работа рук не искажала творчества мысли. Но самое главное, чтобы оно не было точным воспроизведением природы.

Это необходимо потому, что красоты внутренней, красоты, созданной воображением и носящей на себе отпечаток благородных побуждений, красоты, внушенной стремлением к идеалу, такой красоты в природе нет. Мы создаем ее сами; ее создают наши скорби, наши радости, наши стремления, присущая нам поэтика. Красота — это образ, созданный нашей мечтой, это то бесконечно далекое, что живет в тайниках нашей бессмертной души, к чему приближаешься, но никогда не достигаешь.

— Вот именно так и я понимаю красоту, — сказал Лизиас, — только… и я нисколько не стыжусь в этом признаться, я не сумел бы этого так хорошо выразить. Но мне все-таки кажется, что истинно художественное произведение, то есть такое, о каком ты только что говорил, не нуждается ни в каких дополнениях. Я смотрю на него, восхищаюсь им, и, как я сейчас говорил, даже с закрытыми глазами, все ее созерцаю его.

— И однако же, — возразил Гиппарх, — художник не может считать свою работу оконченной даже и в том случае, когда ему удается создать нечто на самом деле прекрасное, нечто такое, что всеми признано совершенством. Надо еще найти для него рамку, надо выставить его при соответствующем освещении. Наш Парфенон ничего не представлял бы собою в туманах Эвксина. Ему нужны голубое небо Аттики, зелень кипарисов, тишина наших вечеров и розовый свет нашего прекрасного заходящего солнца, с сожалением покидающего его освещенную кровлю!

— Это верно, — сказал художник Критиас, который до сих пор не произнес еще ни слова, — это верно, особенно в архитектуре и в скульптуре. Но в живописи?

— Живопись, — возразил Гиппарх, — выше скульптуры. В мраморе меньше жизни, чем в картине, написанной красками. Но даже картина, как бы хороша она ни была, в удачно выбранной для нее обстановке кажется еще лучше.

— Вспомним храм Бахуса. Божество, принадлежащее кисти Парразиоса, сияет во всей своей славе. Бронзовые подножия блестят по углам жертвенника. Развешенное на стенах оружие, мраморные и металлические статуи, столы, треножники, золоченые вазы, роскошные ковры создают обстановку, которая еще более усиливает яркость красок. Тело, принесенного в жертву быка еще трепещет. Клубы фимиама вьются вокруг колонн и медленно поднимаются кверху сопровождаемые пением и молитвами. Жрецы, поднимая обнаженные руки, украшенные золотыми браслетами, вторят священному пению гармоничными звуками арф. Я гляжу на божество; вижу, как течет кровь под мертвыми красками, чувствую в них жизнь. Глаза Бахуса сияют, на челе у него лучи, которые погасают, как только храм пустеет… Вот что делает обстановка; она заставляет верить в богов меня, Гиппарха, который, как и Эвтикл, скорее верит в человеческий разум.

— Ты очень хорошо выражаешь то, что мы чувствуем, — сказал Лизиас. — Но то, что ты говоришь, печально для тех, кто владеет картинами знаменитых художников.

— Картинные галереи — это клетки с птицами. Тем не менее, они имеют свой смысл. Они дают заработок художникам и, кроме того, если смотреть на них умея, можно извлечь для себя кое-что полезное.

Он приподнялся на своем ложе и, указывая рукой на большое панно между центральными колоннами, сказал:

— Смотрите на нее и слушайте, что я буду говорить: ночь медленно спускается над уснувшими Афинами. Присядем на краю этих пустынных скал и обратимся к той отдаленной эпохе, когда море билось об эти никому неведомые берега; когда здесь не было слышно человеческого голоса, потому что дети Пирры еще не появлялись на свет. Этот чуть брезжущий свет напоминает мне, что там, во мраке, у меня под ногами, другие, непохожие на меня существа живут своей короткой жизнью и волнуются из-за своих кратковременных страстей. Я закрываю глаза, и этот свет уже свет другого города, свет будущих Афин, зажженный людьми, которые придут в свою очередь вспоминать о прошлом на эти самые скалы…

— Вот что навевает мне бледный свет месяца, как бы задремавшего под этим неподвижным облаком.

И вчера, и сегодня, и завтра, и вечно — все одно и то же. Ведь это имел в виду художник?

— Да, — отвечал Критиас. — Моя кисть скользила по полотну, а душа руководила ею, смутно ощущая и твои видения.

— Я восхищаюсь тобою, Гиппарх, — сказал Конон. — Я не раз переживал, может быть, бессознательно, все, что ты только что сказал. Сколько раз, сидя на носу триеры, я слушал, как поют гребцы унылые песни своей далекой отчизны. Мне казалось, что я вижу, как само время час за часом движется за кормой триеры. Но где же было задумываться над этим простому воину, и я призывал бессмертных богов.

— И ты поступал хорошо, — сказал Леуциппа торжественно. — Это они вручили тебе твой резец, Гиппарх, твою кисть тебе, Критиас, и твой меч тебе. Конон. Это им угодно было, чтобы над Афинами сияло солнце. Это они дали нам радость бытия, детей, подающих надежды, старцев, сохранивших светлый ум. Возблагодарим их за это. Совершим, опустившись на колена, священные возлияния…

В эту минуту в доме вдруг поднялся шум, послышались чьи-то голоса, с улицы донесся топот Множества людей.

В комнату вбежали вооруженные рабы. Эней жестом остановил их и, склонившись пред Леуциппой, сказал:

— Господин, пришли посланные от народа… Я предложил им от твоего имени очистительной воды.

— Хорошо. Впусти их.

Человек десять показались в дверях, встали в глубине залы, кутаясь в скромные суконные плащи.

— Рад видеть вас в моем доме, — сказал Леуциппа; — мы только что кончили обедать и собирались делать установленные возлияния богам. Не хотите ли совершить их вместе с нами.

Посланные от народа изъявили согласие, взяли поданные рабами чаши, наполненные ионийским вином. Леуциппа медленно произнес священные слова и трижды пролил несколько капель вина на уголья, тлевшие на жертвеннике. Затем, обращаясь к делегатам, спросил:

— Граждане, что привело вас ко мне?

— Леуциппа, — сказал один из них, — в твоем доме почитают богов, и за это их благоволение простирается и на твоих друзей. Нам нужно видеть Конона, сына Лизистрата.

— Вот он, — сказал Леуциппа.

Конон удивленно поднялся, все десять низко склонились пред ним, а самый старший обращаясь к нему, торжественно произнес:

— От лица афинского народа.

При этих словах все свободные люди приложили руку к груди, а рабы опустились на колени.

— Конон, народные представители низложили Алкивиада и провозгласили тебя стратегом. Ты должен придти в десятом часу на Агору за получением распоряжений. Ты отправишься сегодня вечером на легкой триере, которая ожидает тебя в Фалере.

После этих слов они поклонились и вышли.

Гости окружили нового стратега. Все горячо поздравляли его.

— Конон, — сказал Гиппарх, — я ненавижу эту братоубийственную войну, которая разлучает меня с тобой. Но я горжусь, что ты возведен в столь высокое звание.

— Ты молод, Конон, — сказал в свою очередь Лизиас, — но ты понимаешь, какое мы теперь переживаем время. Ты знаешь, мы ведем не завоевательную войну, и поэтому, вступая в битву, ты ни в каком случае не должен рисковать судьбой Афин. Воины, которыми ты будешь командовать, наши последние дети…

— Я всегда буду помнить об этом, — сказал Конон.

— Прежде чем покинуть нас, выслушай, что я скажу тебе, сын мой, — сказал Лизиас. — Возраст дает мне право называть тебя так, и я знаю, что твой отец, который смотрит на нас из Элизиума [15], одобряет меня.

Многие из находящихся здесь заплатили уже вперед за твою будущую победу. Сын Аристофула нашел себе могилу в Сиракузах. Двое моих сыновей спят в Сфактерии, а третий, может быть, завтра же будет сражаться рядом с тобой на палубе священной галеры. Аристомен, который стоит там возле жертвенника, еще несчастнее нас — только что он ездил в Тенедос погребать своих троих сыновей… Мы все говорим тебе: Конон, ты должен победить. Ради нашей родины, ради наших очагов, ради всего, что у нас еще осталось и что мы еще любим, ради священного имени Афин, ради священного города, который некогда спас Грецию и который нынешняя Греция хочет уничтожить, Конон, стань победителем! Привези нам на наших последних кораблях, убранных миртами и лаврами, желанный мир!

Глава V

Когда гости, простившись с Леуциппой, вышли из зала, Конон подошел к хозяину дома.

— Мой непредвиденный отъезд заставляет меня объясниться с тобой, Леуциппа, — сказал он. — Твоя дочь была вчера вечером у Гиппарха, я тоже был там. Утром я послал ей подарки. Следует ли мне теперь принимать избрание меня в стратеги.

— Разумеется, следует.

— Но я должен буду уехать, не повидавшись с твоей дочерью?

— Нет, — отвечал, улыбаясь, Леуциппа, — я уже позвал ее, да вот и она.

Драпировка, закрывавшая одну из дверей, распахнулась, в комнату вошли Эринна и ее мать.

Волосы девушки поддерживались повязкой, в которой блестели золотые булавки. На шее был надет белый жемчуг, в два ряда нашитый на красную ленту, а обнаженные, без всяких украшений руки виднелись из-под широких рукавов туники. Обрамленное волнами золотистых локонов ее прелестное личико производило чарующее впечатление.

— Жена, — сказал Леуциппа, — это тот самый молодой человек, которому мы обязаны спасением жизни нашей дочери. Я хотел предложить ему в благодарность украшение для его домашнего жертвенника, золотую чашу для возлияний богам; но Эринна опередила меня: она отблагодарила своего спасителя и, без нашего ведома, стала со вчерашнего дня его невестой.

Эринна, вся красная от смущения, бросилась в ноги Носсисы.

— Прости меня, я не знаю, какой бог внушил мне поступить так.

— Наивный ребенок, — сказала Носсиса, целуя ее в лоб. — Ни отец, ни я не станем препятствовать твоему счастью.

— Да, — сказал Леуциппа торжественно, — но мы не испросили благословения у богов, и боги уже посылают нам наказание за это. Дочь моя, судьба послала твоему жениху более высокую награду, чем твоя целомудренная любовь. Народ вручил ему судьбу отечества. Конон теперь стратег и с нынешнего дня вступает в командование флотом и войском Афин. Сегодня вечером он отправляется в Самос.

Носсиса почувствовала, как в ее руке задрожали тонкие пальцы дочери. Изменившись в лице, она сказала прерывающимся голосом:

— Итак, Конон, ты покидаешь нас. Успеха тебе в битвах. Не забывай наш дом, и того, что две бедные женщины в ожидании твоего возвращения, здесь будут молить за тебя богов…

— Оставим их, жена, — сказал Леуциппа отеческим тоном. — Оставим их. Останьтесь вместе, дети мои. Конон, этот дом твой. Через два часа я приду за тобой, и мы вместе пойдем в экклезию [16].

Они долго сидели, не произнося ни слова, погруженные в свои мысли. Горделивая улыбка сияла на открытом лице Конона. Еще ни один афинянин не получал права в таком возрасте носить пурпурный плащ стратега, меч с позолоченной рукояткой и котурны с золотыми шпорами. Он был уверен, что победит Лизандра. Конон изучил тактику, хитрости и уловки этого полководца.

Взглянув на Эринну, он увидел на глазах у молодой девушки слезы. Опустившись перед ней на колени, он взял ее руки в свои и взволнованно сказал:

— С тех пор, как я увидел тебя, я живу, как во сне. Пока я не знал тебя, мне и в голову не приходило, что я буду чувствовать себя таким счастливым, видя улыбку молодой девушки. Я считал вас, похожими на красивых бабочек, у которых в их своенравных головках мелкая, пустая душа. Я думал, что с вами, может быть, и приятно проводить известные часы, когда сердце успокаивается, когда ум позволяет уносить себя на шелковистых крыльях мечты. Но теперь я понимаю, что это вовсе не так… Отныне моя жизнь принадлежит тебе. Никогда, по моей вине слеза печали не омрачит твоих глаз, никогда я не оставлю тебя, каков бы ни был путь, по которому мы пойдем вместе. Эринна, не плачь… Улыбнись, я хочу видеть твою улыбку.

Она подняла голову, грациозным движением обвила его шею своими руками.

— Не забывай, — тихо сказала она, — что мы должны испросить прежде всего благословение богов. Вели принести сюда твои доспехи. Пока ты будешь на собрании, я пойду просить благословения для твоих доспехов в храм богини Афины. Я буду ждать тебя спокойно, потому что буду уверена, что ты вернешься невредимым. Она защитит тебя.

— Хорошо. Я уверен, она услышит твою молитву. Я вернусь… Я вступлю победителем в Акрополь на золоченой триумфальной колеснице и отдам мои венки для украшения твоего венчального платья!

Часть II

Глава I

Сквозь мощные колонны Парфенона виднелось ясное голубое небо. Покрытое розовыми и белыми парусами море сверкало в лучах солнца. Знаменитый остров Саламин замыкал горизонт на западе, а на востоке покрытые оливковыми деревьями склоны Имета, казалось, служили опорой отдаленной вершине Цитерона.

Еще задолго до наступления утра громкий голос глашатая пробудил от сна горожан. Все, кого любопытство или страх заставили покинуть свои постели, увидели над городом красное зарево. По приказанию архонтов был зажжен огромный костер на вершине Ликабитта, и теперь Элевзис, Мегара, Коринф и даже Аргис знали, что Афины победили.

Это был день праздника очищения. В этот день жрецы Афины снимали со статуи богини-покровительницы все украшения, составлявшие приношения благочестивых почитателей. Храмы были закрыты: ленты, протянутые между колоннами, запрещали туда доступ, иерофанты [17], распростертые на плитах перед входом, с головой, посыпанной пылью, молились целый день. Улицы были пустынны. Никого не было под портиками, на священных холмах Ареса и Пникса. Все дела были брошены, все движение остановлено, потому что этот день с незапамятных времен был посвящен традиционному трауру.

Однако, как только с первыми проблесками зари стало погасать пламя костра, все в городе сразу преобразилось. На узких улицах царило веселое оживление и суета. Между длинными стенами устремилось к Пирейской гавани все население Афин. Сверкающие колесницы, с трудом пробивавшиеся сквозь толпу, носилки, с опущенными занавесками, громоздкие повозки селян, которые тащили огромные рыжие волы с широко расставленными рогами, всадники на неоседланных лошадях, пугавшиеся всего этого шума, рабы с бритыми головами, в коротких темного цвета хитонах, иностранцы в чужеземных костюмах, простые женщины без покрывала, причем у некоторых были на голове корзины с плодами или овощами, принесенными на рынок, дети, почти совершенно голые, ловко протискивающиеся через толпу, перекликаясь, крича, падая и тут же быстро вскакивая, — все это купаясь в облаках золотой пыли, поднимавшейся к солнцу, спешило к берегу приветствовать победителей.

Вдруг дети, гонявшиеся друг за другом по гребню стен, закричали: «корабли! корабли!» В одну минуту все, что мало-мальски возвышалось над землей, было покрыто зрителями. В толкотне многие упали; верх одной Повозки рухнул под тяжестью взобравшихся на него; даже некоторые всадники стали на своих лошадей…

Флот победителей провел ночь в Супиуме и теперь был виден в море у Фалерона. Он медленно шел, оставив паруса только на фок-мачтах.

Скоро стали слышны чуть доносившиеся звуки труб и пение моряков. На мачте священной галеры взвился пурпурный флаг, затем, поставив большой парус и опустив все свои сто двадцать весел, она быстро заскользила по воде. Все остальные галеры, последовав ее примеру, пошли за нею в кильватер. Священная галера, сверкавшая под яркими лучами солнца, величественно приближалась к берегу. Послышался голос триерарха, отдававшего приказание: гребцы дружно подняли весла. И вот, при громком пении и криках толпы, ржании пугавшихся лошадей, клекоте чаек, при звуках флейт, труб и кимвалов, на которых играли жрецы Посейдона, при ярком свете солнца, которое бросало свои лучи на все, что только могло отражать их и превращало гавань в огромное серебряное зеркало, — священная галера, величественно скользя по гладкой поверхности моря, достигла входа в Кантарос.

Толпы народа запрудили весь берег и оба мола. Зрители плотной стеной занимали все пространство, начиная от Эльтионейи до мыса Альцимоса, всю набережную Эмпориона, набережную Зеа и Афродизиона. Население прибрежных деревушек, желая получше рассмотреть Конона, бросилось к рыбачьим лодкам. Наиболее ловкие взобрались по мачтам наверх и стояли на реях.

Конон стоял на носу священной галеры. На нем был пурпурный плащ, откинутый назад, на доспехах сверкали золотые змеи страшной Медузы. У его ног лежал щит из полированной стали и шлем с красным султаном. Он стоял, опираясь на копье, с обнаженной головой, на которой тонкий золотой обруч сдерживал темные волосы, и спокойно смотрел на город.

Вслед за священной галерой в гавань вошел весь флот. Палубы триер, так были завалены захваченным у неприятеля оружием: стрелами, мечами, копьями и дротиками, что гребцы с трудом могли действовать веслами, которые были украшены гирляндами из цветущих головок розовых лавров, тонкой листвы бересклета, букетами из маков и васильков. На носу многих судов были выставлены бронзовые тараны, снятые с неприятельских галер, потерпевших поражение в бою. Триеры тащили на буксире захваченные галеры без весел и со сломанными мачтами, еще недавно легко скользившие по морю, а теперь тащившиеся по спокойным волнам с угрюмым видом побежденных. На них сидели пленные, закованные в цепи. Афиняне с любопытством рассматривали гордых спартанцев, пелопонесцев в тяжелой броне, фракийцев в звериных шкурах, персов в ярких одеждах.

Скоро весь флот был уже у набережных обширной гавани; галеры, взятые у неприятеля, отведены в доки для ремонта, гоплиты [18] высажены, доступ в гавань закрыт, а священная галера спускала пурпурный флаг, развевавшийся на мачте.

Стратег, сопровождаемый триерархами и начальниками гоплитов, медленно поднялся по лестнице на набережную, где его ждало пятьдесят пританов [19] во главе с Эпистатом, стоявшим под легким полотняным тентом, который держали над ним на копьях четыре воина. Старик подошел к верхней ступени и сказал громким и ясным голосом, так что весь народ слышал его:

— Приветствую тебя, Конон, в стенах Афин, уже переполненных слухом о твоей победе.

Взяв венок из дубовых листьев, который подал ему один из рабов на серебряном блюде, он поднял его обеими руками вверх. Конон снял шлем, опустился на одно колено и склонил голову.

В толпе, тоже опустившейся на колени, наступила тишина; все затихли в молитве. Эпистат долго стоял с поднятыми руками в позе молящегося жреца. Когда, наконец, губы его перестали шевелиться и он опустил голову, слезы, которых он не мог сдержать, сбежали по его щекам к седой бороде. Сколько раз за время этой злосчастной войны приходилось ему видеть возвращение таких же воинов после одержанных ими побед, пробуждавших надежды, которые в будущем не оправдывались. Он надел венок на голову стратега и сказал:

— Конон, народ афинский провозглашает тебя моими устами Победоносцем… Пусть это имя останется тебе верным в жизни и будет сопровождать тебя и в смерти.

С башен, защищавших гавань, стража протрубила об одержанной победе. Стоявший на коленях народ поднялся. Мощный крик: «Победа! Победа! Победа!» — раздался над морем. Подхваченное вслед затем тысячами голосов имя победителя понеслось к Афинам.

У края большой площади стояла колесница, запряженная парой белых лошадей, гривы которых были окрашены в красный цвет. Молодой раб, не имевший другой одежды, кроме пурпурного пояса вокруг бедер, с трудом сдерживал горячившихся коней. Конон вскочил на колесницу и натянул вожжи. Лошади взвились на дыбы, затем пустились галопом по обсаженной платанами дороге, которая вела к городу.

Жаждавшая видеть его толпа не пропускала, и стратег, выехав из Пирея, повернул направо, проехал несколько стадий по берегу моря и, переправившись по каменному мосту, переброшенному через Кефис у его устья, очутился на минихийской дороге. Там прохожие встречались только изредка.

— Как Леуциппа? — спросил он у стоявшего за спиной раба.

— Леуциппа каждый день ходил на агору узнавать, нет ли каких известий. Два раза его носили на вершину Ликабетта, откуда виден Суниум и море.

— Как вы узнали о победе?

— От гонцов, которых ты прислал, господин. Они прибыли ночью. Они успели всего за четыре часа добраться с мыса до Афин.

— Узнай, как их зовут. Я награжу их. Когда Леуциппа узнал об этом?

— Я разбудил его сегодня утром, как только увидел огонь на горе.

И, видя, что Конон не задает больше вопросов, прибавил:

— Я сказал об этом и Лизистрате, старой кормилице, которая шла за молоком. Она выронила амфору, господин, и бросилась в гинекей… а так как амфора была глиняная, она разбилась, — лукаво сказал раб.

— Ты славный малый, Ксантиас. Ты отрастишь себе волосы, и в следующий раз я возьму тебя с собой в поход.

— О, господин, какой ты добрый, — сказал раб, покраснев от удовольствия. — И у меня будет шлем и меч?

— У тебя будет шлем и меч, и я дам тебе доспехи. А теперь, молчи.

Они приехали в Иллиссус. Лошади, фыркая, перешли через ручей, полный мутной воды, и пошли шагом, чтобы достичь склона дороги, проходившей в этом месте. Конон, сгоравший от нетерпения узнать о том, что его больше всего интересовало, решился, наконец, задать вопрос, который все время вертелся у него на языке.

— А ты видел дочь Леуциппы, Ксантиас? Как она поживает?

— О, господин, — отвечал раб, — почему ты не позволил мне рассказать тебе о ней раньше. Я люблю ее так же, как и тебя, я предан ей так же, как и тебе, потому что она так же добра и милостива, как и ты. Целый месяц она вышивала покрывало Афине. Каждый день она ходила в храм с Лизистратой. И так, как они возвращались, когда уже становилось темно, я выходил к ним навстречу с Кратером, — нашей собакой. Один раз, господин, какой-то пьяный шел за нами. Я взялся за палку, Кратер оскалил зубы, и тот человек ушел, ругаясь. Лизистрата испугалась и убежала, а она не тронулась с места, господин. Она сказала мне, что я храбрый и что она надеется на меня.

— Кратер хорошая собака, — сказал, улыбаясь, Конон. — Я дарю тебе Кратера.

— Он любит меня. Все его боятся; он слушается только меня. В тот день, когда этот человек ушел, она сказала мне: ты хорошо сделал, Ксантиас, что взял с собой собаку. Госпожа, мне было так приказано, — сказал я. Нам обоим приказано охранять тебя. Кто тебе приказал? — спросила она. Он приказал, госпожа. Когда он уезжал, то сказал: ты дашь убить себя и собаку прежде, чем кто-нибудь обидит ее. Она улыбнулась, потом опустила свое покрывало и больше ничего не сказала мне. Но с того дня, когда она приходила утром вышивать под платанами, она приносила с собой хлеб, намазанный медом. Кратер, хоть и собака, но лакомка и очень любит мед.

— Значит, дочь Леуциппы приходила работать одна на двор?

— Да, господин, но она немного работала, хотя ее пальцы так же искусны, как пальцы Арахнеи. Раз с ней приходила маленькая Миррина. Она хотела сорвать цветок, и ее кукла упала в бассейн. Я был там, я ее вытащил. С этого дня Миррина всегда улыбается мне, а Носсиса велела дать мне постель в маленькой комнате, где я живу вместе с Кратером. Я очень счастлив, господин.

Конон обернулся и дружески похлопал по темному плечу юноши.

Будь всегда при ней, — сказал он, — а когда тебе исполнится двадцать лет, я отпущу тебя на волю.

Скоро колесница переехала по деревянному настилу через широкий ров, который был выкопан между Долгими Стенами и стеной Фалерона, защищая город с этой стороны. Почти тотчас же колеса застучали по плитам и через несколько минут колесница остановилась у лестницы перед домом Леуциппы.

Дом принял праздничный вид. Колонны были задрапированы розовыми и белыми тканями, на ступени каскадами ниспадали цветы; огромная, увеличивавшаяся все более и более толпа, которую слуги с трудом сдерживали, запрудила улицу; любопытные влезали на столбы, взбирались на крыши домов. Иногда шум внезапно стихал, и тогда все подхватывали припев, которым обычно приветствовали триумфаторов: Ио Конон! Ио Конон!

Бронзовые двери в глубине портала были отворены. В них стоял улыбающийся Леуциппа, а за ним, вопреки обычаю, Эринна, под прозрачным покрывалом, протягивая руки своему жениху.

На следующий день, ранним утром они отправились посидеть под тем деревом, которое было свидетелем их первого объяснения.

— Я даже и не подозревал, что это время так удивительно хорошо, — сказал Конон. — Много раз я видел, как начинается день в горах или на море, как солнце окрашивает горизонт. Сейчас я вижу один только этот розовый луч, который трепещет на углу стены и на листьях, которые похоже еще не стряхнули с себя сон… и несмотря на это, мне кажется, что яркий свет ослепляет меня… Иногда я спрашиваю себя, неужели я тот самый человек, который еще вчера командовал грозным войском…

Эринна, приблизив свои уста к его губам, отвечала тихо:

— Да, тот самый. Но не говори больше ничего. Боги могут позавидовать, потому что я слишком счастлива. Дай мне закрыть глаза. Чтобы смотреть на тебя, мне не надо открывать их… — Пурпурная лента, связывавшая ее волосы, упала, и они рассыпались по плечам.

Поднимавшееся солнце, пробиваясь сквозь листву, казалось благословляло молодых людей, касаясь их своими первыми золотыми лучами.

Однажды Лизистрата отправилась вместе с Эринной в храм Афины, где девушки, подруги Эринны, заканчивали шить покрывало. С работой нужно было торопиться, потому что великие панафинеи [20] были уже близко.

Конон приказал запрячь свою колесницу и остановился у подножья пропилеев. Когда, по окончании работы, молодые девушки появились веселой стайкой на ступенях, он подошел к удивленной Эринне и протянул букет роз. Затем, к удивлению смутившихся девушек, он помог ей взойти на сверкающую колесницу и, поддерживая одной рукой, взял в другую вожжи. Лошади было заупрямились и топтались на одном месте, но затем рванули и, управляемые твердой рукой, поскакали галопом. Серебряный орел, с распущенными крыльями, украшавший дышло, стремительно летел впереди быстро мчащейся колесницы. На стратеге был его парадный костюм, волосы были охвачены золотым обручем, пурпурный плащ развевался. Прохожим казалось, что они видят самого Ареса и Афродиту.

Вдруг на дороге показалась группа флейтисток. Они шли перед великолепными носилками, которые несли на плечах либийцы. На них возлежала на шелковых подушках молодая женщина необыкновенной красоты. Ее черные, как Эреб, волосы волнами окружали лицо, выбиваясь из-под серебряной анадемы [21]. На ней была тончайшая туника, вышитая цветами лотоса; бледно-голубой шарф слегка прикрывал ее грудь. На руке висел веер из перьев, таких же легких, как ее улыбка.

Флейтистки, при виде колесницы, разбежались в испуге. Носилки остановились. Облако пыли, поднятое колесницей, покрыло их.

В тот же вечер Эринна, выйдя из гинекея, позвала Ксантиаса.

— Ты возвращался из храма за нами?

— Я отстал от вас, госпожа, потому что колесница ехала очень быстро.

— Встретил ли ты носилки, которые несли черные рабы и впереди которых шли флейтистки?

— Да, госпожа.

— Знаешь ли ты ту женщину, которая лежала в этих носилках?

— Я знаю ее имя, госпожа.

— Как ее зовут?

— Лаиса, — отвечал юноша.

Глава II

Свадьба была назначена на первые дни месяца Метагитниона, по окончании празднеств великих панафиней, так как освященные временем обычаи требовали, чтобы все молодые девушки, прилежные руки которых трудились над покрывалом для Афины покровительницы, поднесли его богине девушками.

После победы, одержанной афинским флотом, война почти прекратилась. Обескураженные неудачей, побежденные дорийцы один за другим разбрелись по своим селениям. Опустевшие поля снова оживились, развалины восстанавливались, проворные девочки уже гоняли вечерами к берегам Кефиса блеющие стада овец и коз.

Это было самое жаркое время года. Каждое утро красный шар солнца поднимал тяжелые пары, которые стояли над Эвбеей; бледное небо блистало, как стальное зеркало, а вечером солнце исчезало за Эльвзисом в золотисто-пурпурном сиянии, и ни одно облако не затемняло его яркого света, ни одно дуновение ветерка ни на минуту не охлаждало его знойных лучей. Земля трескалась, листья на деревьях опустились, из-под редкой зеленой травы выступили красные бока холмов. Несмотря на это кое-где зеленели тощие, поздно засеянные поля; срубленные пни оливковых деревьев пускали новые побеги, а с поддерживаемых кольями виноградных лоз свисали гроздья.

Для охраны полей и пастбищ Конон расширил окружавшую город сеть военных постов. Он поставил по границе всей Аттики высокие деревянные сторожевые башни. Часовые день и ночь дежурили на этих башнях, а легкие отряды пращников и лучников патрулировали местность, переходя от одной башни к другой. У городских стен обучались новые отряды пельтаотов [22] и гоплитов, а разложенные по гребню гор приготовленные костры должны были вспыхнуть при первом же появлении неприятеля.

Как только спадала немного удушающая жара, колесница стратега останавливалась перед домом Леуциппы. Эринна всходила на колесницу, покрытая густым покрывалом, которое она снимала, как только затворялась дверь.

Люди пожилые с сокрушением находили, что она ведет себя слишком свободно. Некоторые, пользуясь правами старинной дружбы высказывали свое неудовольствие Леуциппе. Снисходительный к дочери старец избегал всякого вмешательства, находя его излишним. Конона забавляли эти кривотолки, внушенные завистью гинекеев. Но Эринна страдала от этого, потому что старая Лизиса собирала все сплетни и во время утреннего туалета докучала Эринне выговорами и упреками: «Дитя мое, — говорила она ей, — бойся грома Зевеса. В селении Муничии одна молодая девушка была убита громом за то, что сняла покрывало перед своим женихом за неделю до свадьбы». — «Ты знала эту молодую девушку? — спрашивала Эринна. — Неужели она была наказана только за то, что совершила такой ничтожный проступок?» — «Разумеется, я знала, впрочем, я знала не ее, а ту женщину, которая говорила с нею так, как я говорю с тобою. Повторяю тебе: бойся мести богов. Они завидуют людям». — «Это правда, — отвечала молодая девушка, — ты права, кормилица. Я буду бояться возбуждать зависть богов и, чтобы не навлечь их гнева, я не буду больше выходить из дому».

Но по вечерам, задолго до назначенного часа, она была готова к выходу и, сидя под платаном, ждала, когда раздастся знакомый стук колес по мостовой…

Однажды они отправились по другой дороге. Колесница катилась под старыми оливами, посаженными еще после мидийских войн и которых не коснулась опустошительная ярость илотов [23].

Густая листва бросала тень на тропинку, на которой росла скудная трава, заглушавшая стук колес. Они переехали через многочисленные полувысохшие рукава Кефиса, протекавшего по песчаной равнине, соединяющей лесистые склоны Парнеса с отрогами Пентелика. Затем через Сфеидаль и Деадалию и достигли узкого ущелья. Дорога перешла в тропинку, которая круто взбиралась на выжженные солнцем скалистые склоны. Временами казалось, что колесница чуть ли не висит над пропастью, камни катились из-под ног у лошадей.

Конон остановил колесницу и обернулся к молодой девушке:

— Не лучше ли тебе сойти, Эринна, дорога тут плохая, и потом мухи кусают лошадей. Они могут взбеситься.

— Зачем мне выходить, раз ты останешься?

— Я, разумеется, останусь; надо же править лошадьми.

— Ну, так и я останусь.

— И ты не боишься?

— Боюсь? — удивилась она.

Конон увидел, как сверкнули ее темные глаза.

— Ты спрашиваешь, не боюсь ли я, дочь Леуциппы, галеры которого были в водах далекой Атлантиды! Ты думаешь, что я из тех бледных молодых девушек, которые падают в обморок при виде совы или мыши. Даже если бы у меня и было робкое сердце, неужели я должна была бы показывать свой страх при тебе, человеке, которого ничто не может испугать?

Он наклонился и обнял ее.

— Не сердись, я люблю тебя, моя маленькая бесстрашная женщина.

Когда они проехали опасное место благополучно, он пустил лошадей шагом и, наклонившись к ней, сказал:

— Знаешь ли ты, что я давно искал тебя, может быть, даже всегда; и тогда, в тот вечер, когда я в первый раз увидел тебя, я сразу почувствовал, что нашел в тебе ту, о которой мечтал. Я часто сопровождал отца в эти леса, где мы с тобой теперь. Мой отец был опытным и смелым охотником. Как только сообщали из какого-нибудь селения о появлении фессалийского льва, он отправлялся на охоту и брал меня с собой. Мы посвящали в жертву Артемиде белую козу и привязывали ее к вбитому в землю колышку. Отец устраивал засаду шагах в двадцати от этого места и терпеливо ждал целыми часами. Лежа возле него с копьем в руке, с обмотанными тростником ногами и руками, чтобы защититься от когтей зверя, я прислушивался к жалобному блеянию козы и мечтал… Я мечтал, потому что я не был рожден для сражений, это судьба сделала меня воином, и я не проклинаю ее за это… В эти долгие ночи я старался представить себе образ женщины, которую полюблю. И я видел тебя, невинная дева; я видел, как ты спускалась на землю на лунном луче. Белая подруга Селены, ты не сохранила воспоминаний о тех наших встречах, но именно тебя я видел в этих мечтах. Селена подводила тебя ко мне и говорила: это та самая девушка, которая будет твоей женой. Она смеется, но она знает, что свет порождает тень и что жизнь доставляет порой горе, чтобы находить радость еще более прекрасной. Она будет проводить с тобою и дни, и ночи. Ее уста созданы для улыбки, для того, чтобы управлять домом и заставлять быть послушными рабов. Ее руки созданы для ласк, и для того, чтобы держать легкий челнок, пропуская его между натянутыми на станке нитями. Ее грудь создана для поцелуя, и для того, чтобы ее дети пили большими глотками красоту жизни.

И теперь, когда я смотрю на тебя, я вижу, что это ты спускалась ко мне в лучах луны. Та нимфа была ты, моя дорогая возлюбленная!

— Моя мать, — сказала Эринна, — часто говорила мне, что стыдливость это самые надежные доспехи девушек. Иначе, — прибавила она с лукавой улыбкой, — я давно сказала бы тебе, что тоже видела сны, и тот, кто грезился мне, был, как ты. Я хорошо знала твой взгляд еще раньше, чем почувствовала его на себе, я знала твой голос раньше, чем услышала его. И, когда по утрам я приказывала жечь мирру перед жертвенником Афины, в клубах дыма вырисовывались гордые контуры лица, похожего на твое. Поэтому-то я и поверила с первого же дня в твою искренность. Я так счастлива, что мое счастье пугает меня. Лизиса говорит, что бессмертные иногда завидуют счастью людей. Но зачем боги будут завидовать мне, когда у меня нет их красоты и я не стремлюсь приобрести их могущество? Как ты думаешь, неужели Лизиса права и нам в самом деле следует бояться их мести?

— О, Эринна, Прометей напрасно стал бы оживлять мраморные тела богинь, которые наполняют храмы. Ни одна из них не была бы красивее и прелестнее тебя. Почему же ты боишься? Здесь мы под покровительством Артемиды. Она живет в этих лесах, полных безмолвия. Тут она купается под сенью зеленых дубов. Горные ручьи принимают ее в свои объятия и серебряными жемчужинами окатывают ее перламутровое тело. Толпа веселых нимф окружает ее. Одна убирает ее волосы, другая оправляет складки развевающейся одежды. Она берет серебряный лук, сзывает своих быстроногих собак и бежит. За ней следует свита ее наперсниц…

Они проезжали через большую прогалину. Громадные буки переплетали над ними свои ветви, покрытые густой зеленой листвой. Дорога давно уже была ровная, но Конон не натягивал вожжей, и лошади шли шагом. Потом деревья стали не так густы, снова стало припекать; большие деревья сменились мелколесьем, мелколесье кустарником, а дальше тянулась выжженная солнцем равнина, на которой оголенные красные камни казались яркими блестящими пятнами. Колесница подъехала к высокой, четырехугольной башне. Конон взял лежавший у его ног блестящий шлем с султаном из конских волос, вышитую золотом пурпурную хламиду, знак своего достоинства, и, оставив молодую девушку в колеснице, направился к воинам, вышедшим из башни.

Его отсутствие продолжалось довольно долго. Лошади нетерпеливо рыли копытами землю, тучи мошек и оводов носились над ними…

Задумавшаяся Эринна не обратила на это внимания.

Вдруг коршун, сидевший неподалеку, на сухом стволе платана, шумно захлопав крыльями, взлетел. Его громадная тень пронеслась перед лошадьми. Они испугались, бросились в сторону и, обезумев, понеслись вслед за летевшей над ними громадной птицей…

— Конон, Конон! — закричала молодая девушка, но, когда воины, услышав крики, выбежали из башни на дороге осталось только облако пыли, поднятое умчавшейся колесницей…

Неведомое Конону до тех пор чувство страха парализовало его… Ему вспомнились все виденные им убитые в сражениях; одни в неестественных позах, обезображенные, другие лежавшие так, что их можно было бы принять за уснувших, если бы на лице не лежал отпечаток смерти… Ех! Эти упрямые лошади, он хорошо знал их и знал, что они не остановятся…

Воины опередили его. Один из них увидал на земле что-то блестящее, поднял и подал ему… анадема… В ста шагах дальше что-то белое лежало поперек дороги… Пыль уже не поднималась больше… и, когда ветер унес ее остатки, Конон увидел остановившуюся колесницу.

Эринна стояла перед лошадьми. Она спокойно гладила рукой их вздрагивавшие шеи. Лошади тяжело дышали; тонкие, дрожащие ноги казалось, не могли держать их, испуг виден был еще в их серо-зеленых глазах. Молодая девушка успокаивала их; ее обнаженные руки были забрызганы пеной; пена была на волосах, на тунике, на разметавшихся складках голубого шарфа…

— Персефона [24], — проговорили воины, складывая молитвенно руки.

— Эринна! — закричал, задыхаясь Конон.

— Конон, — обернувшись, сказала она, — это славные лошади; они остановились по моему приказанию.

— Хвала богам! Ты не ранена?

— Ранена? Я не падала с колесницы.

— Персефона не может быть ранена, — проговорили воины.

— Я не Персефона, — возразила Эринна. — Я дочь простых смертных. Разве вы не боитесь гнева богини, сравнивая с нею простую смертную?

Она взяла покрывало и, краснея, набросила его на голову.

Воин, поднявший анадему, нарвал сухой травы, обтер ею потные бока лошадей и поправил упряжь.

— Как тебя зовут? — спросил Конон.

— Деметриус, из Элевзиса, стратег.

— Приходи ко мне завтра в Афины. А вас я благодарю. Молодая девушка, моя невеста, дочь Леуциппы. Вы увидели ее без покрывала не по ее вине; она просит извинить ее и благодарит вас.

— Твоей невесте, Конон, нечего извиняться. И бессмертные, не закрывающие своих лиц, не смогли бы проявить больше мужества…

— Ты хорошо сказал, Деметриус, — ответил Конон. — Прощайте. Да хранят вас боги…

Они направились к Деидамии… Молодые люди шли, держа друг друга за руки. Время от времени Эринна оборачивалась к лошадям, которые брели за ними медленным шагом, пристыженные, с опущенными гривами.

— Ты, конечно, даже и не помнишь, как все произошло? — нарушил молчание Конон.

— Напротив, помню и даже очень хорошо, — отвечала она, устремляя вдаль взгляд своих темных глаз. — От толчка я упала на колени. Вожжи висели на дышле, я нагнулась и взяла их в руки. Потом стала разговаривать с лошадьми. Та лошадь, которую ты называешь Бразидом, мне показалось стала как будто немного спокойнее, и я тихонько позвала ее по имени.

Когда мне показалось, что лошади замедлили шаг, я поднялась и натянула вожжи. Этого было достаточно, лошади остановились…

— Я не сумел бы сделать это лучше тебя. Право, не сумел бы. Как это ты научилась этому?

— Может быть, я научилась этому бессознательно, глядя на тебя. Но не будем больше об этом. Я предчувствую что-то и это что-то страшит меня. Веришь ли ты, что у богов начертана на медных дощечках судьба каждого человека… Мне кажется, что мне предназначено будущее, которое ты не разделишь со мной. Я завидую спокойствию Ренайи, которая, сидя возле своего ребенка, прядет шерсть на веретене. Я хотела бы иметь твою спокойную уверенность. Любишь ли ты меня? Будешь ли любить меня всегда?

Солнце садилось. Его косые лучи золотили траву и темный мох на скалах. Вдали вырисовывались неясные контуры кустарников, на которые ложился уже сумрак наступившего вечера. Крикливые сойки быстро проносились вокруг, размахивая своими голубыми крыльями. Легкий вечерний ветерок пробегал над землей, шелестел камыш у родников. Под тенью гигантского бука, извилистые корни которого приподняли землю, возвышался жертвенник, сооруженный из камней и дерна. Она опустилась возле него на колени и голосом, полным горячей мольбы, произнесла молитву:

— «Ты, у которой лук из чистого серебра, богиня Артемида, сестра Феба, услышь мою мольбу…

— Ты, чья стрела пронзила сердце Титиоса, когда рука бесстыдного кентавра хотела развязать узлы твоего пояса, ты знаешь, что я скоро стану женой. Упроси Эроса, да сохранит он для нас надолго прелесть поцелуя. Упроси Латону украсить наш очаг детьми, достойными наших предков, потому что наш род восходит к Зевсу, сыну Хроноса.

— Пусть, великая богиня, и тот, кого я люблю, также познает твою милость. Защити его от опасностей, которые грозят воинам и морякам.

— Могущественная богиня! Я стою перед тобою на коленях и открываю тебе мое полное любви сердце. Пошли мне долгое наслаждение счастьем возле него; если же он когда-нибудь разлюбит меня, отними у меня жизнь, которая дорога мне только из-за него.

Ты уже оказала свою милость. Это твоя рука остановила коней, увлеченных страхом, это ты сохранила мне жизнь, нить которой готовы уже были перерезать ножницы Атропос. Я пойду завтра в твой храм, как только пропоет первый петух. Я посвящу тебе покрытые пеной удила, которые держали лошади в зубах. Я повешу над душистыми венками гирлянды златоцвета и лотосов. Каждый год мы будем посвящать тебе в жертву молодого оленя, которому я сама буду золотить его тонкие рога.

И если ты услышишь нашу мольбу, мы будем танцевать на празднествах в честь тебя…»

Глава III

В первые шесть дней празднования мистерий не произошло ничего особенного. Занималась заря седьмого дня, когда действие должно было быть перенесено в Элевзис, расположенный в семидесяти стадиях от Афин на берегу моря.

В течение почти двух веков ни разу не было случая, даже во время мидийских войн, чтобы священная процессия не отправлялась в этот знаменитый город, где некогда созрели первые колосья хлеба, посеянного богами для людей. Но с тех пор, как в самом сердце Аттики правителем Лакедемонии Агием была занята Децелия, священная процессия не проходила уже с прежней пышностью во всю ширину дороги. Танцы, игры, церемония благословения хлебных полей не сопровождали уже паломников в пути. Только избранные да жрецы добирались туда морем, и священные гимны в честь Бахуса распевали теперь на кораблях.

Некогда эти празднества привлекали большое число людей: паломники и торговцы съезжались отовсюду, где жили греки: со всей Эллады, из Фессалии, из Египта, с отдаленных берегов Сицилии и Италии, с побережья Ионического моря. Иногда, во время празднеств, в трех гаванях Афин собиралось до полутора тысяч судов, не считая тех, которые бросали якорь в Мегаре, в Коринфе или безымянных заливчиках у берегов Саламина. Торговля, находившаяся в упадке из-за войны, сильно страдали по причине отмены празднеств. Каждый год, когда наступало время празднеств, народ роптал на своих военачальников: «Они не только не могут победить врагов, они не могут даже на своей земле, оградить от опасности народ, желающий воздать почести древним богам». В этих сетованиях слышалась не только тоска по счастливым дням минувших времен. Подрывавшие веру в богов учения философов, несмотря на доступное изложение их Сократом, с трудом проникали в душу народа; афинский народ все еще любил своих богов. Он любил их за их милосердие, за их могущество, за то, что в честь их устраивались такие великолепные торжества.

Конону казалось, что он заслужит милость богов и похвалу людей, если сможет придать церемонии ее обычную торжественность. Переговорив с жрецами, он представил свой проект на одобрение великому иерофанту, а затем архонту Тесмотету, и обнародовал эдикт, явившийся для всех полной неожиданностью.

Народ с восторгом принял известие о восстановлении древних обычаев: в течение этих шести дней ему предоставлялась полная свобода, а стражи пританов выходили из своих казарм только тогда, когда проливалась кровь. Народ овладел улицей; рабы покидали дома своих господ; в городе царила полная разнузданность. В течение этих дней ни один гражданин, принадлежащий к знатной или зажиточной семье, не осмеливался выходить из дому. Но на этот раз в криках ликующего народа слышалось и еще что-то, кроме необузданной жажды веселья. Процессия, которая должна была пройти вновь по суше в Элевзиз свидетельствовала бы о возрождающейся славе Афин, о могуществе покровительствующих им богов. Это служило бы подтверждением важного значения одержанной победы, это служило бы установлению мира, — это были бы дубовые и масличные ветви для украшения статуй героев, признание первенства и удовлетворение чувства гордости — безумное ликование с песнями, плясками при ярком свете солнца.

На востоке, над синевшей на горизонте линией холмов, протянулась длинная багряная полоса всходившего солнца.

Те, что не могли принять участие в процессии, еще с вечера собрались у Священных ворот и провели ночь под открытым небом. Гоплиты задолго до восхода солнца заняли соседние высоты. Отряды всадников уже несколько дней защищали границы с севера.

Древний обычай требовал, чтобы старцы, которых преклонный возраст или недуги лишали возможности совершить утомительное путешествие, присутствовали при отправлении процессии и, простирая руки, благословляли отправляющихся в путь. Утренняя заря застала их собравшимися на Дипилоне распростертыми перед статуей Бахуса. Когда последние ряды священной процессии исчезли за поворотом дороги, они поднялись и медленно направились к Акрополю, где они должны были завершить свою молитву. На всех были белые гиматионы, складки которых, откинутые на плечо, обнажали правую руку. Многие из этих старцев принимали участие в великой войне. Они видели Афины в огне, видели разрушенные памятники, опустошенные дома, видели своих богов, покровителей домашнего очага, попираемых варварами.

Окруженная закованными в доспехи гоплитами, которые шли опустив копья, огромная процессия медленно подвигалась вперед во всем своем великолепии. Впереди шли глашатаи с медными трубами; за ними — длинная вереница жрецов в блестящих шелковых одеждах, которые распевали монотонным голосом гимны в честь богини Деметры, затем гордо ступавшие эфебы, поочередно несущие на носилках, украшенных виноградными ветвями, тяжелую статую Бахуса; и, наконец, толпа молодых девушек во всем белом, окружавших паланкин, в глубине которого покоилась статуя богини, невидимая под своим оранжевым покрывалом. Еще одна группа глашатаев замыкала религиозную процессию, отделяя ее от бесчисленного множества народа: всех тех, которые не могли отправиться в Элевзис накануне. Паломников собралось несколько тысяч, распевая гимны, они шли беспорядочной толпой вперемежку с ослами, лошадьми, носилками, четырехколесными повозками, в которых ехали целые семьи.

На расстоянии стадии за процессией, следовал отборный отряд всадников под предводительством Конона, который внимательно следил за всем происходящим.

После двухдневного перехода показались вершины Коридалля. Храм Афродиты встречал паломников своей белой колоннадой при входе в широкое ущелье, которое тянется до Элевзиса между лесистыми склонами. Равнина, по которой протекал, отливая серебром Кефис, представляла собою волнующееся море поспевающей жатвы: пожелтевшая рожь, усатый низкорослый ячмень, высокие стебли пшеницы со склонившимися метелками обещали щедро вознаградить земледельца за труды. Между колосьями виднелись головки мака и васильки, а по краям, обозначавшим границы хлебных полей, расцветали запоздалые анемоны, чтобы прожить всего лишь один день под палящими лучами солнца. С высоты лилась звонкая песня жаворонка, там и сям взлетали перепела и пугали лошадей.

Когда подошли к храму Аполлона, главный жрец остановился. Окружавшие его младшие жрецы пропели торжественный гимн, начинавшийся словами: «Ио, Ио, Деметра». Все опустились на колени. Глашатаи, повернувшись лицом к солнцу, затрубили в трубы. Затем принесли в жертву белую козу. Жрец обмакнул в свежей крови, обагрявшей жертвенник, зеленую масличную ветвь и, обведя широким жестом круг, окропил священной росой безмолвно дрожавшие колосья.

После этого рабы, взятые в качестве погонщиков, подали повозки и жрецы, девушки, старики, все, кто чувствовал усталость, сели на повозки. Знамена сложили на колесницы, специально для этого приспособленные.

Часов около пяти над кипарисами показались храмы Коры и Деметры.

Рариа представляла собою открытый холм между двумя храмами, с которого было видно убегающую к горизонту гладкую лазурь моря. Деметра останавливалась здесь некогда, принося в складках своей одежды ячмень и рожь. Добрая богиня, находя место удобным, бросила тут в землю принесенные с собою зерна, которые в одну ночь взошли и покрыли своими стеблями выбранную ею плодородную почву.

Теперь не только холм, но и все свободное пространство кругом было покрыто шумной и пестрой толпой. Мегаряне, коринфяне и даже пелопонессцы смешались здесь с жителями соседних селений, явившихся целыми семьями с женами, с детьми, с собаками и рабами. На этих селянах были одежды из материй темных цветов, прочные и грубые. Женщины, уступая непреодолимому желанию украсить себя, прикрывались плоскими зонтиками, сделанными из дубленой, разноцветной кожи, которой торговали в то время еврейские купцы; бедные же довольствовались простой соломенной шляпой. Мужчины были с непокрытой головой и короткими волосами. На груди у них висело нечто вроде сумки, с двойным открытым карманом. Они наполняли эти сумки всем без разбора: кошелек, нож, кремни… Туда же опускали они пирожки с кашей, колбасу и фиги. Бродячие торговцы раскинули всюду полотняные палатки, или просто соорудили подобие шалашей из ветвей. Доска на двух бочках служила прилавком. Они продавали вино в глиняных амфорах и хмельные напитки из перебродившего меда. Иногда от жары выскакивала деревянная пробка из амфоры. Пенистая влага обливала окружающих. Мужчины смеялись, женщины убегали с криком и толпа, расступаясь и двигаясь, спотыкалась о тела отсыпавшихся пьяниц.

У самого храма располагались в основном родственники и друзья участников мистерий. Из храмов доносилось пение. Иногда отворялась боковая дверь и молча выносили кого-нибудь из участников мистерий, потерявшего сознание. Это были почти всегда женщины, изнемогавшие от жары, или же паломники лишившиеся сознания в то время, когда они лежали в состоянии экстаза у подножья алтарей.

С другой стороны храмов, за священной оградой, на площадке, где росло несколько сосен и кипарисов, дававших тень, расположились колесницы и повозки. Лошади и ослы дремали стоя. Волы, лежавшие с поджатыми ногами, молча жевали жвачку. Между ними, растянувшись друг возле друга, спали рабы. Женщины редко осмеливались заглядывать в эту сторону, потому что все одеяние рабов состояло из одной рубашки, которой они прикрывали себе голову. Они лежали на спине, совсем голые, на солнцепеке, равнодушные к укусам мух, которые тучами носились над ними.

В этом году собралось много народу из окрестностей, а чужеземцев было совсем мало: метеки, жившие в Афинах, в Коринфе или в Аргосе, разгуливали в своих ярких одеждах. Больше всего было мидян, которые торговали благовониями и выставляли на складных столиках, защищенных от солнца большими зонтиками, разные помады, притирания, средства для уничтожения волос, одежды всех цветов, желтые покрывала из тонкого виссона, вместе с пирожками из пшеничной муки, посыпанными сахаром.

Самым шумным и самым оживленным местом была широкая улица, которая шла между храмами и соединяла набережные новой гавани с узкими переулками древнего города.

Все это пространство было занято лавками, и громкие голоса продавцов постоянно выкрикивали название, цену и способ употребления разнообразных товаров.

Немногие любопытные прогуливались по городу. Он был похож на все греческие города — с низкими домами, выбеленными известью, в беспорядке теснившимися вдоль неровно вымощенных улиц. В гавани же, наоборот, число гуляющих все прибывало. Корабли всех размеров и всех видов стояли на якоре или привязанные за кольца к набережным. Одни, с высокой наклоненной мачтой, с палубой только на носу, пришли с Цикладских островов или из Архипелага. Другие, более массивные, с широкими боками, тяжело сидели на воде: эти знали все внутреннее море, с заливов Сидра и Габеса, до заливов Иллирии. Один из них только что прибыл, выйдя накануне из Милоса. Толпа молодых и хорошеньких островитянок сходила с корабля по колеблющейся доске, которая заменяла сходни. У некоторых из них были бледные лица после качки в открытом море. Они спешили сойти на землю и сейчас же устремились в лавки сквозь толпу, все более и более оживлявшуюся и шумную. Так как насыпь была вымощена широкими, хорошо пригнанными плитами, пешеходы поднимали там меньше пыли, а довольно сильный ветер, появившийся к вечеру, освежил душный воздух. Поэтому, тут толпилось больше народу, чем где бы то ни было. Тут были местные жрецы, хвастливо выставлявшие напоказ вышитое у них изображение своего бога. Было тут немало и прибывших из менее знаменитых священных мест, с завистью вычислявших, во сколько золотых талантов превратят их коллеги из Элевзиса народный энтузиазм. Крестьяне в кожаных сандалиях задевали локтями куртизанок. Молодые люди, завитые и надушенные, в туниках, развевавшихся точно у женщин, образовывали группки вокруг философов, которых можно было узнать по их длинным бородам и небрежному костюму. Щеголи из Коринфа громко смеялись, держась за руки и заставляя любоваться своими волочившимися по земле плащами. Высокие носилки качались над головами. В них возлежали знаменитые гетеры, жены богатых купцов или важных сановников. Непочтительная толпа нехотя давала дорогу носильщикам.

Наконец, когда солнце склонялось уже к горизонту, резкий звон колокольчиков заставил всю эту суетящуюся и задыхающуюся от жары толпу поспешить к храмам.

В это время Конон выстроил отряд афинских всадников на Рарии. Все это были молодые люди из самых знатных семей, великолепно экипированные. На них были серебряные шлемы с красными султанами и стальные доспехи. Тяжелый меч с блестящей рукояткой висел у пояса на широкой кожаной перевязи синего цвета. Они сидели на горячих эпирских конях, держа поводья, обшитой железными пластинками перчаткой. Следуя обычаю египетских всадников, стремена были из двойного ремня перекинутого через спину лошади позади загривка. Седлами служили шкуры диких зверей: красных либийских пантер или серебристых волков с гор Фракии.

Конон держался немного впереди. Презиравший египетскую моду, он, действуя одними шенкелями, мастерски управлял горячей лошадью, черной, как Эреб[25], с белой звездочкой на лбу.

Вооруженные деревянными пиками глашатаи, с громкими криками, щедро раздавая направо и налево удары, очищали дорогу. Низшие жрецы выстроились на ступенях храма. Они в такт звонили в колокольчики, которые с незапамятных времен возвещали об окончании мистерий и о выступлении процессии.

Массивные бронзовые двери, за которыми в глубине храма блестели золотыми точками огни восковых свечей, распахнулись настежь; и священная процессия тронулась в путь.

Во главе шли участвовавшие в мистериях дочери чужестранцев, отцы которых имели право гражданства.

Все они были в самых нарядных костюмах своей родной страны. Нумидийки, закрытые по самые глаза, либийки из Киренаики, такие же темнолицые, как эфиопы, но с более тонкими чертами и, в таких же ярких одеждах; каппадокийки с золотыми украшениями на головных уборах; фригийки, у которых красные гиматионы были наброшены на вышитые прозрачные одежды; этрусски, обвешанные великолепной работы украшениями из меди или чеканного олова; смуглые девушки из Тира и Сидона, которым связанные тонкими цепочками ноги позволяли двигаться лишь мелкими шажками. Наконец, среди них народ с любопытством рассматривал девушку необыкновенной красоты. В первый год минувшей олимпиады в Пирей прибыла барка, скользившая по волнам, как морская змея, и высадила на берег целую семью варваров. Они прибыли из неведомой страны, лежавшей далеко за Геркулесовыми Столбами. Эти чужестранцы переняли обычаи и веру эллинов, и дочь их поклонялась эллинским богам. Она не носила покрывала: у нее были светлые волосы, ее белое платье, стянутое в талии шелковым шнурком, было сделано из очень тонкой ткани, такой же прозрачной, как драгоценный камень гиацинт. Спереди, на груди, висел на тонкой цепочке золотой серп.

Все эти молодые девушки шли медленным, мерным шагом. Они спустились по ступеням, останавливаясь на каждой из них, и когда, наконец, собрались все на дороге, которая вела к гавани, запели чистыми голосами торжественные гимны.

Далеко за ними, шли в три ряда восемнадцать глашатаев. Темно-синие одежды их были украшены вышитыми серебром атрибутами богини.

Глашатаи предшествовали следовавшей за ними длинной процессии жрецов богини Деметры. Все эти жрецы, принадлежали к древнему роду Цериксов. Число их бывало различно, но никогда — меньше ста. Длинные бороды, окрашенные в темный цвет, ниспадали на грудь. Все они были одеты в белое. Поверх наброшенного на голову покрывала был возложен венок из маков и васильков. Каждый из них держал в руках сноп спелых колосьев со стеблями одинаковой длины, в середине которого был зажженный факел.

Иероцерикс — старейший из них, шел посредине. У него одного была некрашенная, очень длинная и совсем белая борода. Он величественно опирался на косу с коротким, блестящим лезвием, рукоятка которой из слоновой кости при каждом его шаге громко стучала о плиты.

Он протяжно пел мелодию, слова гимна Ивика:

«Женщины, девушки, дети, день траура кончился. Калатос возвращается с первым лучом, который посылает нам Гесперос».

Все остальные жрецы подхватили припев.

«Калатос возвращается, падите ниц! непосвященные, падите ниц!

Всемирная кормилица, чудная матерь Кора, мы приходили к тебе, всемогущая, с верой прежних дней. Пошли нам жить всю нашу жизнь в согласии и в богатстве.

Калатос возвращается: падите ниц! непосвященные, падите ниц!

Дай созреть хлебам в полях, дай корм нашим стадам, пошли нам урожай плодов, пошли нам урожай фиг, маслин и винограда.

Калатос возвращается: падите ниц, непосвященные, падите ниц!

Великая богиня, будь нашей покровительницей. Прими наши жертвы и прости нам наши грехи. Пусть всюду царит счастливый мир, пусть рука сеятеля будет также и рукой жнеца, собирающего жатву.

Калатос возвращается: падите ниц! непосвященные, падите ниц. Склоните ваши головы, закройте глаза. Падите ниц, непосвященные, падите ниц».

В эту минуту, когда к небесам возносился последний стих гимна, появилась группа девушек, которые несли священный ковчег. Весь народ, повинуясь повелительному жесту жрецов, пал ниц.

Двенадцать с детства посвященных девушек лучших фамилий сгибали свои плечи под тяжестью трижды священного ковчега. На них были длинные бледно-голубые одежды, расшитые золотыми колосьями. Они шли медленным торжественным шагом; под покрывалами шафранного цвета нельзя было различить черты их лица. Ковчег представлял из себя ящик черного дерева, обитый серебром, в котором находились различные святыни, самой почитаемой из которых была маленькая статуэтка из грубой глины, изображающая богиню. Сам Триптолем нашел ее однажды в пыльной земле Рарии. Легенда повествует, что найденная им статуэтка приказала ему соорудить храм на том самом месте, где она упала с неба. Тяжелый ковчег помещался в ивовой корзине, украшенной цветущими полевыми травами и свисавшими по краям длинными белыми шелковыми лентами. Другие девушки поддерживали обеими руками обшитые золотой бахромой концы лент. А вокруг них шли, приплясывая, маленькие девочки, все одеяние которых ограничивалось наброшенной на худенькие плечи шкуркой белой козы. У них были тонкие корзиночки, висевшие на шее на голубых и красных лентах. Эти корзиночки доверху были наполнены распустившимися розами, и девочки в такт танца и пения осыпали душистыми лепестками роз распростертую на земле толпу.

В том месте, где дорога из Афин пересекалась с большой улицей, стояла огромная повозка, запряженная белыми телицами. Молодые девушки поставили на нее калатос, затем взобрались сами. И в то время, когда иероцерикс давал благословение, девочки ощипывали последние розы, зажглись яркие огни смоляных факелов. Присутствовавшие, взялись за руки, образовав вокруг огней оживленный, веселый круг. Воздух наполнил густой дым, сыпались искры; в колеблющемся свете факелов пылали возбужденные лица.

Наконец, факелы стали догорать, а потом и совсем погасли. Множество струек дыма поднималось к небу, где уже появились первые звезды. За большим облаком, окрашенным нежным багрянцем, быстро опускался в море диск солнца.

Конон, наблюдая за выступлением паломников, ждал, пока последние из них примкнут к процессии, чтобы потом двинуться следом за ними со своими всадниками.

Все, проходившие мимо, приветствовали его.

У подошвы холма появились великолепные, высокие носилки, которые несли шестнадцать литийцев, вся одежда которых состояла из куска белой ткани, охватывавшего бедра. Занавески были подняты; в глубине носилок была видна Лаиса, с красными цветами на черных волосах, полулежавшая на подушках из виссона возле Миро, своей подруги. Когда носилки остановились на минуту, чтобы занять свое место в очереди, Лаиса увидела стратега, поклонилась и послала ему очаровательную улыбку.

— Твой венок, Лаиса, — крикнул кто-то, — дай ему свой венок.

Многие остановились и тоже начали кричать:

— Увенчай его, Лаиса. Увенчай его.

Гетера не заставила себя упрашивать, сошла с носилок. Едва она коснулась земли, как сотни рук подхватили ее, и через минуту она была уже возле Конона.

Лаиса сняла с себя венок и грациозно возложила его на молодого, полководца.

— Этого было бы слишком мало, если бы это было все, — сказала она.

Она обняла его и поцеловала в губы.

— Еще, еще! — весело закричала толпа.

Но Конон, натянув повод, поднял на дыбы горячившуюся лошадь.

— Благодарю тебя, Лаиса, — сказал он, улыбаясь. — Твои цветы не так приятны, как твой поцелуй. Но из-за потерянного времени ты вернешься в Афины последней.

— Это ничего не значит, — возразила молодая женщина, — если ты вернешься вместе со мной!

— Нет, — отвечал стратег и повернулся к своим всадникам.

глава IV

Лаиса жила в очень красивом доме в предместье Койле, славившемся своими прекрасными садами.

После мидийских войн торжествующие Афины за несколько лет вновь воздвигли свои разрушенные стены. Вместо домов, сооруженных варварами, строились новые, более обширные и более элегантные здания. Старые дороги были выправлены, слишком крутые склоны выровнены, перекрестки расширены. Два предместья, Керамика на севере и Койле на юге, расширенны. Что-то вроде сада было разбито в центре Койле. Большие деревья редко попадались в черте города. Поэтому риторы и софисты, окруженные толпой служителей и учеников, Любили рассаживаться на каменных скамьях, устроенных архонтом Гиероклесом в тени этих деревьев. Вода, проведенная из ближайшего источника, наполняла небольшой пруд, вытекая из него в сторону Иллиссиса. Кувшинки покрывали его темную воду своими неподвижными листьями, а ветер пел свои песни в легкой листве камышей.

Дом Лаисы, с двумя построенными одна над другой террасами, выходил фасадом в этот тенистый уголок. Лаиса была самая знаменитая гетера в Афинах. Приехав из Коринфа несколько лет тому назад, она, несмотря на свою молодость, смело подхватила скипетр «царицы» изящества и хорошего вкуса, выпавший из рук Аспазии. Философы, артисты, поэты, ее обычные гости, заходили к ней для продолжения своих бесед на излюбленные темы. Она лучше других доказала, что женщина создана не только для исполнения домашних обязанностей или грубых наслаждений: первое предоставлялось примерным женам, а второе — куртизанкам. Ум, находчивость, способность говорить обо всем, искусство вести беседу, пленительная внешность, поклонение искусству, — все это соединялось в Лаисе в равной степени. Ее таланты, ее красота, ее изящество обеспечивали ей богатство и давали возможность окружать себя толпой восторженных поклонников. О ней говорили всюду и везде; ее имя повторялось в лавках парфюмеров, ее малейшие поступки комментировались под сводами театров, в публичных собраниях, в судах, даже в сенате. Красота тогда была религией, воплощенным и видимым прообразом вечного божества. В увенчанной цветами гетере языческая толпа приветствовала царицу красоты. Чужестранцы называли ее: Афродита. Афиняне снисходительно улыбались, потому что Лаиса была брюнеткой, как восточная Астарта. Прогуливаться мимо ее дома сделалось для многих ежедневной потребностью. Площадь Койле была маленькой академией, более аристократичной и менее людной, чем настоящая. Гетера, как добрая богиня, не отказывалась от скромного поклонения своих обожателей. Когда в конце дня она появлялась на убранной цветами террасе, все жаждавшее видеть ее общество было уже там.

Она жила в настоящем дворце, который заставила построить себе Эфранора. Ступени из синего мрамора вели к широкому портику, архитрав которого поддерживал рельефные украшения из мрамора. По ступеням были расставлены маленькие Эросы, которые, улыбаясь, натягивали свои луки. Она любила цветы: колокольчики ниспадали с террас, увитых плющом, и в бронзовых вазах, стоявших на изящных треножниках, разноцветные гвоздики подставляли солнцу свои цветки.

В тот день одетая в длинный белый пеплос, из-под которого выглядывали только обнаженные руки, обвитые золотыми змеями, Лаиса полулежала среди шкур пантер на высокой кровати и рассеянно играла с ручной горлицей, которая ворковала, ласкаясь к ней. Клеон и Ликург, старые разбогатевшие метеки, сидя возле нее на низких табуретах, болтали всякий вздор.

— О, — говорил Клеон, — я построил бы храм Афродите, если бы…

— Если бы что? — спросила Лаиса.

— Если бы ты согласилась подарить мне такой же поцелуй, каким одарила вчера вечером.

— Я никогда не целовала тебя.

— Увы! не меня, а того молодого стратега, которому ты отдала свой венок. Фи, Лаиса, моряк, от которого пахнет солью!..

— Глупец. Если б не он, ты сегодня был бы гребцом на дорийских галерах… Смотри, старый безумец, вот точно такой же поцелуй…

Она звучно поцеловала гладкий череп Клеона.

— А теперь пусть войдет твой архитектор.

Вошедший Анаксинор, одетый в простой плащ из грубой шерсти, поклонился гетере.

— Приветствую тебя, — сказал он подчеркнуто торжественным голосом, — всегда прекрасная дочь Тимандры. Твои обожатели, если я не ошибаюсь, спорят. Почему они не изучают философию?

— Мы не спорим, — с досадой произнес Клеон, — но мне кажется, что твоя мудрость очень плохо одета.

— Мудрость — любимое дитя бедности. Бедность — это такая приятная вещь, которую легко сохранять без сторожа и которой презрение придает силу.

— Да сохранят тебе ее боги!

— Я помогаю их всемогуществу. Я выиграл сегодня в кости, и поэтому могу предложить тебе кое-что.

— Что же? — спросил Клеон.

— Новый том моих сентенций. Рукопись будет стоить тебе пять талантов. Это совсем даром. Ты скажешь, что сам написал их, и тебе поверят. Если же тебе почему-нибудь не поверят, в утешение тебе останется…

Клеон, нахмурив брови, украдкой взглянул на Лаису.

— Я не совсем понимаю, — сказал он.

— Ты вовсе ничего не понимаешь. Тебе осталось бы утешение: ты узнал бы за небольшую плату, — пять талантов для тебя ничего не значат, — как философия учит умных людей извлекать пользу из глупцов.

Между тем рабы расставили в зале столы с фруктами, пирожками, вином. Стали собираться обычные посетители. Скоро тут были все, кого считали в Афинах богатым или знаменитым. Ритор Терамен, человек лет пятидесяти, ходивший всегда с непокрытой головой. Ксенократ из Халкедонии, старавшийся заставить позабыть о своем иноземном происхождении преувеличенным подражанием афинской моде. Баккилид, поэт, родившийся в Александрии и задержанный в Афинах в качестве заложника за какую-то провинность своих сограждан, давно позабытую. Коребос, Ксеноклес — архитекторы Пропилей и Эректиона. Ктезилад, Поликтет, Навкид — скульпторы, изваявшие для многих священных мест свои чудные статуи. Парразиос, Цейксис, Аполлодор, чьи грандиозные, соперничавшие друг с другом фрески украшали дом Лаисы. Множество поэтов, философов, историков, ученых: Кратес, Гелланикос, Эвполис, Изократ, Антифон, астроном Метон, врач Эвтикль, все те, которым политика или война создавала временную или продолжительную славу.

Женщин было немного, но все они были красивы: Праксилия из Сикиона, изящная Миро, певшая чудным голосом стихи любви, которые она сочиняла сама и которым Миртис, ее подруга, аккомпанировала на арфе. Телексилия, изгнанная из своего отечества и всюду обращавшая на себя внимание своей удивительной мечтательной красотой. Были и другие, одетые с пышностью, которую они принимали за изящество.

Хозяйка дома ходила по залу, среди гостей, оживляя разговор, если ей казалось что он обрывался.

Сквозь легкую занавесь видна была залитая солнцем терраса, время от времени Лаиса выходила на нее и с видимым беспокойством смотрела на улицу.

— Кого она ждет? — спросил Корибос ритора Изократа. — Миро что-то долго не начинает петь, а я только и пришел за тем, чтобы послушать ее.

— А вот и тот, кого она ждала, — отвечал Изократ.

Высокая фигура Конона появилась между колоннами. Присутствие такого многочисленного собрания, видимо, смутило его, но сопровождавшая его женщина взяла его за руку и повела в зал.

— Это Эвника ведет его, — тихо сказал Изократ. — Решительно, этот молодой человек создан для того, чтобы заменить сбежавшего красавца Алкивиада.

— Что за Эвника? — спросил Корибос, мало знакомый с обитателями этого дома.

— Эвника — молочная сестра Лаисы. Ее суровый авторитет управляет здесь всем…

В этот момент все замолчали, потому что Лаиса, держа за руку молодого стратега, вышла на середину зала и представила его своим гостям. Когда шум, вызванный прибытием стратега, стал стихать, послышался голос Эвтикла, который сказал:

— Не говори мне больше о богах!

Не замечая, что его слова раздаются среди наступившей тишины, упрямый врач продолжал:

— Какое мне дело до богов и до того, в чем заключается вера в них, заставляющая поклоняться им заблуждающийся народ. Разве ты не понимаешь, до какой степени твой Олимп мешает моему стремлению вперед. Я удаляю покровы заблуждений, я стараюсь расширить наши слабые знания, чтобы увидать, по крайней мере, хоть какие-нибудь следы истины, а ты пугаешь меня, точно ребенка, каким-то громом Зевса…

— Хорошо сказано, Эвтикль, — воскликнул Анаксинор. — Но, пока ты здесь споришь, Асклепиос уморит всех твоих больных.

Лаиса смотрела сквозь свои длинные ресницы на сидевшего возле нее Конона.

— Как ты хорошо сделал, что пришел, — прошептала она. — Я начинала тревожиться и говорила себе: «он презирает меня», и уже была готова заплакать.

— Лаиса, — сказал Конон, — ты обманула мое доверие. Ты обещала мне, что будешь говорить со мной о счастье того, кто мне дорог…

— Я хотела говорить с тобой только о своем счастье.

— И я попадаю на празднество в полном разгаре. Это настоящее предательство.

— Прости мне это, я так счастлива!

— Я прощаю тебя, Лаиса. Но теперь, после того как я исполнил твое желание, мне нужно уходить. Важные дела принуждают меня идти немедленно.

— Подожди. Миро будет петь. Она будет петь для тебя.

Рабы наполнили чаши, зал погрузился в полумрак, и все смолкли, потому что Миртис начала играть на арфе. Это был почти еще неизвестный инструмент, недавно привезенный из Египта. Арфа Миртис изображала дракона, загнутый хвост которого поддерживал струны.

Миро встала возле нее и запела:

«Он счастливый соперник богов, тот, кто, стоя со мной лицом к лицу и глядя мне в глаза, слушает ласковый шепот моего голоса.

Он улыбается, моя грудь вздымается, сердце перестает биться. Силы покидают меня. Я смотрю на него. Уста мои дрожат и немеют.

Язык прилипает к небу. Вдруг пламя охватывает мое взволнованное сердце. Глаза заволакиваются. Я слышу вокруг себя смутный гул.

Холодный пот обливает мои члены и каплями выступает у меня на челе. Я конвульсивно содрогаюсь, возбужденная. Жизнь покидает меня, лицо мое бледнеет, силы падают, я теряю сознание.

Привет тебе, прекрасная звезда, привет тебе, блестящая Селена, посылающая свои лучи на мое ложе и приводящая меня в безмолвии ночи в объятия обожаемого, часы удовольствия слишком кратки».

Последние аккорды замерли. Ликург захлопал в ладоши и воскликнул:

— Миро, твои стихи великолепны. Они так же прекрасны, как и ты. Я влюблен в твои стихи. Я покупаю их и тебя вместе с ними.

Философ Кратес подошел к молодым женщинам:

— Вы удивительно дополняете одна другую, — сказал он. — Музыка Миртис поддерживает изящный голос Миро, как колонна поддерживает храм.

— Не хвали Миро за ее талант, — вмешался поэт Антифон, — стихи, которые ты слышал, не самые изящные, а самые страстные. Чувствуешь ли ты, как дрожит их ритм, как он колеблется? Они упали бы, если бы Миртис не поддержала их на струнах своей арфы.

— А ты сам разве ничего не прочитаешь нам, Антифон? — спросила Миртис, тронутая похвалой молодого человека.

— Увы, после вас это немыслимо. В следующий раз мы начнем с меня. Но Баккилид сочинил элегию, которой еще никто не слышал. Мы должны быть первыми слушателями…

— Приготовься, Баккилид, — сказала Лаиса своим повелительным тоном.

— С удовольствием, — отозвался тот, — но предупреждаю вас, что она немного длинна.

— Ну, — воскликнул Ликург, — тогда прочти нам начало и конец.

— Фивянин, — крикнула Лаиса, — позови двух рабов и прикажи вывести этого грубияна.

Испуганный Ликург втянул голову в плечи и замолчал. Все подвинулись ближе к поэту. Баккилид, опираясь на спинку сидения, тихим голосом стал читать сочиненную им элегию.

После того, как дрожавший от волнения голос молодого поэта произнес последнюю фразу, все долго еще оставались безмолвными. Анаксинор, под влиянием охватившего его волнения, которое и не пытался скрыть, воскликнул:

— Что делает здесь этот молодой человек? Почему продолжает оставаться у нас пленником тот, кто умеет с такой искренностью передать нам сожаление о своем печальном отечестве? Я недавно был в Египте и, глядя на эти берега, которые палит знойное солнце, я благодарил богов за то, что они дали мне родиться под солнцем Аттики. Но у каждого человека живет в сердце любовь к родной земле. И, раз Баккилид с сожалением вспоминает о громадном сфинксе, сидящем в песках у подножья пирамид, почему мы не позволяем ему вернуться на родину? Молодой человек, неужели до сих пор никто не говорил о тебе в народном собрании?

— Я сам говорил о себе, — отвечал Баккилид. — Но мой акцент нашли смешным и…

— Завтра ты пойдешь со мною. Если я увижу, что народ будет колебаться, я прочту твои стихи. Если ты будешь читать их сам, возможно насмешка какого-нибудь дурака помешает тебе дочитать их до конца.

— Благодарю тебя, Анаксинор. Твое суровое учение и твои манеры заставляли меня удаляться от твоего портика. Но теперь я еще раз убеждаюсь, что не надо судить о людях по наружности. У тебя отзывчивое сердце под грубым плащом.

— Мое сердце вовсе не отзывчиво, — резко возразил Анаксинор. — Быть справедливым не значит быть чувствительным. Чувствительное сердце у Клеона и Ликурга. Их музыка трогает также как быков, наполнявших конюшни Авгия, трогал голос Геркулеса. Лаиса, — крикнул он, — разве ты не видишь, что твои поклонники спят. В этом мало лестного для добродетели твоих прелестей или для прелести твоих добродетелей… как тебе больше нравится.

Но Лаиса не слышала его. Сидя на шкурах пантер, рыжеватый мех которых подчеркивал белизну ее рук, она слушала Конона, который вполголоса рассказывал о своей последней битве. Миро, сидя возле стратега, тоже слушала его рассказ. Ее туника была расстегнута, плечо обнажено, прозрачная вышивка легкой рубашки чуть прикрывала розовую грудь. За спиной Конона, склонясь к нему, сидела Тезилла. Одна только Миртис, сложив руки на коленях, мечтала возле своей безмолвной арфы.

Гул голосов наполнял большую комнату. Рабы снова принесли угощение. Один из них, прежде чем наполнять чаши, быстро наклонял горлышко амфор. Обыкновенно сам хозяин дома приносил в жертву домашним богам каплю чистейшего масла, плававшего на поверхности вина. Но здесь обычаи не особенно чтили: простой раб, разносивший хлеб и вино в обвитых цветами кувшинах, заменял виночерпия.

Миро взяла за руку Конона и, притянув к себе, говорила ему шепотом на ухо нечто, по всей вероятности, приятное и веселое, потому что молодой человек слушал ее, улыбаясь.

— Завяжи тунику, Миро, — сказала Лаиса, пытаясь прекратить бесившее ее нахальство подруги. — А то у тебя видны складки на теле.

— Если у меня и появились складки, то только что, — возразила Миро язвительно, — потому что еще вчера я позировала для бюста Афродиты. Не правда ли, Миртис, я была вчера у Лисимаха.

— Это правда, — подтвердила Миртис. — Мы были там вместе. Лисимах лепил только ее плечи, а лицо он лепил с меня.

— Потому что он нашел, что твоя прическа лучше подходила к типу статуи.

— Что же эта за статуя? — спросил Конон.

— О, — ответила Лаиса, — там есть все, что хочешь. Толстая Теано позировала для ног. Это будет богиня красоты.

Миро собиралась возразить, но в эту минуту Поликлес и Гелланикос подошли к начинавшим ссориться молодым женщинам:

— Лаиса, — сказал первый, — мы пришли узнать твое мнение. Гелланикос со вчерашнего дня без ума от одного юноши…

— Это один эфеб.

— Что же вам нужно от меня? — спросила Лаиса.

— Скажи, что такое, по твоему, любовь? И почему именно нужна любовь?

— Не знаю.

— У тебя не хватает опытности, бедняжка, — тихо сказала Миро.

Лаиса бросила на нее уничтожающий взгляд.

— Миро сумеет лучше объяснить чем я, — сказала она, поднимаясь. — Она по крайней мере, знает как старые грехи заставляют совершенно новые. У меня нет времени болтать с вами об этом…

Легкая, грациозная она, с минуту поправляла свои волосы, разгладила складки туники и, готовясь выйти, сказала, обернувшись:

— Да, спросите об этом Миро. Она занимается этим вопросом целые ночи, чтобы потом говорить об этом целые дни…

— Я написала об этом стихи, — сказала Миро. — Если хочешь, будем состязаться вместе…

— О! стихи… Анаксагор пишет их, когда бывает пьян.

И Лаиса вышла, опустив за собой тяжелую бахрому драпировки.

— Хотите знать мнение Анакреона? — спросила Миро молодых людей, оставшихся возле нее.

— Мы предпочитаем узнать твое мнение, Миро, мнение гетеры.

— Ваш вопрос, — отвечала она после минутного размышления, — ваш вопрос стар, как мир, и каждый решает его, как ему нравится. Геркулес долго оплакивал смерть Гиласа, исчезнувшего во время преследования им Никлеа и Маллиса в светлых водах фонтана. Но затем он позабыл Гиласа и стал работать на прялке у ног темноволосой Омфалы. Мы все дети Геркулеса с таким же непостоянным сердцем, как и у него. Мы легкие листья, носимые ветром, которые летят, куда влечет их желание, к красоте! Высшая красота та, которая пробуждает и украшает нас, не налагая цепей. Наши губы вечные клятвы; но мы забываем их в ту же минуту, потому что для нас любовь только страсть. И эта страсть, рожденная от взгляда, возбужденная улыбкой, умирает после первого же поцелуя. Это минутное и всесильное дитя жизни только слегка касается нашей души.

В то время, как Миро говорила это, Дионисий подошел к Конону и что-то сказал ему. Конон со скучающим видом последовал за ним.

— Миро, — сказал Баккилид, — как такие верные и в то же время такие ложные понятия могут сходить с твоих прелестных губ? Как ты можешь сравнивать любовь людей со скотскими и бессознательными влечениями животных? Как ты, вдохновенная поэтесса, можешь забывать о своей чудной поэзии?

— Баккилид, твои друзья спрашивали мнение гетеры. Гетера им и отвечала. Но, если ты хочешь знать, что думает женщина, то и женщина может ответить. Я завидую тем девушкам, которые выходят замуж чистыми, непорочными. Они получают первый поцелуй от своего мужа. Они с радостью приветствуют материнство и со счастливой улыбкой на устах убаюкивают ребенка, засыпающего у них на руках. Их целомудрие надолго сохраняет им красоту. Они живут, наслаждаясь всеми радостями семейной жизни, не испытывая тех мук зависти, с которой смотрят на них те, которые отдают свою любовь за деньги. Я немного прожила на свете, но мне кажется, что в дни моей юности солнце светило как будто ярче, воздух был прозрачнее, море красивее, земля чище. По всей вероятности, потому, что тогда и я была другая. Я любила багрянец заката, сияние утра и свежий источник, который струился в моей родной долине под ивами, среди цветов, украшавших зеленый травяной ковер. Я еще не видела Афродиты, плывущей на своей морской раковине, окруженной тритонами. Я не знала, что и я красива. Однажды один чужестранец появился в нашей долине, я поверила его лживым словам… и стала гетерой Миро… Те, которые любят меня немного, называют меня поэтессой. Это правда, я пишу стихи. Сожаление о прошлом, иллюзия настоящего. Иногда хрупкий цветок надежды…

— Все, что ты сказала, Миро, очень красиво, — проговорил Баккилид. Чтобы доказать мою благодарность, позволь поцеловать тебя.

— Цена за мой поцелуй талант серебром.

— Это слишком много для моего кошелька.

— Тогда сделай, как Анаксинор — пей: чаши полны…

Рабы зажгли восковые свечи, вставленные в прикрепленные к стене бронзовые подсвечники и треугольные лампы, висевшие с потолка; поставили на столы вино, мед и пирожки. Затем они расставили полукругом сидения и предложили их гостям. Вошли флейтистки с венками на головах и расположились в глубине зала. Следом за ними появились танцовщицы, грациозные фигуры которых вырисовывались под длинными и прозрачными туниками. Начались танцы под звуки мелодичной, тихой музыки…

* * *

Дионисий открыл дверь, не постучавшись, и, пропустив вперед Конона, скромно удалился.

Воздух был насыщен ароматами. Маленький красный свет горел в курильнице, где тлели угольки благовоний из Армении. Темные материи тяжелыми складками покрывали стены. Мозаичный пол был покрыт разноцветным ковром, вытканным на берегах Ефрата.

В углу возле двери стоял между двумя колоннами домашний жертвенник. На нем медленно сгорали палочки фимиама, курившегося перед чудной белой статуэткой, вышедшей из мастерской Гиппарха. Это была Афродита, выходящая из волн. Богиня грациозным жестом выжимала свои длинные еще влажные волосы.

Напротив помещалось большое полированное зеркало. Две восковых свечи, отражаясь в зеркале, освещали его.

В темной части комнаты стояла кровать, к которой вели три ступеньки из розового мрамора. Она была покрыта дорогими мехами, привезенными из страны снегов. Каждое угро рабыня тщательно расчесывала ее чудесные волосы.

Когда вошел Конон, Лаиса стояла, наклонясь возле кровати, так, чтобы свет падал на волосы и освещал надетые на ней драгоценности, сверкавшие разноцветными огнями.

— Сядь возле меня. Я хочу поговорить с тобою, — сказала она.

— Как ты красива, Лаиса!

Она села на кровать, и свет от свечей осветил ее всю.

На ней была полупрозрачная туника. Белизна обнаженных ног резче выделялась на покрывале малинового цвета. Густая копна волос осеняла лицо, глаза блестели, как черный жемчуг.

— Не правда ли, я красива? — сказала она, закидывая руки за голову. Я сегодня так красива только для тебя одного… потому что со вчерашнего дня гордая Лаиса влюблена… я позвала тебя сюда, я нарочно нарядилась так, чтобы опьянить тебя своей красотой.

— Твоя красота превосходит красоту всех других женщин. Но…

— Но что? — спросила удивленная гетера. — Чего ты раздумываешь?

— Я не раздумываю, — грубо ответил Конон, — я отказываюсь…

— Ты отказываешься, — воскликнула Лаиса, вскакивая с постели. — Я знаю, почему ты отказываешься. Мне говорили: тебя хотят женить. Я понимаю, что забота о продолжении рода заставляет тебя жениться, но ты и сам отлично знаешь, что тебе скоро надоедят неумелые ласки жены. Все это один только глупый предрассудок. Когда материнство обезобразит твою невесту, ты поступишь так же, как и другие. Ты предоставишь ей распоряжаться рабами и управлять домом. Она будет хозяйничать в погребах с вином и в амбарах с мукой; а ты будешь искать в другом месте возлюбленную с более соблазнительными губами. Немного раньше, немного позже! Такова жизнь… Уже наступает ночь, короткие часы ускользают… Забудь о своей женитьбе. Не бойся, тебя, как и других, обвенчают, наверное, в следующее же новолуние… Красива ли, по крайней мере, твоя невеста? Как ее зовут? Кто-то говорил мне ее имя, но я забыла.

— Лаиса, — сказал Конон с твердостью, — я простой смертный, выросший на предрассудках, как ты это сейчас только сказала. Имени моей невесты незачем здесь произносить. Я не за тем пришел, чтобы говорить о ней в доме гетеры…

— Так зачем же ты тогда пришел? Зачем ты сидишь возле меня? Зачем ты оскорбляешь меня, называя гетерой? Гетера управляла Аттикой. И, если бы я захотела, я могла сделать то же самое, что и она. Гетера! Да, я гетера. Посмотри на меня. Я смертная, но я тоже богиня. Я — Афина, рожденная из головы Зевса, Афродита, вышедшая из морской пены. Я все! Я — женщина, которая думает и которая любит, я — книга любви, я — арфа страсти, я — прекрасная дочь Хроноса. Вот почему толпы мужчин пресмыкаются у моих ног. Уходи! Ступай к своей невесте, неловкой, как девушка, глупой, как рабыня! Кто бы она ни была, я ее ненавижу, я ее ненавижу, и ты можешь сказать ей это!

Она снова легла, закинув руки за голову и, видно было, как поднималась под туникой ее грудь.

— Прощай, Лаиса, — сказал Конон после короткого молчания. — Твое дурное расположение духа в конце не заставит меня забыть любезный прием вначале. Когда я захочу говорить об умной и красивой женщине, я вспомню о тебе.

— Прости меня, — прошептала она, вдруг поднимаясь и обвивая руками молодого человека. — Я оскорбила тебя, я безумная, я ревнивая. Полюби меня. Если ты бросишь меня теперь, мне останется только умереть.

— Нет, Лаиса, нет, не надо умирать. Что сказали бы Алкивиад, Диомед и все молодые и старые эвпатриды? Что было бы с Афинами без живой богини? — сказал он, улыбаясь.

— Не уходи… В первый раз моя красота, — увы! — изменила мне. Кто же защищает тебя так? Я почти нагая пред тобой, а ты продолжаешь смотреть на меня, как мраморное изваяние или как старик.

— Я ни то и ни другое, — с досадой возразил Конон. — Меня защищает тот бог, которого ты всегда призываешь и неутомимой жрицей которого тебя называют.

Лаиса опустила голову. Со своими длинными полузакрытыми ресницами, на которых блестели слезы, с опущенными руками, она была привлекательнее, чем за минуту до того, когда смотрела на Конона негодующими глазами.

Она прошептала так тихо, что едва можно было ее расслышать:

— Неутомимая жрица! зачем ты говоришь так со мною? Если бы ты знал, как мне это тяжело и мучительно. Эрос карает меня. Прощая, Конон, ты можешь смеяться надо мной с своими друзьями и рассказать, что видел, как плачет Лаиса.

— Не отчаивайся так, Лаиса, — улыбаясь сказал Конон: — твои слезы высохнут, и твоя красивая улыбка снова расцветет на твоих насмешливых губах. Завтра же ты позабудешь обо мне. Позови своих рабов и прикажи отворить дверь. Меня ждут.

— Тебя ждут? Кто тебя ждет? Твоя невеста, твоя возлюбленная?

— Замолчи! — гневно воскликнул он, поднимая руку.

— Афродита! пошли мне смерть от его руки! — Лаиса опустилась на колени и, сложив руки, дрожа и трясясь от судорожных рыданий, подняла к небу полные слез глаза.

— Довольно, позови своих рабов.

— Я гетера, — сказала она тихо. — Из дома гетеры не уходят не очистившись! Рабы отведут тебя в ванну. Вода очистит тебя. Ты придешь сюда затем на одну минуту. Что значит одна минута для человека, для которого еще не наступил его час! Я хочу только услышать «прости» из твоих уст.

Конон взглянул на клепсидры. Они показывали одиннадцатый час дня. Он решил исполнить ее просьбу.

— Хорошо, — сказал он, — зови твоих рабов…

* * *

— Сюда господин, — говорили рабы. Это были два высоких либийца. Слегка прикрытые полосатой материей, обернутой вокруг бедер, они держали в руке бронзовую светильню, которые носили на цепочках и которые были тогда во всеобщем употреблении.

Рабы привели Конона в просторную комнату, вымощенную кирпичами, стены которой, закругленные по углам, были покрыты разноцветной мозаикой. Среди комнаты стояла на возвышении ванна из белого мрамора с розовыми прожилками. В углу старуха разжигала дрова под медным котлом.

Когда Конон вышел из ванны, ему казалось, что новая кровь бежит по жилам. Его движения были уверенными, ловкими.

Рабы проводили его в комнату Лаисы. Он приподнял портьеру и вошел.

— Лаиса, — сказал он, — я пришел проститься с тобой. Благодарю. Ванна была хороша.

Гетера поднялась и в один легкий прыжок оказалась у ног молодого человека.

— Я люблю тебя, возьми меня… унеси…

Он попытался высвободиться и тихонько оттолкнул молодую женщину.

Лаиса отскочила назад и пристально смотря на него расстегнула золотые застежки, которые поддерживали ее вышитую тунику. Тонкая ткань скользнула и упала к ногам гетеры.

Лаиса стояла, уверенная в своей красоте и улыбалась…

— Так угодно богам, которые создали тебя такой красивой, — пробормотал он, сжимая ее в объятиях…

Глава V

На следующий же день в городе все стало известно. Три дня стратег не появлялся на упражнениях на стадионе. Не видели его и в коллегии эфебов. Рабы на все вопросы отвечали одно и то же: «Мы не знаем, где наш господин». Наконец, когда в народном собрании объявили, что дорийцы снова вооружаются и кто-то спросил: «Где же стратег?» — «Ищите его у Лаисы», — отвечал Анаксинор.

Леуциппа, присутствовавший при этом, получив подтверждение тому, что уже подозревал, грустный вернулся домой.

— Дитя мое, — сказал он Эринне, — человек, которому ты доверила свое юное сердце, скрывал душу лжеца под маской честности и мудреца. Богам угодно было, чтобы ты узнала об этом. Принесем им за это благодарственную жертву. Время смягчает страдание; оно утешит и нас. Плачь, бедное дитя, плачь, — сказал Леуциппа, обнимая девушку. — Забвение придет.

— Нет, отец, забвение не придет: ни забвение, ни прощение… Я слишком горда, чтобы простить, слишком оскорблена, чтобы забыть. Отец, бессмертные, не пожелавшие, чтобы я стала супругой, предназначили мне другую участь. Я посвящу свой пояс Афине. Носсиса уже согласилась. Позволь мне и ты пойти припасть к стопам иерофанта.

— Иди, дитя мое, иди к тишине, матери забвения. Я даю свое согласие. Если через три месяца сердце твое не изменится, я благословлю тебя произнести торжественный обет.

Когда великий иерофант, извещенный, что к нему пришла с просьбой какая-то девушка, вышел из пронаоса, он увидел Эринну, стоявшую на коленях на ступенях храма. На ее золотистых волосах было накинуто покрывало.

— Я пришла просить места у очага богини. Вот разрешение моего отца.

— Встань, дочь моя, — сказал жрец. — Ты будешь ждать в молитве, пока установленный порядок вещей не приведет тебя к алтарю. Любовь бессмертных утешит тебя. Здесь жизнь твоя будет спокойна; но, не скрою, она будет тяжела. Посмотри. — Жрец широким жестом обвел горизонт.

На востоке сияли облитые лучами заходящего солнца храмы Афин: на западе длинной лентой тянулась священная дорога в Элевзис; на севере — высились одни над другими холмы; на юге — море бурлило у желтых песчаных берегов.

— Вот земля, — сказал иерофант. Он обернулся к бронзовым дверям Парфеона. — Вот небо. Иди, дочь моя, иди молить богиню, чтобы та была благочестива, чтобы ты была снисходительна, чтобы ты под лаской ее улыбки научилась божественному делу прощения.

Часть III

Глава I

Храм состоял из трех частей: пронаоса, где верующие приносили жертвы. Целлы, где возвышалась статуя Афины Парфенос, высеченная Фидием — и, наконец, опистодом — сокровищница Афин.

Прошло два месяца.

Эринна не покидала Парфенона. Она жила там, проводя время в размышлении и молитве. Она быстро приобрела расположение верховного жреца и через несколько недель уже носила серебряную повязку и длинное покрывало жриц. На нее была возложена обязанность содержать в чистоте и порядке священные предметы, употребляемые при религиозных церемониях, и украшения целлы. Она начинала свой день, как только занималась заря. Золотые вазы и кадила, протертые тонкой кожей антилопы, блестели в глубине святилища. Она следила за ножами, употреблявшимися для заклания жертвенных баранов и козлов, молотками, бронзовой маской, которую надевали на голову жертвенным телицам, граблями с шестью зубцами для того, чтобы выгребать на жертвеннике угли из золы, длинными серебряными иголками, которыми жрецы-прорицатели прокалывали дымящиеся внутренности жертв. Осматривала хрустальные фиолы, наполненные бальзамами и пахучими травами, которыми главный жрец пользовался для прикладывания к ранам и для лечения приходивших к нему больных. Она же наблюдала за сохранностью жреческих облачений и возлагала на головы приносивших жертвы сплетенные рабынями венки из цветов. Из опистодома вела в целлу большая дверь, которая никогда не открывалась полностью, там, в вечной темноте хранились покрывала и одежды богини. Эринна каждый день осматривала их и облачала статую, строго соблюдая установленный для этого церемониал.

Занятая всем этим изо дня в день молодая девушка не имела времени отдаваться преследовавшим ее воспоминаниям.

Гиппарх и Ренайя часто приходили в Акрополь, садились возле Эринны на ступени храма у подножья белых колонн и сообщали Эринне городские новости, старались как-то развеять ее неизлечимую печаль. Благодаря теплому дыханию их дружбы, лицо Эринны с каждым днем становилось менее грустным.

Однажды вечером она была на своем обычном месте. Днем шел дождь. Плиты Акрополя были еще мокрые. Душистая свежесть поднималась от земли. Звезды, которых, казалось, в эту ночь было больше, мерцали золотыми точками на темном своде неба.

Каждый вечер великий иерофант, в сопровождении вооруженных стражей, обходил все храмы, стоявшие на площадке Акрополя. Он убеждался, что все двери заперты, что никакая опасность со стороны воров не грозит сокровищам, хранение которых было вверено ему. Он расставлял ночной караул, затем отправлялся к себе. Но часто и после этого он продолжал прогулку по Акрополю. Стража еще долго наблюдала за его белой фигурой между колоннами. Священные совы знали его; он бросал им остатки жертвенных животных, они окружали его, размахивая крыльями, их желтые глаза блестели… Он умел читать книги, написанные неизвестными буквами. Все мифы востока были ему известны: он знал все предзнаменования: те, которые объяснялись зигзагом молнии, порывами ветра или ударами грома, и те, которые объяснялись гаданием по внутренностям жертв, убитых на белом жертвенном камне. В молодости он объехал всю Ойкумену. Через ледяные степи, тянувшиеся до северного полюса возили его киммерийцы в легких санках, которые олени несут по снегу, до тех мест, где кровавое солнце, едва поднимаясь над горизонтом, озаряет слабым светом ночь, которой никогда не бывает конца. Он склонялся, стоя на оленьих шкурах, перед Тором и Фриггой. Он два раза видел богиню севера, появлявшуюся на горизонте в то время, как великолепная северная заря освещала далекую валгалу. Из этих стран он привез могущественные амулеты, странные письмена, начертанные на волшебных палочках, которые могли погасить пламя, укротить бурю, даже оживить мертвых. На плотах, сделанных из кожаных бурдюков, он спускался по широкой, как океан реке, катившей в Гирканское море свои грозные волны. Он видел, как скифы убивали своих пленников и орошали человеческой кровью лезвие священного меча. Вавилонские жрецы рассказывали ему, как Ваал, сын Илоса, разрубил надвое бесформенную массу Тераты. Из нижней части гигантского божества появилась земля. Грудь и голова образовали небо. Затем Ваал задушил самого себя, и капли крови, которые упали на землю, превратились в людей; капли крови, брызнувшие на небо, стали звездами. Великому иерофанту невольно приходило в голову, что это очень похоже на сказание о том, как Хронос одним взмахом своей острой косы создал из чрева хаоса небо и землю. В скинии Давида, насчитывавшей уже шесть веков, он склонялся вместе с евреями перед семисвечником Единому Богу, Богу бестелесному, Которому не воздвигали статуй, иегов, Отцу солнца, Вечному Создателю всего сущего на земле и на небе. Наконец, добравшись до истоков Нила, он был у подошвы высокой горы, на которой лежала с этой стороны крыша мира.

Покинув Афины еще эфебом, он вернулся из странствий с серебряными нитями в своей шелковистой бороде; и в течение сорока лет не покидал акрополя. Все боялись его могущества, но все почитали его мудрость. Перикл часто советовался с ним. Он был против отправления флота в Сицилию. Он был против и тогда, когда народ во второй раз изгнал Алкивиада. С той поры, отказавшись давать советы, он довольствовался тем, что наблюдал звезды.

Верховный жрец взошел на ступени храма и увидел в тени бледную фигуру Эринны.

— Девушка, — спросил он строго, — почему ты не спишь в такое позднее время?

Молодая девушка не отвечала и он прибавил мягче:

— Жрицы вовсе не обязаны приходить сюда мечтать по ночам. Афина, которой ты служишь, вовсе не богиня теней…

— Отец мой, — отвечала Эринна, — я сижу здесь потому, что сон бежит от меня. Придя в храм, я нашла спокойствие, которое вы обещали мне. Я не сожалею о прошлом: я чувствую, напротив, что благодетельный мир всецело проникает в мою душу; и скоро у меня не будет другой мысли, кроме мысли о служении богине, которой я себя посвятила.

— В таком случае, — сказал он, — если ты действительно ищешь знания, я сделаю тебя дочерью моей души. Я научу тебя тому немногому, что знаю сам. Когда ты состаришься — к тому времени мое тело давно уже будет в земле — ты в свою очередь передашь тому или той, кого ты изберешь, сокровище нашего мировоззрения. Но помни, чтобы достигнуть этого, нужно совсем отрешиться от людской суеты. Презирать все, что кажется украшением земного существования. Не любить ничего, — не жалеть ни о чем. Тебе это будет легко, потому что ты не знаешь счастья.

Эринна закрыла лицо руками.

— О чем ты плачешь, дитя мое? — спросил удивленно жрец.

— О, отец, — прошептала молодая девушка, — значит, храм это могила?

— Могила? Нет! Приют! Место для размышления и молитвы. Но увы! Я боюсь, что ты себя обманываешь, только сожаление о прошлом приводит тебя сюда. В тебе еще живет вера в будущее. Рана твоего сердца слишком свежа: сладкая надежда все еще живет в нем, мои слова удивили тебя.

— Это правда, — сказала Эринна прерывающимся голосом: — сознаюсь, мысль о возможности иного счастья не покинула меня, и иногда моя скорбная душа помимо моей воли, испытывает надежду новой весны.

— Одумайся, мое бедное дитя. Если бы даже тот, кого я изгнал из этих священных мест, и вернется с победными лаврами, если бы ты нарушила свой добровольный обет и, предоставив себя справедливому гневу неумолимых богов, склонила свое чело под игом Гименея, часы испытания наложили бы на тебя неизгладимый след. Ты уже не будешь жаждать веселых игр и смеха. Я очень стар. Я чувствую, что я скоро умру: жизни больше нечему научить меня; теперь смерть мой учитель. Едва удерживаемый одной и склонясь к другой, я испытываю их двойную силу. Глаза моей души увеличиваются, чтобы принять приближающийся свет. Глаза моего тела закрываются и темнеют. Я уже не различаю контура планет. Я с трудом могу определить высоту их на небесном своде. Твои глаза молоды: они заменят мои. Но для этого нужно, чтобы их не застилали слезы. Осуши свои слезы, девушка.

— Я уже думала, что если боги отказали мне в радости быть женою, в счастье быть матерью, то это потому, что всемогущие предназначали мне иную жизнь. Мне, вероятно, предназначено место возле тебя. Я согласна быть твоей ученицей; я буду всеми силами помогать тебе. Но, может быть, я окажусь неспособной постичь твое учение…

— Глаза зеркало души. Твои глаза прекрасны и светлы. Они полны того священного огня, который Прометей похитил для нас у богов. Не сомневайся в своих силах и в своих способностях.

Эринна печально улыбнулась.

— Ты не знаешь, — спросила она, — где теперь афинские корабли?

— Откуда же я это могу знать, дитя мое? Пританы не имеют известий о флоте более двух недель.

— Я думала, что ты имеешь власть спрашивать звезды, — наивно заметила молодая девушка.

— Нет. Но так думает народ, — отвечал верховный жрец. — Я вижу, что мне многому придется учить тебя. У меня нет этой власти; до меня ни у кого не было ее, не будет ее ни у кого и после меня. Я хотел приблизиться к истине путем приобретения знаний, но мне удалось постичь только частицу истины. Что я знаю? Очень немногое. Я знаю, что я ничто перед величием того, что я вижу. Жизнь человеческая слишком коротка; мне восемьдесят лет, а я едва только выхожу из пропасти. Я был создан некогда: не знаю, зачем стремлюсь между высокими стенами, увлекаемый быстрым потоком к неизвестному…

Иерофант умолк.

Луна освещала его; ветер играл его плащом и развевал волосы.

Через минуту он снова заговорил:

— Я обнажил перед тобой свое старое сердце. Не знаю, какая неодолимая сила заставила меня так говорить с тобой. Какова бы она ни была, я благословляю ее, она священна. Утешься, дочь моя. Оставь эти суетные мечты о счастье, невозможном на земле, которые иногда тревожат наши души и замирают, как бессвязный сон ночи. В жизни нет ничего такого, что не было бы смертно и гибельно…

Жрец спустился со ступеней и подняв руки к небу, точно белый призрак среди ночи, проговорил:

— Знание! Касаться покрова неосязаемого, проникать в тайну причин! Знать, почему столько светил населяет бесконечность! Знать, почему земля движется в пространстве, привязанная к золотым власам солнца. О моя душа! Не есть ли ты отражение слова? Не ты ли сама слово? Освобождает или уничтожает тебя смерть? Сверкающий алмаз, покинешь ли ты когда-нибудь свою мрачную оболочку? Или же, смерть, открывая дверь могилы, открывает путь к небытию? Звезды, звезды, сколько подобных мне существ, взывают к вам с мольбою!.. Но вы никогда не даете ответа!

Глава II

Вдали, как легкая дымка, вырисовывался на горизонте остров Лесбос.

Накренившись на правый бок, триера несла по ветру свои красные паруса. Короткие волны архипелага мерно покачивали ее, иногда волна, более высокая и сильная, чем остальные, обдавала брызгами бронзовую сирену, украшавшую нос триеры. Весла были подняты: гребцы дремали на скамейках; просмоленное полотно, натянутое над головами, защищало их от солнца. На верхней палубе все пространство между бортом и шканцами занимали расположившиеся группами воины, приводившие в порядок оружие или разговаривавшие с матросами. Порой звон меча, резкий скрип шкотов нарушали однообразный шум волн.

Конон, прислонясь к фок-мачте, рассеянно следил за реявшими над водой чайками. События последних дней, так быстро промелькнувшие одно за другим, пробегали перед ним, как волны мимо триеры. Он думал о том, что в порыве безумия пожертвовал всем счастьем своей жизни за поцелуй гетеры. Гетера! Она опоила его любовным напитком, пробудила в нем животное чувство, отняла у него, как воды Леты, на время память, лишила его воли. И вот — пробуждение! Она пробовала удержать его поцелуями, ласками, слезами. Но ни крики, ни слезы, ни достигли своей цели. Она в отчаянии бросилась к его ногам, прикрытая только волнами своих темных волос, оттенявших ослепительную белизну обнаженного тела. Он оставил ее лежащей на полу с кровавой раной на плече: в гневе, он ударил ее тяжелой рукояткой своего меча…

Выйдя от гетеры, он бросился к Леуциппе и нашел дом запертым.

Под порталом в тени колонны, Ксантиас играл с Кратером.

— Господин, двери больше не отворятся… Твоя невеста в храме Афины.

Он бросился в Акрополь. Он был уверен, что увидев его, она простит и упадет к нему в объятия…

На пороге стоял иерофант.

— Что тебе здесь нужно? — спросил старец.

Он пробормотал что-то в ответ, спеша проникнуть в священный храм.

— Зачем ты пришел сюда, афинский стратег, в шлеме и с мечом?

Жрец осыпал его градом упреков. Слова жреца вооружили против стратега народ: кругом слышался глухой ропот… В отчаянии, он покинул пронаос. Изгоняемый повелительным жестом жреца спускался он по ступеням, еще не зная, что его ждет приказ экклезии…

Только тогда он убедился, что действительно ее любит. Вдруг он вспомнил молитву, которую она произнесла, стоя на коленях под деревом в священном лесу! Она точно предчувствовала, что ее ждет; будущее оправдало ее опасения…

* * *

Два месяца носился он от одного острова к другому, предлагая вступить в битву убегавшему неприятелю. За ним, распустив свои темные паруса, соразмеряя свой ход с быстрым ходом его триеры, шло семьдесят кораблей.

Громкий голос караульного раздался с мачты и заставил всех поднять голову; гребцы выпрямились на своих скамейках, воины и матросы бросились к бортам.

На горизонте виднелся остров Митилена. Его очертания тонули еще в фиолетовой дымке, но темные вершины гор уже виделись вдалеке. Легкий запах мирт и апельсинных деревьев доносился до кораблей.

Конон позвал начальника гребцов. Тот выслушал его с видимым удивлением и отдал команду. Матросы подняли черный шар на рею фок-мачты, ослабили шкоты и переменили галс. Триера стала останавливаться, постояла с минуту, потом ветер снова надул ее паруса, и накренясь на левый бок, описала кривую линию. Остальные суда повторили тот же самый маневр, повинуясь сигналу стратега. И весь флот лег на обратный, уже пройденный курс, уходя в открытое море.

Он бежал от дорийского флота, который был почти вдвое сильнее его.

Триера Конона шла последней.

Он стоял на корме, скрестив руки, с развевающимися волосами и, внимательно следил за действиями дорийского флота. Спокойный, уверенный в своих судах, уверенный в себе, он снова готов был действовать, властвуя над другими…

Ветер стихал, паруса начинали плескаться, он коротко приказал: — «На весла!..» — и на верхушке мачты взвился новый сигнал.

Слышно было, как раздалась команда гребцам на других кораблях. Весла взметнулись над бортами, вода вскипела под их ударами, оставляя широкий след.

Время, ушедшее на то, чтобы переменить курс, дало неприятелю возможность подойти ближе. Моряки, сперва удивленные и недовольные, скоро поняли замысел стратега. Конон знал, что во флоте Калликратида, кроме финикийских галер, легких и быстрых, как чайки, были также тяжелые суда фиванцев, барки Фарнабаза, мало пригодные для сражения в открытом море и множество кораблей, вся сила которых заключалась в ударах, наносимых их медными таранами. Пурпурные паруса, которые так далеко опередили остальных, принадлежали финикийским галерам. Мореплаватели знали их, много раз видев в этих местах, когда они приставали под защитой тумана к какому-нибудь из Цикладских островов.

Они были уже не более, чем в сорока стадиях, быстро приближаясь к афинскому флоту, отдаляясь от дорийского.

Час спустя остальные суда Калликратида были едва видны на горизонте. Берег Лесбоса скрылся. И тогда свершилось то, что было предназначено судьбой.

На большой мачте священной галеры взвился вымпел, сигнал всеми ожидаемого сражения. Триера стратега взяла на гитовы паруса и убрала весла. Оба крыла афинского флота развернулись и сжали гигантскими клещами большую часть неприятельских судов, потерявших строй в пылу преследования. Те из них, что очутились вне кольца, принялись бежать. Конон запретил преследовать их.

Финикийские моряки были люди отважные и отлично знали морское дело; но что могли сделать их легкие суденышки против ужасных триер, которые со всех сторон надвигались на них; надо было или сдаваться или идти ко дну. Они сдались, и по приказанию, отданному стратегом, спустили свои паруса. Тридцать судов было взято в плен и, помещенные в центре афинского флота, вместе с ним направились к Митиленской гавани.

Но, если статуя Афины Паллады и продолжала еще стоять в большом Парфеноне, душа богини-покровительницы давно уже покинула город.

Еще в то время, когда флот поворачивал, кормчий священной галеры подошел к Конону.

— Взгляни на эти облака на горизонте, стратег, буря близка.

— На счастье Афин, — отвечал Конон. — Тем, кого смерть излечит от жизни, не нужно будет приносить в жертву петуха Эскулапу.

В то время, как флот на веслах уходил от дорийцев, облака закрыли солнце, ветер стих, берега Малой Азии вырисовывались с удивительной ясностью, все залитые светом. Кормчие приказали закрепить паруса и убрать весла. Оставлены были только паруса для выполнения маневров; над головами гребцов натянули полотно, они привязали себя к скамейкам. Связками пеньки, обернутыми просмоленным брезентом, закупорили отверстия, которые служили уключинами для нижних весел. Воины укрылись под защитой навесов. Все вещи были привязаны крепкими веревками; на палубе остались одни матросы.

Глухой удар, раздавшийся в отдалении, прокатился над гладкой поверхностью моря.

Огромное свинцовое облако с желтыми краями заслонило солнце. Яркий свет молний прорезал его, спокойное до того море закипело, поднимая высокие, как стены, волны. Гребни покрылись пеной. Водяные потоки, сорванные ветром, носились в воздухе и заливали, рассыпаясь, палубы судов. Некоторые из судов, несмотря на искусство кормчих, опрокинулись и пошли ко дну. Другие налетали одно на другое и сталкивались с ужасным треском. Море покрылось обломками. Видны были всплывшие доски, жерди, весла, за которые цеплялись руки тонувших людей.

Кормчий священной галеры закрепил руль железными цепями. Возле него стоял Конон, держась за штаг бизань-мачты. Каждый раз, когда триера, поднятая громадной волной, погружалась затем в пучину, они думали, что настал их последний час.

Гнев внутреннего моря ужасен, но непродолжителен.

Яркая молния, за которой тут же последовал ужаснейший раскат грома, казалось, истощила ярость урагана. Буря стала стихать. Пошел дождь, перешедший в ливень. Завеса облаков разорвалась. Сквозь просветы стало видно небо. Священная галера, держась по ветру, быстро неслась по волнам, которые постепенно становились все меньше и меньше.

Вскоре, триера уже огибала скалы, закрывавшие вход в Митиленскую гавань. Две триеры, пришедшие раньше, уже стояли там.

Спустя некоторое время, к ним присоединилось еще тридцать семь триер. Остальные навсегда успокоились в водах моря, покрытого теперь лишь небольшой рябью.

В тот же вечер Конон высадил гоплитов и разместил их на молу. Мол был продолжен двойным рядом галер, сцепленных одна с другой железными крюками. Тяжелые бронзовые щиты висели по краям рей. Корзины и мешки с землей защищали борта судов и делали их выше. Все здоровые люди были вооружены дротиками. Конон забрал все суда у рыбаков и отправил их крейсировать в двадцати стадиях от гавани: он не знал, пострадал ли неприятельский флот, как и его; но зато отлично знал смелость наварха [26] и потому приготовился на всякий случай отразить возможное нападение врагов.

Глава III

Утром, через день после бури, на море близ Актеи показалось большое удлиненной формы судно. Оно не походило на тяжелые купеческие суда, снующие вдоль побережья, кроме того, на верхушке большой мачты развевался красный боевой флаг, а длинные весла, касаясь поверхности моря, делали его похожим на громадную птицу, летящую над спокойными волнами.

Караульные первые заметили его со сторожевой башни. Матросы и праздный люд, толпившийся на набережной, — все бросились к молу. Опытные глаза моряков скоро определили что это за судно. Они даже знали его название. Это была «Газель» — самое быстроходное из разведывательных судов во всем флоте. Один из моряков рассказал, как в сражении при Кизике искусство триерарха, удивительная быстрота хода и поворотливость этой триеры способствовали удаче боя.

Триера вошла в гавань. Толпа шла следом за ней по насыпи, разглядывая потрепанный бурей корабль. Покрытая водорослями и ракушками медная обшивка тяжело поднималась на волнах. Многих гребцов не хватало на скамейках, большая рея была сломана, стоявшие на палубе матросы, готовившиеся пристать к берегу не сопровождали свою работу обычным пением.

Судно не было вестником победы. Тоскливое чувство овладело толпой, она примолкла.

Триерарх, сойдя на берег, вскочил на первую попавшуюся из стоявших тут же на набережной колесниц, и лошади, пробужденные от дремы ударом бича, пустились в галоп по дороге к Афинам.

Вслед затем на набережную сошел экипаж «Газели», и толпа узнала грустные новости. Калликратид с восемьюдесятью судами, уцелевшими из двухсот судов, запер в Лесбосе остатки афинского флота. У Конона осталось всего сорок афинских триер и несколько финикийских галер, захваченных перед бурей; остальные погибли. «Газель», атакованная в Метинском канале шестью пелопонесскими кораблями, хотя и потопила один из них, только благодаря своей быстроте, ускользнула от преследования.

