Александр Бушков

Крючок для пираньи

Исключительное право публикации книги Александра Бушкова «Крючок для Пираньи» принадлежит ЗАО «ОЛМА Медиа Групп». Выпуск произведения без разрешения издателя считается противоправным и преследуется по закону.

© А. Бушков, 1997

© ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», издание, 2013

* * *

Действующие лица романа вымышлены, всякое сходство с реально существующими людьми или организациями — не более чем случайное совпадение. Это касается и города Тиксона, никогда не существовавшего.

Александр Бушков

Мы не будем больше одни, дорогой. Куда б мы ни пошли, где б ни пытались скрыться, нас будет не двое, а трое — ты, я и будущая война…

Ханох Левин

Глава первая

Там, за облаками…

Это был самый необычный в сибирском небе самолет — о чем, конечно, никто и понятия не имел, потому что и со стороны аэроплан выглядел вполне обыкновенно, и посторонний, угоди он каким-то чудом в салон, не узрел бы ничего для себя странного. Разве что кресел было поменьше, чем на обычном ЯК-40, да пассажиры беззастенчиво курили. Впрочем, ни первое, ни второе в наши непонятные времена не могло уже служить отличительным признаком необычности — скорее уж подворачивалась мысль, что летательный аппарат тяжелее воздуха принадлежит очередному новому русскому и всецело приспособлен для его удобства.

За иллюминатором не было ничего интересного — сплошной слой высотных облаков, больше всего напоминавших необозримое заснеженное поле с торчавшими там и сям острыми застругами. Так и казалось, что вот-вот на горизонте замаячат лыжники, а то и утонувшая в снегах по самую трубу избушка. Было скучно. Особенно тому, кто представления не имел, куда, собственно, он летит и зачем. Мазур ради вящего душевного спокойствия напомнил себе, что и остальные, вполне может оказаться, понятия не имеют, зачем их бросили к полярному кругу, — но легче от этого как-то не становилось.

Собственно, никакого Мазура в данный исторический момент и не существовало, если честно. Был некий Микушевич Владимир Степанович, научный сотрудник некоего питерского НИИ, каким-то хитрым способом увязывавшего в своей работе гидрологию, географию и что-то там еще, связанное с морями-океанами. Для особо настырных педантов, привыкших встречать не по одежке, а по бумажке, существовали и оформленный должным образом чуть потрепанный паспорт, и пропасть других бумажек, подкреплявших легенду означенного Микушевича, — с какого ракурса ни смотри, под каким углом ни разглядывай.

Ему случалось в жизни пользоваться фальшивыми документами — однако впервые на задание приходилось идти под скрупулезнейше проработанной личиной. Обычно у «морских дьяволов» не бывает ни легенд, ни личин, ни документов, за редким исключением (вроде полузабытой африканской одиссеи) они выступают в двух ипостасях: либо в облике стремительных призраков без лиц и дара речи, либо в виде неопознанных трупов, которых не могут привязать к конкретной точке земного шара и лучшие специалисты. Правда, на сей раз он не был уверен, что выступит в роли «морского дьявола». Ни в чем он не был уверен — разве что в том, что Кацуба единственный, кто знает пока самую чуточку больше других.

Впрочем, и Кацубы не было никакого — был Проценко Михаил Иванович, извольте любить и жаловать. Украшавший своей персоной тот же самый НИИ с длиннющим названием (насколько понимал Мазур, и впрямь существовавший где-то на брегах Невы), в эпоху полнейшего безденежья российской науки все же отыскавший неведомо где средства, чтобы направить за полярный круг аж несколько быстрых разумом отечественных Невтонов…

С неким мстительным чувством Мазур отметил, что небольшая бородка, которую ему, согласно роли, пришлось отрастить, выглядит все же не в пример пригляднее, нежели цыплячий пушок на щеках Кацубы. Доведись ему самому давать оценку собственной маске, он определил бы гражданина Микушевича как опытного полевика, этакого обветренного интеллигентного романтика, в ушедшие времена диктата КПСС досыта пошатавшегося по необъятным тогда просторам Родины, дабы удовлетворить научное любопытство за казенный счет. Надо полагать, именно такая личина глаголевскими мальчиками и спланирована…

Что до Кацубы, он со своей реденькой растительностью и дешевыми очочками с простыми стеклами выглядел полнейшей противоположностью себе реальному — типичнейший кабинетный интеллигентик, пробы негде ставить, не способный ни дать по рылу уличному хулигану, ни заработать рублишко на рынке, ни изящно провернуть постельную интрижку с чужой бабой. Зато в пикете какого-нибудь демократического фронта или в очереди на бирже труда мистер Проценко был бы уместен, как торчащая из кармана запойного слесаря пивная бутылка. В данный момент он увлеченно читал толстую книжку в мягкой обложке, на которой жгучий брюнет в тореадорском наряде танцевал фанданго со столь же экзотической красоткой а-ля Кармен, а на заднем плане виднелись остророгие быки, сверкающие лимузины и загадочные личности в темных очках. Название, не понятное Мазуру, было, по испанской традиции, снабжено сразу двумя восклицательными знаками — один, как и положено, в конце, другой в начале, перевернутый вверх ногами. Мазур с самого начала определил, что Кацуба не выпендривается, а именно читает — быстро, увлеченно.

Светловолосая девушка Света, с которой Мазур познакомился в прошлом году, вынужденно испытав на себе гостеприимство генерала Глаголева, являла собою несколько иную маску — столичная штучка в ярких недешевых шмотках, современная бульварная журналисточка, очень может быть — слабая на передок, несомненно, огорченная тем, что судьба забросила ее в медвежий угол, и оттого неприкрыто, капризно скучавшая. Иногда она откровенно отрабатывала на Мазуре томно-блядские взгляды, но он, давно раскусивший по собственному опыту, что за гремучую змейку воспитал Глаголев, ни в малейшей степени не смущался, смотрел сквозь. Пусть тренируется, коли того требует служба…

Вася Федичкин, легкий водолаз, выглядел так, как и пристало Васе, да еще Федичкину — белобрысый здоровяк с улыбкой в сорок два зуба со сталинского плаката: «Молодежь, вступай в Осоавиахим!» Очень колоритный экземпляр, этакая дярёвня, самую малость пообтесавшаяся в мегаполисе.