Печальные известия распространяются, точно на крыльях. Через несколько минут ужасная весть распространилась по всему городу. Шумная, волнующаяся толпа наполнила улицы и площади. Спустя некоторое время глашатаи уже трубили в свои медные трубы на всех перекрестках. Они шли по двое. Старший держал в руке дощечку черного дерева, на которой Эпистать собственноручно написал, что пританы созывают граждан на народное собрание. Прочитав написанное на дощечке, глашатай поднимал ее над головой, чтобы народ мог видеть на большой печати из красного воска гордый профиль Афины. Граждане всех четырех классов направились к агоре.

Вечером того же дня Гиппарх, возвращаясь из собрания, встретил возле могилы Кимона жену, вышедшую ему навстречу, и оба, держась за руки, медленно пошли по крутой, почти пустынной дороге, которая вела к пропилеям. Наступила ночь. Холодный, дувший с гор ветер, возвещал приближение зимы.

Эринна ждала их. Как только она увидела их, побежала навстречу, обняла Ренайю и спросила, обращаясь к Гиппарху:

— Ну, ну что же ты мне скажешь?

— У меня есть что сказать тебе, Эринна.

— Пойдем в дом иерофанта, уже поздно вести вас в храм в это время.

Иерофант принял их ласково. — «Друзья Эринны здесь у себя в доме», — сказал он, и предложил хлеба, сухих фиг, пирогов с медом и горячий напиток, приготовленный из трав, собранных им самим.

Через минуту Гиппарх начал рассказывать:

— Собрание было многочисленное. Немногих граждан не доставало на трибунах, каждый знал уже вести, распространившиеся еще утром. Ты слышала об этом, Эринна?

— Да. Афинский флот разбит бурею.

— Постановление сената объявлено народу, и народ одобрил его. Афины снаряжают еще семьдесят триер. Союзники дадут тридцать, Самос десять, и все сто десять судов отправятся в Митилену на выручку флоту.

— Если не поздно, — прошептал иерофант.

— Если только еще не поздно, — повторил Гиппарх. — Но я не думаю, чтобы Конон дал захватить себя врагам.

— Калликратид командует опытными воинами, йогом у него втрое больше войска. Эринна принесла жертву и наблюдала предзнаменования. Они скорее благоприятны для нас; но голова жертвы была совсем сожжена пламенем, — сказал иерофант.

— Что же это предвещает? — спросил Гиппарх.

— Это предвещает, что парки готовятся принести в жертву одного из вождей.

— Я спрашивала также и богиню, — сказала спокойно Эринна. — Я знаю, что македонский наварх найдет смерть в битве. Я знаю также, что он оставил в Спарте невесту. Как она будет плакать, бедняжка. Война несет с собою горе и слезы. Зачем это горе, зачем нужна война?

— В таком случае можно спросить, зачем нужна смерть? — возразил Гиппарх. — Не надо говорить о том, что может поколебать наше мужество.

В это время Ренайя, не в силах удержать слез, которые уже блестели на ресницах, плача обняла своего мужа.

— Что с тобою? — спросил иерофант.

— Ренайя, что ты делаешь? — строго сказал Гиппарх. — Она плачет, — прибавил он мягче, — потому что я опять надеваю оружие и поступаю на службу. Это мой долг. Если Афины и могут быть спасены, то только ценою крови их сынов. Не я один оставляю жену и ребенка. Не у одной тебя тяжело на сердце, Ренайя.

— Может быть! Но какое мне дело до других, Гиппарх, когда ты идешь умирать!

— Довольно, — остановил ее Гиппарх, — закон повелевает, и мы должны ему повиноваться. Народное собрание постановило вооружить всех взрослых граждан, способных носить оружие. Я взрослый, я могу носить оружие; я должен идти, и я иду.

— Ты прав, Гиппарх, — сказала Эринна, — ты говоришь, как мужчина и как афинянин… Кроме того, я знаю, что судьба не отметила тебя для руки Атропос.

— Правда?! — воскликнула Ренайя, успокаиваясь. — О, боги, как я люблю их, они покровительствуют тебе! Афродита, которую ты изобразил такой чистой! Как я буду молить их обеих.

— Твоя любовь также покровительствует ему, — сказала Эринна твердым голосом. — Любовь это вера; вера это щит!

— Рассказывай дальше, Гиппарх, — сказал иерофант.

— Вот что постановили на собрании. Мы решили вооружить всех годных к военной службе рабов.

— Это вы правильно сделали, — сказал иерофант.

— Мы решили предоставить права гражданства всем чужестранцам в Афинах и даже таким, которые не живут у нас постоянно, если только они согласятся служить в войске.

— Это очень важное решение…

— Иначе нельзя, нам нужны воины. Народ хочет, — продолжал Гиппарх, чтобы все было готово через месяц. Он назначил десять начальников. Он оставил Конона в его теперешнем звании. Тразивул и Терамен, которые теперь в Афинах, должны будут наблюдать за работами и следить, чтобы все было кончено, как можно скорее. В заключение собрание постановило совершить в Парфеноне торжественное жертвоприношение, просить тебя призвать благословение на оружие воинов и отправить на проводы флота в Пирей эфебов и всех девушек. Когда наши корабли будут выходить с распущенными парусами из гавани, народ проводит их пением священных гимнов…

Глава IV

Белые колонны храма богини Афины, стоявшего на вершине мыса Суния, виднелись далеко с моря. Их отражение в воде доходило до корабля шедшего вдоль берега и, купаясь в волнах, тонуло в золотистых лучах яркого солнца. С корабля хорошо была видна часть берега, пестревшая полускрытыми в зелени сосен домиками, ютившимися по берегам защищенных грядами скал узких заливчиков, по которым сновали рыбачьи лодки.

Ветра не было, кормчий приказал убрать паруса, и гребцы, налегая в такт флейты на длинные весла, медленно подвигали судно вперед. Несмотря на радость, испытываемую при виде родных мест, они не торопились. А между тем, это были те самые люди, которые всего несколько месяцев тому назад возвращались вместе со всем флотом на кораблях, украшенных цветами, под торжественные звуки труб. Земля, вдоль которой они шли, была их землей, эти рыбачьи лодки и эти домики на берегу, были их лодки и их дома. Они и на этот раз возвращались победителями. Их галера все еще оставалась священной галерой; развевавшийся на мачте пурпурный флаг все еще владычествовал на море. Удары бронзовых таранов, правда, сильно повредили борта; сирена, укрепленная на форштевне, лишилась обеих рук; наскоро прибитые доски закрывали повреждения палубы. Но зато, флот Калликратидаса спал мертвым сном в глубинах Лесбосского моря.

Несмотря на победу у всех, начиная со стратега и до последнего гребца, душу тяготило сознание не исполненного священного долга. Там, между дикими скалами Аргинузских островов, волны бросали из стороны в сторону тела погибших и над их уже посиневшими ужасными трупами кружились морские птицы. И теперь много безутешных душ, наталкиваясь на безжалостные скалы, бродили по берегам огненной реки, разделенные ее быстрым течением от зеленых Елисейских [27] полей.

В Кумах, где они отдыхали, до них дошел невероятный слух: афиняне украсили венками и заковали в цепи участников сражения, пришедших в гавань раньше их; цветами они наградили их за победу, а цепями за их преступление! Начальники получили цикуту, которую поднес им в кубке служитель одиннадцати…

Несмотря на неторопливую работу гребцов, священная галера подвигалась вперед. Уже стал виден Фалеронский мыс и белая башня, на вершине которой в безлунные ночи дозорные зажигали огонь. Мол и набережная были покрыты многочисленной толпой, и даже на дороге, которая вела из Афин через поле Аристида, виднелось множество бегущих к гавани людей.

В то время, когда галера, державшаяся еще в открытом море, проходила мимо гавани Мюнихи, остававшейся справа, вдруг появилась лодка, вышедшая из-за Актея.

Это была маленькая лодка, скорее челнок, всего с одним гребцом. На руле сидела женщина под покрывалом, а на носу лодки юноша, размахивавший куском красной материи. Когда лодка подошла ближе, Конон узнал Ксантиаса. Он взмахнул рукой, отдав приказание гребцам. В ту же минуту весла поднялись, и рулевой поставил корабль бортом к лодке.

Женщина под покрывалом, отказавшись от помощи раба, смело поднялась по веревочной лестнице на палубу. Ее длинный плащ распахнулся, и моряки увидели золотую пластинку с изображением символической совы с распущенными крыльями и рубиновыми глазами.

— Иерофантида, — тихо произносили вокруг. — Иерофантида. — И все благоговейно пали ниц.

Конон еще раньше узнал Эринну, бросился к ней, но вдруг увидел священную эмблему, — отступил.

— О, Боги! — воскликнул он, — все кончено?!

— Все кончено, — отвечала она.

Она с минуту стояла молча, а затем сказала тихим голосом, в котором дрожали слезы:

— Как ты похудел и как ты бледен!

Конон с печальной улыбкой показал свою левую руку, обернутую складками плаща:

— Я сражался днем и плакал ночью.

— Ты плакал, ты, Конон?

— Да, как женщина… Эринна, помнишь ли ты тот день, когда в лесу Артемиды ты взяла меня за руку и посвятила нас обоих богине?

— Ты меня спрашиваешь, помню ли я об этом? Я была там с Ксантиасом этой зимой… О, Конон, ты говоришь, что я забыла свои клятвы, зачем же ты, нарушил свою?

— Это было безумие, безумие! Она дала мне выпить такого напитка, который убивает волю… Ты должна была выслушать меня и простить!

Эринна раздумывала с минуту, затем сказала:

— Я бы простила тебя. Почему же я ничего не знала об этом? Почему же я узнала только о том, что ты совершил? Почему иерофонт не допустил тебя? Боги избрали меня для служения им… Теперь уже нельзя ничего изменить… я принадлежу храму и не могу его покинуть, а если я сегодня и пришла к тебе…

— Не оправдывайся; ты пришла, потому что все еще любишь меня!

— О, да! Потому что я люблю тебя и должна спасти тебе жизнь!

Триера тихо покачивалась на синих, спокойных волнах.

Эринна подошла к фок-мачте и обернулась к морякам. Она откинула складки своего покрывала и рассказала о том, о чем они знали уже по слухам… Она рассказала о смерти Диомедона, Перикла и других начальников. Она рассказала, как несправедливый гнев народа обрушился на людей, которые одержали величайшую морскую победу, как голоса лучших граждан были заглушены криками озлобленной толпы…

— Уходите, — говорила Эринна, — уходите, моряки. Спасите жизнь тому, с кем вы столько раз побеждали врагов. Уходите, пока еще не поздно!

— Уходим, — воскликнул Конон, сияющее счастьем лицо которого, вдруг преобразилось, — уходим! Будем искать на берегах Ионийского моря более гостеприимную гавань…

Кормчий отдал приказание. Гребцы безропотно налегли на весла. Судно, повинуясь рулю, стало поворачиваться кормой к берегу.

— Прощай, Конон, — сказала Эринна, и подала знак рабу, собираясь спуститься в лодку.

— Как, прощай? Будущее принадлежит нам! Ксантиас, взбирайся на палубу… — Конон вдруг все понял: он понял, что жрица явилась не затем, чтобы разделить его судьбу, а чтобы спасти его от гнева раздраженного народа.

— Здесь распоряжаюсь только я, — крикнул он громовым голосом. — Гребите!

Эринна подошла к борту.

— Моряки, — воскликнула она. — Я хочу объявить вам волю богов. Вот глиняные дощечки. Кормчий, прочти то, что сама Атенайя объявила сегодня утром верховному жрецу.

Кормчий взял дощечки и прочитал:

«Они поведут мою галеру к гаваням Ионийского моря: весла им не будут нужны: ветер надует их паруса».

Конон вырвал дощечки из рук кормчего и бросил в море.

— Весла на воду! — крикнул он.

Но в первый раз никто не послушался его приказания. Поднятые весла не опустились.

— Ах, так! — воскликнул он, — твоя власть сильнее моей! Идем в Афины! На что мне жизнь вдали от тебя?

— Умоляю тебя, не говори так. Я посланница богов и пришла к тебе не по своей воле, меня послала к тебе богиня-покровительница. Не противься ее воле. Мы должны повиноваться богам даже когда их воля разбивает наше счастье…

— Так брось своих ненужных богов. Их жестокая воля во второй раз отнимает тебя у меня. Слушай, я не приказываю: я тебя умоляю. Послушайся голоса своего сердца, а не своего жестокого рассудка… Я не все сказал тебе… Я ранен. Я умру, я умру вдали от тебя, если тебя не будет там, чтобы перевязывать мои раны…

Он высвободил руку из плаща и сорвал повязку. Глубокая рана проходила по всей руке от плеча до локтя.

— У тебя кровь! — воскликнула молодая девушка. — Атенайя, Атенайя, мать моя! — молила она едва слышным голосом, — тяжелый выпал мне жребий, поддержи меня, я колеблюсь!

— Едем, — крикнул, просияв Конон. — Гребите, я дам вам десять талантов золотом.

Но Эринна покачала головой:

— Я не могу… я не могу. Пожалей меня!., я не могу, не могу!

Конон хотел сказать что-то… Но вдруг побледнел и, лишившись сознания, упал возле мачты.

Эринна наклонилась к нему, сняла с себя покрывало, разорвала его и перевязала сочившуюся рану.

Потом наклонилась еще ниже и поцеловала его влажный лоб.

— За неблагодарные Афины! — прошептала она.

С минуту лодка держалась у борта священной галеры. Но скоро волны разделили их. Стоявшая на корме Эринна, казалось, шла вдали по катившимся длинными валами волнам… Гребцы, позабыв о веслах, смотрели на нее.

Поднявшийся попутный ветер уносил Конона в изгнание…

Глава V

Скоро священная галера казалась уже только небольшим облачком, исчезавшим на горизонте.

Мятежный народ волновался на набережной. Весь берег был усеян народом, и оттуда неслись проклятия. Тут собралась чернь со всех трех гаваней, весь люд из вертепов Пирея и Фалера, полураздетые публичные женщины, чужеземные моряки, пьяные рабы, рыбаки и ремесленники побросавшие работу. И все они, с громкими криками и угрожающе размахивая руками, бежали навстречу подходившей к пристани лодке.

— Приставать ли нам к берегу? — спросил лодочник, поднимая весла.

Эринна взглянула на Ксантиаса.

— Народ, кажется, очень раздражен… Как нам лучше поступить, Ксантиас?

— Госпожа, по-моему, лучше пристать в другом месте.

— А за что им сердиться на нас? Что мы им сделали?

— Клянусь богами, ты совсем ребенок! — сказал лодочник. — Ты спрашиваешь, что ты им сделала? Ты лишила их большого удовольствия. Посмотри туда, где толпится народ возле статуи. Он окружает стражу пританов, которые должны были арестовать стратега. Ты помешала им захватить священную галеру. Да если бы я знал, что ты наняла меня для этого, я не повез бы тебя. Все эти люди собрались посмотреть на редкое зрелище, а ты отняла его у них; они догадались об этом, а, может быть, даже и видели тебя на корабле, и ты еще спрашиваешь, почему они так кричат? Если тебе дорога твоя жизнь, тебе следовало бы остаться на галере… Нам следовало бы укрыться где-нибудь возле мыса Алцимоса и не выходить на берег до наступления ночи.

Эринна обернулась к лодочнику, откинула складки своего плаща, — золотая пластинка блестела на груди на белом хитоне. И лодочник увидел священную сову, устремившую на него свои рубиновые глаза.

— Замолчи, — сказала Эринна.

Лодочник втянул голову и простерся ниц.

— Встань… и причаливай. Ксантиас, колесница там?

— Там, госпожа.

Лодка подошла к пристани. Разъяренная толпа бросилась навстречу с поднятыми кулаками… Но все, увидели в ту же минуту сверкающую эмблему и сейчас же в ужасе отступили.

— Атенайя, иерофантида! — закричали они.

Толкаясь, вся эта кричащая толпа расступилась перед жрицей, которая медленно поднималась по ступеням лестницы.

Ксантиас, на которого никто не обратил внимания, привел колесницу; но когда Эринна взошла на нее, ее вдруг окружило плотное кольцо людей.

— Смерть! Смерть! — кричали из задних рядов.

— Замолчите, это жрица Атенайи, — успокаивали другие.

— Тут нет никакой жрицы, — раздался чей-то голос из толпы, — кто изменяет народу, тут должен умереть!

— Смерть! убейте ее!

— Не трогайте ее, не прикасайтесь к ней.

И вдруг раздался громкий крик:

— Камней, к ней можно прикасаться камнями…

И в ту же минуту камень, брошенный финикийским моряком, разбил спицы одного из колес.

Стоявшая в колеснице жрица простерла руки, и все увидели золотую пластину, которая блестела у нее на груди. Первые ряды снова отступили, задние, натолкнулись на носилки, которые несли ступавшие мерным шагом носильщики. Снова посыпались градом камни. Один из них попал Эринне в плечо; она побледнела; затем кровь показалась у нее на лице… Эринна слабо вскрикнула и упала.

— Остановитесь. — Приказал женский голос твердый и ясный.

Два эфиопа бросились к колеснице. Один из них, схватил за ноздри начинавшую уже храпеть лошадь, которую Ксантиас не мог удержать. Другой взял на руки бесчувственную жрицу и понес ее к носилкам.

Лаиса выглянула из-за занавесок, показывая свое нежное лицо и красные розы в черных волосах.

— Бедное дитя! — воскликнула она. — Как ты думаешь, она серьезно ранена?.. Положи ее возле меня… Она потеряла сознание, у нее сочится кровь из ранки… Сбегай за водой… как хороша! — отметила она. Вдруг Лаиса увидала золотую пластину, а на ней символическую сову, которая смотрела на нее своими рубиновыми глазами!

— Жрица Атенайи… новая иерофантида! Эринна.

В эту минуту появилась стража пританов, толпу рассеяли, как стаю воробьев. На пристани остались только носилки и колесница.

* * *

Эринна открыла глаза. Женщины толпились вокруг нее. Старый врачеватель подошел к жрице, приказал затворить двери, зажечь факелы и внимательно осмотрел рану.

Он налил несколько капель розовой душистой воды в золотой сосуд, который подал ему раб, намочил губку и тщательно промыл рану; затем он приложил к ране листья лилии и наложил полотняную повязку.

Эринна, все еще очень слабая и бледная, лежала, не произнося ни слова.

— Женщины, — сказал старик, — теперь дайте жрице отдохнуть. Когда она проснется, принесите ей свежего молока и фиг.

Две рабыни присели на корточках у кровати. Они медленно колыхали длинными опахалами из перьев, движение которых заставляло колебаться пламя факелов.

Потом появилась Лаиса. Длинная белая туника, вышитая шелковыми нитями и золотом, покрывала ее и падала прямыми складками до земли. Темный шнурок охватывал голову. Огромный камень сверкал на голове; другие поменьше, разбросанные на анадеме, блестели, как капли росы. Выбившиеся из-под повязки волосы развевались.

Она долго смотрела на спящую жрицу.

Эринна, почувствовав на себе пристальный взгляд, проснулась. Большое зеркало из полированной стали отражало ее лицо. Она увидела белую повязку у себя на лбу… припомнила, что с ней случилось, и встала.

— Афинянка, — сказала она, склоняясь перед Лаисой, — это ты спасла меня от гнева народа?

— Да, я… камень попал в тебя, я боялась за твою жизнь.

— Благодарю тебя, афинянка. — Пошли слугу к моему отцу Леуциппе. Он пришлет колесницу или носилки, и я отправлюсь в храм.

— Я уже сделала это; крытые носилки ожидают тебя у дверей, теперь на улицах все спокойно.

— Благодарю тебя. Я буду молиться за тебя, если ты скажешь мне свое имя.

— На что тебе знать мое имя? Иерофантида может молиться просто за неизвестную женщину, которую боги послали на ее пути.

— Почему не хочешь ты сказать мне свое имя, которое я могу узнать от первого встречного?

— Это правда. Я не афинянка. Я Лаиса из Коринфа.

— Лаиса!? — вскрикнула жрица.

— Ты знала, кто я, когда велела спасти меня своим рабам? — спросила она после долгого молчания.

— Нет.

— А если бы ты знала, велела ли бы ты спасти меня.

— Нет. — Лаиса отвечала, не задумываясь. — Я прошла бы мимо. Но я не жалею о своем поступке… Это был приятный час в моей жизни… — добавила она, усмехаясь. — Моя богиня — Афродита, победила твоею, Афину. Святая богиня любви отмстила тебе! И ты никогда не забудешь этой мести, потому что обязана мне жизнью, потому что, если бы не я, тебя побили бы камнями!

— Умереть за него, какое это было бы счастье!.. Теперь оцени свою месть… — спокойно сказала Эринна.

В эту минуту дверь отворилась, вошел иерофант. Эрац безошибочно определил, что тут произошло.

Он подошел к Эринне и взял ее за руку:

— Пойдем, дочь моя! Прости ее, — прибавил он тихо. — Она раскаивается.

Эринна обернулась и увидела рыдающую Лаису.

— Прости ее. Она тоже любит его. Прости во имя богини.

Эринна раздумывала с минуту. Потом чуть слышно сказала:

— Я тебя прощаю, Лаиса.

Часть IV

Глава I

Проходили дни и месяцы.

После долгой зимы наступила запоздалая весна.

Земля зазеленела, оживились леса, птицы запели в новой листве лавров. Из травы выглядывали красные головки валерианы и голубые кисти полемонии, ветерок, насыщенный крепким запахом цветущего боярышника, пробегал между колоннами храмов.

В то время, как в природе все ликовало, скорбная душа Эринны все больше и больше уходила в себя. Только беседы с верховным жрецом, открывавшим ей сокровищницу своих знаний, служили ей утешением. Вечерами она наблюдала вместе со старцем течение небесных светил; днем, когда не было утомительных церемоний культа, бродила по окрестностям, посещала больных. Престарелый иерофант научил ее драгоценному искусству приготовлять мази и разные снадобья. Она лечила больных сама и затем имела удовольствие видеть, как маленькое, недавно страдавшее существо приносили ей со свежими щечками и веселой улыбкой.

Однажды Эринна увидела на крыше Парфенона огромную птицу с черными крыльями, которая долго сидела неподвижно. Она позвала верховного жреца, но в ту же минуту, птица, испустив протяжный крик, взмахнула крыльями и улетела в открытое море.

В тот же день, как только стало смеркаться, священная галера входила в Кантарос.

Она медленно плыла лишь под одним парусом на бизань-мачте. Несколько гребцов молча работали веслами. Обломок грот-мачты, запутавшись в снастях, лежала поперек палубы; не было видно приготовлений, обычных при высадке на берег; на шканцах видны были какие-то люди, суетившиеся возле лежавших на палубе тел, по всей вероятности, возле трупов убитых…

Ужасная весть, которую она принесла скоро переходила уже из уст в уста. Она облетела Фалеру, Пиреи и Афины. На улицах и на площадях толпился народ, сперва шумно высказывавший свое сомнение, а потом притихший, охваченный скорбью и унынием. Все, богатые и бедные, свободные и рабы, заперлись в домах, чтобы оплакивать гибель своего отечества.

Это было полное поражение: ни войска, ни кораблей… Через несколько дней неприятель будет у ворот…

После того, как шестеро из военоначальников, победивших неприятеля при Аргинузских островах, были приговорены к смерти, афинянам потребовалось не так много времени, чтобы устыдиться своей жестокости. Стыд перешел в раскаяние, раскаяние в гнев. Народное собрание постановило: казненным вождям воздать посмертные почести, а тем из них, которые избежали смерти, возвратить их прежнее воинское звание. Но стратеги теперь должны были командовать по очереди, каждый в течение одного дня. Это роковое условие, выдвинутое с той целью, чтобы помешать диктатуре одного лица, послужила причиной ужасного поражения.

Афинский флот, бороздя море под своим гордо развевавшимся флагом, видел, как бежали перед ним галеры Лизандра. Он поднялся к Гелеспонту и, вопреки совету Конона, углубился дальше к болотистым берегам Эгоспотамоса. На судах скоро стал ощущаться недостаток в свежих припасах. Среди экипажей появилась какая-то заразная болезнь. Моряки начали падать духом.

Лизандр появился вблизи у устья реки. Афинские триеры сейчас же приготовились к битве… Но Лизандр, не вступая в бой, удалился.

Через восемь дней он появился снова, вошел в Эгоспотамос, крейсировал с час по желтым водам реки, а затем снова скрылся.

Несколько дней спустя он появился опять. Экипажи афинских галер были в это время на берегу. Никто и слышать не хотел о том, чтобы сейчас же бежать на триеры и выступать в битву с этим трусливым неприятелем, который все время убегает. Конон, предвидя опасность, подал сигнал, требовавший воинов и моряков на суда… но Филоклес заявил что он будет делать распоряжения в тот день, когда наступит его очередь. На следующий день Лизандр появился в тот же час. Никто не придал этому значения. Тогда пелопонесцы налегли на весла и бросились в атаку. Суда, которые стояли на якоре, были потоплены ударами таранов. Те, что были вытащены на берег, захвачены и уведены в открытое море. Когда собрались, наконец, беспечные афиняне, часть флота пылала у берега, часть стала добычей дорийцев.

…Тем временем Лизандр высадил на берег фалангу… Она приближалась непоколебимой линией, ощетинившись остриями копий… Только постыдное бегство спасло немногих оставшихся в живых афинян.

Конон еще в начале нападения дорийцев сумел развернуть в боевой порядок восемь триер, которыми командовал лично и которые держал наготове. Он решил прорываться сквозь дорийский флот. Лизандр не сумел его остановить и не осмелился преследовать. Конон отвел семь триер в безопасную гавань, а восьмую отправил в Афины сообщить о поражении.

И вот она прибыла… Это была священная галера. Недалеко от Эвбеи она выдержала жестокую битву с двумя сиракузскими судами, которые успели узнать о случившемся и спешили преградить путь к Афинам.

На следующий день народ, созываемый глашатаями, устремился по улицам, которые вели к агоре. Восходящее солнце освещало строгие линии Парфенона. Высоко в воздухе, горел золоченый шлем богини, персидские щиты, — свидетельство прежних побед, сверкали на фронтоне. Гнездившиеся в расщелинах скал вороны, которых спугнула проходившая толпа, с криками улетали прочь. Их черные блестящие крылья отливали розовым цветом при первых лучах восходящего утра. Со всех сторон, взбираясь по крутым склонам, по обрывистым тропинкам, народ спешил к цитадели.

Над портиком возвышалась гигантская статуя Афины. Фидий создал ее из одного громадного куска черного мрамора. Она была строга, ее глаза были устремлены в расстилавшуюся внизу морскую даль. В правой руке она держала копье; левая опиралась на тяжелый щит.

У ее ног помещался каменный жертвенник, к которому вели три ступени. Толпа расположилась вокруг статуи и устремила умоляющие взоры на строгое лицо богини.

Длинная процессия жрецов вышла из храма. Они вели жертвенных животных: овцу черную, как Эреб, телицу с золочеными рогами. Иерофант в пурпурной одежде, в окружении жриц, подошел к жертвеннику и подал знак. Эринна взошла на священный треножник. Она окинула взглядом окружавшую ее толпу и медленно торжественным голосом произнесла:

— Счастливы те, что умерли молодыми в то время, как их страна наслаждалась благоденствием. Они не увидят дней смуты, печальных дней, которые мы переживаем теперь. Они не увидят тех мрачных годов, которые, точно змеи в траве, подкрадываются к нам!

Кровь черной овцы, заколотой на жертвеннике, падала капля за каплей в каменную чашу, блестя на ярком солнце. Синий дым поднимался вокруг статуи, ветер с моря доносил его аромат к склоненным головам молящихся.

Прорицатели рассмотрели внутренности жертвенного животного и удалились, покачивая головами. Стоявшие в первых рядах сообщили об этом. Дурная весть распространялась все дальше и дальше. Скоро весь собравшийся на Акрополе народ уже знал, что первая жертва не была принята.

Бледная, с глазами полными веры, жрица подняла к Афине свои руки и вскричала:

— Прости им, богиня, они молят тебя у ног твоих. Они не знали твоего могущества, они смеялись над тобой, покровительница. Прости им, они раскаиваются. Прости твоему согрешившему народу. Прости! Все твои дети умоляют тебя: прости своим детям афинянам! Я посвящаю себя тебе, богиня, я посвящаю себя тебе! Я приношу в жертву у твоих ног все надежды моего сердца, о которых я говорила только тебе. Я никогда не покину твоего храма. Спаси и защити нас! Смилуйся над нами! Спаси Афины, которые без тебя погибнут!

И весь народ повторил за ней:

— Спаси Афины, которые без тебя погибнут.

В то время, как жрецы надевали кожаную маску на голову телицы и располагали вокруг нее гирлянды и венки из живых цветов, Эринна снова стала призывать богиню. По обычаю, она распустила волосы, сложила руки и дрожавшим от волнения голосом, запела гимн, сложенный некогда Солоном:

«Богиня в золоченом шлеме, выйди из своего безмолвия, которое леденит нас ужасом. Ты, опрокидывающая горы и любящая гром оружия и колесниц, защити наши укрепления и навсегда сохрани нашим сынам наследство Даная.

Атенайя, Атенайя, зачем ты покинула свой город! Выйди из своего безмолвия, которое леденит нас ужасом. Разве ты не видишь дорогих твоему сердцу девушек, окружающих твой жертвенник?

Молодые девушки, молодые девушки! Не плачьте больше о ваших женихах. Их последние мысли были о вас. Пусть и ваши последние мысли будут об отечестве. Посвятите богине, вместе с вашей печалью, ваши песни и ваши мольбы.

Посвятите вашу печаль строгой богине, ревнивой ко всякой человеческой радости. Посвятите себя деве покровительнице и защитнице. Молодые девушки, мои подруги, отдадим ей наше сердце!

О, Афина Паллада, зачем ты допустила это оскорбление нашей славы? Неужели ты хочешь видеть разрушенным твой город и афинских девушек страдающими в плену на берегах Эврота?!

О, Афина Паллада, скажи нам, что это сон и что для нас занимается новая заря. Скажи нам, что Афины еще сильны и велики. Что они гнутся сегодня, как дуб во время грозы, чтобы, как и он, поднять потом гордо свою вершину еще выше в лучах сияющего солнца!»

Иерофантида умолкла и покрыла себе голову. Жрецы начали петь священные гимны. Народ повторял припев. Снова дым кадильниц заволок подножие статуи. Но, когда жрецы бросили на огонь влажные внутренности жертвы, огонь внезапно потух. Три раза зажигали рабы огонь и три раза невидимый ветер тушил начинавшее было разгораться пламя. Вопль отчаяния вырвался у народа при виде этого…

Афина не удостоила принять жертвы и осталась глуха к мольбам.

Толпа вдруг стихла. Опустив голову, молча пошли все обратно в город. Всем уже казалось, что они видят на горизонте паруса вражеского флота Лизандра.

Глава II

Несколько дней спустя пелопонесские галеры блокировали все три гавани. Ни одно судно не могло выйти из Афин. Спартанцы завладели Аттикой и опустошали окрестности города. Масличные деревья были вырублены, источники засыпаны, хлеб на полях сожжен. Дома, в предместье города, были разграблены и разрушены.

Все население Афин вышло на стены защищать родной город. Железные цепи, протянутые между молами, преграждали вход в гавани. Лизандр, потеряв несколько кораблей, оставил попытки прорвать эту преграду, расположил свой флот на рейде, готовясь к длительной осаде.

Афины продержались целых четыре месяца. Затем, голод и болезни восторжествовали и пришлось согласиться на все условия поставленные безжалостными победителями. Своими собственными руками афиняне разрушили десять стадий стен и сожгли свои последние корабли. Лизандр, увенчанный цветами, принес жертву Тезею, взошел на Пникс, и эхо в холмах повторило звуки грубого дорийского наречия, раздававшегося на трибуне.

После войны, окончившейся так бесславно, последовали события еще более печальные. Опираясь на спартанские копья, власть захватила олигархия [28]. Ужасный шквал войны гражданской пронесся над побежденным городом. Быстрее, чем голод и чума, тридцать тиранов превратили Афины в пустыню.

В эти мрачные дни Эринна жила в безмолвном и пустом храме. Некоторое время спустя после падения города, Леуциппа удалился вместе с семьей в Коринф. Но жрица не согласилась последовать за ними, как ни была сильна опасность служить богам, когда враг разрушал всюду их алтари. В своей тесной келии она укрывала Ренайю и ее сына. Гиппарх, приговоренный к смерти, должен был бежать, ему чудом удалось ускользнуть от тиранов. Он отправился к Тразивулу в Фивы.

Однажды вечером, молодые женщины, стоя на парапете пропилеев, смотрели, как садится солнце, равнодушное к тому, что совершается на земле. Они вспоминали прошлое, вспоминали все то, что могло напомнить им минувшие счастливые дни…

— Я ходила туда, — говорила Ренайя, — вскоре после того, как войско Агия ушло от города. Деревья срублены, одно из них, самое красивое, упало на рухнувшую крышу; стены разрушены. Всюду следы пожара. Из мастерской шел невыносимый запах. Я вошла туда и под грудой разбитых статуй увидела ужасные, распухшие ноги трупа. Шнурки сандалий глубоко врезались во вздувшуюся кожу. Бедная кормилица!.. Я бросила несколько оболов на кучу мрамора туда, где, как я предполагала, было ее лицо. Но запах был так силен, обломки так тяжелы, что я не смогла вложить ей в рот монету, чтобы заплатить за переправу. Может быть, ей все-таки удалось перебраться через огненную реку…

Ренайя умолкла, рыдая.

— Милая, — сказала Эринна, — я не хочу, чтобы ты предавалась так слезам и отчаянию. Гиппарх жив, и ты снова увидишь его. Вы вновь отстроите свой опустошенный дом. Не плачь, время, которое я предсказываю тебе, близко.

— О! Эринна, — отвечала молодая женщина, — какая ты сильная, я восхищаюсь тобой. Как бы хотелось мне иметь такое же мужественное сердце!

Необычный шум заставил их поднять голову. На Акрополь легла тень гигантской птицы. Ренайя в испуге прижалась к подруге.

— Не бойся, — сказала Эринна, закрывая ее своей рукой. — Это время, может быть, еще ближе, чем предполагает верховный жрец.

Гигантская птица кружила над Парфеноном. Она опускалась, все более и более суживая свои круги, и сложив крылья, села на самом верху фронтона.

— Пойдем, — сказала Эринна, — не надо пугать ее.

Она взяла Ренайю за руку и, направилась к дому верховного жреца.

— Отец, — сказала она, — птица опять прилетела. Это тот самый большой аист с черными крыльями, который возвестил нам о поражении.

Старец с трудом двигался, медленно направляясь к двери, опираясь на руку раба.

— Лептоптилось, — сказал он, — священная птица Гидаспа и великого Нила. Она должна была вернуться… Я ждал ее. Может быть, боги простили нас! Ты будешь наблюдать за ней, — прибавил он, обращаясь к рабу. — Она улетит только завтра на рассвете. Если птица полетит в сторону Фив, боги за нас!

На следующий день птица пробудилась от сна, взмахнула своими огромными крыльями и, покружив несколько минут над храмом, полетела к синей линии холмов, которые виднелись далеко-далеко на северо-западе.

Птица летела к изгнанникам…

— Теперь наш черед, — сказал иерофант. — Позови Ксантиаса. Пусть он завтра же будет в Фивах. Ты скоро увидишь своего мужа, Ренайя…

* * *

Однажды, безлунной ночью, свет показался на берегу моря.

— Это факелы возвращающихся изгнанников, — сказал иерофант. — Идите молиться, дочери мои. Их немного, увы!.. Им нужны наши молитвы. Падите ниц пред Атенайей. Молите деву войны.

Слышны были крики, лязг оружия, колесницы с грохотом катились по улицам. Свет факелов приближался к Афинам.

— Они идут, — воскликнул Ксантиас. — Они уже у ворот. Отец, я тоже пойду сражаться.

— Иди, дитя мое. Час наступил. Возьми с собою храмовую стражу, возьми рабов. Иди, благословляю тебя.

Молодые женщины сидели перед жертвенником. Ренайя положила голову на колени к Эринне, которая устремив глаза перед собой, сидела задумавшись, вспоминая о прошлом, и о том, что, может быть, в эту минуту Конон тоже смотрит на те же самые звезды… Где он? Куда забросила его судьба?

В городе вспыхнули пожары. Зарево кровавого цвета стояло над высокими холмами.

Как-то, уже давно она получила от него одну-единственную весточку. Глиняная дощечка разбилась, и она не могла всего прочесть. Он поступил на службу к великому царю. Он командовал кораблями на далеком неведомом море…

Пламя пожаров разрасталось… Можно было уже различить лязг мечей, слышались стоны раненых… И вот — крики победы! И мольбы о пощаде поверженного врага.

Старый иерофант стоит на ступенях храма, его руки воздеты к небу, он читает благодарственную молитву.

Афины свободны. Да будут благословенны бессмертные боги!

Глава III

Город медленно восстанавливался из руин.

Порыв искренней веры и благодарности собрал у подножья алтарей народ.

Эринна стала верховной жрицей. Иерофантида заменила иерофанта. Перед смертью он призвал к своему изголовью главного архонта и сказал, указывая на жрицу:

— Вот та, которую мудрость богов избрала на мое место. Древний культ эллинов сохранится во всей своей чистоте в ее руках. Я возложу на ее чело священную диадему.

Тщетно пытался отговорить его архонт, ссылаясь на обычаи.

— Я слишком близок к смерти, чтобы спорить, — отвечал старец, — так надо, этого хотят боги.

Он взял золотой обруч, знак достоинства великого иерофанта и возложил его на голову жрицы.

— Не плачь, дочь души моей; не плачь, мое дорогое дитя. Смерть это освобождение. Меня печалит только то, что я покидаю тебя. Сон тела это пробуждение души…

Когда последнее дыхание старца замерло на его устах, Эринна обратилась к собравшимся жрецам:

— Его мысль уже не на земле, — сказала она.

— Молитесь за него, молитесь за него, чтобы он нашел успокоение в Гадесе [29].

И все жрецы, каков бы ни был бог, которому они поклонялись, опустились на колени и стали молиться…

Эринне было двадцать пять лет. В ее походке было все величие богов, которым она служила. Потемневшие волосы образовывали вокруг ее лица две тяжелых бронзовых волны. Ее взгляд был пристален и строг. Те, на кого падал этот взгляд, невольно становились смиреннее и почтительней, чувствуя уважение к молодой верховной жрице. И лишь в присутствии детей улыбка озаряла ее лицо. Особенно радовалась иерофантида, когда в храм приходил сын Ренайи. К великой жрице снова возвращалась веселость молодой девушки. Она играла с ребенком, бегала с ним, поднимая его на руки с легкостью, которая удивляла Гиппарха. Ребенок, не осмеливаясь сказать этого, предпочитал своей настоящей матери эту высокую молодую женщину, такую изящную и такую красивую, которая так нежно улыбалась только ему одному. Ему доставляло большое удовольствие присутствовать при церемониях. Он опускался на колени рядом с матерью, где-нибудь в уголке, и видел только жрицу, смотрел только на нее. В вышитой тунике, из-под которой виднелись обнаженные руки, она стояла перед узким треножником. Распущенные волосы, украшенные диадемой рассыпались волнами по плечам. Пурпурный шарф, перекрещивавшийся на бедрах, падал от пояса до земли сверкающими прямыми складками. Она простирала руки над золотым сосудом, наполненным очистительной водой. Трижды она обращалась к Афине с мольбой, трижды хор жрецов повторял ее слова; и это пение, сопровождаемое легким звоном кадильниц, замирало среди глубокой тишины. Затем жрица приближалась к молящимся и кропила освященной водой их склоненные головы. В эти минуты иерофантида казалась ему окруженной ослепительным светом…

Ни один народ не был так чувствителен к внешней красоте, как афиняне. Великая жрица стала олицетворением самой богини: живой Афины Парфенос, такой же молодой, такой же прекрасной. Когда она отправлялась в дом своего отца на колеснице, запряженной белыми лошадьми, которыми правил Ксантиас, все граждане останавливались, приветствуя ее, а однажды даже Диоген, лежавший среди улицы, поднялся, чтобы дать дорогу ее колеснице.

Она принимала деятельное участие в возрождении своего отечества: Афины снова постепенно занимали свое былое положение среди других государств. Философы, поэты, ораторы и артисты снова появились на площадях и под портиками… Собрания снова происходили на Пниксе, и неисправимая толпа, как и прежде, совершала те же самые ошибки…

В шестой раз после окончания войны солнце золотило жатву. Была годовщина того дня, когда в лесах Артемиды Эринна, держа за руку своего жениха, опустилась на колени перед богиней. Целую неделю она не выходила из храма. Жрецы, служители, особенно рабы, любившие ее за ее доброту, знали что каждый год она на один день отправляется на свое благочестивое богомолье. В этот раз она не покинула Акрополя. Ксантийс отправился один. Он возвратился на другой день весь в пыли на колеснице, запряженной другими лошадьми.

Вечером Эринна послала за Гиппархом и Ренайей.

— Конон огибает мыс Суний и будет здесь завтра на восходе солнца. С ним флот великого царя. Завтра двести триер, которые стоят под его командой, войдут в гавань Пирея, — сказала жрица, когда они пришли. — Я знала, что он вернется, что он вернется для Афин.

— Для Афин и для тебя, — добавил Гиппарх.

— Увы! Я — иерофантида! — сказала Эринна, вздыхая.

На следующий день необыкновенное известие распространилось по городу с быстротою молнии.

Конон, бывший стратег, победитель Сестоса, Кимеса и Метимна, прибыл в Пирей с целым флотом. Он просит разрешения высадиться; он предлагает афинянам союз великого царя.

Толпа любопытных, устремившихся к морю, увидела флот Артаксерса. Персидские галеры были больше триер. Это были трехмачтовые суда имевшие с каждого борта по девяносто весел. На верхушке грот-мачты развевался флаг с золотым солнцем посередине. На палубах сновали темнокожие, голые до пояса матросы, они черпали парусиновыми ведрами морскую воду. Все снасти были в порядке, паруса убраны.

Первыми высадились на берег командиры кораблей — персы.

Это были люди высокого роста, в высоких шапках, на которых сверкали драгоценные камни. Одежды их — ярких цветов, вышитые золотом и усеянные жемчугами, доходили до пят. На богато украшенной перевязи висел в ножнах из буйволовой кожи меч с широким, кривым лезвием. За пояс был заткнут кинжал. Обувь с загнутыми носками была расшита разноцветным шелком. Волосы на голове они брили, но зато носили очень длинные бороды, окрашенные в темно-фиолетовый цвет. Они шли с надменным выражением лиц, не глядя на рассматривавших их приниженных афинян, отцы которых некогда побеждали их отцов.

Вслед за ними сошел на берег Конон.

На нем была греческая одежда. Плащ был перекинут через руку. Пурпурный шарф с развевающимися концами опоясывал серебряную кирасу. Ступив на набережную, Конон опустился на колено и поцеловал родную землю.

— Ио, Конон! Ио, Конон, — кричал народ.

Толпа окружила его и приветствуя восторженными криками, подхватила и на руках донесла до колесницы.

Конон снял шлем, и все могли видеть его лицо. Это были все те же энергичные и добрые черты. Только две глубокие морщины перерезали лоб, да серебряные нити показались в темных волосах.

За ним следовал отряд фиванских гоплитов, составлявших его почетную стражу.

Все граждане собрались на агоре. Персы — командиры кораблей выстроились вокруг трибуны. Конон медленно поднялся по ступеням с величественной важностью, подобающей посланнику могущественного царя.

У его ног раскинулись Афины, залитые солнцем, освещавшим крыши храмов и памятников. Ничто не напоминало о былом поражении, кроме остатков долгих стен, осколки которых были рассыпаны по равнине. Его взгляд быстро пробежал по острову Саламину, по голубым берегам Арголиды, сверкающей линии моря, но обнаженным склонам гор, и остановился на Акрополе.

Белые колонны Парфенона и Эректиона сверкали на темном фоне синего неба, словно выточенные из слоновой кости. Копье и шлем Афины отражали солнечные лучи…

Народ терпеливо ждал, пока Конон окончит свою безмолвную молитву…

Наконец, он отвел глаза от Акрополя и окинул взором явившийся на собрание народ. Громким, звучным голосом прочел он предложения Артаксеркса а, когда закончил, все руки взметнулись вверх.

Тогда он поклонился народу, и сделав знак своим гоплитам, не спеша спустился с холма.

Конон шел по узкой тропинке, которая пролегала через долину, соединяла Пникс с Акрополем. По обе стороны между двумя холмами стояли маленькие домики. Совсем нагие дети играли в пыли, а женщины пряли, сидя на пороге. Собаки провожали его заливистым лаем, а петухи, вскакивая на деревянные ограды, орали во все горло, размахивая крыльями.

Скоро дома остались позади. Перед ним поднимались крутые склоны Акрополя, поросшие чахлыми кустарниками. Конон быстро стал взбираться по крутому подъему. Гоплиты следовали за ним шагах в двадцати. За плечами у них были стальные щиты, горевшие на солнце…

По знаку Конона воины остановились у пропилеев. Он один пошел к храму; короткая тень ложилась у его ног. Когда он поднял глаза, то увидел Эринну, стоявшую между колоннами.

Он увидел диадему и его руки опустились.

— Да!.. Великая иерофантида… — прошептала она.

— О, мое божество! Увидеть тебя более прекрасной, чем когда-либо, и увидеть тебя только за тем, чтобы снова потерять! — воскликнул он, в отчаянии закрывая лицо руками.

— О! скажи, что ты снимешь с себя диадему, скажи мне, что все это исчезнет, как дым… Скажи мне, что меня не напрасно влекла сюда надежда на счастье… — как горячая мольба раздавались эти его слова.

Вдруг он выпрямился.

— Ты думаешь, что я остановлюсь перед этой хрупкой преградой. Что мне до твоей диадемы, до твоей религии, до твоего храма! Вся Персия знает мое имя. Мой флот самый сильный на всех морях. Когда я вхожу во дворец Экбатаны, ударяют в медные гонги, и весь город падает ниц и умолкает. Ты поедешь со мною во дворец Экбатаны! Я совершил такой далекий путь не за тем, чтобы уехать без тебя… Ты простишь меня, когда будешь счастлива!..

— Конон, — возразила спокойно Эринна строгим голосом, — сыны Афин любят свое отечество и чтут своих богов…

И она устремила на него такой взгляд, что под тяжестью его Конон невольно опустился перед нею на колени.

— Я виноват, да, я виноват. Я не стану употреблять насилия. Прости меня. Не осуждай меня… я так люблю тебя. Почему ты отталкиваешь меня?..

Она опустила голову… Ей нужно было время, чтобы овладеть собою и ответить ему твердым, а не дрожащим от волнения голосом.

— Я не отталкиваю тебя, я бедная девушка… я, если хочешь, твоя несчастная сестра…

Уверяю тебя, что сердце мое стремится к тебе. Каждый день, в течение этих долгих лет я думала о тебе. Значит, ты не знаешь сердца женщины! Сколько раз я звала тебя… Как безумно хотелось мне увидеть тебя… Я не могу сказать всего: я иерофантида… я дала клятву. Но неужели ты не видишь… неужели ты не видишь…

Она подняла глаза, слезы блестели на ее длинных ресницах.

— Разве ты не понимаешь, что я называю тебя своим братом, чтобы не броситься в твои объятия!..

— О! — воскликнул Конон, — иди, они ждут тебя! Я унесу тебя в чудесные страны! Мы увезем из Афин только веточку апельсина в цвету. У меня есть воины, чтобы помочь тебе бежать, у меня есть корабли…

— Бежать, — переспросила Эринна. — Ты предлагаешь мне бежать… Нет. Теперь я мох этих камней. Уже шесть лет, как я дала клятву отречения… Я не имела права покидать святого старца, который называл меня своею дочерью… Я не имею права покинуть землю, в которой теперь покоятся его кости, покинуть священный храм, где еще обитает его душа… Я не могу… Я этого не хочу…

Конон опустил все еще раскрытые руки. Он понял, что дальнейшая борьба бесполезна, смутно, как во сне, слышал он, как она говорила:

— Я не хочу, чтобы ты, вспоминая потом, осуждал меня и считал бессердечной и холодной, как мрамор. Молодою девушкой я любила тебя наивной девичьей любовью. Мое сердце было кадильницей, которая изливала свои ароматы только для тебя, а мое тело — тростником, который искал опоры у твоего сильного плеча. Если бы я стала твоей женой, я любила бы тебя еще больше. Я была бы твоей утешительницей в минуты скорби, твоим верным и надежным советником и в минуты сомнения: часто люди, умеющие одерживать победы, оказываются слабыми и приходят в отчаяние от жизненных неудач. Я долго мечтала об этом. Но теперь у меня не осталось ничего из того, о чем я мечтала. Я потеряла тебя: вместо счастья я обрела лишь одиночество…

В эту минуту неясный гул донесся до Акрополя. Послышались крики. Народ требовал Конона.

Один из гоплитов подошел к храму и в нескольких шагах от ступеней выронил копье.

Конон гневно обернулся, его взгляд приковал воина на месте.

— Господин, — пробормотал он, — народ хочет тебя видеть. Он волнуется…

— Этот человек прав, — сказала иерофантида. — Прощай. Во время битвы думай о своем отечестве. С любого из берегов внутреннего моря ты можешь увидеть сверкающее над Олимпом созвездие Ориона. Наши взгляды встретятся на далекой звезде. И, если богам будет угодно, чтобы один из нас раньше времени отправился в Елисейские поля, другой узнает об этом, взглянув на небо. Прощай, — прошептала жрица.

Она простерла руки, благословляя его.

Конон понял этот жест, как призыв: он обнял ее, покрыл ее лицо поцелуями. Она не отстранилась и подставила ему свои горячие губы.

— Неужели это прощание навсегда? — прошептал он.

— Нет, — отвечала она, — только на земле.

Конон спустился со ступеней храма. Взволнованные гоплиты молча следовали за ним. При выходе из пропилеев, он обернулся. Стоя в темном проеме двери, Эринна смотрела ему вслед.

Вечерний ветер покачивал голубоватые верхушки масличных деревьев. Священные птицы бесшумно кружили над Парфеноном. Солнце спускалось к бесконечному морю, его последние лучи угасали на фронтоне бессмертного храма.

Р. Гаммерлинг. Аспазия. Перевод с немецкого

Часть первая

Глава I

Жарким солнечным днем молодая, стройная женщина в сопровождении невольницы, поспешно шла через Агору в Афинах.

Появление этой женщины было замечено всеми: ни один из встретившихся ей мужчин, пройдя мимо и взглянув на нее, не мог не остановиться и хоть секунду не проводить ее взглядом.

Происходило это не потому, что афинянка знатного происхождения редко появлялась на улице среди простых людей, а потому, что женщина была необыкновенно красива. На лицах тех, кто при встрече смотрел на нее, останавливался и провожал взглядом, удивление выражалось всевозможным образом: некоторые улыбались, глаза седых стариков сверкали, другие бросали на красавицу сладострастный взгляд, третьи смотрели с почтением, как будто видели перед собой богиню; некоторые осматривали ее с видом знатока, еще одни — полураскрыв рот от удивления, находились и такие, что бросали на красавицу злобный взгляд, как будто красота преступление.

Появление этой женщины казалось солнечным лучом, падающим на куст роз и отражающимся в сверкающих каплях росы.

В числе людей, чье внимание было привлечено красотой незнакомки, были и двое мужчин, молча шедших рядом. Наружность обоих была спокойна, серьезна и благородна. Младший был стройным брюнетом с вьющимися волосами и гордым выражением лица, его пожилой спутник был выше, с высоким, открытым лбом. Казалось, что рядом с буйным Ахиллом идет повелительный Агамемнон.

Младший устремил изумленный взгляд на очаровательную женщину, в то время как пожилой остался совершенно спокоен и, казалось не первый раз видит красавицу. Он был так погружен в свои мысли, что его спутник подавил вопрос, вертевшийся у него на языке.

Младший поминутно бросал полный ожидания взгляд на залив. Его острые глаза увидели на самом краю горизонта корабль, которого бы еще не смог заметить никто другой. Было видно, что он умеет управлять собой, но когда он заметил далекий корабль, радость сверкнула в его глазах.

На правой стороне дороги, по которой они шли, ярко сверкала на солнце белая стена, спускавшаяся от города к самому морскому берегу. Слева возводилась такая же, она спускалась к морю, описывая большой круг, и соединялась с первой, как бы сжимая в своих объятиях гавань, вместе со всеми ее постройками.

— Если бы каждое слово, с которым я обращался к афинянам по поводу этого строительства, превратилось в камень, то она давно уже была бы закончена…

— Но действительно ли столь необходимы эти стены? — спросил старший, бросая на них оценивающий взгляд.

— Конечно, — отвечал младший, — старые стены оставляли открытой слишком большую часть гавани, теперь этот недостаток вполне исправлен. Из пепла персидской войны, город возрождается более блестящим и могущественным и достаточно сильным, чтобы заставить молчать завистливые языки и не бояться варваров.

Человек, говоривший это, был сын Ксантиппа, Алкмеонид Перикл, которого называли Олимпийцем, а спутник его был философ Анаксагор.

На дороге царствовало оживление, раздавались громкие крики погонщиков мулов, сплошными рядами двигавшихся из гавани к городу и обратно.

Когда они подходили к гавани, Перикл с видимым удовольствием оглядывался вокруг. Начатое им строительство было почти закончено: прямо перед ними расстилалась рыночная площадь, окруженная зданиями с колоннами, получившая свое название от имени строителя Гипподама — милезийца, с левой стороны величественно возвышались колонны театра, по склону живописного холма разбросаны увитые зеленью дома, а на вершине его сияло мраморное святилище Артемиды. Внизу, в долине, тянулся до самого моря ряд построек: роскошные дома, громадные склады, где помещались товары в ожидании продажи или погрузки на суда, большая товарная биржа, где торговцы выставляли свои товары и совершали сделки.

После долгих войн, давших афинянам обладание над морями, они научились торговать. Никто лучше их не знал когда и какими товарами нужно запасаться; когда вывозить дерево из Фракии, папирус из Египта, какие ковры брать в Милете, когда запасаться тонкими кожаными изделиями в Сикионе. Они знали куда нужно везти оливковое масло, мед, металлические изделия, глиняную посуду и, где за них можно получить лучшую цену.

Судно, замеченное Периклом, еще по дороге в Пирей, наконец вошло в гавань. Слышались звуки флейты — ей задавали на греческих кораблях ритм гребцам. На скамьях гребцов раздавалось тихое пение, сливавшееся с плеском волн, на носу корабля ярко сверкало позолоченное изваяние морской богини.

Пение и плеск моря были заглушены радостными громкими криками собравшегося в гавани народа.

Звуки флейты смолкли, перестали двигаться весла, судно остановилось. Послышался скрип канатов, звон цепей, беготня по палубе, с берега на корабль перекинули трап.

Несколько человек ожидавших судно, поднялись на борт. Через некоторое время из трюма выкатили две огромные бочки, повозки запряженные мулами уже ждали на берегу. Судно привезло деньги всего афинского союза, с острова Делос — звезды морей, в Афины, по требованию Перикла, как дань полученную с городов и островов. Мулы, предназначенные для того, чтобы везти сокровища, тронулись, сопровождаемые любопытными взглядами афинян. «На эти деньги можно превратить Афины в первый город Эллады», — думали одни. «На них можно усилить владычество Афин. Покорить Сицилию, Египет, Персию и Спарту», — считали другие. «На эти деньги можно было бы построить чудные храмы…» — мечтали третьи.

— Не созван ли сегодня народ на какое-нибудь важное собрание на холме Пникса? — спросил Перикла его спутник.

— Да, собрание будет, но не сегодня, — отвечал тот, погруженный в свои мысли. — Надеюсь, что после него в наших любимых богами Афинах начнется новая, счастливая жизнь для всех.

— Я часто слышал подобные мысли от достойного Перикла, — заметил Анаксагор, — на этот раз его решение кажется тверже, чем когда-либо…

— Я благодарю богов, что они дали возможность решиться и, надеюсь придадут мне мужества, необходимое для исполнения моих планов. Может быть тебе кажется, что в моих мечтах я захожу слишком далеко и что не следует рассчитывать на непостоянный и часто неблагодарный народ.

— Скажу тебе откровенно, — проговорил Анаксагор, — я не занимаюсь политикой, я не афинянин, я даже не эллин — я философ, моя родина — бесконечный мир.

— Но ты мудр, — сказал Перикл, — и вполне можешь обсуждать деяния государственных мужей, можешь судить, приведут они к добру или же нет. Простые люди часто ошибаются в своих приговорах, когда они касаются государственных дел, ход которых предопределен богами.

— Я много раз погружался в тайны природы и повсюду находил дух, воодушевляющий всех, но этот дух более непогрешим в деяниях и поступках, чем люди в своих приговорах…

Увлеченно беседуя, они возвращались из гавани и тут к ним подбежал раб, присланный супругой Перикла, Телезиппой. Хозяйка дома посылала удивительное известие: из имения Перикла явился утром пастух и принес с собой молодого барашка, у которого вместо двух рогов, был только один посередине.

Телезиппа женщина благочестивая, сейчас же послала за прорицателем Лампоном, чтобы он растолковал значение этого чуда. Теперь она звала супруга посмотреть на странное создание и выслушать толкование прорицателя.

Перикл отпустил раба и добродушно обратился к другу:

— Исполним желание женщины и пойдем подивиться на однорогого барана.

Мужчины нашли Телезиппу в ее покоях.

Телезиппа была высокая, стройная, начинающая полнеть женщина, с несколько суровыми чертами лица. Эта женщина, супруга великого Перикла, была прежде женой Гиппоникоса, который развелся с ней, в то время, когда она еще была молода и ее цветущее лицо заставляло примиряться с ее холодными, суровыми глазами.

Увидев мужа и Анаксагора, она сделала вид, что хочет уйти, но Перикл знаком показал ей, что она должна остаться.

— Я послала за прорицателем Лампоном, боюсь, что это дурное предзнаменование… — сказала она мужу, не удостаивая гостя и взглядом.

В эту минуту открылась одна из дверей и в комнату вошел прорицатель.

Лампон был жрецом маленького храма Диониса. Он занимался предсказаниями и довольно счастливо, так, что даже приобрел некоторую славу.

— Это необыкновенное животное, — сказала Телезиппа, обращаясь к Лампону, — родилось у нас в имении и сегодня утром принесено в город. Ты самый мудрый из всех предсказателей, объясни нам это чудо, что оно нам пророчит: хорошее или дурное?

Лампон приказал положить барашка на жертвенник покровителя стад Зевса. Угли еще тлели на жертвеннике, Лампон вырвал одну шерстинку со лба барашка и бросил в пламя.

— Это хорошее предзнаменование, — сказал он, — волос сгорел без треска.

Затем он обратил взгляд на Перикла и на его положение относительно барашка. Перикл стоял как раз напротив.

— Это предзнаменование благоприятно для Перикла, — продолжал он с многозначительным видом и, взяв в рот лавровый лист, разжевал его, в знак того, что боги внушают ему истину. Глаза прорицателя начали расширяться. Вдруг барашек повернул голову в сторону, так, что рог посередине указывал прямо на Перикла, и испустил какой-то особенный звук.

— Счастье тебе, Алкмеонид, сын Ксантиппа, победитель персов при Микале, благородный отпрыск священных хранителей палладиума! Счастье тебе победитель при Фокисе! Прежде у афинского барана было два рога: предводитель партии олигархов, Фукидид и Перикл, предводитель партии народного правления, в будущем же афинский баран будет иметь на своем лбу только один рог — партия олигархов устранена и один Перикл мудро управляет судьбой афинян.

Анаксагор снисходительно улыбнулся. Перикл отвел своего друга в сторону и тихо сказал:

— Этот человек очень хитер, он добивался чести быть принятым в число прорицателей, которые сопровождали меня в последнем походе.

— А что же делать с бараном? — спросила Телезиппа.

— Его следует откормить как можно лучше, а затем принести в жертву Дионису.

Таково было решение прорицателя. Он получил три обола в качестве вознаграждения за труд, поклонился и вышел.

— Телезиппа, — сказал Анаксагор, — как дорого платят в нынешние времена за предсказания, дают три обола за то, чтобы выслушать вещи, известные всем Афинам…

Телезиппа бросила на Анаксагора гневный взгляд, который тот встретил с ясным спокойствием. Телезиппа хотела было сделать резкое замечание, но послышался стук в дверь, и вошла женщина в сопровождении рабыни, остановившейся у дверей.

У этой женщины румяна и белила покрывали морщины старого, как залежавшееся яблоко лица, довольно густой пушок покрывал верхнюю губу.

— Эльпиника, сестра Кимона, — сказал Перикл на ухо Анаксагору. — Идем, раз сошлись эти две женщины, нам опасно оставаться в доме…

Дочь прославленного героя Мильтиада, сестра известного полководца Кимона и подруга лучшего из всех эллинских художников того времени, Полигнота, Эльпиника была странной женщиной. Некогда она была хороша собой, достаточно хороша, чтобы пленить любящего изящное художника, но должно быть разгневала Афродиту: по злому капризу богини, в ее душе не было места ни для одного нежного чувства кроме любви к брату. В ее душе не было ни малейшего стремления к супружескому счастью. Она желала одного: всю жизнь не расставаться с братом.

После осады и покорения острова Фазоса, Кимон привез с собою в Афины одного фазосца, это был Полигнот. Кимон заметил дарование юноши и с его помощью Полигнот получил заказ от афинян украсить картинами храм Тезея. Кроме того, на Агоре ему было заказано нарисовать сцены из истории покорения Трои.

Постоянно бывая в доме своего друга и покровителя, Кимона, юноша воспылал любовью к Эльпинике, и когда были окончены картины из истории осады Трои, то лицо Кассандры и прекраснейшей из дочерей Приама, Лаодикеи, имели черты сестры Кимона. Эльпиника не осталась неблагодарной к этому поклонению, правда, она отказала художнику в руке и сердце, но подарила ему свою дружбу. С тех пор прошло много лет, но дружба между художником и Эльпиникой продолжалась после того, как умер Кимон, а Эльпиника и Полигнот состарились. Да, Эльпиника состарилась, сама не подозревая об этом, все еще воображая себя такой, какой ее изобразил на картине Полигнот.

Брат Эльпиники Кимон незадолго до своей смерти был изгнан из Афин; его друзья старались выхлопотать для него дозволение возвратиться на родину, но боялись влияния тогда еще юного Перикла, звезда которого поднималась в то время и который только мог бы выиграть от отсутствия соперника. Тогда Эльпиника составила смелый план, чтобы устроить счастье своего брата. Она подрумянилась, приоделась и отправилась к Периклу, зная, что великий человек неравнодушен к женским прелестям. Она хотела явиться перед ним во всеоружии женской красоты, которая очаровала и воодушевила Полигнота, она рассчитывала упросить Перикла не выступать против возвращения брата в народном собрании.

Увидев перед собой странную, разодетую, раскрашенную женщину, Перикл понял, что она намерена завоевать его сердце и знает о его чувствительности к женскому полу и был недоволен, что несмотря на его серьезное, полное достоинства поведение о нем ходили подобные слухи. Перикл был снисходителен от природы, но мысль, что эта разодетая старуха с усами считала столь легким делом очаровать его, на мгновение превратила деликатного человека в грубияна: несколько минут он молча рассматривал ее наряд, затем спокойно сказал:

— Эльпиника, а ты состарилась…

Эльпиника вздрогнула, бросила раздраженный взгляд на Перикла и молча удалилась.

Тайный ужас охватил его самого при этих словах, потому что произнес их самый добрый из всех эллинов. Поэтому в народном собрании на Пниксе, он попытался исправить положение: когда было вынесено предложение о возвращении Кимона и все глядя на Перикла ждали, что он возразит, он молчал и глядел вверх, как будто происходящее его не интересовало. Благодаря этому приверженцы Кимона выиграли дело, а афиняне смеялись и, подмигивая, говорили:

— Кто бы мог подумать, что Эльпинике удастся… Любитель женщин не мог устоять, чтобы не попробовать и этого перезрелого плода!

Бедный Перикл!

После смерти Кимона, Эльпиника злилась на весь свет за то, что он может существовать без Кимона и стала еще больше ненавидеть Перикла.

В последнее время своей жизни Кимон даже перестал скрывать свои симпатии к Спарте, поэтому никто не удивлялся, что его сестра так же выказывает к ней свою привязанность. Она постоянно усердно служила своей партии, наблюдая за жизнью противников. Она дружила с женами тех людей, которых более всего ненавидела, в том числе и с Телезиппой, супругой Перикла.

Такова была женщина, от которой Перикл и его друг Анаксагор так поспешно обратились в бегство, когда она явилась посетить свою подругу.

— Телезиппа, ты сегодня бледнее чем обыкновенно, что это значит? — спросила всплескивая руками Эльпиника.

— Может быть от страха, — отвечала Телезиппа, — у нас сегодня случилось в доме чудо. Утром наш пастух принес барашка с одним рогом!

— Барашек с одним рогом?! — воскликнула Телезиппа. — клянусь Артемидой, я нынче не удивляюсь чудесам. В Брилезе прошлой ночью упал с неба большой метеорит, некоторые говорят, что видели звезду с хвостом. Недавно ворон уселся на позолоченную фигуру Афины-Паллады в Дельфах… Но, что всего удивительней, у одной жрицы в Орхомене выросла большая борода… Надеюсь вы посылали за прорицателем?

— За Лампоном, — отвечала Телезиппа.

— Лампон хороший толкователь, — согласилась Эльпиника, одобрительно улыбаясь, — он лучший из всех. Ну и как он объяснил это чудо?

— Он объяснил, что однорог указывает на владычество Перикла над афинянами… — отвечала Телезиппа.

— Мой брат Кимон, — сказала она напыщенно, — обращал большое внимание на божественные указания и однажды двенадцать дней подряд приказывал закалывать барана, пока предсказание не оказалось благоприятным, только тогда напал он на врагов. Отправляясь на войну он всегда брал с собою прорицателей и перед отправлением говорил им: «прорицатели делайте то, что обязаны, но не льстите мне, никогда не толкуйте божественные указания так, чтобы понравиться». А нынешние любят, когда им льстят и прорицатели очень хорошо знают, кто желает слышать истину, а кто нет…

Я тебе не рассказала еще самого главного, — прервала ее Телезиппа. — Прежде здесь шла хотя и бедная, но мирная жизнь. Все изменилось с тех пор, как Перикл взял к себе в дом Алквиада, сироту, сына Кления, чтобы воспитывать его вместе со своими сыновьями. Теперь у нас в доме нет спасения от ребят — они все портят и ломают, суются всюду, куда только можно, смеются над рабынями, бьют рабов. Стоит мне захотеть наказать их, как они с быстротой молнии разбегаются и прячутся от меня, а Перикл, если я ему жалуюсь, смеется и всегда защищает Алквиада.

Они еще долго болтали, осуждая нынешние нравы, пока не пришли с рынка рабы и Телезиппа не пошла смотреть купленные для обеда припасы.

Оливковые кусты доходили до самой дороги и прохладный ветерок, дувший с залива, мягко шелестел их листьями. Фидий снял с головы шляпу с большими полями, открывая высокий, голый череп, на котором выступили крупные капли пота.

На мраморной плите одного из памятников, стоявшего рядом с дорогой, сидели двое и оживленно разговаривали. На лице одного выражалось спокойное достоинство мудреца, черты другого были резки, а в глазах светилось фанатическое упорство. Проходившие мимо Перикл и Фидий, поклонились ему с ласковой улыбкой, на которую тот отвечал враждебным взглядом. Дальше, посреди дороги стоял в глубокой задумчивости молодой человек, казалось он забыл весь окружавший его мир и думал о том, где бы найти новый. У него были довольно приятные, но странные черты лица, взгляд был устремлен в землю.

— Это один из моих учеников, — сказал Фидий, ударяя по плечу задумавшегося молодого человека, чтобы обратить на себя его внимание, — хороший, но удивительный юноша: один день он работает усердно, а на следующий исчезает не известно куда. Стоять так, погруженным в задумчивость, его любимое занятие.

Недалеко от этого юноши лежал на земле калека-нищий, с неприятным, злым выражением лица. Сострадательный Перикл бросил ему монету, но нищий в ответ, казалось, пробормотал какую-то брань. На следующем повороте дороги их взорам открылся Акрополь и изображение Афины-Паллады ярко засверкало в лучах вечернего солнца. Ясно была видна ее покрытая шлемом голова, поднятое копье и большой щит, на который она опиралась левой рукой. На склоне горы сверкала ослепительным блеском золотая голова Горгоны, помещенная туда одним богатым афинянином.

С этой минуты, скульптор, оживился, не спуская взгляда с Акрополя, тогда как Перикл лениво следовал за ним; казалось, что изображение богини странно возбуждало Фидия.

Теперь, когда перед ним появился Акрополь, он весь преобразился и с таким выражением глядел на сверкающую вершину горы, что Перикл спросил:

— Скажи, почему ты так странно и задумчиво смотришь на вершину Акрополя, или тебя так волнует вид твоей богини?

— Знаешь, — ответил Фидий, — потрясающая копьем богиня с некоторого времени заменилась в моей душе образом Афины-Паллады мира, которая уже не сражается, а успокоившись, с победоносным видом своим сверкающим щитом с головой Горгоны превращает в камень тайных злодеев. Когда я теперь смотрю на вершину Акрополя, то вижу там, воздвигнутый в моем воображении новый образ, и мысленно строю там роскошный храм… Но не бойся, Перикл, я не стану просить у тебя золота для этой Афины-Паллады мира и мрамора для ее храма, нет я строю и ваяю только в воображении.

— Таковы вы все скульпторы и поэты, — сказал Перикл, почти оскорбленный насмешливыми словами друга, — вы забываете, что прежде всего надо думать о благоденствии народа, что искусство может развиваться только в богатом, могущественном государстве.

Фидий был уязвлен и бросил мрачный взгляд на Перикла, но тот встретил его взгляд примирительной улыбкой и продолжал, взяв друга за руку:

— Неужели ты знаешь меня так мало, что можешь серьезно считать врагом божественного искусства ваяния и всего прекрасного?

— Я знаю, что ты покровитель всего прекрасного, один взгляд прекрасной Хризиллы… — саркастически улыбнулся Фидий.

— Не одно это, — поспешно перебил Перикл и продолжал более серьезным тоном, — поверь мне, друг, что когда заботы подавляют меня, когда меня раздражают всевозможные препятствия, когда огорченный я возвращаюсь из собрания и задумчиво иду по улице, часто встречающееся красивое здание или прекрасная статуя в состоянии успокоить меня до такой степени, что я забываю даже, что был огорчен!

В это время друзья прошли через городские ворота, тут улицы были уже, дома менее красивы, но это были настоящие Афины, это была священная земля.

Подойдя к своему дому, Фидий сказал:

— Зайди ко мне ненадолго, может быть тебе удастся разрешить один наш спор.

— Какой же? — спросил Перикл.

— Ты, вероятно, помнишь кусок мрамора, привезенный персами из-за моря, чтобы после победы создать из него памятник для увековечения своей победы над Элладой, и который, когда варвары были побиты и бежали, остался у нас в руках на поле Марафонской битвы; после многих странствований красивый камень попал в мою мастерскую, и, как тебе известно, афиняне решили изваять из него богиню Киприду, чтобы украсить городской сад. Самым достойным из моих учеников я считаю Агоракрита, из Пароса и поэтому, я предоставил ему мрамор, он сотворил прекрасное произведение искусства, но другой из моих лучших учеников, честолюбивый Алкаменес, завидуя будущей славе Агоракрита, решился вступить в соревнование с Агоракритом и также изваял статую той же самой богини. Теперь статуи обоих юношей окончены и сегодня у меня в доме собирается немало ценителей искусства; если ты пойдешь, то увидишь как различны эти статуи.

В мастерской возвышались рядом две закрытые мраморные фигуры. По знаку Фидия, невольник снял покрывало и два произведения искусства представились взорам собравшихся, которые долго, не говоря ни слова, глядели на статуи. На лицах выражалось странное недоумение, причиной которого, по всей вероятности, было значительное их отличие друг от друга.

Одна — представляла женскую фигуру замечательной красоты и благородства. Она была в платье, которое крупными складками спускалось до земли, только грудь была открытой. Фигура имела строгий вид, ничего мягкого в чертах лица, ничего слишком роскошного в сложении, и, между тем, она была прекрасна, это была резкая, суровая, но, вместе с тем, юношеская красота — это была Афродита, без цветов, которыми украсили ее позднее оры, хариты и лесные нимфы. Она еще не была окружена благоуханием, она еще не улыбалась.

Пока ценители рассматривали только это изображение, оно казалось безупречным. В душе эллинов до тех пор еще не было образа Киприды, окруженной грезами и богами любви. Образ, стоявший перед ними, был идеалом, унаследованным ими от отцов. Но как только судьи обращались к произведению Алкаменеса, их охватывало какое-то беспокойство и они как будто теряли способность к верной оценке.

То, что представлялось взорам знатоков в произведении Алкаменеса, было нечто новое, и они еще не могли сказать нравится ли им это новое, они еще не знали имеет ли оно право нравиться, несомненно было только то, что первое изваяние рядом с этим, нравилось не меньше, и чем чаще взгляд переходил со скульптуры Алкаменеса на скульптуру Агорактита, тем дольше останавливался он на первой. Что-то приковывало к ней взгляд, какое-то тайное очарование, что-то свежее и живое, до сих пор еще не выходившее из-под резца.

Никто из присутствующих не смотрел более внимательно на произведение Алкаменеса, чем Перикл.

— Эта статуя, — сказал он наконец, — почти напоминает мне произведение Пигмалиона, она также будто бы готова ожить.

— Да, — согласился один из гостей Фидия, — произведение Агоракрита вдохновлено духом Фидия, тогда как в создании Алкаменеса мне кажется, есть искра из постороннего очага, искра, придающая ему странную жизнь.

— Послушай, Алкаменес, — спросил Перикл, — скажи нам, какой новый дух вселился в тебя, так как до сих пор твои произведения по своему характеру почти не отличались от произведений Агоракрита, или ты может быть видел богиню во сне? Твоя статуя приводит меня в такой восторг, какого не вызывал во мне еще ни один кусок мрамора.

Алкаменес улыбнулся, а Фидий, как будто пораженный неожиданной мыслью, пристально глядел на произведение Алкаменеса, как бы разбирая мысленно каждую черту, каждую округлость.

— Чем более смотрю я на эту стройную фигуру, — сказал, наконец, он, — на эту безукоризненную грудь, на тонкость этих пальцев, тем более убеждаюсь, что эта статуя напоминает мне одну женщину, которую мы в последнее время раза два видели в этом доме…

— Это если не лицо, то во всяком случае фигура милезианки! — вскричал один из учеников Фидия, подходя ближе.

— Кто эта милезианка? — поспешно спросил Перикл.

— Кто она?.. — повторил Алкаменес, — она солнечный луч, капля росы, прелестная женщина, роза, освежающий эфир… Кто станет спрашивать солнечный луч об имени и происхождении!.. Может быть Гиппоникос скажет о ней что-нибудь определенное, так как она гостит у него в доме.

— Да, она живет в маленьком домике, принадлежащем Гиппоникосу, — подтвердил Фидий, — он находится между его и моим домом, и, с некоторого времени, ученик, которого мы с тобой встретили в задумчивости на улице, сделался еще задумчивее; а Алкаменеса я очень часто встречаю на крыше дома, с которой можно заглянуть в перистил соседнего дома и куда мои ученики поминутно ходят под всевозможными предлогами для того, чтобы послушать игру милезианки на лире.

— Итак, наш Алкаменес подсмотрел прелести этой очаровательницы, которыми мы восхищаемся здесь, в мраморе? — спросил Перикл.

— Как это случилось, я не могу сказать, — развел руками Фидий, — очень может быть, что ему помог наш друг.

Задумчивый, так как я несколько раз видел его разговаривающим с прекрасной милезианкой, может быть, он предоставил Алкаменесу тайное свидание с нею, по-видимому он предполагает, что может научиться от прелестных женщин большему, чем от учителей.

— То, что вы здесь видите, — вскричал Алкаменес, вспыхнув от насмешливых слов Фидия, — есть произведение моих рук, порицание, которых оно заслуживает, я беру на себя, но не хочу также делить ни с кем похвалы.

— Ну, нет! — мрачно заявил Агоракрит, — ты должен разделить их с милезианкой, она тайно прокрадывалась к тебе!..

Яркая краска выступила на щеках Алкаменеса.

— А ты!.. — возмущенно сказал он. — Кто прокрадывался к тебе? Или ты думаешь мы этого не замечали? Сам Фидий, наш учитель, прокрадывался по ночам в твою мастерскую, чтобы докончить произведение своего любимца…

Теперь пришла очередь Фидия покраснеть. Он бросил гневный взгляд на дерзкого ученика и хотел что-то возразить, но Перикл стал между ними и примирительным тоном сказал:

— Не ссорьтесь, к Алкаменесу прокрадывалась милезианка, к Агоракриту — Фидий, каждый должен учиться там, где может и как может и не завидовать другому.

— Я не стыжусь учиться у Фидия, — сказал Алкаменес, оправившийся первым, — но всякий умный скульптор должен заимствовать у действительности все прекрасное.

Многие из присутствующих присоединились к мнению Алкаменеса и считали его счастливым, что он смог найти такую женщину, как эта милезианка, которая была к нему так снисходительна.

— Снисходительна, — сказал Алкаменес, — я не знаю, что вы хотите этим сказать, снисходительность этой женщины имеет свои границы. Спросите об этом нашего друга, Задумчивого.

Говоря так Алкаменес указал на юношу, которого Перикл с Фидием встретили на дороге и входившего в эту минуту в мастерскую.

— Однако, мы отвлекаемся от нашего предмета, — заметил Фидий; - Алкаменес и Агоракрит все еще ожидают нашего приговора, а в настоящее время мы, похоже сошлись только в том, что Агоракрит создал богиню, а Алкаменес — прекрасную женщину.

— Ну, — сказал Перикл, — я положительно стою на том, что не только наш Алкаменес, но и Агоракрит, как ни кажется его произведение более божественным, одинаково раздражили бы бессмертных, если бы они глядели на их произведения глазами Фидия, так как божественные изображения обоих одинаково имеют в себе много земного. Все вы, скульпторы, одинаковы в том отношении, что предполагая создавать образы богов, в сущности создаете идеальные человеческие образы, но, мне кажется, что в этом случае, нам следовало бы обратиться ко второму ученику прелестной милезианки, вашему Задумчивому, который также должен произнести свой приговор. Но как нам заполучить милезианку?

— Это нетрудно сделать, — откликнулся Задумчивый, — нетрудно заставить войти человека, который уже стоит у дверей.

— Так милезианка здесь, — изумился Перикл.

— Когда я возвращался с прогулки, — отвечал Задумчивый, — и проходил мимо сада Гиппоникоса, я увидел сквозь ветви прекрасную милезианку, срывающую ветвь с лаврового дерева. Я спросил ее, какому герою, мудрецу или артисту предназначается это украшение? Она отвечала, что тому из учеников Фидия, который окажется победителем в состязании.

— В таком случае, если ты хочешь сделать безграничным счастье победителя, — сказал я, — то постарайся как-нибудь утешить побежденного.

— Хорошо, — отвечала она, — я сорву для него розу.

— Розу!.. — удивился я, не думаешь ли ты, что победитель будет завидовать побежденному?

— Но тогда пусть победитель выбирает! — воскликнула она… — Вот, возьми лавр и розу и передай их.

— Разве ты не хочешь сама отдать их? — спросил я.

— Разве это возможно? — вопросила она.

— Конечно.

— Ну если так, то пришли мне победителя и побежденного сюда, к садовой калитке дома Гиппоникоса за ветвью лавра и розой.

— Хорошо, — сказал Фидий, — в таком случае, иди и приведи ее сюда.

— Как я могу это сделать, как можно заставить ее прийти в общество мужчин?

— Как хочешь, но только приведи ее. Этого желает Перикл.

Задумчивый повиновался и, через несколько минут возвратился в сопровождении женщины, в которой чудно соединялась благородная простота и роскошь форм статуи Алкаменеса.

Она была стройна и в то же время фигура ее была роскошна, походка тверда и вместе с тем грациозна. Мягкие, вьющиеся волосы были с золотистым оттенком, все лицо было невыразимо прекрасно, но лучше всего был блеск ее чудных глаз.

Ее платье из желтого, мягкого виссона, очень шло ей. Спереди оно было укреплено на груди красивым аграфом, одна половина верхней полы, перекинутая через плечо, спускалась сзади красивыми складками. Красивые руки открывались до плеч. Это был обыкновенный хитон греческих женщин, но яркий и пестрый, как у ионийских или лидийских женщин.

Когда эта очаровательная женщина вошла в сопровождении Задумчивого и очутилась в мужском обществе, где находился сам могущественный Перикл, она остановилась как бы в нерешительности, но Алкаменес вышел ей навстречу, взял за руку и сказал:

— Олимпиец Перикл желает видеть прекрасную и мудрую милезианку.

— Как ни велико мое желание видеть всеми уважаемую женщину, — сказал Перикл, — прежде всего я хочу разрешить спор между Агоракритом и тобою Алкаменес. Между нами возникли разногласия о том, можно ли представить богиню в образе прекрасной эллинской женщины, и о том, приятно ли богам наше искусство ваяния? И нам хотелось бы услышать ответ прекрасной женщины.

— Какова страна — таковы и храмы, каков человек — таковы и его боги! Разве сами Олимпийцы не доказывали много раз, что для них доставляет удовольствие смотреться, как в зеркало, в души афинян? Разве не они вдохнули в людей искусство ваяния? Разве не они дали Аттике лучшую глину и самый лучший мрамор для построек и для статуй? — ответила вопросом на вопрос прекрасная милезианка.

— Действительно, — вскричал Алкаменес, — мы имеем все, кроме достойного поля деятельности! Я и мои товарищи, продолжал он, указывая на остальных учеников, — уже давно стремимся работать, резец в наших руках горит от нетерпения!

Возгласы одобрения раздались в мастерской Фидия.

— Успокойся, Алкаменес, — сказала милезианка с особенным ударением на словах, — Афины разбогатели, страшно разбогатели. Не зря же привезли сокровище Делоса!

При этих словах красавица чарующим взглядом поглядела на Перикла, который в это время говорил себе:

«Клянусь богами, волосы этой женщины самое золотое сокровище Делоса, за них не жалко отдать все делосское золото».

Затем он несколько времени задумчиво стоял, опустив голову, тогда как взгляды всех были устремлены на него. Наконец он сказал:

— Вы, друзья и покровители искусства, вполне справедливо ожидаете, что делосское сокровище не напрасно привезено сюда и если бы не множество настоятельных нужд, то я с большим удовольствием, перевез бы сокровище из Пиреи прямо в мастерскую Фидия, но выслушайте, каковым представляется положение дела для того, кто должен думать и заботиться о необходимом. Когда персы явились в нашу страну, то общая опасность соединила всех эллинов, а когда опасность миновала, я надеялся, что это единство сохранится. Следуя моему совету, афиняне пригласили в Афины представителей остальных эллинов, чтобы вместе обсудить дела Греции. Я хотел добиться того, чтобы общими средствами были снова восстановлены храмы и святилища, разрушенные и сожженные персами, за то эллины могли бы свободно и в безопасности плавать по всем морям Эллады, подходить ко всем Эллинским берегам. Мы выбрали из народа двадцать человек, которые принимали участие в битвах с персами и какой же ответ привезли эти посланники. Уклончивые отсюда, и отказы оттуда! Но больше всех посеять недоверие против Афин старалась Спарта. Таким образом, попытка афинян не удалась, нам не следовало, рассчитывать на помощь других эллинов и мы убедились, что зависть наших соперников не уменьшилась. Если бы мой план удался, то Афины и вся Эллада могли бы спокойно наслаждаться миром и занятиям искусствами, но так как наш первый долг стремиться приобрести большее значение и влияние в Элладе, то мы должны как можно больше беречь имеющиеся у нас средства, сколько бы их ни было в данную минуту.

Судите сами, можем ли мы, хоть на мгновение, упустить из виду ту роль, которую должны играть Афины и употребить имеющееся у нас сокровище на поддержание искусств, на прекрасное и приятное, а не на полезное?

Мужчины слушали Перикла молча и, как он мог заметить, но не без несогласия, поэтому он продолжал:

— Решите сами или предоставьте дать ответ Задумчивому или, спросите эту красавицу из Милета.

— Что касается нас, женщин, — улыбаясь отвечала милезианка, — то мы можем достигнуть известности единственно благодаря искусству хорошо одеваться, красиво танцевать и прекрасно играть на цитре.

— Итак, относительно женщин вопрос решен, — сказал Перикл, — но могут ли народы приобрести значение только роскошными нарядами, умением танцевать или прекрасной игрой на цитре?

— Отчего же нет? — возразила милезианка.

Эти смелые слова смутили мужчин, но красавица продолжала:

— Но только, вместо того, чтобы красиво одеваться и играть на цитре, вы можете стараться быть первыми скульпторами, художниками и поэтами.

— Ты шутишь? — сказали некоторые из мужчин.

— Вовсе нет, — улыбаясь, возразила красавица.

— Если посмотреть внимательнее, — поддержал ее Гипподам, — то, мне кажется, что в словах прекрасной милезианки, заставивших нас в первую минуту улыбнуться, есть доля правды. Действительно, если красота так высоко ценится во всем мире, то почему не может народ приобрести славу, всеобщее уважение, любовь и безграничное влияние, благодаря прекрасному, как и красивая женщина?

— Но если люди будут заботиться только об одном прекрасном, — возразил Перикл, — то они могут сделаться слабыми и женственными.

— Слабыми и женственными! — воскликнула милезианка. — Вы, афиняне, слишком слабы и женственны! Разве нет между вами таких кто живет так же грубо, как спартанцы? Прекрасное не портит людей, прекрасное делает людей веселее. Пусть мрачные и грубые спартанцы заставляют ненавидеть себя! Афины, благоухающие и украшенные цветами, как невеста, будут приобретать себе сердца любовью.

— В таком случае, — сказал Перикл, — ты думаешь, что пришло уже время, когда мы должны отложить меч и заняться мирными искусствами?

— О, Перикл! — воскликнула милезианка. — Позволь мне сказать, когда, по моему мнению, придет время заняться прекрасным.

— Говори, — отвечал Перикл.

— Время совершать великое и прекрасное приходит, по моему мнению, тогда, когда есть люди призванные совершать то и другое. Теперь вы имеете Фидия и других мастеров, неужели вы станете колебаться осуществить их идеи до тех пор, пока они не состарятся в бездействии? Легко найти золото, чтобы заплатить за прекрасное, но не всегда можно найти людей, способных создать его!

Эти слова были встречены возгласами всеобщего одобрения.

Периклу была известна сила слова. Его глаза засверкали, и он про себя повторил слова милезианки: «Время совершать прекрасное приходит тогда, когда есть люди, которые в состоянии его совершить!»

— Я должен сказать, — проговорил он, что слова этой женщины просветили нас. Никто не смог бы лучше выразить того, что лежит у нас всех на сердце. Я полагаю, что мы должны постараться сохранить наши Афины столь же способными к войне и могущественными, как сейчас, но ты права, прекрасная чужестранка, мы не можем долее колебаться, необходимо сделать то, чему пришло время. Ты вполне справедливо говоришь, что мы имеем людей, каких может быть никогда более не будет. Ты должен быть благодарен этой красавице, Фидий, она уничтожила все мои колебания. Уже немало сделано для украшения наших Афин: перестроена заново гавань, средняя стена почти окончена; строится гимназиум… Воздвигнув роскошный храм и прекрасные статуи, мы увенчаем дело обновления, начатое в Пирее.

Эти слова Перикла были встречены всеобщим одобрением.

— Но вернемся к спору Алкаменеса и Агоракрита, — продолжал Перикл, — какой из двух Афродит отдаст преимущество прекрасная чужестранка?

— Эту статую, — сказала милезианка, бросив взгляд на создание Агоракрита, — я приняла бы скорей за какую-нибудь суровую богиню, например, за Немезиду…

— Немезиду, — повторил Перикл, — действительно, сравнение очень удачно. Немезида — суровая, гордая богиня, которая всегда мстит за оскорбления, и в этом произведении Агоракрита, мне кажется, много свойственных ей черт. Красота этой богини — ужасная и угрожающая. Если афиняне желают поставить у себя в саду изображение Афродиты, то мы также можем с позволения Агоракрита поместить эту статую Немезиды в храме богини в Рамносе. Думаю, ваятелю будет легко прибавить к своему произведению соответствующие символы.

— Я сделаю это, — мрачно проговорил Агоракрит, — моя Киприда станет Немезидой…

— Кому же, прекрасная незнакомка, — сказал Перикл, — кому же отдашь ты лавровую ветвь, а кому розу?

— И то и другое — тебе, — отвечала милезианка. — Из них, никто не стал ни победителем, ни побежденным. Мне кажется, что все венки должны быть присуждены человеку, открывшему путь к приобретению благороднейшей награды.

Говоря это, она подала лавровую ветвь и розу Периклу. Взгляды их встретились.

— Я разделю лавровую ветвь между обоими юношами, — сказал Перикл, — а прекрасную розу сохраню для себя.

Он разломил ветку лавра на две части и вручил скульпторам, затем сказал:

— Я надеюсь, что здесь не осталось недовольных? Только Задумчивый стоит в каком-то беспокойстве и с серьезным видом глядит перед собою: скажи нам, чем ты озабочен, друг мудрости?

— Прекрасная милезианка, — ответил юноша, — доказала нам, что прекрасное может доставить народу преимущество перед всеми другими, но я хотел бы знать, также ли легко достигнуть этого благодаря добру и внутреннему совершенству?..

— Я думаю, — сказала милезианка, — что добро и прекрасное одно и тоже.

Вскоре гости Фидия начали расходиться. Прощаясь с милезианкой, Перикл спросил как ее зовут.

— Аспазия, — ответила она.

— Аспазия, — повторил Перикл. — Какое имя. Оно тает как поцелуй на губах.

Глава II

Перикл не мог заснуть после визита к Фидию. Его тревожила мысль о делосском сокровище, которое должно стать основанием для нового могущества и счастья Афин. Если же он на минуту забывался сном, то видел перед собою очаровательный образ милезианки и блеск ее прекрасных глаз проникал в его душу. Многое из того, что он обдумывал уже давно, в эту ночь было окончательно решено.

И теперь после бессонной ночи, направляясь на холм Пникса — место собраний афинского народа, — вместе с Анаксагором, Перикл был заметно возбужден.

— Я должен говорить сегодня с народом о важных вещах и я боюсь, что не смогу убедить афинян, — говорил он.

— Ты опытный стратег, — постарался успокоить друга философ. — Ты великий оратор, которого называют олимпийцем — так как гром твоих речей имеет что-то божественное, как гром Зевса — и ты боишься?!

— Да, боюсь, — кивнул головой Перикл, — Фидий склоняет меня взяться за грандиознейший план. Афины должны украситься произведениями, которые прославятся на всю Элладу.

— Разве афинский народ не любит искусства? — удивленно спросил Анаксагор.

— Я боюсь недоверия, — проговорил Перикл, — которое сеют мои тайные и открытые противники — олигархия не совсем подавлена… — Ты знаешь, что у нас немало врагов всего светлого и прекрасного, ты испытал это на себе, когда выступаешь на Агоре, чтобы проповедывать афинянам чистые истины. Но надеюсь, что за сегодняшний мой план будет большинство, ибо у нас много бедных граждан, живущих трудами рук своих, которые завтра будут голодать, если сегодня не получат работы — будет вполне справедливо, если они возьмут свою часть из богатства Афин. Народ должен наслаждаться плодами своей победы, он должен быть свободен и счастлив.

Друзья шли по улице, которая вела мимо театра Диониса, к подножию Акрополя, затем повернули на дорогу, огибавшую западный склон Акрополя и ведшую на Агору.

Агора, этот центр афинской жизни, окружена знаменитыми афинскими холмами: с полуденной стороны возвышаются обрывистые скалы Ареопага и Акрополя, с запада — холм Нимф, на котором, помещается знаменитая возвышенность Пникса. С полуночной стороны виднеется холм, на котором стоит храм Тезея и, наконец, на северо-востоке — возвышенность известного Колопса.

Эти славные, священные вершины как будто глядят на Агору. Среди них помещался жертвенник двенадцати первых олимпийских богов, здесь же возвышались изображения десяти мифических героев Аттики, напротив которых были статуи девяти архонтов. Здесь же было место собрания совета пятисот.

На Агоре множество красивых храмов и других богатых и изящных построек. Под навесами, защищенными от дождя и солнца, помещается бесконечное множество лавок со всевозможными товарами. Не только афиняне, но и все их соседи присылают на афинский рынок все, что у них есть лучшего. Благовонья везут из Мегары, дичь и морские продукты доставляет Беотия. Тот, кто не любит готовить дома, может здесь же, на месте, удовлетворить все свои желания. Судя по запаху, даже жареный осел, приготовленный здесь, должен быть вкусен. Продавец употребляет все свое красноречие, чтобы доказать, что его мясо самое питательное из всех, что оно настоящая пища атлетов. Если не желаешь попробовать мяса, которого отведали бы с удовольствием сами олимпийцы и хочешь полакомиться более тонкими блюдами или желаешь насладиться чудными благовониями, то стоит только мигнуть стройной продавщице венков или краснощекому мальчику. Афиняне невероятно любят венки, которые сопровождают их от материнской колыбели до могилы. Они украшают цветами не только голову, но и все тело. Любой работник надевает венок, исполняя свои обязанности; оратор делает тоже самое, собираясь говорить на Пниксе, перед собранием всего народа. Афиняне вьют свои венки из мирт, из роз, из плюща, но более всего любят они фиалки.

А вот и посудный рынок, эта гордость афинян; недаром город с незапамятных времен славится своей посудой, которую корабли развозят по всему свету. Афиняне употребляют в дело свою благословенную глину и аттический мрамор с одинаково изящным вкусом. Все, начиная от крошечного, плоского, без ножек фиала и до громадной вазы, вмещающей в себя сто ведер вина, сделано с одинаковым изяществом; амфоры с широкими отверстиями и двумя ручками, крошечные сосудики с узкой шейкой, из которой жидкость вытекает только по каплям, громадные кувшины всевозможных фасонов, разнообразные бокалы — все одинаково красиво, нет ни одной вещи, которая была бы безобразна. Даже посуда для ежедневного употребления, даже те сосуды, в которых греки держат свое вино, мед и масло — прекрасны.

Затем следует место, где можно увидеть иностранные ткани и вещи: мегарские плащи, афиссалийские шляпы, сикионийские башмаки находят много охотников и покупателей.

В другом — разложены свитки. Можно развернуть длинные листы исписанного папируса, украшенного на обоих концах застежками из слоновой кости и перевязанного красными или желтыми пергаментными полосами. Но крики продавцов и рыночная суматоха слишком велики для того, чтобы можно было погрузиться в книжную мудрость.

Продавец угольев и торговец лентами вылезают из кожи, расхваливая проходящим свои товары, к ним присоединяется афинянин, умоляющий купить у него безукоризненную ламповую светильню. Со всех сторон раздается: «Купите масла! Купите уксусу! Купите меду!» И среди этого шума общественные глашатаи объявляют, что тот или другой корабль пришел в гавань, что получены такие-то товары, или же извещают о награде, назначенной за поимку вора или бежавшего невольника.

На афинском рынке нет только женщин: ни один афинянин не пошлет свою жену или дочь на рынок, он посылает или своего раба или идет сам и лично занимается покупкой провизии, для семейных потребностей. Однако, вблизи храма Афродиты, мелькает довольно много разодетых женских фигур, но они не покупательницы, а продавщицы, которые предлагают сами себя и, кроме того, играют на флейте и танцуют.

Афинянин имеет бесконечное множество причин, каждый день, хоть один раз, посетить Агору, а если причины нет, то он отправится туда и без всякой причины; он по большей части весьма общителен, для него постоянное общение со своими ближними есть необходимость, это свойство его бросается в глаза повсюду, выражается в его многоречивости в собраниях, в банях, в цирюльнях, в лавках, даже в мастерских ремесленников.

Сотня скифских воинов — наемников, нечто вроде городской полицейской стражи, постоянно обеспечивают безопасность на рынке и находятся в распоряжении Совета пятисот.

Среди суматохи на Агоре уже несколько времени прогуливается какой-то человек с красивым лицом и стройной фигурой, который глядит вокруг глазами новичка. То там, то здесь он подходит к лавкам торговцев, спрашивает о ценах на товары, но по-видимому повсюду встречает затруднения, какие всегда встречаются иностранцам. Наконец, он подходит к продавцу лент из Галимоса.

— Ты иностранец? — спрашивает торговец.

— Да, — отвечает тот, — я несколько дней тому назад приехал из Сикиона и думаю здесь поселиться — я предпочитаю быть в Афинах чужестранцем, чем гражданином в Сикионе, где мне плохо пришлось от моих врагов.

Продавец лент из Галимоса, услышав, что заговоривший с ним не афинский гражданин, принимает важный вид и говорит с оттенком некоторой снисходительности:

— Приятель, если тебе не известна стоимость наших денег и цены наших товаров, то следует познакомиться с ними и, если возможно, при помощи честного человека. — Вот, — продолжает он, вынимая маленькую, тонкую серебряную монету и кладя ее на ладонь, — вот видишь, это серебро, во всем свете не найти такого чистого серебра, как в этой монете. Эта самая мелкая наша серебряная монета, половина обола, на нее ты можешь купить себе кусок сыра или небольшую колбасу, или же порядочный кусок мяса. Если же ты дашь целый обол, то можешь получить прекрасное рыбное блюдо. Если у тебя есть шесть оболов, то они равняются одной драхме, и ты можешь поменять их на большую серебряную монету с изображением головы Афины. На такую драхму ты можешь приобрести самое изысканное рыбное блюдо, на три — меру пшеницы, или копайского пива. На десять драхм ты уже можешь купить себе хитон. Если у тебя есть сто драхм, то они составляют одну мину и на половину мины ты можешь купить себе раба, на три мины — лошадь или маленький домик, если же желаешь побольше и получше, то может быть тебе придется заплатить шесть мин, которые составляют талант. Из этого ты можешь видеть, что в Афинах, на сравнительно небольшие деньги, можно купить много хорошего, но если у тебя нет денег, то поступай как мы: бедные люди должны питаться скромно…

В эту минуту раздался громкий голос, заглушивший рыночный шум. Глашатай сообщал о назначавшемся через час на Пниксе народном собрании. Одновременно с этим, на вершине Пникса появился флаг, бывший знаком предстоящего народного собрания и видимый во всем городе.

Вокруг глашатая толпился народ. Уже с раннего утра афиняне были на ногах и повсюду, где только собирался народ, слышались оживленные разговоры, кто-то кричал, что сокровище, привезенное с Делоса, стоит тысяча восемьсот талантов, кто-то утверждал, что три тысячи, кто-то с жаром доказывал, что цена делосского сокровища шесть тысяч талантов чистым золотом. Некоторые соглашались дать деньги на строительство нового храма Афины-Паллады на Акрополе, но сомневались в необходимости тратить средства на жалование солдатам и на зрелища. Другие, напротив, требовали зрелищ… Наконец, сошлись во мнении, что неплохо сначала послушать Перикла. Только колбасник Памфил презрительно сказал:

— Перикл, вечно Перикл… Неужели мы всегда должны слушаться его.

— Перикл единственный человек в Афинах, о котором его сограждане не могут сказать ничего дурного, — сказал кто-то.

— Как ничего дурного! Разве старые люди не говорят, что в чертах его лица есть некоторое сходство с тираном Пизистратом. Кроме того у него голова луковицей.

— Как — голова луковицей! — воскликнули все.

— Да — луковицей, — повторил Памфил. — Знайте, таинственно продолжал он, — что у Перикла на затылке маленькая торчащая шишка, что делает его голову похожей на луковицу.

— Что за глупости! — закричали многие. — Видел ли кто-нибудь то, о чем ты говоришь?

— Как можно это увидеть? — с жаром продолжал Памфил. — На войне он носит шлем, а в мирное время, где только возможно, покрывает себе им голову или же старается как-нибудь иначе скрыть свой недостаток, например: на ораторских подмостках он надевает миртовый венок, а в обыкновенное время выходит на улицу в широкополой фессалийской шляпе.

— Если это так, — улыбаясь заметил один аристократ, случайно оказавшийся в толпе, насмешливо поглядывая на бедно одетых простых людей, — если у друга народа, Перикла, голова луковицей, то он должен беречь ее из любви к своим приверженцам продавцам лука и тому подобного…

Некоторые засмеялись этой шутке, но в числе людей, на которых он бросил свой насмешливый взгляд, находился и продавец лент из Галимоса. Его черные глаза сверкнули, он сжал кулаки и уже готов был ответить резким словом, но в эту минуту к группе приблизился известный в городе старый скупец Фидипид, несший свои покупки в полах плаща.

— Фидипид, — крикнул кто-то, увидев его, — ты человек, умеющий вести свой дом, но что скажешь ты по поводу расточительности Перикла, который желает, чтобы сокровище Делоса было истрачено на всевозможные зрелища и большой роскошный храм Афины-Паллады на Акрополе.

— Конечно, у нас должен быть новый храм на вершине Акрополя, даже если бы за него пришлось отдать все, — отвечал Фидипид.

— Как, ты скупишься у себя в собственном доме и так щедр на общественные деньги, — раздались голоса со всех сторон.

— И я прав, — возразил Фидипид, — дома не стоит быть щедрым и притом много ли мы все бываем дома? Афинянин принадлежит общественной жизни и общественная жизнь — ему, поэтому, я всегда говорю, будьте скромны дома, но щедры и великодушны в общественной жизни, для всех. То, чем я украшаю мой собственный дом, радует меня очень недолго и может быть уже мой сын и наследник растратит все, но то, что я помогу построить на вершине Акрополя, перейдет к потомкам.

— Фидипид прав, — говорили мужчины, — глядя друг на друга и кивая головами, но аристократ снова подал свой голос:

— Все должно быть в меру, — сказал он, — сеять надо рукой, а не прямо из мешка. Если мы не будем знать меры, то гордое здание афинского могущества и величия падет…

— Пусть оно падет тебе на нос! — раздался гневный голос продавца лент из Галимоса.

Все засмеялись. Но аристократ продолжал:

— Мы должны последовать примеру спартанцев, иначе наше благоденствие не будет долговечно. Так же скоро оно закончится и если мы будем продолжать оставлять бразды правления в руках бедного и голодного класса…

Продавец лент из Галимоса, услышав эти слова, снова сжал кулаки. Товарищи с трудом удержали его.

Аристократ бросил на продавца лентами мрачный взгляд и исчез в толпе, двинувшейся к Пниксу, так как наступил час собрания. Продавец лент, все еще не успокоившись, обратился к сикионийцу, шедшему рядом.

— Ты слышал, что позволяет себе говорить один из этих негодяев аристократов? Они смеют презирать простой народ, потому что мы бедны, как будто вследствие этого мы менее афинские граждане, чем они! Ведь что-нибудь да значит такое управление, как наше, когда все граждане помогают управлять государством! Перикл умен, очень умен — я вполне согласен с ним относительно перевоза в Афины делосского сокровища, точно так же как и употребление денег на постройку нового храма богини Афины-Паллады, — но мы граждане, можем и не соглашаться, мы можем показать, что Афинами правит народ…

Холм Пникса средний из трех холмов, возвышающихся на юго-западной стороне города… С северо-востока он отделен оврагом от так называемого холма Нимф, а с южной стороны, еще более глубокий овраг с обрывистыми, скалистыми краями отделяет его от холма Музиона, самого высокого из всех. С северной стороны холм отлого спускается к равнине, с восточной — напротив Акрополя, устроена обрывистая терраса, в которой выбита искусственная лестница.

Продавец лент из Галимоса и его спутник поднялись на вершину. У самого конца лестницы стояли лексиархи с тридцатью помощниками, наблюдавшие за тем, чтобы никто не имеющий права бывать на собрании, не оказался на нем.

Народ устремился внутрь обширного круга, над которым расстилалось голубое небо.

Сикиониец любопытным взглядом всматривался за ограду, быстро наполнявшуюся афинянами. На заднем плане было возвышение, на котором помещался большой камень. Этот четырехугольный камень служил подмостками, с которых ораторы говорили с народом; к нему вели с двух сторон узкие лестницы. В древние времена это место было святилищем, а этот камень — жертвенником Зевсу. Напротив подмостков помещалось несколько рядов каменных скамеек, на которых могла расположиться часть собрания.

Осмотрев все это, приезжий повернулся и взглянул на город, расстилавшийся у подножия холма. По левую сторону от Акрополя находилось другое священное место собрания Ареопага — святилище Эвменид.

Между тем толпа у входа становилась все плотнее, характер афинян сказывался здесь так же, как и на Агоре; каждое мгновение раздавались восклицания лексиархов:

— Вперед, Эвбулид — не болтай так долго у входа! — Тише, Харонд, не толкайся. — Проходите и пропустите следующих.

Продавец лент из Галимоса отошел в сторону, чтобы еще немного поболтать со своим новым знакомцем, указывая ему на того или иного в толпе.

— Вот, погляди на этих двоих, с длинными, косматыми бородами, бледными, мрачными лицами, в коротких плащах и с толстыми палками в руках, с ушами, которые так плотно прилегли к голове, как будто они каждый день привязывают их ремнями, похожих на атлетов, некогда боровшихся с олимпийцами. Этих людей мы называем друзьями спартанцев, они тяготеют к Спарте и желали бы, чтобы у нас было все так же как там…

Вдруг он толкнул своего спутника.

— Смотри, это Фидий, скульптор, создавший статую Афины для Акрополя. С учениками и помощниками, все они сторонники Перикла.

Затем подошли пританы. Продавец лент указал на них спутнику, но почти в ту же минуту еще сильнее толкнул его, говоря:

— Смотри, это Перикл, знаменитый стратег Перикл.

— А кто эти люди, идущие с таким достоинством? — спросил сикиониец.

— Это девять архонтов, — отвечал торговец лентами.

— Эти люди, кажется, пользуются наибольшими почестями? — спросил сикиониец.

— Почестями? — Да, но в сущности выше их мы ставим стратегов.

— Почему?

— Да потому, что в стратеги мы выбираем наши лучшие головы, — с хитрой улыбкой отвечал торговец, — тогда как, выбирая архонтов, мы обращаем внимание лишь на безупречное прошлое. Быть выбранным архонтом, конечно, большая честь — его личность считается почти священной, но горе ему, если по окончании срока его избрания мы не совсем довольны: мы присуждаем его — угадай к чему? — поставить статую в человеческий рост из чистого золота в Дельфы.

— Статую из чистого золота в человеческий рост! — с удивлением вскричал сикиониец, — но никто не в состоянии заплатить за нечто подобное…

— Вот потому-то мы и приговариваем их к этому, государственный должник, не имеющий возможности расплатиться, по нашим законам лишается прав гражданства, поэтому такой архонт на всю жизнь лишается чести и это вполне справедливо: если прежде он пользовался большой честью, то должен снести и большой позор.

В это время был спущен флаг, извещавший афинян с вершины Пникса о предстоящем народном собрании. Это означало, что собрание открыто.

В эту минуту раздался призыв глашатая к тишине и шум голосов мгновенно смолк.

Сикиониец остался на том месте, где разговаривал с продавцом лент и принялся рассматривать, насколько позволяло расстояние, людей, которые сидели на скамьях. Место, где он стоял, было немного приподнято, так что он мог смотреть через головы толпы. Он видел, как после принесения жертв богам, окропления их кровью всех скамеек и торжественного обращения глашатая к богам, поднялся один из пританов и зачитал какую-то бумагу, в которой без сомнения заключались предложения стратега Перикла. Затем на подмостки стали подниматься ораторы, которые хотели выступить против внесенных предложений. По старому обычаю, обращаясь к народу, они надевали на голову миртовый венок.

Народ то слушал их не переводя дыхание, то кричал и шумел. Простые граждане то и дело грозили аристократам. Порой вся масса народа выражала громкое одобрение, а аристократы молчали, или ворчали сердито, в другой раз наоборот, на лицах аристократов выражалось удовольствие, народ же громко негодовал.

Так продолжалось несколько часов, наконец, сикиониец увидел стратега Перикла, который уже ранее обращался к народу, и теперь снова вступил на ораторские подмостки. В собрании водворилось глубокое молчание.

Спокойно и с достоинством возвышалась над афинянами фигура человека, которого они звали «олимпийцем». До сикионийца доносились только звуки голоса и все-таки он, не разбирая слов, слушал его, как очарованный. Этот голос ласкал, словно мягкий западный ветерок и в тоже время был тверд и силен. Вдруг сикиониец увидел, что Перикл вынул из-под плаща правую руку и, вытянув ее вперед, указывал на возвышавшуюся перед ним вершину Акрополя.

Тысячи голов повернулись, как одна, по направлению, указанному рукой оратора, где в ярком солнечном свете сверкала священная вершина Акрополя.

Сикиониец слышал, как громовая речь олимпийца Перикла смолкла, он видел, как оратор снял с головы венок, спустился с подмосток под громкие крики афинян. Председательствовавший обратился к народу, спрашивая его решения, и множество рук поднялось вверх в знак одобрения. Наконец глашатай объявил, что собрание, на котором Перикл одержал победу, закрыто.

По предложению Перикла было принято решение израсходовать деньги на жалованье солдатам, на оплату судьям, на народные зрелища и на строительство нового роскошного храма Афины-Паллады.

Глава III

Ясный, безоблачный день поднимался над Афинами. Их слава росла и их могущество, казалось, не имело соперников.

Спеша, как будто боясь пропустить благоприятную минуту, приступили афиняне к исполнению плана Перикла и Фидия. Со всех сторон собирались к Фидию искусные помощники, которые были необходимы для исполнения его величественного плана. Для храма Афины-Паллады нужно было немалое число статуй богов, кроме того богатые афиняне заказывали статуи, которые думали поставить на вершине Акрополя одновременно с открытием большого нового храма. Множество народа было занято постройкой большой школы и Одеона и еще большее число работало в Акрополе.

В мраморных каменоломнях Пентеликоса царствовало особое оживление, беспрерывно тянулись от них к городу длинные вереницы мулов, нагруженных камнями; на склонах горы, где помещался Акрополь, не переставая, раздавались крики погонщиков, так как стоило больших трудов поднимать на гору большие куски мрамора.

Такая же кипучая деятельность как в Пентеликосе, велась и в Лаурионе на разработках металла, и там, где добывалась глина; то же, чего не было у афинян: черное дерево, слоновая кость, привозились из далекой южной страны. Мрамор и дерево нужно было обработать, свинец растопить, слоновая кость должна была пройти через руки резчиков, золотых дел мастера были заняты приготовлением всевозможных украшений для храма, простые рабочие прокладывали дороги, необходимые для подвоза множества материалов. Таким образом, работа кипела повсюду.

Для постройки предпочитались молчаливые, серьезные, терпеливые египтяне. Они работали так же неутомимо, как над своими родными пирамидами, и все Афины превратились, казалось, в одну громадную мастерскую.

Место, на котором должны воздвигнуть храм, пока что было загромождено камнями: на южном склоне лежали громадные квадратные блоки фундамента, остальная часть вершины покрыта кусками мрамора, предназначенного для строительства. На заднем плане виднелись наскоро построенные помещения мастерских; повсюду слышен стук молотка, глухой стук падающих на землю камней и балок, крики надсмотрщиков, подгоняющих рабочих.

Но среди всего этого беспорядка на Акрополе сохранился один памятник древних времен, таинственный, мрачный храм морского бога Посейдона и змеиноногого Эрехтея, древнего эллинского героя, наполовину разрушенный в Персидскую войну и восстановленный только частично. По преданию богиня Афина-Паллада подарила дочерям царя Кекропса новорожденного змеиноногого ребенка, со строгим запретом открывать ящик, в котором он помещался. Но дочери Кекропса, Пандроза, Аглаура и Хеха, подстрекаемые любопытством, открыли ящик и нашли мальчика, совершенно обвитого кучею змей. Тогда, не помня себя от ужаса, девушки бросились вниз со скалы Акрополя.

Что же касается змеиноногого мальчика, то он вырос под покровительством царя Кекропса и сделался могущественным царем Афин. Храм был построен над могилой этого полубога, но душа его еще жива по верованию афинян, в змее, которую постоянно держат в храме. Животное считается таинственной покровительницей храма, и каждый месяц ей приносят в жертву медовую лепешку.

Священный источник течет в ограде храма; его вода имеет соленый вкус, как будто он имеет подземную связь с морем, и, когда дует южный ветер, по словам афинян, в источнике слышен легкий плеск морских волн.

— В этом нет ничего удивительного, — говорят афиняне, — так как этот источник родился от удара трезубца Посейдона на скале Акрополя, когда он спорил с богиней Афиной-Палладой за обладание Аттикой. Следы трезубца до сих пор еще видны в скале и каждый может убедиться в этом собственными глазами.

А Афина-Паллада посадила на берегу источника то масличное дерево, от которого произошли все маслины Аттики — эта гордость и благословение страны — и это масличное дерево послужило источником благополучия целого народа и дало победу мудрой богине Афине-Палладе. Это старое священное масличное дерево также помещается в ограде храма. Персы сожгли его, но на следующее утро, по милости богов, оно снова выросло в прежнем великолепии.

Но величайшей святыней в храме считается древнее изображение Афины-Полии, из масличного дерева, созданное не человеческой рукой, а упавшее с неба. Сам Эрехтей поставил его, не изменив ни одной черты, так по крайней мере учат жрецы, служащие в храме Эрехтея; неугасимая лампада горит перед нею в мрачном храме.

Перед храмом стоит жертвенник Зевсу. На нем не приносится в жертву кровавых жертв, здесь величайшему богу приносятся только разнообразные яства. Таков был упоминаемый еще в песнях Гомера храм Эрехтея, вокруг которого были расположены храмы других богов и напротив которого должен быть воздвигнут новый роскошный храм Афине-Палладе.

Перед входом в храм происходило священнодействие: старое деревянное изображение покровительницы города Афины чистилось и заново одевалось. С изображения снимали его украшения и платье и покрывали специально предназначенной для этого крышкой. Снятое платье должно было мыться особо для этого назначенными женщинами. В это время к храму запрещалось подходить кому бы то ни было. Но вот чистка окончена; богиня снова одета; ее волосы тщательно заново причесаны; ее тело снова украшено венками, диадемою, ожерельем и серьгами. На ступенях храма остались только двое, прорицатель Пампон и жрец храма Эрехтея, Диопит: лицо его было мрачно. Стоя на пороге храма, бросая гневный взгляд на толпу рабочих, шум которых казался ему дерзким нарушением святости этого храма, он говорил:

— Спокойствие ушло с этой вершины с тех пор, как сюда явилась шумная толпа Фидия и Калликрата, и меня не удивило бы, если бы сами боги в скором времени бежали от этого глупого и противного богам дела. Вместо того, чтобы сначала восстановить с новым блеском древний храм Эрехтея после разорения его персами, Перикл и Фидий начинают постройку нового, совершенно бесполезного, роскошного храма, как раз напротив старой древней святыни. О! Я знаю, к чему стремятся эти ненавистники богов: они хотят отодвинуть на задний план старый храм и его богов и заставить забыть древние, благочестивые нравы, а вместо старого храма и старых богов, пренебрегавших роскошью и пустым блеском, поставить таких, которые привлекали бы наружным великолепием, но не возбуждали бы в сердцах божественного страха.

— Да, — согласился Лампон, — в настоящее время все простое, древнее, священное, достойное преклонения не уважается многими, и скоро смертные захотят подняться выше богов.

— Пусть Перикл и Фидий строят на этом несчастном месте, ведь оно поражено ядовитыми испарениями. Об этом, — таинственно понижая голос, продолжал Диопит, — знаем только мы, жрецы храма Эрехтея, — не благословение, а проклятие будет уделом этих строителей. Афиняне привыкли действовать необдуманно — многие не знают отчего это, но нам, Этеобутадам, известно, что Посейдон, побежденный в споре с Афиной-Палладой, разгневанный на свое поражение, поклялся во все времена давать неблагоразумные советы афинянам.

— Да, они неблагоразумны, — поддакивал Лампон, — и неблагоразумен их предводитель, так как слушается советов Анаксагора, изучающего природу, который, полагая, что все должно иметь естественные причины, считает богов лишними.

— Я его знаю, — отвечал Диопит, и мрачный блеск сверкнул в его глазах, — я хорошо знаю Анаксагора. Таких людей не следует терпеть в нашем государстве, а то кончится тем, что афинские законы будут бессильны против отрицателей богов.

В эту минуту зоркий взгляд Диопита упал на поднимавшихся по западному склону горы нескольких человек, оживленно разговаривавших.

— Мне кажется, — сказал он, — я вижу Перикла. Рядом с ним, если зрение не обманывает меня, идет один из нынешних поэтов, но кто такой этот стройный юноша, идущий рядом с Периклом?

— По всей вероятности, — отвечал Лампон, — это молодой музыкант из Милета, играющий на цитре, с которым, как я слышал, очень сблизился Перикл и который с некоторого времени повсюду появляется вместе с ним.

— Юный игрок на цитре, — повторил Диопит, внимательно всматриваясь в фигуру милезийца, — до сих пор я знал Перикла только как любителя красоты другого пола, теперь же я вижу, что он всюду умеет ценить прекрасное, этот юноша, клянусь богами, достоин служить не только так называемому олимпийцу Периклу, но даже и самому повелителю Олимпа, великому Зевсу. Меня только удивляет, что Перикл не боится появляться так открыто перед глазами афинян со своим любимцем.

Навстречу Периклу и его спутникам вышел Калликрат, приводивший в исполнение то, что придумывал Фидий и Иктинос. При взгляде на Калликрата видно было, что этот человек проводит все время на постройке, под ярким и горячим солнцем, наблюдая за рабочими. Его лицо загорело от солнца, так что едва отличалось цветом от его темной бороды. Черные сверкающие глаза также, казалось, приобрели новый блеск от солнца; костюм его едва отличался от костюма простых рабочих.

Перикл обратился к Калликрату с различными вопросами, и Калликрат с довольным видом указал на оконченный уже фундамент.

— Вы видите, — сказал он, — фундамент окончен, и вместе с ним большие мраморные ступени, окружающие храм; точно также окончены уже колонны для помещения изображения богини и для сокровищницы. Конечно, все это сделано еще в грубом виде, еще придется потерпеть, так как Фидий и Иктионос очень тщательно и скрупулезно работают над своими чертежами, добиваясь полной гармонии всех частей здания.

— Вот и они идут, — сказал старший спутник Перикла, поглядев в другую сторону, — теперь мы услышим их самих…

— Вы немного услышите, — возразил Калликрат, — вы знаете, Фидий молчалив, а Иктинос сердится на всякого, кто пытается заставить говорить о его плане. Эти люди разговорчивы только друг с другом и ни с кем более.

В это время Фидий и Иктинос подошли к ним.

Иктинос был невидный, слегка сутуловатый человек, у него было сонное, болезненное лицо и задумчивые глаза, как бы утомленные долгим бодрствованием, но в его походке было что-то поспешное и беспокойное, заставлявшее предполагать в нем легко возбуждаемый и подвижный характер.

Фидий обменялся рукопожатием с Периклом и его старшим спутником, а на юного музыканта скульптор бросил странный взгляд: он, казалось, знал его и в то же время не хотел знать.

У Иктиноса была наружность человека, которому встреча со своими ближними редко бывает приятна, и, казалось, он хотел бы продолжать путь без Фидия, но спутник Перикла, желая испытать справедливость сказанного Калликратом, обратился к озабоченному, спешившему Иктиносу с вопросом:

— Учитель, не согласишься ли ты, как знаток, ответить, почему архитекторы не помещают архитравы непосредственно над вершиной колонн.

— Потому что если бы мы делали иначе, то это было бы отвратительно, ужасно и невыносимо!

Эти слова Иктинос произнес поспешно одно за другим, опустив свои серые глаза и поспешно пошел дальше.

Все засмеялись.

— Я вижу, — сказал Перикл, — обращаясь к Фидию, что работы быстро подвигаются вперед, это крайне приятно! Мы должны работать быстро и усердно, должны пользоваться благоприятным временем — стоит начаться большой войне и все остановится.

— В мастерских уже работают над слепками и глиняными моделями, — отвечал Фидий.

— Не думаешь ли ты, — спросил Перикл, — обратиться к Полигноту, чтобы и здесь точно также как и внизу, в храме Тезея, храм Афины-Паллады украшали не только скульптурные произведения, но и живописные?

— Я сам юношей занимался живописью, — отвечал Фидий, — но она не удовлетворяла меня, я хотел, чтобы то, что я представлял себе в мечтах, выходило полно, рельефно, а этого я мог достигнуть только резцом.

— Хорошо, — сказал Перикл, — пусть новый храм Афины-Паллады будет украшен только ваянием, чтобы он мог служить памятником лучшего, что мы можем создать.

Трагический поэт погрузился в разговор с юным игроком на цитре. Он сам был довольно хороший музыкант, но юноша в своем разговоре с ним показал такие познания, что он, наконец, с удивлением сказал:

— Я знал, что милезийцы славятся своей любезностью, но я не думал, что они так мудры…

— А я, — возразил юноша, — всегда считал трагических поэтов Афин за людей мудрых, но не думал, чтобы они могли быть так любезны. Я слишком поспешно судил об авторах по их произведениям. Почему ваша трагическая поэзия до сих пор так мало затрагивала нежные движения человеческого сердца? В ваших произведениях все величественно, благородно и нередко ужасно, но вы не отдаете заслуженного места могущественной страсти, называемой любовью. Умели же Анакреон и Сафо так много сказать о ней, почему же нынешние авторы трагедий пренебрегают изображать в своих произведениях это нежное и чистое человеческое чувство?

— Мой юный друг, — улыбаясь отвечал поэт, — несколько дней тому назад мне пришел в голову сюжет трагедии, в которой должно быть предоставлено большое место тому чувству, о котором ты так красноречиво говоришь. Не знаю, стал ли бы я писать эту трагедию, но теперь, после твоих слов, а еще более увидав твой сверкающий взгляд, которым ты сопровождал свои слова, я чувствую себя воодушевленным и вдохновленным.

— Прекрасно, — сказал юноша, — я приготовлю тебе благоухающий венок в день победы твоей трагедии.

— Венок из красных роз! — вскричал поэт, — я в моих стихах предполагаю воспеть могущество Эрота.

— Конечно, — отвечал юноша, — мне кажется благодарный крылатый бог желает, чтобы я сейчас же нарвал роз для этого венка.

С этими словами стройный юноша вскочил на выступ скалы, где зеленел большой розовый куст, весь покрытый цветами.

— Берегись, юный друг! — сказал поэт, — ты не знаешь, на каком несчастном месте ты стоишь: с вершины этой скалы бросился в море афинский царь, потому что его сын, возвращаясь после сражения с чудовищем, забыл, в знак победы, поднять белый парус. Впрочем, на этой горе нельзя сделать шагу, чтобы не натолкнуться на какое-нибудь воспоминание прошлого, чтобы не оживить какого-нибудь древнего предания.

— Если ты так смел, мой милезийский друг, — вмешался Перикл, — то пойдем к обрыву, с которого представляется прекрасный вид на всю окрестность.

Юноша, смеясь, поспешил вперед и скоро все трое стояли на краю обрыва.

— Прислушиваясь к гармоническому шуму этих волн, — сказал Перикл, — каждый раз, когда я смотрю на эти вершины, на расстилающиеся у меня под ногами горы Пелопонеса, я чувствую странное желание: мне хочется обнажить меч, мне кажется, как будто за этими горами поднимается мрачный образ Спарты и с угрозой глядит сюда…

— Думаю, лучше вместо того, чтобы обращать внимание на горы далекого Пелопонеса, наслаждаться тем, что лежит у нас перед глазами, — проговорил поэт. — Но лучше всего, я просил бы тебя приехать ко мне, вместе с этим юным музыкантом пожить несколько дней в моем деревенском доме на берегу Кефиса, я покажу вам мои цитры и лиры и, если вы не против, то мы устроим маленькое состязание в музыке и пении как аркадские пастухи.

Юноша улыбнулся, а Перикл, после короткого молчания, сказал:

— В скором времени я привезу к тебе юного Аспазия, тем более, что в состязании в музыке и в пении, вы должны иметь судью.

— Юношу зовут Аспазием! — вскричал поэт, — это имя напоминает мне одну прекрасную милезианку, о которой я слышал в последнее время…

Юноша покраснел. Эта краска удивила поэта, и в эту минуту почувствовал, уже без сомнения не в первый раз, что рука юного милезийца слишком мягка, тепла и мала даже для такого молоденького мальчика, каким он казался. Одну половину тайны он прочел в яркой краске, выступившей на щеках юноши — другую сказала ему рука… Поэт не ошибся, рука, которую он держал в своей руке, была рукой прелестной Аспазии.

После первого свидания в доме Фидия, Перикл и милезианка снова увидались сначала у Гиппоникоса, приятеля Перикла, затем стали видеться все чаще и чаще и скоро сделались неразлучны.

Аспазия переоделась в мужской костюм и часто сопровождала своего друга под видом игрока на цитре из Милета. В этот день она пришла с ним на Акрополь. По дороге к ним присоединился поэт, которого влекло к мнимому юноше непонятное для него самого чувство. Теперь загадка была разрешена, он со смущением опустил маленькую ручку, но скоро снова овладел собой и сказал с многозначительной улыбкой, обращаясь к Периклу:

— Я замечаю, что бог поэтов — Аполлон расположен ко мне, он вдруг наградил меня способностью по одному прикосновению к руке человека определять его пол, даже если бы тот хотел скрыть его…

— Ты уже давно любимец богов, — возразил Перикл, — от тебя Олимпийцы не имеют никаких тайн…

— И хорошо делают, — отвечал поэт. Я причисляю к ним также и Олимпийца-Перикла… Он познакомил меня с женщиной, которая несколькими словами зажгла во мне божественный огонь вдохновения. Однако мне пора домой, поэтому я с сожалением прощаюсь с вами. Не забудьте вашего обещания и вспомните обо мне в моем уединении.

— Перикл, посетит тебя муза в твоем одиночестве.

— Я надеюсь, что твои слова исполнятся, — отвечал поэт, — если надо мною будет витать дух этого игрока на цитре, которым я очарован, хотя и не слышал еще его игры. Видно, он избирает сердца государственных людей, поэтов, чтобы разыгрывать из них свои мелодии.

Перикл и Аспазия спустились со ступеней, высеченных в скале и подошли к гроту, из которого вытекал источник. Аспазия зачерпнула воды в горсть и поднесла Периклу, который выпил воду из ее руки.

— Ни один персидский царь, — улыбаясь, сказал он, — не пил из столь дорогого сосуда, только он мал, что я боялся проглотить его вместе с водой.

Аспазия засмеялась и хотела ответить на шутку, но вдруг испугалась, неожиданно заметив лицо, глядевшее на них из пещеры и улыбавшееся добродушной улыбкой. Подойдя ближе, она увидала довольно грубо сделанное изображение бога Пана, которому была посвящена пещера.

— Не бойся, — постарался успокоить ее Перикл, — бог пастухов — добродушное существо. Он очень благосклонно встретил Фидипида, когда тот отправился в Спарту, с призывом о помощи нам против персов — и ласково обошелся с ним на границе Аркадии. Ему понравилось, что юноша, не переводя духа, из любви к родине, бежал по горам, и составил себе хорошее мнение об Афинах, о которых прежде не много заботился. Он сам явился помочь нам при Марафоне.

— Пан может быть добрым или злым, когда как пожелает, — возразила Аспазия, — но мне кажется эта пещера не подходит для бога земледельцев и пастухов.

— Ты права, — отвечал Перикл, — этот грот тем более слишком хорош для Пана, что он служил брачным ложем для бога света Аполлона, полюбившего дочь Эрехтея, Креузу, сын которой Ион был родоначальником нашего ионического племени.

— Как! — с волнением вскричала Аспазия, полушутя полусерьезно. — Здесь колыбель благороднейшего из племени Греции, и афинские девы не украшают стен этой пещеры венками из роз и лилий и вместо сверкающего красотой бога Аполлона здесь стоит с глупым, широким лицом аркадиец, чуждый для вас, пришелец из мрачных и враждебных гор Пелопонеса?

— Отчего ты так восстаешь против бога горной и лесной тишины? — смеясь возразил Перикл. — Я не знаю лучшей защиты для страстно влюбленной пары.

— Во всяком случае я благодарна ему за ту прохладу, которую он посылает нам в этой пещере.

Говоря это, Аспазия сняла с головы фессалийскую шляпу и надела ее на голову пастушескому богу. Золотые роскошные локоны рассыпались у нее по плечам.

— О, — продолжала она, смеясь, — если бы я могла отдать Пану свое платье игрока на цитре — оно так стесняет меня. Как долго еще придется мне переносить это стеснение, о, афиняне, когда дозволите вы женщине быть женщиной!

Глава IV

Гиппоникос, в доме которого жила Аспазия, был человек добрый и очень любимый народом, он часто делал приношения богине Афине-Палладе, при всяком случае угощал народ, а во время большого праздника Диониса, каждый мог прийти к нему получить чашу с вином и набитую плюшем подушку. Его дом в Афинах отличался роскошью, и только разбогатевший меняла Пириламп старался сравниться с ним. У того был дом в Пирее, он устроил его по образцу дома Гиппоникоса, которого во всем старался превзойти. Когда Гиппоникос выписал себе маленькую собачку из Милета — Пириламп сейчас же приобрел себе еще меньше; стоило Гиппоникосу купить огромную собаку, величине которой все дивились — Пириламп не находил покоя до тех пор, пока не заимел еще большую. У Гиппоникоса был привратником настоящий великан, и так как Пириламп никак не мог найти себе человека более высокого роста, то он приказал стеречь свои ворота забавному карлику, обращавшему на себя всеобщее внимание.

Старший сын Гиппоникоса Каллиас не мог заучить двадцати четырех букв алфавита, тогда Гиппоникос назвал товарищей маленького Каллиаса, детей своих рабов, именами букв алфавита. У Пирилампа также был сын, по имени Делос, и так как маленький Делос любил играть со щенками, то в дом было взято двадцать четыре щенка, из которых каждый носил имя одной буквы алфавита, написанное на дощечке и привязанное к его шее.

Гиппоникос славился своими лошадьми и так, как Пириламп в этом отношении не мог превзойти его, то старался взять над ним перевес приобретя замечательную коллекцию редких обезьян. У Гиппоникоса были самые прекрасные голуби, в Афинах — это торжество своего соперника не давало покоя Пирилампу, он долго придумывал, чем бы побить Гиппоникоса, и наконец выписал из Самоса пару роскошных птиц, хвосты которых украшены сотнями глаз — знаменитых птиц Геры.

Птицы, окруженные тщательным уходом, стали размножаться; вскоре на дворе Пирилампа появилась маленькая стая прелестных птиц. Появляясь на плоской крыше дома, эти птицы приводили в восторг всех проходящих. Победа Пирилампа, казалось, была окончательной: любопытные афиняне толпами приходили посмотреть на павлинов Пирилампа; некоторое время только и было разговоров, что о них. Счастливый соперник Гиппоникоса не успокоился до тех пор, пока сам Перикл не дал ему обещания прийти посмотреть на его павлинов.

Перикл явился к нему в сопровождении Аспазии, снова скрывшейся под костюмом милезийского музыканта.

Тот, кто в то время в Афинах хотел сделать своей подруге самый дорогой подарок, покупал и дарил ей одного из молодых павлинов Пирилампа. Аспазия была восхищена красивыми птицами, и Перикл не мог не послать одного из молодых павлинов Аспазии.

Утром другого дня Гиппоникос неожиданно вошел в комнату красавицы, пользовавшейся его гостеприимством.

Гиппоникос был человек довольно полный, лицо его было красно и немного отекло, глаза имели добродушное выражение, а на толстых губах всегда мелькала улыбка. С той же улыбкой на губах, но на этот раз с оттенком некоторой насмешки, он вошел к Аспазии.

— Прелестная гостья, — сказал он, — я слышал, что тебе очень нравится в Афинах?

— Я так благодарна тебе… — отвечала Аспазия.

— Мне так не кажется, — возразил Гиппоникос, — ты встречалась с учениками Фидия, а в последнее время познакомилась с моим другом, великим Периклом, я даже слышал, что ты очень часто сопровождаешь его, переодетая музыкантом, и если я не ошибаюсь, то голуби Гиппоникоса перестали тебе нравиться и ты в обществе Перикла спустилась в Пирей, чтобы полюбоваться павлинами Пирилампа.

— Да, эти павлины очень красивы, — непринужденно сказала Аспазия, — и ты сам должен был бы пойти посмотреть на них.

— Я недавно проходил мимо дома Пирилампа, — отвечал Гиппоникос, — и слышал, как кричали эти животные, этого для меня было достаточно. Конечно, всякий может искать себе развлечений, где ему угодно. То, что имеешь у себя дома, надоедает, и, как я замечаю, очень часто гостеприимство плохо вознаграждается.

При этих словах Гиппоникос посмотрел в лицо Аспазии, надеясь, что она скажет что-нибудь, но она молчала. Тогда он продолжал:

— Ты знаешь, Аспазия, я освободил тебя в Мегаре из очень неприятных затруднений, я привез тебя сюда в Афины, я дружески принял тебя у себя в доме, я много для тебя сделал, а теперь, скажи, какую благодарность получил я за все это?

— Тот, кто требует благодарности таким образом, — отвечала Аспазия, — тот желает платы, а не благодарности и ты также, как я вижу, хочешь, чтобы тебе заплатили за то, что ты сделал для меня. И, как кажется, твои благодеяния имеют определенную цену, но, напрасно, Гиппоникос, ты не объявил этой цены вперед, теперь же ты сердишься, как торговка на рынке, за то, что твоя цена слишком высока для покупателя.

— Не извращай дела, Аспазия, — возразил Гиппоникос, — ты знаешь, что это я покупатель и за твое расположение я готов был заплатить всем…

— В таком случае я — товар! — вскричала Аспазия. Хорошо, пусть будет так — я товар! Если ты хочешь, меня можно купить…

— За какую цену? — спросил Гиппоникос.

— Всеми твоими богатствами тебе не заплатить ее, — возразила Аспазия.

— Это только слова, — сказал он и его лицо снова приняло добродушное выражение. — Тебя более нельзя купить, вот и все! Другой купил тебя, какой ценой — это твое дело, и так как этот другой — великий Перикл, то я не сержусь ни на него, ни на тебя. Я люблю Перикла и желаю ему всего хорошего, он некогда сделал мне большое одолжение, которого я никогда не забуду: он избавил меня от несносной жены, которая была в то время еще хороша, но также несносна, как и теперь. Он избавил меня от Телезиппы, да вознаградят его за это боги!

Сказав это, Гиппоникос встал и удалился.

Первой мыслью Аспазии после его ухода было то, что ей неприлично дальше пользоваться гостеприимством Гиппоникоса. Она позвала свою рабыню, приказала нагрузить пару мулов вещами и отвезти их к милезианке, жившей уже несколько лет в Афинах, которая была подругой матери Аспазии, и теперь любила почти материнской любовью свою соотечественницу.

Послав поблагодарить Гиппоникоса за гостеприимство и сообщить о своем решении оставить его дом, Аспазия переоделась в мужское платье и отправилась в сопровождении раба посетить Перикла в его доме. До сих пор она еще не решалась на подобный шаг, но в этот день она с нетерпением желала повидаться с другом, чтобы посоветоваться с ним.

Вскоре после ухода Аспазии, слуга сообщил Гиппоникосу, что пришел раб от Пирилампа и принес павлина, предназначенного для милезианки. Гиппоникос ничего на свете так не ненавидел, как павлинов Пирилампа и, если бы он последовал первому движению своего раздраженного сердца, то сейчас же свернул бы шею птице, но он ограничился только тем, что сказал, нахмурив брови:

— Милезианка уехала, и я не знаю куда она отправилась: отнесите павлина в дом Перикла — без сомнения птица куплена им.

В это время Аспазия, по дороге к Периклу, дошла до Агоры. Поспешно пробираясь сквозь толпу незнакомых людей, она вдруг встретила Алкаменеса.

Скульптор остановился и, улыбаясь, сказал:

— Куда спешишь, прелестный юноша, — без сомнения к Периклу? Желаю, чтобы новые друзья были счастливее твоим расположением чем старые.

— Разве я давала кому-нибудь право на себя?

— Между прочим мне, — отвечал Алкаменес.

— Тебе? — спросила Аспазия. — Я дала тебе то, в чем ты нуждался, то, что было нужно скульптору, ни больше, ни меньше.

— Ты должна была дать все или ничего, — возразил Алкаменес.

— В таком случае забудь, что я давала тебе что-либо, — сказала Аспазия и исчезла в толпе.

Между тем, в доме Перикла, его супруга Телезиппа была погружена в богоугодное занятие: она приносила жертву Зевсу, покровителю и умножителю имущества, чтимому всеми благочестивыми афинянами, а никто в таком совершенстве не знал древних обычаев предков, как Телезиппа. Она обвила плечи шерстью, затем взяла еще ни разу не употреблявшийся глиняный сосуд с крышкой, также обвитый белой шерстью, смешала в этом сосуде всевозможные плоды с водою и маслом и поставила эту смесь в переднюю комнату.

Только она окончила свое благочестивое занятие, как увидела, что привратник впустил раба, несшего какую-то незнакомую ей птицу, с длинным хвостом и со связанными ногами.

Раб сказал, что эта птица принадлежит Периклу и, оставив ее, ушел. Телезиппа удивилась и не знала, что ей делать: не купил ли Перикл эту птицу на рынке для того, чтобы изжарить ее к обеду, но Перикл никогда до сих пор не занимался подобными вещами, и она решилась подождать возвращения супруга, а до тех пор велела отнести птицу на птичий двор.

Вскоре после ухода раба, принесшего павлина, дверь снова отворилась и в нее проскользнула, сопровождаемая рабыней, закутанная женская фигура, в которой Телезиппа узнала свою приятельницу, Эльпинику.

— Телезиппа, — взволнованно сказала она, — удали всех посторонних, или же уйдем с тобою во внутренние комнаты.

Супруга Перикла не в первый раз видела свою подругу в таком возбуждении и, надеясь услышать много любопытного, сразу исполнила желание гостьи.

Когда обе они очутились в одной из внутренних комнат, сестра Кимона торжественно начала:

— Телезиппа, что ты думаешь о верности твоего супруга?

Телезиппа не знала что и ответить.

— Что ты думаешь о любви твоего мужа к нашему полу вообще? — продолжала Эльпиника.

— О, — протянула Телезиппа, — мне кажется голова этого человека так наполнена государственными делами…

— …что ты полагаешь, что он не думает более о женщинах! — перебила сестра Кимона, скривив рот в сострадательно-насмешливую улыбку. Конечно, ты знаешь об этом лучше других.

— Без сомнения, — беззаботно отвечала жена Перикла.

Эльпиника схватила ее руку и сострадательно улыбнулась.

— Телезиппа, неужели ты не знаешь своего мужа, подумай немного, вспомни прекрасную Хризиллу, возлюбленную трагического поэта Иона, за которой твой муж, как известно всему свету, ухаживал некоторое время…

— Но это было уже давно, — возразила Телезиппа.

— Весьма возможно, — согласилась сестра Кимона, — но неужели в последнее время ничто не возбуждало твоего подозрения? Неужели поведение твоего мужа не удивляло тебя? Неужели ничто не наполняло твоего сердца дурным предчувствием?

Телезиппа пыталась что-то припомнить, не могла и покачала головой.

— Бедняжка! — воскликнула Эльпиника, — в таком случае несчастье должно поразить тебя не приготовленной и ты сразу узнаешь свое горе! Неужели имя Аспазии не доходило никогда до твоих ушей?

— Это имя мне незнакомо… — проговорила Телезиппа.

— Так слушай же, Аспазия молодая милезианка, была изгнана из Мегары и оттуда привезена твоим бывшим супругом, Гиппоникосом, в Афины. Я полагаю, тебе известно каковы эти милезианки, эти женщины с того берега, эти вакханки, которые зажигают ярким огнем сердца мужчин. Аспазия из всех этих вакханок самая опасная, самая хитрая и самая испорченная… и в сети этой женщины попал твой муж.

— Что ты говоришь! — воскликнула жена Перикла. Где мог он встретиться с этой чужестранкой?

— У Гиппоникоса, — отвечала Эльпиника, — она живет в его доме. Там собираются эти гетеры, там устраиваются оргии… оргии, Телезиппа, и твой муж принимает в них участие. Но это еще не самое худшее; берегись, он тратит свое имущество на милезианку, он дарит ей рабов, ковры, мулов — все, что только возможно. Со вчерашнего дня это известно всему городу. До сих пор это хранилось в тайне, но теперь распространилось с быстротою молнии, так как вчера Перикл превзошел сам себя в бессовестности… Вчера он купил у Пирилампа эту птицу, павлина, для милезианки Аспазии. Все говорят сегодня об этом павлине, и сегодня утром эта птица была принесена рабом Пирилампа в дом Гиппоникоса. Я сама по дороге сюда говорила с людьми, которые видели раба, несшего на руках павлина, но, представь себе, те же люди рассказывали мне, что павлин не был принят в дом Гиппоникоса, что милезианка не живет у него более. Заметь как все это связывается одно с другим: она уехала от Гиппоникоса в другой дом и кто же купил для нее этот новый дом? — твой супруг, Перикл! Но почему ты так задумчиво смотришь на меня?

— Знаешь, — сказала Телезиппа, за несколько минут до твоего прихода какой-то раб принес сюда павлина, говоря, что он куплен Периклом.

— Где птица? — вскричала Эльпиника.

Телезиппа повела подругу на птичий двор, где связанный молодой павлин, печально лежал на земле.

— Дело ясное, — сказала Эльпиника, — павлина не приняли в дом Гиппоникоса, раб не хотел или не мог отыскать милезианку и отнес птицу сюда, к покупателю. Это указание богов, Телезиппа, принеси жертву Гере, защитнице и мстительнице за оскорбление священных уз.

— Проклятая птица! — вскричала Телезиппа, бросая гневный взгляд на животное, — ты не случайно попала мне в руки!

— Убей ее! — крикнула Эльпиника, — убей, зажарь на огне и приготовь из нее блюдо твоему неверному мужу.

— Я так и сделаю! И Перикл даже не осмелится упрекнуть меня — чтобы держать у себя подобную птицу, наш птичий двор слишком мал и если он купил ее, то я могу предположить только то, что она предназначается на жаркое. Перикл должен будет молчать: ему нечего будет возразить против этого, он будет молчать и втайне беситься, когда увидит птицу изжаренною. И только тогда, когда он с досадой оттолкнет блюдо с проклятой птицей, я выскажу ему в лицо все, что думаю о его постыдном поведении, которое уже всем известно.

— И прекрасно сделаешь, — воскликнула Эльпиника, улыбаясь и потирая руки. — Теперь ты видишь, — продолжала она, — какого рода государственные дела занимают голову твоего мужа и разлучают его с женой.

— Друзья погубили его, — сказала Телезиппа, — его сердце легко воспламеняется и всегда открыто для всевозможных влияний. Постоянная близость с отрицателями богов сделала его самого неверующим: он презирает все домашние службы богам и терпит их в доме только из-за меня. Ты помнишь как недавно, когда он лежал в лихорадке, ты посоветовала мне надеть ему на шею амулет: кольцо с вырезанными на нем магическими знаками, или зашитый в кожу кусок пергамента с целебным изречением. Я добыла такой амулет и надела на шею его. Он лежал в полусне и не обратил на это внимания, вскоре пришел один из его друзей, который, увидав амулет на шее Перикла, снял его и бросил в сторону. Когда Перикл очнулся, друг, как рассказал мне раб, бывший в то время в комнате, сказал ему: «Женщина надела тебе на шею амулет, но я, человек просвещенный, снял его с тебя». — «Ты хорошо сделал, отвечал ему Перикл, но я считал бы тебя еще просвещеннее, если бы ты оставил его на мне».

— Это, вероятно, был какой-нибудь из нынешних софистов, — сказала Эльпиника. Я никогда не любила Перикла, да и как могла бы я любить соперника моего дорогого брата, но теперь он сделался для меня отвратительным, с тех пор, как стал игрушкой в руках Фидия, Иктиноса, Калликрата и всех этих, которые сейчас поднимают такой шум и отодвигают на задний план людей, имеющих действительные заслуги. Можешь себе представить, что в то время, когда эти люди работают на вершине Акрополя, благородный Полигнот, этот прекрасный художник, которого так ценил мой брат Кимон, не имеет заказов!

Некоторое время Эльпиника жаловалась на новые порядки, затем встала, чтобы идти. Телезиппа проводила ее до перистиля. Там они обе разговаривали, как обыкновенно разговаривают женщины, которые при прощании не могут найти последнего слова.

Они стояли перед самой дверью, вдруг эта дверь отворилась, и в дом вошел юноша.

При появлении мужчины, обе женщины, по афинскому обычаю, хотели закрыть себе лицо, но не могли пошевелиться от изумления: перед ними стоял юноша замечательной красоты, к тому же, прежде чем Телезиппа успела опомниться, он спросил: дома ли Перикл и может ли принять гостя.

— Моего мужа нет дома, — отвечала Телезиппа.

— Я очень счастлив, что могу приветствовать его супругу, хозяйку дома. Я, — сказал юноша, как будто нарочно делая резкое ударение на имени, — Пазикомб, сын Экзекестида из…

Он не решился сказать «из Милета» так как одного взгляда на обеих женщин, было достаточно, чтобы понять, что название веселого Милета не доставит ему здесь ласкового приема. Наименьшее подозрение мог он возбудить в том случае, если бы явился из строгой своими нравами Спарты… Поэтому он сказал:

— Я, Пазикомб, сын Экзекестида из Спарты. Отец моего отца, Экзекестида, Астрампсикоз был другом отца Перикла.

Когда Эльпиника, принадлежавшая к партии друзей спартанцев, услышала, что юноша из Спарты, она была в восторге.

— Приветствуем тебя, чужестранец, — сказала она, — если ты происходишь из страны добрых нравов. Но кто была твоя мать, если ты, отпрыск суровых спартанцев, родился таким стройным красавцем?

— Да, я не похож на своих единоплеменников, — отвечал юноша, — и в Спарте меня тайно держали в женском платье, но несмотря на мою кажущуюся слабость я не дрожал ни перед кем, кто желал бы помериться со мной силами. Но ничто не помогало — меня постоянно считали за женщину. Это мне надоело и я, чтобы избавиться от насмешек, решил отправиться в чужую страну и возвратиться в суровую Спарту возмужавшим, а до тех пор, я желаю заняться в Афинах искусствами, которые здесь процветают.

— Я познакомлю тебя с благородным Полигнотом, — сказала Эльпиника, — я надеюсь, ты живописец, а не один из тех каменщиков, которыми кишат нынешние Афины?

— Да, я не учился искусству ваяния, — отвечал юноша, — но в живописи, мне кажется, я кое-что понимаю.

— Как понравились тебе Афины? — продолжала Эльпиника, — и понравились ли тебе их обитатели?

— Они понравились бы мне, если бы были все так любезны, как те, с которыми боги дали мне встретиться сейчас в этом доме.

— Юноша, — с восторгом вскричала Эльпиника, — ты делаешь честь своей родине! Ах, если бы наша афинская молодежь была так вежлива и скромна! О, счастливая Спарта! О, счастливые спартанские матери, жены и дочери!

— Правда ли, — спросила Телезиппа, — что спартанские женщины самые прекрасные во всей Элладе, я часто слышала это?

Казалось, этот вопрос не доставил юноше большого удовольствия. Его ноздри слегка вздрогнули, и он не без волнения, хотя небрежным тоном, отвечал:

— Если резкость и грубость форм и женская красота одно и тоже, то спартанки первые красавицы, если же изящество и благородство решают вопрос, то первенство следует признать за афинянками.

— Спартанский юноша, — сказала Эльпиника, — ты говоришь, как говорил Полигнот, когда он приехал в Афины с моим братом, Кимоном и просил меня служить моделью для прекраснейшей из дочерей Приама в его картине. Я позировала ему в течение двух недель.

— Ты Эльпиника, сестра Кимона! — вскричал юноша, с удивлением, — Приветствую тебя! О тебе и о твоем брате Кимоне, друге спартанцев, говорил мне мой дед, Астрампсихоз, когда еще ребенком качал меня на коленях и такою, какой он описывал мне тебя, стоишь ты теперь передо мною. Теперь я припоминаю также прекраснейшую из дочерей Приама на картине Полигнота, я видел ее вчера и не знаю чем более восхищаться: тем ли, что картина так верно передает твои черты, или тем, что ты так похожа на эту картину.

У сестры Кимона навернулись слезы на глаза, ее сердце было очаровано: так как говорил с нею этот юноша, с ней никто не говорил вот уже тридцать лет. Эльпиника хотела бы обнять всех спартанцев, но не могла прижать к груди даже этого одного, зато наградила его нежным взглядом.

— Амикла, — сказала жена Перикла, обращаясь к женщине, появившейся в перистиле, — ты видишь перед собою земляка, юноша приехал из Спарты.

Затем, обратившись к юноше, она продолжала:

— Эта женщина была кормилицей маленького Алкивиада, взятого моим супругом в наш дом. Здоровые и сильные спартанки всюду считаются лучшими кормилицами. Мы полюбили Амиклу.

Юноша отвечал насмешливой улыбкой на короткий поклон, которым встретила его полногрудая, краснощекая спартанка. Что касается кормилицы, то она в свою очередь рассматривала его взглядом, в котором выражалось сомнение.

— Удивительно, какого развития достигают формы этих лакедемонянок, — сказала Телезиппа, — глядя вслед удаляющейся спартанке.

— Если бы у нее не было таких полных грудей, — сказал юноша, — то ее можно было бы принять за носильщика тяжестей.

В это время, незамеченный женщинами, в перистиль пробрался Алкивиад. Он смотрел на красивого юношу и слышал его последние слова.

— А как воспитывают спартанских мальчиков? — вдруг спросил он, показываясь из-за колонны и глядя в лицо чужестранцу своими большими, темными глазами.

— Это маленький Алкивиад, сын Кления, — сказала Телезиппа, заметив, что юноша удивлен неожиданным появлением ребенка. — Алкивиад, — продолжала она, обращаясь к мальчику, — не стыди твоих воспитателей, ты видишь перед собой спартанского юношу.

— Мальчики, — сказал юноша, — ходят в Спарте босиком, спят на соломе, никогда не наедаются до сыта, каждый год, на алтаре Артемиды, их секут до крови, чтобы приучить к страданиям; их учат обращаться со всевозможным оружием, учат воровать так, чтобы не быть пойманными, зато им не приходится учить азбуку и им строго запрещается мыться чаще, чем раз или два раза в год.

— Какая гадость! — вскричал маленький Алкивиад.

— Затем, — продолжал чужестранец, — они воспитываются в отрядах, в которых младшие всегда имеют старших товарищей, от которых стараются научиться всему полезному, которым подражают во всем и которым преданы душою и телом.

— Если бы мне пришлось быть спартанцем, и я должен был бы выбрать себе такого друга, — сказал мальчик со сверкающими глазами, то я выбрал бы тебя!

Юноша улыбнулся и наклонился к мальчику, чтобы поцеловать его.

В эту минуту на лице Эльпиники, которая до сих пор спокойно стояла около юноши, вдруг появилось недоумение. Она вздрогнула от ужаса и поспешно отвела в сторону Телезиппу.

— О, Зевс и Аполлон, — с дрожью прошептала сестра Кимона, наклоняясь к приятельнице, — я увидела…

— Что ты увидела? — с испугом спросила жена Перикла.

— Когда чужестранец наклонился к мальчику и край хитона слегка приоткрылся я увидела женскую грудь… Это милезианка: отошли мальчика и предоставь мне остальное.

Телезиппа приказала мальчику идти к товарищам, но он не хотел. Телезиппа позвала Амиклу, чтобы та увела упрямца.

Когда это было сделано, Эльпиника бросила на свою приятельницу многозначительный взгляд, затем гордо выпрямилась, подошла к чужестранцу и несколько секунд глядела ему прямо в лицо. Юноша сначала старался выдержать взгляд сестры Кимона, но тот смущал его, как преступника, пойманного на месте преступления, и он невольно опустил глаза, тогда Эльпиника прервала тяжелое молчание и ледяным тоном сказала:

— Юноша, любишь ли ты жареных павлинов? У Перикла будет подан сегодня павлин на обед, не желаешь ли ты быть его гостем?

— Да, — сказала в свою очередь Телезиппа насмешливым тоном, — павлин от Пирилампа, павлин, которого купил вчера Перикл. Он хотел подарить его одной развратнице, но теперь предпочитает съесть его изжаренным.

— Юноша! — вставила Эльпиника, — не правда ли то, что утверждали твои товарищи в Спарте, что ты женщина? Представь себе, здесь также есть люди, которые утверждают, что ты не мужчина, а гетера из Милета.

— Презренная, — продолжала между тем Телезиппа, не сдерживая своего гнева, — разве тебе мало того, что ты заманиваешь в свои сети мужчин? Ты прокрадываешься в домашние святилища. Неужели ты не боишься богов, которые с негодованием смотрят на поругательницу святости семейного очага? Как ты еще смеешь глядеть мне в глаза!

— Позови Амиклу, — сказала сестра Кимона, своей раздраженной подруге, — пусть она своими лакедемонянскими кулаками вытолкает в шею этого своего мнимого соотечественника!

— Прежде чем сделать это, — закричала Телезиппа, не помня себя, — я выцарапаю ей глаза, сорву с нее это фальшивое платье.

Так наперебой восклицали обе женщины.

Она же спокойно дала пройти первому взрыву гнева, пока они изумленные ее спокойствием, обе вдруг не замолчали. Тогда милезианка проговорила:

— Теперь, когда вы истощили первый порыв гнева и выпустили самые ядовитые стрелы, я отвечу вам. Скажи мне, Телезиппа, почему так позоришь ты меня в доме своего супруга великого Перикла? Скажи, что похитила я у тебя: твоих домашних богов? твоих детей? твою добрую славу? твою добродетель? твое имущество? твои украшения? Ничего подобного! Я смогла отнять у тебя только то, чем, по-видимому, ты дорожишь менее всего, чем ты, в сущности, никогда даже не обладала, что приобрести и удержать никогда серьезно не стремилась — любовь твоего супруга. И если бы, в действительности, твой супруг любил меня, а тебя нет, то разве это была бы моя вина? Нет — твоя. Разве я для того приехала в Афины, чтобы заставлять афинян любить своих жен? Мне кажется, гораздо легче учить афинских женщин, как приобретать любовь мужей. Вы, афинские жены, скрывающиеся в глубине женских покоев, вы не знаете искусства покорять сердца мужчин, и вы сердитесь на нас за то, что мы умеем делать это. Но разве это преступление? Нет — преступление не уметь этого. Что значит быть любимой? Это значит нравится. Если ты желаешь быть любимой, умей нравиться. А когда нравится женщина? Прежде всего тогда, когда желает этого. Чем она должна стараться нравиться? Всем, что только может нравиться и прежде всего должна уметь быть любезной, но в то же время женщина не должна чересчур ухаживать за мужчиной. Если она делает вид, что слишком дорожит его любовью, то, сначала он гордится, а кончается тем, что начинает скучать, а скука — это могила семейного счастья, могила любви. Мужчина может сердиться, браниться, проклинать, он не должен только одного — скучать. Ты, Телезиппа, делаешь слишком мало и слишком много, слишком мало потому, что ты отдала мужу только свое тело, и слишком много, так как отдала ему все, что обещала. Женщина должна быть в доме чем угодно, но только не супругой, так как Гименей смертельный враг Эрота. Женщина должна казаться каждый день чем-нибудь новым и высшее искусство ее должно заключаться в том, чтобы вечером опускаться на ложе невестой, а утром снова вставать с него девой. Вот закон искусства нравиться, следуй же ему, если хочешь и если можешь, если же нет, то покорись своей судьбе и пожинай то, что сама посеяла.

— Можешь оставить себе мудрость твоего постыдного искусства, — презрительно проговорила Телезиппа, — тебе оно может пригодиться. Не думаешь ли ты учить меня, как приобрести расположение мужа, меня, которую хотел взять в супруги архонт Базилий? Чего думаешь ты достигнуть всеми твоими ухищрениями? Ты можешь вовлечь моего мужа в тайный постыдный союз; но ты останешься чужой его дому, его домашнему очагу, и даже, если бы он оттолкнул меня, ты не могла бы сделаться его полноправной женой: ты не можешь родить ему законного наследника, так как ты чужестранка, а не афинянка. Будет ли мой муж влюблен в меня или нет, я все равно остаюсь хозяйкой его дома, а ты — посторонней, я говорю тебе: «ступай вон» и ты должна повиноваться.

— Я повинуюсь и ухожу, — отвечала Аспазия. — Мы с тобой поделились, — прибавила она резким тоном: тебе — его дом и домашний очаг, мне — его сердце, каждый будет владеть своим. Прощай, Телезиппа!

С этими словами Аспазия удалилась. Телезиппа снова осталась вдвоем с Эльпиникой, которая одобряла гордость своей подруги, восхищалась ответом, данным ею чужестранке. После непродолжительного разговора, наконец, удалилась и она, а жена Перикла занялась домашними делами.

Целый день маленький Алкивиад говорил о своем спартанском друге, к досаде честной Амиклы, которая качала головой и говорила:

— Этот юноша никогда не был воспитан в Спарте.

Телезиппа запретила обоим вспоминать о чужестранце в присутствии Перикла. Между тем, наступило, наконец, время обеда. Перикл возвратился и сел за стол вместе со своим семейством. Он ел приготовленное кушанье, отвечал на вопросы маленького Алкивиада и двух своих сыновей, часто обращаясь с каким-нибудь словом к Телезиппе, несмотря на то, что она была погружена в мрачное молчание.

Перикл любил видеть вокруг себя веселые лица; недовольное молчание ему было неприятно. Наконец ему подали новое кушанье, это был изжаренный павлин.

Перикл бросил удивленный взгляд на птицу.

— Что это такое? — спросил он.

— Это павлин, который по твоему приказанию был принесен сегодня утром в дом, — отвечала Телезиппа.

Перикл замолчал и после непродолжительного раздумья, в течении которого он старался объяснить себе, как могло произойти, что павлин попал в его дом, он снова обратился к Телезиппе.

— Кто тебе сказал, что я хотел изжарить эту птицу?

— Так что же с ней делать? — недоуменно спросила Телезиппа. — Чтобы кормить такую большую птицу наш птичий двор не достаточно велик, поэтому я и думала, что ты желаешь изжарить ее. Она очень вкусна и хорошо зажарена, попробуй кусочек.

Говоря это, она положила на тарелку мужа довольно большой кусок павлина.

Перикл, которого народ называл олимпийцем, Перикл, победоносный полководец, знаменитый оратор, человек, управляющий судьбами Афин, умевший с достоинством руководить непостоянной толпой своих сограждан, опустил глаза перед куском павлина, положенным на его тарелку Телезиппой. Но он быстро овладел собой и поднялся, говоря, что чувствует себя не совсем здоровым, и с этими словами хотел удалиться в свою комнату, но в эту минуту маленький Алкивиад закричал:

— Амикла, старая дура, говорит, что мой спартанский друг никогда не был в Спарте!

При этом упоминании о спартанском друге, Перикл вопросительно поглядел сначала на мальчика, потом на Телезиппу.

— О каком спартанском друге ты говоришь? — спросил он.

Ни мальчик, ни Телезиппа не отвечали ему ни слова, тогда он оставил столовую, но Телезиппа последовала за ним. На пороге внутренних покоев она тихо, но резко, сказала мужу:

— Запрети милезийской развратнице посещать тебя здесь, в твоем доме, иначе она развратит и мальчика. Отдай этой развратнице твое сердце, Перикл, если хочешь, но твой дом, твой домашний очаг, спаси от нее; следуй за ней куда хочешь, но здесь, в этом доме, у этого очага, я сохраню мои права, — здесь хозяйка я, я одна!

Перикл был странно взволнован тоном этих слов: в них звучало не горе оскорбленного женского сердца, а оскорбленная холодная гордость хозяйки дома, поэтому он также холодно отвечал на холодный взгляд жены и спокойно сказал:

— Пусть будет так, как ты говоришь, Телезиппа.

В тот же самый день к Периклу явился раб с письмом. Перикл развернул его и прочел следующие строки, написанные рукой Аспазии:

«Я оставила дом Гиппоникоса; мне нужно многое сообщить тебе. Посети меня, если можешь в доме милезианки Агаристы».

Перикл написал ей:

— Приходи завтра утром в деревенский дом поэта Софокла, на берегу Кефиса — ты найдешь меня там. Приходи переодетая, или же, если не хочешь, то прикажи принести тебя туда в носилках.

Глава V

Недалеко от дороги, идущей из Афин, на берегу Кефиса виднелся дом, окруженный столетними, высокими кипарисами и платанами. Еще ближе к воде стояла маленькая беседка, возле которой росли розы. В этой беседке несмотря на близость города, можно было наслаждаться полным уединением и спокойствием. Вступая в этот блаженный уголок, казалось, что бог Пан сейчас выйдет к вам навстречу из прохладной тени деревьев или прелестные наяды вынырнут из волн Кефиса.

Ветер шелестел листьями деревьев, которые вздрагивали под ясным эллинским небом точно от дыхания бога веселья, Диониса. В этом чудном месте жил любимец муз, Софокл, здесь он родился и здесь же, под белыми памятниками, увитыми плющом и украшенными цветами, покоились его предки.

Как-то утром он сидел в беседке, на коленях у него лежали восковые дощечки, на которых он писал время от времени стихи, порой разглаживая воск и уничтожая написанное.

Бросив взгляд на дорогу, шедшую по долине, он увидал стройную фигуру, двигавшуюся быстрыми и легкими шагами.

Скоро путник подошел ближе и поэт узнал Перикла. Он поспешно встал и радостно пошел к нему навстречу.

Перикл крепко пожал ему руку.

— Ты меня приглашал, — сказал он, — и сегодня я твой гость. Музыкант из Милета — ты без сомнения не забыл о нем — также придет провести с нами день, если ты согласен: мне нужно о многом поговорить с ним, и здесь я могу сделать это без всякой помехи.

— Прелестный юноша из Милета придет ко мне! — радостно вскричал Софокл. — Недаром я думал, глядя на твою походку, что тебя должно воодушевлять что-нибудь приятное, твои манеры не напоминали спокойного достоинства оратора на Пниксе, я едва узнал тебя.

В это время перед домом Софокла остановились носилки. Из них вышла Аспазия. Она была в женском платье.

Софокл приветствовал ее и повел к Периклу под освежающую тень.

Скрытая от нескромных глаз, Аспазия отбросила покрывало, спущенное на лицо и закрывавшее ее с головы до плеч и осталась в светлом, ярком хитоне с одной ярко-красной лентой на голове, которой поддерживались волосы. В руках она держала маленький, красивый зонтик для защиты от солнца, а на поясе висело плоское, сложенное пестрое опахало.

Софокл в первый раз видел Аспазию в женском наряде, с его губ сорвалось восклицание восхищения этой женщиной.

— Полюбуйся, Аспазия, — сказал Софокл, — на окружающую тебя природу. Здесь вы можете сколько угодно наслаждаться уединением вдвоем. Но если вы желаете видеть самое благословенное музами и харитами место, то идите за мною.

Перикл и Аспазия последовали за поэтом. Он повел их до того места, где Кефис делает поворот. Там и сям попадались маленькие дерновые скамьи, на которых можно было отдохнуть и помечтать. Здесь же был маленький грот в скале, вход в который был почти скрыт цветущими кустами.

При виде этого очаровательного грота, Аспазия была восхищена и охотно приняла приглашение отдохнуть. Перикл и сам поэт последовали ее примеру.

— Тяжело, — начал Перикл, после непродолжительного молчания, — тяжело возвращаться из этого спокойствия и тишины к делам. А между тем, Аспазия, мы должны помнить о людях, от которых бежали сюда. Представь себе человека, которому, как говорится в предании, подали угощение из его собственных детей — я могу вполне представить себе его ужас, когда он увидел, хотя и не столь ужасную, но все-таки неприятную картину зажаренной прекрасной птицы, которая, как я предполагал в ту минуту, радует своим видом прелестную Аспазию, которая видит в ней Аргуса, присланного возлюбленным, чтобы вместо него наблюдать за нею своею сотнею любящих глаз. Аспазия, что произошло? Почему павлин оказался у меня в доме? — спросил Перикл.

В ответ Аспазия рассказала о своих злоключениях, случившихся с ней вчера.

— Как странно, — закончила свой рассказ Аспазия, — вы, афиняне, не хозяева у себя в доме… Вы делаете женщину рабынями, а затем объявляете себя их рабами.

— Таков брак! — сказал, пожимая плечами, Перикл.

— Если, действительно, таков брак, — возразила Аспазия, то может быть было бы лучше, если бы на земле совсем не было брака.

— Властительница сердца выбирается по любви, — сказал Перикл, — но супруга и хозяйка дома всегда будет женой по закону…

— По закону? — удивилась Аспазия. — Я всегда думала, что только материнство делает любимую женщину супругой и что брак начинается только тогда, когда является ребенок.

— Только не по афинским законам, — возразил Перикл.

— В таком случае, измените ваши законы, — воскликнула Аспазия.

— Любимец богов, Софокл, — сказал Перикл, — помоги мне образумить эту негодующую красавицу, чтобы она не разорвала своими маленькими, прекрасными ручками всех наших государственных законов!

— Я не могу поверить, — возразил поэт, — что Аспазию оставит благоразумие. Уверен, что она знает что, предпринимая борьбу против чего бы то ни было, прежде всего нужно соизмерить свои силы.

— Ты хочешь сказать, — перебила Аспазия поэта, — что в Афинах чужестранки не должны бороться против законов, которые лишают их прав…

— Нашему другу, — заметил Перикл, — может быть легко судить о мужьях и устанавливать мудрые правила об их поведении, так как никакая Телезиппа не может угрожать его Аспазии.

— Так бывает со всяким посредником влюбленных, — смеясь сказал Софокл, — со всяким, кто хотя бы даже и по их просьбе вмешивается в их дела. Мне грозит быть осмеянным вами, если я вздумая давать вам советы и чтобы наказать себя за подобную попытку, я сейчас же предоставлю вас вашей собственной мудрости и прощусь с вами на короткое время, чтобы вы вдвоем могли хорошенько обсудить ваши дела. А я позабочусь об обеде и если несколько замешкаюсь, то знайте, что меня нигде не ждет никакая Аспазия, а что я просто забылся с восковой дощечкой в руках, подслушивая жалобные вздохи благородной дочери Эдипа.

— Ты должно быть продолжаешь то произведение, о котором упоминал на Акрополе? — спросила Аспазия.

— Половина уже окончена и я сижу целые дни, переводя мое произведение с восковых дощечек на папирус.

— Не дашь ли ты нам с ним познакомиться хоть немного? — спросил Перикл.

— Ваше время так дорого, — ответил поэт и попрощался.

Перикл сорвал с яблони зрелое прелестное яблоко, Аспазия откусила от него и подала Периклу, который благодарил ее счастливой улыбкой, так как ему было небезызвестно, что значит на языке любви подобный подарок. Затем Аспазия сплела венок и надела на голову Периклу. Они обсудили как Аспазия должна устроиться, затем, как сделать, чтобы видеться по возможности чаще и, так как влюбленные ни о чем так не любят говорить, как о своей первой встрече, то вспоминали о том, как они первый раз увиделись в гавани в доме Фидия.

Вскоре появился Софокл, чтобы пригласить их перекусить и повел в изящно отделанный домик в центре сада.

Афиняне принимали пищу полулежа опираясь на левую руку. Блюда ставили на маленькие столики, для каждого блюда был свой столик.

— Надеюсь, Софокл, — смеясь, сказала Аспазия, — ты не угощаешь нас жареными соловьями, хотя в городе, где не боятся жарить павлинов, соловьи также могут попасть на жаркое.

— Не оскорбляй из-за одной святотатственной руки весь афинский народ! — воскликнул Софокл.

— Та женщина, — усмехнулась Аспазия, — которая была способна убить павлина, заслуживает быть изгнанной из Эллады. Гнев греческих богов должен был бы разразиться над нею, так как она согрешила против того, что есть самое священное на свете — против прекрасного.

— Если поверить нашей прекрасной, мудрой Аспазии, — сказал Перикл, обращаясь к Софоклу, — прекрасное выше всего в свете: его первая и последняя добродетель.

— Эта мысль мне нравится, — согласился поэт, — хотя я и не знаю, что сказал бы о ней Анаксагор и другие. Но думаю, никто не станет отрицать власти красоты, которую она имеет над сердцами людей через любовь. Как раз сегодня утром, чтобы доказать непреодолимое могущество любви, я прибавил одну сцену, в которой заставляю Гемона, сына царя Креона, добровольно сойти в Гадес, чтобы не разлучаться со своей возлюбленной невестой, Антигоной…

— Это уж слишком! — заявила Аспазия несколько раздосадованному поэту, который рассчитывал заслужить ее похвалу, — поэты не должны показывать любовь с такой мрачной стороны — любовь ясна и светла и должна всегда быть такою. Любовь — это не страсть, заставляющая спускаться в Гадес. Любовь должна радовать людей жизнью, а не смертью. Мрачная страсть не должна называться любовью, она — болезнь, она — рабство…

— Ты права, Аспазия, — согласился Софокл, — и ты, и я, и Перикл, мы всегда будем поклоняться только свободной ясной любви и, если тебе угодно, то сегодня принесем жертву богам, чтобы священный огонь никогда не погас у нас в груди. Я хотел показать, что Эрот могущественный бог, но в то же время желаю от всего сердца, чтобы он никогда не возымел всего своего могущества ни над одним эллином. Красота — это великая и таинственная сила. Если ты хочешь, я готов перед всей Элладой заставить хор петь эти слова в будущей моей трагедии. Настолько твое присутствие дает мне вдохновение как можно лучше закончить эту песнь в честь Эрота. Вы не должны уходить отсюда до тех пор, пока я не напишу гимна. А теперь, — прибавил Софокл, — простите меня, что я не услаждаю вашего зрения и слуха танцовщицами и музыкантами, но мне кажется, мои гости вполне удовлетворяют друг друга и кроме того, кто осмелился бы играть на цитре перед прекрасным музыкантом из Милета?

— Прежде всего ты сам, — воскликнул Перикл, — тем более, что ты предлагал устроить состязание в музыке и пении, когда мы еще были на Акрополе. Принеси сюда инструменты, Софокл, для себя и для Аспазии, а затем начните состязание, в котором я буду судьею и единственным слушателем.

— Удовольствие слышать пение и игру Аспазии вполне вознаградит меня за поражение, — смиренно ответил Софокл и вскоре принес две цитры, прося Аспазию выбрать себе инструмент.

Красавица провела пальцами по струнам, кивнула одобрительно, затем прелестная милезианка и любезный хозяин начали состязание, но Перикл не мог отдать преимущества ни одному из них. Когда пение кончилось, поэт и милезианка заговорили о музыке, и Аспазия показала такие познания в дорийских, фригийских и лидийских стихосложениях, что Перикл с изумлением воскликнул:

— Скажи мне, Аспазия, как имя человека, который может похвалиться тем, что был наставником твоей юности?

— Ты узнаешь это, — отвечала Аспазия, — когда я со временем расскажу тебе историю моей юности.

— Отчего же до сих пор ты никогда не рассказывала о ней? — спросил Перикл. — Как долго еще ты будешь молчать о себе? Расскажи нам о своей жизни, Софокл наш друг, тебе нет надобности скрывать от него что бы то ни было.

— Нет, — сказал Софокл, — как ни приятно было бы мне выслушать историю юности Аспазии, но я боюсь, что если тебе придется делить удовольствие, которое ты будешь испытывать, слушая ее рассказ, с кем-нибудь другим, то оно будет для тебя менее сладостным, чем если бы ты выслушал его наедине. Кроме того, я припоминаю, что обещал не отпускать вас до тех пор, пока не сочиню гимна для хора в честь Эрота, поэтому я должен снова удалиться и предоставить вас друг другу. Мне кажется, что если я буду сочинять гимн в то время, как у меня скрывается влюбленная пара, то этим заслужу расположение бога любви и он вдохновит меня.

Перикл и Аспазия снова остались в очаровательном благоухании и одиночестве сада, еще возбужденные веселым разговором, прекрасным вином и музыкой. Прогуливаясь, влюбленные опять вошли в увитый плющом грот, у подножия которого катились тихие волны Кефиса и где было прохладно даже во время полуденной жары.

Перикл вновь попросил Аспазию рассказать о ее юности.

— Ты знаешь, — сказала она, смеясь, — я недостаточно стара, чтобы мой рассказ был длинным и полным приключений, но ты имеешь право спрашивать о моем прошлом. Человека, которому я обязана моими знаниями в искусстве музыки звали Филимоном. Добрый Филимон! Я не думаю, чтобы когда-нибудь еще смогу жить, в таком блаженном мире, как с ним: он не обращал никакого внимания на мой пол, точно также как и я на его. Ему было восемьдесят, а мне десять, правда он казался на четверть моложе, а я на четверть старше.

После смерти моих родителей он взял меня к себе, как друг отца. Он был самый ученый, самый мудрый и самый веселый старик во всем Милете. Я была в восхищении от его снежно-белой бороды и его ясных глаз, в которых как мне казалось, светилась мудрость всего света, от его лир и цитр, от его книжных свитков, от мраморных статуй в его доме, от чудных цветов в его саду. И он меня любил. С той минуты, как я попала к нему в дом, с губ его не сходила улыбка, такая улыбка какой я, ни до тех пор, ни после, не видела ни на одном лице.

Пять лет жила я среди благоухания роз, которыми украшал этот божественный старец свои вазы, наслаждалась ясностью его умных глаз и мудростью его речей, играла на его лирах и цитрах, развертывала, с пылающими щеками его исписанные свитки, наслаждалась зрелищем его статуй, ухаживала за цветами его сада. Мир поэзии и звуков снова ожил для него самого, так как он снова увидел его глазами ребенка. Он говорил, что, прожив восемьдесят лет, понял многие из своих книг только тогда, когда ему прочла их я.

Когда он умер, милезийцы называли меня прелестнейшей девушкой и я в первый раз посмотрелась в зеркало. Жизнь богатого города окружила меня, но я была недовольна. С книгами Филимона и его мраморными статуями я была весела, окруженная поклонниками я сделалась серьезна, задумчива, упряма, капризна и требовательна; мне чего-то недоставало. Жители Милета не нравились мне. Они восхищались мною, я же презирала их.

После смерти Филимона, я осталась сиротой, бедной и неопытной. В это время меня увидал один перс и сейчас же составил план отвезти в Персеполис всеми расхваливаемую милезианку и представить ее царю. Мое глупое, неопытное сердце воспламенилось, я думала о моей соотечественнице — Фаргилии, которая сделалась супругой фессалийского царя. Персидский царь, этот могущественный властитель, волновал мое сердце и казался мне воплощением всего мужественного, прекрасного, возвышенного, могущественного и достойного любви. Воспитываясь у Филимона, я была умным ребенком — выросши и превратившись в девушку, я сделалась глупой.

По приезде в Персию, меня разодели в богатое платье и повели к царю. Окруженный восточным великолепием, сидел властитель Персии, но у него было лицо самого обыкновенного человека. Он поглядел на меня ленивыми глазами деспота, потом с сонным видом, протянул руку, чтобы ощупать меня, как какой-нибудь товар. Это меня возмутило. Слезы досады выступили у меня на глазах, но персу это понравилось и он улыбнулся сонной улыбкой. Однако, с этой минуты, он щадил меня и говорил, что гордость гречанки нравится ему больше рабской покорности своих женщин. Прошло немного времени, и сердце деспота запылало ко мне любовью, я же чувствовала только страх; скучной и невыносимой казалась мне персидская жизнь. Восточное великолепие было мне чуждо и пугало меня; то очарование, которым вначале моя фантазия окружила царя, рассеялось. Холодный ужас охватывал меня при виде храмов и идолов чужестранцев, мне страстно хотелось возвратиться назад, к богам Эллады. В скором времени я убежала.

Свободно вздохнула я, ступив на родную землю, увидев перед собою греческое море. Сопровождаемая верной рабыней, я отправилась отыскивать в милетской гавани корабль, который мог бы отвезти меня в Элладу. Я нашла одного капитана, который был согласен отвезти меня в Мегару. Оттуда я могла легко доехать до Афин, которые давно притягивали мою душу.

Приехав в Мегару, я оказалась одна, не зная что делать. Пожилой капитан, привезший меня, пригласил к себе в дом, обещая через несколько дней отправить в Афины. Я приняла его приглашение, он же каждый день откладывал мой отъезд и, наконец, я заметила, что он хотел бы навсегда удержать меня у себя в доме. Вскоре я увидела, что его подрастающий сын также влюбился в меня, и я стала предметом преследований двоих влюбленных. Эти глупцы воображали, что я для них убежала от персидского царя! Жена капитана сразу отнеслась ко мне недружелюбно и мучила меня своею ревностью. Я оказалась окруженной фуриями, раздраженные страсти которых угрожали мне со всех сторон; жене пришло в голову выставить меня горожанам, как соблазнительницу, как нарушительницу семейного мира, и так как оба мужчины были раздражены моим нежеланием остаться, то они не только не мешали ей, но, из мести, поддерживали ее. Труд их увенчался успехом. Я была окружена людьми дорийского происхождения, не любящими ионийцев и стремящимися во что бы то ни стало, вблизи могущественных Афин, строго сохранять свои спартанские нравы и обычаи.

На мои настойчивые требования они, наконец, как будто согласились отпустить меня. К моим услугам предоставлен был мул и носилки для меня и моей рабыни, но когда я вышла из дома мегарца, то увидела, собравшуюся на улице толпу, встретившую меня насмешками и бранью. Магарцам было достаточно узнать, что я милезианка, чтобы начать ненавидеть меня и преследовать со слепой яростью. Не знаю, какое мужество, какая гордость воодушевили меня, но только, услышав угрозы и брань дорийцев я, высоко подняв голову, вошла в толпу, сопровождаемая дрожащей рабыней. Передние, отступившие было снова придвинулись вперед напиравшими сзади и я очутилась в толпе бранивших и позоривших меня людей, которые с угрозами хватали меня за руки и платье. В эту минуту на дороге появился запряженный лошадьми экипаж, в нем сидел человек с добродушным лицом. Он ехал окруженный рабами. Увидав меня среди толпы, этот человек остановил экипаж и приказал своим рабам освободить меня, через мгновения я уже сидела рядом с ним и навсегда оставила проклятую Мегару.

— Теперь я понимаю, — заметил Перикл, — почему ты всегда такая сдержанная, приходишь в негодование при одном упоминании при дорийцах.

— Да, с того дня я поклялась в вечной ненависти Мегаре и всем дорийцам.

— Человек, спасший тебя, без сомнения, был никто иной как Гиппоникос?

— Да, это был он.

— В Милете ты научилась изысканности ионийской жизни, а в Мегаре познакомилась с грубыми манерами дорийцев, я надеюсь, приехав в Афины, ты чувствуешь себя в счастливой среде?

— Для меня было счастливым то, что по приезде в Афины, я случайно попала в то место, где афинский дух достиг своего наивысшего развития: я говорю о мастерской Фидия.

— И там ты нашла людей, которых не доставало при персидском дворе, людей подвижных, впечатлительных, на которых ты бы могла иметь влияние: там ты встретила горячего Алкаменеса…

— И задумчивого сына Софроника, — прибавила Аспазия, — я старалась дать им то, в чем они нуждались: скульптору я показала, что можно учиться не только у одного Фидия, что же касается Сократа, отчасти мне удалось направить его на истинный путь… Но мне не хватало человека, которому я могла бы отдать не только то или другое, но все мое существо. Наконец-то я нашла его и с этой минуты, еще более приблизилась к очагу, из которого сыпятся искры эллинского ума и жизни.

— Где же этот очаг? — спросил Перикл.

— В сердце супруга потребительницы павлинов, Телезиппы, — засмеялась Аспазия, опуская голову на грудь Перикла. Он поцеловал ее и сказал:

— Многие из этих искр может быть спали бы непробудным сном, в этой груди, если бы к ней не прикасалась твоя прелестная головка, Аспазия.

Так незаметно прошел день для счастливой пары в саду Софокла. Наступали сумерки, между деревьями почти стемнело; послышалось пение соловья. Снова появился Софокл.

Он отвел их в прелестный садовый домик, из которого вышла навстречу, улыбаясь, подруга Софокла, Филания. Перикл и Аспазия были приятно удивлены. Филания была маленькая, прелестно сложенная женщина. У нее были черные глаза и черные, вьющиеся волосы. Аспазия поблагодарила поэта за приятную неожиданность и поцеловала Филанию в лоб. Затем все весело приступили к угощению, в конце которого Софокл прочел своим гостям гимн в честь Эрота.

Очарованная прелестными стихами, Аспазия сейчас же начала подыскивать к ним мелодию, которая как будто сама лилась с ее губ, Филания, охваченная восторгом, присоединилась к ней, сопровождая пение очаровательным танцем.

Кто может описать счастье этих людей!

Они были равны богам!

Когда, наконец, Перикл и Аспазия поздно вечером уходили через сад, чтобы возвратиться домой, розы, казалось, благоухали сильнее, ярче светила луна, соловьи пели на берегу Кефиса громче, чем когда-либо.

Глава VI

С тех пор как было окончено построенное Периклом роскошное здание для состязаний, афиняне не уставали каждый день приходить полюбоваться на него. Но вскоре был закончен и Лицей, в которой точно также стали стекаться толпы народа. Его стены и колонны были уже исписаны различными надписями, в которых заключались похвалы тому или иному мальчику. Поклонники прекрасного, желавшие насладиться видом юношеской красоты, воодушевлявшие своим присутствием юношей, выходивших на состязание в силе и ловкости, зажигавшие их мужество и усердие одобрительными восклицаниями, оставляли их после состязаний.

Многие старики также любили смотреть на соревнование в ловкости и силе. Это зрелище напоминало молодость и до такой степени воодушевляло их, что они не довольствуясь тем, что целыми днями были праздными зрителями, сами оказывались среди юношей и принимали участие в занятиях, или же вызывали своих старых товарищей на состязание на песчаном полу гимназии.

— Послушай, Харизий, — слышалось порой, — как ты думаешь, не побороться ли нам с тобою, как бывало в молодости? Какими геркулесами были мы тогда! Нынешней молодежи далеко до нас! — И друзья, вспоминая юность, боролись по всем правилам, окруженные толпой зрителей.

Но в Лицее занимались не только физическими упражнениями. Самый большой зал, примыкавший к южной стороне перистила и начинавшийся за вторым рядом колонн, предназначался для занятий науками, а три остальные, точно также как и сад, были отданы для общественных собраний. Афиняне встречались здесь с поклонниками, друзьями и учениками знаменитых мужей; здесь можно было разговаривать более спокойно, чем в залах шумной Агоры. В одном из дальних уголков северной залы Лицея на мраморной скамье сидели двое молодых людей, с жаром разговаривая о чем-то. Почти все проходившие мимо, оглядывались пораженные редкою красотою одного из молодых людей, ожидая, что он примет участие в гимнастических упражнениях. Но они ошибались — очаровательный юноша был никто другой, как прелестная подруга Перикла, которая в этот день снова прибегла к помощи переодеванья, чтобы посмотреть на недавно оконченный Лицей.

На этот раз она выбрала в спутники своего старинного приятеля, Сократа, которого мы при первой встрече окрестили Задумчивым, так как появляться открыто с Периклом в мужском костюме она не осмеливалась, потому что тайна ее пола была бы скоро открыта. Чтобы посмотреть здание, друзья пришли рано утром, прежде чем начались упражнения мальчиков и юношей. Показывая ей Лицей, он не забыл ничего: ни громадных залов, ни бань, ни сада, посаженного вокруг гимназии и, спускавшегося к берегу моря. А затем искатель истины и друг мудрости, опустившись с Аспазией на скамью, в уединенном зале, начал говорить о том предмете, на который постоянно переходил, как только встречался с прекрасной милезианкой — о любви. Он хотел знать, что собственно значит, когда, например, говорят: «Перикл любит Аспазию» или: «Аспазия любит Перикла».

Но что бы милезианка ни говорила, Сократ постоянно выводил из ее слов то, что если один, по-видимому, любит другого, то, в сущности, он любит только самого себя и ищет собственного удовольствия; он же искал такой любви, которая была бы действительно любовью к другому, а не только к самому себе и постоянно находил, что во всех объяснениях Аспазии нет ни малейшего следа подобной любви. Он видел в любви, о которой говорила Аспазия, один только эгоизм — эгоизм на двоих.

Сократ и красавица уже устали спорить, когда в зале появился Анаксагор с несколькими спутниками.

— Без сомнения, — просиял Сократ, — сами боги посылают нам этого человека, чтобы он мимоходом вывел нас из затруднения.

— Не кажется ли тебе, — возразила улыбаясь Аспазия, — что молодости следовало бы стыдится узнавать о любви у стариков.

Анаксагор, часто останавливаясь, наконец приблизился к тому месту, где сидели Сократ с Аспазией и ласково взглянул на молодых людей. Сократ поднялся и сказал:

— О, мудрый Анаксагор, уже целый час расспрашиваю я сына Аксиоха, желая узнать от него, что такое любовь. Он знаток в этого рода вещах, но кажется, не желает открыть мне своей мудрости. Сжалься надо мной, Анаксагор, и скажи мне, что такое любовь?

— Это чувство, — отвечал Анаксагор, — чрез которое мужчина к женщине, но не к женщине вообще, а к определенной женщине в частности, чувствует страстное стремление, есть род болезни души и заслуживает сожаления, так как страстная склонность, будучи неудовлетворенной, ведет к отчаянию и неизбывному горю и даже тогда, когда имеет надежду быть удовлетворенной, или действительно бывает отчасти удовлетворена, ставит человека, охваченного ею, в зависимость от любимого существа, так как все, к чему мы привязываемся такого рода страстью, может быть у нас снова отнято и эта потеря причиняет нам невыносимые муки.

Такая болезненная любовная страсть изменяет человека, наполняет его постоянным страхом и ревностью, делает смелого — трусом, сильного — слабым, благородного — равнодушным к чести и позору, расчетливого — расточительным. Она восстанавливает людей друг против друга, бывает источником несчастия для целых народов. Так из-за одной женщины, греки, в течение многих лет проливали кровь своих лучших сынов.

Едва успел Анаксагор кончить свою речь, как в залу вошел Перикл. Он увидел Анаксагора разговаривавшего с Сократом, и бросил на Аспазию удивленный и вопросительный взгляд, на который она отвечала непринужденной улыбкой. Он понял намерение своей прелестной подруги осмотреть Лицей, но считал, что ей пора удалиться: он заметил, что гимнастические упражнения скоро должны начаться, затем прибавил, что считает долгом чести быть здесь сегодня, так как его два сына, Ксантип и Паралос и воспитанник Алкивиад, в первый раз примут участие в публичном состязании мальчиков в гимназии.

Анаксагор и его спутники с живым участием выслушали это известие и присоединились к Периклу, чтобы быть свидетелями борьбы маленького Алкивиада, о котором афиняне уже начинали говорить.

Аспазия поднялась вместе с Сократом, как бы для того, чтобы последовать за другими, потихоньку просила вывести ее из Лицея, но задумчивый ученик Фидия, погруженный в свои мысли вместо того, чтобы вывести из здания, привел ее в залу, где должны были происходить упражнения. Он размышлял над словами Анаксагора о том, что такое страсть и любовь.

Аспазия спросила о чем он задумался. Он долго не отвечал, затем, опустившись на мраморную скамью, сказал:

— Знаешь, Аспазия, когда я в первый раз увидал в себе своего демона?

— Что ты называешь своим демоном? — спросила Аспазия.

— Это, — отвечал он, — нечто среднее между божественной и человеческой природой. Он не призрак, не привидение, так как я очень часто слышу, совершенно ясно, его голос внутри себя, но, к сожалению, он не может или не хочет посвятить меня во всю глубину мудрости и в этом отношении, как кажется, не сильнее и не умнее меня самого. Он довольствуется только тем, что в единичных случаях коротко и без всякого объяснения говорит мне вполне понятным голосом, что я должен, или чего не должен делать. В первый раз в жизни я услышал этот голос, когда впервые увидел тебя, Аспазия.

Аспазия была взволнованна, услыхав как молодой философ говорит о своем демоне, как о вполне естественном деле.

— Что же сказал тебе твой демон в эту минуту? — спросила она.

— Когда я увидал тебя в первый раз и мне пришло в голову, что я должен спросить тебя: что такое любовь, — он тихо, но совершенно ясно, сказал мне: «не делай этого». Но я подумал: «чего хочет этот чужой? Какое ему до меня дело»? Я не послушался и спрашивал тебя очень часто и всегда о том же, что такое любовь. Но теперь я решил слушаться его во всем, так как, с тех пор, я убедился, что он мой друг и вполне достоин моего доверия.

— Ты мечтатель, друг мой, — сказала Аспазия, — хотя и считаешь себя мыслителем. Ты слишком углубляешься в себя, сын Софроника, посмотри вокруг, на окружающую тебя жизнь, и не забывай, что ты грек.

— Грек, — улыбаясь, повторил Сократ, — не слишком ли я уродлив, чтобы называться греком? Мой плоский нос совсем не отвечает канонам греческой красоты. Я по необходимости добродетелен, я ищу идеала любви, который можно было бы совместить с уродством.

При этих словах Аспазия посмотрела на Сократа с оттенком удивления и сострадания.

Бедный сын Софроника! Среди счастливых людей он один был недоволен. Его уже начинали считать мудрецом, но никогда еще никто не слышал, чтобы он утверждал что-нибудь: он только спрашивал. Он бродил среди сограждан как живой вопросительный знак. Может быть он был воплощением новой мысли, нового времени, новых потребностей. Говоря о своем демоне, он был вполне серьезен. Глаз греков привык ясно и открыто видеть все вокруг, Сократ же погрузился в себя. Много говорили о его иронии, но та ирония, с которой он порой говорил о других была только слабым отголоском той, что можно было заметить в нем по отношению к самому себе. Он был вполне чистосердечен, когда говорил, что знает только то, что ничего не знает. Он искал идеала любви, который мог бы быть совместим с уродством, он искал и предчувствовал другой, более глубокий идеал, чем эллинский идеал всепобеждающей красоты.

Таков был этот юный философ: некрасивый наружностью, глубокомысленный по уму, и грек по характеру. Дыхание Аспазии прикоснулось к нему: его характер становился все мягче и веселее, хотя бы это была веселость и спокойствие мудреца, выпивающего бокал с ядом, когда пришел его час; теперь же в нем говорила молодость и тайная, ему самому неизвестная, юношеская страсть. Он еще не был тем старцем, о котором рассказывают книги древних, он был просто — учеником из мастерской Фидия. Он втайне любил прекрасную и мудрую Аспазию. Он любил ее и знал, что у него плоский варварский нос и лицо Силена и, что она никогда не будет любить его; он знал это, но был еще молод и только наполовину сознавал всю силу огня, горевшего в его сердце.

— Я знаю, — сказал он, — что среди прелести эллинской жизни, я кажусь тебе уродливым наростом, но, Аспазия, я предпочел бы быть красивым, чем умным. Скажи мне, что сделать, чтобы быть красивым?

— Будь всегда спокоен и весел, — отвечала Аспазия.

— Пронзи меня лучами твоих очей, — воскликнул он, и не в состоянии совладать со своим сердцем, наклонился к лицу милезианки, так, что его толстые губы почти прикоснулись к ее розовым устам, — тогда я буду всегда спокоен и весел!

— Принеси жертву харитам, — ответила Аспазия, вскакивая и убегая…

В то же самое мгновение нагой мальчик, задыхаясь, вбежал в зал и, увидав Сократа, бросился к нему, и спрятался под его плащ.

Сократ не знал, догонять ли ему убегающую Аспазию или заговорить с прижавшимся к нему мальчиком. Он был похож на человека, который выпустил из рук голубку и которому в ту же самую минуту опустилась на грудь ласточка.

Мальчик умолял, задыхаясь от страха, защитить его.

— Кто ты? И чего так испугался? — спросил его Сократ.

— Я сын Кления, воспитанник Перикла, Алкивиад, — отвечал мальчик.

Причиной того, что Алкивиад, нагой и дрожащий от страха, искал защиты у Сократа, было следующее: в то время, как философ разговаривал с Аспазией, началось состязание мальчиков. Перикл и его спутники были в числе зрителей. Приятно было смотреть на красивые и сильные юношеские фигуры, особенно выделялся Алкивиад. Было что-то упрямое и дерзкое во всей его фигуре, смягчавшееся прелестью его красоты. Бывшие в числе зрителей скульпторы внимательно рассматривали развитые мускулы этого красивого, гармонично развитого тела.

В числе мальчиков, пришедших на состязание, кроме Алкивиада, были сыновья Перикла, Ксантип и Паралос, маленький Каллиас, сын богатого Гиппоникоса, с которым уже подружился Алкивиад и сын богача Пирилампа, Демос.

Мальчики от нетерпения едва могли дождаться начала состязания. Первым было соревнование в беге, начавшееся под присмотром педотрибов [30], которые давали своим воспитанникам различные советы. Но маленький Алкивиад не хотел слушать этих наставлений. Он утверждал, что движения руками, к которым его хотели принудить, некрасивы и стал спорить. Один из руководителей состязания вмешался в спор, погладил мальчика по щеке, похвалил его стремления к согласованию красоты и полезности движений, но указал на полезность этих движений, на примере страуса, который сопровождает свой бег размахиванием крыльев.

Нагие мальчики побежали с веселыми криками, раздававшимися все громче, по мере приближения к цели. Несколько раз повторялось состязание и каждый раз маленький Алкивиад первым прибегал к цели. После бега начались прыжки. Педотрибы давали мальчикам в руки тяжести и учили их так пользоваться ими, чтобы они увеличивали легкость прыжка. Это также не понравилось упрямому Алкивиаду. Стыд и гнев охватили Перикла, когда он вместе с друзьями, в числе зрителей, был свидетелем необузданности мальчика, но он снова улыбнулся, когда среди всеобщих криков одобрения, Алкивиад в прыжках, так же как и в беге, превзошел всех своих сверстников.

Затем мальчиков намазали маслом для борьбы, маленькому Алкивиаду это понравилось, но когда его намазанное маслом тело стали натирать пылью, чтобы оно не было слишком скользким, он стал возражать. На этот раз его капризов никто не слушал и сын Кления должен был покориться строгим законам гимназии.

Мальчики попеременно выступали на борьбу и маленький Алкивиад и на этот раз остался победителем. Он боролся с самым старшим из мальчиков и победил его, благодаря ловкому удару.

По окончании борьбы, все помылись и началось метание диска. Диски были сделаны из твердого дерева. Бросить такой диск было нелегко и требовало большого искусства.

Алкивиад метнул свой диск опять-таки не по правилам, но результат был такой же, как и в прежних состязаниях: диск Алкивиада улетел дальше всех других. Тогда вперед выступил один мальчик, который отличался особенным искусством в метании диска. Соблюдая все правила педотрибов он бросил диск, который, хотя и не улетел дальше диска Алкивиада, но и не остался сзади: оба они лежали рядом. Алкивиад побледнел: в первый раз он должен был разделить — честь победы с другим. Дрожа от волнения, он бросал раздраженные взгляды, на своего противника. Последний начал утверждать, что его диск лежит дальше диска Алкивиада. Этого мальчик не в состоянии был перенести и со всей силы бросил диск прямо в голову своего соперника. Мальчик упал без чувств, обливаясь кровью; поднялась страшная сумятица.

Видя что он наделал, Алкивиад в первую минуту побледнел, но когда родственники и друзья раненого противника стали упрекать и угрожать ему, он снова стал упрям и заносчив. Увидев, что раздраженный Перикл приближается к нему, может быть для того, чтобы наказать, он вдруг повернулся и, растолкав окружающих, бросился бежать.

— Итак, ты сын Кления, — сказал Сократ мягким, спокойным тоном, после того, как мальчик рассказал о своих приключениях. — Скажи, пожалуйста, когда ты поступаешь так или иначе, неужели ты не думаешь о порицании или похвале людей?

— Я никогда не хочу делать того, чего хотят другие, — упрямо отвечал мальчик, — я хочу делать то, что мне нравится…

— Ты совершенно прав, — сказал Сократ, — человек должен делать то, чего он сам хочет. Ты пришел сюда не для того, чтобы бросать диски в головы своих сверстников, а для того, чтобы заслужить похвалу и честь. Вся твоя ошибка в том, что ты на одно мгновение совершенно забыл, чего ты собственно желал, и это привело к тому, что ты покрыл себя не славой, а стыдом и позором.

В первый раз маленький Алкивиад услышал, что его поступок оказывался не непроизвольным, а чем-то в нем самом живущим, связанным с его собственной волей.

В словах и в тоне Сократа было что-то, внушавшее мальчику доверие. Он молча и серьезно посмотрел на Сократа и, встретившись взглядом с его ласковыми, темными глазами, почувствовал к нему, кроме доверия, симпатию, какой до сих пор не чувствовал ни к кому.

В эту минуту появились искавшие Алкивиада Перикл в сопровождении гимназиархов.

— Не бойся ничего, — сказал Сократ, — с помощью богов я попытаюсь примирить тебя с твоими врагами.

Преследователи узнали Сократа и прижавшегося к нему мальчика.

— Я знаю кого вы ищите, — спокойно проговорил Сократ, — но тот, кто вам нужен, находится под моей защитой. Что же касается раненого мальчика, то подумайте, что такое несчастие, или преступление, называйте как хотите, уже не раз случалось от руки богов и героев: Аполлон убил своего любимца Гиацинта, Персей, — своего деда Акризия… Весьма возможно, что этот черноволосый мальчик, сравнится с богами и героями также и в других вещах…

Гнев Перикла прошел при виде найденного мальчика, с лица которого исчезли следы упрямства. Он обратился с дружескими словами к Сократу, затем велел воспитателю одеть мальчика и отвести его домой.

Сократ еще некоторое время разговаривал с Периклом и гимназиархом о мальчике, в котором была такая странная смесь хороших и дурных качеств. Что касается самого предмета этого разговора, то он уходил прощаясь горячим взглядом благодарности со своим защитником. С тех пор и завязалась эта странная дружба между Сократом, которого греки называли уродом, и прекраснейшим из сынов Эллады, юным Алкивиадом.

Глава VII

Фидий жил только мастерской и Акрополем. Даже во сне он не видал ничего кроме образов своих богов. Окружающий мир имел для него значение только относительно его искусства. Он отказывался от удовольствий жизни, жил одиноко, даже не завел себе подруги. Его душа была полна только искусством.

В мастерской Фидия была пестрая смесь всевозможных вещей. Рядом с моделями из глины стояли уже почти готовые скульптуры, ожидая пока рука мастера придаст им окончательную отделку.

Это был хаос, но не разрушения, а предшествующий творению. И над этим хаосом парил дух Фидия. Он направлял горячего Алкаменеса и сурового Агоракрита к единой цели. Они были руками Фидия, кроме того Алкаменес был и его языком, так как Фидий выражался односложными, загадочными словами. Этим же юношам надлежало присматривать за остальными.

— Что ты делаешь, Дракилл, — говорил Алкаменес, — эта грудь слишком плоска, чтобы производить впечатление издали, нижняя часть тела малорельефна, основные мускулы выступают недостаточно, а второстепенные слишком. Твой Бог, Ликиос, теряется в складках своего платья.

Затем он подошел к скульптурной группе для Парфенона — юношам, удерживающим взбесившихся коней.

— Где ты видел, Кринагор, эти широкие головы? Фигура у тебя сделана слишком деревянно, слишком старомодно…

Порицая то или другое Алкаменес, казалось, готов был уничтожить юношу. Агоракрит, как часто случалось, вставал на защиту.

В эту минуту к спорящим подошел Фидий и вместе с ним Перикл и Аспазия. Время от времени они приходили бросить взгляд на то, что делалось у Фидия.

Когда Алкаменес увидал милезианку он постарался принять равнодушный и веселый вид и подавить досаду, которой не сумел скрыть во время мимолетной встречи с Аспазией на Агоре. Что же касается мрачного Агоракрита, то он и не трудился скрывать тот гнев, который питал против Аспазии. Он отошел в сторону и не проронил ни слова.

Так как, входя, они слышали окончание спора между Алкаменесом и Агоракритом, то разговор продолжился и Аспазия заявив, что она вполне согласна с Алкаменесом в его желании изъять из искусства все старые обычаи. Осмотрев планы и модели колоссальных групп, она многое нашла чересчур искусственным и строгим, подавляющим зрителя и высказала, что думает.

— Прекрасная Аспазия, — сказал Физия с легкой улыбкой, не забывай, что наши скульпторы должны изображать здесь не обыкновенные человеческие фигуры, а божественные.

— Просто я желала бы, — возразила Аспазия, — чтобы твои произведения сделались более мягкими.

— Когда я гляжу на статуи Фидия, — сказал Перикл, желая переменить тему разговора, боясь, что Фидий обидится, — или слушаю стихи Гомера, то я нахожу, что они возвышенны в своей прелести и прелестны в своей возвышенности. Они возвышенны и очаровательны и мы можем их назвать прекрасными, так как они соединяют в себе то и другое. Будь добр, покажи нам свою собственную модель Афины-Паллады.

Фидий долго не соглашался, но уступил настойчивым просьбам Перикла и присоединившейся к нему Аспазии, повел их на просторный двор, где делалась, по модели Фидия, громадная статуя богини из золота и слоновой кости.

— Так прекрасно и глубокомысленно было в действительности лицо богини, — сказал Перикл, — когда она появилась на свет не от жены, а из головы своего отца.

— Но в голове, — вмешался в разговор Сократ, — в голове живут, как известно, мысли, а чем иным может быть эта, вышедшая из головы отца, богиня, как не олицетворением мысли Зевса? О, счастливый, благословенный богами Фидий, ты призван изображать высшее, что существует на свете — мысль! И так же как Фидий изобразил здесь в образе Афины-Паллады победоносный свет мысли, так я могу воплотить любовь в образе Эрота.

Вы, конечно, не станете утверждать, что Эрот бог достойный презрения; мудрецы называют его старейшим из богов и, если любовь есть стремление и потребность, то я могу с полным основанием сказать, что этот бог также и мой. Но для того, чтобы ознакомиться с ним лучше, я, как вам известно, много расспрашивал всех.

— Это правда! — смеясь воскликнул Алкаменес — тебя чаще можно видеть на Агоре, чем здесь, в мастерской Фидия.

— Мой друг, Анаксагор, — продолжал Сократ, — назвал любовную страсть болезнью, я не знаю только она обыкновенная ли болезнь, которую можно лечить лекарствами, или же это нечто божественное, вроде вдохновения поэта, или исступления дельфийских жриц? Я знаю, что бог любви должен иметь фигуру мальчика с крыльями, но как представить его: серьезным, или веселым! Я желал бы это знать, Аспазия, желал бы знать как представила бы ты любовь, если бы была одним из учеников Фидия?

— Я совсем не стала бы стараться представить ее, — сказала Аспазия, — любовь есть чувство, а чувство не имеет образа. Как хочешь ты изобразить то, что не имеет тела? Представь вместо любви то, что возбуждает любовь, что достойно любви — прекрасное, так как оно имеет образ, оно видимое и доступное всем чувство. Тут тебе не придется много думать и обращаться к людям с вопросами, а стоит просто изобразить то, что на твой взгляд покажется всего прекраснее.

Сократ подумал несколько секунд и сказал:

— Ничто не может быть справедливее твоих слов, Аспазия, я оставлю Эрота и постараюсь изобразить Харит. Афродита конечно прекрасна, она не только богиня красоты, она еще богиня любви, в Харитах же любовь еще более чиста. Итак, я изображу Харит и поднесу их в подарок богине Фидия. Но как прежде любовь, так теперь — прекрасное, чтобы изобразить его я должен исследовать со всех сторон.

— Если ты хочешь видеть самое прекрасное на свете, любезный Сократ, — сказал, улыбаясь, Алкаменес, — то я могу дать тебе совет: постарайся увидать прелестную коринфянку, о которой ты говорил танцующею.

— Коринфянку Теодоту? — спросил Сократ, — я много раз слышал о грациозности ее танцев, — но кто же доставит нам удовольствие наслаждаться коринфской танцовщицей — не ты ли, Алкаменес, ее первый поклонник?

— Почему бы и нет, — отвечал Алкаменес, — я с большим удовольствием предоставлю вам случай видеть очаровательнейшую женщину на свете.

Прелестная танцовщица, гетера Теодота приехала из Коринфа в Афины по милости Алкаменеса: когда Алкаменес понял, что должен отказаться от обладания Аспазией, в чем сначала был почти уверен, он был сильно раздражен на милезианку. Но он был слишком молод, слишком весел, слишком легкомыслен, чтобы эта потеря могла отравить ему существование. Он хотел только как-нибудь отомстить Аспазии и заменить одну любовницу другою.

Один богатый коринфянин заказал ему небольшую мраморную статую. Алкаменес исполнил заказ и отослал оконченное произведение в Коринф. Заказчик был так очарован прелестью работы, что написал Алкаменесу, что он может требовать от него какого угодно вознаграждения, что готов исполнить всякое его желание. В ответ юный художник написал коринфянину следующее:

«Всем известно, что вы, в вашем роскошном Коринфе, с давних времен обладаете прекраснейшими подругами, какие только существуют в Элладе и так как ты пишешь, что готов за мою статую исполнить всякое мое желание, то я прошу тебя прислать мне, за твой счет, на месяц, в Афины вашу первую красавицу, чтобы в течение этого месяца она служила мне моделью».

Несколько дней спустя прелестная гетера из Коринфа, танцовщица Теодота была в Афинах у Алкаменеса. Когда же месяц прошел, Теодота не пожелала возвратиться в Коринф: Афины понравились ей, и она решила остаться. Алкаменес оставался ее другом и расхваливал Теодоту всем, кто только хотел его слушать, называя ее первой красавицей в Элладе. Он никогда не забывал прибавлять, что она красивее Аспазии, которая завоевала Перикла скорее хитростью, чем красотой.

Когда Алкаменес начал расхваливать Теодоту в присутствии Аспазии, она тотчас же поняла намерение оскорбленного ею юноши. И быстро приняла решение. В ее голове, как молния мелькнула мысль, что похвалы Теодоте могли иметь влияние на впечатлительного Перикла, что у него возникнет желание увидать прелестную коринфянку, а она не желала, чтобы Перикл отправился к Теодоте без нее. Она знала чем превосходит всех других, что же Алкаменеса, то она подумала, что лучше всего накажет его, показав как мало обращает внимания на подобные вещи.

Взвесив все это и, чувствуя, что ей самой любопытно увидеть прекрасную коринфянку, она непринужденно сказала:

— Если ты, Алкаменес, в состоянии указать нам путь к прекраснейшему и прелестнейшему, было бы глупостью, если бы мы не поймали тебя на слове и не заставили немедленно исполнить твое предложение…

— Я согласен, — поспешно сказал Алкаменес, — дом Теодоты недалеко, идемте!

Вскоре они были у дома Теодоты. Сообщив ей о приходе гостей, Алкаменес пригласил своих спутников следовать за ним. Он провел их в комнату, которая была убрана с расточительной роскошью. Повсюду лежали мягкие подушки; пол был покрыт дорогими коврами, воздух наполнен благоуханиями. Пурпурное ложе грациозно поддерживалось скульптурами богов любви; роскошные костюмы валялись в живописном беспорядке, мягкие сандалии, ленты, дорогие пояса, банки с румянами, круглые зеркала из полированной жести с богатыми ручками, красивые зонтики от солнца, всевозможных фасонов веера, маленькие статуэтки из мрамора и бронзы, по большей части подаренные Алкаменесом и множество свежих цветов, все это в своем пестром беспорядке производило сильное впечатление.

Гетера поднялась с мягкого табурета навстречу гостям.

Теодота была прекрасна; у нее были черные с синеватым отливом волосы и совершенно черные, сверкающие глаза, тонкие черты лица. Она была сильно нарумянена, брови искусно подведены, губы казались пунцовыми, ее платье было вышито цветами и стянуто в талии золотым поясом, с богато украшенной пряжкой. Ее шея, грудь, руки и даже ноги у щиколоток были украшены браслетами в форме змей; в ушах были серьги, на голове повязка, вышитая жемчугом.

— Я уже сообщил Теодоте, — сказал Алкаменес своим спутникам, — для чего мы пришли и чего желаем от нее.

— Алкаменес безумец, — улыбаясь сказала Теодота, — пригласив неожиданно таких высоких гостей, не дал мне времени приготовиться, чтобы достойно принять их.

— Никаких приготовлений не нужно, — сказал Алкаменес, — ты всегда одинакова, и наше посещение относится не к твоему дому, а к твоей прелести и к твоему искусству. Ты видишь перед собою мудреца, — продолжал он, указывая на Сократа, — который горит желанием видеть тебя и восхищаться твоими танцами, и этому мудрецу ты обязана более чем мне тем, что видишь сегодня у себя великого Перикла и столь прославляемую Аспазию из Милета.

— Как! — смущаясь сказала Теодота, — неужели я могу осмелиться показать мое ничтожное искусство перед такими строгими судьями.

— Не волнуйся, Теодота, — сказал Перикл, — Алкаменес не зря расхвалил тебя нам, он умеет распознать прекрасное.

— В самом деле, — сказал Сократ с улыбкой, бросая взгляд на Аспазию, — он всегда первый находит прекрасное.

— В таком случае, пусть он берет на себя всю ответственность, — сказала Теодота. Я не церемонюсь ни перед кем и никогда не отказываюсь показать свое искусство. Вы желаете видеть мои танцы, я повинуюсь. Что вы хотите, чтобы я станцевала? Какую богиню вы хотите, чтобы я представила? Какой миф?

— Спрашивай нашего мудреца, — сказал Перикл, — мы пришли сюда по его желанию. Говори, Сократ, что ты хочешь, чтобы станцевала Теодота?

— Если вы и сама Теодота, — отвечал Сократ, подумав немного, — предоставляете мне решение, то я попрошу ее представить нам спор трех богинь о красоте, на вершине Иды, то есть предстать нам сначала Афродитой, затем Герой и наконец Афиной и показать, как каждая из них по своему старалась очаровать пастуха и получить из его рук награду за победу. Алкаменес обещал показать нам здесь, что такое грация и прелесть, поэтому мы хотим, чтобы Теодота была на сколько возможно грациозна и прелестна в самых разнообразных видах.

После того как Теодота удалилась, чтобы переодеться, Сократ заметил.

— Мы достигнем нашей цели, так как Теодота не похожа на других красавиц, которые сдерживаются и только по капле дают то, что хотят дать, она честно отдаст нам все, что может предложить и выльет на нас все свое искусство, как из рога изобилия.

Вскоре Теодота появилась в костюме, не мешавшем свободе ее движений. Вместе с нею вошли мальчик с цитрой и рабыня с флейтой. Они начали играть, и к музыке, мало-помалу, стали присоединяться движения Теодоты и было невозможно сказать, в какую именно минуту начала она танцевать. Она представила в танце сначала Афродиту, потом Геру, потом Афину. Это был один и тот же танец, повторенный три раза, но каждый раз с различным, свойственным той или иной богине выражением. Удивительно было видеть, какая перемена происходила во всех ее движениях: взглядах, жестах и мимике. Трудно было сказать чему удивляться более: богатству изобретательности и общей прелести исполнения или же грации и законченности отдельных черт.

Теодота, во время танцев, не спускала своего выразительного взгляда с Перикла. Он, как бы невольно, принимал участие в представлении, казалось, в нем она видела Париса, из рук которого хотела получить яблоко победы.

Когда Теодота закончила, Перикл выразил свое восхищение той прелестью и искусством, с которыми она выполнила свою задачу.

— Для нас это было не трудно, — сказал Алкаменес, — она в состоянии изобразить не только кротость голубки, но и дикость льва, жар огня, мягкий шелест и дрожание листьев.

— Я не сомневаюсь, — сказал Перикл, — что она умеет как и танцовщик, которого я видел недавно, представить мимикой все буквы алфавита…

— А что скажешь о Теодоте ты?! — воскликнул Алкаменес, дотрагиваясь рукой до плеча Сократа, который во время танцев не спускал глаз с танцовщицы и теперь погрузился в глубокую задумчивость.

— Я буду учиться танцевать, — серьезно сказал он, — до сих пор я знал только мудрость головы и мысли — теперь я знаю, что есть мудрость рук и ног.

Все улыбнулись, думая, что Сократ говорит со своей обычной иронией, но он продолжал:

— Такая прелесть размеренных движений, которую показала нам Теодота, непременно должна наполнять ум человека любовью к прекрасной соразмерности. Увидав их раз, человек, по необходимости, станет презирать все резкое и грубое. Я завидую, Теодота, тому чувству меры, которое живет у тебя в теле и душе.

— Я очень рада, — улыбаясь сказала Теодота, — если вам кажется, что я обладаю этим, и что другим оно нравится, так как мое призвание и заключается в том, чтобы нравиться и доставлять удовольствие. Но искусство нравиться и доставлять удовольствие, с каждым днем становится у нас, в Элладе, труднее. Для ваших, привыкших ко всему прекрасному, глаз, недостаточно прекрасной природы женщины, вы требуете, чтобы мы украшали себя всеми прелестями искусства. И однако, — прибавила она с очаровательной улыбкой, — как ни трудно для нас, женщин, благодаря вам, нравиться и доставлять удовольствие, тем не менее, я никогда не перестану считать это призвание самым прекрасным, и, если вы позволите, своим.

— Очевидно, — сказал Сократ, — ты не принадлежишь к числу тех женщин, которые, кроме самих себя, желают нравиться только одному человеку.

— Нет, клянусь богами, — вмешался Алкаменес, — она не принадлежит к числу тех женщин, она ужас всех мечтательных юношей. Еще вчера мне жаловался юный Дамет, что Теодота выгнала его за дверь, за то, что он сделался слишком мрачен.

— Действительно, — сказала Теодота, — я не переношу цепей, не только Гименея, но и Эрота, я не жрица любви — я дочь веселья.

— Я удивляюсь тебе, Теодота, — заметил Сократ, — мне кажется, ты выбрала не только прекраснейшее, но и самое трудное из всех призваний. Ты не хочешь быть напитком в кубке одного человека, спокойно осушаемом в тени домашнего очага, ты предпочитаешь подниматься в воздух, как легкое облачко и оттуда падать цветочным дождем веселья на головы всех. Ты отказываешься от семейного очага, от почестей супруги, от материнского счастья, от утешения в старости для того только, чтобы удовлетворять стремлению к прекрасному в груди мужей Эллады. Ты презираешь не только цепи Гименея, ты также презираешь и гордого Эрота, этого мстительного бога, а, между тем, всем известно, как скоро проходят молодость и красота. Несмотря на это, ты самоотверженна: как цветущее дерево, ты говоришь: «срывайте цветы моей кратковременной жизни, составляйте из них венки, я не хочу приносить плодов — я только цветочное дерево!» Какое самоотвержение! Да благословят тебя за это боги и люди, Теодота, да украсят хариты розами твое тело!

— Ты чересчур превозносишь мои заслуги, — отвечала танцовщица.

— Я еще сказал далеко не все! — воскликнул Сократ.

— В таком случае, это будет причиной для того, чтобы прийти ко мне снова, — сказала Теодота.

Так они разговаривали вдвоем, пока, наконец, и другие не приняли участия, и разговор сделался оживленнее. Теодота бросала на Перикла многозначительные взгляды и говорила много загадочных слов. Перикл отвечал на то и на другое мягким тоном, свойственным ему, когда он разговаривал с женщинами.

Аспазия наблюдала за ними, но без страстного ослепления, как это порой бывает с другими женщинами. Она сама была сторонницей свободной и ясной любви и выступала против рабства, не только в браке, но и в любви, кроме того знала, что женщина, которая ревнует, погибла. Она сознавала разницу между собою и Теодотой. Теодота беззаботно исполняла свое назначение, тогда как Аспазия никогда не способна была бы на подобную жизнь, она была бесконечно далеко от того самопожертвования, о котором говорил Сократ: она не отдала бы своих цветов на радость толпе. Она искала и нашла более блестящую цель, она была любима и любила той ясной, свободной любовью, которую проповедывала. Что же касается средств очаровывать и пленять, то Теодота беззаботно отдавала все, что имела, и ее средства скоро истощались, тогда как богатая, глубокая натура Аспазии была неистощима.

Когда Перикл, Аспазия, Алкаменес и Сократ оставили дом Теодоты, Алкаменес спросил:

— Ну, Сократ, полезен ли будет для твоих Харит танец очаровательной Теодоты?

— О да, — отвечал Сократ, — но пока это останется моей тайной. Вы узнаете об этом, когда мои Хариты будут стоять оконченные на Акрополе.

Глава VIII

Из дома богатого Гиппоникоса слышались звуки флейт и хора мужских голосов. Такие же звуки флейт и мужских голосов раздавались и в доме богатого Пирилампа, и в доме богача Мидия, и в доме Аристокла, и в домах других богатых афинян. Казалось, что стук молотков в Афинах снова будет заглушен звуками флейт и лир и голосами поющих, — наступали Дионисии, а вместе с ними время драматических представлений в театре. Представления эти, в высшей степени возбуждали интерес афинян. По обычаю, все пьесы, написанные к этому времени, были представлены второму архонту, который, выбирал наиболее удачные. Актеры, которые должны были выступить в этих пьесах, содержались на общественные средства, тогда как хоры содержались и одевались за счет богатых афинских граждан.

Богатому Гиппоникосу выпало готовить хор для «Антигоны» Софокла; Пирилампу — для трагедии Эврипида; Мидию — для трагедии Иона; Аристоклу — для комедии Кратиноса и так далее. Как всегда в этих случаях, в Афинах, началось соперничество между попечителями хоров, которые старались отличиться один перед другим, выставляя самый лучший. Победителям в этой борьбе завидовали не менее, чем победителям на олимпийских играх.

В этот день, кроме хора и самого хозяина дома, у Гиппоникса собрались автор «Антигоны» и трое актеров Деметрий, Каллипид и Полос, которые должны были разыграть трагедии Софокла.

— Репетиции хора, — сказал Софокл актерам, когда с приветствиями было покончено, — уже давно начались. Теперь мы немедленно распределим роли. Роль Антигоны, само собою разумеется, возьмет Полос… Но, — перебил он сам себя, обращаясь к Полосу, — скажи мне, слышал ли ты о прекрасной милезианке Аспазии?

И когда последний отвечал утвердительно, поэт продолжал: — У меня был с нею спор, в котором она порицала наше обыкновение отдавать женские роли мужчинам и утверждала, что женщине следует дозволить выступить на подмостках. Напрасно ссылался я на маски, которые скрывают лицо и громадное пространство театра…

Полос презрительно засмеялся:

— Когда я вышел в роли Электры и говорил: «о, божественный свет, о воздушный эфир», никто не подумал бы, что я не женщина, глядя на мои манеры, слыша мой голос… А когда я обнимал урну с прахом брата…

— Весь театр был тронут и глубоко потрясен! — воскликнул Софокл, и остальные согласились с его мнением. — На сцене, — продолжал Софокл, — никогда не слышно было более трогательного, более женственного голоса, чем твой.

— Надеюсь, что ты не хочешь этим сказать, что мне удаются только женственные характеры. Я полагаю, ты еще помнишь меня в Аяксе: «о горе мне, что я выпустил эту презренную из рук», — продекламировал Полос громовым голосом.

— Нам нужны еще два второстепенных актера, которые выходят на сцену только на несколько минут, но я не хотел бы отдать этих ролей первым встречным, — вновь заговорил Софокл, — это, во-первых, роль Гемона, который появляется только тогда, когда Антигону уже уводят.

— В таком случае, я мог бы исполнить роль Гемона! — воскликнул Полос.

— Роль слепого прорицателя Тирезия может взять Каллипид, — предложил Софокл. — Затем остается еще один страж и один вестник. Этим двум приходится говорить длинный монолог, который должен быть передан, как можно лучше. Нет ничего неприятнее, когда подобный монолог ведется человеком, едва умеющим говорить. Я решил сам взять на себя эти две маленькие роли. В прежних пьесах я много раз выходил на сцену…

Актеры вполне одобрили намерение поэта и Гиппоникос тоже.

— Наконец, остается Эвридика, супруга Креона, — сказал Софокл, — она появляется в самом конце трагедии и говорит всего несколько слов.

— Дайте мне Эвридику! — вскричал Полос.

— Она уже отдана, — возразил Софокл. — Один актер, ни разу не выступавший и не желающий сказать своего имени, хочет сыграть Эвридику.

Любопытство Гиппоникоса и актеров было немало возбуждено таинственным видом поэта, но тот уклонился от дальнейших объяснений. Он подал актерам текст трагедии, дал им некоторые указания относительно их ролей и костюмов, в которых они должны были выйти, затем Гиппоникос представил хористов и пригласил актеров присутствовать на репетиции хора.

Началось пение гимнов Антигоны. Руководитель хора отбивал такт руками и ногами, иногда и сам поэт присоединялся к нему. Он часто отводил в сторону музыканта, сам брал лиру и аккомпанировал хору.

Точно так же как Софокл в доме Гиппоникоса, Эврипид в доме Пирилампа, Ион — в доме Мидия, Кратинос — в доме Аристокла, а другие поэты в домах других содержателей хоров, словно полководцы, ободряли и возбуждали мужество своей армии, стремясь быть первым на Дионисиях. Дома содержателей хоров были очагами, из которых возбуждение распространялось по всему городу, у каждого хора, у каждого поэта, была своя партия, желавшая ему победы. Обыкновенное, в подобных случаях, возбуждение афинян на этот раз было доведено до высшей степени. Гиппоникос и Пираламп во всю старались обеспечить себе победу и их соперничество задавало работу афинским языкам. Государственные дела, известия из колоний, сделки в Пирее — все было отложено в сторону и, если бы афинский флот готовился к морскому сражению, то в эти дни о нем говорили бы менее, чем о Гиппоникосе и Пирилампе. Однако, на Агоре, нашлись двое людей, которые разговаривали совсем о других делах. Это были Перикл и Анаксагор.

— Ты задумчив, — говорил философ своему другу, — тебя заботят какие-то новые государственные планы, или же причиной твоей задумчивости является прекрасная женщина.

— Возможно, то и другое, — отвечал Перикл. — Как было бы прекрасно, если бы человек мог обходиться без женщины, мог нераздельно отдать себя государственным делам или какому-нибудь другому серьезному, великому делу.

— Человек может обойтись без женщины, может обойтись без всего, — с особенным ударением сказал Анаксагор, и начал развивать мысль, как хорошо относиться ко всему равнодушно.

Перикл спокойно и кротко слушал мудреца, хотя далеко не имел вида человека согласного с его словами.

— Если, — заключил Анаксагор свою речь, — ты не можешь обойтись без женщины, то мне кажется, твоя жена, Телезиппа, годится так же, как и всякая другая — она родит тебе детей, чего же ты желаешь от нее еще?

— Ты, кажется, знаешь хорошо, — возразил Перикл, — как она суеверна и как ограничен ее ум. Может быть это еще можно было бы перенести, если бы она была кротка, но эта женщина постоянно противоречит мне, постоянно оскорбляет мой ум и сердце. Когда, мне приходило в голову подарить ей какое-нибудь красивое платье, или что-нибудь такое, что могло бы украсить дом или ее саму в моих глазах, она всегда бывала недовольна и говорила: «разве я недостаточно красива, раз ты хочешь, чтобы я украшала себя? Если я не нравлюсь тебе такой, какая я есть, то не хочу нравиться тебе и украшенная». Разве можно сказать что-нибудь глупее? Во всем, что касается любви, она ведет себя с таким слепым упрямством, которое сделало бы некрасивой самую прекрасную женщину…

— Различные украшения и красивые платья, которых Телезиппа не желает принимать, все это, с точки зрения рассудка, глупости и излишняя роскошь, — проговорил Анаксагор. — Но она тоже женщина и я, во имя мудрости, говорю тебе: оставь свои мечты о прекрасной милезианке Аспазии.

— Разве я виноват, — улыбаясь возразил Перикл, — если красота на земле более могущественна, чем мудрость?

Между тем, от Аспазии к Софоклу много раз посылались тайные послы. В сумерках Аспазия возвратилась к себе домой в сопровождении мужчины, которого соседи, в потемках, приняли за Перикла.

Подойдя к дверям дома, оба остановились. Может быть, обдумывая, должен ли спутник Аспазии переступать через порог. Наконец, Софокл обратился к красавице с вопросом:

— Что священнее, дружба или любовь?

— Священнее то, что старее, — улыбнулась Аспазия, отвечая на загадочный вопрос, столь же загадочно.

Софокл простился и быстро ушел.

На следующее утро, прорицатель Лампон явился в дом, благоволившей к нему, сестры Кимона. Он пришел из Акрополя от Диопита, с которым долго шептался.

Едва окончилось жертвоприношение, для которого Эльпиника пригласила прорицателя, как он с таинственным видом заговорил о Перикле и Аспазии. Эльпиника и прорицатель часто и охотно болтали о всевозможных новостях.

— Кажется боги хотят наказать гордого Перикла, — сказал Лампон.

— Что случилось? — поспешно спросила Эльпиника.

— А то, что в доме прекрасной подруги олимпийца, Аспазии, в сумерках, прокрадывается другой.

— Ничего удивительного, — заметила Эльпиника, — она же гетера! Но кто этот другой?

— Лучший друг Перикла, любимец богов, как он часто называет себя, трагический поэт с берегов Кефиса.

— Такой же женский угодник, как и сам Перикл! Но ты принес уже старую новость, друг Лампон. Сколько времени прошло с тех пор, как поэта в первый раз видели с Периклом и Аспазией. Всем известно, что он не меньше своего друга влюблен в нее. Можно было догадаться, что он потихоньку ходит к ней, — но кто его видел?

— Я сам! — вскричал Лампон. — Я сам видел его и случайно слышал короткий разговор у дверей. А вторым свидетелем, если понадобится, будет Диоцит.

— Хорошо! — воскликнула Эльпиника с восторгом. — Это известие, если оно дойдет до Перикла, нанесет смертельный удар его любовной связи с милезианкой. Но кто скажет об этом Периклу?

— Лучше всего, если это будет Теодота, так думает Диопит. Эта женщина с некоторого времени, как кажется, имеет вид на возлюбленного Аспазии и если она доставит ему доказательство неверности милезианки, то ей легче будет устранить Аспазию.

— Бедная Телезиппа! — вскричала сестра Кимона, — конечно, лучше всего было бы, если бы у тебя совсем не было соперницы, но хорошо будет уже и то, если милезианку выставят за дверь.

— Да, это так, — согласился Лампон, — из сердца такого человека, как Перикл, красивая и хитрая женщина может быть изгнана только другой красивой и хитрой женщиной. Теодота менее опасна, чем Аспазия; эта продажная коринфянка, будет мягкая, как воск, в наших руках.

— Успех обеспечен! — воскликнула Эльпиника. — Перикл уже обратил на нее внимание — я это знаю, он был один раз у нее в доме, правда, в обществе милезианки.

— Их приводил Алкаменес, — заметил Лампон, — он работает на нашу пользу. Он также принадлежит к числу людей, ненавидящих милезианку и обрадуется, когда она будет разлучена с Периклом. Он хочет отомстить женщине, изменившей ему, он уже раньше нас задумал заменить милезианку, в сердце Перикла, Теодотой. Ему только недостает должного оружия против Аспазии — мы доставим ему это оружие, надо дать знать Алкаменесу, чтобы он сговорился с коринфянкой.

Эльпиника подумала немного, затем сказала:

— Предоставь это мне, я знаю путь, которым это известие может дойти до ушей коринфянки…

Эльпиника рассказала все своему другу Полигноту, который был приятелем Агоракрита, злейшего врага Аспазии. Агоракрит передал увиденное Лампоном своему товарищу в мастерской Фидия и Алкаменес был в восторге, найдя случай отомстить гордой красавице.

Наступили Дионисии. Последние дни празднества предназначались для состязания трагической музы.

В первый день смотрели комедию Кратиноса, которая прошла среди всеобщего одобрения зрителей.

На следующий день снова началось представление; снова тридцать тысяч афинян сидело на каменных скамьях театра. Знатнейшие — на мраморных скамьях, в первом ряду, богатые — на принесенных с собою пурпуровых подушках, окруженные рабами, бедняки явились с несколькими фигами и оливками на целый, день, но как те так и другие все чувствовали себя афинскими гражданами, имеющими равные права чтобы судить произведения Софокла, Иона и Эврипида.

Театр был полон, виднелось только одно колеблющееся море человеческих голов. Слышен был громкий шум голосов, который все возрастал. В этот день должна была решиться участь Гиппоникоса и Пирилампа: партии обоих казалось готовы были вступить в рукопашный бой: раздавались громкие крики, сыпались насмешки.

Теодота была в числе зрителей, нарядно разодетая. Ее взгляд часто был направлен в ту сторону, где сидел Перикл, и он, в свою очередь, время от времени смотрел на Теодоту.

Наконец, среди всеобщего шума, раздался громкий голос глашатая, требовавший внимания. Принесена была жертва на алтарь Диониса, затем он провозгласил:

— Выходит хор Иона!

Представление трагедии Иона афиняне сопровождали громкими криками неодобрения. Затем следовало трагическое произведение Филоклеса. Но его пьесе не суждено было даже закончиться, так как гневные крики стали раздаваться вскоре после начала, затем послышался смех, свистки, топанье ногами.

После этой трагедии началась комедия. Потом выступил хор Эврипида. Его произведение тронуло сердца зрителей. Женщины были растроганы тем, что говорило чувству, мужчины увлечены блестящими мыслями, которыми было наполнено произведение, точно пурпурная ткань, вышитая золотыми нитями.