И наконец, товарищ капитан третьего ранга Шишкодремов Роберт Сергеевич, в отношении коего любой, мнящий себя знатоком человеческих душ, не ошибется за версту. Воротничок форменной белой сорочки едва сходится на упитанной шее, сытенькая щекастая физиономия столичного шаркуна, бабника и эпикурейца — нечего тут думать, сразу ясно, что это один из зажравшихся штабистов, сам напросившийся, чтобы его в качестве офицера связи причислили к научной группе, отправившейся в благодатные края, где в два счета можно разжиться мешком практически бесплатной осетринки, а заодно и икорочки прихватить для начальника-благодетеля. «Ну, а если при одном взгляде на него именно такое впечатление и возникает, легко определить, что в реальности все обстоит как раз наоборот, — подумал Мазур. — Все-таки работать они умеют — идеально подобрали актера для роли, сочинили смешную фамилию, добавили заморское имечко к посконному отчеству… Решили не прятать военные ушки под штатский капюшон, а, наоборот, выставить их напоказ — в облике комического морячка, от которого за милю шибает несерьезностью и примитивом… Как ни относись к Глаголеву, но профессионал он четкий. Даже слишком. Не каждый день „морского дьявола“ пеленают так надежно и легко».

…Капкан, как ему и положено, щелкнул совершенно неожиданно. Бежит себе зверь по снегу, не ожидая от окружающей природы ни малейшей пакости, — но тут что-то клацает с тупым железным торжеством, и вмиг оказывается, что лапа прихвачена надежнейше, намертво, как ни мечись, как ни вой…

Если по совести, совершеннейшей неожиданности, грома с ясного неба не случилось, все было иначе. Можно было просечь отточенным чутьем профессионала: игры, в которых ему довелось участвовать без всякого на то желания, не исчезают подобно кильватерному следу корабля. Всегда что-то остается. Но человеку, как водится, хочется верить, что у его хлопот есть где-то четко обозначенный финиш…

Из крохотного засекреченного городка на берегу Шантарского водохранилища разъехались все — сначала заморские гости, потом тесть с тещей. А Морской Змей с ребятами отчалили еще раньше, пока Мазур бродил по тайге.

Он остался одинешенек, с приказом ждать дальнейших инструкций. А потому даже и обрадовался, когда появилась вот эта самая Света, на сей раз в своем истинном облике — не сержанта, а старшего лейтенанта, — и препроводила к Глаголеву…

Генерал был гостеприимен и благодушен — что как раз и настораживало. Однако коньяк был отличным, поводов для выволочки вроде бы не предвиделось. А что еще требовать от общения с вышестоящим, пусть и проходящим по другому ведомству? Мазур скромно сидел, не торопясь с репликами, прихлебывал коньяк на иностранный манер, кошкиными глоточками, с видом величайшего внимания слушая рассказ генерала про то, как советские солдатики из Берлинской бригады в рассуждении, чего бы выпить, залезли в подвал к народно-демократическому немцу и сперли оттуда дюжину бутылок с какой-то слабенькой кислятиной, как потом оказалось — коллекционные напитки, славные своим почтенным возрастом.

— И больше всего дойч обиделся даже не на то, что винишко стрескали без всякого почтения, в подворотне, а из-за того, что до визита наших ореликов коллекция была полнее, чем аналогичное собрание у конкурента из капиталистической ФРГ, — сказал лениво Глаголев. — Испортился немец при Адольфе, политику пристегивал ко всему, что движется… Еще рюмочку?

— Благодарствуйте, — сказал Мазур.

— Это в смысле «да» или в смысле «нет»?

— В смысле «да», — сказал Мазур. — Когда еще доведется, не по моему жалованью…

— Извольте. — Он наполнил рюмки и без всякого перехода сказал: — В общем, как гласят достоверные сплетни, по ту сторону океана все прошло гладко. Был кандидат — и нету кандидата, как слизнуло. Нашей девочке, должно быть, дадут медальку. Признайтесь, между нами, мужиками — братство народов достигло апогея или как? Ну ладно, что вы ощетинились, мы же вне строя… Клещами не вытягиваю. Дело ваше. У нас есть и проблемы посерьезнее… Так вот, Кирилл Степанович, им там гораздо легче, на том-то берегу. А вот нам с вами гораздо сложнее. С нами, такое впечатление, не представляют, что и делать — то ли орденки повесить, то ли автомобильную катастрофу устроить, — жестко усмехнулся он. — Шучу, конечно. Не так уж все плохо. И начальники наши не такие уж звери, и мы с вами не настолько уж дешевы, чтобы можно было выкинуть нас на свалку, как новорожденных ненужных котят… Еще поживем. Вот только из нас двоих с вами дело обстоит несколько… запутаннее. Можно откровенный вопрос? Вы по-прежнему стремитесь стать генералом? Адмиралом, пардон?

— Я обязан отвечать?

— Господи, да вы вообще не обязаны со мной гонять коньяки и беседовать за жизнь, — сказал Глаголев с необычайно простецким видом. — Но мы же с вами люди военные, все понимаем. Полковник — крайне своеобразное состояние души. Поскольку он, в отличие от подполковников, майоров и прочих ротмистров, стоит перед некоей качественно новой ступенечкой и не знает, удастся ли на нее шагнуть. Я, как легко догадаться, о первой беспросветной звезде. Специфическое состояние, по себе знаю, — в особенности если обнадежат однажды, пусть даже намеком…

— Черт его знает, — сказал Мазур. — После всех перипетий это как-то по-другому видится. Перегорело, что ли. Другие печали за спиной. И чутье подсказывает, что усложнилась жизнь несказанно, как тот знаменитый узел…

— Вот то-то. Иные узлы можно только разрубить — я о внешних воздействиях, не о наших с вами поступках… Реальность такова, что вам, друг мой, во всех смыслах надежнее и безопаснее будет отсидеться некоторое время в глуши. Иные столичные хвосты крайне чувствительны, а вы по ним топтались подкованными бутсами — ну, предположим, не вы один, но это мало что меняет… Нельзя вам обратно в Питер. Пока что. Да и потом, там вы непременно окажетесь в столь же подвешенном состоянии, как здесь, но у нас, по крайней мере, сосны и воздух, а там мокреть со слякотью. И неизвестность.

— А здесь, вы хотите сказать, неизвестности нет?

— Теперь, пожалуй, что и нет, — сказал Глаголев, поглядывая определенно испытующе. — Вы, любезный, не истеричная гимназистка, а потому позвольте с вами запросто…

Он бесшумно выдвинул ящик, не глядя достал какую-то бумагу и положил перед Мазуром. Вид у бумаги был официален донельзя — уж это-то Мазур, всю сознательную жизнь носивший форму, мог определить с лету.

И взял украшенный печатями и штампами лист, стараясь не допустить ни малейшей поспешности, не говоря уж о суетливости. Следовало сохранять лицо, насколько возможно, — у белокурого великана с холодными синими глазами оказалось не просто четыре туза при сдаче. Голову можно прозакладывать, еще парочка тузов притаилась в рукавах, а парочка за голенищами. По глазам видно.