Роскошные костюмы хора были встречены восклицаниями изумления и восхищения; до сих пор зрители не видели ничего подобного. Когда пьеса закончилась, последовали громкие крики одобрения. Пириламп и его друзья были почти уверены в торжестве.

В короткий промежуток между окончанием этой трагедии и началом следующей, к скамье Перикла быстро подошел раб и подал ему свиток папируса.

Перикл развернул его и прочел:

«Софокл пробирается в дом Аспазии в вечерние сумерки».

Когда Перикл, прочитав записку, огляделся, ища взглядом ее подателя, тот уже исчез. Перикл был раздосадован.

Глашатай провозгласил:

— Выходит хор Софокла!

Началась трагедия любви. Перед афинянами разыгрывалось действие, в котором любовь представлялась в трех различных ипостасях: любви сестры, любви невесты и любви матери. Из любви к брату умирает Антигона, из любви к невесте умирает Гемон, из любви к сыну умирает Эвридика. Впечатление, произведенное трагедией Софокла на сердца зрителей было глубоко. Трагическое искусство еще никогда не было так прекрасно смягчено, так человечно и в тоже время так возвышенно. Никогда еще не было такого прекрасного пения, столь гармоничного и великолепно составленного во всех своих частях.

Когда ушел хор состязание окончилось, весь собравшийся народ такими громкими криками выражал свое одобрение Гиппоникосу, что судьи, не советуясь, отдали предпочтение автору Антигоны и объявили его победителем.

По обычаю, Софокл и Гиппоникос появились вместе на сцене, чтобы на глазах у народа получить венки из рук судей.

Трудно описать радость и гордость Гиппоникоса, точно также, как горькое разочарование Пирилампа и его приверженцев.

Когда Перикл выходил из театра, он вдруг увидел возле себя Теодоту. Она с улыбкой взглянула на него и, протянув руку, подала маленькую записку:

«Если желаешь узнать подробности о Софокле и Аспазии, приходи к Теодоте. Раб ждет тебя под колоннами Толоса и укажет вход в дом, через потайную дверь», — прочел Перикл.

Прежде чем Перикл успел решить, примет ли он это приглашение, он увидел Софокла, окруженного толпой друзей выслушивающего поздравления.

Увидев Перикла, поэт поспешил к нему навстречу. Перикл поздравил победителя.

— Благодарю тебя, — сказал Софокл, — но говори мне не как друг, а как беспристрастный судья.

С трудом подавляя то, что более всего занимало его в эту минуту, Перикл сказал:

— Знаешь, что заставило меня задуматься в твоей пьесе? Как и многих других, меня удивило, что рядом с узами крови, которые эллины привыкли с древних времен считать священными, ты поставил и любовь жениха к невесте. Это нововведение сильно занимает мой ум, но я еще не знаю был ли ты прав.

Затем Перикл прибавил:

— Мне кажется, под маскою вестника, ты прекрасно передал рассказ о смерти Гемона. Мне показалось, что я узнал твой голос, но кто играл Эвридику? Какой актер скрывался под маской этой царицы? Какое-то чувство волновало меня во время сцены, когда вы двое, ты — как вестник, он — как царица, стояли друг против друга. Я никогда не слышал, чтобы на сцене говорили так, как говорила эта царица. Кто, если не Полос, мог придать своему голосу такое очарованье?

— Нет, это был не Полос, — улыбаясь отвечал Софокл. — Ты сейчас говорил о нововведении в моей трагедии, было и еще одно нововведение, о котором до сих пор не знает ни одна человеческая душа, кроме меня и Гиппоникоса: в первый раз, на сцене, под маской, действительно скрывалась женщина…

— Кто же эта женщина, — спросил Перикл, — осмелившаяся вступить на подмостки, наперекор древним обычаям?

— Ты увидишь ее, — ответил Софокл, и через несколько мгновений подвел закутанную в покрывало женщину. Он отвел Перикла подальше от толпившегося народа:

— Неужели необходимо снимать покрывало, Перикл, чтобы ты узнал не только самую красивую, но и самую умную представительницу слабого пола?

Перикл нахмурился.

— Да, для меня необходимо снять покрывало, — сказал он холодным тоном.

Затем, решительной рукой, он откинул покрывало с лица женщины и очутился лицом к лицу с Аспазией. Содержание записки Теодоты, казалось ему, подтверждалось: Аспазия, без его ведома, тайно виделась с поэтом, втайне уговорилась с ним появиться на сцене. Он, конечно, был убежден в верности дружбы благородного Софокла, но Аспазия еще раз доказала, что она смеется над всякими цепями.

Все, что думал про себя, молча глядевший на Аспазию, Перикл, она прочла на его лице, по его нахмуренным бровям, по его взгляду и отвечала на это красноречивое молчание:

— Не хмурься, Перикл, и прежде всего не сердись на своего друга Софокла — я заставила его сделать то, что он сделал…

— Не сердись на Аспазию, — вмешался поэт, — и знай, что она внушила мне, что дружба священнее любви, если она старее любви.

— Мое призвание — борьба против предрассудков, — продолжала Аспазия, — и ты не должен сердиться на меня за то, что я нахожу не меньшее удовольствие в образах поэта, чем в мраморных статуях в мастерской Фидия. Я приехала в Элладу для того, чтобы найти в ней красоту и свободу, — если бы я искала рабства, то осталась бы при персидском дворе и жила, наслаждаясь сонной любовью великого царя. То, что в настоящую минуту беспокоит тебя, друг мой, есть предрассудок, недостойный эллина!

В это время к ним подошел Гиппоникос и пригласил Перикла и Аспазию принять участие в обеде, которым он хотел на следующий день достойно отпраздновать победу.

Начало уже смеркаться, когда Перикл расстался с Гиппоникосом, Софоклом и Аспазией. Задумчиво шел он домой, думая об Аспазии, повторяя в своем сердце то, что она говорила и отдавал ее словам справедливость. Любовь не должна быть цепями! Рабское иго не должно существовать ни для Аспазии, ни для него самого!

«Ты можешь пойти к Теодоте», — говорил он себе. «Может быть, не следует слишком привязываться к одной женщине».

Он вспомнил о записке коринфянки и о рабе, который ждал его под колоннами Толоса. Сообщенное ему Теодотой, конечно, уже было объяснено Софоклом, но, может быть, она хотела сказать ему еще что-нибудь и он пошел к колоннам Толоса.

Раб повел его пустынными переулками до ограды сада и остановился у маленькой калитки, которую собирался открыть.

Перикл стоял у дома Теодоты; он мог войти, никто не видел его. Вдруг он подумал, что не имеет ни малейшего желания разговаривать с Теодотой. Он сказал рабу, что должен отложить свое посещение. Тот с изумлением посмотрел на Перикла.

На небе взошла Луна; яркий свет ее отражался в морских волнах и освещал вершины гор. Воздух был теплый и мягкий. До Перикла донеслись звуки хора:

«О, всепобеждающий Эрот!» — где-то вдалеке юноши пели отрывки из полюбившейся трагедии. Новое беспокойство возникло в душе Перикла при мыслях об Аспазии. Он не забыл Софокла и Гиппоникоса и полученных ими лавров. Продолжительный мир начал казаться ему бесцветным, давящее чувство охватило его. Ему казалось, что он должен собрать войско и флот и стремиться к блестящим победам. Он дошел до театра Диониса. Мертвое молчание царствовало в громадном театре, который днем был полон пестрой, оживленной толпой. Перикл бросил взгляд на театр, на ярко освещенную луной вершину Акрополя. Морщины на его лице разгладились, грудь стала дышать свободнее, он чувствовал себя окруженным дыханием бессмертной жизни.

Глава IX

Гиппоникос, сделав все возможное, чтобы придать как можно больше блеска и роскоши своему празднеству, не успокоился до тех пор, пока Перикл и Аспазия не согласились принять в нем участие.

Едва появились гости, Гиппоникос начал демонстрировать им роскошь своего дома. Он показал свои покои, сады, бани, свою домашнюю арену для борьбы — гимназиум, пруды с рыбой, своих благородных коней, собак, редких птиц, боевых петухов; надгробный памятник, поставленный его умершей любимой собаке. Он говорил, что его дом настоящая гостиница, полная гостей, каждый день он кормит у себя за столом дюжину приживал.

Эти молодцы, — сказал он, — до такой степени отъелись, что мне жаль, что я не могу показать их вам. Но сегодня у меня за столом только выдающиеся люди.

Некоторые из гостей осведомились о его супруге. Гиппоникос отвечал, что она чувствует себя не совсем хорошо, и он не желает нарушать ее спокойствия. Весь свет знал, что он жил с этой женщиной только для того, чтобы навешивать на нее драгоценные каменья, наряжать ее в богатые платья и возить по улицам в экипаже, запряженном породистыми лошадьми, для другого он, по новой моде содержал чужеземную подругу; говорили, что его расположением пользовалась и небезызвестная Теодота.

Своего наследника, сынишку Каллиаса, он также не показал гостям, говоря, что недавно послал его в Дельфы, чтобы мальчику обрезали там волосы и, по древнему обычаю, принесли их в жертву Аполлону.

У него была и дочь Гиппарета, красотой и характером, которые он не мог нахвалиться и которую, по-видимому, очень любил.

Этот ребенок, — говорил он, — вырастет и превратится в прекраснейшую из всех афинских девушек, так что трудно будет найти для нее достойного жениха. Что касается красоты, то, во всех Афинах, я не знаю ни одного мальчика, который обещал бы, став юношей поспорить красотой с этой девушкой, разве только твой воспитанник, Перикл, маленький Алкивиад. А по летам они подходят друг другу. Но кто знает, какую судьбу готовят боги этим детям, когда они вырастут! Что ты скажешь, Перикл? Впрочем, поговорить об этом у нас еще будет время.

Гиппоникос провел своих гостей в большую, прекрасно убранную столовую. Здесь были расставлены скамьи, на которых гости должны были возлежать за обедом. Разложенные всюду ковры были богаты и красивы, точно также как и круглые подушки. Посуда была серебряная и золотая, привлекавшая взгляд прелестью своих форм. Стены были расписаны сценами изображавшими похождения бога любви. Но более всего заслуживал внимания пол: казалось он был заставлен богатым угощением: вазами в которых лежали всевозможные фрукты, кубками с вином, блюдами с различной снедью; все это было искусно изображено на нем разноцветной и тонкой мозаикой. Напротив входа в комнату стоял, украшенный цветами, жертвенник, на котором тлели благоухающие угольки.

Гиппоникос предложил гостям по собственному выбору расположиться на скамьях. Как только все уселись, появились рабы с красивыми серебряными тазиками и кувшинами, чтобы перед началом угощения, развязать гостям ремни сандалий и вымыть ноги. Вместо воды в кувшины было налито благоухающее вино с маслами и душистыми эссенциями. Руки также были окроплены этим составом и затем вытерты тонкими платками.

Софист Протагор только что приехал в Афины и остановился у своего друга Гиппоникоса. Его прибытие привлекло всеобщее внимание, так как слава этого человека увеличивалась в Элладе день ото дня. Он был родом из Абдеры, следовательно фракиец, но вместе с тем и иониец: Абдера была основана ионийцами. В молодости он был простым носильщиком, но один мудрец открыл его способности и развил их. Потом он много путешествовал, изучал науки на Востоке, а теперь проносился по Элладе, как светящийся метеор по небу. Он одинаково владел всем: гимнастикой, музыкой, был оратором, поэтом, знал астрономию, математику, этику и повсюду, где он ни появлялся, приобретал себе множество последователей; богатые юноши платили громадные деньги, чтобы слушать его лекции. Он имел привлекательную наружность, царственную фигуру, одевался богато, а его речь производила громадное впечатление.

Протагор сидел с молодым, но уже известным врачом — Гиппократом, племянником Перикла. По странному совпадению, сдержанный и неловко чувствовавший себя, Полигнот оказался соседом известного автора комедий, Кратиноса. Только они двое, среди собравшихся не были ни с кем связаны дружбой и обязаны своим приглашением только тщеславию Гиппоникоса. Кратинос был насмешник, остроты которого поражали, как молния. В своей последней комедии, он не пощадил Перикла и его прекрасную подругу. Что касается Полигнота, друга Эльпиники, то он питал тайный гнев против Фидия. Поэтому эти двое — Кратинос и Полигнот подозрительно осматривались вокруг и шептались. Увидев, что Аспазия, по приглашению Гиппоникоса, заняла место между ним и Периклом на особой скамье, на которой она, по женскому обычаю, сидела прямо, тогда как мужчины, опираясь левой рукою на подушку, лежали на скамьях на левом боку. Кратинос и Полигнот спрашивали друг друга: как могло случиться, что чужестранке, гетере, оказывают подобную честь? Другие гости, друзья Перикла, составляющие его блестящую свиту, знали могущество и достоинства Аспазии и давно перестали удивляться чему бы то ни было со стороны милезианки. Что касается Протагора, то, хотя он видел Аспазию в первый раз, она до такой степени очаровала его, что ему никак не могло прийти в голову быть недовольным ее присутствием.

По знаку Гиппоникоса к каждой скамье был подан маленький стол, и обед начался.

Гиппоникос заранее решил, что на его празднестве не будет недостатка ни в чем.

— Если я, — говорил Гиппоникос, — счел своим долгом собрать сегодня за моим столом избраннейших людей Афин, то я постараюсь угостить их, как можно лучше. Но вы знаете, что, как ни далеко мы ушли в других искусствах, в искусстве хорошо поесть, мы отстали, между тем как оно, по моему мнению, совсем не из таких, которое заслуживало бы пренебрежение. Что касается меня, то я всегда почитал за честь быть гастрономом и буду счастлив приготовить что-нибудь из ряда вон выходящее и поднять аттическую кухню на высшую ступень.

Так, смеясь, говорил Гиппоникос и его гости весело слушали хозяина.

Затем Гиппоникос поднялся и сделал обычное возлияние, с таким достоинством, с которым едва ли священнодействовали во время элевсинских таинств.

— Доброму духу! — сказал он, выливая на пол несколько капель вина, затем приказал снова наполнить кубок и обнести всех гостей.

Во время возлияния царствовало торжественное молчание, нарушаемое только тихими звуками флейты. После этого были принесены венки из роз, фиалок и мирт, которыми гости украсили себе головы и снова подняли кубки в честь всех олимпийских богов.

— Вы знаете, досточтимые гости, — снова заговорил Гиппоникос, — чего требуют от нас древние обычаи: хотите ли вы выбрать симпозиарха, или хотите, чтобы его избрала судьба?

Фидий, Иктинос, Анаксагор и некоторые другие сразу заявили, что желают, чтобы был брошен жребий.

— Если необходимо, — сказал Протагор, — выбрать симпозиарха, то мне кажется, что эта честь не может принадлежать никому другому, как самому знаменитому среди знаменитейших — великому Периклу.

Последний, смеясь, отклонил свою кандидатуру, говоря:

— Изберите Сократа! Он умеет говорить благоразумные речи, отчего же ему не быть симпозиархом?

— Не знаю, — возразил Сократ, — умею ли я говорить умные речи, но я знаю, что роль симпозиарха не к лицу мне в присутствии моей учительницы и наставницы, Аспазии, мудрость которой известна всем, здесь присутствующим. Я сознаю, что обычай требует, чтобы был избран царь празднества, а Аспазия женщина, но я не знаю, какое отношение может иметь пол к роли симпозиарха? Гиппоникос желает, чтобы этот обед был единственным в своем роде, поддержим же его желание и изберем в симпозиархи женщину.

В первую минуту все присутствующие, казалось, были озадачены, но скоро со всех сторон раздались одобрения.

— Это странно, — взяла слово Аспазия, — но может быть благоразумно выбрать в цари празднества человека, не умеющего пить. Что это за вино, которым теперь наполнены наши кубки?

— Это фазосское вино самого лучшего сорта, — отвечал Гиппоникос. — Благоухание этого вина принадлежит ему самому, но своею сладостью, оно обязано меду, приготовленного с пшеницей, который кладут в бочки.

— Сладкое, благоуханное вино из Фазоса! — воскликнула Аспазия, — ты достойно, чтобы тебя выпили в честь людей, победе которых мы обязаны сегодняшним празднеством! Друзья, осушите ваши кубки в честь увенчанных лаврами содержателя хора и автора «Антигоны»!

Все весело исполнили данное приказание, затем кубки снова были наполнены, по приказанию царицы пира.

— Фраке! — позвал Гиппоникос одного из рабов, — принеси список игр, предназначенных для сегодняшнего празднества и передай его царице. — Ты найдешь на этой дощечке, Аспазия, список игр и развлечений, которые предстоят вам сегодня в этом доме.

— Не прикажешь ли ты подать мне цитру? — попросила Аспазия. — Я, как царица празднества, могу предложить вам свое искусство в музыке и пении.

Гиппоникос сейчас же приказал рабу подать украшенную драгоценными каменьями цитру из слоновой кости. Прекрасная милезианка взяла ее и запела, аккомпанируя себе.

Пропев несколько строк в честь празднества, она передала цитру Сократу, чтобы он ответил ей так же стихами, но тот сказал:

— В числе обязанностей симпозиарха загадывание загадок, поэтому я заранее надеюсь, Аспазия, ты подвергнешь испытанию нашу догадливость. Ты кажешься мне сфинксом, сидящим над пропастью, в которую ты будешь нас сбрасывать, если мы не разгадаем твоих загадок. Как завидую я Гиппоникосу, который по-видимому лучше нас всех умеет пользоваться жизнью и ее удовольствиями и, поэтому, может быть, более всех нас способен загадывать и разгадывать загадки.

— Да, это так! — согласились гости, — Гиппоникос такой человек, который может научить нас жить и пользоваться жизнью!

— Если уж наш сегодняшний симпозиарх не может обойтись без мудрых речей, — с улыбкой начал Гиппоникос, — то я благодарю богов за то, что они придали разговору этот, а не другой, оборот, так как в этом случае, я действительно могу вставить свое словечко. Вы, конечно, помните, как я старался привести вас в хорошее состояние духа, говоря, что в Афинах, более чем где-либо, можно довести до высшей степени искусство хорошо есть и пить, если захотеть. Люди, живущие под нашим благословенным небом, рождены для того, чтобы быть счастливыми, теперь же я хочу доказать вам, что у нас, в Греции, легко соединить самую приятную жизнь с мудростью, почтением к богам и всевозможными добродетелями, так как эллинские боги требуют всего, чего угодно, только не отречения от радостей жизни. Скажите мне, кто стал бы утверждать, что я уважаю богов менее, чем кто-либо в Афинах? У моего домашнего очага воздвигнут жертвенник Зевсу, в нише перед дверью стоит Гермес, перед самыми дверями — Геката, рядом с Аполлоном, для защиты против колдовства и дурного глаза. Нет недостатка и в надписях на дверях, ставящих дом под защиту богов, рядом с головою Медузы, препятствующей войти в дом всему дурному. Я уже не упоминаю о постоянных возлияниях богам, о жертвах и богатых дарах на празднествах в честь богов. Нынче я истратил пять тысяч драхм на хор в трагедии нашего друга Софокла: — кто может сказать, что я человек не благочестивый и не почитаю богов? Греки народ благочестивый, а я грек, я чту богов, но не боюсь их, так как, хотя в Тартаре [31] есть много разных грешников, испытывающих различные муки, я не помню, чтобы был хоть один в числе их, который страдал бы за то, что наслаждался жизнью. Есть ли там такой? Нет ни одного, и так, повторяю еще раз: я человек благочестивый и мне нечего бояться богов. Я не боюсь ничего на свете, исключая воров и разбойников, которые могли бы похитить у меня мои сокровища, мой жемчуг и мои драгоценные камни, мои персидские, золотом тканные, ткани.

— Будь спокоен, Гиппоникос, — сказал Перикл, — я выпрошу для тебя позволение у народа построить сокровищницу на Акрополе. Ты заслужил это, если и ни чем другим, так твоей сегодняшней речью.

Послышались веселые одобрения и похвалы Гиппоникосу и его речи, только насмешливый Кратинос, иронически спросил Гиппоникоса:

— Если ты, благородный Гиппоникос, не боишься богов, а только воров, то что скажешь ты о подагре и других тому подобных последствиях благочестивой и, вместе с тем, приятной жизни, неужели ты и их также не боишься, или, может быть, в этом отношении ты вполне полагаешься на своего друга, Гиппократа, прекрасного врача, которого благоразумно приглашаешь к своему столу?

— Ты угадал, — отвечал Гиппоникос, — в этих делах я вполне полагаюсь на Гиппократа, с которым, точно также как и с богами, у меня самые лучшие отношения, ему же я представляю решить, происходят ли названные тобою болезни от того, что люди наполняют свою жизнь удовольствиями?

— Радость необходима, как для душевного, так и для физического благосостояния, — улыбаясь сказал Гиппократ, — от нее румянец покрывает щеки, глаза сверкают, кровь легче обращается в жилах, она увеличивает силы, уравновешивает всего человека. Больному радость часто бывает самым целительным лекарством, и я не знаю никого, кому бы она могла повредить.

— Мудрый врач, — сказал Кратинос, — ты совершенно успокоил меня, если бы я был симпозиархом, вместо прекрасной чужестранки, для которой более дорога Афродита, нежели Вакх, то я сейчас же приказал бы выпить вдвойне в честь мудрейшего из всех врачей, Гиппократа.

— Фраке! — сказала Аспазия, обращаясь к стоявшему за ней рабу, — подай Кратиносу кубок, вдвое больше чем наши. А теперь, выпьем в честь Гиппократа!

Когда все выпили в честь Гиппократа, а Кратинос осушил свой, двойной величины кубок, заговорил Полос:

— Говоря сегодня о радости, нельзя не вспомнить прежде всего, слова трагедии, победу которой мы сегодня празднуем — слова которые говорит вестник: «жизнь без радости, для человека — не жизнь». В моих глазах такой человек кажется живым мертвецом. Будь могуществен, будь богат, живи как царь — все это тщеславный дым, если не достает тихой радости.

— Выпьем за радость! — воскликнул Софокл, — не только потому, что она делает жизнь приятной, но и потому, что она делает ее прекрасной. Мы живем только один раз и должны стараться скрыть грубость и ужасы жизни под цветами красоты и ее родной сестры веселья. Узки рамки человеческого бытия, но, и в этих рамках, человеку дозволено быть прекрасным, быть человеком. А быть человеком это значит быть благородным и кротким. Быть прекрасным и веселым, также как благородным и кротким — вот гордость эллина!

— Благодарю тебя за эти слова, — сказал Перикл. — На войне меня часто называли слишком кротким, но я думал, что поступаю, как пристало эллину. Если снова будет война, то я буду просить афинян дать мне автора «Антигоны» как состратега.

— Назначить Софокла стратегом?! — вскричало несколько голосов.

— Отчего же нет? — заметил улыбаясь Софокл. — Мой воспитатель был оружейным мастером — это говорит о том, что я воспитан, чтобы быть стратегом.

— Желаю удачи! — воскликнул Гиппоникос, — но разве ты думаешь, Перикл, что нам может угрожать новая война?

— Все возможно, — отвечал Перикл.

— Я надеюсь, Перикл, — сказал Гиппоникос, — что ты приобретешь себе новые лавры, ни на каком другом корабле, а на том, который построю я?

— С удовольствием, — отвечал Перикл, — но не будем говорить о военных приготовлениях за таким веселым празднеством. Было бы невежливо, если бы мы, прежде чем перейти к другим вопросам, не спросили мудрого Анаксагора, одобряет он или порицает, все сказанное о радости и весельи.

— Счастье не есть одно и тоже, что и удовольствие и настолько независимо от окружающих нас вещей, что бывает полно и без них, — отвечал Анаксагор.

Слова Анаксагора произвели сильное впечатление. Перикл выслушал его с задумчивой внимательностью. На лице Аспазии промелькнуло легкое облако; ее взгляд встретился со взглядом Протагора. Глаза прекрасной женщины и софиста встретившись на мгновение и, когда он, оглядев молчаливых гостей, приготовился ответить философу, то, казалось этот взгляд Аспазии окрылил его речь.

— Сурово и резко, — начал он, — звучали слова мудреца из Клацомены, здесь, среди веселого празднества, перед украшенным цветами алтарем Диониса, но заметьте хорошенько, и он, этот суровый, строгий мудрец, говорил о счастье, как о высшей цели человека. Он разошелся с остальными только в тех путях, которыми это счастье достигается. И действительно, счастье имеет множество видов и бесчисленны тропинки, ведущие к его сверкающей вершине. Когда мы видим перед собою полный кубок, когда перед нами сверкают прелестные глаза, тогда мы понимаем Гиппоникоса; когда перед нами благороднейший человеческий гений, тогда мы испытываем счастье Софокла; когда небо омрачается, когда горе и неудачи окружают нас, тогда пора проститься с увенчанными цветами радостями и вооружиться божественным равнодушием и спокойствием мудрого Анаксагора. Прекрасно уметь переносить лишения, но мы пользуемся этим искусством только тогда, когда оно нам необходимо. Когда можно веселиться — будем веселиться, когда придет время терпеть лишения — будем их терпеть. Кто с мудростью умеет отказать себе во всем, тот сделает счастье своим рабом, а не станет сам его рабом, он покорит себе обстоятельства, а не сам покорится им. Самоотверженная добродетель без счастия может сделаться дорога уму, — но никогда чувству — эллина.

Простой труд, в поте лица, грек считает недостойным себя — для этого он имеет рабов. Варвары работают на эллина, неблагородная часть человечества должна жертвовать собою для благороднейшей, чтобы возможно было осуществление идеала действительно достойного человека существования. Если бы я был законодателем, новым Солоном, и мог писать законы, я золотыми буквами начертал бы: «Смертные! Будьте прекрасны! Будьте свободны! Будьте счастливы!»

Его речь была встречена всеобщим одобрением, и Перикл сказал, что предоставит Протагору основать новые колонии, так как он кажется ему способным установить управление в эллинском духе.

— Счастливец Протагор! — воскликнул Сократ, — если я правильно понимаю слова, исходящие из твоих уст, то мне кажется, ты смотришь на мудрость, как на одно из средств достигнуть счастье, но только в том случае, когда нет под руками ничего лучшего.

— Что такое мудрость, — сказал в ответ Протагор, — спроси тысячи людей! И что один считает мудростью, то другой назовет глупостью, но спроси их, что такое счастье и несчастье и все будут одинакового мнения.

— Ты в самом деле так думаешь? — удивился Сократ. — Сделаем опыт…

— Дозволь мне, Протагор, вступила в разговор Аспазия, — ответить Сократу вместо тебя, но не словами, так как я не могу и думать в этом отношении сравниться с Протагором, а теми средствами, которыми я располагаю, как симпозиарх, как царица празднества. Во-первых, надо смочить губы, пересохшие от длинных речей, свежей влагой.

По ее приказанию было подано новое вино в больших кубках.

— Это лесбосское вино, — сказал Гиппоникос, — оно менее крепко, чем прежнее. Оно мягко и в тоже время горячо, как душа его соотечественницы, Сафо.

Кубки были осушены в честь знаменитой лесбосской поэтессы и снова наполнены.

— А теперь, дозвольте войти, тем, — начала Аспазия, — которые готовы доставить нам нечто такое, что, по словам Протагора, одинаково для всех людей, а по мнению Сократа — нет.

По ее знаку, в залу вошли женщины, игравшие на флейте и танцовщицы, все юные и прекрасные, украшенные венками и в роскошных платьях. Раздались тихие звуки флейты. Когда окончились танцы, выступили юные акробатки; нельзя было без восхищения следить за грациозными движениями этих прекрасных женщин. Когда же они начали изумительный танец, который состоял в том, что танцевали между мечей, укрепленных на полу, клинками кверху, то возбужденные зрители почувствовали ужас, смешанный с удовольствием. Одна из стройных, очаровательных девушек, в легком костюме, закидывала одну ногу за спину и брала ею стоявший сзади кубок, или, стоя в таком положении, спускала стрелу из лука.

Когда все танцы и игры были окончены и танцовщицы, акробатки и музыкантши снова удалились, Аспазия сказала:

— Как мне кажется, то, что мы видели, доставило нам всем одинаковое удовольствие и все одинаково согласны относительно этого чувства, тогда как, когда дело шло об уроках мудрости, вы не могли согласиться. И тот опыт, о котором ты говорил, Сократ, сделан… Мне кажется, что гости Гиппоникоса расположились так, что это опасно для общества и благоприятствует тайным заговорам: я уже много раз замечала, что Фидий и Иктинос то и дело шепчутся между собою, что касается Кратиноса, то я видела его, чаще чем это нужно, склоняющимся к уху его соседа, Полигнота. Властью царицы празднества, я приказываю всеобщую перемену мест!

— Прекрасно! — согласились весело настроенные гости, мы охотно повинуемся.

После того, как приказание было выполнено, Аспазия оказалась рядом с Сократом, на которого соседство очаровательной женщины, производило успокоительное и примиряющее действие.

Однако старый Анаксагор не мог спокойно смотреть на своего друга, так постыдно сложившего оружие. Поэтому, осушив кубок, он воскликнул:

— Я хочу обменяться с тобой, о Протагор, еще несколькими словами, ибо чувствую себя еще не на столько слабым, как удрученный годами Приам, чтобы дрожа смолкнуть перед юной мудростью.

— Остановись! — вскричала Аспазия, — если ты хочешь говорить многозначительные речи, то позволь предварительно воспользоваться правом царицы празднества и приказать подать благоуханное хиосское вино, которое еще более облегчит тебе речь.

Аспазия приказала налить знаменитейшее из всех греческих вин. Кубки были вновь осушены и с этой минуты в кругу гостей не осталось никого, кто не чувствовал бы на себе воодушевляющего могущества Диониса.

Анаксагор осушил свой кубок и начал что-то говорить о счастии, о добродетели, о всеобщем мировом разуме…

Аспазия попросила его выпить еще кубок, он выпил, и речь мудреца сделалась еще непонятнее. Он начал бормотать и клевать головой, затем она окончательно упала на грудь и, через несколько мгновений, старик спокойно заснул. Веселый смех раздался между гостями.

— Что ты сделала, Аспазия! — кричали они, — последний боец за строгую мудрость обезоружен тобою.

— Выпьем за счастье и веселье! — отвечала Аспазия. — Строгой мудрости нужно отдохнуть… Посмотрите, как красиво его спокойное лицо, я предлагаю, чтобы мы все сняли с себя венки и покрыли ими спящего, украсив таким образом, столь прекрасную и мирно заснувшую мудрость.

Все согласились исполнить предложение Аспазии, и через несколько мгновений голова мудреца исчезла под цветами.

Так шло празднество в доме Гиппоникоса, оживленное дарами Вакха и прелестью милезианки.

Под конец пира поднялся блестящий Протагор:

— Царица празднества, Аспазия, уступила мне свое место, и я пользуюсь этим, чтобы на мгновение присвоить себе ее права и просить вас выпить последний кубок в честь самой Аспазии. Она высоко держала скипетр удовольствия и, играя раздавала развлечения, с кубком в руках, шутя одержала победу над суровой мудростью, с помощью прелести ума, с помощью Эрота и Харита победоносно боролась против врагов и, своим юношеским огнем, победила седую голову мудреца, погребенную под цветами. Но тихое опьянение безопасно для благородных греческих умов: оно не давит голову, а выступает, как роса, на листьях венков, которыми мы украшаем наши головы. Итак, осушим последний кубок в честь прекрасной и мудрой царицы празднества — Аспазии!

Все участвовавшие в празднестве, присоединились к этому тосту и столпились вокруг Перикла и Аспазии.

Когда последний кубок был осушен, гости попрощались друг с другом, оставив дом Гиппоникоса уже на рассвете.

— Доволен ли ты избранием меня царицей празднества? — спрашивала Аспазия, оставшись вдвоем с Периклом.

— С сегодняшнего дня я еще более удивляюсь тебе, — сказал Перикл, — но не боишься ли ты, что я немного меньше люблю тебя?

— Почему? — спросила Аспазия.

— У тебя для каждого есть что-то, — отвечал он, — но что остается для Перикла?

— Я сама, — отвечала милезианка.

Он поцеловал ее, а она крепко его обняла.

— Я не знаю, — сказал Перикл, прощаясь с нею, — что мне делать: заняться, кипучей деятельностью, расставшись с тобою, или же, предаваясь идиллическому спокойствию, наслаждаться медовым месяцем?

— Может быть, случится то или другое, или то и другое вместе, — отвечала Аспазия.

В это утро милезианка закрыла свои усталые глаза с сознанием, что она еще более приблизилась к своей цели. Она вспоминала тот день, когда со стыдом должна была бежать из дома Перикла, вспоминала гордую Телезиппу, так дорожившую своим владычеством у домашнего очага, она говорила себе, что ее план близок к осуществлению, что она восторжествует и водрузит знамя свободы на развалинах старых обычаев и предрассудков.

Глава X

— Проходя на днях мимо статуи богини Афины на Акрополе, — говорил старый Каллипид, в толпе, собравшейся на Пирейском рынке, — я видел, что богиня покрыта целой тучей жуков. Это предвещает мир, сказал я себе, но, на следующий день, незадолго до народного собрания, через Пникс перебежала ласка…

— Не предсказывай несчастья, старик, — перебил его голос из толпы.

— Самос станет искать себе других союзников, — возразил старик, — это вызовет против нас возмущение. Спарта может вмешаться и разгорится общая эллинская война. Какое нам в сущности дело, самосцы или милезийцы завладеют Приной!

— Мы должны защищать честь Афин, — с жаром вмешался один юноша. — Самос и Милет, как принадлежащие к союзу, должны представлять свои споры на решение Афин, как главы союза. Самос отказывается, поэтому Перикл в ярости от самосцев…

— И в своей ярости выпросил у народного собрания себе в помощники мягкого и кроткого Софокла! — смеясь сказал один.

— Это благодаря «Антигоне»! — раздалось несколько голосов.

— Он поступил справедливо — да здравствует Софокл!

— Вы ничего не знаете, — сказал, подходя цирюльник Споргилос, которого любопытство привело в гавань. — Вы не знаете, как устроилась вся эта самосская история и кто в сущности завязал ее…

— Да здравствует Споргилос! — раздались голоса. — Слушайте Споргилоса — он принадлежит к числу тех, кто утром знает о чем говорили ночью Зевс с Герой.

— Пусть моя ложь обрушится мне на нос! — воскликнул Споргилос, — если то, что я теперь скажу, не чистейшая истина. Милезианка Аспазия околдовала Перикла, я отлично это знаю, но слушайте: на следующий день, после того как сюда прибыло милезианское посольство, я стоял на рынке и увидел послов, которые оглядывались вокруг, как желающие что-то спросить. Действительно, один из них подошел ко мне и сказал: «Эй, приятель, не можешь ли ты указать нам жилище молодой милезианки Аспазии?» Эти люди вероятно думали, что я не знаю, кто они, но я их узнал бы уже по одним их манерам и дорогим костюмам, если бы не видел их раньше. Я любезно подробно описал дорогу к дому милезианки, они также любезно поблагодарили меня и направились по пути, указанному мною. Начинало уже смеркаться; все они проскользнули в жилище милезианки. Замечайте хорошенько: послы, говорю я вам, втайне вели переговоры с милезианкой, она же сумела возбудить в Перикле негодование против самосцев.

— Вы правы! — воскликнул один из слушателей, Споргилос действительно знает о чем разговаривал Зевс с Герой. Но смотрите, вот идет Перикл и Софокл; они без сомнения разговаривают о новых обязанностях последнего.

В самом деле, Перикл и Софокл ходили между колоннами, погруженные в серьезный разговор.

— Ты поразил афинян, — говорил Софокл, — Перикла считали способным на что угодно, только не на это… Так погрузиться в самое мирное занятие: в любовь к прекрасной Аспазии…

— Друг мой, — улыбаясь отвечал Перикл, — можно ли удивляться, что стратегу не дают покоя лавры, приобретенные его друзьями кистью, стилосом и резцом? Уже давно, признаюсь тебе, испытывал я внутреннее беспокойство, мне казалось, что я один праздней, среди людей деятельных и цепи, связывавшие меня, казались мне почти постыдными.

— Как! — возразил Софокл, — разве ты можешь считать себя праздным, когда ты самый деятельный из деятельных, когда все, что делается и созидается, стало возможным только благодаря тебе!

— Нет, — возразил Перикл, — я не хочу быть только помощником, я хочу действовать сам, а как стратег, я могу работать только мечом. Как мог я не увлечься всеобщим стремлением к славе, которым охвачены все окружающие?

— И на этот раз, ты желаешь разделить свою военную славу со мной? — спросил поэт.

— Да, но не расположение прелестной женщины, — отвечал Перикл, — пристально глядя другу в глаза.

Тот помолчал несколько секунд.

— В моей голове, — сказал он наконец, — кажется просветлело, и я начинаю понимать истинную причину моего выбора в стратеги.

— Все, что происходит на свете, друг мой, — улыбаясь отвечал Перикл, — имеет не одну, а сотни причин и кто может сказать — которая главная?

— Не предпочтешь ли ты оставить меня здесь, а в Самос взять красавицу? — спросил поэт.

Перикл снова улыбнулся.

— Успокойся, — сказал он, — мы предпринимаем только маленькое путешествие для развлечения: морскую прогулку на несколько недель, так как нельзя ожидать серьезного сопротивления Самоса могуществу Афин. Самос, прекрасный город, который тебе понравится. Мелисс — предводитель самосцев, против которого нам придется бороться, как тебе известно, довольно знаменитый философ, с которым ты вероятно с удовольствием познакомишься. Когда мы будем проезжать мимо Хиоса, то посетим твоего собрата, трагического поэта Иона, который живет там.

— Ты хочешь посетить Иона! — воскликнул Софокл. — Вспомни, что он плохо к тебе расположен: ты был его соперником в борьбе за прелестную Хризиллу.

— Мое отношение к человеку, — отвечал Перикл, — не определяется тем, как он ко мне относится, а тем, каким я его считаю. Ион прекрасный человек, он примет нас любезно, несмотря на то, что ты его соперник в трагическом искусстве. И давай лучше поговорим о делах.

Он начал объяснять Софоклу касающееся его нового назначения и если бы, в этот день увидали исписанную Софоклом табличку, то это был бы не набросок новой трагедии, не гимн в честь Эрота или Диониса, — а список новобранцев на флот и богатейших граждан, от которых он должен был потребовать постройки кораблей. От поэтического одиночества в зеленеющей долине Кефиса, он должен был перейти к бранным крикам, к шуму в Пирее, к присмотру за приготовлениями афинского флота, к звону оружия в арсенале. Странное чувство испытывал вначале поэт, окруженный матросами и гребцами. У него звенело в ушах от резких криков лоцманов, от звуков труб и флейт, так как вновь построенные триеры спускались на воду и каждый день происходили испытания скоростных качеств. Но когда, наконец, флот был готов к отплытию и красивые триеры выстроились в гавани, тогда Софокл превратился в стратега и с большим воодушевлением отправился в Самос.

Через несколько недель, в Пирее был прислан корабль с донесением совету и народному собранию от Перикла.

Триерарх этого корабля имел еще и поручение передать письмо Аспазии. В нем он писал:

«Никогда сердце мое не билось так сильно, как в ту минуту, когда я выходил с флотом из афинской гавани. Стоя на палубе корабля, чувствуя ветер Эгейского моря, мне казалось, что я ощущаю дыхание свободы, как будто, я снова владею собою… владею! какое глупое слово — разве до сих пор я не принадлежал себе? Не знаю, а может быть я более принадлежал тебе, Аспазия. Мне казалось, что в эти последние дни я сделался слишком слабым, слишком бесхарактерным. Я почти негодовал на тебя, но, подумав, убедился, что был к тебе несправедлив, что твоя любовь никогда не может действовать на человека усыпляющим образом, что, напротив, она должна возбуждать его к героическим подвигам, что, может быть, она более всего заставила меня покинуть Афины.

Поэтому я перестал стыдиться моей любви к тебе, так же как и желания, которое теперь чувствую, снова видеть тебя, хотя это желание чуть было не сыграло со мной злой шутки. Я застал самосцев не приготовленными, добился там легкой победы и уже собирался возвратиться в Афины. Может быть в этом стремлении играло большую роль желание видеть тебя, — во всяком случае, я не стану отрицать последнего, но вскоре я убедился, что моя поспешность могла иметь дурные последствия: теперь я знаю, что на войне следует спешить выступать в поход, но осмотрительно возвращаться назад. Но к чему сообщать тебе о вещах, которые, конечно, теперь известны всем афинянам? Ведь наш флот горит желанием новой битвы и даже кроткий Софокл, разгорячен огнем Ареса. Я послал его в Хиос и Лесбос, чтобы привести оттуда корабли союзников. Пришли мне известие о тебе и наших друзьях в Афинах через того триерарха, с которым я посылаю тебе это письмо и знай, что я с нетерпением жду известий от тебя. Скажи Фидию, чтобы он не тревожился военным шумом и продолжал свои мирные занятия. Для меня будет самой большой радостью, если по возвращении я увижу, что строительство храма в Акрополе близится к окончанию».

На это письмо Аспазия отвечала следующее:

«Меня радует, что ты так быстро оставил мысль, будто бы отважный Перикл сделался слабым и женственным благодаря Аспазии. В действительности, может быть, я должна упрекать себя за то, что просьбами за моих соотечественников заставила тебя стать более деятельным, как ты говоришь. Короткая разлука казалась мне полезной, так как в последнее время тебе как будто немного надоел продолжительный мир и любовь Аспазии, но не стыдись своего желания скорей видеть меня и друзей — желание снова увидеть любимое, всегда сильнее после того, как его оставишь или потеряешь. Я боюсь, что ты будешь переносить разлуку все легче по мере того, как она будет становиться продолжительнее и, наконец, как Агамемнон под Троей, пробудешь под Самосом десять лет. Но мое желание видеть тебя не может уменьшиться с течением времени, так как будет питаться праздностью и одиночеством. Ты оставил меня здесь почти в таком же одиночестве, как будто бы я была твоей супругой. Ты взял с собой Софокла и услал Протагора в далекую колонию — со мной остался один Сократ, который часто ищет моего общества, но в последнее время, из-за недоверия ко мне, или к самому себе, или к тебе, не осмеливается являться один и переступает мой порог только в обществе одного, почти столько же странного существа как и он сам — соперника нашего Софокла — Эврипида. Он и Сократ неразлучные друзья и даже, как кажется, Сократ помогает ему в создании его трагедий, но это пустяки — оба они настолько похожи по натуре, что едва ли один может заимствовать от другого что-нибудь. Что Сократ между мыслителями — то Эврипид между поэтами и, кроме того, у Эврипида большая библиотека и он живет окруженный музами; в остальном же похож на всех поэтов. Он родился на острове Саламине, во время прошедшей Персидской войны в день главного сражения. Мальчиком он одержал победу на олимпийских состязаниях, но его всегда больше тянуло к книгам, чем к физическим упражнениям, и вместо атлета он стал писателем. „Как случилось“, — спросила я его, — „что ты почти во всех твоих комедиях выступаешь против женщин и все называют тебя женоненавистником?“ „Я женат“, — отвечал он». «Разве это причина», возразила я, «ненавидеть всех женщин, даже и тех, с которыми ты не связан подобными узами?» «Сократ привел меня к тебе, чтобы излечить меня от ненависти к женщинам, пока же я уважаю только одну женщину — ту, которая родила меня». Мне стало интересно, и я попросила Эврипида познакомить меня со своей матерью. Она оказалась доброй женщиной, окруженной курами и индюшками. Я сказала ей, что хотела бы услышать рассказ о том, как она родила своего знаменитого сына, на Салалите, во время морской битвы. Она обрадовалась и с видимой гордостью сказала: «Эту историю я рассказывала великому Фемистоклу». То был ужасный день, когда персы ворвались в наши священные Афины, уничтожая все, убивая людей у алтарей, предавая пламени храмы, так что все море было покрыто облаками черного дыма. Но в это время, когда город горел и все мужчины клялись, что умрут под горящими развалинами с оружием в руках, а женщины громко плакали и кричали, появился Фемистокл и, протянув руку к морю, сказал: «Вот где Афины!» Он приказал всем мужчинам броситься на корабли. Рядом с ним стоял длиннобородый жрец из храма Эрехтея, и говорил, что случилось великое чудо — священная змея исчезла из горящего храма в знак того, что покровительница города Афина-Паллада оставила его и что родина афинян теперь в море, на кораблях флота Фемистокла. Когда все мужчины ушли на суда, ужасно было видеть, как женщины, дети и старики, толкаясь, бросались в лодки, чтобы плыть на Саламин и как многие погибли во время этого бегства. Даже собаки не хотели оставаться в опустевшем городе; они бросались в море и плыли рядом с кораблями. В то время я была беременна, и в этом положении счастливо добралась, несмотря на суматоху и толкотню, на Саламин, где с несколькими женщинами и детьми нашла себе убежище в прибрежной пещере. Ночь была беспокойна, так как к Саламину собрался весь греческий флот и поминутно раздавались оклики часовых с кораблей, так что даже самые беззаботные не могли сомкнуть глаз всю, ночь Когда же наступило утро я испытывала мучительные боли и лежала одна на ложе из мха, так как женщины и дети, разделявшие со мною ночное убежище, зная, что их мужья и отцы на кораблях, собрались на высоком берегу, следя за флотом и с мольбою протягивая руки к богам. Вдруг я услышала громкие трубные звуки и пение тысячи голосов, смешивавшиеся с громким треском. Это был звук от кораблей, сталкивавшихся друг с другом и глухо доносившиеся воинственные крики. Не знаю, сколько времени это продолжалось и не могу описать тебе битвы, дитя мое, так как не видела ее. Терзаемая болью, я, наконец, забылась тяжелым сном, который мог быть последним, как вдруг, сквозь этот сон, я услышала громкие, радостные крики женщин, тогда я пришла в себя и вспомнила, что нахожусь на Саламине. Но к радостным крикам присоединились вскоре и горестные, так как к берегу было прибито не только множество обломков кораблей, но и трупов, в которых многие женщины узнавали своих сыновей или мужей, но многие из экипажа разбитых судов, раненые или просто упавшие в воду, спаслись на Саламин и принесли известие, что персы разбиты и обращены в бегство, что в этот день мы можем возвратиться в освобожденный родной город. Можешь себе представить, что я испытала, дитя мое, когда, совершенно неожиданно, как будто посланный богами, появился мой супруг, Мнезарх, принадлежавший к числу спасшихся на острове и вбежавший в пещеру с криками: «Афины снова свободны! Афины снова наши!», и он хотел бежать дальше со своим победным криком, но, представь себе его радость, когда он вдруг увидал меня и рядом со мною голого, только что родившегося, плакавшего мальчика. Он не мог ничего сказать, только схватил ребенка и, подняв его кверху, начал танцевать с ним, не помня себя от счастья.

На следующий день, на острове было устроено празднество в честь победы: юноши, украшенные цветами, танцевали вокруг трофеев, тогда как персы бежали с остатками своих войск. Мнезарх пошел с новорожденным мальчиком в веселую толпу, показывая всем ребенка и объясняя, что он появился на свет во время битвы, а когда к нему подошел сам Фемистокл и узнал в чем дело, то сказал: «Да будут благословенны афинские матери, которые рождают нам новых граждан, еще во время битвы, взамен тех, которые пали за родину». Так он сказал и приказал отсчитать Мнезарху сто драхм. Тогда муж весело возвратился ко мне и назвал мальчика Эврипидом, в воспоминание того, что он родился в день победы — Эврип. «Так, почти теми же словами, как я пишу тебе, рассказывала мне почтенная Клейто».

Через несколько дней после того, как письмо Аспазии было отправлено к Периклу, с Самоса пришло известие о победе и с ним новое письмо.

«Ты несравненна, Аспазия, и в тоже время всегда одинакова. Случайно иль с тайным намерением рассказала ты мне в твоем письме о Саламине и старой Клейто? Когда вместе с подкреплением, я получил из Афин твои строки, я стоял почти лицом к лицу с самосским флотом, и прочтя рассказ твоей старухи, под впечатлением воспоминаний о Саламинской битве подал сигнал к нападению. Правду говоря, морское сражение, может быть, самое интересное из всех зрелищ, и, признаюсь, часто, с тех пор как я в качестве стратега, даю сражения, несмотря на всю ответственность полководца, я не могу не восхищаться этой борьбе в открытом море.

К счастью, старая Клейта описала тебе только побочные события Саламинской битвы, а не самую битву, поэтому я могу, вкратце описать тебе морское сражение при Самосе, но с одним условием, что это описание будет единственным, которое ты получишь от меня во время войны.

Возвратившись из Милета, флот самосцев собрался при острове Трагии, готовясь там встретить нападение. Их флот построился кругом, чтобы не позволить мне напасть на их фланг. Я послал нескольких смелых мореходов, чтобы расстроить, по возможности, это круговое построение неприятеля. Ложным нападением и притворным бегством, они должны были увлечь к преследованию несколько неприятельских кораблей и тем расстроить их ряды. В то же время поднялся довольно сильный ветер, также способствовавший тому, чтобы разорвать замкнутый круг самосцев. Наш флот вначале стоял с поднятыми парусами, готовый напасть на каждый отделившийся от линии неприятельский корабль.

Между тем, самосскому предводителю удалось построить внутри второй круг, которым он, в то время как корабли наружного круга отступили, по его приказанию, вдруг заменил их и возобновил на время нарушившийся порядок на несколько мгновений, вид этой замкнутой фаланги привел в замешательство наши передние ряды. Корабли самосцев, сверкая мощными таранами и множеством быстро двигавшихся весел, имели вид громадных вепрей с тысячью ног, идущих на нас. Но через несколько мгновений после того, как я приказал нашим кораблям поспешно отойти назад, наша фаланга стояла против самосской, такою же неприступной, как и она. Тогда началась битва. С громкими криками бросились друг на друга передние ряды, и, если самосские корабли походили на страшных, ощетинившихся вепрей, то наши можно было бы сравнить с морскими змеями, проскальзывающими между их щетиной и кусающими зверя насмерть. Между тем, на кораблях начали свою работу громадные катапульты и ужасные дельфины, — длинные бревна с тяжелыми кусками бронзы на концах, которые, ударяясь с размаха в неприятельские суда, ломали мачты или пробивали борта. Наконец, суда сходились все ближе и ближе, сцеплялись бортами, началась битва лицом к лицу, копьями и мечами, человек против человека, самые смелые даже перескакивали на палубу неприятельского судна. Некоторым из наших удалось обрубить неприятельские снасти, взять в плен триерархов и принудить беззащитных гребцов вывести суда из линии самосского флота и перевести в афинский. Но как ни славны подобные победы, как ни доказывают они личное мужество, я всегда, в морских сражениях, насколько возможно, щажу жизнь людей и предпочитаю борьбе людей, борьбу стратегий. К чему жертвовать жизнью, когда смелыми маневрами можно окончить битву? Я двигался между кораблями флота и повсюду кричал триерархам, чтобы они более действовали орудиями и не бросали людей понапрасну вперед. Они поняли меня и так как у самосцев множество судов стали непригодными и были выведены из линии, нам стало легче напасть на их фланги. Тут уже все наше внимание было обращено на то, чтобы уничтожить неприятельские корабли. К глухому стуку сталкивающихся кораблей примешивался треск ломающихся весел, самосцы колебались, ряды их расстроились, но они не отступали. Раздраженный этим упрямством, я уже хотел отдать приказание зажечь несколько кораблей и пустить их в неприятельские ряды, чтобы сжечь остатки самосского флота, как вдруг громадный камень был брошен в мачту моего собственного корабля, мачта осталась невредима, но рулевой упал с разбитой головой. Камень повредил и сам руль. Он был брошен с главного судна самосцев, из чего я заключил, что самосский полководец желает вызвать меня лично на бой, но сопротивление судна без руля было невозможно. Тогда, так чтобы враг этого не заметил, я спустился в лодку и перебрался на другое судно. И в то время, как самосский полководец бросился на легкую добычу, я с быстротою молнии зашел на „Парфенон“ во фланг самосцу, и используя сразу несколько катапульт, пробил его борт, и он накренился. Сам предводитель принадлежал к числу немногих, кто спаслись от стрел, во множестве пущенных нами на их корабль; только тут начали самосцы отступать и победа осталась за нами. Вечером, в этот же день, самосский предводитель Мелисс, с большой свитой явился ко мне на корабль, чтобы переговорить со мною об условиях мира, но выставил такие требования, что меня сочли бы побежденным, если бы я принял их. Он говорил, правда, что флот самосцев почти уничтожен, но город способен выдержать долгую осаду, кроме того, обещаны подкрепления от финикийцев и персов. Во время переговоров, Меллис вел себя, так как может вести себя только философ. Этот человек высокого роста, уже довольно пожилой, и на лице его лежит такая печать глубокомыслия, что мне казалось почти невероятным, что я вижу перед собою того же самого человека, который командовал флотом и носился по волнам с быстротою юноши. Не знаю, как это случилось, но наш разговор, мало-помалу, принял философское направление.

При наших переговорах присутствовали многие триерархи, слушавшие с большим любопытством, но когда они услышали, что мы погрузились в спор о безграничности бесконечного, то были поражены и сидели, разинув рты. Мы и сами рассмеялись, заметив, что люди, еще недавно насмерть боровшиеся друг против друга, могли увлечься подобным разговором. Так как я в Афинах из уст Зенона часто слышал подобные речи и этот вопрос всегда живо занимал меня, то я не остался в долгу у Мелисса. „На сколько лучше было бы“, — сказал я Мелису, когда мы прощались, и я пожимал ему руку, — „если бы мы, все эллины, были так же едины в общественной жизни, как в языке и движении мысли“. „Без сомнения“, — сказал он мне с горькой улыбкой, — „ты надеешься, что Афины соберут под свою власть всех эллинов и принудят их к союзу“.

Я понял его и отдал справедливость чувству человека, боровшегося за независимость своего острова. Такова участь великих намерений и мыслей — всегда сталкиваться с мелкими интересами. Великие мысли и намерения всегда плохо вознаграждаются: я предлагаю эллинам соединиться, а они видят в этом только желание Афин возвыситься, или, еще хуже, личные, тщеславные планы. Мы победили, флот самосцев теперь не опасен. Но сопротивление в городе еще не подавлено, мы окружили его с моря и с суши».

Аспазия послала Периклу следующий ответ: «Твоею победою при Самосе ты сильно обрадовал афинян и я всем сердцем присоединилась к этой радости. Постройка Парфенона продвигается с почти невероятной быстротой, конечно, хорошо строить, когда имеешь деньги, как постоянно говорит Калликрат. Несколько дней тому назад на Акрополе случилось несчастье, которое привлекло всеобщее внимание: один работник упал с лесов и разбился, и то, что это случилось как раз на том месте, которое Диопит называет подземным, заставило работать языки всех суеверных людей в Афинах. Жрец Эрехтея с торжеством говорит, что исполнилось его пророчество и предсказывает новые несчастья. Он глядит с порога своего храма все мрачнее и сердитее на мужественного и веселого Калликрата и желает ему солнечного удара, но горячие стрелы Аполлона отскакивают от лба неутомимого труженика, Афина-Паллада держит над ним свой щит, защищая его. Он раздражает противника своим хладнокровием и, если сердитые взгляды слишком надоедают ему, то приказывает своим рабочие поднять целое облако пыли вокруг храма Эрехтея, которое заставляет жреца удалиться в глубину его святилища. В последнее время, в спор между этими людьми вмешался мул. В числе вьючных животных, которые каждый день поднимают на Акрополь камни и другие тяжести, находился один мул, который, частью от старости, частью от увечья, сделался непригодным к работе. Его погонщик хотел оставить его в конюшне, но мужественное животное было этим недовольно и ничто не могло отучить его от того, что он привык делать уже давно, вместе со своими товарищами и он, хотя и не нагруженный, поднимается и спускается по склону Акрополя и делает это каждый день, так что все узнали наконец, „мула Калликрата“, как его называют, так как Калликрат взял его под свое особенное покровительство. Вот этот-то мул, не имея никаких занятий на Акрополе, часто подходит к храму Эрехтея и уже несколько раз пачкал священную траву, растущую в ограде храма, совсем не священными вещами. Поэтому Диопит ненавидит этого усердного работника чуть ли не больше, чем самого Калликрата, и трудно предвидеть какие последствия будет иметь это дело. Прощай, мой герой, и не думай об рассказе Клейты, о Саламинской битве и о Фемистокле, но думай о твоей Аспазии. Ни Гера, ни все павлины Самоса не могли бы удержать меня поспешить к тебе, если бы только ты этого желал».

Через несколько дней пришел ответ от Перикла: «Теперь, когда здесь, как кажется, самое трудное сделано и осада, может быть, очень продолжительная, обрекает меня на бездействие, близкое к праздности, я могу признаться, не стыдясь, в моем желании видеть Афины. Я чаще, чем ты думаешь, вспоминаю о тебе, о моих друзьях и о том, что близится к окончанию под их руками. Несчастие, случившееся с рабочим при постройке Парфенона, которое так неблагоприятно толкуют, сильно тронуло меня, я уже просил Гиппократа употребить все усилия вылечить несчастного, если он еще не умер и если нам удастся спасти его, то я даю обещание построить алтарь Палладе-Исцелительнице на Акрополе. Что касается Калликратова мула, то я того мнения, что на него следует смотреть, как на существо, которое своим усердием заслужило расположение афинского правительства и чтобы нерасположение Диопита не повредило ему, я даю ему позволение пастись и есть везде, где ему нравится и за весь вред, который он может нанести чужому имуществу, будет заплачено из государственной казны.

Письмо, полученное мною от Телезиппы, полно жалобами на маленького Алкивиада».

Аспазия отвечала Периклу следующее:

«Много важного, дорогой Перикл, узнала я из твоих писем. Ты, как я этого желала, сам того не замечая, описал себя. Как бедны слова и насколько красноречивее мог бы поцелуй выразить тебе мое чувство! Я не замечаю времени, думая о тебе.

Фидий и его помощники неутомимо погружены в свою задачу и, как бы охваченные демонийской силой, они только наполовину прислушиваются к тому, что происходит в окружающем их мире. Прости им, так как они трудятся также и для тебя и для славы твоего имени.

Алкивиад начинает обращать на себя внимание афинян: многие стараются увидеть его в лицее, или где бы то ни было, но он привязан только к Сократу, может быть потому, что последний не льстит ему. Недавно он шел в сопровождении педагога по улице, неся за пазухой своего любимого перепела, в это время к нему подошло довольно много народу и, когда он стоял с этими людьми, перепел улетел. Мальчик пришел от этого в такое сильное огорчение, что половина находившихся тут афинян, бросилась разыскивать перепела Алкивиада. Таковы афиняне. Они ухаживают за Алкивиадом отчасти потому, что он воспитанник Перикла — великого Перикла, который, после победы при Тагрии, сделался более чем когда-либо героем дня. Только Диопит настроен против тебя, да сестра Кимона и твоя жена, Телезиппа; на их стороне партия старых спартанцев, которые носят длинные волосы, голодают, не молятся, ходят по улицам с палками, а также много философов — киников, которые ходят босиком и в разорванных плащах: — все эти люди думают воспользоваться твоим отсутствием и половить рыбу в мутной воде.

Теодота, как я слышала, продолжает клясться, что Перикл еще падет к ее ногам, тайные нити продолжают соединять эту женщину с нашими врагами. Эльпиника употребляет все усилия, чтобы восстановить против меня своих друзей и подруг. Они и друзья твоей жены, открыто преследуют меня, они видят, что я беззащитна, и считают меня легкой и верной добычей.

Я вижу Эврипида постоянно серьезным, мрачным и задумчивым, однако он доверил мне в присутствии Сократа несчастия своей семейной жизни. Он нарисовал портрет своей жены, который я не стану тебе повторять, так как его супруга верный слепок с твоей Телезиппы. Теперь выслушай, к какому решению пришел поэт, чтобы освободиться от ее невыносимого общества: он предполагает отослать эту женщину и заключить другой, более соответствующий потребности его сердца, союз. Дорогой мой Перикл, что скажешь ты о таком решении поэта?»

Через некоторое время Перикл писал Аспазии:

«Не знаю, заслуживаю ли я те похвалы, которые ты посылаешь мне. Я в сильном раздражении против самосцев и, когда придет время, заставлю их дорого заплатить за упрямство. В дни затишья и нетерпения, благородный Софокл для меня вдвойне желанный товарищ. Как посредник, он незаменим; он обладает каким-то особым очарованием. Он верный помощник, и незаменим там, где нужно рассеять какой-нибудь глупый предрассудок, ведь тебе известно, у нас, афинян, их немало. Когда разражается гроза и молния ударяет рядом с лагерем, или рулевой корабля, при виде солнечного затмения теряет голову, я должен припоминать все, что слышал о естественном происхождении подобных явлений от Анаксагора, чтобы успокоить испуганных. Но, рассказывая тебе, как я рассеиваю чужие предрассудки, я забываю, что ты часто сама винишь меня в них. Ты спрашиваешь супруга Телезиппы, что он скажет о мужественном решении Эврипида — я отвечу тебе, когда возвращусь в Афины».

В течение девяти месяцев сопротивлялся Самос афинянам и Перикл с Аспазией обменялись еще многими письмами. Наконец афинский полководец написал своей подруге:

«Самос взят штурмом, сопротивление Мелисса сломлено, мир заключен; самосцы обязаны отдать свой флот и разрушить городские стены. Однако, я еще не могу возвратиться в Афины, я должен предварительно съездить в Милет, где многое нужно привести в порядок, но эта задержка будет непродолжительной, и через несколько недель мы увидимся.

На судах царствует радость, триерархи празднуют победу в обществе своих подруг, так как некоторые из них, во время осады, уже приехали из Афин в Самос. Эти красавицы, после взятия Самоса обещали поставить в городе, на свой счет, рядом со знаменитым храмом Геры, храм в честь богини любви и, кажется, решились, действительно, исполнить свое обещание. Несколько дней назад приехала Теодота, по желанию своего друга, Гиппоникоса, который такой же патриот, как и любитель хорошо пожить и на построенном им корабле, командует которым сам, принимал участие в походе. Прощай. В Милете, на твоей родине, я буду каждую минуту вспоминать о тебе».

Прочтя письмо Перикла, Аспазия задумалась. А через день, готовая к путешествию, в сопровождении служанки, уже была в Пирее и садилась на корабль, шедший из афинской гавани к ионийским берегам.

Глава XI

Перикл отправился из Самоса в Милет на двух триерах. Триерархом второго судна был Гиппоникос, упросивший Перикла позволить сопровождать его в Милет. В свите Гиппоникоса была прекрасная Теодота; таким образом прелестная танцовщица снова появилась рядом с Периклом. Милезийцы приняли афинского стратега с большими почестями и поднесли победителю Самоса золотой лавровый венок.

Вступив на берег Малой Азии, Перикл сразу почувствовал горячее южное дыхание. Недаром это была страна Дианы, с громадными храмами, в которых эллинские формы соединились со стилем востока, страна жриц Афродиты и родина ее приемного сына, бога веселья, Диониса, женоподобного, но вместе с тем полного мужества и огня, роскошные кудри которого украшены лидийской митрой и который одет в свободное, широкое платье, как настоящий сын Малой Азии.

Это горячее дыхание встретило афинянина Перикла на улицах богатого, роскошного, знаменитого своими розами Милета. Здесь говорили о персах, как в Афинах говорят о мегарцах, или коринфянах. Костюмы жителей Милета и его красавиц-женщин были пестры и богаты, как перья восточных птиц, и в то же время полны вкуса. Афиняне нашли здесь обычаи, заимствованные частью от персов, частью от египтян, видели милезийцев, закутанных в персидские ткани, украшенных индийскими драгоценными камнями, надушенных сирийскими благовониями.

Перикл и Гиппоникос во время своего пребывания в Милете, пользовались гостеприимством богатейшего и знатнейшего из граждан, Артемидора. Он повез их в свое роскошное имение близ города.

Недалеко от этого имения находилась миртовая роща, о которой говорили, что под ее тенью часто появляется богиня Афродита.

Дом Артемидора был отделан с восточной роскошью, стены и пол украшены роскошными персидскими коврами. Такая же роскошь была в посуде и во всей обстановке, всюду сверкало золото, слоновая кость; толпа прелестных невольниц прислуживала в доме. В числе их были уроженки берегов Гирканского моря с ослепительно белым, как мрамор, цветом лица, другие — смуглые как бронзовые статуи в доме Артемидора и, наконец, третьи — совершенно черные, как эбеновое дерево. В скульптурных произведениях и картинах, в доме Артемидора также не было недостатка. Одним словом, у него было все, чем привыкли наслаждаться греки на родине.

— Вы называете нас, ионийцев, любителями роскоши, — говорил Артемидор своим гостям, угощая их изысканными блюдами, — и, как я слышал, наши прелестные милезианки действительно опаснее для добродетели афинских мужей, чем милезийцы для афинских женщин.

Перикл улыбнулся.

— Но не забывайте, — продолжал Артемидор, — что мы, ионийцы, не только любим роскошь, а также поэзию и науки, и что наряду с прелестными женщинами у нас есть Геродот и сам Гомер.

— Всем известно, — отвечал Перикл, — что цветы эллинского духа нигде не распускаются так роскошно, как под горячим небом Азии.

На второй день Артемидор повел своих гостей в миртовую рощу, примыкавшую к его роскошной даче.

Прелестная Теодота, как подруга Гиппоникоса, также была приглашена любезным Артемидором.

В обществе хозяина, Перикл, Гиппоникос и Теодота прогуливались между цветущими миртами, которые покрывали небольшую возвышенность. С лужаек представлялся прекрасный вид на город, на море и на острова, которые словно для защиты, прикрывают гавани Милета.

Артемидор приказал рабам, следовавшим за ними, застелить ковры и разбить палатку, чтобы отдохнуть и освежиться, послушать мягкие звуки лидийской флейты.

Рабы и рабыни Артемидора наполняли лес, как сирены, неожиданно появляющиеся из чащи и подающие путнику кубок с вином, или нимфы, предлагающие из рога изобилия цветы и спелые плоды. Маленькое озеро в середине рощи было оживлено фигурами всех эллинских морских богов; там и сям мелькали сказочные существа: полурыбы, полуженщины. Сирены лежали на скалах и вместе с Тритонами напевали тихие песни. Присутствовал даже мудрый Протей [32], предсказывавший будущее желающим.

Перикл также подошел к нему и хотел услышать от него предсказание своей судьбы.

— Если понадобится, я сумею удержать тебя, — сказал он шутя, — чтобы ты приняв новый вид, не ускользнул от ответа.

Но он добровольно отвечал Периклу, и сказал следующее:

«Там где гнездится соловей,

Где роскошно благоухают розы,

Там благосклонные боги готовят тебе счастье,

Держи только его крепче, о герой,

Как держишь меня, мужественной рукою.

Только будучи так удерживаемо

Никогда не ускользнет бегущее».

Перикл не понял, что хотел сказать Протей, но, когда он оглянулся на своих спутников, их не было. Он пошел дальше. Птицы, перепрыгивавшие с ветки на ветку, с дерева на дерево, увлекали его все глубже и глубже в лес. На ветвях сидели попугаи, кричавшие Периклу: «Здравствуй, радуйся! Иди!»

Но вскоре Периклу показалось, что вместо одной птицы он слышит целый хор соловьев в некотором отдалении; вместе с тем до него донесся сильный запах роз. Он должен был идти мимо цветущих кустов роз и, странное дело, ему казалось, что розовый запах смешивается с запахом индийских благоуханий.

Почти невольно, Перикл пошел по направлению пения. Он сделал это Машинально, совершенно забыв предсказание.

Там и сям, в полумраке рощи, вдали мелькали сквозь ветви яркого цвета птицы, прыгающие с ветки на ветку, словно составляя его свиту. Птицы вдруг замолкли и казалось лукаво глядели на него, тогда Перикл увидел перед собою роскошные розовые кусты, благоухание которых он чувствовал издали. Между ветвями ясно виднелось таинственное существо в белом, сверкающем золотом платье.

Он поспешно подошел, и в беседке увидал очаровательную сцену. Окруженная целой толпой прелестных детей, одетых в пурпур, с золотыми крылышками на спине, стояла женщина в ослепительно белом платье, подпоясанном золотым поясом, в венке из роз.

Перикл не мог хорошенько разглядеть лицо красавицы, как только он приблизился, маленькие боги любви с особенным усердием принялись украшать голову, грудь и всю фигуру женщины розовыми цветами, так что она почти исчезла под ними.

Перикл вспомнил о предании, что в этой роще часто появляется сама богиня Афродита и был готов принять за богиню эту покрытую розами красавицу.

Потом маленькие эроты со смехом бросились в разные стороны. Перикл вошел в беседку, из-под цветов раздавались мольбы пленницы об освобождении. Перикл откинул розы, покрывавшие лицо красавицы и увидел перед собой… Аспазию.

Первым чувством Перикла была безграничная радость, но через мгновение он уже стал задавать себе вопрос, каким образом стало возможным это неожиданное свидание? Но тут Аспазия поднялась, сбросила с себя розы и сказала своим мелодичным голосом:

— Знай, дорогой Перикл, что и я, также как Сократ, имею своего демона, который в решительные минуты шепчет мне не только чего я не должна, но и то, что я должна делать. Этот демон, как только пришло твое последнее письмо из Самоса, с известием о заключении мира и о том, что Теодота в Самосе, а также твоем предстоящем путешествии в Милет, заговорил во мне и приказал немедленно сесть на корабль и плыть в Самос, а, если тебя там уже нет, то в Милет. По всей вероятности, демон хотел доставить мне двойное счастье: увидеть снова Милет и быть вместе с тобою. Я приехала в Милет и обратилась к Артемидору. Я узнала о сюрпризах, которые прекрасная Теодота хотела приготовить тебе в роще Афродиты, но втайне сговорившись с Артемидором, взяла на себя ту роль, которую хотела разыграть Теодота.

— Для меня, — отвечал Перикл, — ты превратила в действительность предание о появлении в этой роще богини любви. Для меня ты богиня любви, богиня счастья и, прежде всего, позволь мне это прибавить, богиня неожиданностей…

— Разве счастье возможно без неожиданностей! — воскликнула Аспазия.

Нежный разговор еще долго продолжался в очаровательной беседке. Как все влюбленные, после долгой разлуки, у них было что сказать друг другу. Но когда поцелуи стали заменять слова и начало смеркаться, неожиданно появились эроты и хотели опутать новыми розовыми гирляндами также и Перикла.

— Берегись этих малюток, — сказала Аспазия. — Пора расстаться, твой путь длиннее — мой короче, Артемидор предоставил мне маленький домик в саду, в нескольких шагах отсюда. Я отправлюсь туда; ты же, мой дорогой Перикл, возвратись обратно к Артемидору, к твоему другу Гиппоникосу и прекрасной Теодоте, коринфянке с огненными глазами.

При этих словах Аспазии, боги любви разразились веселым громким смехом, еще более опутывая Перикла своими гирляндами.

На утро Перикл и Аспазия вышли из домика в саду Артемидора и пошли в рощу, еще покрытую утренней росой. Они сами походили на прекрасные цветы, освеженные блестящими каплями росы. Они поднялись на возвышение, с которого был виден город, море и залив.

Взгляд Перикла, перенесясь через город, остановился на мгновение на гордых афинских триерах, стоявших в гавани, затем скользнул дальше в утреннем тумане по направлению — к городу, у которого он пожертвовал родине целый год своей жизни, затем снова возвратился к прекрасному Милету. Глядя на его роскошь и великолепие, Перикл стад восхищаться любезностью и дружелюбием его обитателей.

— Да, Милет стал еще красивее и его обитатели умеют жить, — отвечала Аспазия, — но старики помнят то время, когда Милет был царем этого мира, когда он был не только богат и роскошен, но могуществен и независим, когда он основывал свои колонии даже на далеких берегах Понта. Это время прошло, Милет должен преклоняться перед могуществом Афин…

— Ты говоришь это почти с горечью, — заметил Перикл, — но подумай, если бы Милет не был афинским, он был бы персидским.

— В таком случае, я должна вместо того, чтобы сердиться на афинянина, с благодарностью целовать его, — сказала Аспазия, целуя Перикла.

— Твои золотокрылые боги любви вчера отомстили за Милет предводителю могущественного афинского флота, — пошутил Перикл.

— Не раскаивайся, — проговорила Аспазия, — что ты посвятил Милету неделю твоей, богатой событиями жизни. Чти город, который славится не только прекраснейшими розами, но и прекраснейшими легендами на свете. Разве можно придумать более прелестное предание, чем наше милезийское сказание об Эроте и Психее?

— Ты права, — отвечал Перикл, — но, — продолжал он, лукаво улыбаясь, — под этим же небом, сколько мне известно, сложилось сказание об эфесской вдове…

— …смысл которого, — перебила его Аспазия, — обыкновенно кажется таков, что женщина изменчива и непостоянна. Но плоха та сказка, которая имеет только один смысл, заключает только одну истину. Позволь мне взять на себя защиту эфесской вдовы: она изменила уже мертвому супругу. Любовь так связана с жизнью, что любовь и верность за гробом неестественны.

Перикл не мог не вспоминать слов Протея, сказанных ему, когда он, сам того не зная, шел к Аспазии. Эти стихи, предсказывавшие ему высшее блаженство, советовали держать его крепче.

— Я буду крепко держать тебя, как предсказателя, изменчивого Протея, чтобы ты, в своих переодеваньях, не ускользнула от меня, — шутя сказал Перикл Аспазии.

— Как же будешь ты удерживать меня? — спросила милезианка. — Может быть, по афинскому обычаю, в клетке, за решеткой, которую вы, мужчины называете женскими покоями в вашем доме.

— В этих клетках, — сказал Перикл, после непродолжительного молчания, — может быть, можно удержать Телезиппу, но не Аспазию.

Однажды в отсутствие Аспазии, Перикл разговаривал о ней с Артемидором.

— В преданиях и историях всех времен, — сказал Артемидор, — немало рассказывается о героях, которые попадали под власть женщин: стремившийся на родину Одиссей целые годы провел в гроте у прелестной нимфы Калипсо, даже сам Геркулес прял на прялке у хитрой Омфалы. Но все эти женщины не умели навсегда привязать к себе обольщенных ими; их очарование быстро исчезало, сети разрывались и скучающий герой снова хватался за меч, или пускался в море, стремился к новым приключениям. Точно также исчезнет и очарование Аспазии, если ты достаточно насладишься ею в этом счастливом убежище.

— Да, конечно, — согласился Перикл, — это было бы так, если бы Аспазия была Теодотой, если бы она не имела ничего, кроме физической красоты, но есть нечто, что может навсегда привязать влюбленного. Я не говорю о средствах обыкновенных женщин, которые притворною скромностью, или неприступностью думают привязать к себе влюбленных, существуют женские натуры, которые тем, что отдаются вполне, еще крепче привязывают к себе. Это чудная смесь прелести и кротости, мне кажется, тот дар, который Афродита скрывает в своем золотом поясе, и Аспазия обладает этим даром, этим поясом Афродиты.

Наконец наступил день, когда Перикл должен был снова возвратиться на Самос, посетив по дороге Хиос.

Сговорчивость милезийцев облегчила Периклу исполнение тех намерений, которые привели его в Милет, так, что во время своего пребывания в этом городе, он только небольшую часть времени должен был посвятить политическим переговорам, а большую — своему счастью.

Гостеприимный Артемидор дал в честь уезжающего афинского героя торжественное празднество.

На этом празднике Перикл сказал Артемидору:

— Нет ничего удивительного, что тайная прелесть здешнего неба подействовала и на меня и я провел целую неделю в счастливой праздности. Вы живете на этом берегу вблизи горячих финикиян, которые более всех богов почитают богиню любви, а также вблизи острова Киприды, на котором во время своего победного шествия по водам, в Элладу, богиня сделала первую остановку на пути. И если с юга к вам близок остров Киприды, то с севера, с вершин Тмолоса, к вам доносится шум празднеств Диониса и Реи, так что вы со всех сторон окружены богами веселья и счастия.

Милет прекрасен и воспоминания о блаженных днях, дарованных мне здесь богами, незабываемы, но я чувствую, что пора оставить этот горячий берег и снова сесть на корабль, чтобы свободно вздохнуть, высадившись на спокойных берегах Аттики.

Глава XII

Переодетая Аспазия находилась на корабле, который вез афинского стратега из Милета обратно в Самос.

Когда триера вышла из гавани в открытое море, милезианка, стоя рядом со своим другом, глядела на остающийся за ними цветущий город. Взгляд Аспазии не отрывался от исчезающих вдали вершин; душа ее была полна гордости при мысли, что здесь, в этом городе, где она в первый раз увидела свет, она одержала прекраснейшую победу в своей жизни.

Перикл также глядел на исчезающий город. Он вспоминал прожитые в нем счастливые дни и ему казалось, что его несравненная подруга, подобно Антею, приобрела новую силу от прикосновения к родной земле.

— Я почти готов оплакивать, — сказал он, — наш прошедший медовый месяц, но меня успокаивает то, что я везу тебя с собою, как мою лучшую добычу.

— Счастье и любовь будут повсюду следовать за нами, — возразила Аспазия, — мы оставляем только одно, чего может быть не найдем снова — это счастливую таинственность, которой мы там наслаждались и свободу от всяких цепей…

Перикл опустил голову и задумался.

— Возвратившись в Афины, — продолжала Аспазия, — ты снова сделаешься правителем государства, на поступки которого устремлены все взгляды, ты снова сделаешься афинским гражданином, связанным строгими правилами, снова будешь супругом Телезиппы, а я… — я буду только чужестранкой, не имеющей ни родины, ни прав, буду, как выражается твоя супруга Телезиппа и ее подруги, гетерой из Милета.

Перикл медленно поднял голову и пристально поглядел в лицо своей подруге.

— Разве ты желала бы другого, Аспазия? — спросил он. — Разве ты не смеялась постоянно, как над рабством, над браком и не смотрела на женские покои афинян иначе, как на тюрьму?

— Я не помню, Перикл, — возразила Аспазия, — чтобы ты когда-нибудь спрашивал меня, что я выберу: положение гетеры или жены афинянина?

— А если бы я это сделал, — сказал Перикл, — если бы я задал тебе этот вопрос, какой ответ дала бы ты?

— Я сказала бы тебе, — отвечала Аспазия, — что я не желаю выбрать ни того, ни другого, что добровольно я не сделаюсь ни гетерой, ни женою афинянина.

Перикл был озадачен.

— Женою афинянина… — повторил он. — В таком случае ты осмеивала не брак вообще, а только афинский брак? Скажи же мне, где существует идеальный брачный союз, который заслужил бы твое одобрение?

— Этого я не знаю, — ответила Аспазия, — думаю, что идеала не существует, но я ношу его в себе.

— А что нужно было бы, чтобы осуществить то, что ты носишь в себе? — спросил Перикл.

— Всякий брак должен основываться на законах свободы и любви.

— А что должен был бы я сделать, — продолжал Перикл, — чтобы осуществить этот идеал?

— Ты должен был бы дать мне все права супруги, не отнимая у меня ни одного из тех прав, которые до сих пор давал мне, как твоей возлюбленной, — отвечала Аспазия.

— Ты желаешь, — сказал Перикл, — чтобы я развелся с Телезиппой и ввел тебя, как хозяйку моего дома — это для меня понятно, но я не понимаю остальной части твоих требований: что понимаешь ты под правами, которых я не должен отнимать у тебя?

— Прежде всего право не признавать между мною и тобою никакого другого закона кроме любви, — отвечала Аспазия. — В таком случае я буду равна тебе как возлюбленная, а не раба. Как супруг — ты господин дома, но не мой. Ты должен довольствоваться одним моим сердцем, не стараясь заковывать в цепи мой дух и принуждать меня к скучной бездеятельности и праздному одиночеству женских покоев.

— Ты хочешь принести мне в дар свое сердце, — сказал Перикл, — а твой ум не ограничивался бы четырьмя стенами, чтобы жизнь происходящая вне дома была бы и твоею жизнью.

— Ты понял меня! — вскричала Аспазия.

— Но, — сказал Перикл, — уверена ли ты, что попытка подобного союза, осуществима не только с точки зрения предрассудков, но и с точки зрения самой любви?

— Если она кажется тебе невозможной, то кто принуждает нас делать ее? — улыбаясь возразила Аспазия, прижимая к себе друга с нежным поцелуем и начиная разговор о другом…

Путь к Самосу прошел незаметно. Отдав некоторые приказания флоту, Перикл снова сел на триеру, чтобы идти в Хиос.

— Как! — шутливо воскликнула Аспазия, — ты чувствуешь столь сильное желание снова увидать одну из прежде любимых тобою красавиц, которая насколько я знаю, живет на Хиосе, у поэта Иона!

На этот раз спутником Перикла был Софокл, немало удивленный, найдя милезианку, в хорошо знакомом мужском костюме на корабле Перикла. Она снова была очаровательным юношей, тайна которого была известна только немногим.

На Хиосе, жители которого считались богатейшими людьми во всей Элладе, жил трагический поэт Ион, родом хиосец, трагедии которого принесли ему в Афинах много лавров, хотя, может быть, при первом представлении он приобрел расположение афинских граждан несколькими бочками хиосского вина, которое раздал народу. Он был, как уже доказывает его щедрость, одним из богатейших людей в Хиосе и пользовался большим влиянием на своем родном острове.

У Перикла с Ионом испортились отношения с тех пор, как они оказались соперниками в борьбе за сердце прекрасной Хризиллы, и поэт был все еще настроен против Перикла, хотя красавица стала его возлюбленной и последовала за богачом на его родину.

Перикл сожалел о дурных отношениях со своим бывшим соперником, так как желал добиться от хиосцев многих уступок в пользу афинян и опасался, что влиятельный Ион поддастся личному нерасположению.

Софокл взялся примирить Перикла с Ионом и, так как никто лучше поэта не был способен на роль посредника, то и эта попытка удалась ему настолько, что Ион сейчас же пригласил Перикла к себе вместе с Софоклом и считал за честь угощать у себя обоих афинских стратегов.

Перикл мог пробыть на Хиосе только одни сутки и после того, как большая часть дня была посвящена политическим переговорам, они отправились в дом богатого хиосца. Аспазия настояла, чтобы ей позволили следовать за ними, на этот раз переодетой рабом.

Перикл согласился на переодевание Аспазии, видя причину этого желания в любопытстве своей подруги увидеть Хризиллу.

Ион жил в своем имении на очаровательном морском берегу, который был окружен цветущими виноградниками.

Хозяин повел гостей на террасу, у подножия которой расстилалось голубое море и с которой представлялся очаровательный вид. Когда гости насладились видом, он пригласил их опуститься на мягкие подушки и велел подать освежительное питье в серебряных кубках.

Хризилла присутствовала при приеме гостей. Она еще цвела как роза, но ее тело, среди богатой жизни на Хиосе, стало несколько дородным, чем тонкий вкус афинян не мог не быть слегка покороблен. Она походила на гордую, вполне развившуюся розу, но роза есть роскошнейший и благоуханнейший, но не прекраснейший из цветов.

Ион, который был в сущности человек добрый и любивший повеселиться, принял Перикла с непритворным дружелюбием. Он поднял кубок со своим лучшим вином за благоденствие Перикла и Софокла.

Пир удался на славу, было много тостов и шуток. Близился вечер, запад окрасился пурпуром. Гости Иона с восторгом вдыхали в себя освежающий вечерний ветерок, поднимавшийся с моря, и когда хозяин приказал снова наполнить кубки, поверхность серебряных кубков сверкала, как будто окрашенная пурпуром заходящего солнца.

Перикл не позволял никому наполнять своего кубка, кроме приведенного им с собою раба, который исполнял свои обязанности с грацией, привлекавшей внимание Иона, прелестной Хризиллы и остальных гостей, пораженных красотою юноши, который, наливая своему господину, наливал также и Софоклу, что поэту доставляло видимое удовольствие. Взгляды, разгоряченные Дионисом, сверкали ярче и маленький шутливый бог любви пробудил в присутствующих легкую ревность: Перикл находил, что его друг, Софокл, слишком мало уважает тайну прекрасного раба, а последний, со своей стороны, слишком охотно наполняет кубок поэта. Что касается Аспазии, то ей казалось, что взгляд Хризиллы слишком часто встречается со взглядом Перикла и что он слишком долго глядит на подругу Иона. Но скоро все изменилось: вначале Хризилла действительно искала взгляда Перикла из чисто женского тщеславия, желая испытать силу своей прелести над человеком, который некогда был влюблен в нее, но потом она заметила красивого раба, привлекшего на себя взгляды всех и который, как казалось Хризилле, бросал на нее страстные взгляды, и наконец ему удалось окончательно овладеть вниманием подруги Иона в чем ему помог Софокл.

Во время очередного тоста, получив из рук прекрасного раба кубок, поэт сказал:

— Я в первый раз должен пожаловаться, что ты невнимательно исполняешь свои обязанности: в этом вине я вижу соринку…

Юноша, улыбаясь, хотел пальцем снять соринку приставшую к краю.

— Такие вещи нельзя снимать пальцами, надо просто подуть, — сказал Софокл.

Он подвинул рабу кубок держа его таким образом, чтобы почувствовать дыхание и мягкий локон юноши, наклонившегося сдуть пушинку. Приняв кубок, Софокл прикоснулся губами к тому самому месту, до которого дотронулось дыхание розовых губок.

Перикл внимательно наблюдал за происходившим.

— Друг Софокл, — сказал он, — ты так мелочен, что обращаешь внимание на ничтожную пушинку.

— Согласись, что ты ошибался прежде, выставляя меня перед всеми плохим стратегом и тактиком. Однако, успокойся, я достиг того, к чему стремился и обещаю тебе больше не проявлять моих способностей — отвечал Софокл с довольным видом протягивая руку другу, которую тот пожал с веселой улыбкой. Вечерняя заря погасла, но все еще сверкала в наполненных бокалах с хиосским вином.

Странное дело, но красивый раб Перикла стал центром всего собрания: каждый желал, чтобы именно он наполнял его кубок, каждому становилось веселее от его сверкающих глаз, от его шутливых слов. Когда Хризилла попросила передать ей кубок, проворный раб поспешил исполнить это.

Наконец Ион обратился к Периклу с просьбой: не продаст ли он ему своего раба.

— Нет, — возразил Перикл, — я думаю дать ему свободу и хочу сделать это сегодня же, сейчас же. Сегодня он в последний раз надевает это платье, здесь, на ваших глазах я даю ему свободу.

Все присутствовавшие с восторгом выслушали это решение, кубки были наполнены в честь освобождения юноши, но один из веселых гостей Иона, сам Перикл, сделался задумчив.

— Знаешь, — улыбаясь говорила Аспазия, возвращаясь с Периклом от Иона, — ты дал мне свободу с такой торжественностью, которая поразила даже тех, которым было не безызвестно, что это шутка.

— Это была не шутка, — возразил Перикл, — я хочу, чтобы ты никогда более не надевала мужского костюма, чтобы ты никогда более не унижала себя.

— Любопытно узнать, — спросила Аспазия, — как можешь ты запретить унижаться чужестранке, так называемой гетере из Милета?

— Ты это скоро узнаешь, — отвечал Перикл.

На следующее утро афинский полководец возвратился в Самос и отдал флоту приказ готовиться к возвращению в Афины. Этот приказ был принят с восторгом и на другой же день, с веселым пением, победители оставили самосскую гавань, чтобы увидеть родину после одиннадцати месяцев отсутствия.

Первый день путешествия прошел при благоприятном ветре. Для влюбленных это путешествие по морю было блаженством. Они не расставались ни на минуту, любуясь вместе играми дельфинов, сопровождавших корабль.

С наступлением ночи, Перикл приказал флоту стать на якорь перед Теносом. Однообразное пение гребцов смолкло, а вместе с ним и плеск весел; луна ярко освещала море. Перикл задумчиво стоял на палубе, тогда как все вокруг него погрузилось в сон, вдруг маленькая теплая рука прикоснулась к его руке.

— О чем мечтаешь ты, так задумчиво глядя на волны? — спросила Аспазия, — не влекут ли тебя к себе дочери Нерея?

Перикл отвечал поцелуем и при ярком лунном свете им казалось, что все окружающее оживилось, что из глубины моря поднимаются дочери Нерея на морских животных; тритоны толпятся вокруг судна, играя свадебную песню на раковинах; среди них выплывает из морских волн Галатея, над которой, как парус, развевается пурпурное покрывало.

При первых лучах восхода, Перикл и Аспазия вдруг услыхали вдали звуки струн. Они звучали как лира Орфея, которая, по старому преданию, с тех пор как певец был брошен в море менадами, часто слышится мореплавателям. Это играл Софокл на триере, проходившей мимо.

Когда совершенно рассвело путешественники увидели священный Делос, остров Аполлона, освещенный первыми лучами солнца.

Не без волнения смотрел Перикл на остров, вспоминая тот день, когда отсюда привезли в Афины сокровища. На судах раздалось громкое пение в честь Аполлона, — бога покровителя. Веселое оживление царствовало среди экипажа, так как в этот день моряки должны были увидеть родину и чем более приближались они к ней, тем более увеличивался их восторг и нетерпение.

Время летело быстро: Тенос и Андрос были оставлены далеко позади, вдали показались вершины Эвбеи; с левой стороны синели вершины эгинских гор, поросшие лесом, а между ними поднимались из морских волн берега Аттики.

Радостными восклицаниями встретили моряки появление родных берегов — но морская даль обманчива: солнце близилось уже к западу, а они еще не достигли Суния, со сверкающим на нем мраморным храмом Афины.

Флот делал большую дугу, огибая южный мыс Аттики, оставляя влево горы Пелопонеса, за которые спускалось солнце. Все покрылось словно золотисто-розовым покрывалом, горные вершины, море и сами корабли как будто исчезли в очаровательном свете последних лучей.

Все было пурпур и растопленное золото, только на юго-западе собралось темноватое облачко, вдруг из него мелькнул огненный луч и горы Аргоса осветились серебристым блеском. Спокойно и величественно стояли возвышенности, окружающие Афины: далеко выходящий вперед Гимед, пирамида Пентеликоса, обрывистая скала Ликабетта.

Наконец показалась, окруженная раскинувшимся городом, дорогая всем эллинам вершина афинского Акрополя. Взгляды всех обратились на нее, но священная вершина значительно изменилась с тех пор, как они покинули родину. Незнакомые белые мраморные стены сверкали в вечернем тумане, освещенные последними лучами заката. У всех вырвался крик: «Парфенон! Парфенон!»

Толпы народа стремились навстречу возвратившимся. Сумерки уже наступили, но гавань была ярко освещена светом факелов, и зрелище вступивших в нее гордых триер, казалось еще величественнее.

Когда стратеги вышли на берег, все бросились к Периклу. Толпа приветствовала его громкими восклицаниями, многие рассыпали на его пути цветы, подносили венки. Чтобы уклониться от чествования, Перикл принял предложение Гиппоникоса занять место в запряженном благородными фессалийскими конями экипаже. Аспазия должна была расстаться с Периклом. Ее ожидали носилки, в которые она вошла наглухо закутанная.

Между тем взошла луна и свет ее осветил море, гавань и город.

В экипаже Гиппоникоса, Перикл задумчиво возвращался в город, как вдруг, бросив взгляд вверх, он увидел вершину Акрополя: резко выделяясь своей белизной на фоне темного неба, освещенная светом луны, возвышалась мраморная громада Парфенона: только что оконченное произведение Иктиноса и Фидия.

Часть вторая

Глава I

Возвращение победителей совпало с днями величайшего праздника, отмечаемого раз в три года, праздника Панатенеев. На этом празднестве древней богине Афине-Полии по старинному обычаю подносился прекрасный ковер, так называемый Пеплос, сотканный руками особо избираемых девушек.

Население предместий устремилось в город. Согласно идее их учредителя, Тезея, Панатенеи была братским праздником всех племен Аттики. Не только близкие соседи приезжали на этот праздник, на него приезжало много народу с островов, из колоний, со всей Эллады. Но никогда еще не было в Афинах так много чужестранцев: к желанию присутствовать на празднестве Панатенеев, присоединился еще и интерес к открытию Парфенона и к созданному из золота и слоновой кости, сверкающему образу Афины-Паллады, работы Фидия.

Самому празднеству предшествовали состязания: панатенейские игры на равнине Илиса.

В состязаниях мальчиков, и на этот раз, воспитанник Перикла и любимец всех афинян, Алкивиад, стал победителем на радость Перикла и к досаде Телезиппы, ненавидевшей мальчика за то, что он совершенно затмевал обоих, мало обещавших ее сыновей, Паралоса и Ксантипа.

Ночью проводились бега с факелами, которые афиняне приносили в жертву Гефесту, Прометею и Афине-Палладе.

Только лучшие, наиболее ловкие юноши выбирались для этого бега. Задача заключалась в том, чтобы донести факел до финиша. Тот, чей факел гас во время бега, выбывал из состязаний; того, кто бежал медленно, чтобы сохранить пламя, преследовали насмешливыми восклицаниями.

В числе различных состязаний были и состязания муз: Перикл, одинаково ценивший всякие занятия, установил на Панатенейских играх состязание на цитрах и состязание в танцах.

Когда, наконец, наступил день главного празднества, в который Пеплос подносился в дар покровительнице города, Афине-Полии в храме Эрехтея, победители игр должны были быть увенчаны в Парфеноне.

Торжественное шествие началось из квартала Керамики. Весь обширный квартал заполонили группы, которые со всех сторон направились к общему месту сбора. Мало-помалу шествие начало выстраиваться и, когда все стали по местам, двинулось в путь при звуках труб.

Во главе гекатомбы [33] двигались жертвенные животные: сто отборных быков и баранов (предназначенных быть заколотыми на Акрополе в честь богини) украшенных цветами, с позолоченными рогами.

За животными следовали погонщики. Жертвенные слуги и жрецы несли на плоских блюдах жертвенные яства и напитки в красивых сосудах.

Затем следовало блестящее шествие афинских женщин и девушек в роскошных, праздничных платьях с золотой и серебряной жертвенной посудой в руках.

Девушки несли в руках красивые корзинки, наполненные цветами и плодами. Скрываясь целый год в глубине женских покоев, они выходили в свет в этот торжественный день, празднество открывало то, что до сих пор скрывалось от взглядов.

В этот день бог любви бросал свои стрелы, в этот день взгляды красивых девушек беспрепятственно встречались со взглядами юношей.

После сверкающей, роскошной жертвенной посуды несли еще более прекрасные дары богинь, число которых никогда еще не было так велико: роскошные сверкающие золотом и серебром щиты, красивые богато украшенные треножники и произведения искусства, вышедшие из рук лучших мастеров, — все это сверкало и переливалось в солнечных лучах.

В числе девушек шли четыре избранницы нежного, почти детского возраста из знатнейших фамилий афинян, которые по обычаю в тот год удостоились чести помогать ткать священный Пеплос в храме богини Афины-Полии в самом Акрополе.

Затем следовали носильщики даров, присланных богине из афинских колоний. Наконец несли роскошнейший из всех подарков, апофеоз всего блестящего шествия, богатый, роскошный Пеплос. Он был разостлан на сооружении, сделанном в виде корабля. Этот корабль отличавшийся необыкновенной величиной и красотой, должен был указывать на морское могущество афинян и напоминать о морском боге, культ которого был связан с культом Эрехтея и Афины. Прикрепленная к мачте роскошного корабля, была видна вышитая золотом картина, изображавшая борьбу бога света, с грубыми титаническими силами. За Пеплосом следовали: победители в панатенейских состязаниях. Музыканты со своими цитрами и флейтами, победители в беге с горящим факелом в руке, которые, по древнему обычаю должны были зажечь праздничную жертву богине на Акрополе. Победители в езде были со щитами и в шлемах, в роскошных, запряженных четверкой, колесницах.

Далее, с ветками оливы в руках, следовали старцы, одержавшие победу в состязании мужской красоты. Как на прекрасный образец глядело афинское юношество на этих людей с серебряными бородами, которые, даже в поздней старости, сохранили красоту и свежесть тела и души. За ними следовала афинская молодежь, стройные, черноволосые, черноглазые красавцы на чистокровных скакунах. Предводительствуемые стратегами шли все способные носить оружие афинские мужи, тяжелая пехота и конница. За ними выступали все богатейшие и знатнейшие афиняне, затем двигалось бесконечное шествие граждан: сначала архонты, члены совета, старшие жрецы, потом мужчины и женщины в праздничных платьях, с миртовыми ветвями в руках.

За гражданами следовали жители предместий и их жены, с дубовыми ветвями в руках, в знак покровительства Зевса, бога гостеприимства. Некоторые женщины из предместий, шли за афинскими гражданками, покровительством которых пользовались. Они несли в руках зонтики, защищавшие от солнца головы афинянок, и маленькие складные кресла, на которые опускались их покровительницы, когда шествие останавливалось.

Из Керамики шествие двинулось по лучшим улицам города до Агоры, украшенной дубовыми ветвями. Тут оно остановилось и две группы жертвенных животных были отправлены вперед, для принесения в жертву — одна на холме Ареопага, другая — на жертвеннике Афины.

После принесения этих жертв, шествие снова двинулось в путь. Оно проходило мимо храмов и перед каждым из них ненадолго останавливалось, чтобы принести жертву богу или пропеть в честь его гимн.

Когда шествие достигло того места, где дорога поднималась на холм Акрополя и становилась уже и круче, то большинство лошадей и колесниц было остановлено. Впрочем, не было недостатка в смелых всадниках и даже управляющих колесницами, которые не бросили шествия и поднимались по крутой дороге.

Поднявшись на Акрополь, шествие остановилось между храмом Эрехтея и вновь оконченным храмом Афины-Паллады. Пеплос отнесли в храм Эрехтея и приступили к большой гекатомбе под пение Гимнов.

Но никто из толпы даже не бросил взгляда в полумрак храма Эрехтея, где, на украшенном цветами троне, стояло древнее, деревянное изображение Афины, принявшее свою обычную дань — Пеплос. Мало внимания обращалось и на священные жертвоприношения — все взгляды были устремлены на сверкающий великолепием храм, двери которого в этот день должны были в первый раз открыться для афинян.

Первое впечатление, при взгляде на новый храм, было ослепляющее. Он был весь из сверкающего мрамора, девственная белизна которого была украшена золотом. Четырехугольное, окруженное колоннами, здание гордо возвышалось на вершине холма, освещенное солнечным светом. Все в нем было благородно, светло, пропорционально и легко, несмотря на размеры. Его основание с мраморными ступенями поднималось выше голов зрителей; сам храм с анфиладой колонн, со своими полными жизни колоссальными мраморными скульптурами казался воплощением девственной богини, которой он был посвящен. Но ничто так не привлекало внимание, как мраморные группы, украшавшие громадные крылья двух западных углов. На западной стороне храма, изображалось рождение богини из головы Зевса. С обеих сторон помещались Нике и Ирида, спешившие оповестить о радостном известии, навстречу им спешили боги и герои. В левом углу помещался Гелиос на своей сверкающей колеснице, направо — богиня ночи, спускающаяся в волны океана.

На восточной стороне был представлен спор Посейдона с Афиной-Палладой за обладание Аттикой: неукротимый Посейдон, только что пробивший в скале своим трезубцем священный источник, и напротив него Афина-Паллада, дающая жизнь священному масличному дереву. Вокруг Афины теснились божества и герои Аттики. За Посейдоном помещалась его свита, — морские божества.

От этих скульптур, которые были выше человеческого роста, взгляд переходил на фриз над колоннами, где были изображены битвы эллинов с кентаврами.

Барельефы на стенах храма, представляли сцены из празднества Панатенеев и приготовления к нему: ряды прелестных девушек, юношей на горячих конях и в красивых колесницах, передачу Пеплоса и среди земной красоты — Олимпийских богов, явившихся, чтобы быть свидетелями празднества.

Все творение было так просто, благородно, так соразмерно во всех частях, что казалось мрамор громко объявлял на все будущие времена: «сохраняйте во всем прекрасную соразмерность! Живите в такой же благородной простоте, красоте и чистоте, какие видите в этих мраморных образах, вышедших из мастерской божественного Фидия!»

По окончании гекатомбы, пред лицом ожидающего народа поднялись по ступеням храма, в торжественном шествии, первые граждане Афин. Перед дверями они встали по обе стороны, в середине был Перикл и архонт Базилий. Растворились широкие, роскошные бронзовые двери храма и внутренность его представилась восхищенным взглядам своим множеством колонн и новым изображением Афины-Паллады Фидия. Тогда все участники шествия запели гимн в честь богини.

Когда гимн смолк, Перикл выступил вперед и со ступеней храма заговорил, обращаясь к народу.

— В древние времена Афина-Паллада осыпала афинский народ, находившийся еще в колыбели, своими благодеяниями и, как хранительница благосостояния Афин она нами уважаема и чтима. Но образ ее в храме Эрехтея, хотя достоен почитания, — некрасив и создан из дерева, затем наступили времена, когда Афина опоясалась мечом, чтобы, во главе Эллады, бороться с варварами и, окрепнув в борьбе, достигла вершины могущества: как воплощение тех времен, стоит на вершине холма изображение богини, видимое с моря и с суши. Теперь она захотела открыть себя богиней, распространяющей свет, от блеска которого скрывается ночь — богиней, на челе которой сияет свободная мысль, покровительницей всего прекрасного, искусств и наук, и Фидий представил ее такою в виде Афины-Паллады и для этого построил достойный ее храм, не жреческий храм для жертв, а панатенейский, праздничный храм богини. В образах Парфенона афиняне читают свою собственную историю, высеченную из камня, историю победы света и ума над мраком варварства. Пусть, глядя на новый образ богини, эллинский дух воодушевится благородным стремлением оставаться навсегда достойным памятника, который он воздвиг себе здесь на вечные времена!

После этих слов Перикла, тысячи голосов снова запели гимн в честь девственной богини. Под пение и музыку, сопровождавшие торжественное шествие, по знаку архонта на ступени храма взошли молодые девушки и вступили в открытые двери Парфенона. Ибо порог святилища девственной богини прежде всего должны были переступить девственницы. За девушками следовали юноши и в то время, как одни становились по правую сторону храма, другие по левую, в храм внесли дары и положили их к ногам Афины. Другие жертвы, в виде золотых и серебряных щитов, должны были быть повешены на архитравах.

Затем в храм вошли победители на панатенейских состязаниях, судьи и первые лица в Афинах.

Звуки музыки раздались громче, еще громче загремел гимн в мраморных стенах, когда сверкающий образ богини открылся наконец взорам афинян.

Так же ослепительно, как и храм, сверкала колоссальная фигура богини, нагие части ее были сделаны из слоновой кости, остальное из золота. Задумчиво глядела перед собою серьезная, прекрасная богиня в золотом шлеме, из под которого ниспадали густые локоны. С левой стороны лежал щит, мирно опущенный, а не поднятый воинственно как прежде; копье небрежно покоилось в изгибе локтя. Теперь она казалась не воительницей, а победительницей. В вытянутой руке она держала крылатую богиню Победы, как держат голубку или сокола. Богиня Победы подавала Афине золотой венок; скрытая под щитом, лежала священная змея, олицетворявшая земную, покровительствуемую богами, силу Аттики и ее народа. На груди богини была надета эгида [34], со сверкающей головою Горгоны; в углублении, под высоко выступавшей, верхней частью шлема, помещался сфинкс. По правую и левую его руку — старцы, как олицетворение глубокомыслия, проницательности и осторожности.

На наружной стороне щита была представлена борьба с дикими амазонками, на внутренней — титаны, на краю сандалий — кентавры — повсюду борьба с дикими, мрачными силами.

Торжественно возвышалось блестящее изображение богини в ее роскошном храме, по сторонам которого шли два ряда колонн, увитых, по случаю празднества, цветами и разделявших храм на три части. Свет падал сверху таким образом, что сосредоточивался на фигуре богини, придавая ей особенное величие.

Во всем громадном храме не было никого, чьи взоры не стремились бы к богине: все было направлено к ней. В нем не было того отвлекающего внимания великолепия, которым другие народы старались украсить храмы своих богов: одиноко стояло в роскошном и блестящем таинственном храме величественное, прекрасное изображение богини.

Наконец началась раздача наград победителям на панатенейских играх. Судьи состязаний вызывали победителей, сначала мальчиков, затем юношей и наконец взрослых мужей.

Четырнадцатилетний Алкивиад первым получил, во вновь открытом храме, награду: богатую амфору с изображенным на ней Гераклом. Сосуд был наполнен маслом от священного масличного дерева Афины-Паллады.

Такие же дары получили остальные победители в физических состязаниях, а лучшие в состязаниях муз, были увенчаны золотыми венками.

После раздачи наград, на глазах у народа, афинские сокровища были перенесены в заднюю часть храма Парфенона. Эта часть храма помещавшаяся между колоннами Парфенона и выходившая на восточную сторону, представляла собой круглое помещение, без окон, освещенное одною лампой. Там должна была храниться афинская государственная казна, богатство которой состояло не только из денег, но и из различных драгоценностей, дорогой посуды и тому подобных предметов.

Среди явившихся на вершину Акрополя присутствовать при открытии Парфенона, находилось много чужестранцев; в числе их был спартанец. Когда он хотел войти в новый храм, один афинский юноша, уже некоторое время наблюдавший за ним, схватил его за плечо:

— Прочь с этого порога! Дорийцам запрещается переступать его! — сказал он, останавливая спартанца.

Действительно, один старый закон запрещал людям дорийского происхождения входить в святилища афинян. Вокруг юноши мгновенно собралась толпа и, так как спартанцы вообще не пользовались расположением афинян, то его принудили отступить. Так, хотя и мимолетно, но даже при мирном празднестве обнаружилось соперничество, с древних времен существовавшее между двумя эллинскими племенами.

Но был один афинянин, который, среди всеобщей радости, глядел на новый Парфенон с гневом и неудовольствием — это был жрец Эрехтея, Диопит. Конечно, по древнему обычаю, Пеплос был принесен в дар деревянному изображению Афины-Полии в храме Эрехтея, но это было сделано равнодушно, холодно и лишь по требованию обычая, а весь собравшийся народ обратился к новому храму Афины-Паллады. Афиняне поклонялись не священному Палладиуму [35], посланному им с неба, не богине его святилища, а тщеславному произведению Фидия; к ногам этой новой Афины, а не в его храм были принесены дорогие дары.

Боги храма Эрехтея негодовали и их жрец вместе с ними.

Так как уже наступил час раздачи жертвенного мяса народу, то вершина Акрополя опустела и на ней, чтобы беспрепятственно осмотреть вновь оконченный храм, осталась небольшая группа людей: Перикл с Аспазией, Фидий со своими помощниками, Софокл, Сократ и другие афинские мужи.

Лицо Фидия не было задумчиво как прежде, а сияло выражением удовольствия, Перикл был в высшей степени счастлив, что, возвратившись после долгого отсутствия, нашел храм совершенно оконченным. Он был в восторге, что так много прекрасного было сделано за столь короткое время.

Аспазия внимательно осматривала произведение Фидия, Иктиноса и их помощников. Ее молчание удивляло даже самого Фидия, молчаливейшего из людей и он, обращаясь к ней со свойственной ему серьезной улыбкой, сказал:

— Если память мне не изменяет, прекрасная милезианка считалась многими в Афинах лучшим судьей в делах искусства и не боялась высказать свой приговор, почему же сегодня она молчит.

— Я вижу перед собою новое, чудное создание, огромное, как скала и прекрасное, как цветок. Оно так прекрасно в своем достоинстве, так великолепно в своей благородной простоте, так живо в своем спокойствии, так полно в своей юношеской свежести, так ясно в своей торжественности, что каждый человек может быть только поражен при взгляде на него. Но мне кажется, ты вечно ищешь только возвышенного, чистого и божественного, чтобы осуществить их в человеческих формах и не ищешь земной красоты и то, что в ней привлекает ум и воспламеняет сердце не имеет никакого отголоска в твоей душе. Ты презираешь изображение прелести женственности в ней самой, как описывают ее поэты, твоя душа, как орел, парит над вершинами. О, Эрот, неужели у тебя нет стрелы для этого человека?

— Да, — сказал Фидий, — до сих пор я находился под защитой Афины-Паллады и ей обязан тем, что мое искусство не сделалось женственным. Я и теперь не посвящу моего искусства златокудрой Афродите, так как лемносцы, которые меня сейчас пригласили, хотят не Афродиту, а бронзовую статую Афины-Паллады.

— То, что ты говоришь, — сказала Аспазия после непродолжительного молчания, — наполняет меня большими надеждами, чем ты думаешь. Я поняла сегодня, когда Перикл говорил народу, как, мало-помалу, от некрасивого деревянного изображения богини перешли к Афине-воительнице и затем к твоей девственнице в Парфеноне. Что же остается тебе теперь, как не создать женщину!

В свою очередь Перикл начал обсуждать с Иктиносом и Фидием план портика, которым завершилось строительство, и который, по их предложению должен был быть не менее величествен и роскошен, чем сам Парфенон. Но взгляды их постоянно обращались к уже оконченному.

Наконец, Фидий повел Перикла и остальных своих спутников к произведению, вышедшему из под резца сына Софроника, — к группе Харит, поднесенной им в дар богине на Акрополе.

Высеченные из мрамора, стояли, обнявшись, три девушки, похожие одна на другую и в тоже время различные по характерам: одна была очаровательна и весела, другая сурова и благородна, третья задумчива.

Все просили объяснить, почему их характеры столь различны. Сократ с некоторым огорчением сказал:

— Я думал, что вы сами объясните для себя эту разницу. Когда прекрасная Теодота представила нам Афродиту, Геру и Афину, у меня как будто пелена упала с глаз. Афродита есть телесная красота, Гера олицетворяет красоту души — доброту, а Афина воплощение красоты ума и истины.

Вот что я хотел выразить в этих образах, но это, как видно, мне не удалось. Я трудился над мрамором, а идею пришлось объяснять словами. Но тебе, Аспазия, не нужно слов, чтобы вынести твой приговор — я читаю его на твоем лице.

— Что же ты читаешь на нем? — спросила Аспазия.

— Оно говорит мне: — «мыслитель, брось образы и живые формы и возвратись к мыслям и словам!» Так я и сделаю, а этот плод моего неуменья, я разобью.

— Нет, Сократ, — сказал Перикл, — не надо разбивать его. Оно всегда будет представлять эллинам тело, душу и ум, соединенные в прекрасных образах Харит. Ты же, Фидий, создай нам свою новую Афину-Палладу по образу желаемому Аспазией, так как она на деле доказала нам, что мудрость в образе красоты непобедима. Кроме того, друзья, я хочу сообщить, что Аспазия больше не чужестранка, в которую можно безнаказанно пускать стрелы остроумия, или позорить недостойными прозвищами — с сегодняшнего дня она моя законная супруга. Брачный союз, соединявший меня с Телезиппой, разорван. Я знаю, что афиняне с недовольством смотрят на тех сограждан, которые вводят к себе в дом чужестранку, я знаю, что наш закон отказывает в правах афинского гражданства потомкам от таких браков — и, несмотря на это, я беру Аспазию себе в жены. И это будет союз нового рода, в котором мужчина и женщина будут иметь равные права.

Прежде чем кто-нибудь из друзей смог выразить волнение, вызванное словами Перикла, Аспазия взяла руку молодого супруга и сказала:

— О, Перикл, если со мной вступает в мир что-нибудь новое, то лишь одна женственность, которой в первый раз было дозволено действовать свободно, без цепей, которыми опутан наш пол. Может быть этой женственности суждено обновить мир, до сих пор закованный вами в суровые цепи и уничтожить последние остатки варварства древних времен. Я являюсь представительницей ионийского характера и противницей сурового духа дорийцев, которые подавили бы лучшие цветы эллинской жизни, если бы одержали победу. Горе богам Эллады, если дорийцы когда-нибудь возьмут верх! И если я, как вы говорите, действительно призвана иметь влияние, то посвящу мою жизнь тому, чтобы вести борьбу против предрассудков, против бессмысленных обычаев, недостойных человечества поступков. Я буду искать себе союзников у представительниц моего пола, они будут слушать меня, так как я супруга Перикла.

Друзья выслушали ее слова задумчиво и вполне согласились с ней.

Жрец храма Эрехтея, также слышал слова Аспазии, скрываясь в полутьме колонн. Его губы насмешливо дрогнули, огненный взгляд с ненавистью устремился на милезианку.

Между тем, друзья с воодушевлением восхищались намерениями молодых супругов, только Сократ еще молчал, как он часто делал из скромности, находясь в кругу избранных людей. Тогда Перикл всем улыбаясь, обратился к нему:

— Что думаешь ты, друг мудрости, о том союзе, который заключен здесь, перед лицом твоих Харит?

— Для меня ясно только одно, — отвечал сын Софроника, — что Афины будут первым городом на свете, все остальное мне неизвестно и покрыто мраком. Но будем надеяться на все лучшее от могущественного отца Зевса и его властительной дочери Афины-Паллады.

Глава II

На Акрополе было много сов. Эти птицы были посвящены Афине-Палладе — принадлежали ей, как птицы ночи, вызывающие на размышление, так как сама ночь мрачна, но от нее родится свет и ночью лучше, чем среди белого дня, зреют мысли в бодрствующей голове человека. Но нередко ночь замышляет нечто против света, поэтому и птицы ночи — совы, сделались врагами света.

Они гнездились под крышею храма Эрехтея, и были любимыми птицами жреца Диопита, который стоял перед ступенями Парфенона и с жаром разговаривал с каким-то человеком.

— Ты знаешь закон числа ступеней для входа в храм — закон древний, установленный эллинами и соблюдаемый в течение столетий? — спрашивал он. — По старинному обычаю число ступеней должно быть нечетное, чтобы идущий, в знак хорошего предзнаменования, вступил на первую и на последнюю ступень правой ногой.

— Да, это так, — согласился собеседник Диопита.

— Но, ты видишь, — продолжал жрец, — что люди, построившие Парфенон, не хотят ничего знать о добрых предзнаменованиях; число этих ступеней — четное. В самом плане Парфенона заключается оскорбление, и презрение к богам. Посмотри, с тех пор как прошел праздник Панатенеев, с тех пор как розданы были награды победителям на состязаниях, с тех пор как народ достаточно нагляделся на статую Фидия, украшенную золотом и слоновой костью, праздничный храм, как они его называют, снова закрыт, изображение богини завешено, чтобы оно не запылилось к следующему празднеству и, вместо жрецов, каждый день мы видим казнохранителя, являющегося пересчитывать сокровища. И таким образом — о стыд, о позор, — вместо благочестивого пения, в ушах богини раздается звон монет.

После слов Диопита, его собеседник, одетый как чужестранец, начал расспрашивать о величине афинской казны, помещенной в казнохранилище под покровительство Афины-Паллады и Диопит рассказал ему все, что знал.

— Да, недурно, — заметил чужестранец. — Вы, афиняне, собрали порядочные суммы, но, мне кажется, что вы скоро истощите этот запас даже в мирное время.

— Ну, нет, — возразил Диопит.

— А я предвижу, — снова сказал чужестранец, — что после окончания этого храма, начнется новое строительство с такой же поспешностью, с таким же усердием. Предполагается уже постройка роскошного портика, не менее величественного чем сам Парфенон.