И все-таки так ого Мазур не ожидал. Шевеля губами, как будто это могло в чем-то помочь, перечитал про себя: «…капитана первого ранга Мазура Кирилла Степановича откомандировать в распоряжение командующего Сибирским военным округом…» Все остальное особого значения не имело — сопутствующая официозная жеванина…

— Очень интересно, — сказал он, надеясь, что лицо осталось бесстрастным. — Уж не решили ли вы здесь собственным флотом обзавестись?

— Да что вы, не настолько мы Бонапарты, — ответил Глаголев, наблюдая за ним с холодным любопытством. — Весной, правда, нашлись идиоты, которые попытались собственной республикой обзавестись, но это была чистейшей воды инсценировка… Могу вам по секрету сказать, что сегодня командующий, в свою очередь, откомандирует вас в мое распоряжение. Все честь по чести, с соблюдением формальностей. Ничего уникального, хватало прецедентов в нашей несокрушимой и легендарной.

— Пожалуй, — кивнул Мазур. — Это вы постарались?

— Каюсь, — чуточку театрально развел руками Глаголев. — Так что привыкайте, что отныне я — ваш орел-командир. Разумеется, сия бумажка не носит силы купчей крепости. Вы всегда можете подать в отставку, необходимая выслуга имеется, да, впрочем, нынче из армии сбечь не столь уж и трудно… Вопрос только в одном — а хочется ли вам в отставку?

— Черт его знает, — сказал Мазур. — Сам не пойму. Если честно.

— Да бросьте вы, — сказал Глаголев. — Кирилл Степанович, мы же с вами — волки, нас на манную кашку посадить нельзя, сдохнем в одночасье. Я понимаю, нервы у вас подрастрепаны после недавних переживаний, но воображение у вас осталось достаточно живым, чтобы оценить весь ужас жизни отставника…

— Это кнут, а? — сказал Мазур. — Где же пряник?

— А нету пряника, — серьезно сказал Глаголев. — Ордена — это не более чем железки, мы оба в том возрасте, когда к этой истине относятся со здоровым цинизмом. Беспросветную звезду вы у меня можете и заработать, а можете и в жизни не увидеть, но на старом вашем месте службы вы ее уж точно не увидите. О славе всерьез и говорить не стоит — когда это мы с вами выходили на солнечную сторону? Короче, я вам предлагаю довольно простую вещь: продолжать, насколько возможно, жизнь при золотых погонах. Остаться в касте. Ничего другого нет, не взыщите. Одно могу сказать твердо, не запугивая и не сгущая красок: в столицах у вас есть реальный шанс утонуть на неглыбком месте, зато у меня еще побарахтаетесь… Дискуссия будет?

— Нет, — сказал Мазур.

— Авторучку дать на предмет рапорта об отставке?

— Нет.

Где-то в глубине души он сам себе удивлялся, но это — в глубине. Последние события отучили его удивляться, вот в чем штука, подспудно копилась уверенность, что после всего этого жизнь разделится на «до» и «после», потому что прошлое не возвращается и он шагнул за некий рубеж…

— Неплохо, — сказал Глаголев. — Ни истерик, даже легоньких, ни прострации. Глядишь, и сработаемся… Давайте еще коньячку. Мы с вами пока что ни в каких уставных взаимоотношениях не находимся, можем непринужденно…

— Послушайте, — сказал Мазур. — Ну, а что я у вас буду делать, в конце-то концов?

— В одном известном романе на подобный вопрос герой ответил обезоруживающе просто, — ухмыльнулся Глаголев. — Что-нибудь да подвернется…

…Вот и подвернулось, довольно скоро. Слишком быстро, чтобы считать это случайностью. Что-то Глаголев планировал заранее, и в его комбинации уже тогда должен был присутствовать безработный каперанг, угодивший в нечто среднее между опалой и безработицей. Такое вот получилось Кончанское…[1]

Кацуба шумно захлопнул свою книжку, потянулся:

— Надо же, все-таки Рамон, паскуда такая, полоснул по горлу почтенную сеньору, а я до предпоследней странички грешил на дона Руфио…

— Вопиющий разрыв между теорией и практикой, — бросила Света, определенно намекая на какие-то понятные лишь своим шутки. Потянулась, вытянула ноги и небрежно скрестила их на коленях у Мазура, пояснив: — Мне ж надо на ком-то раскованность отрабатывать… Господа интеллигенты, а не пора ли поесть? Я так понимаю, нас в Тиксоне банкетный стол не ждет…

— Правильно понимаешь, — сказал Кацуба. — Вот и займись.

— Ничего себе обращеньице со столичной журналисткой, да еще вдобавок сексуально раскрепощенной, — грустно протянула Света, но послушно вытащила из яркой сумки разномастные свертки и принялась накрывать импровизированный стол на чемодане.

Мазур без особой охоты взялся за бутерброд с отечественной ветчиной. Он нисколько не чувствовал себя чужаком, видел, что народец подобрался опытный, приученный с ходу наводить мосты, притираться в сжатые сроки к незнакомым напарникам, — но все равно некая внутренняя зажатость имела место, глупо ожидать другого…

— Причавкивать надо, Шишкодремов, — сказал Кацуба совершенно серьезно. — Ты же стебаная штабная крыса, фаворит, мать твою, тебе положено причавкивать, а то и рот рукой вытереть…

— Я, во-первых, все же флотский, а во-вторых — питерский, — ответил Шишкодремов столь же серьезно.

— Ну и что? — пожал плечами Кацуба. — Ты поехал в дикие края, там, далеко от столицы, твоя сущность наружу и выпирает… к чему перед туземцами манерничать? Чваниться надо… Ты у нас — одноклеточное, на тебя интеллигенты должны смотреть, как на пустое место…

Шишкодремов молча опустил ресницы и в самом деле пару раз причавкнул с невероятно самодовольным видом.

— Вот-вот, — одобрил Кацуба. — Ладонью пасть вытирать — это и вправду перебор, а если мякотью большого пальца, небрежненько так, — получится самое то… Микушевич, тебя это не касается, ты у нас мужик обстоятельный, из породы жилистых расейских первопроходцев, тебе должна быть присуща этакая крестьянская воспитанность…

— А крошки со стола в ладонь сметать? — поинтересовался Мазур без особой задиристости.

— Не стоит, — сказал Кацуба. — Получится опять-таки перебор… Ты как-никак кандидат наук, не забыл? Не беспокойся, совершенно точно известно, что на собрата по профессии тебя не вынесет, нет там твоих собратьев, слава Аллаху… — Он глянул на часы. — Ерунда осталась, скоро на посадку пойдем… Микушевич, вопросы есть? Или догадки хотя бы? На физиономии написано, что есть догадки… Валяй, не стесняйся.