— И все это дело недостойных людей, — перебил Диопит, — которые в настоящее время управляют афинянами, они пренебрегают святилищем Эрехтея, которое сами персы смогли разрушить только наполовину и воздвигают роскошные залы с помощью тщеславных помощников Фидия, собравшихся к нему со всей Эллады.

— Разве Перикл так могуществен? — спросил чужестранец. — Отчего из всех знаменитых полководцев и государственных людей Афин ни один, насколько я знаю, не избег изгнания. Лишь Перикл пользуется властью так много лет.

— Он единственный человек, — сказал Диопит, — которому афиняне дают время привести их к погибели.

— Спаси от этого бог! — воскликнул чужестранец. — Я родом из Эвбеи и желаю афинянам всего лучшего.

— Не притворяйся, — сказал Диопит, спокойно глядя чужестранцу в глаза, — ты спартанец, тебя, во время празднества Панатенеев, прогнали с порога Парфенона. Я видел это и узнал тебя. Но не бойся меня — есть много афинян, которые для меня ненавистнее всех спартанцев вместе взятых, и тебе, без сомнения, хорошо известно, что в Афинах противников нововведений, людей, держащихся за древние обычаи, зовут друзьями спартанцев. Людей, ненавидящих Перикла, хотя может быть и тайно — достаточно. Идем, я покажу тебе место, где, не меньше чем в храме Эрехтея, лелеют непримиримую богиню мщения.

Диопит повел спартанца к восточному склону Акрополя и указал ему рукою на глубокий овраг.

— Видишь тот обрывистый холм, скалы вокруг которого как будто разбросаны руками титанов? Ступени, вырубленные в скале, ведут к четырехугольной площадке. От этой площадки другая лестница ведет вниз, в глубокий овраг. В этом овраге храм богини мщения, Эриннии. На вершине горы, собирается старинный, самими богами установленный суд, который мы называем Ареопагом.

Мудрые, седые члены суда поручены покровительству Эриннии; в их руках древние законы, и им поручено святилище, от которого зависит благоденствие страны. Обвиняемые, дела которых решает этот суд, становятся между специальными урнами, судьи дают страшную клятву, которой призывают несчастия на своих близких, если решат дело не по справедливости. Выслушав дело, они молча кладут свое решение в одну из урн: в урну пощады, или в урну смерти. Сначала они судили умышленные убийства, но потом стали судить и гражданские проступки. Им дозволено проникать в частную жизнь семейств. Они наказывают отцеубийц, поджигателей, людей убивающих без нужды безвредное животное, мальчиков, которые безжалостно ослепляют молоденьких птенцов. Им дана власть даже выступать против решения народа; нет ничего удивительного, что этот суд уже давно вызывает недовольство нынешнего правителя Афин.

— Но большинство афинян любит Перикла, — возразил спартанец, — и считают его истинным сторонником народного правления.

— Я не считаю Перикла настолько глупым, — отвечал Диопит, — чтобы он был действительно сторонником народного правления — человек с выдающимся умом редко бывает чистосердечным сторонником народного самоуправления, так как было бы странно, если бы человек желал, данную ему толпою власть, добровольно снова делить с нею. Перикл льстит массе, как все эти сторонники народа, чтобы добиться исполнения своих честолюбивых планов. Очень может быть, что из сокровищ, скрывающихся в глубине Парфенона, он отольет золотую корону, которую на одном из празднеств Панатенеев, наденет себе на голову, перед глазами всего собравшегося народа, у ног богини Фидия. Приготовьтесь лакедемоняне приветствовать царя эллинов и его царицу, Аспазию!

При последних словах жрец огляделся вокруг.

— Идем, — сказал он спартанцу, — я вижу сюда приближаются люди, отмеривающие место для нового портика. Если нас увидят вместе, то меня обвинят в заговоре с лакедемонянами.

И жрец Эрехтея спрятался вместе со спартанцем за колоннами храма, где они еще некоторое время разговаривали.

Не униженной, но высоко подняв голову, оставила Телезиппа дом своего супруга. Она постоянно говорила всем, что «могла бы быть супругой архонта Базилия» и когда у Перикла созрело решение развестись с нею, он стал думать каким бы образом смягчить свой поступок и вспомнил, как часто говорила она об архонте Базилии.

Этот архонт был сторонником Перикла, человеком уже пожилым, но не женатым, Перикл отправился к нему и спросил его не желает ли он жениться.

Архонт тихий, скромный человек был не прочь жениться, если найдется для него подходящая невеста.

— Я знаю одну женщину, — сказал Перикл, — которая создана для такого человека, как ты — это моя собственная супруга. Для меня в ней недостает веселости, в ней слишком много суровости и достоинств, которые, для человека как ты, были бы вполне подходящими. Я собираюсь развестись с Телезиппой, но считал бы себя счастливым, если бы знал, что из моего дома она перейдет в дом еще лучшего человека и найдет в нем то, чего ей недоставало у меня. Что касается того обстоятельства, что по старым правилам должен архонт жениться только на девушке, то я обещаю употребить все свое влияние на афинян, чтобы обойти этот обычай. — Архонт Базилий выслушал эти слова также серьезно, как они были сказаны. Немного подумав, он объявил, что готов ввести Телезиппу в свой дом.

Перикл сообщил своей супруге и о своем решении развестись с нею и о желании архонта жениться на ней. Телезиппа, выслушав его холодно и молча, удалилась в женские покои; но когда она увидела там своих двух мальчиков, которых теперь должна была оставить, она привлекла их к себе и горячие слезы полились на их головы.

Когда Телезиппа должна была последний раз поцеловав своих сыновей, навсегда расстаться с ними, Перикл вдруг испытал странное чувство: он начал понимать, что союз, соединявший некогда человеческие сердца, не может быть разорван безболезненно. Телезиппа родила ему детей, походивших на нее по характеру, но чертами лица похожих на него. Разве мужчина не должен уважать и считать священной женщину, родившую ему детей, имеющих его черты? Перикл понял это только тогда, когда Телезиппа уходила.

Но за печальным уходом Телезиппы последовало веселое вступление Аспазии. Она явилась в сопровождении веселых, смеющихся весенних духов.

Мрачная атмосфера дома прояснилась, старые, угрюмые, домашние боги удалились. Аспазия поставила в перистиле радостного Диониса, улыбающуюся Афродиту и кудрявого, веселого бога ионийцев — Аполлона.

Дух нововведений, повсюду сопровождавший Аспазию, последовал за нею и в дом Перикла, который был очень прост, и похож на дом любого другого афинского гражданина. Влиятельный человек должен быть прост, если не желает возбудить к себе недоверие сограждан, кроме того, человек деятельный всегда невольно пренебрегает своим домом. Прост и ничем не украшен был перистиль дома Перикла, в нем принимали посетителей, здесь же часто обедали и ужинали, приносили домашние жертвы богам. За колоннами, окружавшими перистиль, шли жилые комнаты. Все двери выходили в галерею; простые ковры закрывали их. В короткий промежуток этот дом принял новый, веселый вид.

Аспазия не терпела вокруг себя ничего некрасивого, ничего неблагородного; красота была признана главным законом домашнего очага. Проста была до сих пор жизнь Перикла, но теперь эта простота стала не нравиться ему самому. Ничто не может быть приятнее для влюбленного, как видеть свою возлюбленную красивой. Человек, живя один, не украшает дома для самого себя, но для любимой женщины самый скупой делается расточительным. С радостью помогал Перикл Аспазии, превратить место своего нового счастья в храм красоты.

Брак, так же как и любовь, имеет свой особенный месяц. Расставания и встречи прибавляют прелести медовому месяцу, но осознание постоянного присутствия любимого человека также приносит огромную радость.

Каждый час имел теперь для Перикла особенный блеск, особенную прелесть. Аспазия была для Перикла каждую минуту чем-то новым: утром розовоперстой Эос, вечером — Селеной, днем Гебой. Часто она казалась ему достойной уважения, как мать, а порою — он любил ее почти чувством отца.

То, что Ксантип и Паралос, сыновья Перикла не были детьми Аспазии, было даже полезно для супружеского счастья Перикла — ему не нужно было делить с ними любовь Аспазии. Если их счастью чего-нибудь и не доставало, то только полного осознания этого счастья, так как только счастье, подвергающееся опасности, может быть вполне сознаваемо.

Брак Перикла и Аспазии давал афинянам неистощимую пищу для разговоров. Повсюду на Агоре, в Пирее, в лавках торговцев и в цирюльнях только и говорили о том, что Перикл целует жену каждый раз, когда выходит из дому и когда возвращается обратно.

Говорили даже, что Аспазия поправляет Периклу речи, которые он произносит перед народом.

Говорили также, что Аспазия хочет заставить Перикла добиться царской власти, говорили, что она не хочет отставать от своей соотечественницы Таргелии, которой удалось стать супругой царя.

Разносчицей всех этих сплетен по Афинам была Эльпиника. Ее можно было назвать живой хроникой дома Перикла; то ее волновал поцелуй, которым награждает Перикл свою супругу, уходя и возвращаясь, то она говорила о том, как обращалась Аспазия с детьми Перикла и юным Алкивиадом. Рассказывая, что Аспазия не любит мальчиков Паралоса и Ксантипа и мало заботится о них, но зато любит, как мать, Алкивиада и в ее руках сын Кления сделается женственным.

Кроме Алкивиада, Паралоса и Ксантипа в доме Перикла рос еще мальчик, который, хотя не принадлежал к родственникам Перикла, но не был и рабом. Этого мальчика Перикл привез в Афины с самосской войны. О его происхождении знали только то, что он сын скифского или какого-то другого северного царя, что он был похищен у родителей еще маленьким ребенком и продан в рабство.

Мальчика звали Манес. Черты его лица не отличались тонкостью и эллинским благородством, он походил на своих единоплеменников, скифских наемных солдат на Агоре, но у него были прекрасные каштановые, блестящие волосы, светлые глаза и замечательно белый цвет лица. Он был молчалив и задумчив и во многих случаях выказывал особенную впечатлительность.

Алкивиад пытался со свойственной ему приветливостью, приобрести расположение нового товарища, но это ему не удалось. Манес любил оставаться один и, хотя не отличался блестящими способностями, усердно занимался всеми науками, которым его учили вместе с мальчиками Перикла. Перикл любил его, Аспазия находила забавным, а юный Алкивиад сделал его постоянной целью своих насмешек и шуток. Домашнее счастье Перикла нисколько не страдало от того, что его дом был открыт теперь для всех друзей и что Аспазия, нарушая обычаи, принимала участие в разговорах мужа с его друзьями.

Из старых друзей Перикла, Анаксагор был заменен блестящим Протагором, к которому благоволила Аспазия и взгляды которого на жизнь более совпадали со взглядами милезианки. Редко появлялся в доме Перикла и творец Антигоны; может быть, со свойственным ему тонким тактом, он не желал возбуждать ревности друга, или же старался подавить то чувство, которое возбуждала в нем эта очаровательная женщина.

Но чем реже Софокл появлялся в доме Перикла, тем чаше видели в нем Эврипида, — его соперника, вместе с которым приходил и Сократ. Фидий также часто бывал в доме Перикла, и Аспазия торжествовала, видя, что он не избегает ее общества. С ним она обращалась с особой любезностью, и постоянно возвращалась в разговорах к его лемносской богине. По ее мнению, Фидий находился в раздумьи, и она надеялась повлиять на то решение, которое он примет. Она постоянно напоминала, что он как художник, забывает о естественной прелести женщины.

Фидий действительно носил в себе законченный образ прекрасного. Поэтому его художнический взгляд был устремлен внутрь себя и чем старше он становился, тем более доверял он этому внутреннему взгляду. Он был слишком горд, чтобы просто передавать в камне или бронзе непосредственную действительность — а этого и хотела от него Аспазия.

Как-то после разговора с Фидием, когда тот уже ушел, Перикл улыбаясь сказал:

— Ты слишком сердишься на Фидия за то, что он не хочет вступить в школу очаровательной действительности.

— Конечно, — отвечала Аспазия, — в его душе скрывается идеал только серьезной, так сказать бессознательной красоты, но было время, когда он не презирал заимствовать красоту у действительности.

— На какую же женщину указала бы ты ему, чтобы занять у нее ту красоту, о которой говоришь?

— Я указала бы ему на женщину, которая принадлежит только самой себе.

— Но если бы он захотел обратиться к женщине, которая не принадлежит самой себе?..

— Тогда, конечно, — сказала Аспазия, — он должен был бы обратиться к тому, кому она принадлежит, к ее господину — если она невольница, к ее супругу — если она жена афинского гражданина…

— Афинский гражданин никогда не дозволит другому мужчине видеть непокрытой свою жену. Стыдливость женщин не должна быть пустым словом и, если девушка стыдлива от природы, то женщина, принадлежащая мужчине, должна быть вдвойне стыдлива из любви к нему, так как ее позор поразил бы не одну ее.

Разговор Перикла и Аспазии был прерван посещением двух мужчин, одновременное появление которых весьма удивило хозяев. Это были Протагор и Сократ.

— Как случилось, — улыбаясь спросила Аспазия, после первых приветствий, — что двое ученых мужей, которые, казалось, будут враждовать, сегодня так дружески явились в этот дом в одно время?

— Протагор и я, — отвечал Сократ, — столкнулись у дверей твоего дома, и решили войти вместе.

Перикл и Аспазия улыбнулись и сказали, что видят счастливое предзнаменование в этой встрече, тем более, что они как раз были заняты философским спором, разрешению которого, может быть, они помогут.

Узнав суть спора Протагор спросил присутствующих:

— Что сделалось бы со скульптурой, если бы прекраснейшие женщины отказывались показаться взглядам скульпторов. Красота имеет обязанности не только относительно самой себя, она должна приносить в жертву искусству то, чем так щедро одарила ее природа. Красота, в известном смысле, всегда принадлежит обществу и последнее никогда не откажется от своих прав на нее. Кроме того, красота, по своей природе, есть нечто мимолетное, что может быть передано потомкам не иначе, как в словах поэта, подобно тому, как, например, описал Гомер жену Менелая, или же в изображениях из мрамора или бронзы.

— По твоему мнению, — сказал Перикл, — на прекрасную женщину следует смотреть, как на общее достояние, которым никто не может владеть безраздельно?

— Только на ее красоту, но не на нее, — возразил Протагор, — бывают обстоятельства, вполне оправдывающие мое мнение.

— Какие же это обстоятельства? — спросил Перикл.

— Это такой вопрос, на который довольно трудно ответить, — сказал Протагор. — Мы не находим ничего постыдного в том, если женщина показывается, совершенно обнаженною, врачу… Художник, видя перед собою раздетую женщину, исполнен художественным восторгом, оставляющим мало места для порывов чувственности. Что же касается, всеми уважаемого Фидия, то разве он мужчина? Нет, эта бесполая артистическая душа, имеющая тело и руку только для того, чтобы держать резец, существо, для которого все в мире есть только форма, а не материя.

— А что думаешь ты, Сократ, — спросил Перикл, — дозволено ли женщине, для удовлетворения великих целей искусства, пренебрегать стыдливостью?

— Мне кажется, что это зависит от того, — отвечал Сократ, — стоит ли красота в мире рядом с добром.

— Клянусь всеми олимпийскими богами, — смеясь перебила его Аспазия, — ты очень обяжешь меня, дорогой Сократ, если отложишь разрешение этого вопроса и простишь мне, что я не понимаю, почему добро должно иметь преимущество перед красотой? Если закон состоит в том, что все на свете должно быть хорошо, то несомненен и другой закон гласящий, что все стремится к красоте и находит в ней цель своего развития. Эти оба закона должны быть врожденны человеку и на этом, я полагаю, мы должны сегодня остановиться.

— Конечно! — воскликнул Протагор. Так же как каждый человек называет истиной только то, что кажется истиной ему самому, точно также хорошо и прекрасно для каждого только то, что кажется ему таковым. На свете так же мало непреложного добра, как и непреложной истины.

Добродушное лицо Сократа приняло насмешливое выражение, он сказал:

— Я теперь понимаю, что существуют люди, которые весьма мало ценят искусство мыслить, высоко ставят ораторское искусство, так как, если мысли, выражаемые ими, по их собственному сознанию, имеют мало цены, то, по крайней мере, должны быть облечены в блестящую форму, которая действует на слушателя.

— Существуют и такие, — сказал в свою очередь Протагор, — которые презирают ораторское искусство, потому что думают, будто за их притворной простотой скрывается глубокомыслие, за их непонятным бормотаньем — мудрость оракула, за их ограниченными вопросами — глубокая работа мысли. Эти мыслители, — продолжал Протагор, — делают добродетель отвратительною, тем что на словах всегда указывают на нее…

— Но еще более удивительны те, — возразил Сократ, — которые совсем оставляют в стороне добродетель и никогда не выходят из круга прекрасного порока.

— До тех пор, пока порок прекрасен, — возразил Протагор, — он лучше того кто отрекается от удовольствий, кто сеет на поле красоты и удовольствия сорную траву сомнения, потому что сам не призван ни к красоте, ни к удовольствиям.

— Да, я такой, — спокойно отвечал Сократ. — Ты же Протагор, кажешься мне принадлежащим к числу людей, которые желают сделать свободную мысль тем же, что и они сами — рабом чувства.

— Я очень сожалею, — обратился Перикл к спорящим, — что вы уклонились от первоначального вопроса и только разгорячили друг друга бесплодными словами.

— Я знаю, что здесь я могу быть только побежденным, — сказал Сократ.

После этих слов он спокойно удалился, без малейших следов волнения на лице. За ним вскоре ушел и Протагор.

— Оба мудреца, — сказал Перикл Аспазии, — кажутся мне вполне достойными соперниками друг друга. Они борются, как искусные бойцы и, трудно сказать, кому из двух будет принадлежать честь победы.

Аспазия только улыбнулась и, когда Перикл оставил ее одну, улыбка все еще была у нее на губах.

Она хорошо знала, что заставляло обоих молодых людей высказываться так резко, отчего, даже со стороны мягкого и спокойного Сократа в споре примешивалось так много страсти.

Она читала в его сердце также хорошо, как и в сердце блестящего софиста, сознательно не говорившего ни одного слова, которое не понравилось бы прекрасной милезианке.

Глава III

— Это сама красота! — восклицали афиняне, когда Фидий окончил новую скульптуру из бронзы, заказанную ему лемносцами и в первый раз открыл ее взглядам своих сограждан.

Восклицания изумления раздавались по всем Афинам.

Такой, какой он изобразил богиню, теперь не представлял себе ни один грек. Она была без шлема и щита; свободно развевались ее распущенные волосы вокруг надменного, но, тем не менее, прелестного лица. Удивителен был овал этого лица; невыразимо нежны все контуры. Казалось, что на щеках ее играет краска; обнаженные руки были образцом красоты.

Насколько согласны были афиняне в восхищении красотой нового создания Фидия, настолько же единодушно утверждали они, что для этой Афины-Паллады послужила моделью Аспазия, и это утверждение было небезосновательным.

Фидий согласился, что природа во многих случаях может приблизиться к идеалу, но в Афине-Палладе — Аспазии Фидий имел перед глазами не только одну природу: соединением драматического искусства и прелести манер, Аспазия придавала своей природной красоте такую же определенную печать, как Фидий своим созданиям из мрамора.

Воспользовавшись тем, что он видел в Аспазии, Фидию удалось представить мудрость в очаровательном, всепобеждающем образе красоты.

Уже Алкаменесу удалось достичь нового и чудесного, когда он мог черпать из живого источника красоты Аспазии, но создание Фидия как создание великого мастера, было несравненно.

Превращенная Фидием в Афину-Палладу, Аспазия оставалась Аспазией, но поднятая до чистых, сверхчеловеческих вершин, она казалась, в одно и то же время, идеалом и воплотившейся мечтой благородной души художника.

Когда Сократ увидел новое произведение, он сказал:

— Из этого образа, прелестная Аспазия может научиться у Фидия столь же многому, как Фидий научился у прелестной Аспазии.

Странно, но похвалы, которыми осыпали афиняне Фидия, по поводу его лемносской Афины-Паллады, раздражали и сердили его; он неохотно даже говорил о ней. Он любил это произведение меньше, чем все другие работы, может быть, потому, что создал его не вполне один, подсознательно ощущая его как нечто навязанное извне.

Еще молчаливее и серьезнее чем когда-либо, погрузился Фидий в новые труды и снова сделался самим собою. Он избегал Аспазии, почти не виделся с Периклом и однажды тихо и тайно оставил Афины, чтобы осуществить великие идеи своей души в святом для всех греков месте, у подножия Олимпа.

Что касается Сократа, то он сделался ненасытным и неутомимым созерцателем лемносской Афины-Паллады: казалось, он перенес свою любовь к милезианке на богиню Фидия. Настоящая Аспазия перестала казаться ему совершенством с той минуты, как он увидал мраморную. Тем не менее, о нем можно было сказать, что он делит свое время между этой Афиной-Палладой и ее живым прообразом.

Стоило Сократу пойти бесцельно бродить по улицам Афин, как он, в конце концов, останавливался перед домом Перикла. Казалось он бродит по лабиринту впечатлений, из которого не было выхода, кроме этого дома. Рассыпался ли он в похвалах, показывал ли тайное пламя сжигавшее его или подобно Протагору черпал вдохновение из чужих глаз — ни то, ни другое, ни третье — он спорил с Аспазией.

Один раз он сказал слова, которые с тех пор часто приписывали Периклу, но которые были сказаны именно Сократом:

— Самая лучшая женщина та, о которой менее всего говорят…

Он говорил Аспазии колкости даже тогда, когда льстил ей. Его слова были полны тонкой иронии.

А Аспазия казалась тем мягче, любезнее и очаровательнее, чем непримиримее был Сократ и, напротив, чем мягче и податливее становилась Аспазия, тем суровее и резче делался мудрец.

После спора Сократа с Протагором, Аспазия делала вид, будто верит, что Сократ посещает дом Перикла только для того, чтобы видеть своего любимца, Алкивиада. В своих шутках, она заходила так далеко, что посвящала ему стихи, в которых обращалась к нему, как к возлюбленному. Сократ с улыбкой принимал все это, не делая ни малейшей попытки парировать шутки своего лукавого друга. В то же время ему, казалось, никогда не надоедал прелестный мальчик, который, по-прежнему, питал к нему сыновнюю любовь.

С мальчиком он обращался открытым, ласковым и дружеским образом, без малейших следов неудовольствия или иронии, с которыми отвечал самой прекрасной из эллинских женщин.

Часто Аспазия встречалась и с ненавистником женщин, Эврипидом, который, как трагический поэт, достиг высокой славы. Он скоро сделался любимцем публики, переходя от непосредственного и наивного взгляда на вещи, к более серьезному и просвещенному. Он имел богатый опыт и умел передавать пережитое. Кроме того, у него был резкий, несдержанный характер, позволявший ему открыто и свободно говорить все, что он думал. Он не делал уступок никому, даже афинянам, которым каждый считал своим долгом льстить. Когда, один раз, освистали его стихи, содержание которых не понравилось афинянам, он вышел на сцену, чтобы защищаться и когда ему кричали, что эти стихи должны быть вычеркнуты, то он отвечал, что народ должен учиться у поэта, а не поэт, у народа. Он не льстил и Аспазии, и никто не осмелился бы говорить при ней о женщинах таким тоном, каким говорил он.

Он развелся со своей первой женой и взял другую, что, Аспазия, как мы уже знаем, называла примером мужественной решимости.

Однажды Аспазия случайно заговорила с Эврипидом об этом в присутствии мужа и Сократа, снова хваля его за быструю решимость, и спросила о его новой жене.

— Она — противоположность прежней, — нахмурившись отвечал Эврипид, — но от этого не лучше — у нее только противоположные недостатки. Первая была ничтожная, но честная женщина, надоедавшая мне своей скучной любовью, эта же ищет развлечений и своим легкомыслием приводит меня в отчаяние. Она непостоянна, капризна, лжива, зла, хитра, несправедлива, упряма, легковерна, глупа, болтлива, ревнива, тщеславна, бессовестна, бессердечна, безголова. Я попал из огня в полымя! Я ничтожный человек, которому боги посылают несчастья.

— Довольно! — перебила его Аспазия, — действительно, нелегко должно быть перенести все эти достоинства, соединенные в одной. Может быть ты слишком мало любишь жену, и тем отталкиваешь ее от себя.

— Еще бы! — насмешливо возразил Эврипид. — Когда говорят о таких женщинах, то всегда виноваты бывают мужья в недостатке любви… «У тебя нет сердца, друг мой!» говорит змея барану… Есть только одно средство обеспечить себе любовь, уважение и преданность жены, и это средство состоит в том, чтобы пренебрегать ею. Любить женщину — это значит пробудить в ней злого духа. Тот же, кто не обращает на жену внимания и убедит ее, что может обходиться без нее — за тем будут ухаживать, того будут ласкать, того будут нежно спрашивать: что приготовить тебе сегодня на обед, друг мой? Того будут уважать, как хозяина дома. Но стоит этому человеку показать себя слабым и влюбленным, как уже через неделю он покажется жене скучным, через месяц — ненавистным, а через год его замучат до смерти.

— Мне кажется удивительным, — вступил в разговор Сократ, — то, что мужчина, говоря о женщинах вообще, говорит о своей собственной жене, поэтому, мне кажется, говорить о женщинах дозволительно только неженатым. Я горжусь тем, что принадлежу к числу последних и как ни далеко оставляет меня позади себя в мудрости мой друг, Эврипид, тем не менее, относительно женщин, я имею преимущество безпристрастия. Много добродетели может показать женщина, не только своими речами и поступками, но и тем, что она естественная сторонница красоты. А так как всякое дело, за которое женщины выступают, одерживает победу, то как прекрасно было бы, если бы они сделались сторонницами добра и истины! Может быть, в будущем, все старания мужчин будут направлены к тому, чтобы сделать женщин не только жрицами истины и красоты, но также и добра. А для развития сердца и чувства нужно влияние разума.

Перикл одобрил слова Сократа, Аспазия молчала и так как, несмотря на то, что слова Сократа вполне соответствовали ее собственному взгляду, ей казалось, что мудрец хотел дать ей урок, поэтому разговор прекратился.

Что касается до свободомыслия женщин, то к нему Аспазия давно стремилась. Она дала себе слово стремиться к этой цели с той минуты, как сделается супругой Перикла. Но для того, чтобы достигнуть ее, нужно было приобрести влияние на афинских женщин, приобрести себе сторонниц, учениц, подруг.

Перикл согласился помогать ей, так как, любя ее, рад был доставить ей всякое удовольствие. Он, если можно употребить это выражение, ввел ее в афинское женское общество.

Между красивыми и, действительно, умными женщинами, которые привлекают к себе мужчин, находятся такие, которые, несмотря на зависть, ненависть и ревность, возбуждаемые ими, умеют приобрести расположение особ своего пола. Аспазия старалась внушить доверие. Она знала, что красивая женщина, в большинстве случаев располагает к себе спокойствием и достойным поведением. Она прежде всего хотела завоевать уважение и, приготовить таким образом почву для своего предприятия, открыто выступить со своими взглядами и планами.

В скором времени афинские женщины разделились на несколько партий относительно супруги Перикла. Были непримиримые, которые ненавидели ее и всякими средствами, открыто или тайно, боролись против нее, другие симпатизировали Аспазии, но были того мнения, что ее стремления слишком смелы и неосуществимы, третьим, напротив Аспазия была неприятна, но зато они поддерживали ее взгляды и стремились подражать ее образу мыслей, наконец, четвертые, будучи всецело на стороне Аспазии не имели мужества вступить со своими властелинами в открытую борьбу за свои права.

К непримиримейшим и опаснейшим противницам Аспазии принадлежали, как это легко угадать, разведенная жена Перикла и сестра Кимона. В особенности много вредила ей последняя, распространяя про нее немало сплетен, которые, переходя из уст в уста, возбуждали афинян против супруги Перикла.

Сильное сопротивление, которое встретила Аспазия со стороны части женского общества Афин, заставило ее тем более дорожить представившимся ей случаем взять к себе двух сирот — дочерей своей умершей в Милете старшей сестры.

В этих юных девушках, Дрозе и Празине, пятнадцати и шестнадцати лет, Аспазия надеялась найти материал, из которого легко было сделать женщин такими, каких она желала. Надо было ожидать, что они сделают честь школе, в которой воспитаются и помогут ее победе.

Составив планы, осуществление которых должно было состояться только в будущем, Аспазия в то же время была не прочь предпринять смелые и быстрые действия.

В числе множества религиозных празднеств в Афинах было одно, отмечавшееся исключительно женщинами и в котором не мог принимать участия ни один мужчина. Это было празднество в честь Деметры, она считалась не только богиней земледелия, но и богиней супружества.

Священные обряды этого празднества поручались не жрецам, а женщинам, которые каждый раз выбирались. Празднество продолжалось четыре дня. В первый день отправлялись в Галимос и представляли в находившемся там храме Деметры различные мистерии; на второй день возвращались обратно в Афины; на третий день, с наступлением утра, снова собирались в храм, восхваляя Деметру и Прозерпину и танцевали в их честь. В промежутках между танцами, женщины вели непринужденные, веселые разговоры, которые в этом празднестве перемешивались с обрядами.

Можно себе представить насколько афинские женщины, обыкновенно запертые в узком кругу домашней жизни, были рады остаться в продолжении четырех дней без мужчин, предоставленные самим себе. Можно себе представить, как усердно работали их языки, а вместе с ними и умы в это время.

И вот наступил праздник Деметры.

Афинянки снова собрались в храме и, в промежутках между танцами и пением, болтали. О чем только не говорилось в группах, сидящих женщин. Одни рассказывали о дурных привычках своих мужей, о разврате своих рабынь, о том, что нынешние дети гораздо упрямее и неукротимее, чем в прежние времена. Другие разговаривали о хозяйстве, третьи рассказывали о волшебных средствах для приобретения расположения мужей, давали своим младшим подругам советы относительно приготовления любовного напитка. Четвертые шептали на ухо, как представиться беременной и приписать себе чужого ребенка, если муж желает иметь детей, рассказывали истории о привидениях и фессалийских ведьмах, посвящали в домашние истории своих подруг. Но самые оживленные разговоры велись вокруг Аспазии.

— Аспазия права, — говорила одна молоденькая, красивая женщина, — мы должны принуждать мужей обращаться с нами так же, как обращается Перикл с Аспазией.

Ее поддержали несколько сторонниц Аспазии.

— Я уже начала влиять на моего мужа! — воскликнула одна маленькая, живая женщина, по имени Хариклея. — Мой Диагор уже приучился целовать меня каждый раз, как уходит и возвращается.

— А принимаешь ли ты также как она философов и служишь ли моделью скульпторам? — насмешливо спросила одна из женщин, щеки которой были сильно нарумянены.

— Отчего же Аспазии, или Хариклеи не делать того, что позволяют им мужья! — вскричала другая женщина. — И мы также заставим наших мужей дозволить нам это.

— Не всякий мужчина рожден, чтобы быть обманутым, — сказала первая со злой улыбкой.

— Не станешь ли ты утверждать, — гневно вскричала Хариклея, — что я тоже обманываю моего мужа?

— Пока я не стану говорить этого о тебе, — возразила ее собеседница, — но твоя милезианка, Аспазия, вероятно, научит тебя и этому.

При этих словах стройная женская фигура, закрытая покрывалом, быстро выступила из круга свидетельниц разговора и, отбросив покрывало, встала перед говорившей.

— Аспазия! — вскричали несколько женщин.

Это имя быстро разнеслось по всему храму.

— Что случилось? — спрашивали сидевшие вдали. — Не зашел ли сюда мужчина?

— Аспазия! — раздавалось в ответ. — Аспазия здесь!

Эта весть заставила подняться всех женщин и скоро милезианка очутилась окруженной всем собранием.

Она явилась в храм, в толпе своих сторонниц, среди которых, закрытая покрывалом, до сих пор оставалась неузнанной. И теперь они встали вокруг нее, она же говорила своей противнице:

— Ты права, не всякий мужчина рожден для того, чтобы быть обманутым — ты должна это знать. Я знаю тебя, ты Критилла, которую прогнал твой первый муж, Ксантий, потому что поймал разговаривающей ночью с мужчиной, под деревом, осеняющим алтарь Аполлона.

Лицо Критиллы покрылось краской, она вскочила и собиралась броситься на свою противницу, но была удержана спутницами Аспазии.

— Эта женщина позорит моего мужа, — продолжала Аспазия, — позорит только потому, что он первый из всех афинян уважает в своей жене женское достоинство, а не унижает ее как рабыню. Если такие мужья, как Перикл, из-за любви и уважения, которое они оказывают своим женам, должны переносить насмешки, не только из уст мужчин, но и со стороны самих женщин, то как можете вы надеяться, чтобы ваши мужья решились последовать примеру благороднейшего из мужчин? Ваши мужчины относятся к вам так, как вы этого заслуживаете. Попробуйте только воспользоваться той властью и тем влиянием, которое вы можете иметь на них. До сих пор вы не делали этого. Ваше рабство добровольное. Вы хвастаетесь званием госпожи дома, а, между тем, вас держат строже чем рабынь, так как рабыни могут свободно показываться на улицах, а вы пленницы. Разве это неправда?

— Да, это правда! — послышалось со всех сторон.

— И так как ваши мужья ни во что не ставят вас у домашнего очага, — продолжала Аспазия, — то нечего удивляться, что они вовсе не дозволяют вам говорить об общественных делах. Когда они возвращаются с Пникса, где шел вопрос о мире или войне, вы даже не осмеливаетесь спросить их, что там решено.

— Еще бы! — вскричали женщины. Стоит только спросить об этом, как получишь ответ: «Какое тебе до этого дело! Сиди за прялкой и молчи!»

— Они желают, — снова заговорила Аспазия, — чтобы вы были глупы и неразвиты, так как только в этом случае, они могут повелевать вами, с той минуты, как вы станете умны, когда осознаете силу, данную женскому полу над мужским, с этой минуты конец их тирании! Вы думаете, что сделали все, если содержите дом, двор и сад в чистоте, если моете, причесываете детей,% вы думаете, что можете пленить своих мужей нарядами и украшениями. Но красота тела и украшения могут быть опасным для мужчин орудием только в руках женщин с умом. А ум можно приобрести только благодаря свободному обращению в свете, которого лишают вас ваши мужья, запирая в четырех стенах. Ваши дома должны освежиться дыханием свободы. Вы должны чувствовать влияние внешнего мира и, иметь влияние на внешний мир. Женщины должны иметь равные права с мужчинами — тогда не только домашняя жизнь улучшится, но и искусство достигнет высшей степени развития, тогда и война между мужчинами прекратится. Заключим союз! Дадим друг другу обещание, что мы, всеми зависящими от нас средствами, будем стараться приобрести себе права!

Эти слова Аспазии были встречены живым одобрением большинства собравшихся. Поднялся такой шум, что нельзя было ясно ничего разобрать.

Вдруг какая-то высокая фигура стала энергично прокладывать себе путь к тому месту, где стояла Аспазия. Белый платок, покрывавший ее голову, скрывал большую часть лица, так что сразу ее нельзя было узнать. Когда же она, наконец, остановилась в середине круга и ее взгляд встретился со взглядом Аспазии, все узнали резкие, мужские черты лица сестры Кимона.

Эльпинику боялись в Афинах, боялись даже ее приятельницы. Она властвовала силою своего языка, своей почти мужской силой воли, своими связями; боязливое молчание водворилось в толпе.

— Кто, — обратилась сестра Кимона к Аспазии, — дал тебе право, чужестранка, говорить здесь, в кругу афинских женщин?

Этот вопрос Эльпиники произвел глубокое впечатление и многие из женщин, удивлялись, что это соображение сразу не пришло им в голову. — Как осмеливается милезианка учить нас здесь? — продолжала Эльпиника. — Как осмеливается она ставить себя на одну доску с нами? Разве она нам равная? Разве она разделила с нами с детства наши нравы и обычаи? Мы афинянки! На восьмом году мы носили священные платья девушек, избираемых для храма Эрехтея, десяти лет мы принимали жертвенную пищу в храме Артемиды. Цветущими девушками, мы участвовали в шествии на празднестве Панатенеев — а она?.. Она явилась из чужой страны, без божественного благословения, как искательница приключений… А теперь желает втереться в нашу среду, потому что сумела одурачить одного афинянина до такой степени, что он, противно закону и обычаю, ввел ее в свой дом.

Спокойно, с насмешливой улыбкой, отвечала Аспазия:

— Ты права, я не выросла в глупой пустоте афинских женских покоев; я не принимала участия в празднестве Панатенеев с праздничной корзиной на голове; я не смотрела с крыши на празднество Адониса, но я говорила здесь, не как афинянка с афинянками, а как женщина с женщинами.

— Губительница мужчин! Подруга безбожника! — с жаром вскричала Эльпиника. — Как осмеливаешься ты переступать порог храма, оскорблять наших богов своим присутствием!

Снова поднялся громкий шум, казалось вот-вот между раздраженными партиями произойдет стычка.

Решительная Эльпиника снова заставила всех замолчать.

— Подумайте о Телезиппе! — кричала она. — Подумайте о том, как эта чужестранка, эта милетская гетера разлучила афинянку с мужем и детьми, прогнала ее от очага! Кто из вас может считать себя в безопасности от постыдного искусства этой женщины, если ей придет в голову влюбить в себя чьего-нибудь мужа.

Прежде чем вы станете слушаться шипения этой змеи, вспомните, что у нее в жале скрывается яд. Посмотрите на Телезиппу, взгляните на ее бледное лицо, посмотрите, как слезы льются у нее из глаз, при одном воспоминании о её детях.

Все женщины повернулись, и посмотрели на разведенную жену Перикла, которая стояла в углу храма и, бледная от досады и гнева, глядела на Аспазию. Эльпиника продолжала:

— Знаете ли вы, что она думает о нас, афинянках? Она сама сказала, что считает нас глупыми, ничего незначащими, неопытными, недостойными любви наших мужей и милостиво соглашается научить нас, в своей самоуверенной гордости, сравняться с очаровательной милезианкой, с которой, по ее мнению, самая красивейшая из вас никогда не сравнится.

Эти слова Эльпиники произвели громадное впечатление на собравшихся женщин. Настроение быстро изменилось, даже у поддерживавших до сих пор Аспазию.

Эльпиника между тем наступала:

— Знаете ли вы, что ваши мужья, товарищи Перикла, говорят о вас и что уже повторяют друг другу все афинские мужчины? «Аспазия, — говорят они, — очаровательнейшая женщина, даже единственная очаровательная женщина в Афинах. Надо отправляться в Милет, если желаешь найти красивую, прелестную жену».

При этих словах, ловко вызванное в женщинах, раздражение открыто разразилось. К Аспазии начали приступать с дикими криками, с поднятыми кулаками, она же стояла спокойная и бледная от гнева, со взглядом невыразимого презрения.

Между тем, немногие, мужественно оставшиеся верными Аспазии, бросились на ее противниц и поднялся дикий шум, почти драка. Некоторые из сторонниц Эльпиники собрались выцарапать мелизианке глаза, некоторые вынимали из платьев булавки и с угрозами кидались на Аспазию, которая, окруженная оставшимися ей верными сторонницами, поспешно оставила храм.

Так окончилась попытка Аспазии, освободить афинянок из-под власти мужей.

Глава VI

Прошло несколько лет.

Аспазия мужественно боролась, но не могла похвалиться победой.

Сцена в храме Деметры сделалась притчей во языцех и Аспазии пришлось переносить позор, результат всякого поражения. Конечно, не было недостатка в женщинах, которые стояли на ее стороне, но большая их часть, благодаря зависти и злым наговорам врагов Аспазии, была против нее.

Печальное настроение часто овладевало Периклом. Он вспоминал невозмутимое счастье, которым наслаждался с милезианкой, во время короткого пребывания в Ионии. Ему часто казалось, что более уже никогда не вырваться из плена ежедневных забот и все больше ему хотелось бежать из шумных Афин, где его счастье страдало от болтовни злых языков.

Когда в Афины пришло известие, что Фидий окончил своего Зевса из золота и слоновой кости, то Перикл был в восторге от желания Аспазии ненадолго уехать. Но путешествие через горы Аргоса и Аркадии, было настолько трудное для женщины, что в первый раз мысль о таком путешествии, она высказала как бы шутя.

Среди афинян между тем все росла враждебность к жене Перикла — враждебность, которая, по большей части, бывает уделом влиятельных жен, высокопоставленных людей: ей приписывали тайное влияние на государственные планы и предприятия Перикла; утверждали, будто она старается заставить Перикла стать тираном всей Эллады.

Знаменитые авторы комедий, и во главе их Кратинос, друг Полигнота, негодовавшие на милезианку со времени празднества у Гиппоникоса, не давали ей покоя стрелами своего остроумия: муза Аттики походит на пчелу — она дает мед, но у нее острое жало.

Перикл сделал попытку ограничить вольность комедии. Эта попытка всеми была приписана влиянию Аспазии.

— Они, кажется, считают меня за старого льва, у которого выпали зубы, — говорил Кратинос.

И, в следующей комедии, он, снова бесстрашно, перед всеми афинянами, осмеивал Аспазию.

Насмешки Кратиноса были чересчур смелы, в них соединялось недовольство тайных и открытых недоброжелателей Аспазии, но насмешливая толпа ухватилась за них и повторяла повсюду.

С этого дня путешествие в Илис сделалось решенным делом: казалось легче вступить на каменистую землю полуострова Пелопса, чем оставаться на горящей земле Афин.

В Афинах в жизни милезианки было много людей, которые согревались в лучах ее ума и красоты, тогда как на идиллических вершинах Аркадии, даже в шумной Олимпии, она будет, как думал Перикл, — снова принадлежать только ему одному.

Приготовления к путешествию было быстро окончено и вскоре всезнающая сестра Кимона могла рассказать афинянам, что Перикл собирается оставить Афины с возлюбленной Аспазией, которая, впрочем, хорошо делает, что скрывается от стыда, преследующего ее. Многие смеялись над этой неразлучностью, другие втайне завидовали ей.

Как легко вздохнули Перикл и Аспазия, когда оставили за собою некогда столь любимые Афины!

Они нашли широкую жлевсинскую дорогу, заполненной путниками. Многие сердобольные люди складывали в маленьких храмах у дороги плоды и другие съестные припасы, чтобы голодные путники могли подкрепиться.

— Мы, эллины — народ любящий путешествия, — говорил Перикл Аспазии, — щедрое гостеприимство и веселые празднества влекут нас из одного места в другое и, как видишь, о путниках заботятся.

Они побывали сначала в Элевсине — священном городе мистерии, где, по желанию Перикла, только что был построен Иктиносом новый, роскошный храм для элевсинских тайн; затем в Мегаре — городе дорийцев, вид которого пробудил в уме Аспазии неприятные воспоминания.

Ее прелестное личико омрачилось. Она молчала, но незабытое огорчение и незаслуженный позор вызвали слезы в ее глазах.

Перикл понял это и сказал:

— Успокойся, твои враги — также и мои: Мегара заплатит за свое преступление.

Приехав в многолюдный Коринф, Перикл остановился в доме своего друга, Аминия, принявшего супругов с большими почестями.

Коринф находился под покровительством Афродиты. Помещенный на высоком холме, ее храм был виден далеко с моря. Тысячи жриц богини, очаровательных дочерей веселья, жили в ограде храма, на вершине горы, которая спускалась к долине искусственными террасами, на которых помещались сады и жилища для приезжавших.

С этой вершины — центра эллинских земель — Перикл и Аспазия осматривали чудные горные вершины: видели на севере снежную вершину Геликона; приветствовали горный хребет Аттики и с не меньшим удовольствием вглядывались в белеющуюся вдали вершину афинского Акрополя. На юге взгляды их останавливались на вершинах Аркадии.

Это созерцание было прервано голосами жриц, прогуливавшихся неподалеку.

— У вас, в Афинах, — сказал хозяин, сопровождавший Перикла и Аспазию, — вы не увидите подобного служения богам и, может быть, вы даже не захотите видеть в этих женщинах жриц, но у нас оно, с давних времен, пользуется большим уважением и почестями. Эти веселые девушки, служащие Афродите, этой матери любви, принимают участие во всех городских празднествах и поют на них пэаны в честь Афродиты. К ним обращаются, прося их быть заступницами перед богиней-покровительницей нашего города… Вы, афиняне, многим обязаны Афине-Палладе; у вас общество богато и могущественно, у нас же отдельные граждане. Мы не стремимся к общему богатству или могуществу, мы не тратим наших сокровищ на постройку крепостей и кораблей, но мы живем спокойно и думаем, что хорошо жить может только отдельный человек, а не все общество.

Эти слова коринфянина произвели глубокое впечатление на Перикла, хотя он и не подал виду. Он поглядел на горы Пелопонеса и сказал, обращаясь с улыбкой к Аспазии:

— Со всей Эллады на ту сторону перешейка стремятся люди, желающие получить геройские лавры. Мрачен, угрожающ и суров кажется Пелопонес, волны Стикса недаром орошают подножие его мрачных гор; но мы пренебрегаем этими ужасами, и, если мы сделались слишком слабы, то приобретем новые силы и закалимся в этих суровых местах.

— С каких пор, — улыбаясь спросила Аспазия, — Перикл стал восхищаться и даже завидовать грубой и простой жизни людей, живущих по ту сторону перешейка? Но успокойся, друг мой, предоставь им жить, как они желают — над этими мрачными горными вершинами не сияет, как над афинским Акрополем, победный свет Афины-Паллады.

После продолжительного путешествия, путники очутились на пологой равнине Инаха и увидели, между двумя серыми вершинами гор, знаменитый по преданиям, город Агамемнона.

Странное чувство овладело нашими героями и их взгляды остановились на серых вершинах Микен, как будто отыскивая следы остатков домов циклопов, их могил и древних пещер.

Когда они приблизились к Микенам, стало уже смеркаться. Они стояли на скалистой возвышенности, но не хотели спускаться вниз к жилищам немногих микенцев, еще живших в давно разрушенном и опустелом городе Атридов.

Однако Перикл и Аспазия решились провести ночь вблизи этих знаменитых мест.

Взошедшая луна освещала горные вершины и долины Аргоса до самого залива своим серебристым светом. Перикл и Аспазия не могли не залюбоваться волшебным лунным светом.

Еще несколько дней тому назад, они были среди шума Афин, а теперь стояли на развалинах Микен, окруженные блеском лунной ночи и мертвым молчанием пустынных аргосских гор. Дух Гомера витал над ними; в дуновении ветра, в шелесте вершин деревьев они как будто слушали легкий отголосок бессмертных песнопений его героев.

Перикл и Аспазия подошли к знаменитым львиным воротам города Атридов. Они вошли в город и постояли перед стенами дворца, в котором жили Атриды, но теперь только развалины были там, где помещались раньше царские покои.

Они продолжали прогулку и на склоне горы увидели перед собою еще не разрушенное, круглое здание, служившее и казнохранилищем.

Когда Перикл с Аспазией приблизились к этому зданию, они были испуганы громадной человеческой фигурой, лежавшей у ворот и полуприподнявшейся при появлении посторонних. Этот человек напоминал героев Гомера, вооружавшихся обломками скал, которых потомки не могли приподнять с земли.

Перикл заговорил с ним и понял после нескольких слов, что имеет дело с одним из множества, бродящих в горах Аргоса, нищих. Он был одет в жалкие лохмотья, его смуглое лицо загорело от ветра и непогоды: возможно такой же вид был и у Одиссея, когда, после кораблекрушения, он был выброшен на берег.

Старый, седой нищий говорил, что он хранит сокровища Атридов и что без его позволения, никто не должен приближаться к дверям сокровищницы. Он говорил о неслыханных богатствах, до сих пор скрывающихся в тайниках, которые сделают нашедшего их богатейшим смертным, предводителем и царем всей Эллады, наследником и приемником Агамемнона.

— Конечно, в древние времена, — смеясь, сказал Перикл Аспазии, — Микены славились, как богатейший Эллинский город, но я думаю, что микенское золото давно перешло в Афины и нам нечего его искать, тем не менее, склеп Атридов непреодолимо влечет меня. Веди нас в сокровищницу, которую ты охраняешь, — продолжал он, обращаясь к нищему. — Мы, афиняне, и приехали в горы Аргоса, чтобы почтить прах божественных Атридов.

Затем он приказал нескольким рабам зажечь факелы.

Нищий, на которого обращение Перикла, видимо, произвело впечатление, изъявил готовность быть проводником. Сильной рукою он отодвинул громадный камень, лежавший перед входом, но нелегко было пробраться через развалины, под глубоко спускавшиеся в землю своды.

Через большие двери, Перикл и Аспазия вошли в высокое, мрачное, круглое помещение, стены которого были возведены необычным образом: камни были положены уменьшающимися кругами и сходились наверху круглым сводом.

Из этой круглой комнаты Перикл и Аспазия, через узкую дверцу, прошли в комнату, высеченную в скале и представлявшую многоугольник.

Колеблющийся свет факелов снова освещал мрачные каменные своды. Осматривая их, Аспазия предложила провести ночь в тысячелетнем склепе, отдохнуть над прахом Атрея и Агамемнона.

Против этого было много возражений, но, наконец, на каменном полу маленькой пещеры были разостланы ковры и на них приготовлены постели; в круглой комнате расположился нищий, рабы поместились у входа.

Перикл и Аспазия остались одни в каменном и страшном покое. Свет факела мрачно отражался от стен; вокруг царствовало молчание смерти.

— В эту ночь, — сказал Перикл, — и в этом месте невозможно не думать о смерти. Каким хрупким представляется все живое, и как грубо и прочно кажется нам то, что мы называем бездушным; Атрей и Агамемнон давно исчезли и мы, может быть, вдыхаем в себя невидимые атомы их праха, но эти мертвые стены, воздвигнутые теми людьми, окружают нас еще сегодня и, может быть, будут стоять еще тысячи лет.

— Я не совсем согласна с тобой, — возразила Аспазия — я нахожу что мимолетная, но живая человеческая жизнь, имеет преимущество над бессознательным существованием того, что мы считаем бездушным. Падающая скала погребает под собою цветы, но цветы снова оживают каждую весну и, наконец, по прошествии тысячи лет, камень превращается в пыль, а цветы продолжают цвести. Точно также жизнь погребенных лежит под городскими развалинами, но среди них возрождается новая жизнь и то, что кажется первоначально мимолетным — в действительности вечно.

— Ты права, — согласился Перикл, — жизнь скоро бы утомилась и надоела самой себе, если бы ей дали неизменяемость смерти. Неизменяемость то же что и смерть, только перемена есть жизнь. Но, может быть, в круговороте жизнь теряет свою силу.

— Разве геройский дух Агамемнона не возрождается в тысяче героев? Разве любовь Париса и Елены не вечно живет в бесчисленном множестве влюбленных пар?

— Жизнь вечно приходит и уходит, — отвечал Перикл, — и в вечных изменениях, снова возрождается, но уверены ли мы, что при этом исчезновении и возвращении, она не теряет части своей древней силы? Может быть все в мире похоже на ряд камней в своде этого склепа, которые, хотя повторяются, но круг становится все уже.

— Многое, может быть, слабеет возвращаясь, но многое, напротив развивается сильнее и полнее. Искусство, исчезнувшее вместе с этими развалинами, возвратилось и создало чудные стены Парфенона.

— Но уверена ли ты, — возразил Перикл, — что когда разрушится Парфенон и статуя Афины-Паллады разлетится на куски, искусство будет еще лучше?

— Об этом пусть заботятся потомки, — сказала Аспазия.

— Ты говорила о любви Париса и Елены, и о том, что она возрождается в тысячах влюбленных…

— Разве ты в этом сомневаешься? — спросила Аспазия.

— Нет, но я думаю, что любовь и только любовь не потеряла своей силы, своей свежести и прелести.

— Любовь и преданность, — весело добавила Аспазия.

— Да, — согласился Перикл. — Конечно, я, может быть, недостоин отдохнуть и минуты над прахом героев Гомера, и если не завидую геройским почестям Ахилла, то, во всяком случае, делю счастье Париса, обладая прелестнейшей эллинской женщиной.

Когда Перикл и Аспазия вышли из мрачной комнаты в скале, солнце весело светило, но окружающие их развалины города Атридов были не менее пустынны и молчаливы, как и ночью, только коршун неподвижно парил в небе, широко распустив над Микенами свои громадные крылья.

Бросив еще раз взгляд на развалины Микен, на долину Инаха и на старый Аргос, путешественники продолжили путь.

Они с удовольствием проходили пешком большие расстояния по зеленеющим лесным тропинкам. До сих пор Аспазия привыкла отдыхать только на подушках, теперь она узнала, что можно отдохнуть и на зеленой траве, на мху и на осыпавшихся иглах пихт. Часто, когда она опускалась отдохнуть, Перикл делал знак рабу, который приносил свиток со стихами Гомера и Аспазия читала ему своим мелодичным голосом.

Они не желали посетить бывшего царства Атридов без его певца и, действительно, с тех пор, как они увидели эти развалины, перед ними, как живые, вставали все образы, описанные Гомером.

После нескольких дней пути, путешественники очутились в скалистых горах страны пастухов, Аркадии.

Они шли по горам, в сопровождении местных пастухов, которые служили им не только проводниками, но и защитниками. Они видели над собою высоко в воздухе парящих орлов, стаи журавлей, но ни один дикий зверь не попался им на пути.

Скоро путешественники спустились с холодной, плоской возвышенности, в богатую лесами и источниками, западную часть Аркадии. Здесь текло бесчисленное множество горных речек, спускавшихся с лесистых вершин. Все было покрыто яркой зеленью: высоко поднимали к небу свои вершины буки, дубы и платаны; в долинах раздавалось мычанье стад; повсюду путешественники замечали, что находятся в пределах царства лесного бога, носящего на плечах золотистую шкуру лисицы, повсюду встречались его деревянные статуи, на ветвях платана висели в честь его звериные шкуры.

Однажды, проходя по лесу, путешественники услышали странный, резкий шум ветвей.

— Я припоминаю, что слышал об одном аркадском дубовом лесе, называемом Пелагом или морем, потому что его вершины шумят, как море, может быть, мы проходим по этому лесу? — сказал Перикл.

Но местные проводники указали на небо, которое, незадолго до того, было совсем ясно, теперь же сделалось матово-стального цвета. Аркадцы говорили, что приближается гроза. Все ускорили шаг, чтобы еще до начала грозы добраться до места, где предполагали провести ночь. Но скоро шум превратился в дикий рев, деревья затрещали; по небу неслись небольшие обрывки облаков, гонимые ветром. Солнце, еще недавно ярко светившее, глядело с неба, как большое, желтое пятно. Ветер срывал листья и мелкие ветви, усыпая ими тропинки, наконец, начали падать крупные капли дождя, через несколько минут превратившегося в ливень.

Путешественники бросились под громадный дуб. Молния сверкала, казалось, над самыми головами, гром раскатывался эхом в долинах и лесах; дождь лил как из ведра, ревел ветер.

Испуганно смотрели путники из своего убежища на бушевание грозы. Вдруг на их глазах молния ударила в одно из высоких деревьев, которое в одно мгновение было сверху донизу объято огнем; огненный дождь сыпался от него во все стороны.

От горящего дуба огонь перешел на соседние вершины деревьев и уже стал угрожать путникам.

Через некоторое время дождь стал стихать, но слышался глухой шум горных ручьев, несших с вершин мелкие камни, песок и обломанные ветви деревьев.

Между тем, наступил вечер, гроза уже совсем прошла; вскоре ветер разогнал облака и луна осветила лесные вершины, где еще недавно проходила борьба стихий.

Путешественники дошли до большой лесной лужайки, спускавшейся по склону холма. Посередине ее одиноко стоял небольшой домик и скотный двор. Из него вышел человек, одетый в звериную шкуру, рядом с ним с лаем бежали две огромные собаки. Проводники попросили у него приюта для афинян и тот повел чужестранцев за ограду, на большой двор, в середине которого горел костер.

Владелец двора, пастух, вышел навстречу гостям и не спрашивая ни их происхождения, ни их имен, ни цели их путешествия, приказал зарезать козу для угощения. Рабам он указал место в сарае, где они могли отдохнуть, Перикла и Аспазию поместил в собственную спальню, где постлал для них чистую постель, а вместо одеял дал козлиную шкуру и свой плащ.

Эти небольшие приключения только увеличивали прелесть путешествия. Оно не только освежало и укрепляло путников, но и поднимало настроение. Никогда еще Перикл не был веселее, чем в этой хижине пастуха, где смех Аспазии смешивался с идиллическим мычанием стада.

— Как много чудесного посылают нам боги во время пути, — говорил Перикл. — Несколько дней тому назад, мы спали в древнем царском склепе, и мы словно перенеслись в Илиаду, сегодня же, нам кажется суждено пережить приключения Одиссея. Дух Гомера парит над нами.

Когда Перикл и Аспазия, разбуженные собачьим лаем и мычанием стада, поднялись на следующее утро, они увидели перед собою чисто деревенскую картину: большая, мохнатая собака играла с кротом, найденным ею в еще мокрой траве. Она до тех пор таскала его, пока животное не растянулось мертвым на спине.

У колодца сидел нагой ребенок и бросал камешки в блестящую водную поверхность, в которую гляделось солнце.

Наконец, из сарая вышел хозяин; за ним два работника с пастушескими палками в руках, сопровождаемые собаками. Затем появились, под присмотром мальчиков, козы, из которых одна, ласкаясь, подошла к хозяину.

— Вот эта коза, — сказал он, обращаясь к Периклу и Аспазии, — всегда дает нам знать, что вблизи стада волк или лисица, даже тогда, когда собаки не чуют зверя.

Барашки собрались вокруг смуглой девушки, в шляпе с широкими полями и пастушеской палкой. В этой девушке было что-то, с первого взгляда привлекавшее внимание и производившее необъяснимое впечатление, но приглядевшись не было заметно ничего особенного, кроме белокурых волос и странных глаз. Эти глаза были замечательно глубоки и задумчивы и, казалось, глядели на весь мир с детским изумлением. Овцы прыгали вокруг девушки, одна из маленьких овечек, ласкаясь, лизала ее протянутую руку.

Когда все стадо овец вышло из ворот, хозяин сказал, что молодая пастушка его дочь, Кора.

Перикл попросил пастуха позволить пробыть у него еще день.

Пастух с удовольствием согласился, побежал к жене и таинственно сказал:

— Я думаю, что эти путешественники не простые смертные, они кажутся мне богами, которые уже много раз посещали бедных пастухов; к тому же они почти не прикасаются к пище.

— А рабы? — спросила Гликена. — Ты тоже считаешь их за богов?

— Нет, — отвечал пастух, — эти пьют и едят как люди. Но эти двое… Но, все равно, угощай их, как можно лучше.

После завтрака Перикл и Аспазия решили немного пройтись по лесу. Лес стоял, словно обновленный вчерашней грозой; капли воды еще сверкали в траве, птицы распевали на деревьях. На самых отдаленных склонах повсюду виднелись пастухи и стада, тогда как долины внизу были покрыты белым туманом, который клубился как морские волны и в котором исчезали, спускавшиеся с вершин, стада.

Перикл и Аспазия пошли по направлению доносившихся до них звуков музыки, и увидели группу пастухов, собравшихся вокруг игрока на флейте.

Скоро среди слушателей нашелся желающий начать состязание с первым.

Когда супруги приблизились к ним, у обоих выпали флейты из рук; пастухи были поражены странным появлением незнакомцев, но Перикл попросил их продолжать состязание и сказал, что они афиняне, застигнутые по дороге грозой. Оба пастуха с величайшим усердием продолжили свое состязание и просили афинян выступить в роли судей.

Перикл и Аспазия были в восторге от музыки. Они пришли в изумление, что среди этих грубых, неразвитых людей, какими были эти аркадские пастухи, искусство музыки могло достигнуть таких вершин.

Аспазия спросила пастухов, не хотят ли они начать состязание в танцах, тогда ей указали на одного мальчика, который, по просьбе Перикла, выступил вперед и начал танцевать местный танец.

— Не можешь ли ты потанцевать с кем-нибудь вдвоем? — спросила Аспазия мальчика.

— Если бы Кора захотела, — сказал он почти печальным тоном, глядя задумчиво вдаль.

— Кора! — вскричал один пастух. — Глупец! Что такое ты говоришь о Коре? Кора не хочет тебя знать.

Потом Перикл и Аспазия дошли до небольшой лесной лужайки. Здесь они нашли Кору, сидящей среди своего стада. Кора сидела, опустив голову, совершенно погруженная в рассматривание черепахи, лежавшей тоже у нее на коленях и глядевшей на девушку своими красивыми, умными глазами.

— Где ты нашла это животное? — спросил Перикл.

Девушка была до такой степени погружена в свое мечтательное созерцание, что заметила чужестранцев только тогда, когда они уже стояли перед нею.

Она подняла голову и поглядела на подошедших своими большими, круглыми детскими глазами.

— Эти животные приходят ко мне сами из леса, в особенности вот эта приходит каждый день и совсем не боится меня. Когда я беру ее на руки, она, вместо того, чтобы прятать голову, еще более вытягивает шею и понимающе глядит на меня своими светлыми глазами. Старый Баубо говорит, что сам Пан часто принимает образ черепахи. Я думаю, — тихо прибавила девушка, — что в этой также скрывается что-то таинственное, потому что, с тех пор как она стала приходить ко мне из леса и оставаться с моими овцами, стадо начало удивительно увеличиваться.

Она рассказала также о козлоногих, бродящих по лесу, сатирах, которые преследуют не только нимф, но и пастушек, и как один из них являлся даже и ей, и она спаслась, только бросив в него головню из костра; о нимфах, которые, прячутся в лесах и часто при лунном свете встречаются людям, что приносит несчастье, так как кто видел нимфу в лесу, тот сходил с ума.

Голова девушки была полна чудными преданиями и рассказами. Она говорила об ужасных оврагах, о проклятых богами озерах в лесу, в воде которых не водится никаких рыб, о пещерах, в которых собираются злые духи, о замечательных святилищах Пана на одиноких, мрачных, горных вершинах. И чем ужаснее был рассказ девушки, тем шире раскрывались ее детские, испуганные глаза. Но вот они утратили испуганное, детское выражение, в них засветилось мужество и она начала рассказывать, как пастухи, если какой-нибудь дикий зверь появляется вблизи скотного двора, нападают на него.

— Мне кажется, что ты сама с удовольствием приняла бы участие в такой охоте, — сказала Аспазия.

— О, с большим удовольствием, — воскликнула девушка. — Кроме злого сатира я уже два раза прогоняла горячей головней волка, хотевшего приблизиться к моему стаду.

— Эта девушка, — сказал Перикл Аспазии, — напоминает мне сейчас знаменитую Аталанту, которая была воспитана отцом с детства, как мальчик, потому что он не желал иметь дочерей. Вооруженная луком и стрелами, она наводила в лесах ужас на диких зверей.

— Разве ты всегда так одинока здесь со своими овцами? — спросила Аспазия. — А что ты любишь? Что бы ты хотела видеть постоянно около тебя?

— Я люблю, — отвечала Кора, снова глядя удивленным детским взглядом, — вот эту черепаху, которая, может быть, вдруг, когда-нибудь начнет говорить со мной; по ночам она часто снится мне и всегда говорит. Я люблю овец и лес, я люблю солнечные лучи, дождь и грозу. Я люблю больших и маленьких птиц. Но больше всего люблю я далекие горы, в особенности вечером, когда они светятся розовато-красным светом, или ночью, когда совсем тихо и их вершины так спокойны в своем белом блеске…

Перикл и Аспазия улыбались.

— Кажется мы снова ошиблись, — сказал Перикл, — думая, что пастушка не способна на нежные чувства.

Аспазия отвела Перикла в сторону и сказала:

— Какие глаза сделала бы эта пастушка, сидящая с черепахой на коленях и ожидающая, что из нее появится Пан, если бы ее неожиданно перенести в Афины! Как забавна была бы она, если бы я познакомила ее с моими племянницами.

— Она походила бы на ворону между голубками, — отвечал Перикл.

Но болтовня девушки, в которой было так много фантазии, снова привлекла их внимание. Скоро, однако, Аспазия поменялась ролями с пастушкой, из слушательницы превратившись в рассказчицу. Она начала рассказывать девушке об Афинах, пока, наконец, Перикл не предложил продолжить прогулку.

— Эта аркадская девушка напоминает нам, что нужно обращать внимание и на такие вещи, которые обыкновенно едва замечаются и которыми наслаждаются бессознательно, без благодарности, как дыханием, — говорил Перикл, шагая по лесу. — Здесь нас окружает мирное счастье и когда я, мысленно, переношусь из этой тишины в шумные Афины, то городская суета кажется мне пустой по сравнению с божественным спокойствием этих пастухов.

— Здесь живут глупые невежественные люди, — отвечала ему Аспазия — эти места суровы и мрачны, а я люблю открытые, ярко освещенные солнцем, цветущие долины, морские берега с широким горизонтом. Мне нравятся те места, где дух человека достигает полного развития. Ты хотел бы, как кажется, остаться здесь с этими пастухами, я же, напротив, хотела бы увести их всех со мною, чтобы сделать людьми. И первой, кого я увезу отсюда, будет Кора.

Перикл улыбнулся.

— Так ты серьезно думаешь увезти с собою Кору? — спросил он.

— Конечно, — отвечала Аспазия, — я надеюсь, что ты не откажешь мне.

Перикл был изумлен.

— Конечно, я не откажу тебе, — сказал он, — но что тобой руководит?

— Веселье, — отвечала Аспазия. — Эта аркадская пастушка будет забавлять меня. Мне смешно, когда я гляжу в ее большие, круглые, испуганные глаза.

Аспазия обратилась к родителям Коры и объявила, что хочет взять Кору с собою в Афины, что там их дочь ожидает счастливая судьба.

— Да будет воля богов! — сказал пастух.

— Да будет воля богов! — отвечала его жена.

Но они не сказали «да» и сколько раз ни просила Аспазия их согласия, они только повторяли:

— Да будет воля богов!

Видно было, что матери и отцу нелегко расстаться с дочерью: Вечером того же дня Кора, приведя домой стадо, вдруг пропала. Ее долго искали, наконец, Перикл и Аспазия увидели девушку, спускавшуюся по склону холма. Она шла как-то странно: обе ее руки были подняты и крепко прижаты к ушам. У дома стояли рабы Перикла; когда девушка подошла к ним, она вдруг отняла руки от ушей и стала прислушиваться к словам разговаривавших между собою рабов. Почти в то же мгновение она вздрогнула, как от испуга, приложила руку к груди и несколько мгновений стояла не шевелясь.

Перикл и Аспазия спросили, что ее напугало.

— Я спрашивала Пана, желает ли бог, чтобы я следовала за вами в Афины, — ответила она. — Там, внизу, в долине есть грот Пана, где в нише, стоит сделанное из дуба изображение бога. Туда ходят все пастухи, когда желают спросить о чем-нибудь. Вопрос надо тихонько шепнуть Пану на ухо, затем зажать уши руками и идти до тех пор, пока не встретишь разговаривающих людей. Тут надо отнять руки и первое услышанное слово и есть ответ Пана.

— И какое слово услышала ты первым от наших рабов? — спросила Аспазия.

— Слово «Афины», — отвечала Кора, дрожа от волнения. — Пан желает, чтобы я отправилась в Афины, — со вздохом прибавила она.

— Он дозволяет тебе также взять с собою твою любимую черепаху, — улыбнулась Аспазия.

В эту минуту подошли родители Коры.

— Пан желает, чтобы я отправилась в Афины, — сказала девушка печальным, но решительным тоном и рассказала, как она спрашивала оракула в гроте.

— Кора будет награждена за послушание богам, — попыталась утешить родителей Аспазия. — Она будет присылать вам известия и подарки, а когда вы состаритесь, перевезет вас к себе, чтобы вы прожили вместе остаток ваших дней.

— Уже вчера, в доме произошло одно предзнаменование, — задумчиво сказал пастух, — змея, прокравшись в гнездо ласточки на крыше, упала в очаг через дымовое отверстие.

Аспазия еще долго ободряла и утешала стариков. Они молча слушали ее, покорившись божественной воле.

Глава V

Не для того, чтобы принимать участие в олимпийских играх, не для того, чтобы видеть падающих на песок кулачных бойцов, не для того, чтобы слышать восклицания многих тысяч эллинов, приветствующих победителей на играх приехали Перикл и Аспазия в Элиду, — их сердца стремились навстречу Фидию, когда, в одно прекрасное утро, они вступили в знаменитую, орошаемую священными волнами Алфея, долину Олимпии.

Здесь уже несколько лет работал Фидий. С помощью Алкаменеса и других учеников, в уединении и тишине он заканчивал свое произведение. Бежав из веселых Афин, освободившись от влияний, которые хотели обратить к земле парение его мысли, здесь, в одиночестве, окруженный горами, на берегу Священного потока, создавал он своего Зевса.

Но как раз сейчас его покой был нарушен. По всем дорогам, ведущим через Аркадские горы, или через Мессину, из южной части Пелопонеса, или с севера, через Ахаийю, к Илийскому берегу, по всем дорогам, идущим по берегу Алфея, двигались путники; по морю, с берегов Италии и Сицилии, шли суда — все стремилось в Олимпию. По временам попадались целые праздничные караваны, состоящие из колесниц, украшенных позолотой и покрытых дорогими коврами. Завидев такие кавалькады остальные путники останавливались, пропуская их вперед.

Большая часть собравшихся на празднество расположилась на открытом воздухе в палатках.

На каждом шагу стояли роскошные палатки праздничных посольств из Сикиона, Коринфа, Аргоса, Самоса, Родоса.

Вся эта толпа кишела, как муравейник. Смешивались всевозможные греческие наречия; подчас разговаривавшие не всегда понимали друг друга. Рядом с резким выговором пелопонесца слышалась протяжная речь фиванца. В толпе эллинов легко было отличить живых, веселых афинян и суровых, мрачных спартанцев: и те и другие часто обменивались враждебными взглядами. Нередко в толпе можно было увидеть атлетов, на них указывали пальцами, называли их имена, вспоминали одержанные ими победы.

Толпа все прибывала; в одном месте зеваки рассматривали работы скульпторов, открыто выставлявших свои произведения, в другом — толпа слушала поэтов или импровизаторов, поднимавшихся на наскоро устроенные подмостки. Чтецы читали эллинам рассказы о греческих городах и островах, в другой группе ораторствовали софисты, желавшие увеличить славу своего имени в Олимпии. Какой-то астроном, покрытый потом, под горячими лучами южного солнца, держал в руках астрономические таблицы — плоды его проницательности и усердных вычислений, объясняя их всем собравшимся.

Высокий старый спартанец недовольно глядел на эту тщеславную суету.

— Я не могу забыть того времени, — сказал он обращаясь к своему спутнику, — когда Олимпия была только ареной для людей, состязавшихся в мужественной силе. Теперь она стала выставкой женственного и расслабляющего искусства.

В эту минуту раздался громкий голос глашатая, который привлек внимание всех собравшихся. Он сообщал всевозможные новости.

«Панермитанцы и леонидцы торжественно объявляют всем эллинам о мире, заключенном ими между собою.

Магнезийцы сообщают, что они заключили на вечные времена союз с лариссцами и деметрианцами.

Лехеяне благодарят, перед всем собравшимся народом, лирнцев за помощь, оказанную им в споре с кенхрейцами».

— Нечего сказать, стоит труда! — сказал один присутствующий кенхреец с насмешливой улыбкой. — Неужели лехеяне в самом деле думают, что мы испугались лирнцев! Клянусь Гераклом, на следующих олимпийских играх вы услышите совсем другое!

— Какое хвастовство! — воскликнул стоявший недалеко лехеянин. — Они всегда так! Но у нас еще достаточно стрел, чтобы покрыть ими весь город кенхрейцев.

— А у нас достаточно копий, — возразил кенхреец, — чтобы проколоть ими всех собравшихся вместе лехеян.

— Отойди от меня, — с гневом вскричал лехеянин, — а то завтра ты не узнаешь в зеркале свое лицо! Он было поднял руку, но один афинян схватил его.

— Что это значит? — воскликнул он. — Оставь кенхрейца, а не то ты будешь иметь дело со мной.

— Посмотрите, — сказал самосец, находившийся в числе людей, собравшихся вокруг спорящих, — афиняне хотят расположить к себе кенхрейцев, но всем известно куда ведет их лесть.

— Конечно, всем известно! — закричали несколько спартанцев и аргивян.

— С некоторого времени, — прибавил аргивянин, — афиняне удивительно любезны с народом, занимающим пелопонесский проход.

— Да разве у них есть время думать о битвах! — вскричал спартанец. — Разве великий Перикл-Олимпиец, уже закончил свои роскошные храмы и золотые статуи? Афинские вожди желают распространить свое царство по ту сторону пихтовых лесов Истма…

— А его друзья и сторонники уже делают эти золотые статуи здесь, — сказал аргивянин, указывая пальцем через плечо, по направлению к мастерской Фидия.

Спор принимал все более угрожающий характер.

— Кто, — раздался вдруг громкий голос, — осмеливается смеяться над храмом и божественным изображением Афины? Все, что создано славного в Афинах, создано в честь всего эллинского народа. Вспомните, что в течение столетий, наши отцы, к какому бы племени они не принадлежали, сохраняли мир на этом месте, омываемом священными волнами Алфея. Мы собрались сюда для мирных состязаний. Здесь священные места, здесь царствует божественный мир! В ограде храма Зевса, нас соединяет общий эллинский праздник. Сохраняйте же мир в священной долине!

— Перикл из Афин! Перикл-Олимпиец! — разнеслось в толпе.

Отцы поднимали кверху своих детей, чтобы показать им Перикла.

До сих пор только немногие узнали его, теперь же, когда загремела его олимпийская речь, его узнали все собравшиеся эллины и сказанное нашло отзыв в сердцах. Восклицания одобрения раздались со всех сторон.

Выйдя из толпы, Перикл с Аспазией увидели ученика Фидия Алкаменеса и другого знаменитого скульптора Поликтейта. Обменявшись с ними приветствиями, Перикл сказал, что они с супругой приехали в Элиду навестить старого друга и посмотреть созданную им скульптуру Зевса и попросил Алкаменеса проводить их в мастерскую к Фидию. Однако Алкаменес сказал, что учитель заперся в мастерской и не позволяет никому входить пока работа не будет вполне окончена и предложил вновь прибывшим разделить его с Поликтейтом общество. Перикл и Аспазия с благодарностью приняли приглашение и пошли к священной роще, где возвышался новый храм олимпийского Зевса, окруженный целым лесом мраморных и бронзовых статуй.

В конце прогулки компания поднялась на холм Кроноса. Направо от него вблизи северного выхода из рощи, помещались строения, составлявшие центр управления Олимпии, где участники в состязаниях выслушивали правила и давали клятву перед статуей Зевса Крониона. Далее виднелись только вершины гор, окружающих священное место Олимпии.

Между тем в долине шум и движение все усиливались. К вечеру было принесено множество жертв на украшенном цветами жертвеннике. Атлеты наблюдали за предзнаменованиями, предсказывающими им успех или поражение. Наибольшая толпа зрителей собралась вокруг праздничной жертвы на древнем жертвеннике Зевса.

Исполнение этих священных обрядов продолжалось далеко за полночь при лунном свете. Все происходило торжественно и спокойно, в почтительном молчании. Только поздно ночью погасли факелы в священной роще. Но почти сейчас же после этого народ отправился занимать пораньше места в ожидании начала игр.

Утром Перикл и Аспазия снова поднялись на холм Кроноса. Взгляд Перикла привлекла толпа шедшая на Стадион, который был виден издали и только из любви к Аспазии он отказался от удовольствия присоединиться к зрителям на Стадионе.

Совсем по другому, без удовольствия смотрела милезианка на арену, где оспаривали эллины первенство в физической силе.

— Отчего ты глядишь так презрительно на эту веселую толпу? — спросил Перикл.

— Не кажется ли странным, — отвечала Аспазия, — что эллины отдают высшую славу Олимпийским атлетам? Прежде всего поклоняются силе рук и быстроте ног. Я ненавижу эти игры, так как они кажутся мне варварскими. Я боюсь, что грубая прелесть этого зрелища заставит людей снова одичать.

— Ты заходишь слишком далеко, — улыбаясь возразил Перикл.

Различие во мнениях Перикла и Аспазии еще более увеличилось благодаря маленькой сцене, которой они стали свидетелями.

В тот же день вечером Перикл, Аспазия, Поликлейт и Алкаменес шли мимо Стадиона, осматривая его. Аспазия, устав, присела отдохнуть на каменную скамейку, к которой в эту минуту подошли две группы атлетов, принимавших участие в играх и боровшихся в этот день друг против друга. Все еще разгоряченные борьбой, они вступили в перепалку между собой. Побежденные относили свое поражение на счет слепого случая или же обвиняли своих противников в нарушении правил состязаний. Победители же в свою очередь осыпали проигравших насмешками. Долго продолжалась эта перебранка, пока двое атлетов — Анактор и Эвагор — не решили тут же выяснить, кто из них сильнее. Тут вперед вышел толстый фессалиец Клемон и сказал:

— Прекрасно, а знаете вы, что лучшим испытанием атлетов, в любом случае, остается испытание силы желудка. Вспомните Геракла, он побеждал львов, но в то же время он съедал за один присест целого быка. Прикажите принести не быка, конечно, потому что с Гераклом никто не может сравниться, но толстого, здорового барана, разделите его на две равные части и съешьте его за один присест — чей желудок раньше откажется служить, тот будет считаться слабейшим из вас обоих.

— Совершенно верно! — раздалось со всех сторон, — Анактор и Эвагор должны на наших глазах устроить первое состязание атлетов. Мы сейчас же принесем барана и изжарим его на вертеле.

Анактор и Эвагор согласились. Несколько человек ушли, чтобы принести самого большого барана, какой только найдется.

Увидев все это, Аспазия уже не могла выдержать столь яркое проявление животного начала в человеке и, поднявшись, сказала:

— Идем Перикл, я не в состоянии далее присутствовать на этих олимпийских играх.

Мужчины встали и, улыбаясь, отправились с Аспазией в обратный путь.

— Чувство, которое испытывает Аспазия при виде этих атлетов, — сказал Поликлейт, — кажется мне вполне естественным. Действительно, к чему нужны эти силачи? Разве в войне они более способны, чем другие? Разве они побеждают целые толпы врагов, как герои Гомера? Нет, опыт говорит обратное. Годятся ли они для того, чтобы улучшать человеческую породу? Тоже нет, и против этого также говорит опыт. Они ни к чему не годятся, кроме борьбы в Стадионе, при громких криках зрителей.

— Действительно, — согласился Перикл, — польза от искусства атлетов видна не в них самих, но они хороши тем, что напоминают эллинам, насколько развитие тела необходимо наряду с развитием души. Ведь к умственным занятиям человека постоянно влечет внутреннее стремление и необходимость, развитие же тела он часто склонен предоставлять природе, если его не будут заставлять заботиться о нем.

За разговором гуляющие снова дошли до священной рощи и стояли как раз перед статуями нескольких знаменитых бойцов, вышедших из-под резца Поликлейта.

Взглянув на эти статуи, Аспазия сказала:

— Когда я гляжу на эти произведения Поликлейта, то мне кажется, что скульптор в этом спорном вопросе стоит на моей стороне. Создавая свои произведения, он не хотел представить излишество физической силы и чрезмерное развитие членов, а старался показать полнейшую соразмерность и гармонию. Поликлейт также как Фидий, изображает нам божественное и возвышенное, но старается олицетворить в своем произведении человеческую красоту.

Эта похвала не доставила Поликлейту особого удовольствия, как ожидала Аспазия.

— Художник, — сказал он, — зависит от желаний и потребностей тех, для кого служит его искусство. То, что будто только один Фидий может изображать в Элладе богов думают видимо, и спартанцы, призвавшие его в Олимпию, зато аргиняне поручили мне, их соплеменнику, сделать из золота и слоновой кости изображение Геры в большом храме в Аргосе.

В словах Поликлейта звучала обида и Аспазии уже не удалось улучшить его настроение и вскоре он откланялся под каким-то предлогом.

— О, Аспазия, — улыбаясь сказал Алкаменес, — ты заставишь Поликлейта сделать все, чтобы аргосская Гера была достойна олимпийского Зевса.

— Да, стремясь победить Фидия, он может создать прекрасное произведение, — сказала Аспазия, — но Поликлейт, я полагаю, быстро спустится с Олимпа снова на землю и будет следовать своему собственному призванию. Я должна вам сознаться, что часто, во сне, вижу божественные образы, которых до сих пор никто не воплотил. В прошлую ночь явился мне Аполлон — самый дорогой для меня из всех богов — бог света и звуков. Он явился мне в образе чудного, стройного, очаровательного юноши. Смертные, пораженные его появлением, бежали прочь. Кто создаст мне бога, каким я его видела? Ты? Ты самый пылкий из скульпторов, в твоей юношеской душе создается много прекрасных, очаровательных образов и жизнь открывает тебе много своих тайн. Ее могущественное дыхание видно во всех твоих образах.

При этих словах, глаза Алкаменеса засверкали воодушевлением.

— Твоему любимому богу, — сказал он, — аркадцы давно собираются построить большой храм и чтобы украсить его статуями обратились ко мне, если они решатся на постройку храма то весь мир увидит, как ты воодушевила меня, Аспазия.

— Будь только самим собою, — отвечала Аспазия, — не слушай слов холодного и сурового Фидия и ты создашь нечто такое, что заставит замолчать от изумления даже твоих противников.

С этой минуты последние искры гнева на Аспазию погасли в сердце Алкаменеса, он снова стал искать ее общества и она не отказывала ему в своем участии.

На следующий день, Периклу пришлось оставить ее в обществе Алкаменеса, Поликлейта и других бывших тоже здесь в Олимпии. Через некоторое время все разошлись. С Аспазией остался один Алкаменес. Речь его становилась все горячее, тон все развязнее, взгляды все красноречивее. Гордость Аспазии была оскорблена. Возбужденный Алкаменес схватил ее за руку, посмотрел на нее с видом знатока, начал восхищаться ее прелестью и сказал, что она для него неистощимый источник художественного изучения.

Аспазия вырвала у него руку и напомнила ему о том, что Теодота не менее поучительна и неистощима в отношении красоты.

— Ты сердишься на меня за то, что я хвалил Теодоту! — вскричал Алкаменес.

— Я знала, — холодно возразила Аспазия, — что ты меня ненавидишь, но для меня искусство Алкаменеса и сам Алкаменес — две разные вещи. Я не отвечала ни на любовь, ни на ненависть Алкаменеса. И не ревность к Теодоте кроется за моими словами. Помнишь, задолго до того, как я заметила твою ненависть я уже говорила тебе, что есть большая разница между склонностью ума и склонностью сердца.

— Нет, ты сердишься на меня из-за Теодоты и, может быть, ты мстишь тем, что снова зажгла во мне прежний огонь. Прости меня и не презирай в эту минуту огня, зажженного тобою в груди Алкаменеса.

С этими словами он страстно обнял жену Перикла, но гордая красавица бросила на безумца взгляд, мгновенно приведший его в себя.

В эту минуту вошел Перикл. Алкаменес поспешил смущенно проститься и бросился вон, пристыженный и раздраженный на Аспазию.

Перикл был бледен.

— Кажется Алкаменес обошелся с тобою, как обходятся с женщиной, которую…

— Не договаривай! — крикнула Аспазия.

— Я знаю, — сказал Перикл, — какую границу ставишь ты между твоей красотой и между твоей личностью, я знаю и учение, по которому женское покрывало должно уменьшиться до величины фигового листа, но ты видишь, что Алкаменес имеет другой взгляд, чем ты, на неприкосновенность этого листа. Ты говоришь, он ошибается — это правда, но он действует по своим, а не по твоим правилам и с этой минуты он будет вдвойне настроен против тебя и увеличит собою число твоих открытых врагов.

— Похоже он находит себе неожиданного союзника, — раздраженно ответила Аспазия.

Перикл молча вышел из комнаты.

— Проклятый Пелопонес! — крикнула она.

Но скоро Аспазия успокоилась. «Это легкое облачко, — думала она, — которое безвредно пронесется по ясному небу любви. Огонь тем ярче разгорается, чем сильнее его раздувают».

В Олимпии Перикл и Аспазия были гостями Фидия. В своей обширной мастерской он имел помещение, которое мог предложить им, но сам был невидим. Постоянно и безустанно занимаясь в храме своей работой, он избегал всякой встречи, но через Алкаменеса дал обещание, что Перикл и Аспазия, первые из всех эллинов, увидят величайшее произведение, вышедшее из-под его резца.

Они с волнением ожидали этой минуты, наконец, она наступила.

За жарким летним днем последовал душный вечер, предвещавший грозу. Вокруг горных вершин собирались черные облака. Когда совершенно стемнело, к Периклу пришел от Фидия его раб и сказал, что господин приглашает Перикла и Аспазию в храм Зевса.

Вместе с Аспазией и Периклом отправилась, взятая ими из Аркадии, девушка.

Следуя за рабом, они пришли в священную рощу, в которой царствовал полный мрак; вокруг было пустынно и тихо, слышался только легкий шелест деревьев.

Наконец, они достигли цели, раб отворил дверь и ввел их в храм. Там он повел их к небольшому возвышению в глубине, где они могли сесть, затем удалился, снова затворив за собою дверь, оставив их в совершенной темноте.

Молча сидели Перикл, Аспазия и пастушка, как вдруг перед ними словно разорвалась завеса мрака: занавес, скрывавший заднюю часть храма, раздвинулся, они увидели ярко освещенную статую Олимпийца. Он был представлен сидящим на сверкающем, богато украшенном троне. На сделанную из слоновой кости фигуру царя богов был наброшен плащ, закрывавший левое плечо, руку и нижнюю часть тела. Золотой плащ сверкал пестрой эмалью и был украшен мелкими выпуклыми фигурами. На голове Олимпийца был золотой, покрытый зеленой эмалью венок как бы сплетенный из масличных ветвей. В левой руке он держал блестящий, сделанный из бронзы, скипетр, в вытянутой правой — богиню победы.

Трон стоял на четырех ножках, сделанных в виде стрел, между которыми помещались маленькие колонны, и сверкал пестрой смесью золота, мрамора, черного дерева и слоновой кости. Самое сиденье было темно-синее, прекрасно оттенявшее блеск золота и слоновой кости, на вершине скипетра сидел орел, у ног Зевса покоились золоченые фигуры львов, сфинксы поддерживали ручки трона, изображая глубокую мудрость Крониона; на боковой стороне трона были изображены подвиги Геракла, и сцены олимпийских игр. На широкой поверхности цоколя, над которой поднимался трон, выходила из морской пены дочь Зевса, златокудрая Афродита.

Божественно кротко было лицо Олимпийца и в то же время полно возвышенного величия. Мягкость и доброта чудно соединялись с суровой мудростью, но преобладающим выражением было выражение величайшего могущества.

Аспазия почти испуганно спрятала лицо на груди Перикла — это сияющее могущество странно пугало ее. Здесь ничто женственное не смешивалось с божественным, как в образе девственницы Афины-Паллады. Это было доведенное до совершенства выражение мужественной, суровой силы повелителя богов.

Девушка из Аркадии была в первое мгновение также сильно испугана, но быстро оправилась и смотрела на бога с непосредственностью ребенка.

Между тем в верхние отверстия храма видно было как сверкала молния и слышались далекие раскаты грома.

Аспазия хотела увести Перикла из храма, но он не двигался с места, погруженный в молчаливое созерцание. Он, также как и она, привык, чтобы искусство производило приятное впечатление, но здесь он видел перед собою нечто возвышенное, чего еще никогда не видел. Этот божественный образ нес в себе новое откровение…

Снаружи гроза все приближалась, вдруг молния ударила в верхнее отверстие крыши. Когда мгновенное ослепление прошло, они увидели, что мраморная доска с изображением двенадцати олимпийских богов разбита ударом молнии.

Лицо Зевса, при свете молнии, на мгновение показалось титанически ужасным, как будто это его рука бросила молнию, уничтожившую его олимпийских собратьев, но в следующее мгновение оно снова сияло своим спокойным величием.

— Это творение Фидия, — задумчиво сказал Перикл, — выше храма эллинов, оно устремлено в недостижимое, бесконечное.

Почти против воли последовал, наконец, Перикл за тянувшей его из храма Аспазией.

Они попытались отыскать Фидия, но он куда-то исчез и молодые люди не смогли найти его.

Когда задумчивые Перикл и Аспазия возвратились к себе, Аспазия стряхнула наконец с себя чувство подавляющего страха.

В эту ночь девушка из Аркадии видела себя во сне, окруженною странною смесью блеска золота, слоновой кости и молний.

Перикл несколько раз беспокойно просыпался. Ему снилось, что сидящий бог Фидия выпрямился во весь рост и разбил головой кровлю храма. Что касается Аспазии, то она видела странный, страшный сон: как будто орел Зевса, сидевший на вершине его скипетра, слетел с пьедестала и выклевал глаза голубке, на руке златокудрой Афродиты.

Глава VI

Пелопонесское путешествие Перикла и Аспазии было чудным повторением медового месяца в Ионии. Там, на веселом берегу Милета, всепобеждающая женственность держала афинского героя в своих очаровательных объятиях — здесь, среди неподвижных горных вершин, они жили, окруженные дорийским духом, сопровождаемые многими вещами, которые настраивали ум Перикла на серьезный лад. Здесь сама природа вызывала в его душе торжественный ужас, здесь остатки древнего героического прошлого заставляли чувствовать свое ничтожество. Здесь все будило в душе грека воспоминания о прошлом величии, заставляло его стремиться к великому и забывать о красоте и женственности.

На каменистых, пустынных пастбищах Перикл видел простое, идиллическое существование, не тронутое духом новых веяний — здесь даже в искусстве, в храме олимпийского царя богов, торжествовало серьезное и возвышенное.

Перикл и Аспазия далеко не одинаково относились к этим впечатлениям, потому что их характеры и взгляды на мир были различны.

Перикл со своей впечатлительностью, был поставлен между двумя противоречащими течениями и, как эллинский народ, как эллинский дух, переживал последствия этих противоречивых влияний, сам не зная каков будет результат, тогда как Аспазия твердо и бесповоротно стояла на своем, как очаровательная, могущественная сторонница эллинской веселости и красоты. Была ли опасность, что эти противоречия расстроят прекрасную гармонию, царствовавшую в жизни влюбленных? Но любовь была сильнее. Перикл часто думал, что наконец убедил любимую им женщину, но, потом замечал, что не он, а она заставляла его согласиться с собою, что он не в состоянии избавиться от чарующего влияния этой мягкой женской руки. Он постоянно позволял ей увлечь себя на сторону веселого, ясного взгляда на жизнь, и снова гармония восстанавливалась в их душах. Они снова осуществляли собою идеал эллинской жизни и представляли зрелище, которым должны были наслаждаться олимпийцы.

Аспазия отлично умела управлять настроением своего супруга, но сможет ли она всегда делать это — об этом, казалось, еще невозможно судить.

Маленькое недоразумение с Алкаменесом набросило мимолетную тень на их супружеское счастье, и Аспазия вздохнула с облегчением, когда, наконец, отправилась с супругом обратно в Афины и оставила землю Пелопонеса. Она не подозревала, что ждало ее на земле Аттики, сразу же по возвращению.

В то время как Фидий создавал в Олимпии своего Зевса для всей Эллады, как прежде создал Афину-Палладу для Афин, его друг и помощник Иктинос, в аттическом Элевсине, строил новый храм Деметры для празднования элевсинских таинств.

Так как предстояли дни элевсинских таинств, то Гиппоникос, который должен был принимать в них участие, прибыл в Элевсин и поселился в имении, которое, подобно многим богатым афинянам, имел в окрестностях Элевсина.

Этот город лежал недалеко от морского берега, как раз напротив острова Саламина и на время своего пребывания в Элевсине Перикл поселился у Гиппоникоса.

Первый день был посвящен осмотру нового, большого, оконченного Иктиносом, храма для принесения даров, предназначенный для празднования таинств, он имел множество подземных ходов и коридоров, где и происходили таинства, присутствовать при которых могли только посвященные.

Элевсинские таинства были, может быть, неприятнее всего для Аспазии: все, что скрывалось от света, все что покрывалось покровом тайны, казалось ей связанным с суеверием, поэтому в этих таинствах она видела опасность для свободы духа эллинов, стремящихся к свету.

Когда она как-то порицала это суеверие афинян, Перикл сказал:

— Может быть этот страх эллинов присущая всем людям боязнь таинственного будущего.

— Я не хочу думать о тайнах будущего, — возразила Аспазия, — мы должны всеми частичками нашего ума и души привязываться к красоте и прелести настоящего.

Перикл указывал Аспазии на Гиппоникоса и спрашивал ее, есть ли хоть какой-нибудь след мечтательности в этом человеке, который с каждым днем становился все толще, щеки которого покрывались все более яркой краской, а между тем он был не только просто посвященным в таинства, а даже облечен саном жреца.

На это Аспазия возражала, что те, которые вводят других в царство суеверия и мечтательности, часто похожи на вьючных животных, переносящих священную посуду, необходимую для совершения таинств, и на которых не переходит священная благодать, которую они перевозят для других, и таков беззаботный Гиппоникос. И в этом Аспазия была совершенно права.

В свою очередь Гиппоникос серьезно советовал супруге Перикла посвятить себя, напоминая ей, что, по всеобщему убеждению эллинов, те кто посвящен в элевсинские тайны Деметры, после смерти, обитают в священных полях, а не посвященные осуждены на вечные времена витать в ужасном мраке и пустоте.

— Я слышала это, — сказала Аспазия, — и это всегда производило на меня такое впечатление, как будто кто-то играет на не настроенной арфе, или же водит железом по стеклу. Удивительно, к каким звукам может привыкнуть эллинский слух! Я знаю, что есть люди, которые, чувствуя приближение конца, приказывают скорей посвятить себя и многие спешат еще в нежном возрасте посвятить своих детей в эти таинства.

— Однако и я посвящен в них, — сказал Перикл, — как и все афиняне и охотно желал бы разделить с тобою и эту тайну, так же как и все другие.

— Люди неразвитые посвящаются из суеверия, а развитые из любопытства и что касается любопытства, то я, как женщина, имею на него двойное право. Что должна я сделать, Гиппоникос, чтобы быть посвященной? — спросила Аспазия.

— Это очень легко, — ответил Гиппоникос, — ты отправишься в будущем году на празднество малых элевсинских таинств в Афинах, получишь ручательство, как уже посвященная малым посвящением и через полгода явишься сюда из Афин, с торжественным элевсинским шествием, чтобы получить здесь большое посвящение и узнать действительные тайны.

— Как! — воскликнула Аспазия, — я должна так долго сдерживать мое любопытство! Ждать малых элевсинских тайн и затем ждать еще полгода, прежде чем мне откроются здешние таинства! Разве ты не дадух [36], Гиппоникос? Разве ты не можешь сделать мне снисхождения и сразу посвятить меня большим посвящением?

— Это невозможно! — возразил Гиппоникос.

Долго Аспазия настаивала на своем требовании, но Гиппоникос все повторял свое «невозможно». Он был врагом всяких недоразумений, и не чувствовал ни малейшего желания восстанавливать против себя элевсинских жрецов и нарушать свое спокойствие.

На следующий день, в Элевсин явилось торжественное шествие из Афин.

Перикл и Аспазия находились вместе с Гиппоникосом в числе многотысячной толпы паломников.

В то время, как взгляд Аспазии скользил по святыням, украшенным миртами, по плугам и всевозможным земледельческим орудиям, которые несли в честь посылающей плодородие Деметры, ей вдруг попалось на глаза, освещенное факелами, так как шествие проходило ночью, лицо Телезиппы.

Супруг Телезиппы, снова выбранный, благодаря влиянию Перикла, архонтом, в обязанности которого входило также наблюдение за элевсинскими таинствами, шел в сопровождении афинских жрецов. Телезиппа шествовала рядом как его супруга, разделявшая религиозные обязанности своего мужа. Высоко подняв голову, с достоинством шла жена архонта и, когда ее взгляд, скользивший по сторонам, остановился на бывшем муже и милезианке, она еще выше подняла голову.

Когда Аспазия увидела женщину, которая, в сознании своего достоинства, бросила на нее такой презрительный взгляд, в ее груди снова пробудилась ненависть и любовь к насмешке.

— Посмотри, — улыбаясь сказала она Периклу, — посмотри, как гордится своим жиром достойная Телезиппа. Побыв женою двух смертных людей, она теперь сделалась таинственной супругой бога Диониса, но меня удивило бы, если юный бог, в скором времени не уступил бы ее другому, по всей вероятности, Силену, своему козлоногому спутнику, потому что она как будто создана для него.

Часть этих насмешливых слов донеслась до слуха Телезиппы, но еще лучше ее услышали Эльпиника и прорицатель Лампон шедшие вслед за Телезиппой и которые, так же как и она, видели милезианку, стоявшую рядом с Периклом.

Ночью участники элевсинских таинств, с ярко сверкающим факелом отправились к морскому берегу. Здесь факел окружил воодушевленный круг танцующих и поющих, украшенных миртовыми венками. Танцующие брали поочередно факел, которым размахивали, подняв над головой. Они менялись, передавая факел друг другу, так как таинственный блеск факела, считался священным, а искры от него служили очистительным средством для душ тех, которые прикасались к ним.

С наступлением следующего вечера, в который оканчивались предварительные празднества, приготовлявшиеся к посвящению должны были очистить себя жертвами и исполнением других священных обрядов.

Аспазия много раз обращалась к Гиппоникосу с просьбою позволить ей принять участие в таинствах. Гиппоникос напомнил ей о том, что таинства проходят под присмотром архонта, супруга Телезиппы и, что как и он имеет высшее начальство над элевсинскими жрецами, так в свою очередь и его супруга играет ту же роль относительно жриц.

Все это только еще более усиливало упрямство Аспазии, но едва ли ей удалось бы победить сопротивление Гиппоникоса, если бы она не произвела на него, в конце концов, того же впечатления, как на Алкаменеса в Олимпии. Он недаром проводил целые дни вблизи красавицы, который уже раз вспыхнул в его сердце огонь.

Вспоминая произошедшее с Алкаменесом, Аспазии следовало бы беречься снова разжечь это пламя, но она с удовольствием глядела теперь на увлечение Гиппоникоса, которого прежде презирала, надеясь, что благодаря этому ей удастся добиться от него исполнения ее желания. Так и случилось: Гиппоникос, наконец, дал Аспазии малое посвящение, которое она должна была бы получить еще полгода тому назад, в Афинах.

В день, назначенный для большого посвящения, не все готовящиеся к нему сразу входили в храм, а одна группа следовала за другой. В первой находились Перикл и Аспазия.

Улыбка мелькала на губах Аспазии, когда она вступила в святилище, увидела иерофанта и остальных старших жрецов и их помощников в блестящем одеянии, в диадемах, с распущенными по плечам волосами и в числе их Гиппоникоса с факелом в руке.

Еще очаровательнее улыбалась прелестная милезианка, когда раздался голос священного глашатая, требовавшего чтобы удалились те, кто не принял нового посвящения, те у кого не чиста совесть от всяких прегрешений, те кто не приготовился достойно, чтобы видеть священный элевсинский свет и, наконец, взявшего со всех торжественную клятву хранить вечное молчание о том, что они увидят и услышат.

Улыбка продолжала играть на губах Аспазии, когда готовящиеся к посвящению были отведены во внутреннюю часть храма, где им были показаны различные священные предметы — остатки древних времен, изображения таинств элевсинской божественной службы, к которым они должны были прикоснуться и поцеловать.

С той же улыбкой следила Аспазия за подражательным представлением священных преданий, сопровождаемым в таинственном полумраке музыкой невидимого оркестра.

Затем всех посвящаемых повели по ступеням вниз, в подземный коридор. Вскоре они очутились в полном мраке, в котором только голос иерофанта служил путеводителем в мрачном лабиринте.

Вдруг раздался глухой удар, от которого, казалось, затряслась земля; затем послышался рев, стоны, шум воды и треск грома.

Толпа посвящаемых была испугана; холодный пот выступал на лбах. Замелькал свет, похожий на молнию, вырывавшуюся из земли, цвет которой был то красный, то голубой, то белый и освещал образы, порожденные подземным миром — горгон с ужасными головами, страшных ехидн с львиными головами и змеиными хвостами, гарпий с громадными крыльями, чудовищ с совиными головами и, наконец, ужасный образ Гекаты… Наконец появился, освещенный бледным светом, Танатос — бог смерти, восседавший на костях, в черном одеянии, с опущенным факелом в руке и рядом с ним конь, на котором он мгновенно пролетал бесконечные пространства. Вокруг него стояли его верные помощники: Эврином — один из духов Гадеса, на обязанности которого лежало счищать с трупов мясо до костей; он сидел на трупе как ворон, и жадно запускал зубы в мясо, бледная Чума и ужасный Голод, фурия войны Энио и болезнь, грызущая сердце — Любовное Безумие и Ате — глупость, ослепление и демон слепых проступков. Аспазия еще улыбалась, но ее улыбка уже не была очаровательна, а лицо было смертельно бледно.

В то время, когда по знаку иерофанта, дадух зажег свой факел о выходящее из земли бледное пламя, вдали раздался глухой шум, как будто шум текущей воды и резкий, будто выходящий из трех глоток, собачий лай.

Кода готовящиеся к посвящению прошли длинный подземный путь, они увидели перед собою, как во сне, обширную, однообразную, мрачную долину, окруженную печальными потоками. В этой долине там и сям бродили тени душ умерших, похожие на образы сна или на дым. Они были в бессознательном состоянии, пробуждаемые до полного сознания только свежей жертвенной кровью.

Ночные птицы мелькали в воздухе, также похожие на тени и призраки; такие же призрачные рыбы беззвучно скользили в водах подземных потоков. Эти потоки назывались: Ахерон — поток вечного горя; поток слез — Кокитос; огненный поток — Пирифлегетон и Стикс — с черной водой.

Сквозь этот мир теней двигались посвящаемые, предводительствуемые священным глашатаем. Вдруг перед ними, с громким шумом, открылись громадные железные ворота; по железным ступеням вступили они в Тартар — местопребывание душ, которым не было дозволено витать в безрадостном, но и беспечальном полусне в долине Асфоделя и которых бросили мстительные Эриннии в глубокую пропасть Гадеса, с вечно готовыми обрушиться скалами. Эти несчастные были обречены вечно протягивать руки к ветвям, отягченным плодами, вечно мучиться голодом, вечно безуспешно втаскивать на гору скатывающиеся обратно камни, безрезультатно стараться зачерпнуть воду из полного ведра, сносить мучения от жадных коршунов, клевавших их внутренности, и Эринний, раздиравший их змеевидными пальцами.

Торжественно звучал среди всех этих ужасов голос иерофанта, все плотнее становился подземный мрак, все громче стоны и крики грешников. Подземные потоки начали волноваться, все подземное царство, казалось, испускало один раздирающий сердце, смертельный вздох. Но к этому вздоху присоединялись и голоса людей, так что всевозможные звуки слились в одно бесконечное, мучительное восклицание. Вдруг, среди мрака, засверкал чудный свет, осветивший прелестную долину, покрытую золотистыми цветами; раздались мелодичные голоса. Это сверкал освещенный ярким блеском дворец Персефоны. На пороге дворца стоял с лирою в руке Орфей и с его губ срывались полные тайны слова. Из-за него выглядывал мальчик Демофон, он был в пламени, которым окружила его божественная нянька, Деметра, к ужасу его смертной матери.

Над золотыми воротами храма поднимался, освещенный ярким блеском, символ крылатой Психеи, не бродящей как тень в Гадесе, а поднимающейся в божественном эфире других долин Тартара: Асфоделя и Элизиума..

Сквозь эти ворота были проведены вновь посвящаемые; здесь открывалась им еще одна часть тайны, — перед ними сверкал священный элевсинский свет.

На следующий день, после того, как Аспазия, рядом с супругом и с множеством других посвященных, получила элевсинское посвящение, милезианка была в странном состоянии. Она была так сильно потрясена, что старалась восстановить нарушенную гармонию, оживленным разговором с Периклом обо всем, что она видела и слышала.

Подобно ночным птицам глаза которых любят мрак и не переносят ярких лучей света, также существуют и дети света, которые чувствуют себя хорошо только при ярком свете и глаза которых не переносят вида мрачных пропастей. Аспазия принадлежала к последним и это путешествие было для нее взглядом во мрак, в темную ночь, что же касается до того, что называлось священным элевсинским светом, то он казался ей не светом, а мраком, только другого рода, так как был мрачен и вел во мрак. Светом в ее понимании было только то, что освещает и облегчает душу. Тускло-бледный, призрачно-туманный, затем ослепляющий, яркий свет, показанный элевсинским иерофантом, казался противоположностью истинного, яркого света. Она называла мошенничеством то, что было самое волшебное и фантастическое в искусстве элевсинских жрецов. Она была возбуждена, взволнована и более, чем когда-либо, была склонна отстаивать свои взгляды до конца.

Между тем как все элевсинские тайны стали известными Аспазии, об обстоятельствах ее посвящения узнали недруги.

Ее злейшие противницы, снова оскорбленные и раздраженные, а с ними и Лампон были в Элевсине. Деятельный Лампон, сумевший еще более вкрасться в доверие Телезиппы с тех пор, как она сделалась супругою архонта, как нельзя лучше годился быть орудием в руках мстительной женщины.

Лампону скоро удалось от мистагога [37], дававшего Аспазии малое посвящение, узнать обо всех его обстоятельствах и известие об этом дошло до врагов Аспазии.

Вскоре архонт, как охранитель священных законов, узнал о совершенном святотатстве и над головою Аспазии и Гиппоникоса, благодаря которому она получила малое посвящение, собралась гроза.

Аспазия еще ничего не знала о том, что ей угрожало, и прежде чем известие об этом дошло до нее, в доме Гиппоникоса ее ждала новая неприятность. Однажды утром Аспазия сидела с Периклом и Гиппоникосом за столом — священный обычай предписывал известное воздержание во время празднования таинств так что Аспазии тем более нравилось поддевать старого Гиппоникоса застольными речами о том, что он сам более склонен служить веселому Якху, чем строгой Персефоне. Он прилежно прикладывался к стакану, и глаза его сверкали все ярче и ярче, тогда как очаровательная женщина осуждала мрачную суровость таинств и мрачные обязанности, налагаемые долгом, которому она противопоставляла свет жизни и радости.

Встав из-за стола, Перикл удалился, чтобы навестить одного приятеля в Элевсине, а Аспазия прошла в свои покои. Вдруг появился пьяный Гиппоникос и начал упрекать ее.

— Женщина, — громко кричал он, — твое имя — неблагодарность! Разве не я спас тебя от неприятностей в Мегаре? И что было мне благодарностью за это? Разве теперь я снова не бросился из-за тебя прямо головою в пропасть, посвятив тебя против всяких священных обычаев, сразу в великие таинства? Неужели и за это я не получу ни малейшей благодарности?

Отчего же, если у тебя такие свободные взгляды, ты так сурова ко мне? Или ты боишься своего супруга? Или мрачных уз долга? Но ты сама сейчас смеялась над ними. Или, может быть, я недостаточно молод и красив для тебя? Возьми это кольцо с драгоценным камнем. Оно стоит целых два таланта. Уверена ли ты, что Перикл всегда будет любить тебя, что он не оттолкнет тебя, со временем, как Телезиппу? Все в свете изменчиво, не полагайся ни на что, лови минуты счастья. Возьми кольцо, моя прелесть. Конечно, теперь ты еще хороша, но, придет время, когда ты станешь стара и противна… Возьми кольцо, о, прелестная, и поцелуй меня за него!

На мгновение пьяный отступил перед гневным взглядом Аспазии, но потом снова продолжал:

— Кто ты такая? Скажи, кто ты такая? Гетера из Милета, вот ты кто! Да, гетера из Милета! Зачем же ты корчишь из себя суровую спартанку? Не будь столь целомудрена, ты уже однажды без всякого целомудрия, служила моделью Алкаменесу.

Аспазия побледнела от негодования, оттолкнула шатающегося Гиппоникоса, поспешно набросила на себя верхнее платье и бросилась вон из дома.

Едва оставила она дом Гиппоникоса, как прорицатель Лампон, вошел в него. Он был прислан Диопитом, приехавшим накануне в Элевсин.

Когда враги, питавшие смертельную ненависть к Периклу и Аспазии, узнали о неправильном посвящении Аспазии, они решились сейчас же обвинить перед священным судом, как саму Аспазию, так и Гиппоникоса, и все радовались возможности погубить ненавистную женщину и, возбуждавшего всеобщую зависть Гиппоникоса. Но сам Диопит думал иначе:

— Если мы обвиним его, — сказал он, — то могущественный Перикл, со всем своим влиянием, станет на его сторону, и он отделается, если не легким испугом то, во всяком случае, будет наказан гораздо мягче, чем мы желаем: очень может быть, что он заплатит лишь денежный штраф, ничего не значащий для богатейшего человека Афин. Другое дело, если это обвинение будет постоянно висеть над его головой. Мы уведомим его, что знаем его тайну и что от нас зависит погубить его, или нет. Это заставит его согласиться на все, более всего он любит собственное спокойствие и потому из-за страха потерять все, сделается послушным орудием в наших руках. Его влияние и могущество его богатства велики, и лучше пусть оно перейдет в наши руки, чем в руки наших противников.

Прорицатель нашел Гиппоникоса пьяным и разгневанным на жену Перикла. Лампон сказал, что он знает, что супруга Перикла была посвящена, нарушив священные правила.

Услышав это, пьяный Гиппоникос так сильно испугался, что почти обезумел. Его гнев на милезианку, которую он начал проклинать, называя ее обольстительницей и губительницей, все возрастал:

— Делайте с ней все что хотите! — кричал он, — она заслуживает всего.

Лампон был обрадован гневом Гиппоникоса на Аспазию и сумел еще более усилить этот гнев и страх Гиппоникоса, нарисовав перед ним ужасные обвинения, которые могут быть ему предъявлены и в конце концов объявил, что те, кто обвиняют Гиппоникоса, желают войти с ним в тайные переговоры. Наконец, Лампон спросил, примет ли он приглашение, которое эти люди пришлют.

Гиппоникос вздохнул с облегчением и заранее согласился на все, чего от него потребуют. Тогда был назначен час и место переговоров.

Во время разговора Лампона с Гиппоникосом, Аспазия поспешно шла по улицам Элевсина. Скоро она вынуждена была замедлить шаги, попав в толпу и скоро заметила на себе всеобщее внимание, которое привело ее в беспокойство.

Собравшаяся в Элевсине толпа была в высшей степени возбуждена против Аспазии. Слух о ее неправильном посвящении был распространен в народе, кроме того, находились люди, которые громко осмеливались говорить, что Аспазия была прежде гетерой в Милете и Мегаре, что из последнего места ее прогнали со стыдом и что вследствие ее прошлого ее посвящение — святотатство.

Как всегда бывает в таких случаях, всевозможные сплетни переходили из уст в уста и увеличивали негодование толпы, через которую поспешно пробиралась супруга Перикла, слыша оскорбительные намеки в свой адрес.

Между тем наступил час переговоров Диопита с Гиппоникосом. Несколько человек, врагов Перикла, собрались у жреца, где дрожащий Гиппоникос соглашался на все. Диопит рассчитывал привлечь Гиппоникоса в число своих союзников. Ради него, говорили Гиппоникосу, отложат выдвижение весьма опасного и для него обвинения против Аспазии в нарушении афинских законов. Эта отсрочка продлится столько, сколько он этого будет заслуживать.

Некоторые говорили, что следует идти дальше, не ограничиваться одной милезианкой, но, наконец, добрались и до самого Перикла. Они указывали на пагубные для общественной жизни постановления, исходившие от него, на конец народного правления, так как, в сущности правил один Перикл. Другие говорили, что настоящий корень зла в государстве заключается в таких людях, как Анаксагор, Сократ и софисты: они научили афинян думать и говорить свободно о богах и божественных вещах и этих-то людей и следует обуздать прежде всего. Кроме того, в числе сторонников Диопита, были противники и завистники Фидия и его школы, желавшие, чтобы и против них было возбуждено преследование.

Глаза Диопита сверкали при упоминании всех этих имен — для него они все были одинаково ненавистны.

— Мы сумеем обуздать их всех, — говорил он. — Да каждого дойдет своя очередь, но надо уметь дождаться благоприятного случая и смело воспользоваться настроением афинян, а пока составим план, чтобы погубить всех виновных.

Аспазия уже не возвратилась в дом Гиппоникоса. Только Перикл появился там на следующий день. Он был разгневан дерзким оскорблением, нанесенным Аспазии. Гиппоникос извинялся, ссылаясь на опьянение и даже на саму Аспазию, которая своими речами спровоцировала его. Затем он горько жаловался на опасность, которой подверг себя посвящением Аспазии в таинства. Перикл сожалел об этом и обещал свою поддержку, но Типпоникоса нельзя было успокоить. Когда Перикл стал прощаться, Гиппоникос проводил его до дверей, с испугом несколько раз оглянулся вокруг и шепнул на ухо старому другу:

— Будь осторожен, Перикл, вчера вечером, у Диопита, замышляли недоброе. Берегись Диопита! Обезвредь его, если можешь. Они хотят погубить Аспазию, Анаксагора, Фидия и тебя самого. Я уже у них в руках и должен был на все соглашаться, но я желаю, чтобы вороны и собаки разорвали этого проклятого жреца Эрехтея и всех его единомышленников.

Глава VII

С того дня, когда Алкивиад ударом диска ранил своего товарища, прошло много лет. Мальчик превратился в юношу, стал совершеннолетним, и, по афинскому обычаю, вместе с другими юношами, которые в этот год вступили в совершеннолетие, был представлен в народное собрание и, опоясанный мечом и вооруженный щитом, взошел на Акрополь, чтобы принести там торжественную клятву присяги, которую должны были давать родине новые афинские граждане. Он клялся с честью носить оружие, не оставлять в бою своего соседа, сражаться за святыню и имущество всех, не уменьшать общественного достояния, а где возможно увеличивать его, так же как могущество своей страны, уважать и соблюдать законы, издаваемые народом и не дозволять другим их оскорблять или не повиноваться им.

Но родина, которой юный Алкивиад клялся в верности, пока еще мало нуждалась в его усердии, так как обязанности, которые предписывались только что объявленным совершеннолетними афинским юношам, заключавшиеся в заботах о безопасности своей страны, пока могли считаться скорей удовольствием чем трудом.

Его новая жизнь давала юному сыну Кления достаточно свободного времени, чтобы наслаждаться удовольствиями золотой юности.

Вместе с Алкивиадом вырос и юный Каллиас, называвший своего отца Гиппоникоса, толстяком, и юный Демос, известный своею красотою, сын Пирилампа, который был убежден, что его отец не умеет как следует пользоваться своим богатством.

Алкивиад, Каллиас и Демос были неразлучны. Ксантип и Паралос до сих пор бывавшие его верными помощниками во всех шалостях, должны были довольствоваться подчиненной ролью, так как этим отпрыскам Телезиппы недоставало ума и насмешливости, кроме того, их кошельки были далеко не так полны, как кошельки сыновей двух богатейших людей Афин и как кошелек самого Алкивиада, который, достигнув совершеннолетия, получил в свое распоряжение отцовское наследство.

Алкивиад чувствовал странную склонность к молодому человеку, привезенному Периклом еще мальчиком с самосской войны и воспитывавшем его у себя в доме. Но все старания Алкивиада увлечь этого задумчивого, молчаливого, немного неповоротливого юношу в их веселый круг, были напрасны. Кроме того, юноша этот стал предметом всеобщего внимания, благодаря случившейся с ним странной болезни. В глубокой ночной тишине, когда все спит, он поднимался с постели, с закрытыми глазами выходил в освещенный луною перистиль, затем взбирался на плоскую крышу дома и бродил там с закрытыми глазами, а потом, так же бессознательно, возвращался в свою постель.

Весть о ходящем во сне юноше, живущем в доме Перикла, распространилась по всем Афинам и к нему стали испытывать страх, как к человеку, находящемуся под влиянием демонической силы.

Если, уже мальчиком, Алкивиад привлек на себя всеобщее внимание афинян, то тем более стали говорить о нем, когда он возмужал. Теперь его похождения служили целыми днями предметом разговора для афинян и едва они успевали, качая головой, обсудить какой-нибудь безумный поступок, как Алкивиад выкидывал новую шутку. Он знал, что даже порицавшие его, втайне восхищались им. Казалось, он хочет узнать: может ли он сделать что-нибудь такое, что серьезно возбудило бы против него афинян. Но напрасно, он мог поступать как угодно, и все-таки оставался дорог афинянам.

Гиппоникос продолжал настаивать, что прелестнейшая девушка Греции, его дочь Гиппарета, должна стать супругой красивейшего из эллинских юношей. Поэтому он старался понравиться юному Алкивиаду, часто приглашал его к себе в гости и обращался с ним почти как с сыном. Алкивиад же смеялся над ним больше всех и проделывал с ним множество шуток.

Сама же юная Гиппарета, которой отец всегда указывал на Алкивиада, как на будущего супруга, была уже втайне влюблена в него.

Алкивиад смеялся над скромными девушками, ему больше нравились развязные, умные гетеры, число которых все увеличивалось в Афинах. Особенным расположением юноши пользовалась Теодота, посвятившая его в тайны любви.

Прошло уже десять лет с тех пор, как Алкаменес получил эту красавицу от богатого коринфянина в вознаграждение за сделанную ему статую и теперь Теодота была, может быть, уже далеко не самой цветущей из гетер, но без сомнения пользовалась славой. Она была для Алкивиада центром круга всевозможных развлечений, но только центром, сам же круг простирался далеко.

Диопит довольно потирал руки и говорил:

— Теодота сумеет погубить опасного для нас воспитанника Перикла.

В первое время для Теодоты, Алкивиад ничем не выделялся среди других ее знакомых, но, мало-помалу, в ее душе стали пробуждаться другие чувства. Бедняжка! Насколько завидным казалось счастье быть любимой Алкивиадом, настолько же большим несчастьем было любить его!

Совершеннолетие юного Алкивиада наступило несколько дней спустя после возвращения Перикла и Аспазии из Элиды.

Получив в свое распоряжение отцовское наследство, Алкивиад перестал жить в доме Перикла, тем не менее привычка, склонность и то влияние, которое имела над ним Аспазия, как и над многими другими, часто влекли его к дому, в котором он вырос. Не мешает заметить, что Алкивиад считал своим долгом говорить, все еще по-прежнему прекрасной супруге Перикла те любезности, которым он научился в школе Теодоты, но прекрасная милезианка была слишком благоразумна, чтобы быть ими особенно польщенной и, слишком горда, чтобы настолько увлечься красотою юноши и позволить причислить себя к его победам. Она знала, что ни одна женщина, даже она сама, не сумеет приручить этого сокола. Она принимала любезности Алкивиада, но не с материнской нежностью, а с материнской строгостью, что сердило привыкшего к победам обольстителя. Он втайне был раздражен, однако его восхищение милезианкой нисколько не уменьшалось, а, напротив, увеличивалось. Он чувствовал влечение к Аспазии и навязывал ей роль наперсницы, исполнять которую она не собиралась.

Однажды, в Афинах стало известно о новой проделке Алкивиада, которая обратила на себя большее внимание, чем какая-либо из прежних. Говорили, что он похитил в Мегаре одну девушку, которую держит как пленницу, и что раздражение мегарцев против афинян не знает границ. Многие уже говорили о неблагоприятных общественных последствиях этой шутки.

Когда Алкивиада стали расспрашивать, он не отрицал этого и рассказал все Аспазии.

— На днях, — говорил он, — я решил с моими приятелями, Каллиасом и Демосом, устроить маленькую морскую прогулку. У нас уже давно есть красиво разукрашенная, довольно большая лодка, построенная на общий счет, на которой мы часто рыбачили.

Мы сели в эту лодку, взяв с собою трех молоденьких девушек, которые кроме красоты, славятся еще своими талантами в музыке и пении, двух охотничьих собак и сети. Мы собирались плыть вдоль берега, приставать там и сям, и охотиться.

Мы переплыли через пролив. На море было совершенно тихо. Налево от нас находился Саламин, направо — Мегарский берег. С этого места берега сделались уединеннее и однообразнее, только по временам доносились до нас звуки пастушеской флейты. Мы веселились, ловили рыбу, на берегу нам попалось несколько диких гусей.

Когда мы хотели поднять паруса и продолжать плыть к Мегаре, нам встретилась другая лодка, нисколько не уступавшая нашей по красоте. В этой лодке сидел пожилой человек рядом с очаровательной молодой девушкой. Мне сразу понравилась эта девушка, но встреча была слишком мимолетной, обе лодки быстро разминулись и они вскоре скрылись от наших глаз за выступом скалы. Через некоторое время мы снова вышли на берег в одном приглянувшемся нам месте. Там было несколько кустов, которые наши собаки сейчас же обыскали. Вскоре они выгнали зайца. Мы схватились за сети в надежде загнать его в них и побежали за зайцем, оставив наших приятельниц около лодки. Собаки гнали зайца через поле и по несчастию, одна из них бросившись в середину стада овец, которые паслись тут же, испугала их, раздраженный этим пастух схватил камень и бросил в собаку, смертельно ранив ее. Это был Филакс, самая лучшая из моих охотничьих собак. Увидев происшедшее, мы бросили зайца и с негодованием поспешили к пастуху; но тот собрал своих товарищей и, когда мы подошли, увидели перед собой целую толпу, которая угрожала нам. Мы хотели броситься на них, но из стоявшего поблизости деревенского дома, появился раб, спрашивая от имени своего господина, что все это значит.

Узнав из слов раба, что пастух находится на службе у его господина, мы потребовали встречи с ним. Придя в дом, мы было немало удивлены, узнав в его хозяине того самого человека, который проплыл мимо нас в сопровождении очаровательной девушки.

Мы рассказали о случившемся и объявили, что желаем отомстить пастуху. Хозяин как мегарец и враг афинян, отвечал нам довольно резко. Пастухи, большая часть которых последовала за нами, с громкими криками жаловались на беспорядок, произведенный нами в их стадах. Их вместе с рабами, служившими в доме, было больше и потому мы со стыдом отступили. Как ни раздражало меня все происшедшее, я все-таки успел бросить взгляд на юную красавицу, следившую из сада за ссорой с любопытством и страхом.

Выйдя из дома с товарищами, я сейчас же сообщил им план мести недостойному мегарцу. Очаровательную девушку я посчитал выкупом за причиненный ущерб и решил, спрятавшись недалеко, выждать минуту, когда она будет одна в саду, и похитить ее. Не прошло и двух дней, как мы застали девушку одну, схватили ее, и по старой горной тропинке перенесли на лодку. Под покровом наступивших сумерек мы отчалили от мегарского берега.

— А девушка? — спросила Аспазия.

— Она у нас в руках и оказалась не рабыней, как мы думали, а племянницей проклятого мегарца. Ее зовут Зимайта и я называю ее очаровательнейшей из эллинских девушек.

Мегара. Это слово особенно звучало для Аспазии. Она стала с любопытством расспрашивать о девушке. Алкивиад подробно описал ее, а когда Аспазия пожелала непременно видеть Зимайту, он привел девушку к Аспазии.

Она была так хороша, что даже Аспазия была изумлена. Но девушка была еще необработанным драгоценным камнем.

Богатый мегарец взял ее к себе в дом маленькой девочкой. Он содержал ее лучше, чем содержат рабынь, но все-таки не так как дочь. По-видимому, из-за ее многообещающей красоты, он хотел сделать из нее слепую игрушку для своего развлечения; мегарец нисколько не походил на милетского старца Филимона, воспитавшего Аспазию.

Зимайта ненавидела его и объявила, что она лучше умрет, чем возвратится обратно в дом своего воспитателя. В глазах девушки светилось столько ума, столько красоты было в чертах ее лица, что Аспазия загорелась желанием помочь развитию этого прелестного цветка. Она сказала Алкивиаду:

— Оставь у меня эту девушку, и поверь, через некоторое время ты получишь благоухающий цветок…

Алкивиад был слишком молод и слишком непостоянен, оставить похищенную девушку на некоторое время в доме Аспазии было для него совсем нетрудно.

Так Зимайта осталась у Аспазии. Перикл сначала не соглашался, но у него была удивительно мягкая душа, и настойчивые просьбы Аспазии заставили его наконец уступить. Он, однако, настаивал на том, чтобы девушка пробыла у него в доме только до тех пор, пока будет решено: выдать ее обратно или нет.

В Афинах уже давно начали говорить о так называемой школе Аспазии, и это название теперь казалось более чем когда-либо справедливым: действительно, в доме Аспазии, под непосредственным присмотром милезианки находились две ее племянницы, аркадская девушка, к которой прибавилась еще и девушка из Мегары.

Кроме того, название школы вполне соответствовало сокровенным намерениям Аспазии. Она думала, что то, что не удалось ей со взрослыми женщинами, удастся с этими девушками. Она хотела вырастить не гетер, а подруг и помощниц, которые умом и красотой, подобно ей самой, старались бы добиться влияния. Она не довольствовалась личным успехом, а стремилась к победе женской красоты и женского ума вообще.

Каприз природы отказал Аспазии в радостях материнства и она без жалоб переносила это. Если судьбой ей не дано было воспитать дочь, то эта же судьба дала ей в руки многообещающих девушек, с которыми она могла вдоволь тешить свое воспитательское умение.

Казалось, что музы и хариты сошли с Олимпа в школу Аспазии. Аспазия старалась развивать в своих ученицах красоту тела, души и ума. Все искусства: музыка, танцы и поэзия преподавались ученицам, было исключено только все суровое и мрачное. Радость считалась первым законом жизни.

Прежде всего Аспазия учила своих учениц понимать, как глупо надеяться добиться всего своими прелестями. Она объясняла им, что ум есть корень красоты, который питает и освежает ее. Глупая красота скоро исчезает, говорила она, и жизнь с глупой женщиной невыносима. Красота должна уметь влиять на других, должна внушать благороднейшие поступки и заключается в гармоничном соединении красоты тела и души. Она не должна быть неподвижным светом, а должна походить на солнечный луч, разливающий вокруг себя жизнь.

Никогда не мешает глядеться в зеркало, но не для того, чтобы видеть, как вы хороши, а для того, чтобы стараться уничтожить все некрасивое. Безобразие есть демон, с которым мы должны бороться каждый день, если не желаем быть им постыдно побежденными.

Аспазия сочла необходимым, несмотря на афинские обычаи разрешить им непосредственное общение с мужчинами. Постоянные разговоры с выдающимися людьми, посещавшими дом Перикла, должны были развить ум девушек. Но и женские знакомства также не исключались, когда кто-то из мужчин, посещавший дом Перикла, желал привести прелестную приятельницу, это охотно дозволялось.

К числу тех, кто пользовался этой привилегией, принадлежал юный скульптор и архитектор Каллимах, привезший в Афины из Коринфа молодую сирену по имени Филандра. Он нежно любил девушку и по-видимому решил жениться на ней. Но будучи низкого происхождения и к тому же еще очень молодой, Филандра нуждалась в воспитании, которое сделало бы ее достойной своего друга. Естественно, наиболее подходящим местом, где она могла приобрести это воспитание, был кружок Аспазии. Конечно и Аспазия была очень рада увеличить число своих учениц.

Ничто неблагородное не допускалось в этот круг; взгляд Аспазии умел держать в границах даже порывистого Алкивиада. Аспазия никогда не забывала, что она обязана поддерживать честь дома своего супруга.

Однажды, юный Алкивиад пригласил Аспазию и ее воспитанниц прокатиться по морю в его лодке. Аспазия приняла приглашение юноши с тем условием, что он не возьмет с собою своих веселых товарищей.

Одним летним утром Аспазия в обществе племянниц Дрозы и Празины, Зимайты и Коры вошла в лодку Алкивиада, к ним присоединились и Каллимах с Филандрой и ее приятельницей Пазикомбой, которая также была введена в дом Аспазии.

Они поплыли вдоль берега и скоро достигли красивой Саламинской бухты. Слева от них был веселый зеленый остров, сверкавший в утренней росе, справа берег Аттики.

Ничто не может гармоничнее настроить душу, как удовольствие от путешествия на лодке по морю и нигде нет более голубого моря как в Саламинской бухте. Общество в лодке Алкивиада в самом веселом настроении качалось на волнах. Над ними расстилался голубой небесный эфир, под ними — чудная синева моря; они как будто скользили между ними и не могли сказать что лучше. Они только видели, что птицы спускаются на несколько мгновений из синевы эфира в синеву моря, а рыбы, напротив весело выскакивали из воды. Мимо лодки Алкивиада прошел большой торговый корабль и, так как этот корабль прошел совсем близко от лодки, то его экипаж мог рассмотреть людей, находящихся в лодке Алкивиада. Но так как судно шло гораздо быстрее, то оно скоро оставило лодку позади и веселое общество не обращало более на него внимания, только Каллимах заметил, что это было мегарское судно.

Когда лодка вошла в маленькую бухту, было решено выйти на берег. Это было как раз то место, на котором было высечено в скалах гранитное кресло персидского царя Ксеркса — кресло, с которого великий царь следил за битвой своего флота при Саламине, с полной уверенностью в победе, но вместо этого видел его поражение.

Каллимах и Алкивиад повели Аспазию и молодых девушек к этому гранитному креслу и Алкивиад заставил Аспазию, как достойнейшую, опуститься на него. Аспазия исполнила его желание; Каллимах занял место рядом с нею; девушки, вместе с Алкивиадом расположились вокруг их веселою группой. Чудное спокойствие царствовало вокруг.

С этого возвышения Саламин казался еще красивее чем с моря; между островом и далеким берегом синело неподвижное море; нигде не было слышно ни звука.

— Клянусь всеми морскими нимфами, — сказала Аспазия, — здесь также спокойно и идиллически тихо, как на сицилийском берегу, так и кажется, что где-нибудь недалеко сидит влюбленный циклоп Полифем, глядя на море, в котором отражается образ, выходящей из волн, Галатеи. Дикий циклоп с ревом протягивает к ней руки, но нимфа, смеясь, убегает от него.

По знаку Алкивиада, раб принес кувшин с дорогим вином и вскоре раздался звон кубков, сопровождаемый веселым пением. Чудно звучала веселая песня в морской тишине, повторяемая далеким эхом.

Весело наслаждалось маленькое общество прогулкой, и его безмятежность, казалось, ничто в мире не могло нарушить, а, между тем, за их беззаботной компанией наблюдали враждебные взоры.

Когда мегарское судно прошло мимо лодки Алкивиада, один из его экипажа с волнением сказал своим товарищам:

— Заметили ли вы афинянина, выехавшего кататься в море с юными гетерами — это никто иной как дерзкий похититель, Алкивиад, я его узнал — я часто видел его в Афинах… и в числе девушек была и Зимайта, похищенная Зимайта. Этот подлый Алкивиад безнаказанно наслаждается, так как находится под сильным покровительством. Как вам известно, все старания наших сограждан, требовавших у афинян выдачи девушки, остались напрасны. Но не всегда этим собакам-афинянам смеяться над мегарскими законами, придет время доказать им, что они напрасно презирают наш город. Друзья, мы должны сами восстановить справедливость и случай, как нельзя более, нам благоприятствует: на этой лодке в обществе безбородого похитителя, за исключением нескольких гребцов, только одни женщины, нас же достаточно много чтобы отнять у них Зимайту и увезти ее с собою в Мегару.

Это предложение всем понравилось. В то время, как они советовались, каким образом напасть на лодку, гости Алкивиада появились на берегу маленькой бухты.

Мегарцы заметили это издали.

— Тем лучше, — сказал их предводитель, — мы спрячем наш корабль у берега. Большинство из нас оставит судно и потихоньку проберется на берег. Нам легко будет пробраться к девушке и овладеть ею, так что афиняне не только не помешают нам, но, может быть, даже и не заметят этого. Стоит только выбрать минуту, когда Зимайта отойдет от своих подруг. Они даже не будут знать, куда подевалась девушка.

Мегарцы высадились на берег и наблюдали из засады за беспечным, веселым обществом.

Долго благоприятная для мегарцев минута не наступала, наконец, Зимайта, Дроза и Празина, срывая цветы, ничего не подозревая, приблизились к выступу скалы, за которым скрывалось несколько мегарцев.

Алкивиад с Корой, и Каллимах с Аспазией были довольно далеко от них.

Мегарцы выскочили из засады, чтобы броситься на Зимайту.

Увидев приближавшихся к ней людей Зимайта громко вскрикнула и кинулась бежать. Дроза и Празина также побежали, но Зимайта далеко опередила обеих подруг и уже почти добежала до Алкивиада.

Алкивиад выхватил кинжал, чтобы вместе с гребцами, вооруженными веслами, броситься на похитителей: мегарцы схватили Дрозу и Празину, которые в испуге почти не могли бежать. Не желая вступать в бой, мегарцы кинулись к берегу, сели на свой корабль и ушли в море, прежде чем Алкивиад со своими помощниками успели начать преследование.

Вне себя от гнева, Алкивиад хотел броситься вслед за похитителями, но девушки подняли крик, испугавшись, что он хочет оставить их на берегу, где, может быть, их ожидают новые враги.

Каллимах, гребцы и больше всех Аспазия, убедили его, что преследование бесполезно и что для возвращения похищенных найдутся другие средства.

При виде мегарцев Аспазия побледнела, но бледность скоро сменилась яркой краской гнева, тем не менее она первая пришла в себя и почти с улыбкой торопила Алкивиада возвращаться в Афины.

— Смерть мегарцам! — вскричал Алкивиад, отталкивая лодку от берега, и, бросив о скалу кубок, прибавил:

— Как этот кубок разлетается в куски, так пусть разлетится мегарское упрямство об афинский Акрополь!

Глава VIII

По просьбе супруги, Перикл тотчас же потребовал от мегарцев похищенных девушек.

Мегарцы отвечали, что они сразу же отдадут Дрозу и Празину, как только им будет возвращена похищенная афинским юношей, Зимайта. Но против этого возвращения была сама Зимайта, которая нашла себе могущественную защитницу в Аспазии, так как сделалась ее любимицей.

Афиняне так же ненавидели мегарцев, как мегарцы афинян, и Перикл просил народ принять постановление, по которому мегарцам было запрещено посещение афинских гаваней и рынков, до тех пор пока они не только отдадут девушек, но и удовлетворят афинян и в других делах.

Изгнание с афинского рынка было крайне чувствительно для мегарцев и афиняне полагали, что те недолго будут упрямиться. Но так как можно было опасаться, что мегарцы обратятся к спартанцам, прося их посредничества и кроме того, вступят в сношение с коринфянами и, таким образом, доставят беспокойство афинянам, то враги Перикла и Аспазии воспользовались этим, чтобы восстановить народ против действий Перикла.

Они говорили, что желание чужестранки вернуть своих племянниц и разнузданность ее друзей грозят общественному спокойствию Эллады. Что похищение двух гетер вовсе не повод, чтобы вызывать рознь между греками, а Перикл придает этому слишком большое значение.

Прошло уже довольно много времени с тех пор, как Перикл и Аспазия возвратились в Афины после путешествия в Элиду и с тех пор, когда жрец Эрехтея, Диопит, заключил договор в Элевсине. И вот последовал их первый выпад.

Диопит воспользовался отсутствием Перикла в Афинах, чтобы провести в народном собрании закон против тех, кто отрицает религию Аттики, и против философов, учение которых противоречит унаследованной от отцов вере в богов.

Речь жреца Эрехтея была так красноречива, так пересыпана угрозами тем, кто своими поступками оскорбляет богов, что ему удалось приобрести на Пниксе большинство голосов для своего закона.

С этого дня домоклов меч повис над головою престарелого Анаксагора. В него были, прежде всего, устремлены стрелы Диопита, но его намерения шли дальше. Его негодование против Перикла каждый день находило себе новую пищу, так как ненавистный ему Калликрат все еще работал на вершине Акрополя, оканчивая роскошные Пропилеи с таким же усердием, как и храм Афины-Паллады.

Калликрат был ненавистен жрецу, ненавистны были и его помощники, ненавистен ему был также и старый мул, который по-прежнему бродил на Акрополе.

Но вот как-то Диопит подозвал к себе мула и бросил ему кусок хлеба: вечером животное нашли околевшим на ступенях Парфенона.

Один из рабочих Калликрата видел издали, что жрец Эрехтея бросил кусок хлеба мулу и все были убеждены, что животное пало жертвой мести Диопита. Некоторые клялись наказать его за это и, собравшись перед храмом Эрехтея, осыпали жреца громкой бранью и, если бы не появился архитектор Мнезикл, то Диопиту плохо бы пришлось от рабочих Калликрата.

Чаша гнева в душе жреца Эрехтея переполнилась; он не мог откладывать долее задуманной мести.

Была мрачная, бурная ночь; тучи, гонимые ветром, то скрывали, то открывали луну, а на холме Ареопага, в храме Эвменид, собрались трое на тайное совещание. Диопит был один из трех и он же привел остальных в этот грот.

Один из собеседников Диопита был олигарх Фукидид, свергнутый Периклом. Он и Диопит первые вошли в грот, затем явился третий, тщательно закутанный.

Олигарх с некоторым любопытством осмотрел этого вошедшего, так как Диопит не назвал его имени. Но когда новопришедший открыл в гроте свое лицо, то олигарх отступил с недовольным видом, и на губах его появилась презрительная улыбка. Он узнал плоское лицо Клеона — ненавистного партии олигархов народного оратора, выступавшего за народное правление.

— С каким человеком ты меня сводишь, — сказал Фунидид с досадой Диопиту.

Клеон, в свою очередь глядел на олигарха с презрением и, обратившись к жрецу Эрехтея, проговорил:

— Нечего сказать, Диопит, ты привел сюда самого подходящего товарища для народного трибуна Клеона.

— Я позвал вас не для того, чтобы возбуждать спор о преимуществах олигархии или народного правления, я позвал вас для того, чтобы выступить против нашего общего врага, — отвечал жрец Эрехтея.

— Я не хочу бороться с врагом, — возразил олигарх, — для пользы человека, который для меня ненавистнее этого врага!

— Неужели я должен погубить противника, — сказал в свою очередь Клеон, — при помощи его врага, который для меня ненавистнее его самого!

Так говорили они в первую минуту встречи, но после хитрому жрецу Эрехтея, удалось сделать так, что недавние враги, выйдя из пещеры, почти дружески пожимали друг другу руки.

Диопит на взгляд постороннего совсем не занимался политикой: он был в прекрасных отношениях и с народным трибуном Клеоном, и с олигархом Фунидидом. Он говорил, что борется только за богов, за их святыни и помогать ему в этой борьбе должны без колебания и народные трибуны, и олигархи. В действительности же оба они были только орудием в руках хитрого жреца, единственной целью которого, была гибель его личных врагов — Анаксагора, Фидия и Аспазии.

Для того, чтобы погубить их, он должен был выдвинуть против них тяжелое обвинение, а для этого он заранее убедил принять упомянутый нами закон. Но чтобы этот закон заработал он должен был обеспечить себе народную поддержку, должен был приобрести голоса большинства — и для этого ему необходимы были помощники и союзники. Поэтому он заводил дружбу и входил в тайные сношения с людьми самых различных партий.

Сначала он решил напасть на Анаксагора, затем нанести решительный удар по Аспазии, который должен был задеть и Перикла. И, наконец, соединить все силы для свержения любимого афинянами Перикла.

Не прошло и месяца после собрания трех заговорщиков на холме Ареопага как большая половина афинского народа была настроена против Аспазии и Анаксагора.

Все были убеждены, что Анаксагор отрицает богов — не было почти никого, кто не припоминал бы его смелых выражений на Агоре, в лицее, в том или ином месте, при тех или иных обстоятельствах и то, на что прежде едва обращали внимание и даже отчасти слушали с одобрением, теперь при изменившемся настроении встречалось враждебно еще и потому, что союзник Диопита, Клеон, возбуждал народ против философа.

Однажды, поздно вечером, по опустелым улицам Афин шел быстрыми шагами человек, озабоченно оглядывавшийся вокруг, очевидно стараясь пройти незамеченным под защитой темноты и направлявшийся к Илиссу.

Он шел один, без рабов, которые обыкновенно несли факелы за ночными путниками.

Он дошел до Илисса и направился к итонийским воротам, за которыми было только несколько невзрачных строений. В дверь одного из этих домов путник постучал. Ему сейчас же открыли и он, тихо сказав несколько слов открывшему рабу, прошел в дом.

Комната была обставлена бедно. На постели лежал Анаксагор, а его поздним, ночным посетителем был Перикл.

С изумлением взглянул старик на друга, которого не видел уже давно, и считал себя забытым.

— Я пришел к тебе, — сказал Перикл, — в ночной час, не для того, чтобы принести радостное известие, но то, что это известие приношу тебе я, должно показаться утешительным предзнаменованием. Я явился не только как посланный, а как советник и помощник.

— Хотя лишь дурное известие привело Перикла к его старому другу, тем не менее я рад его видеть. Говори прямо и без предисловия то, что хочешь сказать.

— Тщеславный и, как я знаю, втайне настраиваемый жрецом Эрехтея Клеон подал сегодня архонту обвинение против тебя в отрицании богов.

— В отрицании богов, — спокойно повторил Анаксагор. — Постойте, насколько я помню, по закону Диопита за это следует смерть — ничтожное наказание для старика.

— Жизнь достойного старца, которой угрожает опасность, заслуживает большего сострадания, чем жизнь юноши, — возразил Перикл. — И за безопасность твоей жизни я встану вместе с моей партией. Я сам выступлю перед судьями, как твой защитник, и, если нужно, предложу за твою голову — мою. Но, чего я не могу изменить — это того, что тебя отведут в тюрьму до решения твоего дела и безжалостное заключение может быть очень продолжительным.

— Пусть меня сажают в тюрьму, — ответил Анаксагор, — к черту мне свобода, если у меня отнимают свободу слова?

— Все изменится, — возразил Перикл, — твоему слову снова будет возвращена свобода. Закон, хитростью принятый жрецом Эрехтея во время моего отсутствия, будет отменен. В настоящую минуту покорись необходимости, поднимайся скорей, надевай сандалии и покинь на время Афины. Все приготовлено к твоему бегству: внизу, в уединенной Фалеронской бухте, стоит корабль, готовый отвезти тебя туда, куда ты захочешь. С моим другом Кефалосом я все обдумал. Он будет сопровождать тебя пока ты не найдешь безопасного убежища. Тяжело подходить к ложу слабого старца и говорить ему: «вставай и иди», но я должен сделать это. Я провожу тебя до Фалеронской бухты, где ожидает Кефалос.

— У меня нет повода уезжать, — сказал Анаксагор, — но еще меньше поводов оставаться, так как я стар и все дороги мира одинаково ведут к последнему успокоению. Если меня ждет судно в Фалеронской бухте, то к чему заставлять его ждать напрасно? Доставьте меня к Мизийскому берегу — там у меня есть друзья, там они могут похоронить меня и начертать на моей могиле слово «истина». Позови моего старого раба, Перикл, чтобы он завязал мне на ногах сандалии, взял хитон для перемены и несколько книжных свитков.

Старик поднялся с помощью Перикла с постели, дал рабу надеть себе на ноги сандалии, надел хитон и через несколько минут был готов.

Оба путника, в сопровождении раба, под покровом ночи, в безмолвии прошли через итонийские ворота и спустились вниз вдоль длинной стены по пустынной дороге к Фалеронской бухте.

В гавани, они нашли Кефалоса на судне, стоявшем под прикрытием скал.

В тот момент, когда они протягивали друг другу руки в последний раз, Перикл с волнением поглядел на старца, готовившегося отдать себя во власть переменчивого моря.

— Не сожалей обо мне, — сказал старик, — я приготовлен ко всему. В течение моей долгой жизни я убил в себе все, что может в человеке страдать. Юношей я много выстрадал, я видел прелесть жизни, но в то же время наблюдал ее мимолетность и тщету. Тогда я отрекся от всего и все больше погружался в глубокую пропасть равнодушного созерцания. Так я состарился, мое тело сделалось слабо, но непоколебимое спокойствие овладело моей душой. Вы, афиняне, думаете что заставляете меня ввериться непостоянному морю и удаляете меня в далекую, чуждую страну, в действительности же, я со спокойного берега невозмутимо буду глядеть на треволнения вашей жизни. Тебе выпала иная судьба, друг мой, ты стремился в жизни к красоте, счастию, власти и славе, ты привязался к прекрасной женщине, которая овладела моим чувством, к женщине достаточно прекрасной, чтобы воодушевлять тебя. Я считаю тебя блаженным, но должен ли я считать тебя счастливым? Человек наслаждающийся, пользуется блаженством, но счастлив только тот, кто не может ничего потерять, кого жизнь не может обмануть, потому что он ничего от нее не требует.

— Смертным суждено идти различными путями, — отвечал Перикл. — Я ко многому стремился, многого достиг, но только последнее мгновение закончит счет, только смерть подведет итог жизни. В чашу радости часто попадают капли горечи, беспокойство нередко закрадывается в мою душу — может быть я слишком многого ожидал от красоты и счастья жизни.

Анаксагор еще раз оглянулся на город и сказал:

— Прощай, город Афины-Паллады! Прощай, земля Аттики, которая так долго дружелюбно принимала меня! Ты служила почвой брошенным мною семенам; из того, что сеют смертные, может вырасти добро и зло, но только одно добро бессмертно. Спокойно и благословляя тебя, прощаюсь я с тобою, чтобы снова, уже стариком, плыть по тем же волнам, которые принесли меня юношей к твоим берегам.

С этими словами мудрец из Клацомены вступил на корабль. Раздались удары весел, тихий плеск волн, и корабль медленно вышел в открытое море.

Перикл стоял на пустынном берегу и еще долго глядел вслед удалявшемуся судну, затем, погруженный в глубокую задумчивость, пошел обратно к городу. Придя на Агору он увидел, что, несмотря на раннее утро, множество народу толпилось на так называемом царском рынке.

Толпа читала таблички, на которых обыкновенно писались заявления архонта. Это был текст общественного обвинения.

В нем было следующее: «Обвинение, подписанное и данное под присягой Гермиппосом, сыном Лизида, против Аспазии из Милета, дочери Аксиоха. Аспазия обвиняется в преступлениях: в непризнании богов; в непочтительных выражениях против них и священных обычаев Афин; в принадлежности к партии философов и отрицателей богов. Кроме того она обвиняется в том, что соблазняет молодежь опасными речами, проповедует неблагочестивые взгляды молодым девушкам, которых держит у себя в доме, а также и свободно рожденным гражданам, которые бывают у нее. Наказание — смерть».

Громко раздавались эти слова по рынку, когда Перикл, незамеченный народом, проходил мимо. Он побледнел.

— Да, — закричал один из толпы, — это обвинение падает на супружеское счастье Перикла, как удар молнии в голубиное гнездо.

— И Гермиппос - обвинитель! — закричал другой.

— Гермиппос? Сочинитель комедий? Этого надо было ожидать! — воскликнул третий. — Я сам слышал из уст Гермиппоса, после того, как Перикл обрезал крылья комедии: «хорошо, говорил он, если нам закрывают рот на подмостках, то мы раскроем его на Агоре».

Редко бывали афиняне так возбуждены, как были они возбуждены обвинением супруги Перикла, с огромным нетерпением ожидали они того дня, когда обвинение будет публично рассматриваться гелиастами [38].

Как раз в это время Фидий возвратился из Олимпии обратно в Афины, и Диопит был немало раздражен, снова видя каждый день ненавистного человека, ходившим по Акрополю с Мнезиклом и Калликратом и подававшим свои советы трудившимся над постройкою Пропилеи.

Однажды Диопит увидал Фидия, стоявшего за колоннами храма Эрехтея и разговаривавшего со своим любимцем, Агоракритом. Беседуя, они приблизились к куску мрамора, лежавшему недалеко от незамеченного ими Диопита, опустились на камень и спокойно продолжали разговор, который подслушал жрец Эрехтея.

— Странное направление, — говорил Агоракрит, — начинает принимать скульптурное искусство афинян. Непонятные вещи вижу я выставляемыми в мастерских молодых товарищей по искусству. Куда девались прежние возвышенность и достоинство? Видел ли ты последнюю группу Стиппакса? Мы употребляли наши лучшие силы на изображение богов и героев, теперь же, со всеми тонкостями искусства, представляют грубого, несчастного раба. Юный Стронгимон старается вылить из бронзы троянскую лошадь; Деметрий изображает старика с голым черепом, с жидкой бородкой…

— Скульпторы не стали бы создавать подобных произведений, если бы они не нравились афинянам, — сказал Фидий, — к сожалению, никто не может отрицать, что подобные вкусы все более и более проникают в народ. Как в скульптурном искусстве безобразное занимает место рядом с прекрасным, также и на Пниксе, рядом с олимпийскими, громовыми речами благородного Перикла, все громче и громче раздаются дикие крики какого-нибудь Клеона. Прежде у нас был один Гиппоникос и один Пириламп — теперь их сотни.

— Роскошь и страсть к удовольствиям все усиливаются, — сказал Агоракрит. — Но кто первый проповедовал это стремление к роскоши и удовольствиям? С тех пор, как подруга Перикла отняла у моего, и, я осмеливаюсь сказать, и у твоего, произведения награду в пользу самоуверенного произведения Алкаменеса с того дня, негодование этой женщиной не оставляло моей души. Когда она бессовестно превратила мою Афродиту в Немезиду, тогда в голове у меня мелькнула мысль: «Да, моя Афродита будет для тебя Немезидой, ты почувствуешь на себе могущество мстительной богини». И эта месть приближается.

— Боги судят одинаково и беспристрастно, — серьезно сказал Фидий, — если они не одобряют веселой самоуверенности милезианки, то они также накажут и тайную хитрость Диопита, союзником которого тебя сделало твое стремление отомстить. Что бы мы ни хотели порицать или наказать в супруге Перикла, не забывай, во всяком случае, что без ее мужественных и потрясающих сердце слов, колонны нашего Парфенона, может быть, еще до сих пор, не были бы созданы. Не забудь и того, что при создании Парфенона, мы не имели другого врага кроме хитрого жреца Эрехтея.

— В таком случае, ты также становишься другом и защитником милезианки? — сказал Агоракрит.

— Вовсе нет, — возразил Фидий, — я также мало люблю Аспазию, как и жреца Эрехтея и избегаю обоих с тех пор, как возвратился обратно в Афины из, сделавшейся для меня дорогою, Олимпии. Я нашел жителей Элиды более благодарными, чем афиняне и остаток моей жизни, хочу посвятить великой Элладе; я оставляю Афинам их аспазий, их демагогов и их хитрых, недостойных и мстительных жрецов Эрехтея.

— Ты поступаешь справедливо, — сказал Агоракрит, — поворачиваясь спиной к Афинам, афиняне, может быть, сделали женственным и менее высоким даже твое искусство. При их новом вкусе тебе, может быть, пришлось бы начать создавать Приамов вместо олимпийских богов…

— Или, может быть, сделать статую нищего, постоянно шатающегося здесь, — сказал Фидий, — указывая на всем известного калеку Менона, лежавшего в ту минуту между колоннами и гревшегося на солнце.

Нищий слышал слова Фидия и, сжав кулак, послал ему вслед проклятие. Между тем, Фидий поднялся вместе с Агоракритом и, сделав несколько шагов к храму Эрехтея, увидал стоящего между колоннами Диопита.

— Посмотри, эти совы храма Эрехтея вечно на стороже, — сказал Фидий.

Пристыженный, подслушивавший жрец бросил на скульптора взгляд, в котором читалась ненависть.

— У сов храма Эрехтея острые клювы и острые когти, берегись, чтобы они не выцарапали тебе глаза! — крикнул Диопит.

В ответ скульптор повторил бессмертные слова Гомера: «Никогда не дозволит мне трепетать Афина-Паллада!»

«Хорошо!» — пробормотал про себя Диопит, когда Фидий и Агоракрит уже отвернулись от него, «рассчитывай на защиту твоей Афины-Паллады, я же рассчитываю на помощь моих богов».

Он уже хотел было уйти, когда Менон, опираясь на клюку и продолжая посылать проклятия Фидию, так сильно ударил по одной колонне, что от нее отскочил кусок.

Некогда Менон подвергался пытке вместе с остальными рабами своего осужденного господина. Эллинские рабы допрашивались не иначе, как под пыткой, поэтому и Менон давал свое показание под пыткой; вследствие его показания афинянин был оправдан, но после пытки Менон остался калекой. Из сострадания, его господин дал ему свободу и, умирая, завещал довольно большую сумму денег, но Менон бросил полученные деньги и предпочел бродить по Афинам, прося милостыню.

Он большею частью питался тем, что ставят покойникам на могилы. Когда зимою было холодно, он грелся перед горнами кузнецов или у печей общественных бань. Его любимым местопребыванием было то место, куда бросали тела казненных и самоубийц. Какая-то собака, прогнанная своим господином, была его постоянным спутником.

Менон был злым и хитрым, и его величайшим удовольствием было сеять раздор. Он был пропитан каким-то тайным чувством мести и все, что он ни делал, казалось рассчитанным на то, чтобы отомстить за рабов свободным гражданам.

Он нарочно выдавал себя за полоумного, чтобы иметь возможность говорить афинянам в глаза всякие колкости, которых никогда не простили бы другому.

Он постоянно вертелся на Агоре и других общественных местах. На Акрополе он сделался своим человеком, постоянно крутился в толпе рабочих. Ему нравилось везде, где только был народ и, где он мог играть свою роль, но в особенности понравилось ему пребывание на Акрополе с той минуты, когда он заметил вражду между Диопитом и Калликратом, казалось, он считал своим долгом сеять раздор между людьми Калликрата и прислужниками храма Эрехтея. Он постоянно передавал слова одних другим, он служил обеим сторонам и обе одинаково ненавидел, как ненавидел всякого, кто назывался свободным афинянином.

Диопит часто с ним разговаривал и скоро понял все удобства этого оружия.

Менон постоянно толкался среди народа, узнавал и подслушивал. Никто не считал нужным что бы то ни было скрывать от безумного и его колкие насмешки делали его одинаково нелюбимым и внушавшим опасения во всех Афинах.

Менон и Диопит знали друг друга и хорошо понимали один другого. Инстинкт ненависти и жажды мести соединял нищего и жреца.

— Ты злишься на Фидия, — сказал Диопит.

— Пусть его пожрет хвост адской собаки, надменный негодяй, он постоянно выгонял меня за порог своей мастерской, когда замечал, что я греюсь у его печки. «Ты негодяй Менон», говорил он, «ты урод», ха, ха, ха! Он хочет всегда видеть вокруг себя только олимпийских богов и богинь. Пусть его разобьет молния, его и ему подобных афинян.

— Ты часто бывал в его мастерской, Менон, и, наверное, видел как он работал с золотом, — при этих словах странная улыбка мелькнула на устах жреца Эрехтея. — С золотом, которое афиняне отдали в его мастерскую, чтобы он создал богиню из золота и слоновой кости.

— Конечно! — отвечал Менон, — я видел как он растапливал золото, я видел у него целую кучу блестящего, сверкающего золота…

— Послушай, Менон, все ли золото афинян было растоплено, не осталось ли хотя части его на пальцах тех, через чьи руки оно прошло? — подмигнул Диопит.

При этом вопросе нищий, скаля зубы, поглядел на жреца.

— Ха, ха, ха! — громко рассмеялся он. — Менон умеет прятаться, умеет подсматривать. Я видел как он… думая, что он один… что за ним никто не следит… тайно открывал ящик, в котором сверкало спрятанное… ха, ха, ха… золото… золото афинян… Он запускал в него руки и, когда нечаянно увидал меня, то от злости у него пена выступила на губах… Он вытолкал меня за дверь… он не хотел, чтобы я грелся… Погоди ты, злодей!.. Старый червяк!..

И снова нищий с угрозою поднял руку на Парфенон, словно желая от ненависти к его создателю разрушить и его.

— Послушай Менон, то, что ты говоришь, согласишься ли ты сказать на Агоре, перед всеми афинянами? — заглядывая в глаза калеке, спросил Диопит.

— Перед всеми афинянами… перед двадцатью тысячами собак-афинян… да поразит их чума!..

Уже через час по всем Афинам стали рассказывать об оскорбительных словах, которые Фидий говорил против афинского народа. Рассказывали, как он позорил народное правление, как он презирал свое отечество и расхваливал Элиду, как он желает повернуться спиной к Афинам и в будущем служить только другим. Шепотом прибавляли и о золоте, данном ему из государственной казны, которое не все было истрачено в его мастерской…

Как дурное семя распространялись в народе эти речи, возбуждая ненависть к благородному творцу Парфенона…

Глава IX

Наступил день, когда дело Аспазии должно было рассматриваться гелиастами под председательством архонта Базилика на Агоре.

С раннего утра двор суда был окружен народом. Спокойной и сдержанной, среди всех афинян, была в этот день только сама Аспазия.

Она стояла в верхнем этаже своего дома и смотрела на толпу, собиравшуюся на Агоре. Она была несколько бледна, но не от страха, так как на губах ее мелькала презрительная улыбка.

Перикл поднялся к ней. Он казался бледнее Аспазии, лицо его было очень серьезным. Он молча бросил взгляд на пасмурное небо. Стая журавлей летела от северного Стримона через Аттику и их крики, казалось, призывали дождь.

На улице показалось шествие, состоявшее в основном из пожилых людей, у половины из них были старые плащи и голодный вид, это были гелиасты, которым поручено было рассмотрение дела Аспазии.

— Теперь я знаю, — сказала Аспазия, — что столь восхваляемый, изящный афинский народ ничто иное, как гнездо грубости и даже варварства.

— В мире нет ничего совершенного, — возразил Перикл. — Пора идти, — добавил он, помолчав немного, — пора идти на Агору, в суд, где гелиасты ожидают тебя. Неужели ты не боишься, Аспазия?

— Я гораздо более боюсь дурного запаха от твоих народных судей, чем приговора, который вынесут эти люди. Я еще чувствую в себе то мужество, которое воодушевляло меня перед чернью Мегары и на улицах Элевсина.

Тем временем гелиасты дошли до помещения суда на Агоре. Архонт и несколько подчиненных ему служащих, общественные писцы, свидетели и обвинитель находились уже там.

Перед судебным двором толпился народ, слышались всевозможные речи, суждения и предсказания. Сразу же можно было различить как противников и приверженцев обвиненной, так и людей беспристрастных.

— Знаете почему они обвинили Анаксагора и Аспазию? — говорил один, — потому что они хотят как можно чувствительнее поразить Перикла, но не осмеливаются напасть на него самого, так как, во всех Афинах не найдется человека, который решился бы открыто выступить против Перикла.

— Но разве нельзя было бы, — вскричал другой, грязный, маленький человечек, — потребовать от Перикла, после многолетнего правления, иного отчета чем тот, который он дает? Разве в его отчете не встречаются такие расходы, как например, — «на различные надобности»? Что это значит, позвольте узнать? Разве можно более дерзко бросать народу пыль в глаза? Послушайте только — «на различные надобности»!..

— Это те суммы, — заметил ему один из толпы, — которые Перикл употребляет на подкуп влиятельнейших людей в Пелопонесе, чтобы заставить их не предпринимать ничего дурного против Афин…

— Да! Чтобы они не мешали ему объявить себя афинским тираном, — насмешливо возразил первый. — И если вы думаете иначе, то жестоко ошибаетесь. Перикл уже давно говорит о соединении всей Эллады, потому что ему хотелось бы быть тираном всей Эллады. Его жена, милезианка, впустила ему в ухо червя, который гложет теперь его мозг. Эта гетера жаждет, ни больше ни меньше, — короны, она с удовольствием стала бы царицей Эллады, лавры ее соотечественницы не дают ей покоя.

Между тем, на Агоре, на судебном дворе, уже уселись на деревянных скамьях судьи. Председателем был архонт Базилий, окруженный писцами и слугами.

Место суда было отделено решеткой, за которую впускали только тех, кого вызывал архонт.

Вокруг наружной стороны решетки толпился народ, чтобы присутствовать при судопроизводстве. Напротив скамеек суда на возвышавшихся подмостках находилось место обвиняемой и обвинителя.

На одном из этих возвышенных мест сидел Гермиппос, человек неприятной наружности, маленькие глаза которого беспокойно бегали. На другом сидела Аспазия и рядом с ней Перикл, потому что, как женщина, и тем более как чужестранка, она могла быть введена в суд только афинским гражданином.

Тяжело было видеть прелестнейшую женщину своего времени, супругу великого Перикла, на скамье обвиняемых. То, что Перикл сидел рядом с ней, словно будучи также обвиненным, еще более увеличивало значительность и серьезность происходящего.

Некоторую гордость и важность чувствовали судьи и большинство народа при мысли, что наиболее могущественные люди должны предстать перед их судом.

Наконец, архонт открыл заседание. Он взял с обвинителя присягу, что тот подал жалобу только из желания добиться истины и справедливости. Сами судьи давали клятву поступать по справедливости и беспристрастно. Затем архонт приказал общественному чтецу прочесть сначала обвинения потом — ответ на них, после чего он обратился к обвинителю, требуя, чтобы тот устно подтвердил обвинение.

Гермиппос поднялся. Его речь была полна сарказма; всем казалось, как будто они присутствуют при комическом представлении. Он резкими словами обрисовал поступки Аспазии, которые послужили поводом к его обвинению. В доказательство своих слов Гермиппос выставил многих свидетелей и предоставил письменные показания, очевидцев событий. По его мнению, Аспазия совершила три преступления против религии и верований страны, против государства и его законов и против нравственности.

По его просьбе было прочтено множество законов, доказывавших, что по афинскому праву все эти поступки заслуживают наказания и так как, за большую часть из них наказание — смерть, то Аспазия должна быть приговорена к смерти.

В заключение он в сильном волнении возвысив голос, просил суд защитить и поддержать то, что есть священнейшего в общественной жизни — унаследованные от отцов законы и обычаи, и не дать благочестивым Афинам погибнуть под влиянием школы разнузданности и презрения к законам и богам.

Страстная речь Гермиппоса произвела сильное впечатление на судей, большинство из которых были уже в пожилых летах и происходили из низшего класса Афин, а также на толпу, собравшуюся вокруг решетки и молча слушавшую речь Гермиппоса. Когда он закончил, поднялся легкий говор: «Гермиппос сказал блестящую речь. Его доказательства решительны и точны. На его стороне законы. Голова милезианки должна пасть».

После того как Гермиппос окончил и опустился на свое место, поднялся Перикл. В одно мгновение снова воцарилось глубочайшее молчание. Все с волнением ожидали слов супруга Аспазии.

Перикла трудно было узнать. Не таким был он, когда говорил перед народом на Пниксе, когда поднимался на ораторские подмостки с полным достоинства спокойствием, уверенный в успехе. В первый раз его спокойствие казалось притворным и, когда он начал речь, голос его слегка дрожал.

Он отрицал вину Аспазии, он старался доказать, что только благодаря натяжкам, удалось обвинить Аспазию в преступлении, заслуживающем смерть. Там же, где он не мог отрицать, что буква афинских законов говорит против Аспазии, он указывал на благородные взгляды народа и старался объяснить всем, что Аспазия стремилась только к добру, а стремление к добру никогда не может быть преступно.

Но на этот раз, в доказательствах знаменитого оратора не доставало уверенности и можно было заметить, что его слова не произвели на слушателей сильного впечатления.

Наконец Перикл поступил так же, как и Гермиппос. Он обратился к судьям с обращением, которое, идя от сердца, должно было проникнуть в их сердца. Он сказал:

— Эта женщина — моя супруга и, если она виновна в преступлении в котором ее обвиняют, то я также виновен вместе с нею. Афинские мужи, Гермиппос обвиняет нас в том, что мы портим общественные нравы. Но это неправда! Я не только никогда не хулил богов своей страны, но, напротив, воздвиг им такой роскошный храм, какого до сих пор не было ни на Акрополе, ни в Элевсине. Я не вредил моей стране, но боролся за нее. Я уничтожил могущество олигархов, я дал народу свободу. Я не только не развращал общественные нравы, но, напротив, старался распространить в народе благородное и прекрасное и изгнать все грубое и невежественное. И во всех моих делах эта женщина постоянно поддерживала меня, вдохновляла меня на новые дела. А Гермиппос выступает перед вами и говорит: «Афиняне, предайте ее смерти!»

При этих словах на глазах Перикла выступила слеза.

Слеза Перикла закончила его речь. По знаку архонта выступил вперед один из служителей и начал раздавать судьям черные и белые камешки. Черный цвет означал виновность подсудимого, белый — невиновность. Затем гелиасты встали со своих скамей и, один за другим, начали подходить к урне, бросая в нее то белый, то черный камень.

Первое голосование гелиастов должно было определить виновна, или невиновна Аспазия, второе — в случае признания виновности — относилось бы к выбору наказания.

Наконец, все гелиасты подали голоса; белые и черные камни были тщательно сосчитаны на глазах архонта.

Глаза всех были устремлены на урну, из которой вынимались камни. Количество белых камешков все увеличивалось…

Супруга Перикла была оправдана!

На весах Фемиды тяжелее всех оказалась слеза Перикла!

Едва произнесенное устами архонта оправдание, точно на крыльях разнеслось по всей Агоре.

Аспазия поднялась. Взгляд ее остановился на мгновение на гелиастах и легкая краска выступила на ее лице.

Глава X

— Мирмекид, — говорил один афинский гражданин своему соседу, отправляясь однажды утром на Пникс, — то что мы можем решить сегодня на Агоре, кажется мне, будет иметь дурные последствия для Эллады. Для этого есть множество предзнаменований, но что всего ужаснее это то, что на Делосе, священном Делосе, острове бога Аполлона, никогда до сих пор не подвергавшегося землетрясению… оно произошло и длилось минуту.

— Делос потрясен! — вскричал Мирмекид. — В таком случае в Элладе не осталось более ничего твердого.

— Мегарская собака! — раздались вдруг крики, — мегарская собака! Убить его! Побить камнями.

Громадная кричащая толпа быстро собралась вокруг человека, схваченного несколькими афинянами.

Не первый раз мегарцы бывали биты в Афинах за дурные дела. Еще раньше, чем афинский рынок и гавань были закрыты для соседнего города, многие его граждане были изгнаны. Но негодование и злоба против мегарцев особенно усилились с тех пор, как они варварски убили посланного из Афин глашатая; с того дня афиняне поклялись побивать камнями каждого мегарца, который появился бы в Афинах.

Пойманный умолял пощадить его и клялся всеми богами, что он не Мегарец, а элевсинец.

— Не верьте ему! — кричал тот, что первый схватил его и продолжал держать, не верьте ему — я его знаю. Это мегарская собака!

В это время мимо проходило несколько архонтов. Они, узнав в чем дело, позвали стражу и приказали взять пойманного.

На Пниксе, в стороне от народного собрания, трое мужчин тихо, но с жаром, перешептывались. Это были Клеон, Лизикл и Памфил. Они, очевидно, о чем-то договаривались.

Явились на Пникс и посланные на афинское народное собрание лакедемоняне. Они требовали удовлетворить претензии родственной и союзной им Мегары. Враждебными взглядами обменивались спартанцы и окружавшие их афиняне.

Один олигарх шепнул на ухо другому:

— Чего мы должны желать, войны или мира?

— Трудно решить, что лучше, — пожал плечами его собеседник.

Еще более возбужденный, чем тогда, когда он поднимался на Пникс, сходил с него афинский народ. Через некоторое время на Агоре обсуждали прошедшее народное собрание.

— Я нахожу, что Перикл никогда не говорил так прекрасно! — кричал Мирмекид. — О, это лисица с львиным лицом! Как он спокоен, он делает только вид, что готов на всякие уступки, а сам выставляет такие требования, которые, никогда не могут быть приняты. Как он ловко сказал, что афиняне готовы возвратить своим союзникам полную свободу, только спартанцы предварительно должны сделать то же самое со своими.

— Я предчувствую морской поход! — вскричал цирюльник Споргилос.

— Отчего бы и нет? — раздалось несколько голосов. — Разве тебе не нравится веселое морское путешествие.

— Море всегда горько-соленая вещь, — возразил Споргилос.

— Ешь чеснок, как боевой петух, чтобы сделаться храбрее и задорнее! — крикнул кто-то.

В это время рядом раздавался голос Клеона:

— Я хочу войны, но без Перикла, — кричал он, — война не должна еще более возвысить Перикла. Как мы сможем добиться от него отчета, когда он будет стоять во главе войска? Долой Перикла!

Того же мнения был и Памфил, который даже зашел еще дальше, говоря, что Перикла нужно не только изгнать, но и наказать за его управление и заключить в тюрьму.

Мимо шел старый Кратинос, в сопровождении Гермиппоса и еще одного спутника, юноши, о котором говорили, что он скоро выступит с комедией.

— За мир ты или за войну, старый сатир? — спросил кто-то из толпы, любившего выпить, старика.

— Я, — сказал он, — я за жареных зайцев, за вино, за вкусный стол, за праздники Диониса, за полные бочки, за танцующих девушек.

— В таком случае, ты за мир?

— Конечно. И против того, чтобы мегарцам закрывали афинский рынок. Будьте благоразумнее вы, увенчанные венками афиняне, перестаньте хватать на рынке каждого нищего, воображая, что это переодетый мегарец. С тех пор, как вы изгнали мегарцев с рынка, на нем невозможно найти хорошего жареного поросенка, какого заслуживает старый победитель при Марафоне; скоро дойдет до того, что мы станем есть жареных сверчков! И зачем вы бранитесь из-за войны или мира, разве спартанцы ушли из народного собрания, получив какой-то другой ответ, а не тот, которого желал Перикл? Так пусть же вами и дальше управляет Перикл…

Последние слова задели стоявшего невдалеке Клеона.

— В одном только, — воскликнул он, — Перикл поступил справедливо: это заткнул глотки бесстыдным писакам!

— А, кого я вижу, Клеон! — проговорил Кратинос, — как мог я не заметить его, когда запах кож, которыми он торгует, должен был предупредить меня о его присутствии.

— Старый гуляка! — крикнул Клеон, — недаром про тебя говорят, что ты черпаешь свое вдохновение из бочки.

— А ты, — возразил Кратинос, — не ты ли тот ядовитый человек, про которого рассказывают, что однажды змея укусила его и околела…

Несколько дней спустя после собрания на Пниксе, Сократ вошел в дом Перикла.

Аспазия с радостным воодушевлением говорила о предстоящей войне с дорийцами и с досадой — о разногласиях на Агоре.

— Из-за этих людей, — говорила она, — цвет Эллады скоро завянет.

— Цвет Эллады скоро завянет! — воскликнул Сократ, — разве это возможно? Ты ошибаешься. Давно ли стоя перед оконченным Парфеноном, ты говорила, что Эллада приближается к своему расцвету?

Аспазия сидела с Сократом в роскошно убранном покое, воздух которого был наполнен чарующим ароматом. Ее лицо светилось чарующей веселостью, она казалась в прекраснейшем расположении духа.

Крылатая любимица Аспазии — голубка со сверкающими, белыми перьями, с прелестным голубым ожерельем на шее летала по комнате.

Нередко голубка опускалась на плечо Аспазии, ища обычного лакомства, то садилась на голову Сократа и была так навязчива, что Аспазии несколько раз приходилось спасать гостя от надоедливой птицы. Сократ не помнил, чтобы когда-либо видел Аспазию такой веселой и непринужденной, и чем веселее и непринужденнее она становилась, тем молчаливее, задумчивее делался он. Голубка с воркованьем снова села на голову Сократа, но на этот раз крепко вцепилась в его волосы. Аспазия поспешила ему на помощь, чтобы выпутать когти голубки из волос. Непосредственная близость благоухающего женского тела не могла не волновать Сократа. Грудь красавицы поднималась и опускалась перед самым его лицом, почти под самыми его губами; малейшего движения было достаточно, чтобы прикоснуться к этим чудным волнам. Ни одна морская волна не движется так лукаво, не грозит такой опасностью, как грудь женщины. Губы Сократа были так же близки от груди Аспазии, как некогда в лицее — от ее розовых губок. Одно малейшее движение и снова, воспламененный Сократ, перенес бы позор, еще более оскорбительный, чем прежде, но он спокойно поднялся и сдержанно сказал:

— Оставь голубку, Аспазия, я думаю, что недорого заплачу мстительной птице, если оставлю в ее когтях лишь прядь своих волос.

Какой демон, какой лукавый Эрот руководил птицей? Теперь она схватилась когтями за то место, где пряжка удерживала на плече Аспазии узкие полы хитона. Птица дергала ногой, чтобы освободиться до тех пор, пока пряжка не расстегнулась и упавшая ткань не обнажила прекрасного тела красавицы.

— Принеси эту птицу в жертву Харитам, — сказал Сократ, — набрасывая свой плащ на красавицу и вышел.

Гордая милезианка побледнела. С волнением, дрожащей рукой, схватила она серебряное зеркало и в первый раз испугалась выражения своего лица.

Неужели красота перестала быть всепобеждающей?

Глава XI

Юный Алкивиад был в восторге, когда, наконец, его желание сразиться за греческую честь, было исполнено и ему, так же как и Сократу, выпало принадлежать к числу граждан, которых посылали на осаду, отпавшего от Афин, города Потидайи.

Алкивиад все еще продолжал свой безумный образ жизни и постоянно давал обильную пищу для сплетен афинянам. Он основал так называемое общество Итифалийцев, в котором собирались избраннейшие молодые люди, чтобы вместе предаваться разнузданной веселости. Как и можно было ожидать от общества, принявшего свое название от имени Итифалоса, уже посвящение в это общество было шутовским и неприличным. Принимались в него только те, кто доказывали, что они достаточно послужили в честь Итифалоса.

В насмешку над афинскими обычаями, воспрещавшими утренние попойки, Алкивиад со своими товарищами устраивал утренние кутежи. Не зная предела в своей дерзости, он даже заказал живописцу нарисовать себя сидящим на коленях молодой гетеры и все афиняне сбегались посмотреть на картину.

У него была собака, которую он очень любил и называл Демоном и было забавно слышать, как он, точно Сократ, говорил о своем демоне. И если сын Кления никогда не останавливался перед тем чтобы поднять на смех Сократа, то ничто также не удерживало его от того чтобы называть этого человека, перед всем светом, своим лучшим другом. Действительно, он продолжал еще быть привязан к задумчивому мечтателю и философу, хотя тот, очевидно, не имел никакого влияния на его поступки.

Когда Алкивиад отправился к Потидайи, у него был щит отделанный слоновой костью и золотом, а на щите изображен Эрот, вооруженный стрелами Зевса. Эрот, вооруженный стрелой громовержца! Блестящая мысль, достойная эллинского ума.

В Афинах была женщина, страшно огорченная, когда Алкивиад собирался оставить город — женщина, которая долго не знала ни горя, ни любви, которая презирала не только цепи Гименея, но и узы Эрота, женщина, которая говорила о самой себе: «я жрица веселья, а не любви». Этой женщиной была Теодота. Юный Алкивиад смотрел на нее, как на свою наставницу на пути наслаждений. Его тщеславию льстило, что он обладает если не красивейшей, то известнейшей гетерой в Афинах. Теодота также гордилась тем, что пленила Алкивиада, и это увеличивало ее славу…

Алкивиад ни с кем не любил проводить время, как с черноокой коринфянкой, водил своих друзей в веселый дом Теодоты, и ее веселость, не менее чем ее красота, оживляли пиры Алкивиада. Но Теодота мало-помалу сделалась не так весела, какой была вначале своих отношений с Алкивиадом. Юноша был слишком хорош, чтобы женское сердце, хотя и никогда еще не любившее, не было тронуто этой красотой. Сначала она мало беспокоилась о том, что ее юный друг, кроме нее улыбается еще и другим женщинам — гетерам. У нее и самой в доме были веселые и очаровательные приятельницы. Но скоро Алкивиад, не без недовольства начал замечать, что поведение коринфянки все более и более изменяется. Она начала казаться задумчивой и серьезной, часто вздыхала, ее веселость стала искусственной. Часто она страстно обнимала юношу, как бы желая удержать его при себе навсегда. Слезы примешивались к ее поцелуям и, когда Алкивиад при ней был любезен с другой женщиной, она бледнела и губы ее дрожали от ревности.

Эта перемена характера Теодоты не нравилась веселому и легкомысленному юноше: вся прелесть, все очарование Теодоты пропало — она стала казаться ему только скучной. В те минуты, когда она предавалась ревнивым упрекам, он выходил из себя. Она клялась, что любит его, что будет принадлежать только ему одному, а он был совершенно к этому равнодушен.

Когда Алкивиад отправился в лагерь при Потидайи, он благодарил богов, что, наконец, избавился от этой женщины.

Маленькое государство не может иметь большого сухопутного войска, а скорее может иметь хороший флот. В таком положении были и афиняне, когда спартанский царь, Архидам, с шестьюдесятью тысячами пелопонесцев, напал на Аттику; союзники могли оказать помощь Афинам тоже только на море.

В то время как флот готовился, народ, гонимый нашествием Архидама, бежал в город. Все пространство между городом и Пиреем было заполнено беженцами и там раскинулся настоящий палаточный город, бедные размещались даже в громадных бочках, которые употреблялись для вина.

С городских стен можно было видеть сторожевые огни пелопонесцев, расположившихся на полях и покрытых виноградниками холмах, но, благодаря укреплениям, возведенным усердием Перикла, город был надежно защищен от нападения. Верный своему плану Перикл выслал из ворот города только конницу для присмотра за стенами.

Когда Архидам, с вершин Аттики, увидел гордый флот из сотни судов, выступивших из Пирея и направлявшихся к Пелопонесу, случилось то, что заранее предвидел Перикл: имея перед собою сильно укрепленный город, и в то же время думая о незащищенных городах своей родины, предоставленных врагу, пелопонесцы оставили Аттику.

Пока пелопонесцы не оставили родной земли, Перикл не мог лично командовать флотом, так как его присутствие было необходимым в Афинах. Когда же спартанцы покинули окрестности Афин, Перикл сейчас же выступил с маленьким, но прекрасно вооруженным войском, против Мегары: возбужденные афиняне требовали свести счеты с ненавистным городом; к тому же отсутствие Перикла в Афинах для многих было весьма желательно. Совы на Акрополе проснулись в своих темных углах, змеи зашевелились…

Менон помогал Диопиту привести в исполнение давно задуманный план: погубить Фидия. Один сикофант [39] по имени Стефаникл, по наущению Диопита, выступил обвинителем Фидия. В своем дерзком обвинении он утверждал, что Фидий из золота, данного ему для создания статуи Афины, оставил часть себе. Затем он упрекал его в том, что он нарушив обряды почитания богов и их святынь, изобразил на щите богини, в борьбе амазонок, себя самого и Перикла. В свидетели похищения золота он выставлял Менона. Последний часто бывал в мастерской Фидия и утверждал, что он однажды подсмотрел, как Фидий, откладывал в сторону часть золота, предназначенного для Парфенона, очевидно, с намерением присвоить это золото себе.

Уже давно посеянная Диопитом клевета против Фидия дала на этот раз обильные плоды и обвинения Стефаникла, нашла в афинском народе хорошо подготовленную почву: скульптор был брошен в темницу.

Вслед за Диопитом воспользовались отсутствием Перикла и другие, чтобы увеличить свое влияние на народ.

Во время приближения к городу пелопонесского войска, количество простого люда сильно увеличилось в Афинах и многие, после отступления Архидама, продолжали оставаться в городе, так как их деревенские дома были разрушены. Эта голодная толпа усердно посещала народное собрание, потому что получала там на каждого по два обола.

Собрания на Пниксе были многочисленнее и шумнее чем когда-либо. Клеон, Лизикл и Памфил говорили все чаще и чаще и афинский народ привыкал видеть на ораторских подмостках подобных людей. Из этих троих, Памфил был решительнее остальных и полагал, что следует попытаться свергнуть Перикла.

Однажды он стоял на Агоре, окруженный большим числом афинских граждан и объяснял им за что можно обвинить Перикла. Он называл его трусом, который дозволил врагу разорить родную страну, который тиранически предписал гражданам, каким образом они должны защищаться, что все время, пока пелопонесцы занимали Аттику, на Пниксе не было ни одного народного собрания…

В толпе нашлось немало людей, согласных с мнением Памфила; в особенности возбужден был некто Креспил, превосходивший даже Памфила в ненависти к Периклу и требовавший немедленного его обвинения, как вдруг к толпе подбежал цирюльник Споргилос.

— Хорошая новость! — прокричал он издали. — Перикл возвращается обратно из Мегары! Он с войском стоит уже в Элевсине. Он порядочно наказал мегарцев и сегодня будет вступать в Афины.

Памфил позеленел от досады.

— Нечего сказать, хороша новость! — пробормотал он, — отсох бы у тебя язык за твою новость, собачий ты сын!

На заговорщиков это известие произвело подавляющее впечатление и, хотя Памфил продолжал стараться возбудить толпу, но народ мало-помалу отходил от него, так как каждый не без основания полагал, что нелегко устроить что-нибудь против возвращающегося с победой Перикла.

Глава XII

С особенным блеском, с особенным оживлением, по окончании военных действий, были отпразднованы в Афинах зимние праздники, но веселее всего был наступивший с весною праздник Диониса. Холмы Гиметта, Пентеликоса и Ликабета покрылись свежей зеленью фиалок, анемонов и крокусов и пастушеский посох, забытый с вечера на дворе, к утру покрывался цветами.

В гавани царило оживление, поднимались якоря, надувались паруса, новая жизнь пробуждалась в волнах залива. Посланники союзных городов и островов привезли в Афины дань к празднеству; во всех гостиницах, во всех домах афинских граждан, были приехавшие издалека гости; украшенные венками, в праздничных костюмах с раннего утра двигались по улицам толпы граждан и чужестранцев. Статуи и алтарь Гермеса украсились не одними цветами, около них ставились громадные бочки с вином в дар Дионису.

Гиппоникос снова угощал своих и чужих в Керамике, приглашая к себе всех, кто только хотел. Забыта была война; споры на время успокоились, всюду царствовало веселье и мир, всюду слышался веселый смех, шутки становились вдвое острее, вдвое быстрее двигался язык афинян.

На улицах Афин появилось много прекрасных женщин. Кто эти веселые, богато разодетые, очаровательные красавицы? Это жрицы из храма Афродиты в Коринфе и из других храмов, которые собираются в Афины со всей Греции на веселый праздник Диониса.

С наступлением темноты веселье на улицах становится все разнузданнее; ночные гуляки ходят повсюду с факелами в руках, в обществе женщин, одетых в мужские костюмы и мужчин в женских платьях. Многие пачкают себе лицо виноградным соком или же закрывают его листьями, некоторые в красивых, раскрашенных масках.

Вот идет рогатый Актеон, дальше виднеется стоглазый Аргус, гиганты, титаны, кентавры кишат на улицах, но больше всего козлоногих сатиров и плешивых силенов, головы которых украшены вечно зеленым плющом. Немало также и вакханок, которые часто, вместо тирса[40], держат в руках виноградную ветвь, увитую плющом.

Веселость и даже опьянение считается обязательными в эти дни и ночи, и бог оправдывает в это время свое прозвание освободителя: даже узников выпускают из тюрьмы на дни празднеств, даже мертвым наливают на могилы вино, желая успокоить тени, которые, конечно, не без зависти глядят на веселье живых. Кроме того, говорят, что души мертвых часто в это время тайно смешиваются с веселой толпой, и что под многими масками скрываются мертвые…

В эти дни прилежно собирают листья подорожника и мажут дегтем двери, чтобы отвратить несчастье, которое, во время празднеств Диониса, угрожает живым со стороны завистливых теней. В самом деле, — страшновато видеть, как ночью, там и сям, на темных улицах, мелькает свет факелов и с шумом двигаются фантастические процессии.

К театру идет по улице одно из таких шествий, несут изображение Диониса, чтобы поставить его среди праздничного собрания. Принесенная скульптура — вновь созданное произведение, вышедшее из-под резца Алкаменеса.

На перекрестках и на площадях шествие останавливается, чтобы принести жертву.

Плоские крыши домов полны мужчинами и женщинами, многие из которых держат в руках факелы и лампы; часто зрители сверху обмениваются шутками с двигающейся внизу толпой.

Юный Алкивиад превосходил самого себя во всевозможных шутках и проделках, двигаясь во главе своего общества.

— Помните, — кричал он своим собратьям, — что мы, всегда безумствующие и шумящие, на празднестве Диониса должны вдвое шуметь и бесноваться, если не желаем быть превзойденными простыми афинскими гражданами!

Когда наступила ночь, он приказал нести перед собою факелы и повел своих сотоварищей к домам красивых девушек и юношей, чтобы петь им песни. Большинство музыкантов были одеты в костюмы менад и, так как приветствуемые музыкой также присоединялись к, шествию, то оно все росло, увеличивая толпу вакханок, окружавших бога Диониса.

Наконец, пьяный Алкивиад с молодой гетерой, по имени Бакхиза, называя ее своей Ариадной, а себя — Вакхом, пришел к дому Теодоты, приказал сыграть серенаду и вошел к ней со своей свитой.

Теодота уже давно не принимала у себя Алкивиада, теперь она снова видела любимого ею юношу, но как неприятно, как тяжело ее сердцу его появление — он явился пьяный, во главе шумного шествия. Она простила бы это, но он привел с собой юную, цветущую гетеру, которую представил своей бывшей подруге, как Ариадну и прелести которой начал усердно расхваливать.

В доме Теодоты устроили пирушку, против которой она не осмеливалась открыто возмутиться. Алкивиад требовал, чтобы она была веселой, непринужденной. Пьяный, он начал рассказывать о шутках, проделанных им в этот вечер и хвастался, что в толкотне поцеловал одну молодую девушку, расхваливая обычай, который, хоть во время празднества Диониса, позволял повеселиться афинским женщинам. Он говорил о Гиппарете, прелестной дочери Гиппоникоса, о ее тайной страсти к нему, о ее смущении, смеялся над ее сконфуженным, девственно скромным обращением. Он говорил также и о Коре, как о самом смешном создании на свете. После этого он начал бранить Теодоту за ее молчание и нахмуренный вид.

Теодота не смогла удержать слез. Она отвечала ему упреками, называла его неверным и безжалостным…

Устав слушать упреки Теодоты, Алкивиад сказал, обращаясь к пирующим.

— Идемте, друзья! Мне здесь скучно. Прощай, Теодота!

Испуганная этим, Теодота обещала осушить слезы и поступать так, как он пожелает.

— Давно бы так! — сказал Алкивиад. — В таком случае, продемонстрируй нам свое искусство.

— Что должна я станцевать? — спросила Теодота.

— Мучимая ревностью, ты сейчас похожа на Ио. Покажи нам, украшенное искусством, то же, что ты показывала нам в грубой, некрасивой действительности.

Молча приготовилась Теодота танцевать Ио. Она танцевала под звуки флейты историю дочери Инаха любимой Зевсом и за это преследуемой Герой, которая приказала ее связать и поручила сторожить стоглазому Аргусу, а после пославшей слепня преследовать ее всюду. С ужасающей правдивостью Теодота передавала безумие преследуемой: глаза выступили из орбит, грудь тяжело поднималась, полуоткрытые губы покрылись пеной, ее движения были так дики и порывисты, что Алкивиад с испугом бросился к ней, чтобы положить предел этому разнузданному безумию.

Она упала от усталости, испуская громкие, безумные крики. Ужас охватил Алкивиада и его друзей; они предоставили несчастную женщину рабыням и бросились из дома Теодоты на улицу, где шумный праздник Диониса увлек их в свой водоворот…

На следующий день предстояло еще одно шествие, теперь уже со старым изображением Диониса, перевезенным в Афины из Элевтеры. Каждый год, на больших празднествах Диониса, это изображение уносилось на короткое время в маленький храм, под стенами города. Многочисленно и роскошно, как никогда, было громадное шествие, составлявшее на этот раз праздничную свиту.

На всех улицах, по которым проходило шествие, на всех террасах, на крышах, с которых смотрели на него, толпилось множество зрителей в праздничных одеждах, украшенных венками фиалок.

На Агоре шествие остановилось перед алтарем двенадцати олимпийских богов и здесь мужской и детский хор спели дифирамб, сопровождаемый танцами.

Едва смолкли эти звуки и шествие двинулось дальше, как внимание афинян привлекла удивительная сцена: в Афины вступили жрецы Цибеллы, старавшиеся возобновить мистический культ Орфея. Эти жрецы проповедовали могущественного спасителя мира, через которого человечество освободится от всякого зла и смертные примут участие в небесном блаженстве. Они ходили по улицам с изображениями своего бога и его матери, которые они носили под звуки цимбалов, сопровождаемых танцами, во время которых впадали в безумие. Они странствовали повсюду, продавая целебные средства и предлагали за деньги смягчить гнев богов, и даже вымолить прощение умершим за сделанные при жизни преступления и освобождать их от мук тартара. Они были посредниками между божественной милостью и смертными.

Дух эллинов не особенно противился этому учению, и там и сям оно начинало пускать корни и никто не смотрел на попытки перенести этот мрачный мистический культ в веселую Элладу, с большим огорчением, за исключением Аспазии, она, всеми средствами, старалась бороться против него.

Веселому Алкивиаду мрачный культ был непонятен и внушал такой же ужас, как и Аспазии.

Во время празднества Диониса, эти странствующие проповедники, надеясь использовать благоприятный случай приобрести сторонников своему богу, ходили в толпе, украшенные ветвями тополей, неся в руках змей, которых поднимали над головами и танцевали под звуки цимбалов и тимпанов свой безумный, так называемый сикиннийский танец. При этом они ударяли себя ножами и ранили до крови.

Один из них собрал вокруг себя большую толпу народа и проповедовал, с резкими жестами и громкими восклицаниями, свое учение. Он говорил о тайном посвящении и о высшем, наиболее угодном его богу деле, самоуничтожении.

В то время, как народ слушал жреца, мимо проходили пьяные итифалийцы. Они услышали чужого проповедника, говорящего о самоуничтожении.

— Как! — воскликнул Алкивиад, — среди празднества Диониса, осмеливаются говорить о самоуничтожении! Нет, такие слова не должны раздаваться на эллинской земле пока существует хоть один итифалиец!

Сказав это, он бросился с толпою пьяных юношей на проповедника и бросил его в пропасть.

Между вакханками, окружавшими праздничное шествие, находились и воспитанницы Аспазии. Кору, хотя она и сопротивлялась, также увлекли за собою ее веселые подруги, прикрыв ей лицо маской вакханки.

Алкивиаду казалось большим счастьем, что Кора находилась в числе вакханок; конечно, по красоте она далеко уступала своим подругам, к тому же была нелюбезна, но ее чудная серьезность все сильнее разжигала его страсть. Из-за Коры он следовал за воспитанницами Аспазии со своими спутниками в маске сатира.

Шутя, смешались сатиры с толпой вакханок. Вдруг, в одном уединенном месте, Алкивиад и его приятели набросились на девушку. Но в сердце Коры проснулось то же мужество, с каким некогда, обратила она в бегство нападавшего на нее сатира, она вырвала у одной из своих подруг горящий факел и сунула им прямо в лицо Алкивиаду, его маска вспыхнула, что привело его в замешательство. Воспользовавшись этим, Кора с быстротою спасающейся лани, бросилась бежать и вскоре бесследно исчезла из глаз своих преследователей. Не останавливаясь, с сильно бьющимся сердцем, бежала она по улицам к дому Аспазии.

Если Кора чувствовала себя неуютно в среде вакханок, то молодому Манесу, приемному сыну Перикла было не по себе в толпе сатиров. Его также, почти заставили надеть маску, он также, почти против воли последовал в толпу за Ксантиппом и Паралосом. Не веселым, а страшным, казалось ему окружавшее его празднество.

— Берегитесь, — говорили некоторые вокруг него, — этот задумчивый сатир подозрителен. Уже много раз на Дионисии прокрадывались в таких масках завистливые тени из подземного мира. Сорвите с него маску. Кто знает, какое ужасное лицо увидим мы под нею?

Мысли юноши начали мешаться, голова у него болела. Он силой вырвался из толпы и свернул в сторону. Придя домой, он незаметно прокрался на террасу, которая была совершенно пуста, там он опустился на маленькую скамейку, снял с лица маску и задумался.

Долго сидел Манес, задумчиво глядя в землю, как вдруг перед ним появилась Аспазия.

Хозяйка дома посмотрела на его огорченное лицо, затем ласково сказала:

— Отчего это, Манес, ты так упорно отказываешься от развлечений, свойственных твоему возрасту? Неужели в своей крови ты не чувствуешь ничего, что влечет других наслаждаться прекрасной, короткой юностью?

Манес смущенно опустил глаза и ничего не отвечал.

А в это время в пустом перистиле одиноко сидела Кора. Возвратившись с празднества, она тихо укрылась тут сняв маску вакханки.

Так сидела она, погруженная в глубокую задумчивость, когда Перикл, случайно возвратившись в дом, проходил по перистилю.

Увидев девушку, он подошел к ней и спросил о причине такого раннего возвращения без подруг.

Кора молчала. Взглянув ей в лицо, Перикл сказал:

— Я не помню, чтобы когда-нибудь видел вакханку с таким печальным лицом.

Кора подняла глаза на Перикла и поглядела на него еще печальнее чем прежде. В этом детском выражении лица, в ее удивительной впечатлительности было что-то, возбуждавшее симпатию. Женственная прелесть выступила перед ним в новом, неожиданном образе. То, что он видел в Коре, было что-то отличное от того, чем до сих пор восхищался, и что любил. Чувство, пробуждаемое в нем девушкой было также ново и странно, как и она сама.

Он положил руку ей на голову, поручая покровительству богов, и сказал:

— Не пойти ли нам к Аспазии?

Узнав от раба, что Аспазия поднялась на террасу, он дружески взял девушку за руку.

В то же самое время, когда Перикл положил руку на голову пастушки, рука Аспазии почти с материнской нежностью прикоснулась к темным кудрям Манеса. Она со спокойной улыбкой приветствовала Перикла, когда он подошел к ней, ведя за руку девушку.

— Я привел к тебе печальную Кору, — сказал Перикл Аспазии, — она, мне кажется, не менее чем Манес нуждается в утешении.

Приблизившись Перикл заметил взгляд, который бросила Аспазия на юношу. Оставив Манеса и Кору вместе, супруги отошли в отдаленный угол террасы, где между цветами стояла скамья. Здесь они рассказали друг другу в каком настроении они застали своих воспитанников. Затем Перикл сказал:

— Я видел, ты пыталась рассеять печаль юноши.

— И это наводит тебя на мысль, что он может мне нравиться? Нет, он почти урод, его плоское лицо оскорбляет мой эстетический вкус — но мимолетное участие наполнило мое сердце. Может быть, это сострадание…

Плоская крыша была превращена Аспазией в садовую террасу. Для защиты от солнца на ней были устроены беседки, а в сосудах, наполненных землей, росли цветущие кусты.

Эти кусты скрывали Перикла и Аспазию от молодых людей, увлеченных разговором.

До сих пор они никогда не замечали, чтобы Манес и Кора разговаривали друг с другом, или искали общества друг друга. Они всегда вели себя по отношению один к другому так же сдержанно, как и ко всем остальным.

Кора рассказывала юноше о своей родине, о прекрасных горных лесах, о боге Пане, о черепахах, об охоте на диких зверей.

— Ты очень счастливая, Кора, — сказал он, — счастливая тем, что так все ясно помнишь. Я же не могу припомнить ничего о своей родине и детстве, только во сне я часто переношусь в дремучие леса, вижу людей, одетых в звериные шкуры, скачущих на быстрых конях. После таких снов я целый день бываю печален, я страдаю тоской по родине, хотя даже не знаю, где она. Я знаю только то, что должен идти к северу и мне часто также снится, что я иду на север, все время на север. Ты наверное огорчена, Кора, что не можешь возвратиться к себе на родину, которую ты так хорошо знаешь, и к твоим родным, ведь ты так легко могла бы их найти.

Кора задумчиво опустила глаза и, помолчав немного, сказала:

— Я не знаю, почему, Манес, но я также охотно отправилась бы на север, как и в Аркадию, если бы мы отправились вместе. Мне кажется, что повсюду, куда бы мы с тобой ни направились, всюду для меня была бы Аркадия.

При этих словах девушки, Манес покраснел, его руки задрожали как всегда, когда он сильно волновался. После некоторого молчания, он произнес:

— Но, конечно, Кора, ты предпочла бы отправиться в Аркадию к своим, я охотно буду сопровождать тебя и сделаюсь пастухом, и мне также кажется, что повсюду, куда я ни сопровождал бы тебя, я найду родину…

Он вдруг замолчал и еще более покраснел.

С улицы донесся громкий шум от проходившей мимо толпы вакханок. Сверкали факелы, слышалось веселое пение и громкие восклицания, а наверху юноша и девушка молча и в смущении стояли друг против друга, не осмеливаясь первым протянуть руку.

— Они любят друг друга, — сказал Перикл Аспазии, — они любят друг друга, но, не плотской земной любовью, они говорят только о жертвах, которые готовы принести друг другу.

— Да, они любят друг друга такой любовью, которую могли придумать только Манес и Кора. Любовь заставила их потерять всякую веселость, они бледны и печальны, и хотя знают, что любят и любимы, но не наслаждаются своей взаимной любовью, даже не осмеливаются поцеловать друг друга.

Вечером того же дня у Перикла собралось небольшое общество. В числе гостей были Каллимах с Филандрой и Пазикомбсой.

На этот раз гости собрались не в столовой, а в открытом, обширном перистиле, при свете чудной, весенней ночи.

Перикл по обыкновению рано удалился. Вдруг появился Алкивиад с несколькими друзьями.

При его появлении, Кора с испугом сейчас же убежала. Когда Алкивиад заметил это, он решил не отходить от прелестной Зимайты, но та гордо оттолкнула его. Она презирала его с той минуты, когда он унизился настолько, что в своем любовном безумии проявил по отношению к Коре насилие. Остальные девушки так же его порицали.

Долго старался он примириться с разгневанными, но напрасно.

— Ах, так! — воскликнул он, — Кора убежала от меня, Зимайта поворачивается ко мне спиной, вся школа Аспазии глядит на меня сердито и хмурит лоб, как старый Анаксагор, хорошо же! Если вы все меня отталкиваете, то я обращусь к прелестной Гиппарете, очаровательной дочери Гиппоникоса.

— Сколько угодно, — сказала Зимайта.

— Я это сделаю! — вскричал Алкивиад, — ты не напрасно бросаешь мне вызов, Зимайта. Алкивиад не позволит с собою шутить. Завтра, рано утром, я отправлюсь к Гиппоникосу и буду просить руки его дочери. Я женюсь, сделаюсь добродетельным, откажусь от всех безумных удовольствий, и употреблю свое время на то, чтобы покорить Сицилию и заставить афинян плясать под мою дудку.

— Гиппоникос не отдаст тебе своей дочери! Он считает тебя великим негодяем, — заявил юный Каллиас, поддерживаемый присутствующими.

— Гиппоникос отдаст за меня свою дочь! — спорил Алкивиад, — отдаст даже, если бы я непосредственно перед этим дал ему пощечину — хотите держать со мною пари? Я дам Гиппоникосу пощечину и вслед за тем буду просить руки его дочери и он отдаст мне ее!

— Ты хвастун! — закричали друзья.

— Ставлю тысячу драхм, если согласны.

— Идет! — приняли предложение Каллиас и Демос.

— Отчего же мне не сделаться добродетельным, — продолжал Алкивиад, — когда вокруг меня я вижу так много печальных предзнаменований: достаточно того, что Кора убежала от меня, Зимайта отказывается говорить со мной, Теодота сошла с ума, я должен был перенести измену моего старейшего и лучшего друга, который женился.

— О ком ты говоришь? — спросили гости.

— О ком же другом, как не о Сократе, — отвечал Алкивиад.

— Как! Сократ женился? — спросила Аспазия.

— Да, — сказал Алкивиад, — он втихомолку женился и теперь его нигде не видно.

— Как это случилось? Я ничего не слышала об этом.

— Недели две тому назад, я стоял на одной из уединенных улиц, разговаривая с приятелем, вдруг отворилась украшенная цветами дверь и из нее показалось шествие музыкантов и певцов, с факелами в руках и венками на головах. За шествием следовала невеста под покрывалом, шедшая между женихом и ее посаженным отцом. Все трое сели в стоявшую перед домом, запряженную мулами, повозку. Затем вышла мать невесты с факелом, которым она зажигает огонь в очаге молодых, за ней следовали остальные гости. Повозка тронулась и направилась по улице к дому жениха, сопровождаемая музыкой, пением и веселыми выкриками. Жених был никто другой, как Сократ, а посаженный отец его невесты — ненавистник женщин, Эврипид.

— А невеста? — спросили гости.

— Она — дочь простого человека, но сейчас же забрала бразды домашнего управления в железные руки и сумеет прекрасно вести хозяйство на то немногое, что Сократ унаследовал после отца. Старый мир, кажется, хочет разрушиться: Сократ женился, Теодота сошла с ума, прибавьте к этому, что в Эгине и в Элевсисе, как говорят, произошло несколько случаев чумы, которая уже давно свирепствует на египетском берегу. Сегодня на Агоре заметили подозрительную маску, под которою, как говорят, скрывался Танатос или чума, или что-нибудь еще ужаснее в этом роде. Если еще и я женюсь на дочери Гиппоникоса, то эллинское небо станет пепельного цвета. Но сегодня еще будем веселиться, клянусь Эротом с громовой стрелой! Начнем веселую войну против скучного могущества, которое угрожает победить нас! Будем смеяться над всеми предзнаменованиями и, если бы веселость исчезла во всей Элладе, то пусть ее найдут в этом кругу! Не прав ли я, Аспазия?

— Ты прав, в борьбе против всего скучного, мы твои союзники, — ответила Аспазия.

Аспазия приказала подать новые кубки, которые были быстро осушены и снова наполнены. Возбужденные духом Диониса веселые шутки, смех и пение раздались в перистиле.

Наступила полночь.

Вдруг внутренняя дверь в перистиль отворилась и из нее медленно, как привидение, с закрытыми глазами, появился Манес: странная болезнь подняла его с постели.

При виде бродящего с закрытыми глазами Манеса, веселость гостей исчезла. Все с ужасом, молча смотрели на призрачного посетителя…

Пройдя через перистиль, он направился к лестнице, которая вела наверх на плоскую крышу дома.

Когда прошел испуг Алкивиад воскликнул:

— Так наказывает Дионис тех, кто противится его веселому культу! Пойдемте за этим ненавистником богов, мы разбудим его и силой заставим принять участие в нашем пиршестве.

При этих словах большая часть присутствующих бросилась на крышу дома.

Когда они поднялись, то их взглядам представилось зрелище, снова повергшее их в ужас: Манес шел по карнизу, с закрытыми глазами, рискуя каждую минуту упасть.

Позвали Перикла. Он также был испуган, увидав юношу и сказал:

— Если он проснется в это мгновение, то ему нет спасения, а, между тем, приблизиться к нему невозможно.

В ту минуту на крыше появилась Кора.

Страшно испуганная, бледная, как смерть, с широко раскрытыми от страха глазами, смотрела она на Манеса. Услыхав слова Перикла, она вздрогнула, затем, бросилась к тому месту, где был Манес. Твердо сделала она несколько шагов по опасному пути и, схватив юношу за руку, быстро повела его за собою до тех пор, пока не почувствовала под ногами твердой почвы.

Все присутствующие с изумлением следили за ними.

— Как я сожалею, — сказал Перикл, — что Сократ не был свидетелем этой сцены.

— Почему ты об этом жалеешь? — спросила Аспазия.

— Он, может быть, наконец-то узнал, что такое любовь.

Аспазия молчала, внимательно следя за выражением лица Перикла, затем сказала:

— А ты?

— Я?.. Меня смущает эта пара, мне кажется, как будто они хотят сказать: «сойдите вы со сцены — уступите нам место!»

Несколько мгновений глядела Аспазия в серьезное и задумчивое лицо Перикла, затем сказала:

— Ты более не грек!

Немногочисленны были слова, которыми они обменялись, но многозначительно и тяжело упали они на чашу весов судьбы. Они произвели нечто вроде тайного разрыва между двумя возвышенными, некогда столь прекрасными и во всем согласными существами.

Вместе со словами: «ты более не грек!», Аспазия бросила на Перикла полунегодующий, полусострадательный взгляд и отвернулась.

Оба молча спустились вниз, Перикл — к себе, Аспазия — обратно к гостям.

Разговор между гостями некоторое время шел о Коре: все удивлялись ее мужеству или, лучше сказать, замечательной силе страсти, под влиянием которой она действовала.

— Каким поучительным, — сказал Алкивиад, — было бы это происшествие для нашего мудреца и искателя истины. Он сам — нечто вроде лунатика — лунатика философии, который закрывает глаза, чтобы лучше думать и таким образом попадает на недосягаемые вершины. Только у него нет Коры, которая могла бы своей мягкой рукой спасти его от пропастей мысли. Я пойду к нему и расскажу всю эту историю, хотя посещать Сократа в его доме почти опасно, так как юная Ксантиппа всегда боится, что я испорчу ее мужа и постоянно глядит на меня неблагосклонным взглядом.

Когда я посетил новобрачных с несколькими друзьями, мы привели ее в сильное смущение, и она рассыпалась в жалобах и восклицаниях, что не в состоянии достойно принять таких знатных людей как мы. «Оставь, сказал ей Сократ, — если они хорошие люди, то будут довольны, если же дурные, то не будем о них заботиться». Но такими речами он только еще более раздражает Ксантиппу…

— Разве мы нуждаемся в таких историях, — воскликнул юный Каллиас. — Клянусь Гераклом, мы устроили нынче праздники как никогда, кажется мы вели себя так, как можно было ожидать от веселых итифалийцев и разве вся афинская молодежь не стоит за нас? Разве были в Афинах когда-нибудь более веселые праздники Диониса как нынче? Видели ли вы когда-нибудь, чтобы народ так веселился? Разве вино не течет рекою? Разве когда-нибудь бывало больше юных девушек? Разве бывало когда-нибудь в Афинах такое множество жриц веселья? Что ты говоришь о мрачных предзнаменованиях, Алкивиад, напротив, нынче веселые времена. Мир стремится к веселью, что бы ему ни угрожало, мы будем становиться веселее.

— Да здравствует веселье! — воскликнули все, и кубки снова зазвенели.

— А для того, чтобы вечно жило и увеличивалось веселье итифалийцы должны соединиться со школой Аспазии, — предложил смеясь Алкивиад, — на нас и на этой школе, как на твердом основании, только и может покоиться веселье. Не сердитесь на меня, Зимайта, и ты Празина, и ты Дроза. Улыбнись Зимайта, сегодня ты прекраснее, чем когда-либо. Клянусь Зевсом, за одну улыбку твоих прелестных уст, я готов потерять тысячу драхм и заставить еще немного подождать дочку Гиппоникоса!

Все обратились к Зимайте, упрашивая ее помириться с Алкивиадом.

— Не сердись на Алкивиада, — сказала Аспазия. — Говоря, что школа Аспазии должна быть в дружбе с его итифалийцами, он, может быть, и прав, но только в том случае, если разнузданность итифалийцев будет сдерживаться в границах женскими руками. Мы должны принять в свою школу этого итифалийца, чтобы научить его прекрасной сдержанности во всем, чтобы не дать погибнуть веселому царству радости среди мрачного и грубого.

— Мы отдаемся тебе! — воскликнул Алкивиад, — и выбираем Зимайту царицею в царстве радости.

— Да, да, — раздалось со всех сторон, — итифалийцы не имеют ничего против того, чтобы их сдерживали такие прелестные ручки.

С веселым смехом была избрана Зимайта царицей радости и веселья. Для нее устроили прелестный, украшенный цветами, трон, накинули на нее пурпурный плащ, надели на голову золотую диадему и обвили гирляндами из роз и фиалок. Сияя прелестью молодости и красоты, она казалась настоящей царицей, даже Аспазия с восхищением смотрела на нее.

Кубки снова были наполнены и осушены в честь сияющей царицы веселья.

— Под властью такой царицы, — восклицали юноши, царство веселья распространится по всей земле.

— Каллиас и Демос, берите вашу тысячу драхм! — возбужденно крикнул Алкивиад, — я проиграл, я не пойду завтра к Гиппоникосу. Предводитель итифалийцев заключает новый союз с царицей красоты и радости. Благодарение богам! Она снова улыбается!

Опьяненный любовью и вином, Алкивиад обнял девушку, среди всеобщего одобрения и хотел запечатлеть поцелуем заключенный союз.

В эту минуту все смотревшие на Зимайту заметили яркую краску, покрывшую ее лицо.

Вытянув руку, она отстранила Алкивиада и пошатнулась. Ей подали кубок, наполненный вином, но она оттолкнула его, требуя свежей воды и выпила несколько кубков один за другим. Вдруг, глаза Зимайты налились кровью, язык стал с трудом поворачиваться во рту, голос сделался хриплым, она стала жаловаться на сильный жар, все ее тело начало дрожать, холодный пот выступил на лбу…

Позвали Перикла. Он скоро явился и, увидав девушку, побледнел.

— Уходите, — сказал он гостям; но у тех голова еще не совсем пришла в порядок от выпитого вина.

— Отчего тебя так пугает состояние девушки? — кричали они. — Если ты знаешь ее болезнь, говори.

— Уйдите, — повторил Перикл.

— Что же с ней? — спрашивал Алкивиад.

— Это чума, — глухо прошептал Перикл.

Как ни тихо было произнесено это слово, оно разразилось над всеми как удар грома. Все побледнели, девушки начали громко рыдать, сама Аспазия побледнела, как смерть и, дрожа, старалась чем-нибудь помочь своей умирающей любимице.

Девушку увели; гости начали молча расходиться.

— Неужели мрачные силы одолеют нас! — кричал Алкивиад, хватая кубок. — Неужели напрасны были все наши старания! Что разгоняет вас, друзья? Вы все трусы! Если вы бежите, то я не сдаюсь. Я вызываю на бой чуму и все ужасы Гадеса!..

Так продолжал он говорить, пока, наконец, не заметил, что стоит один в опустевшем перистиле, окруженный увядшими венками и опрокинутыми кубками.

— Где вы, веселые итифалийцы? — крикнул он, — один… Один… все они оставили меня, все… Царство веселья опустело, мрачные силы победили… Да будет так! Прощай, прекрасная юность. Я иду к Гиппоникосу!

Глава XIII

В ту самую, богатую событиями ночь, в которую Зимайта была провозглашена царицей радости на веселом пиру в доме Перикла, когда свет факелов вакханок сверкал на всех афинских улицах, в ту же самую ночь на тихом, уединенном Акрополе, на темной вершине Парфенона, сидела птица несчастья, мрачная сова, оглашая ночное безмолвие своим ужасным, пророчащим несчастье, криком.

С городских улиц доносился на Акрополь слабый шум веселья, с которым странно смешивались крики совы. Далеко были они слышны с вершины Акрополя, разнося весть о смерти. В ту же самую ночь, умирал в тюрьме Фидий. Творец Парфенона, уже давно страдавший неизлечимой болезнью, одиноко расставался с миром.

В тот самый час, когда знаменитейший и благороднейший из греков кончал свою жизнь во мраке тюрьмы, а Аспазия говорила Периклу: «ты более не грек!», в тот самый час, казалось, произошел разрыв не только между Периклом и Аспазией, но и в сердце всего эллинского мира, как будто звезда его счастья померкла и, вместе с криками совы, с Парфенона раздался злобный смех демонов.

Во главе этой стаи демонов несчастья летели междоусобица и чума. Чума распустила свои черные крылья и летела впереди всех, над окутанными ночью и наполненными веселым шумом Афинами.

Бывают времена, когда с испорченностью нравов, приходят и величайшие несчастья, когда гармония и порядок внутреннего мира нарушается вместе с порядком и гармонией внешнего — такие времена наступили для Афин, для всей Эллады.

Испорченность нравов, все увеличивавшаяся, из-за роскоши и страсти к удовольствиям, хотя, конечно, и благодаря естественному течению вещей, которое влечет от расцвета к падению, была причиной взрыва кровавой вражды между различными племенами Эллады — вражды, из которой никто не вышел победителем, но в которой погибли благосостояние и свобода всех.

Известие о чуме в доме Перикла мгновенно облетело все Афины и вакханическое веселье быстро уступило место ужасу и заботе. Стрелы ангела смерти полетели во все стороны, и, через немного дней, все ужасы чумы свирепствовали в городе.

Как это было с Зимайтой, болезнь начиналась головною болью и ничем не утолимою сухостью в горле. Кровавый гной выступал из горла, затем сильный, глухой кашель с трудом вырывался из стесненной груди, в ушах шумело, начинались судороги в руках, дрожание во всем теле, больного охватывало чувство ужаса, он ощущал страшную жажду, внутренний жар, кожа становилась красного, иногда даже темно-синего цвета, жилы сильно надувались и выступали.

По совету Гиппократа, повсюду были разведены большие костры, так как было замечено, что кузнецы, постоянно работающие вблизи огня, заболевали редко.

Но сила заразы все увеличивалась и, так как медицина оказалась бессильной, то стали искать помощи в суеверии: никогда греки с большим усердием не исполняли всевозможных искуплений, очищений, заклинаний.

В первые недели город был наполнен громкими воплями, похоронными процессиями, сопровождавшими умерших, но когда зараза стала передаваться от трупов, то всеми овладел такой страх, что многие умирали, оставленные всеми, в пустых домах или даже на улицах и их хоронили без всяких священных обрядов.

Мертвым перестали класть в гроб традиционный обол для подземного перевозчика, их не мыли, не умащали благовониями, не одевали в прекрасные платья, не надевали на них венков из сельдерея, не сопровождали похоронного шествия с громкими, жалобными криками, не приносили никаких жертв — поспешно и без всяких слез, часто совсем без провожатых, увозили бесчисленные трупы, зарывали их в могилы или сжигали на кострах. Но, наконец, мертвым стали отказывать даже и в погребении — многие, умершие последними в семьях, оставались лежать в своих жилищах.

Мертвых находили в пустынных храмах, куда они приходили, моля о помощи богов. Многих находили у колодцев, к которым они ползли, гонимые страшной жаждой. В довершение всего начали находить трупы в колодцах, в которые бросались обезумевшие от болезни. Вскоре и на свежую воду из ручьев стали смотреть с ужасом, так как большая часть из них была испорчена разлагающимися трупами.

Трупы лежали среди улиц, на крышах домов, и у их подножия: несчастные бросались вниз, чтобы скорей прекратить страдания.

Боязнь заразы заставляла людей чуждаться друг друга. Агора опустела; гимнастические школы стояли пустыми, народ не осмеливался собираться на Пниксе, двери домов были наглухо закрыты из боязни встречаться с кем бы то ни было, или же открыты настежь, так как все умерли.

Многие искали спасения в удовольствиях и забвения в вине.

Один только Менон презирал опасность; его можно было встретить всюду, где свирепствовала зараза. Более всего он предпочитал быть среди трупов: много раз его видели сидящим на трупах, радующимся несчастью и насмехающимся над трусливым народом. Стали замечать, что он, несмотря на то, что, как будто, бросал вызов опасности, оставался здоровым. Многие стали подражать ему, приписывая его неуязвимость тому, что он был постоянно пьян; вскоре улицы наполнились пьяными.

Эти же самые люди за деньги выносили покойников из домов и занимались погребением или сожжением трупов. Они занимались своим делом с грубой наглостью людей, которые не даром ставят на карту свою жизнь. Они требовали и брали все, что им нравилось, грабили дома, в которых исполняли свои обязанности. У них не было страха перед законом, так как деятельность судей давно остановилась и они думали, что чума уничтожит или того, кто мог бы на них пожаловаться, или же избавит их самих от необходимости отвечать.

Многие неожиданно разбогатели, став наследниками своих родителей, братьев, сестер и других родственников, но так как они боялись, что их постигнет такая же судьба, то старались как можно более воспользоваться выпавшими на их долю богатствами.

Диопит и его сторонники объясняли постигшее Афины несчастье наказанием богов и гнев народа обратился против тех, на кого Диопит и ему подобные указывали, как на главных виновников божественного гнева.

Стали вспоминать о жрецах Цибеллы, один из которых был брошен в пропасть пьяными итифалийцами. Может быть, этот поступок с несчастным проповедником действительно вызвал месть его бога, и даже утверждали, что для уничтожения чумы единственное спасение — это умилостивить разгневанное божество.

На улицах начали появляться процессии в честь Цибеллы, участвующие в этих процессиях, бичевали себя плетями и ранили ножами.

Приверженцы фригийского бога хвалились, что умеют исцелять чуму. Они сажали больного на кресло и танцевали вокруг него с дикими криками. Участие в этих танцах считалось средством против заболевания.

То, чего боялась Аспазия и чему думала помешать, свершилось. Чуждое и мрачное ворвалось в прекрасный, светлый греческий мир, если не для того, чтобы одержать немедленную победу, то все-таки для того, чтобы подготовить ее и указать от чего погаснет светлая звезда Эллады.

В то время, как в Афинах страшная чума распространяла отчаяние, снова началась война, снова пелопонесцы напали на Аттику, и вынудили население скрываться в городе. Вновь сильный флот, на этот раз предводительствуемый самим Периклом, вышел из гавани и опять его успех на пелопонесском берегу принудил спартанского царя к отступлению. Но Потидайя продолжала сопротивляться, приходилось осаждать Коринф, то и дело в колониях, вспыхивало возмущение.

Для того, чтобы спасти Аспазию и своих сыновей, Паралоса и Ксантиппа, от опасности заразы, Перикл, на время своего отсутствия, переселил их за город. Но несчастье следовало за нею и ее школой, после потери Зимайты, потеряли еще Дрозу и Празину: они были освобождены из Мегары победоносным Периклом, чтобы погибнуть в Афинах от ужасной чумы.

Кто только мог, бежал из зачумленного города в окрестности или на близлежащие острова, где опасность казалась меньшей.

Круг друзей Аспазии сузился. Эврипид еще раньше оставил Афины. Он жил на Саламине, в строгом уединении и более всего любил проводить время в прибрежном гроте, в котором в первый раз увидел свет.

Софокл, как прежде, жил в своем деревенском доме на берегу Кефиса и любимца богов не постигло несчастье, поразившее все Афины. Ясная мудрость не изменила ему.

Чума пощадила также и Сократа, хотя он и не оставлял города, бесстрашно бродя по улицам Афин, и повсюду, где только мог, оказывая помощь.

Юный Алкивиад, ввел дочь Гиппоникоса, Гиппарету, супругою в свою дом. Он также презирал заразу, хотя видел, что божественный гнев не щадил итифалийцев и чума отняла у него его лучшего друга, сына Пирилампа, юного Демоса.

Когда Перикл выступил из гавани со своим флотом, Алкивиад сопровождал его. Чума несколько ослабела, но лишь настолько, чтобы дать возможность подумать о самом необходимом. Начавшаяся война, потребовала солдат, но оказалось, что чума сильно уменьшила количество людей, способных носить оружие.

Так же как на море, так и на суше при осаде Потидайи успех и на этот раз сопровождал Перикла, но это уже не имело значения, так как борьба партий охватила всю Элладу и рознь, угасавшая в одном месте, вспыхивала в другом: сегодняшние друзья становились завтра врагами, союзники поминутно менялись, то что выигрывалось в одном месте, проигрывалось в другом; война раздробилась на мелкие отдельные схватки.

Известие, что афинский народ вступил в переговоры со Спартой, заставило Перикла ускорить свое возвращение, он хотел ободрить афинян, рассчитывал удержать их от постыдных условий, но афиняне, потрясенные ударами судьбы, были настроены более чем когда-либо благоприятно для тайных планов Диопита и его единомышленников.

Жрец Эрехтея переболел чумой, но поправился. С этого времени его дикое, фанатическое усердие еще более усилилось; в своем спасении от смертельной опасности он видел божественное указание.

Однажды на Агоре стояла кучка людей и внимательно слушала стоявшего среди них, так как афиняне снова стали осмеливаться собираться, хотя еще незадолго до этого бегали друг от друга, как от самой чумы.

Человек, ораторствовавший в этом кружке, не только с жаром заступался за Перикла, но и смело выступил против суеверия, жертвою которого сделался афинский народ.

Так как в числе слушателей было много приверженцев Диопита и Клеона, то возник спор, кончившийся тем, что на оратора напали его противники.

В эту минуту мимо шел жрец Эрехтея, сопровождаемый довольно большим числом его приверженцев и друзей. Когда он услышал, что хвалят Перикла и осуждают суеверие, черты его лица приняли мрачное, угрожающее выражение. Несколько мгновений он стоял, подняв глаза вверх, как бы ожидая совета свыше, затем заговорил, обращаясь к народу:

— Знайте, афиняне, — говорил он, — что в эту ночь боги послали мне сон и теперь вовремя привели меня сюда. В Афинах долгие годы совершались преступления за преступлениями. Софисты и отрицатели богов смущали вас, гетеры овладели вами; храмы и божественные изображения воздвигались не во славу богов, а для поощрения расточительности, из простого тщеславия, на пагубу благочестия отцов. То, что вы теперь переносите, послано вам в наказание за расточительность, за отрицание богов. Не в первый раз гнев богов поражает эллинов и вы знаете каким образом в древние времена смягчали их гнев, вы знаете, что часто боги умиротворялись только высшею из всех жертв, человеческой жертвой. Схватите этого богоотступника! Его жизнь за дерзкое отрицание богов и так должна быть у него отнята — это преступник, которого ожидает неизбежная смерть, но вместо того, чтобы принять смерть от руки палача, он должен быть, по древнему обычаю, принесен, как очистительная жертва богам, должен быть с музыкой и пением проведен по всему городу, затем сожжен и пепел его развеян по ветру.

Во время речи жреца, народ все прибывал; в числе слушателей был и Памфил. Когда он услышал, что желают предать смерти друга и защитника Перикла, то сейчас же выразил свое согласие.

— На берегу Элиса день и ночь горят костры, на которых сжигают погибших от чумы — там найдется место и для этого преступника, — сказал он, схватил обвиняемого и хотел потащить его за собою, но в это время по Агоре проходил Перикл. Он услышал шум и подошел узнать о его причине.

Из громких криков толпы он узнал, что собираются принести в жертву богам богоненавистника Мегилла. Перикл бросился было ему на выручку, но его остановил Диопит.

— Назад, Перикл! — закричал жрец Эрехтея, — или ты хочешь и на этот раз отнять у богов то, что им принадлежит по праву, чего они повелительно требуют! Неужели ты хочешь воспретить афинянам принести искупительную жертву, и, наконец, спастись от беды, в которую поверг их никто другой, как ты сам? Разве ты не видишь до чего довело твое ослепление, некогда благословенный богами народ? По твоей милости он забыл древние благочестивые обычаи, стал стремиться к богатству и тщеславному блеску, к ложному свету и даже слушал речи богоотступника.

— А ты, Диопит, — с серьезной и спокойной решимостью возразил Перикл, — куда думаешь ты вести афинян? К фанатическому убийству граждан? К возобновлению грубых, бесчеловечных обычаев, от которых с ужасом отвернулся ясный эллинский дух?

— Благодари богов, о Перикл, — снова возвысил свой голос Диопит, — что они дали нам в руки этого человека! Благодари богов, что на этот раз они хотят довольствоваться его кровью, так как, если бы они стали требовать от нас настоящего виновного, самого виновного из всего афинского народа, то мы должны были бы схватить тебя, так как ты преступник, ты виновник божественного гнева, проклятие тяготеет над твоим родом. Из-за тебя и твоих друзей, Афины сделались безбожными, из-за тебя вспыхнула у нас война. И самый ужасный божественный бич, чума, может быть вполне умилостивлена только твоей кровью.

— Если это так, как ты говоришь, — спокойно возразил Перикл, — то отпустите этого человека и принесите в жертву того, кого вы считаете наиболее виновным.

С этими словами он освободил из рук Памфила приговоренного к смерти.

С довольной гримасой выпустил тот свою жертву и, не колеблясь, наложил руку на ненавистного, самого предавшегося ему в руки, стратега.

— Чего вы колеблетесь? — продолжал Перикл, обращаясь к смущенным афинянам. — Или вы думаете, что я предложил вам себя, рассчитывая на пощаду? Поверьте, афиняне, мне все равно — пощадите ли вы меня, или предадите смерти. Я думал вести Афины к счастью, к славе, к блеску, к свету истины и свободе, а теперь вижу, что какие-то тайные силы снова влекут нас обратно к мраку и суеверию, что несчастья не только вокруг Эллады, но и внутри нас самих мрачные силы одерживают победу над светлыми. Я благодарю богов, что не переживу блеска и славы моей родины — убейте меня!

Молча и неподвижно продолжали стоять афиняне; Памфил начал терять терпение. Тогда вышел из толпы один человек и, сделав вид, что хочет идти прочь, сказал:

— Если вы хотите убить Перикла, то делайте это без меня, я не хочу этого видеть. Во Фракии, когда я был тяжело ранен и когда все хотели оставить меня врагам, он на собственных руках вынес меня.

— И я тоже ухожу! — вскричал другой. — Он помиловал меня в самосской войне, когда остальные, враждебные мне стратеги, за ничтожный проступок приговорили меня к смерти.

— И я не хочу иметь ничего общего с этим делом, — сказал третий. — Перикл помог мне, когда я не мог найти справедливости во всех Афинах.

— И мне! И мне! — раздалось из толпы.

— Перикл не сделал зла ни одному из афинян! — раздалось со всех сторон.

— Оставь Перикла, Памфил! — раздались сначала отдельные голоса. Затем к ним присоединялось все больше и больше, и, наконец, стал слышен один общий крик:

— Оставь Перикла, Памфил! — неслось со всех сторон.

Этому человеку, даже в свои худшие минуты, афиняне не могли сделать зла.

— Ты еще раз победил! — вскричал Диопит, освобождая Перикла. — Но это надеюсь, последнее твое торжество. Я снова обвиню тебя, если боги не умилостивятся.

Вскоре после этого оба сына Перикла, Паралос и Ксантипп, пали жертвою чумы. Жрец Эрехтея с удовольствием указывал на божественное проклятие, пресекшее род Алкмеонидов.

Сила чумы снова возросла. Диопит и его приверженцы постоянно указывали на выпущенную искупительную жертву и на Перикла. Афиняне были возбуждены более чем когда-нибудь. Великий человек, после стольких несчастий, разразившихся над его головой, потрясенный смертью сыновей, с мрачным равнодушием предоставил врагам действовать.

Предложение лишить Перикла должности стратега и всех других обязанностей по управлению, возложенных на него афинянами, было принято в народном собрании. После десятков лет славного правления, Перикл-Олимпиец должен был снова сделаться простым афинским гражданином.

На Агоре теперь ораторствовал Памфил, восхваляя своего друга Клеона, его мужество, его способности и предлагая отдать в его руки бразды правления.

После долгих и горячих споров, из толпы вдруг вышел человек, бедно одетый, со странным, полудиким видом и начал с жаром говорить перед народом.

— Сограждане! Я бывший торговец лентами из Галимоса. Пятнадцать лет назад я был в числе тех, кто решил строить Парфенон и вот что я скажу: мы сменили Перикла — мы, афинские граждане! И это хорошо. Хорошо, в том отношении, что у нас в Афинах оказывается еще есть народное правление — в остальном же смешно и странно. Отстранить сейчас от власти Перикла, значит в некотором роде отрубить себе ногу в ту минуту, когда нужно принимать участие в беге на олимпийских играх…

— Довольно о Перикле, — перебил торговца лентами раздосадованный Памфил, — мы не хотим больше слышать о Перикле — он никуда не годится. Говорят он болен, зачем нам больной человек?

Однако как бы ни был дик вид торговца из Галимоса, его слова подавляли своей логикой.

Потидайя наконец пала и надежды снова возродились. Настроение впечатлительных афинян быстро изменилось. На следующий день они устремились на Пникс, где Периклу были возвращены все его ложности и почести. Они думали, что он все еще прежний Перикл, но они ошибались.

Софокл первый принес своему другу известие о новом решении народа.

— Афиняне все возвратили тебе обратно, — сказал поэт, — поздравляя Перикла.

— Все, — с горькой улыбкой повторил Перикл, — все… кроме веры в них, в счастье Афин и в себя самого. Да, Диопит может торжествовать. Главной своей цели он, конечно, не достиг, но то, что он и его приверженцы готовили уже давно, не погибло в афинском народе. Минута гибели еще не наступила, но мрачная будущность уже набрасывает свою тень на настоящее.

Чума начала свирепствовать с новой силой.

Однажды была мрачная, ужасная ночь, тяжело ударялись волны о каменную дамбу в Пирее, качались корабли в гавани, трещали мачты, холодный ветер завывал на улицах города, хлопал дверями опустелых домов. Часто казалось, что это не шум ветра, а вопли и вздохи плачущих матерей.

Вершина Акрополя была закутана в черное облако, посвященные богине щиты, повешенные на архитравах Парфенона, со звоном ударялись друг о друга, ночные птицы кричали, громадная статуя Афины-Паллады с копьем и щитом, подрагивала на своем гранитном пьедестале.

В эту мрачную, бурную ночь, когда все скрывались по домам, по улице бродил лишь один человек, влекомый странным волнением. Это был Сократ. Он не бросил старой привычки бродить по ночам. Точно влекомый духом несчастья, он очутился перед домом Перикла. Дверь была открыта. Он вошел.

В перистиле, на пурпурных подушках лежал Перикл, одетый в белые одежды, зеленые ветви сельдерея украшали его чело. Рядом, с опущенной головой, сидела Аспазия бледная и молчаливая, как каменное изваяние.

Величествен и прекрасен казался герой, пораженный стрелой ангела смерти. Его мужественное лицо было так же кротко, как и при жизни, даже чума не обезобразила его благородных черт, казалось, что смерть не сразила Олимпийца, а возвела на ступени полного величия. Сократ не мог отвести взгляда от бледного лица женщины. Она казалась ему олицетворением Эллады, печально сидящей у смертного ложа благороднейшего из своих сынов. Как бледна и серьезна казалась, в чертах этой прекрасной женщины, некогда столь веселая Эллада!

Наконец, Аспазия подняла глаза и взгляд ее встретился со взглядом Сократа. Никакими словами не выразить чувства, отразившегося в этом взгляде.