— Как агент я вам совершенно не нужен, — сказал Мазур, стараясь тщательно подбирать слова. — Не моя стихия, у вас наверняка есть специалисты… Вася не притворяется, он и в самом деле толковый ныряльщик — чистый ныряльщик, подводного боя не знает. Уж тут-то у меня глаз наметан. Учитывая некоторые детали иных тренировок… В общем, у меня такое впечатление, что Васе предстоит куда-то нырять, а мне предстоит надзирать, чтобы его не обидели.

— Видали, какого я к вам орла присовокупил? — спросил Кацуба так гордо, словно это он раскопал Мазура, губившего таланты где-то в глуши. — Просекает с ходу… Ладно, что тебя томить, старина Микушевич. Примерно так оно и будет обстоять. Если работать все же придется. Есть крохотная, зыбкая вероятность, что мы летим впустую. Могут нам в аэропорту назначения заявить: ребята, прилетели зря, все уладилось и без вас, так что получайте в виде компенсации по осетру и отправляйтесь себе восвояси… Осетры там, говорят, знатные. Сам я не бывал, а ребята летали… Только я, господа и дамы, пессимист по натуре. И плохо верю в такие милости судьбы. А посему заранее настраивайтесь на работу…

Самолет ощутимо клюнул носом, «заснеженная равнина» за иллюминатором качнулась, и пол на мгновение ушел из-под ног.

— Ага, — сказал Кацуба. — На снижение идет. Доедайте, время есть, долго будем с горки катиться… Инструктаж, если что, — в аэропорту.

«Интересные дела, — подумал Мазур, вытирая пальцы носовым платком. — Выходит, все остальные тоже представления не имеют, чем им за полярным кругом предстоит заниматься. Мелочи, но на душе приятнее — оказывается, он не новичок, от которого секретят то, что доверено „стареньким“, он в равном положении с остальными. Сразу видно, что и прочие сидят как на иголках, вертятся у них на языке вполне закономерные вопросы…»

Уши слегка заложило — самолет пошел вниз еще круче, словно собирался бомбить с пикирования, потом его швырнуло, и снова…

— Пристегнитесь, орлы, — сказал Кацуба. — Тут, бают, сплошные ухабы… — Он пересел поближе к Мазуру и тихонько, чтобы не слышали остальные, поинтересовался: — Как настроение? Не особенно пессимистическое?

— А почему оно должно быть пессимистическим? — пожал плечами Мазур.

— Ну, мало ли… Вдруг тебе жутко унизительным кажется подчиняться майору…

— Мне всегда жутко унизительным было подчиняться дураку, — сказал Мазур.

— Что, случалось?

— А то нет. Мы в армии, майор, или где?

— Я похож на дурака?

— Что-то не замечал.

— Значит, повоюем, — удовлетворенно сощурился Кацуба. — А может, и воевать не придется — смотря что скажут… Знаешь, полковник, рассказывал мне один деятель, который занимался Китаем… У желтых, видишь ли, слово «кризис» состоит из двух иероглифов: «опасность» и «шанс». Точно тебе говорю, он слово офицера давал, что не шутит. Мне такие аллегории отчего-то нравятся… Ну, все, — он глянул в иллюминатор, за которым ощутимо потемнело (это самолет нырнул в плотные облака), — нет больше майоров и полковников, настроились на вдумчивую работу…

Облака остались выше, только плавали кое-где редкие мутно-белые клочья. Внизу, насколько хватало взгляда, тянулись буро-зеленоватые равнины, там и сям бугрившиеся длинными полосами. Ртутно отсверкивали озера — их было много, очень много. И никакого океана Мазур не высмотрел, как ни вертел головой, таращась то в правый иллюминатор, то в левый.

— До Тиксона еще километров сорок катить, — сказал Кацуба, прямо-таки угадав его мысли, — там тебе и все удобства, и работы невпроворот… Если будет работа.

Глава вторая

Там, на море-окияне…

— Облачайтесь, соколы мои, — сказал Кацуба. — Тут хоть и лето, а погоды стоят отнюдь не тропические…

Из кабины вышел летчик, не глядя на них, протопал в хвост и опустил дверь-лесенку. В самом деле, сразу же повеяло нешуточным холодом. Все завозились, натягивая свитера и куртки. Небо было ясное, но какое-то блекловатое, поодаль рядком стояли несколько АН-2 и АН-24 с выкрашенными в ядовито-оранжевый оттенок крыльями и украшенные такими же полосами от носа до хвоста. Совсем неподалеку Мазур, первым спустившийся на бетонку, увидел стандартное здание аэровокзала — унылый серый ящик со стеклянной стеной, украшенный по карнизу буквами ТИКСОН. Вокруг простиралась необозримая темно-зеленая равнина, до самого горизонта. В общем, на краю географии оказалось не так уж и жутко. Бывали места и угрюмее.

— Пошли, — распорядился Кацуба. — Не будут нам автобусов подавать…

Подхватив объемистые, но не особенно тяжелые сумки, они гуськом двинулись к вокзалу, казавшемуся безлюдным и вымершим, словно замок Спящей красавицы.

Когда оказались внутри, сходство со знаменитым сказочным объектом еще более усилилось. Обширный зал был практически пуст — сидели за стойкой две расплывшиеся фемины в синих аэрофлотовских кительках, у входа меланхолично попивала баночное пиво компания из пяти мужичков (рядом с ними лежала груда выцветших рюкзаков и лежала спокойная серая лайка) да уныло бродил по залу милицейский сержант.

Прибытие новых лиц, конечно же, стало нешуточным развлечением для всех старожилов, включая лайку. Впрочем, взоры в основном скрестились на яркой, как тропическая птичка, девушке Свете, каковую всеобщее внимание ничуть не смутило.

— Сидим, — сказал Кацуба. — Ждем встречающих. Кто хочет, пусть пьет пиво, зря, что ли, столько упаковок тащили… В самом-то деле, что делать интеллигентным людям, прилетев на край земли? Пить пиво…

Шишкодремов принялся откупоривать банки, с большой сноровкой дергая колечки, далеко отставляя руку, чтобы не капнуть на черную шинель. Мазур от нечего делать стал настраивать дешевенькую гитару, прихваченную ради доскональности имиджа, — бородатые интеллигенты, помимо пива, должны еще брякать на гитаре, сие непреложно…

— Баяна не взяли, — грустно сказал Кацуба. — Изобразил бы я свою коронную, с которой «Юного барабанщика» слизали…

— А как тебе вот это? — спросил Мазур. — Опознаешь? — и легонько прошелся по струнам.

The nazis burnt his home to ashes,

His family they murdered there.

Where shall the soldier home from battle,

Go now, to whom his sorrow bear?[2]

— Погоди-погоди-погоди… — Кацуба нешуточно удивился. — Мотив мне странно знакомый… Да и словечки… Ежели в обратном переводе…

— Последний куплет, — хмыкнул Мазур.

The soldier drank and wept for many,

A broken dream, while on his chest,

There shone a newly-minted medal

For liberating Budapest[3].

— Ну ничего себе, — покрутил головой Кацуба. — Это что же, и «Родная хата» у нас слизана с импорта?

— Да нет, — сказал Мазур. — Это я так… развлекаюсь.

— Ну развлекайся, музицируй… Рембрандт… — Кацуба скользом глянул наружу, за стеклянную стену, вскочил. — Вот и приехали, сейчас узнаем, что день грядущий нам готовит…

И быстро направился к выходу. Там стоял невидный зеленый фургончик, УАЗ с белой надписью «Гидрографическая», крайне потрепанный, казавшийся ровесником века. Без всяких теплых приветствий Кацуба тут же заговорил с двумя, сидевшими внутри. Мазур продолжал лениво тренькать.

— А я «Интернационал» по-французски знаю, — похвасталась Света. — Се ля лютте финале…

— Неактуально, — сказал Вася.

— Погоди, будет еще актуально, — мрачно пообещал Шишкодремов с видом садиствующего пророка, получавшего извращенное удовольствие от черных предсказаний. — Если так и дальше пойдет.

— Это что, опять у Нострадамуса вычитал? — по-кошачьи сощурилась Света, державшаяся совершенно непринужденно.

— Сам вычислил, — угрюмо сообщил Шишкодремов.

Света потянулась и пояснила Мазуру:

— Это он у нас на Нострадамусе подвинулся. И Гитлера оттуда вычитал, и Ельцина, и ваучеры. А какой может быть Нострадамус, если сами французы намедни писали, что на сегодняшний день имеется десятка три расшифровок каждого катрена? Точнее объясняя, на каждое четверостишие — тридцать расшифровок, причем любая наугад взятая противоречит двадцати девяти остальным. Какие уж тут предсказанные ваучеры, Роберт?

— Образованщина, — проворчал тот, уязвленный в лучших чувствах.

— Зато сексуальна и раскованна, — уточнила Света. — Вон у сержанта скоро казенные штаны треснут…

Вернулся Кацуба. Все было ясно по его лицу, с первой секунды. Никто не задал ни единого вопроса, но он сам, не спеша оглядев свое воинство, тут же внес ясность:

— Увы, ребята, придется работать… Хватайте барахло и поехали. Машина ждет.

В фургончике оказалось достаточно обтянутых потертым кожзаменителем сидений, чтобы с относительным комфортом разместиться всем. Скрежетнул рычаг передач, и машина покатила прочь от сонного царства.

— Знакомьтесь, — сказал Кацуба. — Это вот товарищ Котельников Игорь Иванович, большой человек в здешней гидрографии… в практической гидрографии, так сказать. Прикладной. Известный прикладник. Только застрял в капитанах — здешние места как-то чинопроизводству не способствуют…

Шофера он не представил — значит, так и надо было. Капитан Котельников чем-то неуловимо напоминал Кацубу — такой же жилистый и долговязый, только усы оказались гуще и светлее.

— Как вас величают, он уже знает, — продолжал Кацуба. — Ну, со светскими условностями вроде все? Гоша, пивка хочешь?

— Давай. А то у нас дорогущее…

Машина поскрипывала всеми сочленениями, но довольно бодро катила по раскатанной колее. Вокруг сменяли друг друга холмы и равнины, кое-где среди невысокой, зелено-буроватой травы белели пучки бледных цветов, взлетали птицы. Слева, далеко в стороне, показалось большое озеро, покрытое словно бы огромными бело-серыми хлопьями.

— Гуси, — пояснил Котельников. — Осенью охота тут богатейшая. Да и сейчас колошматят почем зря…

— А это что? — поинтересовался Мазур, когда вокруг появились заросли странного кустарника — с метр высотой, перекрученные черные стволы, длинные, узкие листья.

— А это березы, — сказал Котельников. — Серьезно. По здешним меркам — вполне дремучая чащоба, лучшее, чем богаты…

— Вон хорошее местечко, — перебил Кацуба. — Там и постоим ради приятного разговора…

УАЗ свернул вправо, переваливаясь на неровностях, проехал метров двести, к подножию невысокого холма, остановился. Котельников не стал отсылать шофера «погулять» — значит, человек был свой, посвященный.

Кацуба мгновенно переменился, лицо стало жестким, пропало всякое балагурство.

— От Адама начинать не будем, — сказал он. — Но небольшое такое предисловие сделай, Гоша, чтобы народ знал, где ему предстоит горбатиться…

— Понятно, — сказал Котельников. — Значит, вводная часть будет такая… Мы едем в город Тиксон. Население — около тридцати тысяч человек, причем девять десятых с превеликой охотой хоть завтра навсегда убрались бы на материк, но не имеют такой возможности. Дела, как и везде, хреновые — плюс северная специфика. Цены дикие, денег нет. Лесоперевалочный завод стоит второй год — невыгодно стало сплавлять лес с верховьев. Та же ситуация с судоремонтным — от обычной навигации остались одни воспоминания, Северный морской путь, будь это на суше, давно зарос бы бурьяном. Нефтеразведку свернули. Одним словом, народ не живет, а кое-как выживает и не разнес все вдребезги и пополам исключительно по исконной русской терпеливости. А может, еще и оттого, что понимает: если разнести все вдребезги, деваться будет вообще некуда — до материка очень уж далеко, а тут, по крайней мере, крыша над головой, рыбку половить можно, только ею многие и спасаются…

— Медеплавильный вот-вот закроют, — бросил шофер, не оборачиваясь к ним.

— Ага, — сказал Котельников. — Со дня на день. Выбрали руду за сто пятьдесят лет. Одним словом, социализма здесь уже нет, а капитализма нет и не будет по одной простой причине: нечего прихватизировать. Разве что рыбхоз еще в девяносто четвертом превратился в частную фирмочку, но это у нас единственный росток капитализма, и другого не дождаться. Аж целых четыре сейнера — то есть было четыре. Осталось три. Ну, еще хлипкий туризм — но это уже не наши, все идет через Шантарск, а здесь только представитель. Возят иностранцев по Северному Ледовитому. Теневой экономики нет, поскольку нет вообще никакой экономики. Мафия, как водится, есть, куда же без нее, но по вашим шантарским меркам это и не мафия вовсе, смех один. Тут вам не Завенягинск с его никелем и круговоротом больших денег в природе… Вот вам в краткой обрисовке все наши сугубо штатские дела. Теперь — военные, вообще те, что касаются носителей погон. Есть таможня, но захирела, согласно общей тенденции. Есть пограничники — поскольку в Завенягинск до сих пор, бывает, заходят иностранные коробки, опять же те самые иностранцы, про которых я уже говорил. Армия представлена воинской частью с соответствующим цифровым обозначением. — Он достал потрепанную карту, развернул на колене. — Вот здесь, где обведено синим, — сплошь запретка.