Постояв немного, Сократ исчез, беззвучно, как тень, и снова бледная Аспазия осталась одна у смертного ложа великого эллина…

Сократ продолжал свое ночное странствование. Бесцельно бродил он по улицам в сильном возбуждении.

Под утро, он оказался у дома, в котором происходило какое-то движение, люди входили и выходили из него — это был дом Аристона, благородного афинянина.

Сократ остановился и узнал, что в эту ночь у Аристона родился сын. После стольких смертей, он наконец увидел пробуждающуюся жизнь…

Задумавшись шел Сократ от дома Аристона. Он поднялся на холм, с которого увидал освещенную лучами утреннего солнца Аттику. К Сунию шло подгоняемое свежим морским ветром судно. Это судно уносило сатира и вакханку, Манеса и Кору, на север, к новой родине. Они стремились туда, призванные основать царство добра на развалинах красоты, стремились вперед, воодушевленные своей любовью. Стоя на палубе, они смотрели на берег, прощаясь с Афинами…

Ф. Маутнер. Ксантиппа. Перевод с немецкого

I

После смерти своего знаменитого супруга Аспазия провела положенные шесть месяцев траура в полном уединении в доме, где умер великий Перикл. Окруженная лишь свитками и нотами, коротала время прекрасная Аспазия, но вот полугодовой срок миновал и она, удовлетворив требования приличий, готовилась снова появиться в свете. Хотя лишь немногие афинские богачи-подагрики помнили ее бурную молодость, однако она настолько сохранила свою красоту, что все добропорядочные женщины Афин питали к ней непримиримую ненависть.

Мужчины, напротив, держались иного мнения. К чести Аспазии надо сказать, что к ней благоволила не одна золотая молодежь, но и вышеупомянутые богатенькие старцы. При взгляде на пленительную вдовушку, они тотчас же забывали свою болезнь. Со времени вдовства, у Аспазии не было недостатка в женихах.

В числе прочих искателей ее руки был и один скульптор. Звали его Сократом. Всему свету, кроме самого Сократа, было известно, что Аспазия смеется над его любовью и терпит этого поклонника, давно перешагнувшего юношеский возраст, только ради его остроумной веселости. Этот человек обладал каким-то неодолимым очарованием; все невольно подчинялись ему, часто негодуя и возмущаясь против такого подчинения. Пока он был рядом, присутствующие платили мудрецу дань почтения, но стоило Сократу показать спину, как его поднимали на смех, потешаясь над неказистой внешностью и чудачествами бедного скульптора.

В сорок лет Сократ облысел; только на затылке у него вились длинные темно-каштановые кудри. Очень низкий ростом и уже с порядочным брюшком, он не ходил, а как бы приплясывал на своих поджарых ногах с необыкновенно длинными ступнями. Большие блестящие глаза Сократа имели неприятное свойство выпучиваться в минуты волнения; это портило красоту его благородного лба; маленький вздернутый нос почти исчезал между толстыми щеками, а широкий рот и толстые губы довершали безобразие чудака. Аспазия держала у себя прехорошенькую служанку, в Афинах про нее ходил слух, что она перецеловалась со всеми горожанами, достигшими юношеского возраста; один безобразный скульптор не удостоился такой чести.

И вот однажды Сократ явился к Аспазии. Стоял удушливо жаркий день. Усевшись возле хозяйки, гость сначала погрузился в созерцание своих довольно неопрятных ногтей, а потом сложил руки на толстом брюшке и сказал:

— Вам уже давно известно, что я в вас влюблен. Положим, с моей стороны это очень неблагоразумно, но любовь и благоразумие — два таких понятия, которых и самому Гомеру не удалось бы сочетать в гекзаметре. Однажды мне пришло в голову сделать статую прелестной Афродиты в тот момент, когда она дает пощечину мудрости в образе Афины-Паллады. Однако вернемся к делу: итак я влюблен. Конечно, я пришел сюда не за тем, чтобы сделать любовное признание, потому что, во-первых, это вас не касается, а, во-вторых, мои чувства вам давно известны; но я, намерен на вас жениться, а это вы уж непременно должны узнать. Я долго размышлял над самим понятием брак и пришел к тому заключению, что супружество в том виде, как оно существует у нас, крайне тягостно и стеснительно для обеих сторон; по-моему, оно противно природе средних людей, к которым я причисляю и себя. Поэтому брак с молоденькой, неиспорченной девушкой, легкомысленно решившейся отдать мне свою руку, был бы для меня великим бедствием. Между тем вы уже успели пережить годы юношеских самообольщений: В обществе знатных друзей, художников и царственных особ, вы познакомились со всеми радостями жизни и теперь наслаждаетесь спокойным существованием вполне удовлетворенного человека. Во время болезни моего друга Перикла, вы показали себя терпеливой сиделкой. Но самое главное то, что с вами можно перекинуться разумным словом. Сопоставив все это, я подумал: почему бы мне на вас не жениться?.. Вам, пожалуй, кажется странным, что я так колеблюсь принять решение, подсказанное только одной любовью. В сущности я хочу убедить более самого себя, чем вас, в благоразумии задуманного шага и сильно побаиваюсь, не ослепляет ли меня в данном случае моя страсть. Ведь она, порой, наталкивает на ложные выводы. Но дело в том, что я становлюсь нормальным человеком только рядом с вами и бываю печален, глуп, нездоров, когда вас нет. Итак, сделайте меня веселым, мудрым и здоровым: будьте моей женой!

Стоило послушать, как дрожал голос мудреца во время его убедительной речи, чтобы понять, почему Аспазия не прервала этого признания в любви. Она молча сидела перед ним, удерживая дыхание, готовая разразиться гомерическим хохотом. Скульптор тем временем овладел ее рукой, и Аспазия почувствовала невольный прилив малодушия. Пожалуй, она склонилась бы даже в его объятия, чтобы утешить добряка в своем отказе, если бы в эту минуту не раздались чьи-то громкие шаги; и в комнату не вошел нежданный посетитель. Гость извинился за свое появление без доклада, но его самоуверенная мина говорила, что он считает себя вправе обойтись без этой условности и если извиняется, то лишь по привычке к тонкому обращению. Это был жрец храма Геры, Ликон, финикиянин родом. Ликон был еще и сватом. Видя его фамильярность с красавицей Аспазией, Сократ покраснел от гнева. Между тем хозяйка дома с живостью поднялась с места, ласково поздоровалась с гостем, посмотрела на него вопросительным взглядом и весело засмеялась, когда тот многозначительно кивнул ей головой, как будто говоря: «все устроилось отлично».

Потом Аспазия повернулась к новому просителю ее руки и воскликнула:

— Ваше предложение, любезный Сократ, делает мне большую честь, только вы опоздали. Но в знак моего доверия и дружбы я сообщаю вам первому новость, которая, может быть, уже с завтрашнего дня будет занимать все Афины. Я выхожу замуж за торговца шерстью Лизикла. Заранее приглашаю вас почтить своим присутствием свадебный пир. Нам следует оставаться друзьями. Кто знает, пожалуй, потом, сделавшись супругой Лизикла, я еще увлекусь вами не на шутку!

Сократ тем временем успел овладеть собою. С насмешливой улыбкой пожал он протянутую ему руку и произнес:

— Ах, как мне хотелось бы теперь узнать, сколько овец составляют эквивалент прелестной и умной женщины! Пускай мудрый Лизикл скажет откровенно, какое число этих кротких животных ему пришлось остричь, прежде чем он осмелился просить руки мудрой Аспазии. С моей стороны глупо презирать его. Кто нашел средство добиться вашей благосклонности, тот, конечно, достойнее вас. Теперь я опять заживу по-старому и попытаюсь приучить себя к мысли, что мне суждено скоротать век холостяком. Это будет не легко, потому что я целые месяцы мысленно готовился к браку. Прощайте и смейтесь, сколько душе угодно, за моей спиной.

Однако Аспазия ни за что не хотела отпускать Сократа. Она так долго упрашивала его остаться, что он, наконец, уступил ее просьбам. Тогда хозяйка принялась расспрашивать Ликона, согласился ли торговец шерстью на все поставленные ею условия; затем прочитала проект брачного контракта и пожелала узнать мнение Сократа на этот счет. Но отвергнутый жених решительно отказывался рассуждать по этому вопросу, после чего Ликон заметил с некоторой обидой:

— Оставьте его, госпожа. Философствующий скульптор считает недостойным себя снизойти до разговора с каким-то жалким брачным агентом. Я уверен, что он не уважает во мне даже духовное лицо.

— Ошибаетесь! — возразил Сократ. — Вы справедливо попрекнули меня философским дилетантизмом. Сознаюсь, что мне приятнее быть хорошим философом, чем плохим скульптором. И ни одна профессия не касается так близко настоящего философа, как профессия устроителя брачных союзов. Ведь когда мы философствуем, вся наша работа клонится к сочетанию двух понятий, которые очень часто противятся этому. От сочетания понятий происходят новые понятия, как у людей являются плоды супружеских союзов, причем, однако, этот результат, — как часто бывает и в браке между людьми, — приносит пользу одним сватам и повивальным бабкам, вместо самих вступающих в брак. Поэтому я сочту за честь, если меня станут сравнивать со сватом или акушеркой.

Жрец скорчил любезную улыбку; Аспазия засмеялась.

— Ваша ирония, милейший Сократ, к сожалению, всегда имеет двоякий смысл, — поспешно произнесла она. — Но вам следует покороче познакомиться с Диконом. Пускай он, не медля, отыщет для вас жену и притом безвозмездно; Лизикл заплатит ему такой большой гонорар, что он может оказать мне эту маленькую услугу.

Ликон сделал протестующий жест.

— Вы называете «маленькой» услугой хлопоты по отысканию жены для Сократа?! — воскликнул он. — Да любого афинянина несравненно легче женить, чем его. Какие у него достоинства? Физическая красота? Поднесите ему зеркало и спросите его самого… Затем, разве он богат или по меньшей мере обеспечен? Духовный сан позволяет мне быть откровенным, а как брачный агент, я тем более должен говорить прямо. Итак, скажем без околичностей, что у Сократа столько же таланта к скульптуре, сколько у совы — к игре на флейте. Правда, ему приходят порой счастливые идеи и он отлично умеет отзываться о чужих произведениях. Но стоит ему взять самому в руки резец, как он оказывается таким же профаном в искусстве, как простой рабочий, дробящий камни на мостовой. Чтобы сделаться простым каменотесом, этот господин чересчур важен, а для скульптора он слишком умен и сумасброден. Что же касается его обхождения, то вы сами знаете любезность Сократа лучше меня. Он еще может пригодиться в богатом доме, где хозяева держат прихлебателей, умеющих рассказывать смешные истории. Будет его терпеть и светская женщина, которая вечно любит задавать вопросы, так что и десять человек не в состоянии ей ответить. Но ведь жена — совсем другое дело. Она ищет в муже трудолюбивого, скромного, добродетельного товарища жизни, способного сочувствовать ее мелким заботам и горестям. Этот же господин, со своею праздностью, чванством и парением в заоблачных сферах, обещает быть прененосным в супружеской жизни. Люди моей профессии — поверьте — безошибочно угадывают все это заранее.

Сократ, по-видимому, даже не слушал Ликона. Но когда тот закончил, он повернулся к нему и произнес:

— Ну, не говорил ли я, что ремесло брачного агента имеет много общего с призванием философа? Если мне вздумается написать о браке, я предварительно поучусь у вас. Большое вам спасибо за меткую характеристику моей личности. Вы убедили меня в собственном ничтожестве. Прошу прощения у Аспазии и отказываюсь от всякой мысли о женитьбе.

Однако хозяйка дома заспорила с Ликоном; она привела некоторые, забытые им, положительные черты Сократа: его непоколебимое спокойствие, физическую силу и еще многое другое, что пришло ей в голову. Жрец только снисходительно улыбался, но когда Аспазия польстила его тщеславию, назвав первым брачным агентом в Афинах, и прибавила, что он обязан, для поддержания своей громкой славы, отыскать жену такому несчастному человеку, как Сократ, он многозначительно подмигнул и умолк с самым таинственным видом. Очевидно, у него было что-то на уме. Аспазия принялась его расспрашивать, и тут Ликон заговорил, оглядывая покровительственно бедного скульптора:

— Чтобы женить этого чудака, нужно подыскать ему редкую женщину. Во-первых, она должна быть одинока, иначе родные воспротивятся такому безрассудному браку. Она должна иметь состояние, — чтобы им обоим не умереть с голоду; должна быть здорова и уравновешенна, потому что ей предстоит много неприятностей с подобным супругом. Она должна обладать умом. Ведь Сократу захочется порой с нею беседовать. А, сверх всего этого, от нее требуются миловидность, молодость, кроткий характер и хорошее воспитание. О, Боги, разве не жалко отдать такой редкий цветок этому человеку?! Но я знаю девушку со всеми вышеупомянутыми достоинствами и намерен осчастливить Сократа, сосватав их! Помните однако, о, высокочтимая Аспазия, что это делается из расположения к вам и при одном условии. Ее зовут Ксантиппа и она сирота. Отец ее был воином, имел состояние, но его убили три года назад, в самом начале войны. Девушка отлично воспитана и будет образцовой хозяйкой, если Сократ сумеет с нею обходиться. Говорю вам, что это настоящий драгоценный камень-самородок.

— Следовательно, с моей стороны было бы глупо шлифовать его, — флегматично заметил Сократ. — Ведь для обладателя сокровища безразлично, блестит ли оно на солнце; любителей же привлекает именно искусная грань и игра драгоценных камней.

— Итак, скажите: согласны вы или нет? — воскликнул жрец.

— Я должен сперва посоветоваться на этот счет со своим маленьким демоном, — с невозмутимой серьезностью сказал Сократ.

Ликон откланялся, предварительно получив несколько поручений Аспазии к ее жениху. Однако, в дверях он обернулся и крикнул еще раз: — Не раздумывайте долго, Сократ! Такую невесту, как Ксантиппа, легко могут у вас отбить, да и мне самому следовало бы требовать для нее большего.

— Кстати, — торопливо заметила Аспазия, — в чем заключается ваше условие? Я должна взять на себя практическую сторону вопроса, потому что Сократ опять витает в облаках.

— Ах, сущие пустяки! Я желаю получить за труды большой бюст Геры, стоящий в его мастерской.

— Как, вы хотите приобрести работу Сократа? После столь резкой критики его художественного таланта?

— Его Гера отдает седою древностью и мы выдадим ее за священное чудодейственное изваяние героических времен.

И Ликон со смехом удалился.

Оставшись снова с глазу на глаз с Сократом, Аспазия некоторое время молчала, посылая в его сторону кокетливые взгляды из-под полуопущенных ресниц. Однако, ей ничего не удалось прочесть на спокойном лице скульптора, и хозяйка задала вопрос:

— Ну, что же советует вам ваш маленький демон, на которого вы постоянно ссылаетесь, когда хотите нас провести?

— Этого я и сам еще не знаю. Только из моих последующих действий обнаружится, в чем заключался его совет. Если бы он был настолько добросовестен, чтобы высказывать прямо свое мнение, то этот малый, направляющий мою волю, не отличался бы демоническими свойствами. На этот раз я могу только надеяться, что он великодушно избавит меня от всяких помыслов о женитьбе. Сегодня я многому научился, дорогая Аспазия, а моя голова хорошо запоминает полезные уроки. Во-первых, я узнал нечто совершенно для меня неожиданное, а именно то, что мы сходимся в одном вопросе с торговцем шерстью Лизиклом — ведь и он, подобно мне, считает вас самой прелестной и привлекательной женщиной в Элладе. Во-вторых, я узнал из верного источника, что давно подозревал и сам: что в искусстве я — жалкий профан, а моя наружность внушает отвращение женщинам. Но так как я — я, то мне поневоле надо мириться со своей долей. Скульптуру я брошу, чтобы не уродовать мрамор, но тогда я еще глубже погружусь в свои умствования и от этого еще больше обнищаю, а для женщины окончательно стану пугалом. Что же касается моих любовных помыслов, то они рассеялись, как дым. Второй Аспазии, сколько мне известно, не сыщешь, а, между тем, она одна подходила мне в силу контраста. Знайте, если бы что-нибудь могло сделать вас еще прекраснее, чем вы есть, так это маленькое сумасбродство в моем духе.

Аспазия спокойно выслушивала похвалы Сократа. Потом она сделала попытку образумить своего друга. Предложение жреца, действительно, выгодно и слова Ликона, по крайней мере, следует серьезно обдумать.

— Ваше намерение жениться на мне, — заключила Аспазия, — очевидно было промахом со стороны маленького демона. Мы, экзотические женщины, можем делать счастливыми только тщеславных мужчин. Перикл был тщеславен и гениален, поэтому я досталась ему. Лизикл тщеславен и глуп, пускай же ему достанется стареющая Аспазия. Но вы, милейший Сократ, к счастью, не сознаете своих высоких достоинств. Тщеславие вам совершенно чуждо. Поэтому предоставьте экзотическим растениям блистать в зимних садах у знатных людей и возьмите себе для домашнего обихода скромную фиалку, которая будет цвести у вашего семейного очага. Вам нужна жена, которая бы стряпала для вас, звала вас к столу, когда вы позабудете о еде, чинила ваше платье, и укладывала вас в постель, когда вы вздумаете созерцать звезды. Я непременно повидаю, ради вас, эту Ксантэ… или Ксантиппу? И, если она мне понравится, я вас на ней женю. Могу ли я быть вам полезной еще чем-нибудь, любезный Сократ?

— Может быть, почтенный Лизикл по вашей просьбе уступит мне шерстяную фуфайку по оптовой цене? Тогда я постараюсь с ним подружиться.

После этого, чудаковатый скульптор окончательно отдался бездействию, слоняясь по театрам и кабачкам, и еще чаще поражая добрых людей своими неожиданными вопросами и загадочными ответами. Между тем Аспазия хлопотала за него с большим усердием. Ей пришлось еще не раз переговорить с Ликоном и эта добрая душа настояла, чтобы жрец познакомил ее с Ксантиппой.

Невеста, которую прочили Сократу, жила в маленьком имении, разоренном во время войны, недалеко от города, и работала без устали, стараясь привести в порядок свое расстроенное наследственное хозяйство. Аспазия явилась к ней под предлогом аренды ее имения и была поражена статной фигурой, правильными чертами и ясными, умными глазами девушки, которая сумела рассказать ей все нужное насчет своего хозяйства очень толково и в немногих словах. Только в ту минуту, когда Ксантиппа собралась проводить посетительницу до ворот, Аспазия заметила, что та слегка прихрамывает на левую ногу.

Вечером Аспазия в шутливом тоне напомнила жрецу об этом недостатке Ксантиппы.

— А что же, вы хотели бы для вашего Сократа невесту без всякого изъяна?! — почти с гневом воскликнул Ликон. — Да он должен благодарить судьбу, что получит жену только с одним пороком.

Сам же Сократ выслушал довольно равнодушно сообщение своей приятельницы, а когда Аспазия упомянула о маленьком недостатке Ксантиппы, он заметил:

— Только из-за этого я, пожалуй, не прочь на ней жениться: хромая жена, по крайней мере, не сумеет всюду бегать за мужем.

Хотя Сократ постоянно отшучивался, когда его спрашивали, намерен ли он в самом деле жениться на Ксантиппе, Аспазия продолжала дело сватовства, вполне уверенная, что предположенная женитьба составит счастье ее чудаковатого друга. Сократ бесспорно нуждался в близком существе, которое принимало бы на себя все материальные заботы о нем, тогда как он безо всякой нужды взвалил бы на свой плечи заботы об отвлеченных материях. Для этой цели годилась только одна женщина, и вдова Перикла считала своим долгом устроить их свадьбу в знак своей дружбы к отвергнутому поклоннику. К тому же, все собранные сведения о прежней жизни Ксантиппы были в ее пользу, и Аспазия решила, что Сократу, с его привычкой пускаться в отвлеченности, нельзя отыскать лучшей подруги жизни. Сирота Ксантиппа слыла рассудительной, трудолюбивой девушкой твердых правил, степенной и серьезной. Хотя ей минуло уже двадцать лет, ни один юноша не мог похвастаться ее благосклонностью; она, по-видимому, была даже совершенно равнодушна к мужчинам. Вдобавок ко всему, девушка отличалась щепетильной аккуратностью, а это служило порукой, что она прекрасно устроит бестолковое хозяйство Сократа.

Собрав о невесте все эти сведения, Аспазия решила познакомить Ксантиппу со своим другом. Самый удобный случай к их знакомству представлялся накануне ее собственной свадьбы на веселом пиру. В этот вечер в доме Аспазии должны были собраться почти все Афины, что давало возможность хозяйке дома, не возбуждая лишних толков, ввести в общество никому неизвестную молодую девушку. Ксантиппа была отчасти польщена таким вниманием афинской львицы. Само собой разумеется, что ни одна из знатных афинянок не присутствовала на этом вечере, зато здесь было много девиц более чем сомнительной репутации, в самых эксцентричных туалетах, а такой подбор дамского общества скорее содействовал всеобщему веселью, чем нарушал его. Собравшиеся мужчины и не ожидали ничего иного; они были очень довольны, что могут держать себя без стеснения, говорить что угодно. Почти каждый из них жил у себя дома в атмосфере показной добродетели и радовался возможности отбросить в сторону лицемерное ханжество. Впрочем, в числе гостей Аспазии находились и солидные люди; их присутствие поневоле удерживало остальных в известных границах, по крайней мере, до полуночи. Крупные тузы с хлебной биржи втихомолку осуждали между собой свободу разговоров в салонах знаменитой куртизанки, но когда сами принимались шутить с какой-нибудь танцовщицей, то всякий раз заходили слишком далеко. Здесь не было недостатка и в богатых землевладельцах; те перебрали с самого начала пира; некоторые юноши из аристократов пробовали было фамильярно обращаться на празднике со своими подругами, но прекрасные глаза хозяйки дома строго следили за всем, не допуская лишних вольностей; со свойственным ей тактом, Аспазия выдвинула на первый план художников и ученых, составлявших большинство в мужском кругу, и эти люди сумели задать хороший тон веселому общему разговору.

Впрочем, невесту нельзя было упрекнуть в излишней щепетильности. Когда скульпторы и живописцы оживляли свои толки об искусстве, выбирая для наглядных демонстраций то роскошный стан, то ручку или ножку одной из присутствующих дам; когда исполняли более чем игривую песенку, когда софисты выступали в защиту какой-нибудь новой теории, например, о свободе любви, горячо отстаивая свое мнение, — глаза прелестной хозяйки вспыхивали и смеялись. Ее жених поневоле корчил кисло-сладкие улыбки, из боязни потерять перед самой свадьбой пленительную невесту.

Между тем, никто из гостей не удостаивался стольких знаков ее внимания, как Сократ. Он явился на пир довольно поздно, в будничном платье и, не поднимая глаз на Аспазию, пожелал жениху такого же счастья, каким наслаждался великий Перикл. Никто не заметил на лице Сократа ни малейших следов печали о потере невесты. С самым спокойным видом расхаживал он по зале, толковал с учеными о науках, с художниками об искусстве, с танцовщицами о танцах, вставляя свои острые словечки. Оригинальные шутки этого невозмутимого философа отличались неожиданностью. В первую минуту они ошеломляли человека, но Сократ удалялся, прежде чем тот успевал опомниться, и только позднее осмеянный догадывался, что попал впросак.

Завидев чудака, желчный драматург Аристофан крикнул ему издали:

— А почему это, почтенный Сократ, вас не было сегодня на жертвоприношении Гере?

Сократ приблизился к нему и сказал:

— Позвольте мне присесть возле вас; я не хочу громко разговаривать о вещах, которые удобнее повторить двадцать раз наедине одному лицу, чем высказать однажды в присутствии двадцати свидетелей. Я не был сегодня на жертвоприношении Гере потому, что эта богиня не импонирует мне ни в каком отношении. Как самостоятельное божество, она состоит лишь покровительницей браков. Я же холост и не признаю ничего священного в этом сомнительном установлении; следовательно, мне нечего бояться мщения Геры. Положим, следовало бы почитать ее, как супругу отца богов, Зевса. Но тут опять у меня возникает сомнение. Если Зевс, как утверждают, действительно взял себе в жены эту сварливую женщину, то в данном случае он обнаружил всякое отсутствие не только свойственной богам премудрости, но, по нашим человеческим понятиям, даже и здравого смысла. Уже за один такой поступок Зевс не достоин почитания. Когда же мне приходится любезничать с дамой ради ее мужа, а этот муж кажется человеком подозрительным, я обыкновенно не обращаю внимания на жену, и вот вам причина моего сегодняшнего отсутствия. Вы же, любезный Аристофан, в сущности должны смертельно ненавидеть эту богиню. Ведь если бы все супружества, как она того желает, были счастливы, драматургам пришлось бы умереть с голоду.

— Вас следовало бы предать суду за богохульство! — со смехом воскликнул Аристофан.

— Может быть, так и случится, — хладнокровно возразил Сократ, — но это, все-таки, не изменит сути вопроса.

В эту минуту, в комнате раздался какой-то шум. Гости бросились туда и увидали перед собою юного Алкивиада, кумира всех танцовщиц, только что поправившегося от полученной в бою раны. Чуть не плача от досады, он приступил к хозяйке, требуя удовлетворения за полученную обиду. Левая щека его пылала, как зарево, на ней был ясно виден отпечаток пальцев. Какая-то молоденькая девушка, одетая не лучше служанки, оказалась виновницей неприятного происшествия. Она ударила Алкивиада за то, что тот позволил себе маленькую вольность с нею. Дерзкая девчонка! Аспазия должна тотчас рассчитать ее; тогда великодушный Алкивиад, пожалуй, смилостивится над дурочкой и найдет ей место получше — в своем собственном доме.

Сократ выступил в качестве примирителя.

— Но почему же вы не ударили девчонку в свою очередь? — спросил он с большим участием.

— Подобный вопрос может задать только мой учитель! Да разве мужчине прилично бить слабую женщину?

— Отчего же нет? Разве мужчине с женщиной нельзя затеять обоюдной драки? Ведь у вас обоих есть кулаки?

— Видите ли, почтенный Сократ, люди дерутся ради чести, а какой же чести можно ожидать от женщины?

— Тогда нельзя получить от нее и оскорбления; ведь как то, так и другое черпается из одного источника. На мой взгляд, эта девушка сильно дорожит своею честью, раз она защищала ее от неотразимого Алкивиада. Если же она умеет постоять за свою честь и вовсе не отличается слабостью, — доказательством чему служит герб, запечатленный на ланите героя, значит, — поединок с нею, пожалуй, имел бы не меньше смысла, чем поединок с мужчиною.

— Делайте с ней, что хотите — воскликнул Алкивиад, — хоть женитесь на ней, если есть охота. Я ошибся в этой злючке, но теперь рассмотрел, что она хромая.

Тем временем, несколько молодых женщин окружили странную гостью, которая так резко возмутилась ухаживанием мужчины; это было вовсе не в нравах здешнего общества. Приятельницы хозяйки восторгались благородным негодованием незнакомки, которая без устали рассказывала, как нахальный молодой человек сначала без церемонии рассматривал ее в упор, потом дерзко подмигнул, и наконец обнял ее. На такую наглость последовал быстрый и внушительный ответ.

Слушая деревенскую невинность, говорившую почти простонародным языком, дамы посмеивались втихомолку и в то же время не без зависти посматривали на ее прелестную шейку, соблазнившую Алкивиада. Особенно горячилась по поводу случившегося долговязая Таргелия.

В молодости ей удалось с грехом пополам подкупить только очень немногих мужчин своей претензией на ученость, потому что ее внешние свойства не пленяли никого; в старости она сделалась святошей и теперь потешала общество своим лицемерным негодованием.

— Эти молодые аристократы воображают, что им все позволено! Отец Алкивиада поступал со мною еще хуже, чем сын поступил сегодня с вами. Но, конечно, я охотнее допускала, чтобы он в таких случаях касался меня самой, а не моей одежды, потому что «стыд остается в одеждах», по выражению Феано.

Молодая девушка покраснела и в замешательстве осмотрелась вокруг. Тут Сократ подошел к долговязой Таргелии, лукаво грозя ей пальцем.

— Вы забываете, милейшая, — сказал он, — что Феано говорила об отношениях супругов, когда произнесла это изречение; смысл же его таков, что и жене необходимо постоянно ограждать свою женскую стыдливость одеждами. Но, если уж вы заговорили о стыде, мне хотелось бы расспросить вас о сущности этого чувства, проявляемого все реже и реже нашими женщинами. Достаточно ли у вас твердая память, чтоб вы могли сообщить мне что-нибудь о нем?

Смеясь и браня Сократа, женщины понемногу разошлись. Скульптор остался наедине с противницей Алкивиада.

— Могу ли я присесть возле вас? — начал он. — Вы должны мне объяснить причину своего гнева. Сознайтесь откровенно: из какого побуждения оскорбили вы моего легкомысленного юного друга? Руководила ли вами смешанная с завистью досада, что он своей бесцеремонностью как бы поставил вас ниже остальных, роскошно разодетых дам? Или вас взбесило его волокитство, к которому вы не привыкли и которого поэтому не сумели оценить по достоинству?

— У меня не было времени соображать, — отвечала девушка, — к тому же я слишком глупа для таких рассуждений. Он забылся, и я его ударила. У нас в деревне всегда так делают.

— Прекрасно; однако, если вы желаете играть видную роль в афинских салонах, а по своей наружности вы имеете полное право рассчитывать на успех — вам необходимо брать пример с других дам. Кто хочет сделать карьеру на этом пути, тот не должен выходить из себя и драться при первом поползновении на любезность со стороны мужчины. Немножко сдержанности, время от времени веселый отпор на словах — это другое дело. Мужчины даже любят своенравных красавиц, и неподатливость в женщине только сильнее привлекает их. Но при этом надо подавать им надежду, что в конце концов они восторжествуют над вашей женской слабостью; в противном случае, ухаживатели отвернутся и скажут: «зелен виноград!» Если же вы не наделены от природы гибкостью характера и не умеете притворяться когда нужно, то сердитой, то ласковой и влюбленной, вам ни за что не сделать себе карьеры. По крайней мере, таково мнение, преуспевающих в здешнем кругу.

— В чем же это они преуспевают? — простодушно спросила девушка, с удивлением взглянув на скульптора своими серьезными серыми глазами.

Сократ, которого трудно было сбить с толку, долго мерил фигуру своей соседки недоумевающим взглядом, прежде чем ответить. Наконец он спросил:

— Как же вы сюда попали, если вам неизвестна главная цель прекрасных подруг Аспазии?

Девушка сообщила ему, что зовут ее Ксантиппой, что Аспазия хотела арендовать у нее маленькое именьице и привезла ее сюда, чтоб она повеселилась. Но Ксантиппа нашла очень мало удовольствия в гостях: в комнатах страшная духота и все присутствующие до того учтивы между собою, что их обращение не может быть приятным. Она же не умеет лгать, а потому сейчас накинет свой платок и уйдет домой. Ей нечего бояться: привязываются же здесь к женщинам пьяные мужчины, а хуже этого не может случиться и на большой дороге в ночную пору.

Сократ с минуту помолчал, затем задумчиво прибавил:

— В таком случае, милая Ксантиппа, мы совершенно с вами сходимся. Я также чувствую себя чужим в этом обществе, где каждый старается быть или казаться не тем, что он есть; я же не в силах найти под этими личинами истину, которую постоянно ищу. Между тем, для меня нет большего удовольствия, как искание истины. Но до сих пор мне также мало удалось найти ее, как и другим; следовательно, я не знаю, заключается ли в ней приятное или неприятное; тем не менее, поиски ее приносят мне наслаждение; вероятно, в них-то и заключается главная прелесть. Однако, все же они тяжелы для человека, и только любовь к правде поддерживает его в этих трудах. Может быть, для вас искание истины и не составляет величайшего счастья жизни, но вы должны любить правду также сильно, как я, потому что ложь вам ненавистна. Значит, мы созданы друг для друга, так как любим одно и то же. Согласны ли вы сделаться моей женой?

Хотя Сократ говорил это очень серьезно, Ксантиппа, смеясь, окинула взглядом его неуклюжую фигуру и воскликнула:

— Для того чтобы жениться, не нужно любить одно и то же, а как раз наоборот! — как говорят добрые люди. Прощайте. Пропустите меня, пожалуйста; вы также назойливо пристали ко мне, как и ваш красивый молодой друг; только ваши приемы деликатнее.

И она выскользнула из комнаты.

Желая пройти в большую залу, Сократ наткнулся на хозяйку дома, которая только что успокоила Алкивиада и теперь собиралась сделать выговор молоденькой гостье, нарушительнице всеобщего веселья. Она спросила Сократа, куда девалась девушка, виновница скандала.

— Если вы говорите о хорошенькой Ксантиппе, — сказал он, — то, по-моему, она лучше и честнее большинства присутствующих здесь ваших приятельниц.

Аспазия попросила скульптора пойти с нею, чтобы остановить беглянку.

Они нашли Ксантиппу у выхода, где она закутывала платком плечи и голову, собираясь уходить.

Аспазия загородила ей дорогу и воскликнула:

— Вы должны немедленно узнать, что я пригласила вас к себе в дом с добрыми намерениями. Вот это мой друг, скульптор Сократ, знаменитый человек у нас в Афинах. Он желает на вас жениться.

Ксантиппа, вероятно, приняла сделанное ей раньше предложение за шутку, потому что теперь, встретив вопросительный взгляд Сократа, почувствовала внезапную робость. Девушку бросило в дрожь при мысли, что этот малорослый толстяк будет ее мужем. И все-таки у нее не хватило духу сказать: «нет». В первый раз со смерти отца, она осознала весь ужас одиночества и робко, почти с мольбою прошептала, обращаясь к Аспазии:

— Ведь я сирота!

— Потому-то вы и должны сами решить свою судьбу, — жестко заметила Аспазия. Потом она попросила скульптора дать ей завтра ответ и, оставив их вдвоем, вернулась к своим гостям.

Сократ предложил девушке проводить ее домой, говоря, что дорогой легче разговориться; к тому же он считал своей обязанностью защищать девушку, которая, может быть, в скором времени сделается его женой.

Они прошли уже довольно большое расстояние от дома Аспазии, как Ксантиппа заметила, что ее спутник забыл свой плащ и шляпу.

— Из этого одного вы можете видеть, что я за человек! — весело воскликнул Сократ.

Он сказал ей, что здоров душой и телом и не обращает никакого внимания на мелкие неудобства жизни. Поэтому из него должен выйти самый непритязательный, терпеливый муж. Но зато он непрактичен, не понимает иногда самых простых вещей, рассеян, любит погружаться в размышления и только в этом обнаруживает примерное прилежание! Нимало не смущаясь, он начертил невесте свой портрет, руководствуясь беспощадными суждениями Ликона о его особе. Они уже дошли до имения Ксантиппы, а Сократ все еще не закончил говорить о своих недостатках.

У молодой девушки проступили даже слезы при мысли о том, что ее сватают за такого ужасного человека. Но вместе с тем она почувствовала невольное благоговение к нему за его редкий дар слова. «Как хорошо сделаться женою такого мудреца!» — мелькнуло у нее в голове. Ксантиппа распрощалась со своим провожатым, пожелав ему спокойной ночи, однако не дала никакого ответа на его предложение.

Сократ два раза смерил расстояние от города до имения и обратно, не придя ни к какому решению относительно затеянной им женитьбы. Утро так и застало его на большой дороге. Тогда он повернул к своему жилищу, бормоча про себя.

— Нам, мужчинам, — бормотал Сократ, — никогда не удастся основательно изучить женщин. Возьмите хоть самых сумасбродных из наших лириков: без женщин они не могут ступить шагу, а также расходятся между собою в мнениях по вопросу: следует ли жениться, или нет. В лучшем случае, брак — это игра в неподтасованные кости. Тут не поможет никакая осмотрительность — все решается жребием. Проще всего было бы погадать на пуговицах — жениться мне или нет. Жаль, что на моем плаще их нет, да если бы и были, то давно бы оторвались. Вот будь у меня жена, и пуговицы, которые могли быть на моем плаще, были бы целы. Вывод отсюда ясен: надо взять себе жену.

II

Бедняжка Ксантиппа горько плакала в ту ночь и торжественно клялась не выходить за придурковатого скульптора; тем не менее, четыре недели спустя, она стала его невестой. Молодая девушка долго не могла преодолеть своего отвращения к нему, а он все раздумывал, затягивая сватовство. Однако его приятельница Аспазия не дремала. Она так красноречиво описывала Сократу преимущества брачной жизни вообще и достоинства Ксантиппы в частности, а невесте говорила с таким увлечением о знаменитости, редком уме и детской беспомощности Сократа, что ей удалось выманить согласие у обеих сторон, прежде чем и жених, и невеста успели окончательно проверить свои собственные чувства.

Таким образом, вскоре была отпразднована и эта свадьба. Брачный пир, устроенный в доме Аспазии, хотя и не отличался пышностью, но прошел крайне весело. Лизикл произнес премилую речь, сочиненную для него супругой. Только под конец, когда торговец шерстью назвал себя «преданной сестрою» молодых — Аспазия в спешке позабыла, что речь готовится для мужа — торжественное настроение растроганных гостей перешло в бурную веселость. Гости хохотали и во время курьезной пантомимы; поставленной учениками Сократа. В ней было символически изображено могущество любви. Бедняжку Эрота преследовала брачными предложениями коренастая крестьянская девица, сыпавшая направо и налево полновесные пощечины. Чтобы избавиться от нее, шаловливый божок надел на себя маску ночной совы и вращал по сторонам чудовищными круглыми глазами, отворачиваясь только от своей преследовательницы. Та сначала испугалась, но потом самыми ласковыми жестами дала понять, что она узнала победителя сердец даже и под этой безобразной оболочкой. Тут Эрот сбросил с себя совиную голову и явился в маске Сократа. Девушка удвоила комические проявления нежных чувств. Тогда бог сбросил с себя и вторую личину, и зрители увидели перед собою лучезарного Эрота. Влюбленная крестьянка застыла в восторженной позе. Наконец и одежда олимпийца полетела на пол, а перед публикой предстал смеющийся Алкивиад.

Пир закончился непродолжительным возлиянием, во время которого Сократ без труда победил всех как в питье, так и в разговорах. Ксантиппа, в первый раз выпившая один стаканчик сладкого вина, к своему удивлению, заметила, какое магическое действие производят на слушателей смелые суждения и тонкость доводов Сократа. Тут она поняла, какая для нее честь праздновать свою свадьбу в доме знаменитой афинянки и как ей следует гордиться своим мужем, — несомненно умнейшим человеком в этом избранном кругу.

Все Афины чтили его, как мудреца, и молодая женщина мысленно дала обет признать Сократа с этого дня своим безусловным господином, быть ему доброй женой и мириться даже с его капризами, если они за ним водятся. Неказистая внешность мужа не отталкивала ее более: Ксантиппа никогда и не заглядывалась на красивых юношей; кроме-того, Сократ не был уродом, когда говорил. Например, когда он объяснял за свадебным пиром сущность любви, подзадоривая Алкивиада лукавыми замечаниями, что его Эрот бежал от женщины. Надо было видеть, как светились при этом его глаза умом, лукавством и добродушием! Каждая девушка могла потерять голову при взгляде на мужа Ксантиппы.

Но вот наступило время подумать о возвращении домой. Сократ спокойно поднялся с ложа и взял под руку жену. Хозяйка шепнула что-то на ухо Ксантиппе. Лизикл выразил Сократу надежду часто видеть его с женой в доме Аспазии. Новобрачные отправились к себе; молодежь, пировавшая на свадьбе, провожала их. Сначала супруги молча шли впереди, прислушиваясь к шутливым песням веселых спутников. Но вот Сократ обернулся, выпустил руку Ксантиппы и бросил какое-то замечание насчет действия вина. Один из провожатых ответил ему необдуманной, задорной фразой. Философ тотчас воспользовался его оплошностью, чтобы вывести из этого поучение, и между мужчинами завязался громкий спор. Сократ овладел нитью разговора и принялся доказывать, что как позволительно много пить только тому, кто не скоро хмелеет, так и высшие задачи жизни может ставить себе лишь художник, писатель и государственный муж, потому что он сумеет с трезвой правдой и настойчивостью воспроизвести или осуществить то, что было воспринято им в бурный момент вдохновения. Увлекшись беседой, Сократ незаметно смешался с толпой гостей; Ксантиппа шла немного впереди, совершенно одна, понурив голову и стыдясь, что идущая сзади молодежь заметит ее легкую хромоту.

Дойдя до скромного жилища скульптора, она остановилась в нерешительности и взглянула с умоляющим видом на мужа. Только один Алкивиад обращал на нее внимание во время пути и теперь заметил, что щеки молодой женщины были влажны от слез.

— Учитель, — сказал он Сократу, — вы заставляете дожидаться свою супругу.

Сократ с улыбкой, кивнул головой, договорил до конца начатую фразу и повел молодую жену в свой убогий домик. На улице гости затянули песню, перещеголявшую своею бесцеремонностью все предыдущие. Один Алкивиад молча пошел своей дорогой.

Проснувшись на следующее утро, Ксантиппа удивилась, видя, что она одна. Прежде всего новобрачная стала осматриваться в своем новом жилище. Результат этого осмотра был неутешителен. В комнате не оказалось ни одного цельного сидения, на кухне ни одного не растрескавшегося горшка. К счастью, домашняя утварь в имении, сданном в аренду, осталась в ее распоряжении. Ксантиппа решила сегодня же перевезти оттуда все необходимое.

Весело принялась она за перевозку своего имущества. Даже при помощи служанки ей понадобилось несколько недель, чтобы привести в порядок запущенное хозяйство. Обе женщины возились с утра и до вечера: мыли скоблили, чинили. Наконец, все в доме было прибрано и блестело чистотой, к удовольствию молодой хозяйки.

Только одно огорчало неутомимую Ксантиппу: Сократ, уходивший с утра из дому, возвращаясь по вечерам, не удостаивал ни одним одобрительным взглядом этих постепенных улучшений, превращавших заброшенную лачугу в благоустроенное и даже красивое жилище. Однажды жена, потеряв терпенье, насильно потащила его на кухню, чтобы Сократ полюбовался медной посудой, расставленной на полках и блестевшей, как золото. Но это зрелище нисколько не заинтересовало философа и он сухо заметил:

— Медная ярь — один из самых сильных ядов. Причиняя жестокие боли, он даже не всегда убивает, что во всяком случае было бы маленьким удовлетворением за перенесенные мучения.

— Но ведь эта медная посуда здесь только для красоты, а не для того чтобы готовить в ней кушанья! — сердито воскликнула Ксантиппа.

— Ах, вот как — для красоты! Скажи мне, милая Ксантиппа, разве кухня — храм, что ее следует украшать?

— Скажи, по крайней мере, что тебя радует новое устройство нашего дома.

— Да оно меня вовсе не радует, — равнодушно возразил Сократ.

Сначала Ксантиппу сердили такие разговоры, но потом она привыкла к неизменному правилу мужа — отвечать на все правдиво и серьезно даже в том случае, когда вежливость требовала от него только самой незначительной снисходительности. Целый день Сократ предоставлял ей хлопотать по хозяйству и распоряжаться домашними делами, а перед отходом ко сну затевал с ней поучительные беседы, во время которых жена часто сердилась, потому что Сократ вечно оказывался правым и настаивал на правоте своих мнений с беспощадною логикой, терпеливо развивая поднятый вопрос во всех подробностях. Но если споры с мужем и раздражали молодую женщину, зато на другой день ей было о чем размышлять. Порою она заводила разговор о том же предмете со своею служанкой, превращаясь таким образом в учительницу. Служанка слушала ее и только дивилась. Мало-помалу Ксантиппа стала сознавать, что в обществе Сократа она приобрела кое-какие познания, они были ей очень полезны, когда она изредка присутствовала на вечерних пирах Аспазии, невольно робея и теряясь среди многолюдного собрания. И если ей до сих пор не удалось усвоить царившего здесь легкого тона, зато она прислушивалась к серьезным беседам, которые стали для нее теперь гораздо понятнее.

Таким образом, Ксантиппа постепенно признала превосходство мужа, испытывая почти благоговение перед не вполне сознаваемым ею величием этого гения. Она даже находила, что, строго говоря, ей выпал на долю счастливый жребий. Только с практической точки зрения Сократ никуда не годился, как хозяин. Прошло полгода со дня их свадьбы, а он не принес ей ни единого обола на домашние потребности и к тому же она получила довольно внушительный счет от виноторговца. Благоразумная, бережливая Ксантиппа пришла в ужас. В тот же вечер она спросила своего благоверного, куда уходят его заработки. Сократ улыбнулся, заметив ее озабоченность, и сообщил, что вот уже несколько месяцев ему не удается ничего заработать. С тех пор как началась война, а в особенности после смерти Перикла, в Афинах не производится почти никаких построек; спрос на скульптурную работу сильно упал; немногие заказы, какие еще можно получить, достаются, конечно, в руки знаменитых, опытных мастеров, а так как он не особенно искусен в своем деле, то и не имеет права жаловаться. Ведь он еще до помолвки добросовестно сознался Ксантиппе в своей бедности. К счастью, она получает с имения достаточный доход, которого хватит на них обоих, а поэтому не все ли равно, есть у него работа или нет?

Ксантиппа долго не знала, как ей воспринимать подобные речи. Шутит ее муж или говорить серьезно? Не смотря на его чудачества, она была готова считать Сократа умнейшим человеком и относиться к нему снисходительно. Но теперь оказывалось, что он не придает никакого значения самым важным вопросам практической жизни. Такое открытие поразило ее. Бедной женщине стало опять также страшно за себя, как и в тот день, когда Сократ просил ее руки.

Неужели он действительно одержим демоном, как часто уверял ее в шутку, и потому не хочет знать обязанностей, налагаемых на каждого порядочного человека? Ведь всякий должен трудиться для поддержания собственной жизни. Чем же и отличаются блаженные боги от смертных, как не своею праздностью? Но между смертными не стыдятся жить без труда одни проходимцы, воры да нищие. Кто же такой Сократ: проходимец или бог?.. Бог?! Стоило только взглянуть на расплывшуюся фигуру этого человека, чтобы отбросить подобную мысль, как преступное богохульство! В таком случае, проходимец? Страшно допустить, что муж честной Ксантиппы, дочери почтенных людей — какой-то уличный бродяча; но, кажется, на деле выходит так.

Где же проводил этот лентяй целые дни, если не в своей мастерской у новых, ворот? Жена сердитым тоном задала ему последний вопрос, но Сократ заметил:

— Ты хочешь со мной побраниться, как я заключаю по твоему тону. Спорить об отвлеченных вещах я всегда готов; для этого можешь будить меня хоть среди ночи. Но если ты намерена оспаривать мое право распоряжаться собою, то тебе предстоит делать это одной. Споров о «моем» и «твоем» нельзя вести, не горячась; я же давно отвык от горячности и мне будет трудно привыкать к ней снова, разве уж ты сама, милая Ксантиппа, хлопочешь об этом.

С такими словами Сократ улегся спать и вскоре заснул, не слыша доброжелательных, но довольно резких наставлений своей дражайшей половины.

Жена всю ночь не смыкала глаз. Заботы о будущем удручали ее и она решилась серьезно усовестить мужа, доказав ему необходимость более разумной жизни. С тех пор, когда Сократ весело возвращался по вечерам в свой уютный домик после отлучек, продолжавшихся почти полсуток, Ксантиппа ловко выспрашивала его, с кем он сегодня разговаривал, что видел и слышал. Он охотно отвечал на ласковые расспросы, и она мало-помалу узнала о муже самые неутешительные вещи.

Сократ на самом деле забросил работу, после того как Ликон открыл ему глаза на его неспособность к искусству. Каждое утро этот беззаботный человек отправлялся прежде всего на рынок, где ни разу не купил для себя даже луковицы, что не мешало ему однако осведомляться о цене всевозможных продуктов. Тут, во время разговоров с продавцами, он мимоходом узнавал много любопытных, поучительных вещей: например, знакомился со способом выращивать какие-нибудь редкие плоды, или с особенностями той или другой породы жив’отных, употребляемых в пищу. У Сократа было много знакомых между слугами и служанками, приходившими сюда за провизией для господ. Они хотя и осмеивали его, но также нередко прибегали к нему за советом, попадая в беду по собственной оплошности. Всесветному другу порою удавалось мирить между собой рассорившихся слуг или выпрашивать у их господ прощенье провинившимся. В таких невинных занятиях обыкновенно проходило время до полудня. Затем Сократ посещал постройки, мастерские живописцев и скульпторов, где часто приводил в восторг художников своими суждениями о их работах, но еще чаще сердил их и сбивал с толку.

Нет ничего удивительного, что Сократа осыпали приглашениями на обеды. Он принимал их также просто, как и в то время, когда был холостяком; поэтому афинские мужи нимало не беспокоились о супруге философа, точно ее вовсе не существовало, и только дразнили порою Сократа его супружеским счастьем. Сократ же, со своей стороны, по-прежнему относился скептически к преимуществам брачной жизни и довольно небрежно отзывался об умственных способностях женщин. Отсюда у людей, не знавших Ксантиппы, сложилось на ее счет не особенно лестное мнение.

Таким образом, философ почти ежедневно обедал у кого-нибудь из своих почитателей, а так как во всяком доме, куда его приглашали, непременно собиралось по этому поводу еще человек двенадцать гостей, напросившихся к хозяину ради интересного посетителя, то Сократу приходилось пировать чуть не каждый вечер. За тонкими блюдами и редкими напитками велись живые беседы, которыми обыкновенно руководил он сам, неутомимый в спорах, неистощимый в красноречии.

Узнав о таком печальном для нее положении вещей, бедная жена впала в мучительное беспокойство. До своего замужества, Ксантиппа работала без устали целые дни, а по ночам спала, как убитая. Теперь же, несмотря на усталость, сон бежал от ее глаз и в тревожных сновидениях она часто видела мужа — причину своих горьких забот. Иногда ей снилось, что он с трудом плетется домой, преследуемый насмешками озорников — уличных мальчишек; другой раз она видала Сократа мертвым у своих ног, между тем как его душа уносилась на небо в виде прекрасного лучезарного бога.

У Ксантиппы не было ни одного близкого человека, с кем она могла бы поговорить по душе. Служанка, слыша ее жалобы на судьбу, неизменно рассказывала ей в утешение одну и ту же историю про своего прежнего господина, который женился из-за денег, а потом тиранил жену. Аспазия, на робкое замечание Ксантиппы о непрактичности Сократа, прочитала ей длинную лекцию об общности имуществ в браке, раскрепощении женщины и положении необразованной жены, которой не остается ничего другого, как принести себя в жертву, чтобы доставить необходимый досуг гениальному мужу. Ксантиппа очень колко возразила на это, что Аспазия, по-видимому, доставляет также мало досуга чужим мужьям, как и своему собственному. Приятельницы даже слегка побранились между собою, и жена Сократа с тех пор перестала верить доброжелательству Аспазии.

Чем больше Сократ погружался в свою праздную жизнь, тем сильнее чувствовала Ксантиппа холод одиночества в своем покинутом жилище. Прошел целый год, а ее муж и не думал изменять своих привычек. Наконец, однажды она собралась с духом и настоятельно потребовала от него, чтоб он перестал гневить бога своею леностью.

— Ну, что бы ты стала делать на моем месте? — спросил тогда Сократ. — Ведь если ты от меня чего-нибудь требуешь, значит можешь подать мне совет, как выполнить требование.

— Я стала бы делать статуи, не ожидая заказов, а потом продавать их по сходной цене.

— Прекрасно. Но мрамор, к несчастью, так дорог, что не окупается при плохой работе. В руках художника он приобретет громадную цену, а под моим неумелым резцом потеряет ее. Что ты на это скажешь?

— Ну, тогда твоя забава будет нам убыточна. Однако, мне не верится, чтобы такой умный человек, как ты, не мог выучиться искусству, которым занимаются сотни других. Тогда копируй чужие статуи; это легко и приносит хорошие деньги.

— Милая Ксантиппа, между скульпторами и живописцами есть три сорта людей. Одни не подмечают сами ничего, но способны подражать тому, что другие подметили раньше их. Такие художники всегда сыты. Затем другой сорт людей все подмечает сам и умеет воспроизвести подмеченное. Эти люди имеют не только хлеба вдоволь, но и побольше того, если впрочем не умрут с голода раньше, пока выучатся работать. Третьи же сами отлично видят и подмечают все, что есть наиболее прекрасного в мире, но не умеют воплотить этого в материи. Такие несчастные прямо обречены на голодную смерть и им следовало бы умирать, но их часто не допускают до этого.

Никогда еще Ксантиппа не слыхала таких печальных речей от своего мужа. Она справедливо догадывалась, что сегодня он недоволен собою, и заговорила опять:

— Ну, если ты не можешь делать статуй для храмов, то примись за другое, на что есть постоянный спрос. Возьмем к примеру хоть надгробные памятники.

— Отлично придумано! Кто занимается этим делом, тот всегда найдет заказы, до тех пор пока будут отправляться к праотцам бережливые люди, оставляющие после себя благодарных наследников. Но скажи-ка ты мне, разве заказчики надгробных памятников не вправе требовать от скульптора, чтобы статуя покойника отличалась сходством, а сам памятник был исполнен художественно и красиво?

— Разумеется! Ведь недаром же они платят такие хорошие деньги. Памятник моего покойного отца обошелся мне дороже ста оболов, а работавший у меня скульптор был далеко не такой умница, как ты.

— Оставим это побочное обстоятельство. Итак, ты согласна с тем, что люди, платящие хорошие деньги, желают иметь такое изображение умершего, которое бы льстило ему? Но я не умею льстить живым и не хочу делать того же самого относительно мертвых. Затем надгробные памятники украшаются, кроме статуй, еще и надписями, свидетельствующими о безупречной жизни покойника. Между тем, о людях, незнакомых мне, я не могу заявлять по совести, что они отличались непоколебимой честностью, а о тех, которых знаю, еще того менее. Вот видишь: при моих правилах я не нажил бы себе состояния, даже сделавшись фабрикантом надгробных памятников.

Ксантиппа побледнела от гнева, сознавая, что ей никогда не переспорить своего упрямца..

— С твоими правилами тебя следовало идти по духовной линии, а не в художники.

— Да я так и хотел поступить, когда был еще молод. Только меня не согласились принять ни в один храм, именно из-за моих правил.

— Тогда возьмись за работу, соответствующую твоему характеру! — воскликнула Ксантиппа. — Если ты считаешь себя слишком неумелым для искусства и слишком честным для ремесла, то примись прилежно, по крайней мере, за простую работу. Обрати свою мастерскую в каменотесное заведение, найми рабочих и поставляй архитекторам мраморные плиты. Тогда ты не будешь праздным, станешь приносить какую-нибудь пользу, и накупленный тобою понапрасну мрамор пойдет в дело.

— А ты сама поступила бы таким образом, дорогая Ксантиппа?

— Конечно!

— И я сделал бы тоже, будь я Ксантиппой. Но, к сожалению, я Сократ, а потому не могу принять твоего благого совета.

Подобные разговоры между мужем и женою, после некоторых наставлений со стороны Сократа, вызванных недостатком логики в суждениях Ксантиппы, неизменно кончались для нее поражением. Наконец, бедная женщина потеряла всякую надежду называться женою уважаемого человека. Конечно, она не соглашалась со взглядами Сократа и хотя не могла его переспорить, но не признавала и правым. Странности мужа мало-помалу ожесточали ее. Чем ласковее настаивал Сократ на том, чтобы она посещала дом Аспазии и ближе познакомилась там с его друзьями, тем больше Ксантиппа чуралась этого круга, где все превосходили ее богатством и светским лоском. Она не была завистливой от природы, но все-таки ей было обидно появляться здесь, одетой хуже служанок. И это чувство обиды не могло смягчиться тем, что молодые люди, ухаживавшие за нарядными дамами, казались вдвое изящнее и привлекательнее рядом с ее Сократом. Ксантиппа не была и нелюдимкой, однако пустое веселье этих пиров нагоняло на нее уныние. Бедняжка утратила даже свою безыскусственную природную грацию, убедившись, что ей никогда не усвоить светских манер. Словно протестуя против этих заученных движений и жестов, она даже нарочно выставляла напоказ свою неловкость и прихрамывала заметнее прежнего, когда Аспазия со своею царственной осанкой вела ее по зале мимо Сократа.

Быстрее всего изменилось выражение лица у Ксантиппы с тех пор, как она стала вращаться в непривычном для нее обществе. Из хорошенькой веселой девушки вышла чересчур серьезная женщина. При первом взгляде на ее внешность, жену Сократа можно было счесть на десять лет старше, чем она была на самом деле. Но о том, что ее черты сделались холодные, но выиграли в красоте, она узнала не скоро. Муж не обращал на нее особенного внимания, а его собутыльники, превращавшиеся уже из ветреных юношей в солидных, положительных мужчин, сторонились Ксантиппы, одни из уважения к учителю, другие из благоразумной осторожности: энергичная расправа с Алкивиадом была еще у всех в памяти. Правда, старая служанка часто подсаживалась к одинокому ложу Ксантиппы, когда та, подпирая ладонями голову, погружалась в свои грустные заботы, придумывая средство получше устроить домашнюю жизнь. Старуха принималась жалеть свою госпожу, приглаживала ей рукою блестящие, мягкие волосы, называла ее самыми ласковыми именами, какими называл бы Ксантиппу молодой любящий муж, и обиняками заводила речь о том, как хорошо было бы отомстить жестокому Сократу. Сделать это не трудно, а когда у Ксантиппы будут деньги и она станет щеголять не хуже лицемерной, гадкой Аспазии. Молодая женщина в терпеливом молчании выслушивала эту болтовню, и только когда служанка принималась расхваливать ловкие манеры и веселую жизнь блестящего Алкивиада, ее щеки вспыхивали мимолетным румянцем.

Алкивиад давно уже перестал быть сумасбродным юношей, каким она знала его раньше. Он принимал деятельное участие в политической жизни города и считался одним из самых горячих ораторов на народных собраниях. На бывшего кумира посматривали теперь довольно косо, неодобрительно называя его радикалом за насмешки над религией и демагогом за речи против сильного, консервативного государства.

Наступила продолжительная пауза в великой войне; в общественном настроении обнаруживались резкие симптомы тревоги и недоверия. Алкивиада, заодно с его почтенным другом и учителем, по сто раз в день обвиняли в посягательствах революционного характера. Особенно усердствовал драматург Аристофан, защищавший со свойственным ему неизменным остроумием дело умеренной партии, которая все еще продолжала считать себя народной и либеральной. Этот неумолимый противник ежедневно выставлял безобидного философа наемным бунтовщиком, состоящим на службе тайного общества и подстрекавшим народ к восстанию. Даже дом Аспазии, где велись вольные речи, прослыл в благонамеренных кружках притоном мятежников.

Сократ хохотал от души, когда его честное стремление к истине и чистосердечно высказываемые мнения по всем вопросам ставились в зависимость от политики. В день рождения Аспазии философ опять завел речь о публичных нападках на его кружок, присовокупив, что в одном из политических клубов города он даже получил прозвище нигилиста. Но этот курьез лишь позабавил юных последователей Сократа, между тем как Аспазия, озабоченная чем-то, до того строго взглянула в эту минуту на своего торговца шерстью, сиявшего по праздничному, что тот струсил, мысленно спрашивая себя, не сказал ли он невзначай опять какой-нибудь нелепости. Лизикл как раз ораторствовал перед группой гостей и только что торжественно изрек, что величайшим драматургом Греции следует бесспорно считать Эврипида. Теперь же он поспешил поправиться и прибавил: «но Софокл все-таки выше его».

Потом хозяин дома, со свойственной ему ловкостью, перевел общий разговор с серьезных вопросов на более легкие, и вскоре гости весело заспорили о том, как им достойно отпраздновать день рождения хозяйки. Наконец, побуждаемый сердитыми знаками Аспазии, торговец шерстью объявил присутствующим о своем намерении совершить великий патриотический подвиг. Условия рынка в Греции таковы — говорил он — что цены на нем подвержены сильным колебаниям; чтоб удержать их в равновесии, необходимо на время войны сосредоточить в Афинах всю торговлю скотом. Это должно обеспечить в кратчайший срок приток крупных капиталов. И Лизикл, доброжелательствуя своим друзьям, предлагает им участие в этой выгодной финансовой операции. Тут Аспазия, для примера другим первая подписала ничтожную сумму, скопленную, по ее словам, бережливостью в хозяйстве; добряк Сократ — Ксантиппа отсутствовала — взял и на свою долю пай на крупную сумму, которую хозяин любезно согласился ему одолжить; а вслед за ними богатые сыновья патрициев принялись подписываться за себя и своих подруг, так что предприятие Лизикла было сразу обеспечено солидным капиталом.

Надежда на большие барыши, способствовали оживлению собравшихся. Вино полилось рекою; разговоры сделались громче; все начали горячо обсуждать шансы успеха и заранее радовались обещанной прибыли.

Однако женщинам вскоре надоело слушать деловые разговоры мужчин; самые молоденькие из них собирались уже домой, как вдруг прекрасная хозяйка перевела разговор в другое русло. Всем было известно, что в древней обители муз, Дельфах, был объявлен конкурс и обещана почетная награда за решение вопроса, какая философия приносит наибольшую пользу человечеству? Немало соискателей почетной награды собралось сегодня и в салоне Аспазии. И вот она подала мысль, чтобы присутствующие мужчины высказали свои мнения насчет различных философских систем, предоставив женщинам тут же, присудить награду достойнейшему. Это предложение было встречено криками восторга. Хозяйку дома тотчас выбрали председательницей суда, а ее помощницами: танцовщицу, отличавшуюся замечательной красотой, и певицу из малой Азии.

Шуточный конкурс послужил поводом к шумному веселью. Каждый старался как можно убедительнее превознести излюбленную им философскую систему, но присутствие хорошеньких женщин и улыбки тактичной Аспазии вовремя умеряли излишнюю горячность ораторов, придавая прениям мягкий и веселый характер. Даже пожилые мужчины, закоренелые систематики, в угоду хозяйке дома, пересыпали свои объяснения игривыми шуточками, чтобы сделать доступнее собравшемуся здесь смешанному обществу поднятые ими серьезные философские вопросы.

Аспазия ловко умела поддержать интерес затеянной ею забавы. После старцев, высказывавших по большей части отжившие, полузабытые философские взгляды, наступила очередь молодых. В числе их было несколько радикалов из кружка Сократа, которые с замечательной находчивостью развивали перед обществом смелые, парадоксальные идеи. Один из них принялся отрицать самое существование высших наслаждений; он уверял, что человеку вовсе не трудно отказаться ото всех человеческих радостей и жить по примеру четвероногих, соперничая с ними в тупом животном довольстве. Второй оратор, возражая первому, выразил сожаление, что наслаждений, напротив, чересчур много; они осаждают со всех сторон чуждого философии простого смертного, вследствие чего мудрец должен быть умерен, именно благодаря разумно понимаемой любви к наслаждениям. Третий пошел еще дальше, указывая, что людям не стоит обращать внимания ни на благо, ни на зло, насколько они касаются телесных потребностей и отправлений; по его словам, только человеческий дух может наслаждаться или страдать, и он заключил свою речь похвалой присутствующим дамам, проявившим сегодня хотя некоторую охоту — за это выражение его призвали к порядку — чему-нибудь научиться.

К концу заседания слово было предоставлено двоим великим соперникам: Софоклу и Эврипиду. Первый из них, красивый, статный мужчина, несмотря на свой пятидесятилетний возраст, очаровывал всех своей наружностью и обращением. Его приятная речь была проникнута спокойным юмором.

Согласно теории Софокла, человеку было бы лучше совсем не родиться; но он тут же прибавил, что делает исключение для самого себя, так как ему живется прекрасно, и его собственное «Путешествие в погоню за счастьем» можно считать веселой поездкой в обратном направлении. Малорослый, толстенький Эврипид, живой и словоохотливый, назвал счастливейшим смертным того, кто ограничивает свои помыслы настоящим и осязаемым. Высшим благом и наилучшим даром богов — если это действительно от них зависит — он считал для человека цветущее здоровье и добрую жену, хотя на самом деле и совершенное здоровье, и совершенные жены немыслимы в нашем мире несовершенств.

За окнами уже забрезжило утро, когда судьи приступили к совещанию, между тем как соискатели почетной награды забыли о своем соперничестве за чашей вина и веселой песней. По прошествии нескольких минут, судьи однако заявили, что они не в состоянии сделать выбора между столькими достойными, а потому просят совета у какого-нибудь беспристрастного судьи из посторонних слушателей. И тотчас же все единодушно обратились к Сократу.

Тот не заставил долго себя упрашивать. С веселым, разрумянившимся от вина, лицом поднялся он со своего места и попросил только, чтоб ему позволили предварительно задать вопросы участникам конкурса. Получив на это разрешение, он весело рассмеялся и начал спрашивать то одного, то другого. Сначала его вопросы касались самых обыкновенных предметов, но потом стали все труднее, пока, наконец, Сократ не загнал в угол всех ораторов. Вслед затем он заявил, что знает теперь достаточно, чтобы представить судьям свое решение. И он, шутя, переспорил одного за другим всех участников состязания, побивая каждого его же собственными аргументами. С несокрушимой логикой доказал философ несостоятельность всех приведенных систем, всех высказанных взглядов на вещи и непригодность житейских правил. Когда он, посреди возрастающей веселости собрания, дошел, наконец, до конца своего критического разбора, то вывел из него следующее заключение:

На вопрос, какая философская система полезнее всех для человечества, следует ответить: никакая. Только человек, сознающий, что он ничего не знает, действует в жизни скромно и осмотрительно. Тот же, кто верит в ту или другую философию, воображает о себе, что он знает нечто, и становится через это заносчивым, ограниченным и глупым. Что касается избранных, которые сами вырабатывают новые философские системы, то они никогда не полагают предела своей умственной работе; для них не существует окаменелого учения найденной ими истины, но есть только искание последней. Для них философское умствование не есть собственно наука, а удовольствие; поэтому философия полезна одним философам, а не всему человечеству.

Во время речи Сократа, Алкивиад внимательно записывал каждое слово.

Аспазия обменялась со своими помощницами несколькими словами, и когда оратор закончил, председательница поднялась для произнесения приговора. По заявлению судей, самым мудрым оказывался Сократ. Общество разошлось в необыкновенно веселом настроении. Несколько преданных учеников с триумфом провожали победителя домой. Ксантиппа сидела у окна, поджидая мужа. Заметив ее суровую мину, Сократ попросил своих провожатых сообщить жене о высокой чести, выпавшей на его долю, в надежде, что она смягчится и не станет бранить его. Алкивиад, никогда не упускавший случая загладить перед Ксантиппой свою грубую выходку при первом знакомстве с нею, приблизился с заискивающей улыбкой к рассерженной женщине и откровенно рассказал ей, как они провели целую ночь за поучительными разговорами, а при наступлении утра ее муж был торжественно провозглашен величайшим мудрецом Греции.

Ксантиппа невольно покраснела, когда с нею заговорил прекрасный Алкивиад. Но она тотчас овладела собою и холодно обратилась к мужу, торопя его домой, причем прибавила небрежным тоном:

— Хорошо хоть то, что ты оказался самым умным на пиру твоей приятельницы Аспазии!

Ученики, остановившиеся перед домом, долго еще слышали сердитый женский голос; Ксантиппа бранилась, стараясь говорить потише. Ее слов нельзя было разобрать, и они услышали только возражение Сократа:

— Если бы я спокойно проспал до утра, то имел бы охоту тебе отвечать, а так как я обратил ночь в день, то мне надо поспать часика два!

Когда же он проснулся несколько часов спустя и с ним опять можно было разговаривать, Ксантиппа скромно спросила, не может ли он извлечь материальной пользы из того почтения, которым его окружает знатное общество. Сократ обрадовался возможности сообщить жене что-нибудь приятное и рассказал о подписке, устроенной Лизиклом. Однако практичная женщина недоверчиво покачала головой и озабоченно принялась расспрашивать Сократа, кто еще подписался. Узнав, что в новом предприятии приняли участие и солидные люди, она немного успокоилась, прибавив не без некоторой язвительности:

— Пора уж, наконец, чтоб из знакомства с Аспазией вышел для нас хоть какой-нибудь прок.

С того дня, в течение нескольких месяцев она была гораздо ласковее и всякий раз, когда муж возвращался от Аспазии, осведомлялась, как идет предприятие Лизикла. Однако из Азии, где производилась закупка многочисленных стад, не получали пока никаких известий.

Тем временем Сократ имел случай убедиться, что его победа на философском состязании прогремела далеко за стенами дома прекрасной Аспазии, а его слава упрочилась во всем афинском обществе. Впрочем, при отсутствии тщеславия, это вызывало у него только лукавую улыбку.

С тех пор и в других кружках вошло в моду приглашать на обеды и ужины остроумного философа, неистощимого на веселые выходки и забавные шутки. Ксантиппа давно уже махнула рукой на то, что он появлялся в обществе без нее. Сократ же, не умевший скучать ни при каких обстоятельствах, охотно бывал в гостях. По своей словоохотливости, он имел способность всюду находить поучительный материал для наблюдений, хотя бы даже в сфере человеческой глупости, и ежедневно был готов без устали высказывать свои убеждения о ничтожестве существующих философов и тщете догматов перед всяким, кто только хотел его слушать.

Так прошло несколько месяцев, как вдруг в одно утро Ксантиппа, запыхавшись, вернулась домой, бросилась к постели мужа и, тряся сонного Сократа за плечо, принялась кричать ему в самое ухо: «Наши деньги! Наши деньги! Лизикл — мошенник!». Сократ, разбуженный так внезапно, прежде всего спросил, не горит ли дом. Потом он принялся, не спеша, одеваться, выслушивая в то же время принесенное Ксантиппой неприятное известие с непоколебимым хладнокровием, еще сильнее раздражавшим ее. Она только что узнала из насмешливых замечаний соседки, что предприятие Лизикла лопнуло и все пайщики потеряли свои деньги.

Скульптор старался успокоить жену, обещая навести самые верные справки. Он еще долго слышал упреки Ксантиппы, направляясь к гавани, где была биржа. Здесь был ужасный переполох. Весть о крахе разнеслась по городу ранним утром, а теперь стало вдруг известно, что городские власти намерены сами заняться этим пока не удавшимся делом. Деньги первых подписчиков, таким образом, открыли дорогу новому предприятию, во главе которого, опять-таки, стоял никто иной, как торговец шерстью Лизикл. Буря негодования против хитрого афериста поднялась между потерпевшими, и только один Сократ, не знавший, откуда взять денег на уплату долга, замолвил слово в его защиту:

— Ведь нам было известно про то, что он торгует шерстью, и, все-таки, мы попались к нему на удочку. Поделом! А почтенный Лизикл достоин уважения, потому что он поступил умно со своей точки зрения.

Дошел ли до Лизикла слух о заступничестве Сократа, или совесть упрекала его, или, наконец, Аспазия пожалела своего друга, ничего не смыслившего в финансовых операциях, только Лизикл, не смущавшийся выпадами, поднятыми против него на бирже, отвел скульптора в сторону и обещал простить его долг. Только после этого Сократ должен стать его неизменным другом. Торговец шерстью даже хотел выхлопотать для него доходное казенное местечко, когда сам добьется важного поста.

Сократ задумался.

— Если вы потребуете от меня денег, — произнес он после размышления, — тогда я становлюсь нищим, а нищему не стыдно брать милостыню. Если же вы простите мне долг, я в ту же минуту становлюсь зажиточным человеком, и тогда мне неприлично принимать подачки от других. Вот я и не знаю, что делать.

Он вернулся домой в задумчивости. Жена едва могла дождаться его прихода. Каждое слово мужа встречала она жалобой или упреком. Когда же он, понизив голос, сообщил ей о предложении Лизикла, Ксантиппа гордо выпрямилась, мотнула головой, так что ее волосы рассыпались в разные стороны, и воскликнула:

— Ни единого обола не приму я от противной Аспазии! Тебя она обошла, как и все наше общество, потому что вы служите для нее только ступенями к славе, но я, Ксантиппа, покажу этой презренной женщине, каковы порядочные афинские гражданки! Хотя бы мне пришлось идти в судомойки и продать свое хорошенькое именьице, надменная Аспазия не будет хвастаться, что оказала мне какую-нибудь милость.

И в первый раз с тех пор, как Сократ женился, она залилась слезами. Он похвалил ее благородную гордость и готов был со своей стороны скорее продать имение, чем принять благодеяние. Ксантиппа торопливо вытерла слезы и в немом ужасе уставилась глазами на мужа.

— А что же потом? — гневно воскликнула, наконец, она. — На что же нам жить? Если мы после продажи имения не станем принимать милостыни, то нам придется жрать камни.

Сократ немедленно указал ей на неправильность такого выражения, которое по законам языка применимо только к животным; относительно же людей никогда не употребляется. Кроме того, камни неудобоваримы для желудка и потому в ее предложении питаться ими нет ничего разумного.

Но Ксантиппа не слышала его разглагольствований, продолжая ходить взад и вперед. Наконец, она остановилась напротив мужа; ее грудь высоко поднималась, глаза сверкали.

— Пусть будет так! — с трудом выговорила она. — Я продам свою землицу, чтобы ты мог заплатить свой долг Аспазии. Но обещай предоставить мне с нынешнего дня все наши домашние дела, чтобы тебя опять как-нибудь не облапошили добрые люди. Я постараюсь поправить наше состояние. Во время моих бессонных ночей, мне пришла в голову одна мысль. Сначала я колебалась приступить к этому плану из боязни уронить твое достоинство. Теперь же у нас нет другого выхода. В твоей старой заброшенной мастерской, лежит еще большой запас мрамора; его можно продать. Если ты укажешь мне людей, с которыми ты прежде вел дела, я постараюсь начать торговлю камнями.

— Ты у меня славная женщина! — отвечал Сократ, с благодарностью взглянув на жену. — Постой, я тебя поцелую! Ты редко видишь от меня ласку, а твоя красота и молодость заслуживают большего внимания.

Гнев Ксантиппы стал проходить, и она почти с материнской нежностью наклонилась к мужу, чтобы поцеловать своего взрослого ребенка в толстые губы, как вдруг дверь быстро распахнулась. В дом Сократа вбежало несколько молодых людей, а с улицы доносились громкие крики возбужденной толпы.

Ксантиппа, в изумлении, попятилась назад.

Тогда из толпы выступил с торжественным видом слегка сконфуженный Алкивиад.

— Учитель! — проговорил он, — первая академия Греции подтвердила то, что было недавно заявлено всеми нами в доме Аспазии, именно, что вы самый мудрый из греков. Вам досталась первая награда. Эврипид с Софоклом получили только почетный отзыв.

Их немало удивило, почитаемый наставник, получение вами приза, которого вы и не думали добиваться. Сердитесь на меня, если угодно, виноват во всем я. Мы записали ваши речи на пиру у Аспазии, а потом мне вздумалось послать их в Дельфы от вашего имени. Простите меня, пожалуйста! Никогда больше не буду!

Алкивиад с комическим раскаянием поднял глаза на своего почтенного друга, что заставило Сократа громко рассмеяться и протянуть ему руку в знак прощения.

— Неужели это правда и мои разглагольствования удостоились первой награды? — спросил философ. — Теперь вы видите, что человек стоит на высокой ступени мудрости, когда сознает, что он ничего не знает. Если бы добрые люди, собравшиеся там на улице, ожидали от меня чего-нибудь большего, то я не получил бы никакого поощрения на конкурсе.

Ксантиппа спокойно прислушивалась к происходившему, занимаясь в то же время вытиранием пыли. При последних словах мужа она крикнула:

— А в чем же состоит награда, присужденная тебе? Хватит ли ее на уплату долга мошеннику Лизиклу?

Алкивиад молчал, но один из юношей ответил за него:

— Победитель получает почетный диплом на папирусе и свежий лавровый венок.

Тут Ксантиппа швырнула об пол горшок, который собиралась поставить на полку, и принялась пронзительным голосом отчитывать посетителей.

— Можете разделить листья осоки между собою, а лавровым венком украсить Лизикла. Сами же убирайтесь вон! Вон, говорю вам! Если угодно, можете прихватить с собою и мудрейшего из греков, который, при всей своей высокой мудрости, позволил проходимцу Лизиклу одурачить себя и, несмотря на весь свой ум, не заработал себе ни куска хлеба. Пускай хоть вся Ойкумена провозгласит его мудрейшим из мудрых, вы все можете рассказывать кому угодно, что я считаю его дураком, который отличается от вас только тем, что вы сами еще глупее его.

Под градом этой брани посетители попятились к дверям. Когда же они высыпали гурьбою из дома, толпа истолковала их появление превратно и разразилась новыми восторженными криками. Взбешенная Ксантиппа швырнула через дверь черепки разбитого горшка прямо в крикунов, стоявших к ней ближе, и закричала оглушительным голосом:

— Кричите, покуда не лопнете! Только делайте это в другом месте, а не перед моим домом!

Уличная толпа стала с хохотом расходиться.

— Ты попала в самую точку милая Ксантиппа, — сказал Сократ, — когда назвала меня только меньшим дураком, чем они сами: если моя победа имеет какой-нибудь разумный смысл, то он именно таков. Плохо, плохо, что самый заурядный человек, как я, вдруг прослыл величайшим мудрецом между греками!

Ксантиппа с минуту молча смотрела на мужа. Ее гнев понемногу утих. И вдруг она бросилась к ногам философа, схватила его руки и заговорила умоляющим тоном:

— Мудрейший ли ты изо всех, Сократ, этого я не знаю. Но что ты самый добрый, самый необыкновенный человек под солнцем Эллады, в этом я могу поклясться. Имей снисхождение к моему горячему характеру: я постараюсь исправиться. Но пойми, как больно выслушивать пустую болтовню о лавровых венках и дипломах, когда нам приходится взять в руки нищенский посох!

— Ну, какой еще там нищенский посох? — рассеянно спросил Сократ.

— Нет, я так… ничего! — с горькой улыбкой отвечала Ксантиппа. — Не надо падать духом: у нас не будет недостатка ни в чем. Я примусь за работу. Пускай твои ученики с Алкивиадом во главе, смеются надо мною и называют меня мужчиной в юбке. Мне все равно! Хорошо еще, что у нас нет такой обузы, как дети. Я могу переносить лишения, и ты — единственный человек, ради которого мне легка всякая жертва. Но вот, если бы у нас были дети… тогда я сошла бы с ума.

III

В чем собственно состоит мудрость великих философов? Определить это гораздо труднее, чем кажется, именно потому, что в данном случае рискуешь подвести под одно правило с мудрецами и массу глупцов.

Так, нам представляется мудрым тот, кто не поддается настолько заботам, чтобы терять сон, аппетит, забывать сладкие мечты и серьезные размышления. Первой части этой программы придерживается большинство баловней судьбы, вовсе не считающих себя философами: они не портят себе аппетита излишними заботами о материальном благосостоянии. Таким уравновешенным натурам ничего не стоит сладко спать, несмотря ни на что. Но чтобы предаваться мечтам, а тем более серьезным размышлениям, когда у вас в соседней комнате судебный пристав, для этого нужно обладать необыкновенной силой духа. Сократ невозмутимо спал или углублялся в свои думы, пока бедная Ксантиппа проводила добрую половину ночи без сна, бродя по дому своей нервной походкой, изнемогая за непривычной для нее работой: подведением итогов и различными вычислениями. Измученная усталостью и душевной тревогой, она бросала по временам то печальные, то полные сострадания взгляды на постель, где покоился сном невинности невозможный человек, не думавший огорчаться собственным несчастьем. Но порою в ее глазах вспыхивал сдержанный гнев.

Она не успокоилась, пока не привела всего в порядок. Наконец, маленькое именьице было продано; долг заплачен.

Ксантиппа, однако, не переставала напоминать Сократу о его безрассудстве и принесенной ею жертве. Положим, она не бранилась и ее упреки часто казались нежностью матери к своему избалованному ребенку; но Сократу, не принимавшему ни малейшего участия в продаже имения, вероятно, наскучили бы ежедневно повторявшиеся выговоры., если бы он, к величайшей досаде жены, не думал постоянно о посторонних вещах. Между тем, заботливая хозяйка не дожидалась, пока кончатся последние деньги, оставшиеся у нее от уплаты долга. По ее настоянию, муж, сильно недовольный затеей Ксантиппы, отправился однажды с нею в мастерскую, где она хотела составить опись и заняться для начала продажей мрамора.

На окраине города, в одной из улиц с полуразвалившимися лачугами и не застроенными пустырями, находилась мастерская Сократа; скульптор не переступал ее порога с того памятного дня, когда он просил руки Аспазии. Дощатый забор был наполовину растаскан, под навесом гнездились куры; материал для работ, сложенный в углу, походил на кучу мусора, под слоем покрывавшей его пыли. Ксантиппа внимательно осматривала, не найдется ли тут чего-нибудь ценного. Сократ был угрюм, точно его привели на кладбище. Жена требовала от него деловых объяснений, но не добилась ничего путного. Когда она осведомлялась о цене того или другого камня, он пускался объяснять особенности, место нахождения и эстетический эффект данной породы мрамора, брал в руки заржавевший резец и старался наглядно показать степень его твердости. Оказалось, что он еще не забыл технических приемов.

Во время осмотра, Сократ и Ксантиппа подошли к почти оконченной мраморной группе, последней работе художника. Это было изображение трех граций. Сократ положил на него немало труда, изучая эффекты драпировки, к потехе своих сотоварищей. Теперь скульптор старался объяснить жене, каким образом он, желая избежать однообразия, придал каждой из трех сестер особую, оригинальную прелесть, причем их характер должен был отразиться и в одежде.

— Хорошо, — сказала на это жена, — мы можем выгодно продать твою группу в провинции, назвав ее «судом Париса». Ведь там всегда изображаются три женщины, а мужчина при них совсем лишний.

Но Сократ схватил самый тяжелый молот и одним ударом раздробил голову средней фигуре, после чего покинул мастерскую, даже не оглянувшись.

Ксантиппе, между тем, посчастливилось встретить поддержку и добрый совет у каменотеса, жившего рядом с заброшенной мастерской. По его словам, ему было очень приятно, что по соседству опять закипит жизнь. Этот человек так хорошо знал мастерскую Сократа, как будто привык в ней хозяйничать в отсутствие владельца. При внимательном осмотре, валявшийся здесь камень оказался гораздо ценнее, чем думала Ксантиппа. Сократ был, вероятно, любителем и знатоком редчайших пород мрамора; то, что теперь походило на кучу мусора под слоем пыли и грязи, вскоре предстало перед ее глазами в виде благороднейшего материала для резца ваятеля. Кроме того, тут же нашлись несколько старинных статуй значительной ценности и куча красивых, полосатых полудрагоценных камней, приобретенных Сократом, вероятно, в то время, когда он собирался заняться вырезкою гемм или камей.

Деятельная хозяйка тотчас обратила в деньги все лишнее, что понапрасну загромождало мастерскую, мешая торговле камнями, за которую Ксантиппа принялась с большим усердием. Ради выгоды она оставила за собой только половину помещения, лучшую же часть уступила за небольшую плату каменотесу, оказавшему ей столько услуг. В первые дни Ксантиппа вынесла немало насмешек от соседей; немногочисленные покупатели также докучали ей своею требовательностью. Каждый вечер бедная женщина возвращалась домой не в духе и громко сожалела о продаже своего имения.

И вот однажды, когда Ксантиппа перечисляла все прелести проданного имения, с тоскою изгнанника, вспоминающего далекую отчизну, Сократ принес какой-то свиток и объяснил жене, что чертеж на нем представляет собой карту земной поверхности. Потом он указал место на карте, занимаемое Грецией, потом, где находится Аттика, и предложил ей поискать Афины. Под его руководством Ксантиппа нашла точку, а рядом с нею название знаменитой столицы.

— Ну, а теперь найди-ка, ты на карте Аттики свою землицу! — заключил Сократ.

Раздосадованная жена возразила ему, что если уж Афины обозначены одной точкой, то о принадлежавшей ей земле тут не может быть и помину.

Тогда муж взял ее за руку и сказал внушительным тоном.

— Если бы кто-нибудь из нас мог увидеть издали земной диск, то Афины были бы на ней в виде едва заметной точки, а твое имение окончательно бы стушевалось. И о такой-то мелочи ты не перестаешь ныть вот уже сколько времени!

Подобные доводы, несправедливость которых она понимала, хотя и не умела опровергнуть их на основании логики, не убеждали Ксантиппу; однако заботы о торговле и соединенные с нею хлопоты постепенно отвлекли ее мысли от бесполезных сожалений. Жена Сократа скоро поняла, что ей нужно обратить все свое внимание на будущее, если она хочет спасти от нищеты себя и беззаботного человека, которому доверила свою судьбу. Она поняла, что прошлое может иметь цену только для людей, располагающих досугом, а в памяти того, кто борется за существование, оно неминуемо должно быть предано забвению.

Последние события принесли бедняжке еще больше забот. С тех пор как триумф на большом философском состязании сделал Сократа предметом городских толков, он неожиданно обратился в самое популярное лицо в Афинах. Хотя многие знали его давно и по-своему ценили, но не подозревали, что известность бедного скульптора столь велика. Теперь же все рыночные торговки и носильщики толковали между собою, что чудаковатый господин, который заводит со всяким встречным потешные разговоры, состоит в большом почете у знатных людей и слывет мудрецом. Заинтригованная чернь старалась после этого вовлечь Сократа еще более в смешные разглагольствования. Художники, которые втихомолку следовали советам философа, а на публике смеялись над «курносым», начали находить этот нос крайне выразительным и старались открыть глубокий смысл в самых невинных словах Сократа. Наконец, весь круг Аспазии, а более всех сама честолюбивая куртизанка, стали гордиться знаменитым мужем. Каждый из этого общества, разумеется, хвалился дружбой с прославленным мудрецом, стараясь еще более распространить его славу. Между тем, бывший скульптор, окруженный почитателями, продолжал вести прежний образ жизни, не изменяя своей беззаботной веселости. Он болтал одинаково и со знатным человеком и поденщиком, разузнавая обо всем, что ему приходило в голову: о секретах ремесла, о тайнах культа, о значении памятников и достоинстве философских идей. И когда, после продолжительной беседы, чудак шел дальше своей дорогой, на лице его отражалось добродушное лукавство, точно не он выслушал сию минуту лекцию, а сам прочел ее.

Никто из близких ему людей не подозревал, как глубоко волновала умы его манера расспрашивать о самых обыденных предметах и какой чудовищный переворот могли произвести в головах благонамеренных афинян его замечания. Сам же, Сократ, находивший наслаждение в неутомимых поисках истины, менее всех подозревал, как отражается на окружающих его невинное препровождение времени.

Всеобщий почет, которым пользовался теперь Сократ, приносил только лишнее горе бедной Ксантиппе. О ней сложилось мнение, что она держит под башмаком своего мудрого супруга, и хотя Ксантиппа всякий раз встречала горьким смехом подобные намеки, люди стали докучать ей своим приторным заискиванием. Сама она отлично понимала, что муж подчиняется ей только в вопросах еды и питья, да безответно переносит домашние бури, но никакая земная или небесная сила, не сможет переломить его упрямой настойчивости во всем остальном. Однако все ее уверения на этот счет не приводили ни к чему.

В домике Ксантиппы появлялись: то огородница с просьбою о том, чтоб знаменитый Сократ вызвал для нее обильный дождь, то приходили скотоводы за чудодейственной мазью для заболевших телят; старые девы приносили собак, прося приготовить им лекарство от глазной боли. Каждый из них знал наперед, что неисправимый чудак отошлет их с насмешками прочь, и потому обращался к хозяйке дома. И чем больше росла его слава, и чем меньше Сократ оказывал помощи суеверному простонародью, тем сильнее возрастали всеобщее удивление и недовольство.

Как старинные приятельницы, так и новые знакомые Ксантиппы, даже те, которые до сих пор смотрели на нее свысока, мешали ей теперь заниматься делом, осаждая несчастную женщину расспросами и зловещими предсказаниями. По их словам, Сократ то оскорбил народ публичной похвалой образованию, то задел весь город, превознося чужеземные порядки, наконец, — и это предостережение повторялось чаще всего — он богохульствовал, насмехаясь над жрецами. Хотя Ксантиппа значительно утратила свою набожность со времени замужества, однако резкие выходки мужа против религии пугали ее.

Даже сама великолепная Аспазия однажды посетила ее лавку и, без церемонии усевшись на полуоконченную мраморную ступень, рядом с хозяйкой, завела с ней такой разговор, будто бы Ксантиппа была по меньшей мере женою архонта и могла карать или миловать кого ей угодно.

Супруга Лизикла заговорила о том, что Сократ сделался теперь героем дня, и поэтому должен примкнуть к какой-нибудь политической партии, если не хочет в конце концов сесть между двух стульев. Муж Аспазии и красавец Алкивиад — при этом имени куртизанка так дерзко заглянула в глаза Ксантиппы, что та покраснела и принялась торопливо обтирать перепачканную пылью ладонь о мраморную ступеньку; — итак Лизикл с Алкивиадом, предводители благонамеренных патриотов, были бы не прочь помочь Сократу занять высокое положение в государстве, если бы он захотел вступить на политическое поприще. Она — Аспазия — слишком мало разбирается в подобных вещах, но завтра к Ксантиппе зайдет сам Алкивиад и научит, как взяться за дело.

Когда Ксантиппа с тяжелым сердцем вернулась в тот вечер домой, Сократ был вовсе не расположен беседовать с нею. Чем больше людей ежедневно встречал он теперь, тем больше нерешенных вопросов вставало перед ним; поэтому он стал уходить в дальнюю комнату, чтобы предаваться там без помехи своим думам. Нередко случалось, что ни запах кушанья, приготовленного на ужин, ни зов жены не могли вызвать его оттуда. На следующее утро Ксантиппа, которой было неприятно посредничество Алкивиада, опять-таки напрасно пыталась исполнить поручение Аспазии. Сократ позвал к себе служанку и расспрашивал ее о том, как курица высиживает цыплят. Этот вопрос до того поглотил философа, что он, по обыкновению, сделался глух ко всему остальному. Наконец жена сердито крикнула ему:

— Заработай прежде столько, чтобы купить себе хоть одно яйцо, а потом уже раздумывай, что из него может выйти.

И она в самом дурном расположении духа отправилась в предместье, где находилась ее лавочка.

Алкивиад был уже тут и болтал о чем-то с одним из рабочих; сосед-каменотес с любопытством посматривал через забор на знаменитого человека. Увидав Ксантиппу, он развязно пошел к ней навстречу. Она в замешательстве провела его в сарайчик, где обыкновенно заключались сделки с покупателями и заказчиками, и предложила посетителю единственный табурет. Но Алкивиад с почтительным поклоном уступил его хозяйке, а сам, весело смеясь, сел на кусок мрамора. Болтая ногами и счищая ладонью приставшую к его платью пыль, он сказал ей, что она стала еще прекраснее и пленительнее.

Покраснев до ушей, Ксантиппа попросила его говорить о деле. Алкивиад, точно избалованный актер, слегка прикрыл ладонью рот, как будто подавляя зевоту, и произнес:

— Ах, да, дела! Они мне надоели до смерти!

Потом, не спуская своих сиявших счастьем, глаз с лица молодой женщины, он принялся развивать перед ней программу своей политики. Бедная Ксантиппа с трудом понимала его. Продолжительное перемирие, по словам Алкивиада, обещало скоро подойти к концу. На этот раз афинское ’войско под его предводительством станет сражаться за преобладание Афин во всей Элладе. Славная столица Аттики должна вернуть свое прежнее господство. Но было бы глупо рисковать жизнью ради выгод среднего сословия и афинского плебса. Нет, блестящая победа должна привести совсем к иному результату: афинскую демократию нужно укротить при помощи религии, а аристократии вернуть ее прежнее привилегированное положение.

— Отправляясь в поход, моя дорогая Ксантиппа, — заключил Алкивиад, — я не оставлю здесь ни единого человека, на которого могу положиться; несколько влюбленных женщин, конечно, не идут в счет. Кроме того, независимо от предстоящего отъезда, мне необходимо посоветоваться с моим мудрым наставником и попросить его поддержки. Ему, право, следует перейти на мою сторону! Теперь он сделался силой и мог бы даже быть нам опасен, если бы сознавал свое могущество. Мне никак не обойтись без него! Пускай почтенный Сократ смеется над моим честолюбием сколько ему угодно, только бы он не отказался способствовать моим планам. Без поддержки Сократа, я буду зависим от малейшей прихоти черни. Нет, он должен ко мне примкнуть.

Алкивиад в пылу разговора давно уже спрыгнул с куска мрамора и прохаживался по тесному сарайчику. Ксантиппа в замешательстве следила за каждым движением гостя, не спуская с него пристальных, широко раскрытых глаз. Когда он умолк, молодая женщина нерешительно заметила:

— Но каким образом эти важные дела могут касаться нас, простых людей, меня и моего Сократа? Что нам до государства! Муж не в состоянии заплатить в казну даже государственных налогов. Как же ему вмешиваться в дела, касающиеся, насколько я понимаю, самого правительства?

Бедно одетая, с неприглаженной головой и загрубелыми руками, опущенными на колени, Ксантиппа не всякому показалась бы привлекательной. Между тем кровь ударила в лицо Алкивиаду при мысли о том, что перед ним единственная женщина, не поддающаяся его неодолимым чарам. Он снова заговорил с ней вкрадчивым дрожащим голосом, которым так умел завоевывать женские сердца, к немалому ужасу старых ревнивцев. Алкивиад проклинал судьбу, горько сожалея, что он не может довольствоваться обыкновенными радостями жизни и по роковому влечению ищет счастья в славе и могуществе. Там же, где его сердце могло бы найти успокоение, он наталкивается на неумолимую, холодную добродетель, а, между тем, вот уже десять лет, как он не знает более серьезного чувства. Все остальное в его жизни не было любовью, а только угаром страстей, мимолетными вспышками.

Ксантиппа медленно встала, стараясь смотреть на говорившего суровым взглядом.

— Говорите о делах! — воскликнула она с угрозой.

— Как прикажете! — ответил он с порывом неподдельной страсти. — Если вы устроите так, что Сократ пообещает мне свое безусловное содействие, то моя победа несомненна и я могу обойтись без поддержки мошенника Лизикла и старухи Аспазии. Тогда, год спустя, я буду властелином Афин, и вы, Ксантиппа, заживете на этом самом месте в мраморном дворце, вместо того чтобы работать из-за жалкого обола, как простая торговка. Сократ станет моим первым помощником. Когда я буду нуждаться в нелицемерном совете, то обращусь к нему, а когда захочу отдохнуть душою от борьбы за обладание троном… Ну, да я выскажусь без обиняков! Я хочу стать государем Афин. И стану им, потому что таково мое решение.

Ксантиппа дрожала от радости, растроганная и счастливая, когда Алкивиад при этих словах, медленно и твердо опустив сжатые кулаки, гордо выпрямился и задумчиво смотрел куда-то вдаль. Он заговорил опять вкрадчивым, шутливым тоном:

— Согласится ли тогда Ксантиппа быть моей царицей, возле которой я стану отдыхать от тяжких трудов правления? Моей маленькой тайной царицей? Доброй подругой царя Алкивиада, которая не станет кричать, едва только до нее дотронутся?

Ксантиппа закрыла глаза. Ей пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть от головокружения. Прекрасные, неведомые до сих пор картины проносились перед нею, вызванные точно волшебством. Она, хромая Ксантиппа, рядом с Алкивиадом! Тут он прикоснулся к ее руке. Она вздрогнула, и открыла глаза. Но ей опять пришлось опустить веки: стоявший перед нею человек ослеплял ее своей красотою. И ей показалось, что все должны склониться перед ним и непременно, признать его своим властелином. Она уже хотела первая сделать это, но вдруг в ней проснулся гнев; она снова открыла глаза и заговорила:

— Я передам своему мужу то, что предназначалось для него… Мой же ответ вы должны получить немедленно, будущий царь и повелитель! Я, во-первых, за демократию, а кроме того, женщина низшего класса. Кто покушается на нашу свободу, тот не может дорожить какой-нибудь Ксантиппой. Но пусть он также и не называет меня своей подругой!

— Неужели вы такая демократка? Вот уж никак не ожидал! Во всяком случае, это меня радует. Если бы с вами было можно еще поспорить о политике, вы превзошли бы Аспазию привлекательностью, как и без того превосходите ее красотой.

Ксантиппа бросила на него испытующий взгляд. Она чувствовала себя сегодня и молодой, и любящей, и женственной, и сознавала, что это необычное настроение отражается на ее наружности. Конечно, ничего подобного не случилось бы с нею, если бы не ухаживания Алкивиада. Однако молодая женщина чутко уловила фальшь его речей и печально заметила:

— Не станем говорить об этом! Ведь вы лжете. Что вам от меня нужно?

Алкивиад пожал плечами и присел опять на край камня. Сердито поигрывая мечом, он произнес, наконец, после некоторой паузы:

— Я всегда лгу, когда говорю о любви, потому что пресытился наслаждениями с пятнадцати лет. Но, право, меня бесит, что я вынужден открывать свое сердце перед бессердечной женщиной, чуждой всякого увлечения! А между тем вы одна будите во мне нечто похожее на чувство молодости. Впрочем, я отложу осаду Ксантиппы до мирного времени. Но вы должны помочь мне перетянуть Сократа на мою сторону, если не ради меня и моей любви, то ради его же собственной пользы.

Ксантиппа вопросительно взглянула на Алкивиада. Политика была ей чужда, однако, если бы Сократ зависел от политических дел, она старательно вникала бы в них. Алкивиад нетерпеливо зашагал опять по тесному сарайчику.

— Наша маленькая страна, — воскликнул он вдруг, — стремится к своей гибели. Скоро на Акрополе будут пастись свиньи. Мне наплевать на нашу демократию, Акрополь мне хотелось бы спасти! В мире все идет вверх дном. Афины будут поглощены, если не сумеют образовать крупное государство. Мне хотелось бы сделать Афины мировой столицей, чтобы не дать свинопасам овладеть вон теми колоннами на гордом холме!

— А мне тогда придется прекратить торговлю мрамором? — спросила Ксантиппа.

— Великие Боги, то ли еще будет! — воскликнул Алкивиад, с нервной торопливостью ставя на прилавок свой блестящий шлем. — Из двух могущественных партий нашего города я должен избрать одну, чтобы основать с ее помощью большое государство. Но обе они одинаково мне противны, потому что обе одинаково неспособны ни к чему. Старые патриции, разжиревшие и глупые, сидят на мешках с деньгами и спрашивают, поднимется ли процентная ставка, если мы овладеем всеми морями до Атлантического океана. С другой стороны, ко мне лезет уличная чернь и, обдавая своим зловонным дыханием, кричит: «А будет ли парадный смотр войскам, когда вы установите мировое владычество Афин?» Ах, как становится гадко в такие минуты! Я не перестаю мыться с тех пор как сделался политиком.

— Ну, мой Сократ не интересуется ни процентной ставкой, ни парадами.

— Вот почему он мне и нужен. Говорю вам, Ксантиппа: только та партия завоюет мир, к которой примкнет Сократ. Мы все стали ужасно прозаичны; если его демон не увлечет нас за собою, тогда прощай наше могущество. Наши священные дубы падут под ударами топора, едва только свиньям не хватит корму. Без демона Сократа, старым временам наступит конец.

— Как это могло случиться, что вы толкуете со мною о подобных вещах? И в чем могу я быть вам полезной, если бы и хотела этого? Я даже не знаю, что такое муж мой называет своим маленьким демоном. Он никогда не хотел мне ответить на этот вопрос.

— Потому что он и сам не знает. Да и никто не знает. Я полагаю только, что в Сократе заключается новая сила, родственная любви. Но не старой, надоевшей любви к женщинам, — нет, а новой, непостижимой любви к другому, к человеку, к живому созданию. Все мы эгоисты, как жирные патриции, так и тощие плебеи, и прекрасная Аспазия, и вы, и я. Один Сократ не любит самого себя. Эта загадка не умрет; ей предстоит победить мир. И если я сумею подчинить себе Сократа, новое мироздание будет носить мое имя. Загадка не умрет. Но Сократ будет умерщвлен, если не захочет примкнуть ко мне.

Ксантиппа точно в забытьи покачала головою.

— Он ничего не сделает из страха смерти, — сказала она.

— Тогда пускай он последует за мною из любви ко мне.

— Он ничего не сделает из любви к вам, потому что любит людей, только взятых вместе, но никого в отдельности.

— Но он мне нужен! — воскликнул Алкивиад. Он опять схватил в руки шлем и надел его на голову. — Я собираюсь сегодня сговориться с чернью, которой, по крайней мере, не приходится трепетать за свой мешок с деньгами. Я жажду войны. За тысячи стадий хочу я уплыть отсюда, побывать во всех морях и водрузить изображение нашего Акрополя всюду, где найдется народ, стоящий того, чтоб быть покоренным. Но в то же время я должен быть уверен, что демон Сократа работает для меня дома!

Ксантиппа сложила руки, как бы в порыве благоговения перед силою Алкивиада.

— Ступайте, — произнесла она тихо. — Я объясню ему ваше дело. Я буду говорить с ним. Идите отсюда; я стыжусь своих собственных мыслей.

Улыбка играла на губах Алкивиада, когда он смотрел на взволнованную молодую женщину. Неужели изо всего этого выйдет самая глупая любовная история, какие только бывали в его жизни? Нет, теперь ему не до того.

Носильщик камней, пришедший спросить о чем-то хозяйку, дал ему возможность наскоро откланяться, после нескольких любезных слов.

Ксантиппа провела остаток дня как в лихорадке. Она не думала о том, чтобы поддаться искушению, но ласковые речи растрогали ей душу. Никогда еще не ждала она своего мужа с таким нетерпением, как в тот вечер; желание переговорить с ним заставило ее раньше обыкновенного вернуться домой из лавки. Надо же, наконец, передать ему предложение прекрасного искусителя! Ксантиппа поджидала Сократа, не зажигая огня, и в эти глухие часы ночного безмолвия перед нею проносились пленительные картины счастья, славы и любви. Полночь давно прошла, когда вернулся Сократ и зажег огонь, немало удивляясь, что жена не спит в такую позднюю пору. Не дожидаясь вопроса, Ксантиппа откровенно передала ему свой разговор с великим человеком, не утаив ничего. Сократ точно и не слышал, озабоченно отыскивая в это время какой-то нужный свиток. Но когда Ксантиппа закончила и вопросительно взглянула на мужа, он отвечал, не прерывая своих поисков:

— Что касается покушения на твою женскую честь, милая Ксантиппа, то оно было рассчитано лишь на женское тщеславие и не имеет ничего общего с самой сутью дела. Но в честолюбие Алкивиада я верю; я убежден, что этот малый способен достичь хотя бы и царского трона, будь у него мудрый советник. В молодости я считался хорошим наездником, а потому сумел бы научить его искусству укрощать народ и помог бы ему, и Алкивиад не поскупился бы заплатить мне какую угодно сумму за мои услуги.

— Значит, ты принимаешь его предложение? — в испуге воскликнула Ксантиппа. — Ты поможешь создать монархию?

В эту минуту Сократ нашел свой свиток, раскрыл его и, держа перед собою, с ласковой улыбкой взглянул на жену:

— Я намерен десять лет изучать вопрос: какая форма правления удобнее для нас. Если мне удастся решить его, тогда я примкну к одной из политических партий, а до тех пор не намерен заниматься политикой.

После того Сократ прочел то место, ради которого искал свой свиток, он лег в постель и заснул также быстро как и всегда. Зато Ксантиппа не смыкала глаз.

Она жаждала чего-то, что вознаградило бы ее за сегодняшний геройский подвиг. Или, пожалуй, с ее стороны вовсе не было геройства в том, что она осталась порядочной женщиной, устояв против искушения в образе этого титана-Алкивиада с его мощной фигурой настоящего героя, с пламенным взглядом и коварными, легкомысленными речами? Как легко говорил он о победе над афинской демократией, о своем возвышении до царского трона! Можно подумать, что для него это также просто, как для деревенского парня купить ленту для своей возлюбленной, чтоб ей было в чем пощеголять в праздничный день! И Ксантиппа спрашивала себя, много ли найдется в городе женщин, которые могли бы похвалиться, что этот опасный человек ушел от них ни с чем. Ну уж от Аспазии конечно нельзя ожидать большой стойкости. Ах, эта Аспазия, которой все завидуют, которой ничего не значило попирать обычаи и бросаться в объятия самых красивых мужчин! Наверно ей не раз случалось обнимать прекрасного Алкивиада своими бесстыдно-обнаженными, белыми руками. Своей красотой и умом, она опутывала всех, и даже безобразный Сократ охотно проводил время в ее доме, вместо того чтобы ласкать свою Ксантиппу! Неужели он не боялся, что жена может одарить своею благосклонностью Алкивиада? И Ксантиппа тихонько зарыдала, уткнувшись в подушки. Она так гордилась своею испытанной добродетелью, что не могла понять причины своих слез. Молодая женщина повторила даже все слова Алкивиада, чтобы возбудить свое негодование, но чем больше припоминала утреннюю сцену, тем сильнее сердилась… на своего мужа за то, что он оставляет ее одну, взвалив на ее плечи все заботы, за то, что он по своей глупости потерял деньги, бросил свое ремесло, за то, наконец, что он женился на ней. Одним словом, Ксантиппа сама не знала, за что именно она больше всего зла на Сократа.

Когда он проснулся, крепко проспав несколько часов, Ксантиппа еще не смыкала глаз. Однако он не заметил ни ее подавленных слез, ни горького тона, каким она спросила, где он вчера пропадал опять целый день. Впрочем, сегодня он привлек ее к себе, шутил с нею и даже назвал своей хорошенькой Ксантиппочкой. Потом Сократ принялся рассказывать.

В доме торговца шерстью снова было многолюдное собрание. Чтобы найти предлог к пиру, вздумали праздновать юбилей Гомера. При этом Сократ изрядно выпил, много смеялся и узнал много нового. Утомленная Ксантиппа наконец задремала под говор мужа и сквозь дремоту еще слышала, как он рассказывал про Алкивиада, который произнес импровизированную застольную речь в честь Гомера. Он сказал следующее: «Никто из нас ничего не знает о личности чествуемого поэта. Нам неизвестно, где он родился, а на этом основании мы можем предполагать, что его родиной были наши Афины; следовательно, имеем право особенно гордиться таким знаменитым согражданином. Мы не знаем и дня его рождения, значит, можем круглый год пить за его здоровье. Мы вообще не знаем даже, родился на свет Гомер, а, следовательно, не знаем и о том, умер ли он. Итак, поднимем бокал и воскликнем: „Да здравствует наша прекрасная хозяйка!“»

Ксантиппа давно уже очнулась от дремоты и слушала мужа, широко раскрыв глаза; при последних его словах, она воскликнула с досадой:

— Неужели и ты восхищаешься этим аристократиям, пустым волокитой и врагом народа?

Сократ добродушно рассмеялся, приподнявшись на постели.

— Ах, пожалуйста, не брани Алкивиада, — сказал он, — не далее, как сегодня, великий муж держал похвальную речь по твоему адресу. Ему как-то пришлось кстати сказать, что между хорошенькими афинянками есть только одна, муж которой имеет перед ним преимущество, и что эта женщина ты, Ксантиппа.

Она не ответила ни слова.

Если бы Сократ обращал внимание на расположение духа своей жены, то вскоре заметил бы в ней большую перемену. Она сделалась молчаливее, реже бранила мужа и, по-видимому, окончательно отдалась хозяйственным заботам, примирившись со своей долей. Но бедная женщина занималась своими разнообразными делами с таким печальным видом, так принужденно улыбалась на замечания мужа, что тут не могло быть и речи о душевном спокойствии. Ксантиппу как будто удручало какое-то новое тайное горе.

Немногие, принимавшие к сердцу дела бедной женщины — старая служанка да две-три соседки — через некоторое время стали, впрочем, догадываться о причине ее грусти, когда Ксантиппа начала потихоньку ото всех готовить детское белье.

Она сама сначала не хотела верить тому, что с ней творится, и даже когда исчезли последние сомнения, продолжала скрывать свое положение, которое обнаруживалось все более и более с каждым днем. Ей как-то было стыдно, что, после многих лет безрадостного супружества, в стенах ее дома должен еще раздаться детский крик. Ксантиппу мучили опасения, как бы материнские обязанности не отвлекли ее от работы, и в то же время она уже подумывала о расширении своей торговли, чтобы скопить немного денег и оставить их в наследство дочери. Она непременно ожидала дочку. Поэтому жена Сократа упорно молчала о своей беременности, сердито прикрикивая на служанку, когда та позволяла себе какой-нибудь шутливый намек на это обстоятельство, и по-прежнему деятельно трудилась в каменотесной мастерской.

Только порой, когда опускался тихий, теплый вечер и рабочие уходили по домам, Ксантиппа, садилась на один из камней в мечтательной задумчивости, незнакомой ей до сих пор. По ее лицу блуждала улыбка. Стыдясь своего положения, точно молоденькая девушка, и прекрасно сознавая, что крохотное существо, бившееся у нее под сердцем, налагает на нее трудные обязанности, она все-таки чувствовала себя на верху блаженства. Ее посетило первое возвышенное счастье в жизни, и оно обещало примирить бедную женщину со всеми неудачами и горькими разочарованиями. И всякий раз, когда эти светлые мечты посещали ее, она с надеждой смотрела через плетень в опустелую мастерскую соседа; там под навесом виднелось много статуй из мрамора и песчаника, и милосердые боги Эллады как будто обещали принять ее дитя под свое покровительство.

Одна из статуй поразительно напоминала черты Алкивиада. Этому божеству Ксантиппа с особенным жаром вверяла зарождающуюся жизнь, гордо улыбаясь при воспоминании о своей победе. Часто она разговаривала потихоньку с таинственным существом, едва затеплившуюся жизнь которого охраняла своей собственной жизнью; с бесконечной нежностью толковала она ему, что его мать достойнее многих других женщин и вообще честнее многих людей. Пускай Аспазия тщеславится на здоровье своими прекрасными скульптурами, свитками чудесных стихов и своими дивными глазами. При всей своей опьяняющей красоте, эта женщина заботится только о самой себе и ради личного удовольствия окружает себя красивыми вещами. Даже смелый Алкивиад — ничто иное, как послушный раб собственного тщеславия, вечно пожираемый этою страстью. И сам добродушный Сократ, при его ненасытной жажде знания, — в сущности величайший эгоист; ему решительно все равно, принесут ли его философские рассуждения пользу людям, или нет. Всем им далеко до хромой Ксантиппы, которой нужно теперь беречь будущего человека и которая сознает, что при одной мысли об этой малютке все ее существование бледнеет и ничего не значит в ее глазах. Она подолгу шептала про себя такие речи, чтобы неродившийся ребенок мог ее слышать..

И теперь, когда Ксантиппа возвращалась в сумерки к себе домой, в ее жилище водворялся мир; самые нелепые затеи мужа не сердили ее в подобные минуты и не вызывали ссор. Жена спокойно позволяла ему возиться в дальней комнате, где он нередко производил опыты над животными, жалобно визжавшими на весь дом. Сократу ничего не стоило во время обеда обратиться к служанке с просьбой поймать для него блоху, так как это насекомое понадобилось ему для сравнения величин. Если жена второпях спрашивала его о чем-нибудь нужном, он вместо немедленного ответа любил сначала пускаться в пространные объяснения; другой раз, среди жаркого разговора, Сократ требовал молчания, из-за того, что ему пришла в голову внезапная идея, которую следует тотчас обдумать. Сегодня на него нападала охота поститься, завтра наедаться до отвала, ради исследования действия той или другой пищи. Изменившаяся за последнее время, Ксантиппа терпеливо переносила решительно все, надеясь, что вскоре у них в доме появится маленькое существо, которое заставит ее своим невинным лепетом забыть все огорчения от чудачеств и странностей своего супруга.

Сократ, разумеется, узнал последним о тревогах и надеждах своей жены. Дома он обыкновенно не слышал и не видел ничего. Если на улице ему поневоле приходилось смотреть во все глаза, чтоб не упасть, то на свой дом философ смотрел, как на безопасное убежище, где никто не смел его тревожить, отвлекая от размышлений. Потому, вернувшись к себе в один прекрасный день, он был немало изумлен, когда у порога его встретила шумная ватага женщин и осыпала поздравлениями, а служанка, удерживая его за руку, сказала, чтобы он входил в комнату на цыпочках и говорил тихо. Когда же Сократ увидал свою жену в постели с измученным, бледным, как полотно, лицом, а на груди у нее крошечного спящего младенца, он окончательно растерялся.

— Что это значит? — Тут его голос невольно понизился до шепота. — Откуда этот ребенок?

Женщины расхохотались и, несмотря на сердитое вмешательство старой служанки, Ксантиппа рассмеялась вместе с ними блаженным смехом.

— Наше дитя, — прибавила она вслед затем слабым голосом.

— Как наше дитя? — переспросил Сократ. — Ты взяла себе приемыша или сама произвела его на свет?

Тут женщины до того расшумелись, что служанка без церемонии вытолкала их, сердито захлопнув за ними дверь. Потом она с решительным видом встала между Сократом и кроватью, и заговорила, размахивая по воздуху правой рукою.

— Слава богу, ваша жена еле жива и не в силах заставить меня замолчать. По крайней мере, я хоть раз в жизни скажу вам всю правду: вы же ее так любите и повсюду отыскиваете. Вот он лежит перед вами, ненаглядный мальчик, самое прелестное дитя, какое только когда-либо рождалось в Афинах! И вы, к несчастию, его отец. Не будь ваша жена такой смирной овечкой, ну, например, если б на ее места была я, вы ни за что не были бы отцом милого крошки. Ну, заслуживаете ли вы такого счастья? Какой вы на самом деле отец? Разве такие бывают отцы! Ведь вы глухи и немы, когда дело касается вашей доброй жены; сегодня она могла умереть на моих руках, пока вы бродили бог знает где. Впрочем, стоит ли толковать о человеке, которому все равно, подадут ли ему к обеду старый горох, оставшийся с прошлой недели, или же молоденькую куропатку. Вот рассмотрите хорошенько своего сынка, чтоб вы могли узнать его, когда этот купидончик встретится вам на улице, а потом — рассеянная вы, голова! — ступайте себе потихоньку, бедной женщине нужен покой.

Сократ ушел. Однако он не мог спокойно заниматься в тот день и ходил тревожными шагами до самого утра, пока служанка не прикрикнула на него строгим тоном: «Неужели у вас нет никакой жалости? Или вы хотите уморить свою жену?» Ксантиппа пролежала три дня, а потом опять энергично принялась за дело. Сначала у нее, конечно, не было сил. Впрочем, она скоро оправилась и стала работать в своей мастерской с неведомым до сих пор удовольствием. Еще бы: ведь теперь она не одна! Несмотря ни на какую погоду, служанка по ее приказанию приносила ей мальчика, названного Проклесом, и Ксантиппа кормила его грудью, осыпала горячими ласками и укачивала у себя на коленях. Как ни прилежно занималась молодая женщина торговлей, как ни была она внимательна к покупателям и осмотрительна с поставщиками мрамора, все приходившие к ней по делу должны были дожидаться, если ребенок плачем звал к себе мать. Никто не ожидал от суровой Ксантиппы, чтобы она могла так вскрикивать от радости, так звонко петь и смеяться. Теперь ее веселый голос то и дело раздавался в мастерской.