Мазур глянул на обозначение масштаба — территория была немаленькая, как водится, равнялась если не Франции, то уж какой-нибудь Люксембург заставила бы завистливо охнуть.

— Какого плана армейцы? — спросил он ради интереса.

— РЛС дальнего обнаружения и батареи противоракет. В тех местах базируются еще со времен лысого кукурузника — как только по обе стороны «железного занавеса» начали готовиться к пальбе ракетами с подлодок. Когда-то там вдобавок испытывали ракеты «воздух — земля», но лет двадцать, как свернули полигон. До сих пор все, правда, перепахано — лунная поверхность, это ж тундра, любой рубец зарастает сто лет… Дикие олени стороной обходят. Что еще? Армия точно в таком же положении, что и цивильные — денег нет, жрать нечего, генерал посылает в тундру вездеходы, лупят бедных олешков из автоматов почем зря, и ничего не попишешь, жить-то надо…

— Это лирика, — хмуро сказал Кацуба. — Давай к делу.

— Дела начались примерно три месяца назад, — сказал капитан. — Когда произошел массовый падеж морской живности. Рыба, вообще все, что передвигается и плавает… Зрелище, надо признать, было жутковатое, есть фотографии, при необходимости посмотрите. На полкилометра по берегу все это валялось и гнило. Из столицы нагрянула среднеответственная комиссия, поковырялась тут и быстренько слиняла. Ничего конкретного так и не установили — вроде бы водяная фауна чем-то таким отравилась, но, с другой стороны, вполне возможно, что живность погибла от естественных неведомых причин. Никто не стал тратить время и деньги. Зато местная интеллигенция, чтобы вовсе уж не озвереть от безделья, в два счета учредила «союз зеленых» и чуть ли не с первого дня принялась наезжать на армейцев. Есть тут у нас своя интеллигенция, не вымерла пока, они ж живучие… Принялись орать во всеуслышание, что беда произошла из-за контейнеров с боевыми ОВ — дескать, в прежние времена злонамеренные советские милитаристы безответственно топили чуть ли не у самого берега отслужившие химические боеприпасы, а потом, когда все это добро проржавело, отрава просочилась в воду и получился маленький Освенцим…

— А это неправда? — прищурился Шишкодремов.

— Центр заверяет, что неправда, — пожал плечами Котельников. — Категорически заверили, что армия никогда не топила здесь никакой отравы. И я склонен верить начальству — не из тупой субординации, а оттого, что немного занимался схожими проблемами. Распоследним идиотством было бы доставлять сюда контейнеры из европейской части России. Мы здесь люди взрослые, в меру циничные и эрудированные… Бывало, сбрасывали — но восточнее Новой Земли никогда не забирались. Никто не стал бы подвергать риску Северный морской путь, стратегическую трассу. Топили в Баренцевом… «Зеленые», увы, держатся своей версии — по их интерпретации, на базе до сих пор хранятся химические боеприпасы, от которых порой избавляются методом Герасима. Это, конечно, невероятная чушь — перед дислоцированными здесь подразделениями в жизни не ставили и не поставят задач, для выполнения которых требуются боевые ОВ. Здесь нет ничего, кроме противоракет, абсолютно несовместимых с боевой химией.

— «Зеленым» это объясняли?

— На словах, на пальцах, на молекулярном уровне… — угрюмо сообщил Котельников. — Не унимаются. Совковый интеллигент логические аргументы воспринимать не способен, а мышление у него насквозь шизофреническое. Если отрицают — значит, секретят. В таком аспекте. Химические боеприпасы здесь есть, потому что военные заверяют, что их здесь нет. Вы не думайте, будто я преувеличиваю, — здесь у меня куча вырезок из «Тиксонского демократа», потом сможете сами убедиться, что я нисколечко не утрирую… Именно эта газетенка запустила историю о некоей барже, битком набитой баками с ОВ, которую монстры в погонах утопили чуть ли не в виду берега. Крайне смачно расписала. Они-де нашли некоего ветерана Севморпути, своими глазами бачившего потопление баржи, но старикан то ли помер, то ли страшно боится чекистов, и потому представить его вживую они не могут… Одним словом, каша заваривается нешуточная. Потому что шизанутый интеллигент — словно вирус гриппа. Где-нибудь в отдаленном безлюдье от него не будет никакого вреда, но если попадет в толпу, наворочает дел. В особенности если учесть, во-первых, что питательная среда у нас богатая — люди от голода и невзгод озверели предельно, а во-вторых… — Он помолчал чуточку, нервно мусоля сигарету. — А во-вторых, все могло бы потихоньку сойти на нет, не последуй новых сюрпризов. Две недели назад один из сейнеров того самого акционерного общества, бывшего рыбхоза, в буквальном смысле вылетел на берег километрах в десяти от города. Шел по прямой, неуправляемый, глубина начинается в том месте у самого берега, так что он наполовину выскочил на сушу. И сняли с него ровным счетом одиннадцать покойничков — весь экипаж, поголовно. Смерть последовала в результате отравления химическими соединениями, по своим характеристикам практически схожими с зарином. Не может быть ошибки — трижды проверяли и перепроверяли, во всем этом участвовали и военные, и городские медики, и комиссия из Шантарска… Представляете, что началось в городе? Сейчас уже страсти чуточку улеглись, но в военной форме появляться категорически не рекомендуется. Даже погранцам. Да что там, на неделе принялись лупить таможенника, пока разобрались, что отношения к военщине он не имеет, сломали три ребра… «Зеленые», как легко понять, пришли в состояние крайней двигательной активности… Пена с губ летит на километр. Налетели столичные корреспонденты схожей ориентации, был запрос в Думе, в город уже приперлось штук двадцать импортных «зеленых» собратьев… Неужели не слышали?

— Краем уха, — ответил за всех Кацуба. — У нас там своих заморочек выше крыши…

— Вам легче. А мы стоим на ушах. Шесть дней назад горсовет принял резолюцию — в кратчайшие сроки все военные объекты должны быть демонтированы, а на освободившихся территориях следует устроить экологический заповедник. Попробуй не принять такого манифеста, когда вокруг здания собралось полгорода с самыми радикальными плакатами, каждый второй пьян в задницу, а каждый первый от злости невменяем. Вдовы и осиротевшие детишки в первом ряду, милиция ни жива ни мертва — их ведь горсточка, депутаты в прострации, военные сидят на базе, боясь высунуть нос… Самое удивительное, что город уцелел — подумаешь, выбили пару стекол, перевернули пару машин да сожгли чучело в армейской форме… Сейчас-то из Завенягинска прислали омоновцев, но их не больше взвода, проблемы это не решает. И резолюция эта самая ничего не решает — в столице ею подотрутся. Однако ситуация хреновейшая — есть масса горючего материала, есть поджигатели, история просочилась за рубеж трудами «варягов», по городу что ни день носятся импортные гости с видеокамерами, а потому даже не из Шантарска — из столицы городским властям наказали не провоцировать конфликтов, упаси боже, не обижать возмущенного народа, вообще лечь, раздвинуть ноги, расслабиться и попытаться получить удовольствие… А военным — носу не показывать с базы. Или уж в крайнем случае пробираться огородами, напялив цивильное, — он покосился на Шишкодремова. — Так что придется вам быстренько превратиться в стопроцентного штатского. Прямо сейчас. В городе многие носят списанное военное, так что достаточно будет ликвидировать погоны с фуражкой.

— Интересные дела, — проворчал Шишкодремов.

— Взвыл купец Бабкин, — нараспев протянула Света. — Жалко ему, видите ли, шубы…

— Но ведь в таком случае получается, что легенда летит ко всем чертям? — сварливо продолжал капитан третьего ранга. И в поисках моральной поддержки уставился на Кацубу. — Все на том и завязано, что я — приставленный морячок, штабная крыса берегового плавания… Они что, и к морякам относятся, как к врагам народа?

— Им без разницы, — мрачно сказал капитан. — Я же говорю — три ребра таможеннику сломали…

— Тихо, — бросил Кацуба. — Чапай думать будет.

Думал он недолго — не прошло и минуты, как просветлел лицом, поднял палец:

— Ничего, собственно, переигрывать не придется. Остаешься штабной крысой, приставленной шпионить за цивильными. Только шляться будешь без погон, вот и весь бином Ньютона. Ну, а мы, понятное дело, будем на тебя украдкой жаловаться местным шизам — навязали, мол, болвана… Так что спарывай погоны, представь, что на дворе — семнадцатый год. «Капусту» с фуражки тоже ликвидируешь — тогда будешь напоминать Остапа Бендера, а это не отягощает задачу.

Он протянул Шишкодремову швейцарский перочинный ножичек, и капитан (определенно несколько уязвленный) стянул шинель, принялся, зло посапывая, отпарывать погоны.

— Пойдем дальше? — спросил Котельников. — Пробы воды в разных точках брали все, кто располагал соответствующей аппаратурой, — гидрографы, военные, пограничники. Результат отрицательный. Никакого следа отравы.

— Это кого-нибудь убедило? — спросил Кацуба.

— Нет, конечно, — фыркнул Котельников. — Согласно той же логике. Точнее, отсутствию логики. Фальсификация — и все тут. На другой день после митинга и исторической резолюции из Шантарска прислали военный самолет. Я не специалист в области электронной разведки, но меня заверяли, что аппаратура там современная и качественная, — он наморщил лоб, припоминая. — Системы «Ястреб» и «М-105». Самолет работал почти двое суток, прочесал почти три тысячи квадратных километров. С тем же результатом. Никаких контейнеров на дне. Только три затонувших корабля, но про них известно практически все, ни на одном никогда не было никаких отравляющих веществ.

— Какие здесь глубины? — спросил Мазур непроизвольно.

— В обследованной акватории, да и в прилегающих районах — максимум сороковник.

— Тогда в самом деле нашли бы и бидон из-под молока…

— Разбираетесь?

— Ага, — кратко сказал Мазур.

Разбирался лучше некуда. Правда, ему главным образом приходилось иметь дело с зарубежными аналогами «Ястреба» и «стопятки». Прекрасные приборчики, один из лютейших врагов «морского дьявола» — на глубинах до полусотни метров засекает металлические детали экипировки аквалангиста в ста случаях из ста.

А если тот, кто увлекся этакой рыбалкой, пустит над водой на бреющем полдюжины вертолетов с аппаратурой на внешней подвеске, а следом пойдут мотоботы с боевыми пловцами — тому, на кого охотятся, жить станет совсем невесело…

— И это снова никого не убедило, а? — спросил Кацуба.

— Ну разумеется, — пожал плечами Котельников. — Кроме очередной порции воплей о коварстве военщины, никакой реакции. Ситуация осложняется тем, что мэр — из ихних. Ветеран перестройки. У нас здесь в некоторых смыслах заповедник, не забывайте, прямо-таки конандойлевский затерянный мир. Время остановилось, стрелки где-то на самом начале девяностых, взгляд на мир и образ мышления соответствующие…

Шишкодремов справился с погонами и, сожалеючи цокая языком, снимал «капусту» с фуражки.

— Мэр у вас из журналистов, кажется? — поинтересовался он, не поднимая глаз от рукоделья.

— Нет, с метеостанции, кандидат околовсяческих наук, это председатель горсовета — из борзописцев, закадычные дружки, кстати, оба двигали перестройку, как два придурка… На чем и сыграли два месяца назад — они, изволите ли видеть, на короткой ноге со столичными отцами демократии и даже лично знают с полдюжины самых настоящих западных бизнесменов, посему обязательно добьются валютных инвестиций, на Тиксон польется золотой дождь, все будут сыты, пьяны и нос в табаке. У вас, на материке, такие штучки уже не проходят, но в нашей глуши… Электорат поскрипел мозгами и выбрал обоих. За два месяца ни черта не сделали, конечно, — исключительно потому, что засевшие враги мешают. К сожалению нашему, из-за последних событий этих врагов удалось четко персонифицировать, а значит, у обоих деятелей еще есть в запасе время. «Зеленые», таким образом, витийствуют и безумствуют под высочайшим покровительством обоих этих придурков, что прыгают по ветвям власти…

— Кстати, о «зеленых», — оживился Шишкодремов. — Заграничные ниточки не прослеживаются?

Взгляд у него мгновенно стал колючим, цепким, деловым, резко контрастировавшим с туповато-сытенькой физиономией. На миг из-под маски проглянуло подлинное лицо. «Не прост наш колобок, — отметил Мазур, — а впрочем, простого бы и не послали… Не держит Глаголев простых сибирских валенков…»

— Не удивлюсь, если обнаружатся, — досадливо поморщился Котельников. — Все прекрасно знают, что за фруктики эти «зеленые», неважно, наши или импортные — то ушки спецслужб проглянут, то обнаружатся клычки пронырливых бизнесменов, которые напускают «зеленушек» на конкурентов… Пока ничего конкретного сказать не могу. Людей и возможностей у меня — кот наплакал. Не велось здесь серьезной работы, сами прекрасно понимаете, а потому нет и «инфраструктуры». Кое-что собрали, конечно. — Он вопросительно глянул на Кацубу: — Я так понимаю, ваша группа четко делится на две части — одни станут ворочать агентурку, другие — нырять в морскую глыбь?