Сократ некоторое время бродил в замешательстве по своему дому. Вероятно, ему приходило в голову, что он, в качестве отца, должен что-нибудь делать в данных обстоятельствах. Между тем жена и служанка отлично управлялись с ребенком одни, сам же он не имел ни малейшего понятия об уходе за новорожденным и потому ограничивался тем, что внимательно присматривался ко всему, что они с ним проделывали, задавая временами любопытные вопросы. Например, когда служанка, с таинственными заклинаниями, по семи раз дула мальчику в лицо, чтобы предохранить его от «дурного глаза», когда ему насильно совали в рот кашу или купали малютку то в теплой, то в холодной воде, — Сократ с неизменной серьезностью осведомлялся о цели этих действий и спокойно выжидал результата.

Мало-помалу он опять вошел в обычную колею и только часто говорил теперь в обществе своих знакомых об уходе за детьми, о жертвах суеверия и трудностях воспитания. Едва ребенок настолько подрос, что отец мог без опасения взять его на руки, Сократ ежедневно стал заниматься со своим сыном. Впрочем, Ксантиппа, а в ее отсутствие служанка, не спускали при этом с него глаз. Философ не умел ни играть с ребенком, ни ласкать его, ни убаюкивать. Он лишь производил эксперименты над маленьким человечком. Рост и вес младенца подвергались тщательным ежедневным измерениям; над его зрением и слухом производились опыты, а когда сын начал лепетать, отец с большим усердием следил за развитием у него дара слова, чтобы сообщить потом ученикам результаты своих наблюдений.

Ксантиппа надеялась, что новое чувство отеческой любви образумит, наконец, ее беспечного мужа и заставит его переменить свой бестолковый образ жизни. Убедившись в своей ошибке, она опять готова была озлобиться на Сократа, но ее мальчик, подростая, становился таким прелестным существом, что ради него мать охотно прощала отцу неисправимые недостатки. К счастью, торговля, значительно расширенная теперь Ксантиппой, шла хорошо; будущее улыбалось неутомимой труженице и она махнула рукой на философа. Молодая женщина приобрела доверие к собственным силам и чувствовала, что ей удастся обеспечить на всю жизнь как малютку Проклеса, так и Сократа, который все-таки был отцом ее сокровища.

Старая служанка, думая доставить удовольствие своей госпоже, каждый день повторяла, что у милого крошки нет ни одной отцовской черты. Да и сама Ксантиппа нередко спрашивала себя в смутной тревоге, в кого из родителей уродился ее сын.

IV

Проклесу минуло уже три года и, по мнению его няньки, это был замечательный ребенок. Он умел с грехом пополам сосчитать до двадцати, пел уличные песни и задавал такие умные вопросы, что ставил в тупик любившую его до безумия старуху.

— Вот теперь, — сказала однажды она, — мой господин может быть нам полезен. Пускай учит ребенка, рассказывает ему истории и отвечает на мудреные вопросы. Если он, действительно, такой мудрый человек, как говорят про него люди, то малютка может скоро научиться у него разным вещам.

Сократ не заставил повторять этого себе два раза.

Ксантиппа, не хотевшая сначала, чтобы мальчика так рано стали мучить ученьем, дала наконец свое согласие, поручив, однако, надзор за обучением верной служанке. Впрочем, новый порядок вещей продолжался недолго. Еще в один из первых уроков мальчик сделал невинное замечание: «из крыши идет дождик». Сократ немедленно пустился в пространные объяснения, что так говорить нельзя, как нельзя сказать, что облака посылают дождь или что нам дают его боги, потому что Бог, служит только собирательным именем для всех метеорологических явлений, каковы облака, дождь, град, гром и молния. Служанка немного поняла из этих речей, но когда Проклес, после долгого молчания, опять, улыбаясь, повторил: «из крыши идет дождик», а Сократу вздумалось выбить из него это заблуждение розгой, то рассерженная нянька силой отняла малолетнего ученика из рук мудрого наставника. Несмотря на дождь, в самом деле хлынувший из облаков, она понесла малютку к матери, заклиная ее не позволять с этих пор Сократу и касаться ребенка. Останавливая по дороге знакомых, служанка с ужасом рассказывала им, что Сократ не верит в Богов и хотел до смерти избить мальчика за то, что Проклес сказал: «облака посылают дождь». Она добавляла, что дождевые тучи — это новые богини ее сумасшедшего господина, который будет еще когда-нибудь, в наказанье за богохульство, убит грозою.

Выслушав служанку, Ксантиппа избавила своего сынишку от воспитательных опытов глубокомысленного родителя, и Сократ, которого теперь все поддразнивали богинями в образе дождевых туч, с жаром распространялся о трудностях воспитания. Он говорил, что для преподавателя взрослых достаточно знать кое-что, тогда как детский учитель должен знать все и притом еще быть ребенком в душе, чтобы дети его понимали. Таким образом, вопрос о том, действительно ли Проклес — необычный ребенок, оставался пока нерешенным, а мальчику опять дозволялось сколько душе угодно ломать свои игрушки под надзором няньки, бить посуду и предлагать мудреные вопросы. Вечером Ксантиппа с восторгом выслушивала рассказы обо всех геройских подвигах подобного рода, совершенных в ее отсутствие; благоразумная мать однако удерживалась от излишних похвал и не допускала, чтобы физическое развитие мальчика приносилось в жертву скороспелым умственным успехам. Но когда в одно утро мальчик пропел ей песенку из новой комедии Аристофана, материнское сердце не выдержало. Ксантиппа чуть не задушила Проклеса поцелуями и Сократ был разбужен, чтобы принять участие в семейной радости. Когда же он воспользовался этим случаем и пустился объяснять нравственную непригодность пародии в искусстве вообще, критикуя в то же время легкомысленные пьесы Аристофана в частности, причем признавал его несомненный талант, женщины вывели ребенка на улицу и заставили пропеть тут же хорошенькую песенку перед соседкой. Однако та, по-видимому, не сумела оценить ни слов, ни мелодии. Вероятно, бедная старуха была глуха. Вскоре после того, в один теплый весенний вечер жена Сократа сидела у себя в мастерской на глыбе великолепного красноватого мрамора, слушая арию, которую Проклес исполнял теперь с возраставшей виртуозностью. Но даже не будь при ней мальчика, она и без того была бы сегодня в отличном настроении духа. Владелец большой каменоломни отдал ее Ксантиппе в аренду за очень сходную цену и молодая женщина могла теперь с уверенностью рассчитывать, что маленький капитал, оставшийся у нее от продажи имения, увеличится вдесятеро. Сверх того, ей льстило, что в деловых вопросах люди обращаются с ней, как с мужчиной, и оказывают уважение, как равной. Она уж собиралась отправиться домой, как вдруг увидала по ту сторону забора своего соседа-каменотеса, разговаривавшим с Диконом. Продолжая беседовать, они медленно направлялись в ее сторону. Жрец был одет в обычное платье и очень весел. Заметив, что он прощается, жена Сократа обождала немного, желая сообщить соседу о своем новом предприятии и о своей удаче. После ухода Дикона, каменотес тотчас подошел к Ксантиппе, и сказал с загадочной улыбкой:

— А не желаете ли, Ксантиппа, побывать сегодня в театре? Вам, право, нужно сходить и я даже оставил для вас билет. Дикон подарил мне их с полдюжины, хотя, конечно, эти места в самой верхней галерее.

— Что мне делать в театре? — с удивлением заметила молодая женщина. Со времени девичества она не видела ни одной пьесы да и не слыхала даже разговоров о театре. Сократ обыкновенно изредка ходил смотреть трагедии, а его жена была не охотница до печальных и страшных представлений.

— Сегодня там дают новые вещи. Поставлены две пьесы, в которых пробирают одного и того же ученого господина. Последняя вещица: «Облака», говорят, уж очень забористая! Дождевые тучи представлены в ней в виде новоявленных богов. Разве Сократ не сообщал вам ничего?

— Нет, — отвечала Ксантиппа невинным тоном. — С какой стати ему рассказывать мне об этом?

— А с такой, что героем пьесы выведен там некий Сократ! — воскликнул каменотес и со смехом удалился.

Ксантиппа догадалась, что он ее поддразнивал, но не поняла смысла шутки. Впрочем, она отправилась домой уже в плохом настроении. Ведя ребенка за руку, молодая мать пошла кратчайшим путем, потому что Проклес был утомлен. Ей пришлось проходить как раз поблизости городского театра; у дверей происходила страшная давка. Очевидно публика ожидала чего-нибудь особенного. Многие из театральных завсегдатаев останавливались и посматривали в сторону Ксантиппы, пока она спешила мимо их, со своим малюткой. Она заметила, что на нее указывали пальцами, и слышала произносимое насмешливым шепотом имя своего мужа. У нее закружилась голова от стыда и страха. Тут к бедной женщине приблизился один из учеников Сократа и с участием произнес:

— Бедный Сократ! Все против него. Это будет прескверный вечер.

Ксантиппа не хотела больше слушать. Она схватила сынишку на руки и быстрыми шагами направилась домой. Но и здесь она не нашла покоя. Когда Проклеса уложили в постель, Ксантиппа рассказала служанке о случившемся и спросила у нее совета.

— Это все вздор, — ответила нянька, — таких лентяев, как наш господин, никогда не станут представлять на сцене. Там представляют только царей, богов, полководцев да разбойников, а не нашего брата, простых людей. Но ведь кто знает, что еще затеял Сократ? Пожалуй, он, чего доброго, поступил на старости лет в комедианты и играет сегодня какого-нибудь царя. Только вы не пугайтесь, госпожа, если его даже убьют на сцене; вот увидите, он опять воскреснет и только больше захочет есть. Был как-то у меня один приятель, который играл провожатого какого-то царя. После представления он постоянно съедал у меня весь ужин до последней крошки.

Долго сидела Ксантиппа у кроватки сына, не произнося ни слова. Потом она вдруг встала, схватила платок, накинула его на голову и вышла из дому, крикнув изумленной служанке, чтобы та присматривала за малюткой.

Она поспешила к театру. Галерея была набита и ей пришлось остановиться позади последней скамейки, потому что первая пьеса шла к концу. Ксантиппа могла только разобрать, что на сцене происходит основательное побоище и на какого-то человека, вместе с бранными словами: «негодяй, безбожник, софист, вор», сыплются удары. Занавес опустился при громе рукоплесканий и публика начала выходить из театра.

Ксантиппа, прижатая к дверям у входа в верхний ярус, стояла сама не своя и до нее долетали обрывки разговоров, от которых кровь бросалась у нее в лицо, хотя она и не понимала хорошенько их смысла:

— Так ему и надо, надутому глупцу! Зачем суется туда, где его не спрашивают?

— Он презирает народ и водится с аристократами!

— Кто разрушает веру в народ, тот хуже разбойника и душегубца. Нам, охранителям веры, следовало бы…

— Ну, он еще не самый худший. Другие софисты богатеют, давая уроки, а этот Сократ, говорят, до того беден, что жене приходиться содержать его поденной работой.

— Ах, пустяки! Богат ли он, беден ли, это все равно. Его следовало бы действительно казнить в острастку аристократам, чтобы заставить их поскорее прекратить войну.

— Казнить его! По крайней мере, при осаде города, будет одним ртом меньше.

— Я его не знаю. А только как славно было смотреть, как лупили этого молодца! Говорят, в следующей пьесе: «Облака» его отделают еще чище.

Галерея опустела и Ксантиппа могла занять местечко на другой скамье, откуда были лучше видны и сцена, и зрительный зал. Тут она просидела, не шевелясь, пока театр опять не наполнился и началось представление второй пьесы. Ей надо было собраться с мыслями, чтобы следить за ходом действия. Бедная женщина чувствовала, что ей угрожает что-то ужасное, но она все-таки еще не понимала, какая может быть связь между именем ее мужа и веселой комедией. Она так редко бывала в театре, что в первые минуты не поняла почти ничего. Возвращавшаяся публика к тому же громко шумела, мешая расслышать слова актеров. Но мало-помалу смысл действия начал проясняться.

По сцене метался, бранясь и стеная, придурковатый землевладелец-крестьянин; к своему несчастью, он женился на городской жительнице, сын которой, отчаянный кутила наделал долгов. Доведенный до отчаяния, он обращается к одному софисту, славящемуся уменьем необыкновенно скоро выучивать в своей «вольнодумие» искусству превратного толкования законов. Один из учеников тут же приводит самые забавные примеры педагогических приемов своего профессора.

Уже эта первая сцена рассмешила публику. Зрители, очевидно, понимали лучше Ксантиппы, о ком идет речь. Они хохотали до упаду, между тем как бедная женщина спрашивала себя, зачем она тут сидит и смотрит на глупые кривлянья актеров, вместо того чтобы идти домой к своему ребенку. Вдруг она услыхала, как ученик громко позвал своего учителя: «Эй, Сократ!» В публике, наэлектризованной ожиданием новой потехи, послышался сдержанный ропот, а Ксантиппа была принуждена приложить руку к груди, чтобы не крикнуть, когда перед ней в глубине сцены открылась поразительно похожая декорация ее домика. Над входом красовалась надпись: «Вольнодумия». Все остальное было совершенно верно действительности. Вслед за тем появился с важной миной, с толстым животом и лысиной… Сократ. Публика встретила его неистовым хохотом. Ксантиппа дрожала всем телом. Неужели ее муж мог до того забыться, чтобы представлять собственные дурачества на публичной сцене? Но нет, это не был ее Сократ! Он никогда не говорил так смешно, не надругался подобными словами над святыней и не отпускал таких плоских шуток. А голос, которым произносились эти пошлости? Актер старался изо всех сил скопировать и в этом добряка Сократа. Но напрасно! Мягкий выразительный голос философа, очаровывавший слушателей, — хотя его речи и возмущали их порою, — звучал совсем иначе: в нем было столько простоты и задушевности! Тут Ксантиппа разом поняла все: ее мужа хотели поднять на смех и вся пьеса была написана с этою целью. Молодая женщина хотела тотчас уйти, находя неприличным присутствовать на зрелище, где выставлялись на позор слабости ее мужа. Но раздавшийся взрыв рукоплесканий снова приковал бедную женщину к месту. Крестьянин поклялся богами, что он заплатит какой угодно гонорар за обучение искусству искажать законы. Тут Сократ принялся осмеивать Зевса и Геру, противопоставляя им «облака», бывшие будто бы могущественными божествами.

Сотни глаз в эту минуту обратились к одной из нижних лож. Ксантиппа также взглянула в том направлении и увидала, рядом с красавицей-женой Лизикла, своего мужа, — поднятого публично на смех, Сократа; опершись на барьер, он смеялся от души. Настоящий Сократ хохотал над своей карикатурой на сцене!

Тем временем комик, изображавший философа, произнес молитву, грубо пародируя обряды, и тут из-за кулис, весело маршируя, показались новоявленные богини. Это зрелище было очень забавно. Несколько прелестных молоденьких девушек, окутанных, точно дымкой, тончайшими материями, появились перед публикой. Широкая одежда, не облегавшая фигуры, делала их похожими на снежные хлопья или на облака, а из этого пышного клубка выступала хорошенькая головка, как будто лишенная туловища, и две руки, забавно торчавшие справа и слева. Волосы актрис были намочены и прилипали влажными, спутанными прядями к голове, спускаясь на плечи и теряясь в складках бесформенного одеяния, в виде широчайшего балахона. Каждое облако держало в левой руке зонтик и производило им во время арии самые замысловатые движения; в правой руке у девушек были садовые лейки, из которых они угрожали облить водою сидевших рядом со сценой зрителей.

Актеры долго не могли продолжать действия по причине поднявшегося оглушительного шума; наконец, зрители немного приутихли. На каждое богохульное замечание Сократа, следовал смешной, но ловко направленный против софистов ответ простака-землевладельца, который, наконец, не мог открыть рта, чтобы не вызвать гомерического хохота в публике. Оглушенная криками и громким смехом соседей, Ксантиппа едва могла расслышать, что говорилось на сцене; она с мольбою подняла глаза к небу, точно ожидая мщения разгневанных богов, которые вот-вот покарают происходящее перед нею мерзкое издевательство. Слезы неудержимо текли у нее по щекам, но она их не замечала. Каждое слово поддельного Сократа ударяло ее в сердце; несчастная женщина не могла не видеть, что актер поразительно верно представляет ее мужа. Он также смеялся во время разговоров, как и настоящий Сократ, также прикидывался дурачком, огорошивая своих собеседников притворно невинными или лукавыми вопросами. И как последователи философа заходили дальше его самого в богохульстве, как сама Ксантиппа и ее служанка чувствовали у себя в голове страшную путаницу понятий после его речей, то же самое происходило и с сельским жителем на сцене. Да разве, наконец, ей не пересказывали давным давно шуток Сократа, которые повторялись теперь на подмостках, при громких криках восторга бесновавшихся афинян? Разве старый носильщик не отвечал однажды на разъяснения Сократа, пытавшегося просветить его теми же точно словами, которые произносил в данную минуту придурковатый крестьянин: «я не хочу больше и смотреть на старых богов, хотя бы они повстречались со мной лицом к лицу на улице?»

Но Ксантиппе не было времени обдумать все это: она с лихорадочным вниманием следила за ходом действия.

Хорошенькие «тучки» распевали свои арии, а Сократ поучал своего старого бестолкового ученика до тех пор, пока тот, обязанный немедленно платить за каждое отдельное поучение, остался без денег, без платья, без обуви, и стоял перед публикой бледный, но такой же глупый, каким был и прежде. Наконец, он отчаялся постичь науку извращения законов и вместо себя позвал своего сына, чтобы тот, научившись у философа, избавил отца от долгов. С молодым парнем дело пошло на лад. Одного урока было достаточно, чтобы превратить его из недалекого добродушного любителя верховой езды в ожесточеннейшего софиста. Эта сцена представляла борьбу между честным, трудолюбивым, серьезным «добрым старым временем» и дерзким, никуда негодным, тщеславным «человеком будущего». Множество остроумных намеков, сыпавшихся градом на публику, вызвали опять бурную веселость зрителей, достигшую своего апогея, когда доброе старое время, побежденное в споре, оглушенное пустозвонством людей будущего, как бы в беспомощном страхе спрыгнуло со сцены в партер и с важностью уселось там в одно из кресел, предназначенных высшим сановникам.

Во время короткого антракта, Ксантиппа снова взглянула полными слез глазами в нижний ярус лож. Сократ по-прежнему стоял там с веселой миной, раскланиваясь со знакомыми, бросал своим недругам ободрительные взгляды и беседовал с Аспазией. Вид настоящего Сократа, как будто не замечавшего расходившейся бури, интересовал присутствующих не менее его комического двойника. Более сотни зрителей оставили свои места и теснились у ложи Аспазии, между тем как она, пунцовая от удовольствия, играла своим веером. Резко и бесцеремонно выкрикивала толпа остроты автора по адресу его жертв, и как только один из шумевших прибавлял от себя едкое словцо, эту выходку встречали смехом и рукоплесканиями, точно она также входила в состав пьесы.

Ксантиппа со своего места не могла слышать ни единого слова из этой комедии в комедии, но она видела, как Сократ беззаботно стоял посреди враждебных ему людей; жена чувствовала, что громадное большинство присутствующих в театре перешло сегодня на сторону недругов Сократа и что даже не все сидевшие с ним в ложе были его искренними друзьями. Тут ею овладела непобедимая робость и она вздрогнула от испуга, когда за кулисами был подан сигнал начинать третий акт.

Действие быстро шло к концу. Ужасающий счет, по которому обязался платить сельский хозяин, был подан ко взысканию, но ученик софиста, с помощью хитрых изворотов, принуждает кредиторов удалиться ни с чем. Крестьянин торжествует. Однако тут оказывается, что его шустрый сынок научился у Сократа еще кое-чему, кроме безбожия и уменья превратно толковать законы. Он принимается колотить отца и при возрастающем негодовании публики заявляет, что, по законам природы, имеет право и даже обязан поколотить и родную мать, что и собирается исполнить, доказав на основании логики справедливость такого поступка.

Зрители давно перестали смеяться. В зале чувствовалось наступление критического момента. Ксантиппа сидела на своем месте ни жива, ни мертва, и едва удерживалась, чтобы не вскочить со скамьи и не крикнуть на весь театр: «Все это неправда; мой Сократ лучший из людей, когда-либо живших на свете!» Сам же Сократ, повернувшись спиною к сцене, спокойно смотрел на зрителей, как смотрит сторож маяка на бушующие морские волны. По рядам присутствующих, между тем, пробегал трепет ожидания. Зловещая тишина воцарилась в театре, где публика привыкла бесцеремонно выражать свое мнение. Какая кара обрушится на главу софистов за его безнравственность? Ксантиппа слышала, как о развязке пьесы возникали споры и составлялись пари. Тут избитый крестьянин поднялся с полу и заявил, что он намерен сжечь Сократа живьем в его собственном доме. И, как по мановению волшебства, зрители вышли из своего оцепенения; буря рукоплесканий и криков потрясла театр. Присутствующие, казалось, забыли, что сидят в театре. Они всецело отдались гневу против человека, не признававшего ни их богов, ни нравов, ни обычаев.

Тем временем действие шло своим чередом. Богатый крестьянин и его работники с факелами в руках уже успели окружить дом Сократа. С громкими криками, заставившими, наконец, умолкнуть бесновавшуюся публику, полезли они на «вольнодумию» и начали подкладывать огонь. Изнутри жилища философа раздались жалобные вопли и, минуту спустя, поддельный Сократ вылез на крышу, уселся с плачевным видом на карниз и заломил руки, между тем как со всех сторон вокруг него стали показываться язычки пламени. Ксантиппа была близка к обмороку, но не могла оторвать глаз от ужасного зрелища. Затаив дыхание, ожидали зрители, скоро ли рухнет дом безбожника.

В эту минуту, сверху из-за кулис раздались глухие голоса. Какой-то неопределенный шум слышался все ближе, ближе и вдруг по воздуху пронеслась громадная колесница с богинями софиста. Положив на плечо дождевые зонтики, они с веселым пением стали лить из своих леек спасительные струи воды на пылающее здание и на несчастного философа. «Облака» исполняли торжественным напевом заключительные строфы:

Тучка — рабыня, покорная Зевсу,

Гефест — его грубый служитель.

Смертный, послушайся нас и богохульство оставь!

Ныне тебе в назиданье тебя из беды выручает

Нежный, чувствительный пол.

Если ж хоть раз покусишься

Снова ты Зевса хулить, явится мститель Гефест

И сокрушит тебя в прах грубой десницей своею.

Вот и постигнешь тогда силу бессмертных богов.

Разом умолкнет язык твой и нам не придется

Влагой живительной больше тебя орошать.

В зрительном зале опять все замерло. При последних словах, поддельный Сократ, промокший насквозь, поднялся на ноги, с комическим отчаянием выжал свой мокрый плащ и приготовился слезать с крыши. Между тем, точно повинуясь тайному приказу, тысячи зрителей повскакали с мест, тысячи кулаков грозно поднялись кверху и крики слились в оглушительный рев. Каждый говорил свое, но отдельные слова все-таки можно было разобрать: «Сжечь его!» — «Не тушить!» — «Сжечь до тла!» — «Нечего жалеть собаку!» — «В огонь его!» И, все начали, наконец, кричать в один голос: «в огонь, в огонь!» Ксантиппа машинально последовала общему примеру; она, как и другие, простирала руки к сцене, отчаянно крича. Но никто не слышал, что такое она произносила, и сама она не понимала, зачем с ее дрожащих губ срывался все один и тот же возглас: «Дитя мое! Дитя мое!» Актеры опешили. Комик, представлявший Сократа, а вернее его размалеванное белой краской лицо выражало на этот раз неподдельный ужас. Во всех проходах теснились зрители. Хорег выступил вперед и в немой мольбе поднял кверху руки, прося публику успокоиться. Но обезумевшая толпа безжалостно ревела: «в огонь его! в огонь!»

Сцена на минуту опустела. Потом, сквозь ряды перепуганных актеров, на подмостки пробрался сам автор, бледный от волнения, с крепко сжатыми губами. При виде Аристофана, его друзья сделали попытку аплодировать. Но раздалось такое шиканье, что они были принуждены умолкнуть, и опять загремел один и тот же крик: «в огонь его! в огонь!» Потом все стихло, в ожидании речи Аристофана. Он зашевелил губами, но не мог вымолвить ни слова и, наконец, с беспомощным видом обратил свой взгляд на живой оригинал созданного им водевильного Сократа. Муж Ксантиппы по-прежнему стоял, выпрямившись во весь рост, посреди своих растерявшихся друзей; мужчины уговаривали его быть осторожнее; Аспазия с трудом сохраняла на лице маску притворного спокойствия. Ее веер был изломан; подкрашенные губы побелели.

Сократ улыбался. Он подал драматургу едва уловимый знак глазами и сделал жест рукой, как будто желая сказать, чтобы о нем не беспокоились. Потом он принялся озабоченно оглядывать галерею, откуда ему неясно послышался голос жены. Аристофан сжал кулаки, потом он выставил ногу вперед и заговорил:

— Крайне сожалею, что почтеннейшая публика недовольна моим произведением. Постараюсь в будущем удовлетворить изысканный вкус моих сограждан. К следующему представлению этой пьесы в нее будут внесены соответственные изменения.

Публика была удовлетворена. Она поблагодарила автора коротким взрывом аплодисментов и стала шумно расходиться. Длинными вереницами двинулись зрители к многочисленным выходам из театра. Проходя мимо ложи Аспазии, они осыпали Сократа и его приятельницу грубой бранью и угрозами. Друзья окружили философа и провели его через сцену к боковому выходу.

Галерея также опустела. Когда один из зрителей вернулся обратно, чтобы поискать забытый платок, он увидал какую-то женщину, лежавшую без чувств между рядами скамеек.

— Вот где были бы кстати спасительные лейки «облаков»! — пробормотал он, тряся незнакомку за плечи.

Она очнулась, открыла глаза, схватилась за голову и стала дико озираться вокруг. Оттолкнув от себя человека, пришедшего ей на помощь, она закричала: «Дитя мое! Дитя мое!» и бросилась бежать.

V

Прибежав домой, Ксантиппа схватила спящего ребенка и принялась осыпать его порывистыми, безумными ласками. Только плач утомленного мальчика привел ее в себя. Тогда мать терпеливо убаюкала его снова и стала дожидаться возвращения мужа. Время летело для нее незаметно: бедную женщину поглощали воспоминания о только что пережитом чудовищном оскорблении. Ей хотелось поджечь город, предать его в руки неприятеля, одним словом, совершить что-нибудь такое, что могло бы утолить ее гнев против этих ужасных афинян. Но вот, мало-помалу, в измученной душе Ксантиппы затеплилась новая надежда. После сегодняшнего грозного предостережения, Сократ должен изменить свой образ жизни и, может быть, ее муж станет, наконец, хорошим хозяином и любящим отцом, как он был раньше мудрейшим из афинян, настолько же возвышаясь над своими согражданами, насколько они постыдно в нем ошибались. Полночь давно уже миновала, как громкий разговор на улице возвестил Ксантиппе о возвращении ее мужа. Она поспешила к двери и увидела, что толпа молодежи, взявшись за руки, пляшет вокруг смеющегося философа, распевая пародию на религиозной гимн. Молодая женщина выбежала на улицу, прорвалась сквозь цепь танцующих и стала упрашивать Сократа поскорее идти домой.

— Спокойной ночи! — сказал он тогда своим веселым друзьям, — вы, легкомысленные люди, опять позабыли, что я женат. Мудрец же должен всегда иметь у себя перед глазами смерть и свою жену.

Ксантиппа не слыхала ни этих слов, ни восторженных восклицаний юношей. Смертельный страх, доведший ее до потери сознания в театре, снова овладел ею, и едва супруги остались одни в своей комнате, жена бросилась на шею Сократу, заливаясь слезами и оплакивая его, как приговоренного к смерти. Видя однако, что Сократ, не возражает ей, она прервала поток своих жалоб и в ужасе воскликнула:

— Неужели ты тоже думаешь, что тебе грозит опасность? Скажи мне, что этого не может быть? Ведь это была только низкая выходка бессовестного проходимца, кропателя комедий, которому надо же о чем-нибудь писать, чтоб не умереть с голоду, не так ли? Да наконец и наглая толпа, хохотавшая в театре, не может достоять из одних душегубов. Не вздумают же они на самом деле сжечь тебя живьем!

— Очень даже возможно, — отвечал Сократ.

Тогда Ксантиппа рванулась вперед, сжала кулаки и воскликнула:

— И ты говоришь о подобных ужасах так спокойно, как будто это тебя нисколько не касается, точно у тебя нет жены и ребенка, которыми тебе следовало бы дорожить больше, чем разными тонкостями философии. Но знай, я не допущу твоей гибели по твоей собственной вине; я скорее готова переломать твои инструменты, сжечь свитки, чем увидеть твою гибель, глупая ты, упрямая голова!

И, в подтверждение своих слов, она схватила один из свитков, лежавших на столике у постели, и разорвала его в клочки.

— Ты ничего не поправишь, уничтожая мои свитки, — возразил философ. — Мне только придется заводить себе новые.

— А на какие деньги, лодырь ты эдакий? — закричала Ксантиппа, не помня себя. — Мне уж давно надоело иметь на своей шее лентяя. Никто бы не стал нападать на тебя и причинять тебе неприятности, если бы ты поступал, как добрые люди. Вон другие обучают богатых учеников и живут себе припеваючи. Но, конечно, ты слишком горд для этого, а вот сидеть на шее у жены тебе не стыдно.

— Не думаю, чтобы до сих пор я поступал таким образом из гордости. Я ничему не учу своих юных друзей, я просто болтаю с ними и стараюсь извлечь какую-нибудь пользу из их ответов. Если же и они узнают что-нибудь полезное в моем обществе, то что из того. Будь я человеком действительно знающим, я охотно пошел бы в учителя и наживал бы деньги. На самом же деле я ничего не знаю.

И Сократ с печальной миной стал укладываться спать.

— А если ты ровно ничего не знаешь, то тебе не мешает поучиться кое-чему хоть бы у меня! — возразила Ксантиппа, снимая с мужа обувь и озлобленно швыряя ее в угол. — Делай, что хочешь, и предоставь мне, несчастной женщине, все труды и хлопоты. Но научись, по крайней мере, молчать там, где говорить чересчур опасно. Говори, наконец о чем вздумается, но не задевай правительства и религии. Я ничего не понимаю в этих вещах и не могу судить, прав ли ты. Я знаю только одно, что твоя обязанность — думать о жене и ребенке и не подвергать их позору. Ведь это в самом деле было бы ужасно, если бы тебя убили за твои разглагольствования.

И, заботливо укутывая ноги Сократа теплым одеялом, Ксантиппа заплакала.

— Было ли бы это ужасно, или нет, я не знаю, — возразил Сократ. — Подобные вещи надо сначала испытать, чтобы составить о них мнение. Большинство людей, умиравших за свои убеждения, доказывало своим примером, что эта смерть им, напротив, сладка. Но ты права в одном, Ксантиппа: в некоторых случаях гораздо благоразумнее не говорить правды. Я не прочь бы научиться лгать, но никак не могу; для этого мне нужно переродиться. Да если бы, наконец, это и было возможно, то я не захотел бы, потому что другие люди нравятся мне еще меньше, чем я сам нравлюсь себе:

— Нет, оставайся таким, как ты есть. Ведь и мне приятно, что все люди, как знатные, так и ничтожные, считают тебя мудрецом. Только тебе следует быть немножко благоразумнее.

Сократ усмехнулся.

— Да, если бы я знал, что благоразумно в нашем мире!

— Ну, вот ты опять потешаешься надо мною! — с отчаянием воскликнула Ксантиппа. — Ты знаешь лучше меня, что каждый человек одинаково имеет право пользоваться жизнью. Кто поумнее, тот раньше других захватит свою долю. Ты же оказываешься глупее всех, потому что вечно пережидаешь, пока насытятся другие, чтоб самому довольствоваться жалкими объедками.

— Первое не всегда бывает самым лучшим, — возразил муж. — Я могу подтвердить это примером. Сегодня после спектакля, так сильно расстроившего тебя, мы собрались ужинать у Аспазии. Ужин был великолепен. На третью перемену нам подали новое блюдо: отварную зелень цикуты. Повар, придумавший способ безвредного приготовления этой ядовитой травы, наверно считал себя крайне умным человеком. Между тем посудомойка, любившая, вероятно, полакомиться, выпила первый отвар, считая его самым вкусным, и тут же умерла тихо и безболезненно. Пожалуй, она-то и оказалась мудрее нас всех.

Тут Ксантиппа воскликнула:

— Ах, я несчастная! Что может быть хуже, чем жизнь с человеком, который никогда не примет благоразумного совета да еще вдобавок на каждом шагу спорит о значении простейших слов. Если ему скажешь: «не бросай на пол яблочной кожуры», он сейчас же возразит, что надо говорить: «яблочная кожица» и что никому пока неизвестно, в чем заключается опрятность и неряшество.

— Ну, конечно, я до сих пор не могу определить этого в точности. Вот, например, кошку считают опрятным животным, потому что она беспрестанно вылизывает языком свою шерсть. Однако, на том же основании ее можно считать нечистоплотной, потому что она берет в рот всякую грязь, приставшую к ее шерсти.

— Довольно! — перебила Ксантиппа, — для меня гораздо важнее всех этих ненужных тонкостей существенный вопрос: намерен ли ты образумиться, или нет?

— Но ведь я только тогда и могу надеяться прийти к разумному взгляду на вещи, если буду неутомимо исследовать понятия.

— Тогда тебе следовало бы и жениться на каком-нибудь «понятии» и произвести на свет новое «понятие», вместо того, чтобы обзавестись женою и ребенком, которым житья нет возле тебя.

— Значит, моя смерть и в этом отношении была бы кстати, — прошептал Сократ засыпая.

Ксантиппа выбежала на кухню и бросилась на деревянную скамью у очага. Тут она провела целую ночь в беспомощном отчаянии и гневе, придумывая средства к спасению.

Она потеряла надежду убедить мужа в том, что он неправ, но ведь можно было принять к нему и более крутые меры.

Если он не откажется добровольно от своего непристойного и опасного поведения, то его следует принудить к тому силой. С этих пор Ксантиппа решила следить за Сократом, мешать ему разговаривать с чернью и приводить из гостей домой, пока он не успеет наболтать там лишнего. Но что скажут люди о таких самовольных поступках женщины? Не все ли равно: Ксантиппа не придавала большой цены людским толкам!

И Ксантиппа исполнила задуманное. А между тем торговля более, чем когда-либо, требовала внимания хозяйки. Расширение производства встретило препятствие со стороны соседа-каменотеса. Он ни за что не хотел отказаться от уступленного ему в аренду клочка земли и на другой же день после злополучного спектакля грубо посоветовал жене Сократа продать ему все заведение, а самой удалиться из Афин, где, благодаря дурной славе мужа, она не может успешно вести никакого дела.

Но Ксантиппа не унывала. Хотя ей и было тяжело одновременно не выпускать из виду ни своих мраморных плит, ни безалаберного супруга, однако она ухитрялась и обуздывать излишнее красноречие философа, и заботиться о его насущном хлебе. Разумеется, когда обе эти обязанности сталкивались одна с другой, страх за жизнь Сократа брал перевес над материальными расчетами. Порой на нее вдруг находило такое беспокойство за своего старого младенца, что она бежала из мастерской выслеживать чудака. А тем временем ее покупателей сманивали другие торговцы, да и сама Ксантиппа теряла так дорого доставшуюся ей репутацию женщины практичной и опытной в торговых делах. Теперь она не знала ни минуты покоя среди своих мраморных глыб, колонн, ступеней! Часто, в разгар спора с неподатливым покупателем за лишний обол, у нее мелькало опасение, что Сократ, пожалуй, как раз в эту минуту опять разглагольствует где-нибудь на свою голову, и энергия Ксантиппы моментально исчезала.

Все назойливее и назойливее преследовала ее гримаса комика в маске Сократа, корчившегося на карнизе их домика, охваченного пламенем. Напрасно старалась она отогнать от себя зловещую картину. Маска еще страшнее скалила зубы и молодую женщину снова охватывал ужас, как в тот вечер в театре. Ксантиппа рвалась из мастерской на поиски Сократа; она ежеминутно дрожала за его жизнь. Скоро весь город начал смеяться над сварливой женщиной, не дававшей покоя бедному мужу. То она появлялась в гавани, где Сократ убеждал матросов не верить в мнимую защиту богов, покровителей мореходства; то врывалась в лавочку цирюльника и обрушивалась на мужа, который потешал публику, доказывая преимущества плешивой головы. Каждый раз ею руководило при этом лишь доброе намерение увести философа домой, но горячий характер постоянно заставлял ее забываться. Выведенная из терпения поддразниваньем присутствующих и невозмутимостью Сократа, Ксантиппа сначала говорила всем колкости, а потом принималась браниться, не разбирая ни правых, не виноватых.

От нее не укрылось, что ее муж, сделался еще популярнее между простонародья. Стоило ему заговорить и вокруг собиралась толпа; люди сбегались послушать философа, но не с благоговением, как хотелось бы Ксантиппе, а ради праздной потехи. Когда же эти слушатели ловкими возражениями подстрекали чудака все к новым парадоксам, один остроумнее и смешнее другого, а Сократ, не замечая их хитрости, продолжал неуклонно развивать до конца свою мысль, этот мудрейший из греков в самом деле казался Ксантиппе жалким шутом. И чем больше она стыдилась называться женою человека, за которым бегали уличные мальчишки, чем больнее ей было видеть, что никто не может оценить настоящих достоинств Сократа, тем сильнее закипал ее гнев и тем ожесточеннее нападала она на зевак, собиравшихся вокруг философа.

Сам он переносил нападки жены с непоколебимой стойкостью, но посторонним это скоро надоело. Ксантиппа как будто достигла своей цели. Кружок Сократа заметно поредел и если иногда ему и случалось собрать вокруг себя несколько человек на улице, то можно было заранее предсказать, что они разбегутся, едва завидев издали свирепую Ксантиппу. С тех пор как она несколько раз позволила себе ворваться силой в частные дома, где Сократ был в гостях, знакомые стали приглашать его реже, тем более, что и политические взгляды философа шли вразрез с общим течением. Таким образом, из многих некогда собиравшихся слушать его речи, вокруг Сократа уцелела только ничтожная горсть неизменных поклонников; они называли себя его учениками и никакие доводы, никакие угрозы не могли принудить их покинуть учителя. Однако, это были не прежние юные друзья и собутыльники весельчака-философа, не отчаянные товарищи Алкивиада, знавшие Ксантиппу еще цветущей, веселой женщиной и привыкшие к странным порядкам в ее доме, не отличавшемся особенной тишиной.

Та компания давно разбрелась на все четыре стороны.

Первых учеников философа давно сменило второе поколение; за ним последовали третье и четвертое. Это уже не были преданные, восторженные последователи, видевшие в своем благодушном учителе мудрого друга; нет, то были голодные честолюбцы, имевшие достаточно мужества, чтобы заранее пристать к партии будущего, рискуя восстановить против себя врагов Сократа. Эта молодежь хотела научиться у него всему, чему он мог научить, чтобы потом прикрываться именем знаменитого мудреца. Ученики прилежно записывали все, что говорил учитель, и наиболее практичные из них уже помышляли о славе, которой они добьются, издав после смерти Сократа свои записки.

Наслушавшись с детства насмешек над сварливою, необразованной Ксантиппой, эта молодежь смотрела на супружеский разлад в семье учителя, как на что-то неизбежное. Особенно преданные Сократу ученики считали даже своим долгом вступаться за наставника, чем еще сильнее возбуждали против себя озлобленную женщину.

Для Сократа просвещение юношества сделалось с годами насущной потребностью; но чем ревностнее занимался он с учениками, тем ожесточеннее нападала на них Ксантиппа. Она давно поняла, почему они так льнут к ее мужу: ведь он не требовал со своих слушателей никакой платы.

Нет ничего удивительного, что между ними и Ксантиппой дело вскоре дошло до открытой войны. Но Сократ, не желая потерять своих последних почитателей, каждый раз давал жене суровый отпор. Бедная женщина не могла настоять на своем и ей оставалось только всячески мешать урокам мужа, досаждать ученикам и стараться выжить их.

Она то вызывала философа под каким-нибудь предлогом в другую комнату, то бранила юношей лентяями, предсказывая, что они сведут в могилу своих родителей, если станут брать пример с ее беспутного мужа. Потом Ксантиппа с остервенением принималась мести полы, пока ученики сидели погрузившись в свои занятия; во время работы она громко ворчала, что они не платят за преподавание даже столько, чтобы покрыть расходы на уборку. Если же какой-нибудь добродушный малый приносил ей, после этих упреков, гуся, рыбу или пирог, Ксантиппа со злостью швыряла под ноги его скромное подношение, крича во все горло, что она не продает трудов своего мужа за такие пустяки, которые может купить на рынке за собственные деньги.

Таким образом, мало-помалу имя Ксантиппы сделалось нарицательным. Не обидчивый относительно своего достоинства, философ только улыбался, когда молодежь рассказывала ему о какой-нибудь новой выходке жены. Однако как-то, когда он принялся шутить над недостойной богов супружеской неурядицей между Зевсом и Герой, а один из слушателей заметил, что Гера, вероятно, была второю Ксантиппой, Сократ остановил его строгим замечанием:

— Во-первых, ты не смеешь говорить, что богиня была тем или другим, иначе из твоих слов можно вывести заключение, что ты не считаешь более Геру живой, а это по нашим законам преступление, влекущее за собою смертную казнь. Во-вторых, ты сильно ошибаешься насчет моей славной жены, если считаешь ее злою. Она стала такой вспыльчивой, только став супругой Сократа, с которым вообще легко потерять терпение. Вы все судите, как дети! Если спросить маленького мальчика, что он знает о собаке, ребенок, наверно, ответит: «собака лает». А между тем о ней можно сообщить много несравненно более важного: например то, что она добродушна, понятлива, бдительна, разумна, довольствуется малым и самоотверженна. Так и вы знаете о моей Ксантиппе только то, что она ворчит. А ее следует прежде всего пожалеть: с таким мужем, как я, не сладко живется, и когда мой маленький демон предостерегал меня перед женитьбой, этот коварный друг действовал лишь в ее интересах.

— Но зачем же тогда вы женились на ней, несмотря на предостережение и на свою обычную доброту?

Сократ усмехнулся.

— Я не хочу сделаться вегетарианцем, хотя и не лишен сострадания, — медленно произнес он. — Мне очень жаль голубей, когда их убивают, но в то же время я охотно ем приготовленное из них жаркое.

Подобный способ защищать жену не мог восстановить репутации Ксантиппы в глазах учеников, да и ей не удавалось разлучить их с учителем. Но хорошо было уже и то, что философ, благодаря вмешательству жены, не ораторствовал больше ни на улицах, ни на многолюдных собраниях в гостях у знати, ограничивая свои беседы только избранным кружком последователей у себя дома. Ксантиппа стала понемногу успокаиваться; страшная картина пожара, напугавшая ее в театре до беспамятства, начала забываться бедной женщиной, теперь она меньше боялась за жизнь мужа; все шло, по-видимому, хорошо, но этот период сравнительного спокойствия продолжался недолго.

Соседу-каменотесу, который считал себя почти уже обладателем участка земли под мастерской, не понравилось, что жена Сократа опять энергично принялась за свою торговлю. Он с притворным участием уверял ее, что теперь ей нечего рассчитывать на хороших покупателей. Праздные зеваки, правда, осаждали заведение Ксантиппы из одного любопытства, так как она сделалась посмешищем целого города за свою строптивость, но деловые люди держались от нее в стороне.

Бранчливость, которую ей следовало бы направить только против своего мужа, отводила, по словам соседа, солидных клиентов. Еще бы! Кому же охота выслушивать грубости за свои кровные денежки! Между тем, его собственная торговля процветала. И доброжелательный конкурент Ксантиппы настоятельнее прежнего советовал ей удалиться из Афин со своим неисправимым мужем, чтобы попытать счастья на чужой стороне.

Рассерженная женщина без обиняков ответила на это, что сосед получает заказы, благодаря покровительству Дикона и других жрецов, что сам он — сторонник патрициев и враг Сократа, и если советует соседке покинуть Афины, то лишь с корыстной целью приобрести за бесценок участок земли под мастерскую. Каменотес не отрицал, что он в интересах дела примкнул к одному религиозному обществу. И тут же этот лицемер начал так зло насмехаться над статуями богов, которыми торговал, пустился рассказывать такие скандальные истории из жизни духовных лиц и хранителей сокровищ храма, что Ксантиппа не могла сомневаться в его полнейшем безверии. Он не скрывал от нее своего намерения приобрести землю Сократа. Ему она приглянулась уже давно. И что же в том предосудительного, что он не прочь извлечь выгоду из несчастья ближнего? Так всегда водится на свете! Бегство философа из Афин, конечно, принесет пользу соседу, но из-за этого не следует пренебрегать его предостережениями.

— Любезная Ксантиппа, — повторял он чуть не ежедневно, — поверьте мне: угроза преследования висит над головой вашего мужа. Стоит закрыться одной паре прекрасных глаз, как будет, пожалуй, поздно думать о его спасении. Уходите отсюда подобру-поздорову, пока не стряслась беда! Когда она нагрянет, я не заплачу вам за этот клочок земли и половины того, что предлагаю теперь. Да еще может случиться и так, что все ваше имущество будет конфисковано.

Но кто же был этот неведомый покровитель Сократа? Не Алкивиад ли? Каменотес не хотел высказаться прямо и Ксантиппа чувствовала, что, несмотря на свои корыстные расчеты, он не обманывал ее. Но она ни за что не хотела поверить этой близкой опасности. Соседом, очевидно, руководил денежный интерес, и с ее стороны будет непростительной глупостью поддаться его запугиваньям и покинуть город, чтобы терпеть нужду на чужой стороне. В мучительной борьбе с самой собою Ксантиппа проводила тревожные дни и ночи не зная, на что решиться. Часто ее глаза с ужасом ос останавливались на лице беззаботного мужа. Так смотрит мать на своего больного ребенка.

Однажды Ксантиппа сидела одинокая и печальная в своей мастерской. Маленький Проклес ходил уже в городскую школу, и мать не могла больше развлекаться его детской болтовней.

Вдруг к ней вбежал каменотес.

— Предупреждаю тебя в последний раз, — воскликнул он с жаром. — Глаза, оберегавшие до сих пор Сократа, не сегодня-завтра могут навсегда закрыться. Аспазия тяжко больна; если она умрет, Сократ погиб.

Аспазия!

Смех вырвался из груди Ксантиппы. Сосед с непритворным волнением уговаривал ее принять решение, но изо всех его слов она понимала только одно: Аспазия, приятельница Сократа, была его гением-хранителем. Аспазия, главная виновница несчастья всей ее жизни, могла навредить жене Сократа и после своей смерти.

Не добившись никакого толку, каменотес вернулся к своим занятиям, оставив упрямую соседку одну. Тогда Ксантиппа без слез упала ничком на землю и принялась рвать на себе волосы. Что могло сравниться с ее жалким, беспомощным положением. Муж, которому следовало быть опорой для семьи, приносил ей только бедствия, тогда как стоило ему захотеть, чтоб удалить от себя и семьи всякую опасность. И теперь Ксантиппе не у кого искать защиты, кроме этой ненавистной Аспазии, которая вдобавок собралась умирать, как раз в тот момент, когда Ксантиппа, сломив свою гордость, готова идти к ней просить помощи.

Но если она настолько забыла о своем самолюбии, чтоб унизиться до просьбы, то не лучше ли пойти к Алкивиаду, который более расположен к ней, чем Аспазия? Разве она не слышала недавно, и притом не без сердечного трепета, что Алкивиад снова вернулся в Афины победителем и стал чуть ли не главой государства? Конечно, в памяти Ксантиппы, ярче сомнительных заслуг Алкивиада на ниве государственной деятельности, воскресли рассказы о его бесшабашных любовных похождениях. Да, во всех этих случаях было много вероятного. Он в самом деле способен отдаваться женским ласкам под шум сражения, лицом к лицу со смертельной опасностью, или соблазнять жен и дочерей тех, кто спас ему жизнь. Но опять-таки все это не важно! Пускай о нем рассказывали самые скандальные истории, пусть Алкивиад действительно стал дурным человеком, только бы он не отказался защитить своего старого учителя Сократа! Ксантиппа собралась с духом и пошла домой. Здесь она сказала служанке, что решилась просить у Алкивиада помощи.

Преданная старуха, не меньше своей госпожи страшившаяся за философа, дала свое благословение Ксантиппе на такой важный шаг. Кроме того, она отлично знала все, касавшееся человека, ставшего теперь могущественным. Непобедимый Алкивиад был снова призван в Афины. Ему поручили и командовать солдатами, и сбить цены на муку. А когда в нем не будут более нуждаться, то уберут его с дороги из страха перед ним.

Но Ксантиппа не слушала ее рассуждений и спросила только, где живет Алкивиад. Служанка с горестью взглянула ей в лицо, которое было мрачнее ночи, и заметила:

— Если бы вы узнали туда дорогу десять лет назад, всем нам было бы гораздо лучше. Теперь же вам будет нелегко добиться встречи. Слышно, будто Алкивиад мужчин не принимает вовсе, а женщин — по годам. То есть, молоденьких раньше старых.

Впрочем старуха объяснила Ксантиппе, где находится жилище великого мужа, и бедная женщина немедленно отправилась туда. Войдя в прихожую, Ксантиппа нашла ее переполненною просителями; большинство из них были женщины и между ними много молодых и красивых.

На вопрос слуги Ксантиппа назвала свое имя и имя мужа, не надеясь, однако, что ее примут. Между тем возвратившийся слуга сделал ей знак следовать за ним и провел дрожавшую от волнения женщину через несколько больших парадных комнат, от которых веяло холодом, в уютный, прелестно обставленный кабинет Алкивиада. Хозяин почтительно поднялся при ее появлении.

В первую минуту оба они точно остолбенели. Посетительница удивилась в душе, что время так мало изменило отчаянного проказника, тогда как Алкивиад напрасно искал в постаревших чертах Ксантиппы сходство с прекрасной недотрогой, дважды отвергнувшей его ухаживанья. Однако он постарался скрыть свое разочарование любезностью приема и обратился к жене Сократа с несколькими приветливыми словами: «он очень рад видеть ее у себя и занятие государственными делами не мешает ему ценить женщин с благородным сердцем». При этом его глаза внимательно остановились на изможденном печалью морщинистом лице Ксантиппы, на ее загрубелых руках и поношенной одежде. Потом Алкивиад украдкой бросил взгляд в зеркало, желая убедиться, можно ли еще назвать его красавцем.

Просительница с усталым видом опустилась в Мягкое кресло, ей надо было немного отдышаться прежде чем заговорить; поймав взгляд хозяина, бедняжка покраснела до корней седых волос, обрамлявших ее лоб, и медленно произнесла:

— Вы удивляетесь, что когда-то находили меня красивой; но я так рада, что подобные вещи миновали теперь для меня навек. Мне всю жизнь было некогда заниматься пустяками и если бы я была также молода, как в тот день, когда увидела впервые и вас, и своего мужа, то стала бы говорить с вами ни о чем ином, как о Сократе. В ваших глазах я, вероятно, выгляжу женщиной, неспособной к нежному чувству, но насколько во мне есть нежности, вся она принадлежит моему ребенку и… — тут она опустила глаза в землю — и… моему мужу, хотя такое признание рассмешит вас также, как смешать рассказы о странных выходках Сократа. Ах, никто из вас не знает его! Вы, в своих раззолоченных палатах, остаетесь мелкими, испорченными людьми; он же, при своей некрасивой наружности, упрямстве и самодурстве, будет всегда благороднейшим человеком, преданнейшим другом и неподкупным гражданином. Знаете ли, зачем я к вам сюда пришла? Ведь Сократа непременно убьют, если вы не примете его под свою защиту!

Алкивиад сначала слушал рассеянно, но при последних словах Ксантиппы он встрепенулся и попросил передать ему все, что ей известно. Она рассказала о своих тревогах, о предупреждениях каменотеса, описала свои неурядицы и бедность.

Когда она умолкла, Алкивиад ласково взял ее за обе руки и заговорил:

— Ах, вы, мои бедные! Мы, дети царей, играем людьми, как горошинками, не думая о их страданиях. А когда до нас дойдет слух, что какой-нибудь старый друг рискует пасть жертвою наших планов, мы оказываемся бессильными помочь ему. Время упущено — ничего не сделаешь… О, этот Сократ! Помнится, он отказал мне в своем содействии несколько лет назад, и если я теперь слишком слаб, чтобы спасти вашего мужа, он сам в этом виновен. Насколько велика опасность, грозящая Сократу, я не знаю. Правда, о нем упоминали на одном из заседаний, но жрец, поднимавший вопрос о вреде его учения, нагнал на меня такую скуку своей тягучей обвинительной речью, что я не стал бы слушать его даже в том случае, если бы в ней заключался мой собственный смертный приговор. Насколько мне известно, они хотят запугать всех посредством какого-нибудь устрашающего примера, и вот афинские святоши выбрали беднягу Сократа козлом отпущения. Но против них нельзя принять никаких мер, пока сами они не сделали попытки к нападению.

Ксантиппа робко повторила, что каменотес настоятельно советует им бежать.

При этих словах, Алкивиад вскочил с места с просветлевшим лицом и воскликнул:

— Отлично! Я придумал великолепный выход. Сократ отправится со мной в поход! Мы призовем его в ополчение, и если он не согласится следовать за нами добровольно, я сумею принудить его. А когда он попадет под мое начало, я постараюсь вытрясти из него все опасные философские бредни.

Ксантиппа тихонько рыдала, не произнося ни слова.

— Вы находите, конечно, что принять предложенный мною план, значит, попасть из огня в полымя? — продолжал Алкивиад. — Это верно: быть на войне не шутка…

Жена философа поспешно вытерла слезы.

— Мой муж будет строго исполнять долг солдата наравне с другими, — заметила она. — И не о том я плачу, что он может быть убит или ранен. На войне опасность грозить всем, а что может постигнуть каждого, то надо переносить безропотно. Но ужасно то, что он так мало похож на других людей, что его, пожалуй, будут судить и казнят, как преступника, и нашему мальчику придется носить опозоренное отцовское имя. Вот это ужасно, действительно ужасно!

Она продолжала плакать, между тем как Алкивиад ласково гладил ее рукою по голове. Хотя ему поминутно докладывали о приходе важных лиц и красивых женщин, он терпеливо ждал, пока Ксантиппа немного успокоилась, и отпустил ее с уверением, что он сумеет защитить Сократа.

Получив приказ стать в ряды войска, философ с самой веселой миной сообщил эту новость всем своим ученикам и советовал тоже идти на военную службу, так как на войне можно научиться многому. В мирной обстановке трудно наблюдать проявления мужества и страха; но, кроме того, любопытно проверить и собственные ощущения в рукопашной схватке.

С женою Сократ не находил нужным толковать о своем призыве. Только когда ему понадобились деньги на экипировку, он обратился к ней с просьбой и объявил, что его потребовали в войско. Ксантиппа молча соглашалась со всем. Хотя она лишь покачала головой, когда чудак, отправляясь в поход, вместо приготовленных ему съестных припасов, уложил в свою котомку несколько сочинений о войне, да еще прицепил к ней вдобавок мешочек для собирания растений; но у нее было слишком тяжело на сердце, чтобы смеяться над мужем, который собирался на войну, точно на приятную экскурсию. Когда же Ксантиппа вспомнила, что она сама подвергает его смертельной опасности, мужество было готово изменить ей каждую минуту. Сократ, напротив, не тяготился ничем. Он ежедневно совершал прогулки по окрестностям Афин и радовался, что у него прибавляются силы.

Когда наступил час прощанья, он передал жене на хранение свои свитки и инструменты и просил не трогать их в его отсутствие. Старая служанка горько плакала. Ее причитанья рассмешили Сократа. Стоит ли беспокоиться по поводу предстоящего ему небольшого путешествия! И при чем тут слезы? Ведь он еще не умер. С этими словами философ протянул жене руку и сказал:

— Если бы ты была благоразумна, дорогая Ксантиппа, то отпустила бы меня в поход с легким сердцем. Ведь, благодаря войне, ты можешь надеяться или не увидеть меня вовсе, или увидать с проломленным черепом. Но ты глупа, ну, так и я сделаюсь глупцом за компанию с тобою и пожелаю сам себе благополучно вернуться, чтобы застать тебя с ребенком в добром здравии. Итак прощай!

VI

Сократ был таким же солдатом, как в мирное время плательщиком податей, по крайней мере, Фукидид не обмолвился ни единым словом о его подвигах на поле брани.

Между тем, оставшиеся в Афинах старались забыться среди какой-нибудь шумной деятельности. Так, Аспазия, не встававшая уже с постели, собирала вокруг себя знакомых женщин, и они под ее руководством усердно работали, снабжая армию всем нужным, чтобы хоть чем-нибудь оказать поддержку защитникам отечества. Торговец шерстью Лизикл, взял на себя закупку вещей, жертвуемых гражданами для войска. Он изобрел также похлебку, которую каждый солдат мог в одну минуту приготовить себе из самых простых составных частей.

Афинянки считали своей обязанностью помогать войску. Только Ксантиппа сначала не хотела трудиться на одном поприще с ненавистной Аспазией. Погруженная в печаль, сидела она дома, беспокоясь о муже и задумываясь над будущим своего ребенка. Ее торговля мрамором приостановилась, так как во время войны никто не думал о постройках, а все ее помощники ушли в поход.

Бедная женщина ежедневно посылала служанку к соседям за справками о ходе военных действий. При этом всякий, сообщая какую-нибудь новость с театра войны, ссылался на Аспазию, как на источник самых последних известий. Наконец Ксантиппа превозмогла себя и отправилась к Аспазии. Дорогой она опять рвала на себе волосы, но перед Аспазией появилась с невозмутимым спокойствием на лице и предложила ей свои услуги.

Присутствующие окинули надменным взглядом неказистую посетительницу в грубой одежде, однако сама хозяйка обошлась с ней крайне ласково. Выставив Ксантиппу перед своими помощницами в самом выгодном свете, как женщину опытную в делах, Аспазия вскоре устроила так, что жене Сократа была поручена вся практическая сторона дела, которое до сих пор велось в величайшем беспорядке. Ксантиппа с жаром ухватилась за этот новый род деятельности, в надежде заглушить свою тоску, и через несколько дней вся черная работа лежала на ее выносливых плечах. Таким образом она могла прежде других получать новости об армии.

Весть о несчастном обороте войны, поразившая весь город, не произвела на Ксантиппу особенного впечатления. Всякий раз, когда Аспазия распечатывала дрожащими пальцами письмо от Алкивиада и восклицала прерывающимся голосом: «Горе Афинам!» — ее верная помощница поднимала с мольбою руки и неизменно спрашивала:

— А не пишет ли он чего-нибудь насчет Сократа?

Но хотя Алкивиад постоянно держал вблизи себя солдата-философа, однако о нем редко можно было сообщить что-нибудь, кроме того, что он смешил всех перед сражением своей беспримерной рассеянностью, ободрял товарищей непоколебимым хладнокровием в бою, а после битвы уговаривал их не впадать в крайность, как радости, так и отчаяния. Только один раз Сократ дал повод сообщить о себе несколько больше, и это письмо Ксантиппе позволили прочесть с начала до конца.

Прежде всего Алкивиад сообщил, что войско боготворит своего полководца и что одна крупная победа могла бы сделать поход удачным для Афин. Пока у него есть солдаты, он вполне может на них положиться. Не далее, как вчера, ему устроили бурную овацию за геройский подвиг, вся честь которого в сущности принадлежала другому.

«Вчера поутру, — писал Алкивиад, — я выехал, в сопровождении двух офицеров за линию наших укреплений, с целью произвести рекогносцировку неприятельских позиций. В получасе езды от наших постов, мы неожиданно наткнулись на одного из своих солдат, растянувшегося на животе возле муравейной кучи. Мои спутники окликнули его, но он не двигался. Мы сочли беднягу убитым. Вдруг нас окружили шестеро всадников из тяжелой кавалерии неприятеля. Один из нас был заколот при первой же атаке. К счастью, лошадь одного из неприятелей попала ногою в муравьиную кучу и упала. Мы радуемся, что избавились хотя от одного противника, но тут поднимается с земли, как ни в чем не бывало, тот убитый. Угадайте: кто же это был? Представьте себе: наш Сократ! Двумя неторопливыми ударами, он укладывает двух ближайших всадников, я расправляюсь с третьим, остальные же, остолбенев от изумления при виде растрепанного Сократа, не думают защищаться, и мы без труда забираем их в плен. Они, очевидно, приняли нашего философа за сатира! И что же сказал на это Сократ? То, чего можно было ожидать только от него одного: „Если бы эти неосмотрительные люди не разрушили муравейника, который я наблюдал в течение трех часов, то я едва ли бы так разгорячился“. С этими словами он сел на лошадь одного из убитых неприятелей и вернулся с нами обратно. Вечером в лагере рассказывали, будто бы я один взял в плен шестнадцать неприятельских всадников и вдобавок спас жизнь Сократу. Меня приветствовали восторженными криками, и мне пришлось держать речь, во время которой Сократ дружески перемигивался со мною и хохотал от души».

Это было последнее известие, полученное Ксантиппой о муже.

Письма Алкивиада к Аспазии становились все короче и серьезнее; теперь они были проникнуты одною горечью. Однажды, когда Ксантиппа сидела за работой у постели Аспазии, от Сократа пришла коротенькая записка, в которой говорилось только следующее:

«Афины погибли. Я спасаюсь бегством. Алкивиад умирает и твой Лизикл или подобный ему будет повелителем Афин. Если бы я был в хорошем настроении духа, то желал бы остаться в живых, чтобы только посмотреть на новые порядки. Сделай что-нибудь для спасения старика Сократа. Несчастный Алкивиад!»

Аспазия лишилась чувств, прочитав эти строки. Когда она пришла в себя, Ксантиппа, хлопотавшая около нее, бросилась к ее ногам и с немой мольбой протянула к ней руки.

Тогда Аспазия решила обратиться к одному государю; много лет назад, посетив веселый приморский город, он пользовался там благосклонностью прекрасной Аспазии, а теперь был известен своими поэтическими наклонностями. Аспазия писала ему:

«Дорогой друг.

Не прежняя кокетливая Аспазия обращается к вам с этим письмом, нет… Ах, что может быть печальнее возврата к прошлому, после долгого промежутка времени; это все равно, что взглянуть в зеркало и увидеть в нем свое безвозвратно отцветшее лицо! Но я надеюсь, что вы не отвергнете сердечной просьбы Аспазии и вспомните о ней без неприязненного чувства.

Я намерена поручить вашей благосклонности нашего добрейшего Сократа, слава которого, вероятно, дошла и до вас. Сократ — один из моих лучших друзей. Не смейтесь, пожалуйста! — в наших отношениях нет ничего, кроме дружбы, потому что он слишком благороден и чересчур некрасив для чего-либо иного. Этому несчастному приходится покинуть Афины и искать убежища для себя и своей бедной жены у какого-нибудь великодушного монарха. Я не стала бы вас утруждать, если бы все мои здешние друзья не были, к несчастию, его врагами и самым заклятым из них — мой супруг, Лизикл. Наш милый Сократ ровно ничего не смыслит в политике и придется ко двору у государя вашего образа мыслей. Я рассчитываю, что вы пригласите его к себе. За это я берусь повсюду прославлять ваше имя, — помните, как смешно я его всегда выговаривала? — и познакомить ученых афинян с вашими философскими изысканиями.

Вы все еще влюблены, государь? Признайтесь, кто именно владеет вашим сердцем в ту минуту, когда вы мне будете писать. Может быть, в своих воспоминаниях вы все еще самую малость неравнодушны, как и в былые времена, к вашей неизменной приятельнице.

Аспазия».

Пока жена Сократа ожидала ответа на письмо Аспазии и делала напрасные попытки разузнать подробнее об участи своего мужа, страшные вести одна за другой обрушивались на Афины. Всему государству грозила окончательная гибель. Войско было рассеяно, флот уничтожен, а самое худшее — Алкивиад убит.

Но Ксантиппа терпеливо переносила бы бедствия постигшие родину, если бы знала что-нибудь о Сократе. Наконец вернулся и он. Ксантиппа вскрикнула от радости, но вместе с тем и от испуга, увидав его перед собою. Несчастный философ еле волочил ноги, опираясь на костыль. Жена поспешила уложить беднягу в постель и осмотреть его раны. На плече, на лбу, на груди Сократа пылали широкие багровые рубцы, а левая рука еще сочилась кровью от жестокой раны.

Заметив тревогу жены, он ласково сказал ей:

— Прежде я полагал, что ты боишься только, чтобы меня не сожгли живьем; теперь же вижу, что ты не желаешь моей смерти даже при более почетной обстановке.

Врач, исследовав его раны, сказал, что ни одна из них не грозит смертельным исходом и Сократ поправится при заботливом уходе. Ксантиппа не отходила от постели мужа. Она высылала сынишку на улицу, чтобы маленький Проклес не беспокоил отца своими шумными играми; она не противоречила Сократу, когда тот поднимал на смех врача и его рецепты, и настаивала лишь на строгом исполнении его предписаний. Больной постоянно шутил над близостью смерти. Ксантиппа не противоречила ему и в этом; она забыла даже свои денежные заботы, пока не миновала опасность. Но тем тяжелее обрушились они на беспомощную женщину, едва Сократ начал немного поправляться.

Ее торговля мрамором безвозвратно пошла прахом. В это ужасное время покупателей вовсе не было, а поставщики не соглашались доставлять нового материала, не получив денег за старый. Такое печальное положение дел представляло, по крайней мере, то преимущество, что заботливая Ксантиппа могла неотлучно ухаживать за больным мужем, не боясь упущений в торговле. Впрочем, леченье Сократа истощило ее последние ресурсы. До сих пор она не допускала нужду перешагнуть своего порога. Теперь же бедной семье предстояло познакомиться со всеми лишениями.

Служанка давно уже не получала жалованья и в последнее время расплачивалась с мясником и булочником своими собственными деньгами, накопленными долговременной службой. Но и эти скудные средства были скоро истрачены. Ксантиппе пришлось сбывать за бесценок, поштучно, одну за другою, заготовленные ею глыбы превосходного мрамора, стоявшего в мастерской еще в необработанном виде. Надо же было чем-нибудь кормиться!

От немногих учеников Сократа, не хотевших бросать своего учителя, она с еще большей грубостью и назойливостью требовала платы за лекции, которые возобновились вокруг постели больного философа. Однако, у них своих денег было мало, а родители находили лишним платить за беседы своих детей с таким опасным вольнодумцем, как Сократ, хотя и были не прочь, чтоб их сыновья даром пользовались обществом ученого человека. Да и сам философ по-прежнему не хотел ничего и слышать о вознаграждении за свой труд, отказываясь принимать изредка предлагаемую плату. Не зная, как свести концы с концами, Ксантиппа выходила из себя и не раз ее гнев обрушивался на учеников, которые, не обращая внимания на нужду в доме учителя, преспокойно разбирали с ним самые сложные вопросы мироздания.

Еще меньше этих беззаботных юношей замечал Сократ, что творится у него в семье. Пока он совершенно не поправился, жена тщательно скрывала от больного не только свое стесненное положение, но и свою тревогу за будущее. Когда же философ смог выходить из дома, то жалобы жены только надоедали ему, как назойливое жужжанье мухи. Он опять зажил по-старому, как ни в чем не бывало. Даже вспышки гнева со стороны Ксантиппы, которая так долго сдерживала свое справедливое негодование против мужа, не производили на него ни малейшего впечатления. Сократ стал окончательно неуязвим. «Смерть, было, поймала меня уже за ухо, — говаривал он, смеясь, — но я от нее отбоярился до поры до времени. Стоит ли мне теперь с кем-нибудь связываться и доходить до ссоры?».

Случалось даже так, что жена не пускала философа в дом, когда он возвращался из гостей в сопровождении подвыпившей компании приятелей, и даже обливала всех холодной водой, но Сократ и тогда оставался при своем мнении относительно достоинств Ксантиппы, а «мнение» о вещах было для него самое главное. Принужденный провести остаток ночи под открытым небом да еще с мокрой головой, чудак стоически переносил это неудобство, не жалуясь, как и в том случае, если бы ему пришлось попасть под проливной дождь. А что его обеды стали теперь такими же скудными, как во времена холостой жизни; что его платье лоснилось, и даже рвалось, прежде чем его кое-как возобновят, этого он не замечал ни прежде, ни теперь.

Однажды впрочем, когда Сократу понадобилось купить грамматическое сочинение об употреблении Гомером аориста и Ксантиппа не дала ему ничего на эту покупку, между супругами был поднят денежный вопрос и философу пришлось вникнуть в свое материальное положение. Жена воспользовалась этим редким случаем, когда он изъявил готовность выслушать ее, удивленный тем, что она в первый раз отказала ему в удовлетворении скромных прихотей. И Ксантиппа принялась высказывать мужу все, что накопилось у нее на сердце со дня их свадьбы. Сначала она говорила сгоряча, бессвязно, но потом ее речь стала последовательнее и она метко нарисовала перед ним безотрадную картину их супружеской жизни: его позорную беспечность по отношению к семье и собственную неутомимую борьбу с обстоятельствами, которая не привела однако ни к чему. Между тем Сократ понял из ее страстной исповеди только одно, что он не получит желаемого сочинения об аористе и что причиной такого лишения является не каприз жены, а крайняя бедность. Тут впервые со времени женитьбы философ заговорил с Ксантиппой серьезным и понятным языком о хозяйственных делах. Он расспросил жену о ее торговле мрамором и даже осведомился, каковы их ежегодные расходы. Когда же, во время этого разговора, к нему пришел любимый ученик, Сократ попросил у него совета. К ужасу хозяйки дома, юноша, не задумываясь, заявил, что государству пора устроить общежитие для женщин и детей, а также позаботиться о призрении бедных. При подобных порядках, такому человеку, как Сократ, не пришлось бы ни в чем нуждаться. Однако учитель не согласился с мнением ученика. Во-первых, нельзя было рассчитывать на немедленное избавление от такой обузы, как жена и ребенок, да, наконец, если бы государство и вздумало ввести общность имуществ, чтобы пристраивать на общественный счет малолетних, сирых и убогих, то едва ли бы оно согласилось обеспечивать тех, кто не состоит на какой-нибудь службе.

Вдруг Сократу пришло в голову как заработать деньги и приобрести сочинение о гомеровском аористе. Он вздумал прочесть лекцию на интересную тему, назначив плату за вход. Если слушателей соберется много — а этого следовало ожидать — то можно выручить в один вечер свыше таланта; такая сумма обеспечит пропитание его семье и он получит возможность приобрести себе сочинение об аористе.

Ученик пришел в восторг от идеи учителя. Ксантиппа тоже была довольна; она только взяла с Сократа клятвенное обещание, что он не станет говорить ни против правительства, ни против жрецов. Философ со смехом согласился на это, но едва жена вышла из комнаты, как он заметил:

— Что же я могу сказать против правительства, которого теперь больше никто не признает?

И мужчины тут же принялись сообща отыскивать самый жгучий современный вопрос, чтобы сделать его предметом задуманной лекции. Ученик предлагал выбрать тему о бессмертии, потому что он специально занимался в данное время этой областью философского учения Сократа, но учитель захотел остановиться на чем-нибудь, по его выражению, более достойном.

— Жрецы, пользующиеся исключительной привилегией говорить о богах, — начал он, — имеют перед нами то громадное преимущество, что их никто не смеет прерывать. Я же всегда должен быть готов к тому, что кто-нибудь перебьет меня замечанием: «Вы лжете». Поэтому мне следует воспользоваться первой представившейся возможностью высказать без помехи до конца свою мысль. Надо же когда-нибудь и частному лицу потолковать о небожителях.

Приготовления к объявленным лекциям потребовали немного времени. Ксантиппа, как самая практичная, взяла на себя сопряженные с этим хлопоты. Сократ посетил всех духовных особ, вступая с ними в диспуты относительно догматов веры. Когда же Ксантиппа попросила, чтобы он позаботился об успешной продаже входных билетов, он стал бесплатно раздавать их целыми сотнями своим ученикам, чтобы те в свою очередь дарили их, кому вздумается. Таким образом, к назначенному дню большая часть билетов разошлась по рукам, между тем как в карман Сократа не попало ни одного обола. Сократ заметил только, что так гораздо лучше, потому что платные слушатели не всегда бывают самыми понятливыми.

Перед лекцией Ксантиппа заставила мужа надеть чистое платье, занятое у одного из учеников. Что же касается ее самой, то она осталась дома. Сократ просил ее не появляться на публике, да и сама Ксантиппа боялась, что умрет от страха, слушая, как станет говорить ее муж в такой торжественной обстановке. Ведь это не то, что разговаривать с нею или с учениками, тут на тебя устремлены тысячи глаз, а ты стой перед всеми и говори один.

Весь дом должен был чувствовать на себе в тот день дурное расположение духа хозяйки. Служанка не могла ей ничем угодить; Ксантиппа поминутно делала выговоры старухе, разбила горшок, потому что он показался ей недостаточно чистым, и выплеснула за дверь молоко, которое будто бы прокисло. Проклес то и дело получал шлепки за свои первые попытки научиться свистеть. Резкие звуки страшно раздражали нервы взволнованной матери.

Ксантиппа хотела было послать служанку осведомиться, как идет продажа билетов, но тут явился посланный от Аспазии; больная немедленно требовала ее к себе.

Аспазия лежала в постели, дрожа от лихорадки. Услышав торопливые шаги Ксантиппы, она приподнялась.

— Вот мое покаяние перед вами! — с этими словами, она вынула письмо из-под подушек. — Как рассердится Лизикл, узнав, что я спасаю своего прежнего поклонника. Вот прочтите-ка! И красавица устремила свои заплаканные глаза на Ксантиппу. Та развернула письмо и прочитала:

«Дорогая, сначала отвечаю на ваш последний вопрос. Я часто изменял вам в течение многих лет, прошедших со дня нашей разлуки. Но когда я отгадал по упоительному аромату, от кого это послание, все красивые женщины моей страны моментально обратились для меня в безжизненных кукол.

Надеюсь, что ваше здоровье не так плохо, как вы пишете» Я не могу себе представить вас иначе, как веселой, живой и прекрасной, какою вы были в то незабвенное время, когда видели во мне не государя, а человека. Ведь вы искренно любили меня, не так ли?

Исполнить ваше желание — для меня истинное удовольствие. Ваш Сократ давно известен мне, и я очень рад принять у себя такого знаменитого гостя. Ему немедленно будет предоставлено или выгодное занятие, или прямо назначено содержание из моей казны. Возьмите лишь на себя труд познакомить его с моими политическими взглядами, чтобы этот мудрец не выкинул какой-нибудь бестактности.

Однако государственные дела — не смейтесь, пожалуйста! — заставляют меня быть кратким. Прощайте и вспоминайте иногда вашего искреннего друга.

Дочитав послание, Ксантиппа на минуту задумалась, устремив глаза в одну точку.

— Это единственный спасительный исход! — воскликнула между тем Аспазия. — Вам следует бросить все и ехать поскорее. Пока я жива, Сократа не тронут.

Ксантиппа не особенно тепло поблагодарила за оказанную милость. Аспазия грустно улыбнулась и сказала:

— Вы все еще не можете простить мне, что я устроила ваше несчастное замужество. Милейшая Ксантиппа, ведь ваш муж ухаживал за мною и просил моей руки. Тогда я смеялась над его предложением, теперь же иногда сожалею, что отвергла доброго Сократа. Всю жизнь я играла мужчинами и смотрела на них свысока. А между тем высшее счастье для женщины — это смотреть на мужчину снизу вверх, потому что он превосходит нас умом и серьезностью. Но, разумеется, и женщина должна быть при этом развита, чтобы оценить достоинства мужчины.

Тут Ксантиппа с жаром воскликнула:

— О, разумеется, я слишком ничтожна для Сократа, потому что он лучший человек в мире, я же — самая заурядная женщина. Однако некоторые сильно ошибаются, если полагают, что они больше подходили бы ему. Чтобы понимать такого человека, как Сократ, не нужно быть умным: кто добр, тот поймет его лучше.

Аспазия долго смотрела с легкой иронией на свою противницу. Потом она улеглась поудобнее на постели, причем Ксантиппа поспешила помочь ей. Наконец больная произнесла слабым голосом:

— Да, вы действительно добры, Ксантиппа. Многих афинян рассмешили бы ваши слова о собственной доброте. Но, вероятно, я не хуже их всех, потому что сумела найти в Ксантиппе добрые свойства.

Жена Сократа как будто утратила вдруг свою суровость. В ее просветлевших чертах появился отблеск детской невинной доверчивости и она сконфуженно промолвила, собираясь уходить:

— Ведь я оттого и ревную к вам мужа, что вы были бы достойной его подругой.

Но, едва выйдя на улицу, Ксантиппа забыла умирающую, радостно сжимая в руке письмо. Теперь ей нечего бояться. Они завтра же могут покинуть Афины, чтобы начать новую жизнь. Торопливо ковыляя мимо прохожих, которые указывали на нее пальцами, она воображала себя уже при дворе их высокого покровителя.

Ксантиппа не замечала, что в плену своих радужных мечтаний она бессознательно жестикулирует на ходу и громко произносит бессвязные слова. Когда же уличные мальчишки, давно уже бежавшие за нею вслед, принялись подхватывать хором каждое из этих слов, встречая их громким хохотом, бедная женщина вздрогнула и очнулась.

Ах, ведь они еще в Афинах и Сократу грозит смертельная опасность! Если дохода с сегодняшней лекции окажется мало для путешествия, Ксантиппа продаст соседу участок земли под складом мрамора и стоящую теперь без пользы мастерскую. Лучше уехать завтра же, но, конечно, будет благоразумнее запастись кое-какими деньжонками, отправляясь на чужбину. Вот если сегодня Сократ получит хорошую выручку… Впрочем, об этом можно узнать сию же минуту. И хотя, Ксантиппа твердо обещала мужу не появляться на его лекции, но что ей помешает узнать много ли продано билетов?

Зал, вероятно, был полон, потому что более сотни человек толпилось у входа, желая послушать оратора. Верная своему решению, Ксантиппа не пошла дальше, хотя и прислушивалась к голосу мужа, долетавшему до нее. Сократ, по-видимому, подходил к последней части своей лекции. Ксантиппа поначалу не вслушивалась в его слова, не слыша ничего, кроме неясного гула, но потом она вдруг различила через головы толпившихся у входа людей, на другом конце зала, своего мужа.

Он спокойно стоял на возвышении и говорил:

— Итак, я не отрицаю существования богов, потому что понятие, которое я стараюсь опровергнуть, должно существовать в мире, как понятие. Я утверждаю только, что качества, которые мы связываем с понятием о богах, не подходят ко многим из них. Постараюсь подробнее разъяснить мои слова. Богов, как в обыденной жизни, так и в старинных и новейших трагедиях, принято называть «добрыми богами». Но боги вовсе не обнаруживают доброты. Если бы они были другими, то действительно сделали бы человека господином творения, а не обращали нас в подвластных рабов. Если бы боги не были эгоистами, они не требовали бы для себя жертвоприношений…

Оратор сделал передышку. Мертвая тишина царила в зале, а один человек, стоя рядом с Ксантиппой сказал своему соседу:

— Болтает он на свою голову…

Ксантиппа стала пробираться в зал с громкой бранью прокладывая себе дорогу в толпе. Слушатели в задних рядах не понимали, чего хочет эта женщина. Но едва ее узнали и имя Ксантиппы было произнесено вслух, как все присутствующие встрепенулись: надо ожидать веселой потехи. Сократ печально опустил голову, заметив приближающуюся жену. Он сделал вид, что не обращает внимания ни на ее приход, ни на странное поведение, но его голос дрогнул, когда он продолжал:

— Боги — эгоисты и ничего не делают даром…

Ксантиппа тем временем добралась до него и воскликнула, не обращая внимания на шиканье, аплодисменты и гоготанье публики, довольной скандалом:

— Боги поступают очень умно, ничего не делая даром!..

В зале поднялся шум.

— Браво, Ксантиппа! — кричали одни.

Между тем Сократ пытался заглушить своим звучным голосом и шум публики, и трескотню жены, так что его можно было слышать в самых отдаленных углах зала:

— Моя жена хочет переговорить со мною наедине; в этом я не должен отказывать ей и потому прошу вас меня немного обождать. Впрочем, наш разговор, пожалуй, продлится довольно долго.

И пока слушатели с шумом и смехом вставали со своих мест, Сократ позволил жене увести себя в соседнюю комнату. Приготовившись вынести бурную сцену, философ немало удивился, когда Ксантиппа воскликнула веселым тоном:

— Ну, теперь не время ссориться; завтра утром я обращу в деньги все наше имущество и до наступления вечера мы уже будем в пути…

Сократ с недоумевающим видом проговорил:

— Я что-то не помню, чтобы у меня когда-нибудь было намерение куда-то ехать.

Ксантиппа вытащила письмо и объяснила его содержание. Тогда Сократ спросил своего ученика:

— Неужели моя жизнь действительно подвергается опасности в Афинах: как ты думаешь?

— Да, учитель, — последовал спокойный ответ.

— А ты, Ксантиппа, полагаешь, что при дворе этого государя я могу жить спокойно?

— Разумеется, если ты подчинишься воле своего высокого покровителя и оставишь богов в покое.

— Значит, я буду там в безопасности, если приспособлюсь среди чужих людей к лицемерию, к которому ничто не могло принудить меня в своем отечестве?

И ты думаешь, что этот государь отнесется терпимее к моему независимому образу мыслей, чем город, гражданином которого я являюсь… Ни за что не поеду!

VII

Сначала его лекция как будто не привела ни к каким дурным последствиям и Сократ подтрунивал над излишними опасениями своих учеников. Проходил день за днем, неделя за неделей, а Ксантиппе все еще не удавалось склонить мужа к бегству. Напрасно заклинала она его своей любовью, будущностью их ребенка, принять это предложение, напрасно угрожала своим гневом, прибавляя, что Сократ рискует погубить заодно и своих учеников. Упрямый старик стоял на своем: он не верил в опасность и говорил, что не согласится бежать, даже если бы его на самом деле стали преследовать за вольнодумство.

Однажды, когда с Акрополя дул жестокий зимний ветер, Сократ вернулся домой в мрачном настроении и сообщил жене о смерти Аспазии.

— Многим мужчинам придется теперь носить траур, — заметил он, — и мне вместе с ними. Бедняжка считала жизнь великим благом и, судя по тому, как она жила, вероятно дорожила ею; значит, у этой женщины было ко мне искреннее расположение, иначе она не стала бы защищать меня.

Между тем, жене Сократа было ясно одно, что их покровительница скончалась и теперь наступил критический момент. В страхе за мужа она попробовала в последний раз обратиться к его сердцу. Она заставила сына слово в слово повторить отцу ее просьбу, вместе с ним бросилась перед ним на колени и со слезами молила согласиться на бегство. Сократ не остался равнодушным к такому проявлению заботливости со стороны Ксантиппы и еще раз перечислил все причины, заставившие его отказаться от приглашения.

— Меня называют философом, — заметил он в заключение. — Но что же такое философ? Разумеется, это человек, умеющий только умереть веселее прочих. Вот почему многие слывут философами лишь при жизни. Мне же хотелось бы убедиться на опыте, действительно ли я обладаю некоторыми качествами мудреца.

Но так как Ксантиппа на все его доводы с возраставшим отчаянием повторяла только одно: «Все равно! Тебе надо бежать. Дело идет о твоей жизни!», то Сократ наконец рассердился и возразил:

— Я ожидаю логических опровержений, а ты пристаешь ко мне с твоими глупыми тревогами. Докажи мне прежде, что ради спасения жизни стоит пожертвовать любовью к истине, и тогда я согласен разбирать дальше поднятый тобою вопрос.

Тут Ксантиппа не выдержала:

— Твоя любовь к истине — одно тщеславие. Ведь и твои ученики тоже из тщеславия ходят в разорванной одежде, выставляя на вид свое презрение к мелочам. И своему тщеславию ты приносишь в жертву свое доброе имя, жизнь, свою жену и ребенка, на которого люди будут с презрением указывать пальцами и кричать ему вслед: вот сын Сократа, сумасброда и нищего!

С этими словами Ксантиппа так крепко прижала Проклеса к своей груди, что он вскрикнул от испуга и потянулся ручонками к отцу. Сократ, однако, не взял его. Он только с задумчивым видом положил руку на голову ребенка и вполголоса произнес:

— Конечно, для тебя самого, бедный мальчик, было бы плохо, если бы ты пошел в своего отца. Но если бы мне пришлось выбирать между жаждой знания и жаждой денег, то, разумеется, я выбрал бы для своего сына бедность.

Тогда Ксантиппа вскочила на ноги и воскликнула:

— А я скорее соглашусь, чтоб он забыл имя своего отца, чем пошел по его следам, когда вырастет.

На следующее утро Сократ был арестован.

С этой минуты Ксантиппа не давала себе покоя ни днем, ни ночью. Она советовалась с самыми лучшими афинскими адвокатами, она обегала всех влиятельных людей, всех учеников, ремесленников и рыночных торговок, которые должны были выступить в качестве свидетелей, и ото всех с жаром требовала показаний в пользу Сократа. Но ее хлопоты и тут не увенчались успехом. Некоторые ученики, желавшие отстоять учителя, были под разными предлогами удалены родителями из города: другие же, которые добровольно или благодаря подкупу хотели стать на сторону обвинения, смеялись ей в глаза.

Только двое самых молодых учеников Сократа, Платон и Ксенофонт не покидали жены философа. Только благодаря им она стала понимать кое-что в этом ужасном деле. Ксенофонт, к которому Ксантиппа часто обращалась за разъяснениями, потому что он всегда бесцеремонно говорил ей правду, не смягчая суровой действительности, еще подавал бедной женщине некоторую надежду, тогда как Платон смотрел на трагический конец своего учителя, как на нечто неотвратимое. Ксенофонт старался ободрить Ксантиппу:

— Жрецы, — говорил он, — несомненно потребуют смертной казни человеку, обвиненному в богохульстве, и многие заранее восстановлены против него. Общественное мнение также неблагоприятно. Особенно недолюбливает Сократа среднее сословие; оно придерживается умеренных взглядов и им легко внушить, что Сократ, став во главе беспокойных людей, наделал много зла и был причиной нашего постыдного поражения на войне. Однако, несмотря ни на что, большинство судей все-таки согласится с нашими доводами и подаст голос против смертной казни подсудимому, заменив ее, например, тюремным заключением, изгнанием или большим денежным штрафом. Вся задача в том, чтобы заручиться в пользу подсудимого голосами нескольких отчаянных крикунов.

Ксантиппа считала потерянной каждую минуту, проводимую в разговорах. Пока ученик говорил, она нетерпеливо следила за движением его губ, как будто читая по ним еще невысказанные им слова, и тут же обдумывала свой дальнейший образ действий. Она не смела оставаться праздною! Приговор зависел от присяжных, а присяжные такие же люди; нужно, во что бы то ни стало, расположить их в пользу обвиняемого. И Ксантиппа принялась за дело.

Вскоре ей стало ясно, что без денег ничего не достигнешь. Они были необходимы на каждом шагу. Не раздумывая долго, бедная женщина бросилась к соседу и предложила ему купить у нее весь участок земли вместе с мастерской. Каменотес постоянно поджидал прихода Ксантиппы со дня ареста ее мужа и встретил неподатливую соседку улыбкой торжества. Он исполнил свою угрозу и предложил теперь самую ничтожную сумму за землю, которую хотел приобрести в прежнее время за очень приличную цену, да еще прибавил, что Ксантиппа должна согласиться на всякие условия потому, что когда Сократ будет осужден, ей все равно придется покинуть город. Сознавая свое бессилие, она не стала спорить и заключила сделку, разорявшую ее. Каменотес отсчитал деньги и в придачу снабдил несчастную несколькими благими советами. Он сказал ей, кто из жрецов не брезгует маленькими подарками, у кого из судей мягкое сердце.

Ксантиппа благодарила его от души. До сих пор она не имела известий о заключенном и почти столько же терзалась страхом за исход суда, сколько и неизвестностью о жизни мужа в заточении. Возможность смягчить его участь в тюрьме была уже для нее большим облегчением. Поэтому, прежде всего, она подкупила тюремное начальство и заключенный был немало удивлен, когда ему стали ежедневно приносить лакомые кушанья.

Неутомимо обходила она судей, на которых рассчитывала подействовать своими просьбами. В одном месте ее отказывались принять, в другом бесцеремонно обрывали с первых слов, но Ксантиппа являлась снова во всякое время, рыдая или бранясь, крича или горько жалуясь. Она твердо решила надоесть судьям и хоть этим крайним средством вынудить у них благоприятное обещание, если ее слезы и мольбы не приводили ни к чему. С этой же неутомимостью выслеживала Ксантиппа жрецов, известных своею доступностью для щедрых просителей. Результаты ее стараний не замедлили обнаружиться в лучшем обхождении с заключенным. Ученикам разрешили посещать Сократа в тюрьме.

Через несколько дней и ей было позволено посетить Сократа и в одно утро она явилась к нему, сияющая от радости, ведя за руку маленького Проклеса.

Ей разрешили пробыть у мужа два часа.

Заточение нисколько не изменило философа. В его чертах отражалось обычное спокойствие; ласково поздоровавшись с женою и ребенком, он попросил их сидеть тихо, чтобы не мешать его беседе с учениками. Как раз в это время он сообщал им любопытный факт: тюремная тишина мало-помалу расположила его к поэтическому творчеству. И Сократ тут же прочитал своим слушателям несколько басен, написанных им на днях. До сих пор он не подозревал в себе дара стихосложения.

Так продолжалось во все время, Ксантиппа приходила, чтоб только взглянуть мужу в глаза, услышать его голос и опять уйти. Она молча стояла в сторонке, пока он говорил, и была уже довольна, когда Сократ приветствовал ее ласковым кивком головы.

Друзья посоветовали ей не появляться на суде.

— Хорошо, я останусь дома, — отвечала Ксантиппа таким покорным тоном, точно выпрашивала кусок хлеба. — Только не оставляйте меня в неизвестности.

Ученики обещали подавать ей вести из зала суда. Наконец они ушли. Ксантиппа свернулась клубочком на полу у дверей и стала ждать. Целое утро прошло однако без особенно важных известий. Бесконечные свидетельские показания, смысл которых ускользал от Ксантиппы, доказывали только, что вина была не совсем ясна. Бедная женщина услала сына, принявшегося петь и Шуметь, за город в сопровождении служанки; теперь, по крайней мере, никто не беспокоил ее больше. Весь дом точно вымер. Только ученики Сократа приходили по очереди, сообщали ей шепотом несколько слов, и уходили опять.

Наконец, все свидетели были выслушаны. Выступил обвинитель. Потом наступила очередь подсудимого. Сначала Ксантиппе сообщили, что он взбесил судей едкой иронией своей речи, потом, что он блестящим образом разбил обвинение по всем пунктам; затем, что его речь окончена и произвела благоприятное впечатление. Надо надеяться, что после этого Сократ будет оправдан. Ксантиппа закрыла глаза, не смея вздохнуть. Прошло много времени безо всяких известий. Вдруг у порога раздались торопливые шаги. Это был опять один из учеников философа. Бледный, как смерть, вестник несчастья вбежал в дом и кинулся мимо Ксантиппы во внутренние комнаты. Ксантиппа была не в силах окликнуть его. Она припала головою к холодному полу, и посланный, не найдя никого, хотел уже оставить опустелое жилище, как вдруг наткнулся на распростертое тело хозяйки.

Приподняв Ксантиппу с земли, он начал ее ободрять. Хотя виновность Сократа признана, но большинством только в один голос. Обвинитель предложил смертную казнь, но так как Сократ защищал себя сам, то от него надо ожидать ловкого возражения обвинению. Тогда судьи, вероятно, не найдут обвиняемого достойным смерти.

— Ступай! — простонала Ксантиппа. — Спеши… скажите мне всю правду, иначе я умру!

Она снова села на полу у порога, вся дрожа в лихорадочном ознобе.

Сократу, тем временем, снова было предоставлено слово. Ученики несколько раз приносили только самые утешительные известия, сияя торжеством. Без надменности, но и без неуместной скромности, потребовал Сократ, чтобы ему, вместо кары присудили почетную награду за его образ жизни.

Однако, общее настроение в суде сделалось серьезнее. Председатель призвал обвиняемого к порядку и потребовал от него разумного ответа.

Сократ ответил, что смерть — еще самое легкое изо всех наказаний, которым он может подвергнуться, потому что изгнание было бы для него очень тяжело в виду преклонных лет, а заточение в тюрьме слишком неприятно, так как он любит прогулки на свежем воздухе. Если же судьи соблаговолят помиловать его от смертной казни, то можно найти безобидный выход из настоящего затруднения: пускай они отправят его домой, конфисковав в пользу казны все лично принадлежащее ему состояние. И философ тут же предложил им единственные, бывшие у него три обола.

Тайные почитатели Сократа восхищались его хладнокровием и бесстрашием, но судей это, разумеется, взорвало.

Наступила последняя, самая ужасная пауза. Ни малейшего звука не достигало до Ксантиппы извне и также ни малейшего звука, ни вздоха, ни рыдания не было слышно в тихом, точно вымершем доме.

Но вот на улице послышались шаги нескольких человек. Они приближались к опустелому жилищу Сократа с торжественной медленностью погребального шествия. Хозяйка вскочила на ноги.

Ученики вошли. Один из них спросил, не сходить ли за малюткой Проклесом. Но Ксантиппа сделала отрицательный жест головою. Она заранее угадывала роковую весть и все-таки старалась прочесть ее на лицах молодых людей. Ее взгляд не отрывался от их губ.

Платон заговорил первым. С жаром фанатика восторгался он мученичеством Сократа. Смерть от яда цикуты, который подносит ему одураченный народ, была, по его словам достойным венцом безупречно чистой жизни великого мужа. Всякий иной исход был бы роковым для его учения и для основанной им философской школы.

Ксантиппа с жалобным стоном закрыла себе уши.

Ксенофонт взял ее за руку и бережно подвел к постели, говоря, что его также не печалит смертный приговор Сократу. Иного конца и нельзя было ожидать. Но кому неприятна смерть учителя, тот должен принять меры к его спасению. С нынешнего дня, в суде наступают каникулы и в это время нельзя приводить в исполнение судебных приговоров, а так как многие из высокопоставленных лиц не сочувствуют казни философа, то бегство или похищение Сократа не встретит неодолимых препятствий.

С хриплым криком вырвалась Ксантиппа из его рук. Она открыла рот, но долго делала напрасные усилия, произнести хоть одно слово. Наконец, несчастная сказала задыхающимся голосом:

— Негодяй всякий, кто проспит хоть час, пока Сократ не освобожден!

И, сжимая ладонями виски, она принялась советоваться с учениками. Все ее тело вздрагивало от волнения, но рассудок был снова ясен.

С той минуты опять начались ее хлопоты. Усерднее прежнего старалась Ксантиппа задобрить всех, кто мог иметь хоть малейшее влияние на участь Сократа. Начиная с председателя суда и до последнего тюремного сторожа, не осталось ни единого человека, к которому она не обращалась бы с одинаковым сокрушением и покорностью. И ее труды, по-видимому, не пропали даром. Сократу, хотя и приговоренному к смертной казни, были возвращены все прежние льготы. Ему позволялось принимать у себя посетителей и различные приношения. Приготовления к бегству происходили почти явно, на глазах у всех. Кроме учеников, в эту тайну было посвящено еще человек десять и никто не думал о предательстве. Ксантиппа делила остатки своих денег с благоразумной щедростью; впрочем, подкуп был здесь совершенно лишним. Должностные лица, как будто, были с нею в заговоре. Они предоставляли ей только хлопоты и ответственность; в остальном же Ксантиппе никто не мешал.

Наконец все было устроено; однако Ксантиппа соблюдала величайшую осторожность во всем, не доверяя этим благоприятным признакам, и откладывала бегство, принимая различные меры для большей безопасности. Но ей поневоле пришлось поспешить. Как будто нарочно, чтобы поскорее заставить ее решиться, казнь Сократа была назначена на первый же день по окончании судейских каникул. После этого, уже нельзя было терять времени. В день накануне казни, в городе происходило шумное гулянье, по случаю ярмарки, и этим обстоятельством решили воспользоваться друзья философа для осуществления затеянного ими плана. Вся тюремная стража была подкуплена, а между учениками были распределены различные роли. Ксантиппе предстояло ожидать мужа в повозке у городских ворот; надежный проводник должен был переправить беглецов через границу, чтобы они могли благополучно достичь владений своего царственного покровителя. В тюрьму жена Сократа больше не заглядывала: мудрец желал посвятить свои последние дни важным беседам с учениками и научным занятиям, и не хотел, чтобы ему докучали женскими слезами.

Среди своих тревожных хлопот, Ксантиппа ежеминутно мучилась страхом, что в последний момент ее постигнет неудача. И в самом деле: ведь в тюремных стенах находился еще один человек, не принимавший участия в заговоре, и этот человек был Сократ! В день бегства она выехала рано поутру к городским воротам в приготовленной повозке; где мирно спал маленький Проклес. Некоторое время спустя, Ксантиппа увидала бегущего к ней ученика; он еще издали кричал:

— Все напрасно: он отказывается бежать!

Бедная женщина только кивнула головой. Теперь ничто не удивляло ее больше. Однако, не теряя времени, она велела тотчас вести себя вместе с плачущим ребенком к мужу. Переступив порог тюремной камеры, Ксантиппа в смертельном изнеможении склонилась к ногам Сократа и воскликнула с мольбою:

— Сжалься хоть надо мною, если не жалеешь себя! Сжалься над этим невинным ребенком, чтобы ему не пришлось прослыть на всю жизнь сыном казненного преступника. Не причиняй нам такого горя! Если ты добр ко всем, будь хоть однажды добр к своей жене и сыну. Спаси свою жизнь!

С холодным спокойствием выслушивал осужденный жалобные мольбы своей жены.

— Не старайся напрасно удержать меня от приятного завтрашнего путешествия на казенный счет, — ответил он наконец. — Нет, милая Ксантиппа, я не могу принять твоего предложения, хоть ты и желаешь мне добра! Вот эти молодые люди объяснят тебе после, почему я так решил; мне же самому не хочется тратить свои последние часы на повторение уже сказанного. Мы теперь заняты беседой о значении государственных законов для каждого гражданина в частности. Если ты обещаешь сидеть смирно, то, пожалуй, оставайся тут.

И Сократ обратился к присутствующим мужчинам, с которыми только что толковал об обязанности честного человека подчиняться судебным приговорам, как выражению воли своего народа.

Ксантиппа так и осталась распростертой на полу. Она не вслушивалась в смысл слов, произносимых перед нею, а лишь жадно ловила одни звуки голоса, которому вскоре предстояло умолкнуть навеки. Только когда пришел тюремщик и сердито приказал посетителям удалиться, Ксантиппа пришла в себя. Снова принялась она уговаривать мужа, валяясь у него в ногах, и когда он ответил отрицательным жестом, несчастная воскликнула в отчаянии:

— Ну, хорошо, я не стану больше просить тебя. Умри! Но скажи мне перед смертью хотя одно доброе слово. Прости мне мою вину перед тобою. Ведь я была женою добрейшего человека и была ему злою женой!

Сократ с улыбкой поднял ее, поцеловал ее в лоб и тихо произнес:

— Мне прощать тебе? Мне — тебя! Ах, ты добрая душа!

На следующее утро, с Сократа сняли цепи и позволили ему беседовать с друзьями. Любимые ученики окружали Сократа; многие из них плакали.

Философ шутил. Спокойная веселость не покидала его. Пришла к нему в последний раз и Ксантиппа вместе с Проклесом. Она подвела ребенка к отцу проститься. Сократ бросил на мальчика взгляд, полный нежности, но тотчас же сказал твердым голосом:

— Уведите их. Женщинам и детям здесь не место!

Она покорно позволила увести себя в соседнюю камеру.

До самого полудня длилась философская беседа, от которой ученики не смели отвлекать учителя, чтобы не оскорбить его.

Вдруг за стеною наступила глубокая, могильная тишина.

Ксантиппа подняла голову и стала прислушиваться. Она узнала шаги тюремного сторожа. Совершенно спокойным голосом он произнес: «пора!»

Сократ опять принялся шутить и спросил, не совершить ли ему возлияния богам, как он привык делать, когда пил вино. Сторож серьезно ответил, что в принесенном кубке как раз такое количество яда, какое необходимо для того чтобы отравить человека.

— Тогда боги ничего не получат от меня и я все выпью сам!

И снова наступила тишина.

Вдруг за стеною ученики Сократа заплакали навзрыд. Металлический сосуд со звоном покатился на пол…

Ксенофонт, заливаясь слезами, вышел к ней. Она рыдала в безумном отчаянии, не слыша, как ее муж прохаживался по своей камере мерными, неторопливыми шагами, стараясь продолжать беседу, пока, наконец, его походка сделалась нетвердой и он выразил желание прилечь.

Потом вошел тюремщик и прошептал, что скоро все будет кончено: ноги уже похолодели.

Ксантиппа пошла за Ксенофонтом в комнату умирающего. Сократ с коченеющими членами, но с приветливым выражением лица, лежал на постели. Его голос был слаб, однако, он продолжал говорить. Никто, кроме него, не был в силах произнести ни слова. Он заметно ослабевал. Вдруг смертельная бледность разлилась по его лицу. Судорога несколько раз пробежала по всему телу. Потом он воскликнул:

— Выздоровление! Если существуют боги, я желал бы поблагодарить их за свое выздоровление.

Тут его губы пошевелились в последний раз и голова безжизненно запрокинулась назад.

Молча, без слез, с помертвелыми губами, стояла Ксантиппа у тела мужа, пока ученики предавались своему горю. Наконец, вся дрожа, она присела на край постели, взяла его похолодевшую руку и принялась отогревать ее дыханием. Так сидела она целые часы, ни на минуту не отходя от умершего.

Вдруг до нее донеслись голоса играющих детей. Ксантиппа торопливо встала и бросилась вон. Отыскав Проклеса, мать взяла ребенка за руку и, несмотря на его слезы, увела прочь. Они вышли на улицу и пошли домой. Старая служанка жалобно причитала, сидя у нетопленного очага. Ксантиппа даже не взглянула на нее.

Дрожащими руками принялась она связывать в узел одежду сына. Потом она опять взяла Проклеса за руку и, не оглянувшись на свое жилище, побрела закоулками к городским воротам, а оттуда дальше по большой дороге по направлению к югу.

Солнце только что зашло. С востока надвигалась громадная туча, заволакивавшая весь небосклон. Она походила на орла с распростертыми крыльями. Края тучи отливали ярким багрянцем.

— Посмотри, мама, какое красивое облако! — воскликнул ребенок.

Но мать сердито оборвала его:

— Что тебе за дело до облаков! Гляди лучше под ноги, чтобы не споткнуться.

И они пошли дальше.

Деревенька, ютившаяся между гор, казалась позолоченной в ярких лучах заходящего солнца. И вот в этом мирном уголке появилась довольно странная пара. Высокая, мускулистая женщина преклонных лет, сильно прихрамывая на ходу, шла, ведя за руку мальчика-подростка. Зловеще сверкавшие глаза старухи внимательно вглядывались во все окружающее.

Когда ей удалось найти маленькое именьице, владелец которого запутался в долгах вследствие войны и был принужден продать свою усадьбу, незнакомка приобрела ее. Всех удивило, что при расплате с продавцом она отсчитала ему всю сумму мелкой монетой.

Вскоре местные жители догадались, что в жизни их новой соседки кроется какая-то тайна. Это подстрекнуло любопытство деревенского люда, который принялся настойчиво допытывать у старухи и мальчика об их прошлом. Но старуха встречала подобные попытки упорным молчанием.

Старая хромушка, при всей своей замкнутости, оказалась миролюбивой соседкой.

Эту удивительную женщину никогда не видали без дела. Самые усердные скотницы, отворяя на рассвете свои дворы, чтобы выпустить на пастбище скотину, находили хромушку в поле за работой, если она не возилась с чем-нибудь у себя в доме или в огороде.

Ей стали подражать в обработке полей; матери ставили хромушку, как образцовую хозяйку, в пример подрастающим дочерям, а мужья — женам во время супружеских пререканий.

Между тем, дела хромушки стали поправляться, она не скрывала своего всевозрастающего благосостояния, достигнутого трудолюбием и бережливостью. Из Лампроклеса с годами вышел завидный жених; ему было очень приятно, что в недалеком будущем он станет одеваться также богато, как богатые крестьяне в деревне, и что его уже и теперь зазывали в лучшие дома, как желанного гостя.

Со временем Лампроклес и племянница деревенского старосты полюбили друг друга. Молодая девушка говорила своему возлюбленному, что ее родители не прочь назвать его своим зятем, но боятся вступить в родство с неизвестной женщиной, которая до сих пор никому не открывала своего имени. Староста, в свою очередь, все еще мучился любопытством относительно происхождения хромушки. Ему до смерти хотелось узнать, кто она такая. И вот, в первый же праздничный день, он снова отправился к старухе.

Степенный гость сначала пустился в любезности и только после множества ненужных отступлений заявил напрямик, что Лампроклес через выгодную женитьбу сразу может сделаться одним из богатейших крестьян их деревни, породниться с самыми почтенными семействами и стать, пожалуй, даже отцом будущего деревенского старосты. Но для этого необходимо, чтобы почтенная, всеми уважаемая односельчанка перестала окружать себя таинственностью, если не перед целой деревней, то, по крайней мере, перед ним.

Хромушка мрачно смотрела перед собою.

— Лампроклес — сын честного человека, — проговорила она после некоторой паузы, — я его родная мать, и никто, кажется, не может упрекнуть меня ни в чем предосудительном. Однако, наших имен я не назову!

Немного времени спустя, поздней осенью, в деревню прибыло двое горожан. По их словам, они были знатные люди и путешествовали, заглядывая во все местечки и деревни, отыскивая интересные древности.

Однако, в скромной деревушке не оказалось ничего достопримечательного. Незнакомцы узнали только, что одна здешняя жительница, хромая старуха, берегла у себя таинственный свиток, в котором, вероятно, заключались какие-нибудь опасные чары. Но едва посетители постучались в жилище хромушки, как к ним вышел Лампроклес и объявил, что ни один городской житель не должен переступать порога их дома. Его мать всегда держалась этого правила и, увидав приближающихся незнакомцев, послала к ним навстречу сына, чтобы тот никого не пускал. Учитель, который сопровождал гостей, попросил знатных гостей подождать, пока он переговорит с упрямой женщиной, и пошел к старухе.

Хозяйка сидела у стола, перед ней лежал свиток. Она была в сильном волнении. Когда школьный учитель приблизился к ней, хромушка вскочила, точно застигнутый врасплох воришка, готовый обратиться в бегство. Между тем учитель спокойно сказал:

— Любезная соседка, двое господ, которых вы заставляете дожидаться у своих дверей, люди очень знаменитые в столице, как по своим личным заслугам, так и по тому, что они были учениками великого Сократа.

Он не заметил, как при его словах, по телу хромушки пробежала нервная дрожь, а ее глаза подернулись влагой и засияли.

— Этот Сократ, — продолжал учитель, — вероятно, был преопасный человек, потому что начальство не может ошибаться. Между тем один из столичных господ — его зовут Платоном и он почти также знаменит во всем мире, как и его наставник, — считает казненного философа чуть ли не святым. Поэтому вам следует пустить к себе незнакомцев; покажите им свой свиток и они купят его у вас за хорошую цену.

Женщина не отвечала ничего. Ее глаза были жадно устремлены на дверь, за которой ожидали ученики Сократа.

Но вдруг у нее вырвался вопль отчаяния и горькой насмешки. Схватив свиток, швырнула его в огонь. В первый момент пламя грозило потухнуть; потом оно поднялось среди облака разлетевшегося пепла и ярко вспыхнуло. Удушливый дым наполнил комнату.

Учитель невольно вскрикнул. На этот крик и женский вопль вбежал Лампроклес. Незнакомцы хотели войти вслед за ним, но, прежде чем они переступили порог, их встретил такой поток отборной ругани, что учитель, вне себя, выскочил вон и удержал знатных гостей, прося их удалиться. Старуха очевидно сошла с ума.

В ту же ночь, в деревенской школе вспыхнул пожар.

Хромушка приплелась на пожар вместе с другими. Впрочем, она стояла, сложа руки, пока Лампроклес и его товарищи спасали из огня хоть что-нибудь. Огонь охватил только одни стропила, а классная комната, потолок которой подпирал посредине толстый деревянный столб, оставалась невредимой. Семейство учителя плакало над своей бедой.

Но вдруг направление ветра переменилось.

Крыша дома запылала ярче и, из нее вылетел целый сноп ослепительно сверкнувших искр, направляясь прямо к тому месту, где поставил свои скирды зять деревенского старосты, отец молодой девушки, которую любил Лампроклес.

В толпе поднялся крик.

Опытный крестьянин подал разумный совет. Если свалить деревянный столб в классной комнате, весь верхний этаж немедленно рухнет и безопасно догорит посреди уцелевших наружных стен строения.

Тотчас были принесены крепкие веревки. Самые смелые парни пробрались в горевшее здание, мужчины принялись, что было силы, тянуть за веревку, но столб не поддавался.

Тогда зять деревенского старосты бросил оземь свой топор и воскликнул:

— Я не мот и не расточитель, но кто подрубит этот проклятый столб, тот может взять себе в награду и мой топор, и еще что угодно в придачу.

Глубокое молчание было ему ответом. Среди зловещей тишины слышался только треск огня и шум ветра, гнавшего на деревню снопы багровых искр. Вдруг из толпы вышла хромушка. Она бросила на крестьянина красноречивый взгляд, схватила топор и направилась к пожарищу.

Во многих местах потолка показались уже струйки дыма. Подойдя к самому столбу, она попробовала крепость веревок и подняла обеими руками топор. По ее знаку, мужчины опять налегли на веревки что было силы. Тут хромушка ударила со всего размаху тяжелым топором по дереву.

Страшно было смотреть, как эта высокая женщина с развевавшимися седыми волосами поднимала свои мускулистые руки, и как после каждого оглушительного удара топором, с потолка выскакивали тысячи искр, осыпая ее с головы до ног огненным дождем.

С неистовым грохотом рухнула крыша; громадный столб огненных искр взлетел кверху. Старуха лежала на пороге. Одежда на ней пылала.

Сотни рук дружно выхватили ее из огня.

Все тело несчастной было покрыто ожогами; хромая нога раздроблена. Ее отнесли домой.

На следующие сутки около полуночи она почувствовала, что наступает ее конец. Умирающей овладела мучительная тревога. Она положила свою руку, израненную ожогами, на руку сына и произнесла жалобным тоном, каким говорят только дети:

— Я трудилась для тебя, мой сын, и теперь спокойна за твою будущность, но я лишила тебя памяти о твоем отце… Он был лучший из людей. Не подражай ему: не будь так добр, будь лучше счастлив!

1

Пропилеи — великолепная колоннада, при входе в Афинский Акрополь.

2

Пританы — в древних Афинах, пятьдесят выборных лиц, по очереди председательствующих в суде и в народных собраниях.

3

Пникс — место, где проходили народные собрания в древних Афинах, у Акрополя.

4

Зевгиты — третий класс афинских граждан по законам Солона.

5

Гинекей — женская половина в доме древнего грека.

6

Ареопаг — высший уголовный суд в древних Афинах.

7

Академия — название рощи близ Афин, где учил Платон.

8

Агара — народное собрание в древних Афинах.

9

Тесмофорий — в древней Греции, празднество в честь Деметры Тесмофорос (законодательницы), учредительницы гражданского общежития и законного брака.

10

Метеки — чужеземцы, селившиеся в древней Аттике, пользовавшиеся охраной местных законов за плату.

11

Эфебы — в древней Греции, юноши 16–18 лет, посещавшие школы и состоявшие под началом гимназиарха.

12

Архонт — высшее правительственное лицо в Афинской Республике.

13

Гномон — солнечные часы с вертикальной стрелкой, по которым древние греки определяли время.

14

Опистодом — название сокровищниц в древнегреческих храмах.

15

Элизиум — в древнегреческой мифологии — местопребывание праведных, рай.

16

Экклезия — народное собрание в древних Афинах.

17

Иерофант — учитель и толкователь религиозных таинств, жрец.

18

Гоплит — тяжело вооруженный пехотинец в древней Греции.

19

Пританы — выборные члены суда в древних Афинах.

20

Панафинеи — народные празднества у древних афинян, установленные Тезеем в честь богини Афины.

21

Анадема — головная повязка древних царей, похожая на митру.

22

Пельтаоты — в древнегреческих войсках, солдаты вооруженные щитами и дротиками.

23

Илоты — рабы в Спарте, вывезенные из захваченного ими города Илоса.

24

Персефона — в греческой мифологии, дочь Зевса и Деметры, похищенная Плутоном. Олицетворение бессмертия души.

25

Эреб — бог мрака, в древнегреческой мифологии.

26

Наварх — начальник флота у древних греков.

27

Елисейские поля, элизиум — местопребывание праведных, рай.

28

Олигархия — образ правления, при котором верховная власть принадлежит небольшому числу лиц.

29

Гадес — в греческой мифологии — ад, преисподняя, окруженная рекой Стиксом и охраняемая Цербером.

30

Педотрибы — учителя гимнастики и атлетических игр.

31

Тартар — в греческой мифологии подземное царство, место наказания душ грешников.

32

Протей — в древнегреческой мифологии — бог моря, обладавший даром прорицания и способностью принимать всевозможные образы и виды.

33

Гекатомба — торжественное жертвоприношение в древней Греции.

34

Эгида — щит, подаренный Юпитером Афине-Палладе, благодаря изображенной на нем голове медузы Горгоны, приводившей в состояние окаменелости тех, против кого он поднимался.

35

Палладиум — в греческой мифологии, свалившаяся на Трою с неба статуя богини Паллады, служившая залогом непобедимости этого города, но впоследствии похищенная Одиссеем и Диомедом, после чего Троя была побеждена; священный предмет, служивший защитой чего-либо.

36

Дадух — факелоносец, одна из почетных должностей на Элевсинских празднествах.

37

Мистагог — жрец, посвящавший в таинства.

38

Гелиасты — члены апелляционного суда в древних Афинах.

39

Сикорант — доносчик, клеветник.

40

Тирс — жезл, обвитый плющом и виноградными лозами, носимый Бахусом и вакханками.

Content

Э. Фрежак, Р. Гаммерлинг, Ф. Маутнер
Аспазия

Э. Фрежак. Гетера Лаиса. Перевод с французского

Часть I

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть II

Глава I

Глава II

Глава III

глава IV

Глава V

Часть III

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть IV

Глава I

Глава II

Глава III

Р. Гаммерлинг. Аспазия. Перевод с немецкого

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава VI

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Ф. Маутнер. Ксантиппа. Перевод с немецкого

I

II

III

IV

V

VI

VII

1