— Правильно понимаешь, — сказал Кацуба. — Друг от друга секретов, конечно, нет — одной веревочкой черти повязали, да и нет другого места, где мы могли бы посидеть над проблемами. Правда, есть тут один нюанс — если агентуристы нырять не смогут, то ныряльщики, наоборот, могут и подмогнуть коллегам по зондеркоманде, — покосился он на Мазура с непонятной ухмылочкой. — Я бы даже выразился, не «могут», а «обязаны будут»… Но все документы ты четко дели на две кучки — по числу фракций. И если с присказкой все, давай-ка переходи к сказке, ради которой мы сюда и нагрянули…

— Да ради бога, — сказал Котельников. Показалось даже, вздохнул облегченно. Извлек из обшарпанного металлического ящика, напоминавшего футляр какого-то инструмента, нетолстую стопочку листков тонкой бумаги. Ловко разделил на две части, одну тут же отдал Кацубе, слегка замялся: — Кому?

— А вот ему, — Кацуба показал на Мазура. — Это у нас главный спец по подводным делам.

Сказано это было без тени шутливости, и Мазур подумал мимолетно, что следовало бы умилиться столь высокой оценке его заслуг, но не стал думать о таких пустяках, конечно. Принял у капитана бумаги, развернул лежащую сверху, сложенную пополам карту. Котельников торопливо пояснил:

— Здесь обозначены все три затонувших судна…

Хорошо, что объяснил — без подсказки Мазур не догадался бы, что означают три галочки, вписанные в кружки. Схему, вне всякого сомнения, рисовали насквозь сухопутные спецы, не имевшие представления об используемых морскими картографами условных значках. Координаты, правда, были указаны в точности, как надлежит, и на том спасибо…

— Задача казалась простой, — продолжал Котельников. — Поскольку «зеленые» продолжали с пеной у рта орать, что один из кораблей был-таки затоплен с контейнерами на борту, решено было обследовать все три точки, сделать снимки, поднять архивные документы, в общем, наглядно доказать…

Мазур краешком глаза подметил, как изменилось лицо Кацубы, — этот характерный рысий прищур был Мазуру уже знаком, доводилось лицезреть. Что-то вмиг насторожило глаголевского преторианца. Секундой позже Мазуру и самому показалось, что он тоже уловил нестыковочку, легкую заусеницу. Но догадки он благоразумно удержал при себе — военному человеку вообще вредно умничать, а в такой ситуации и подавно не стоит лезть вперед батьки в пекло, тем более что батька помалкивает…

— Благо о всех трех кораблях известно достаточно и никакой загадки они собой не являют, — продолжал капитан. — Вот это — весьма знаменитая в свое время «Вера». Личный пароход легендарного купца Дорофеева. Был тут до революции местный Крез — помесь просвещенного мецената с сатрапом. Фактически — царь и бог. Тиксон в те поры был чуть ли не деревней, тысяч на пять жителей. Медеплавильный тогда был дорофеевским, как и все остальное, заслуживавшее внимания. Пушнина, искали золото, но не нашли… Одним словом, Дорофеев в восемнадцатом пытался уйти на «Вере» в Норвегию. Были все шансы — отсюда до норвегов чуть больше двух тысяч километров, «Вера» такой рейс осилила бы. Но утонула. Что там у них произошло, неизвестно, ходят разные версии…

— Короче, «Вера» нести контейнеры с каким-нибудь зарином никак не могла? — чуточку нетерпеливо прервал Кацуба. — Вот и ладушки, а все остальное — ненужная лирика… Второй кораблик?

— «Комсомолец Кузбасса». Небольшой такой сухогруз. «Адмирал Шеер» его мимоходом потопил в сорок втором, когда обстреливал Тиксон и пытался прорваться в пролив Вилькицкого. Часть команды добралась в шлюпке до берега… На кандидата в контейнеровозы тоже не тянет…

— А почему? — вкрадчиво спросил Шишкодремов. — Химическое оружие у нас в сорок втором было. Все свои, что тут жеманничать…

— И вы туда же? — слегка опешил Котельников.

— Просто просчитываю варианты. Теоретически говоря, могли на вашем «Комсомольце» оказаться химбоеприпасы. Скажем, в виде сюрприза для японцев перебрасывали на Дальний Восток…

— Вы только при «зеленых» такое не брякните, — с вымученной улыбкой сказал Котельников. — Только таких открытий не хватало… Будь на «Комсомольце» отрава, Москва нам сообщила бы.

— И все равно, теоретическую вероятность допускать следует, — ничуть не смутившись, отпарировал Шишкодремов. — Москва могла и не знать. Ведомственный разнобой, утрата архивов, нестыковка в обмене секретной информацией… Под Шантарском в пятидесятых сливали радиоактивные отходы — и до сих пор частенько не находится концов: кто, где, сколько?

— Ладно, — сказал Кацуба, пожалев, видимо, откровенно приунывшего Котельникова. — Молодец ты у меня, Шишкодремов. Запишем твою версию в графу эвентуальностей. Ребятам, — он кивнул на Мазура с белозубо-киношным напарником, — туда лезть придется, так что пусть держат в голове и такой вариант… Третье судно?

— Вот с третьим, в отличие от ваших… эвентуальностей, никакой неясности нет. «Ладога», морской буксир. Затонул в шестьдесят четвертом. Не помню всех подробностей, но дело было во время шторма, и капитан что-то серьезно напортачил, потом его, по документам, посадили. Жертв, правда, не было. Морской буксир, мне объяснили, на роль перевозчика каких бы то ни было грузов не годится, нет у него надлежащих трюмов…

— Это точно, — сказал Мазур. — Никак не годится.

Котельников помолчал, словно ожидая очередных въедливых комментариев. Не дождавшись, продолжил:

— Три дня назад мы вышли в точку Икс. Так их обозначили — Икс и Игрек. «Вера» и «Комсомолец» лежат практически рядом, метрах в двухстах — такую уж хохмочку подложила теория вероятностей. Это и есть Икс. Ну, а Игрек в таком случае — понятно без объяснений… С превеликими трудами выцарапали на денек в порту их водолазный бот и уговорили одного-единственного водолаза.

— Военные ушки торчали? — спросил Кацуба.

— Никоим образом. Для всех непосвященных инициаторами обследования были гидрографы, сиречь ваш покорный слуга, а в том, что меня пока не расшифровали, могу поклясться… Водолаз был опытный. Вот здесь у меня записано… — он поворошил лежавшие на коленях Мазура бумажки, вытащил одну. — Водолаз-мастер первой группы. Мне говорили, это самый высокий ранг…

Кацуба глянул на Мазура:

— Герр консультант, компетентное заключение дать можете?

— Конечно, — Мазур глянул в бумажку. — Подробно или на скорую руку?

— Подробно.

Ухмыльнувшись про себя, Мазур сказал:

— Это выйдет долгонько…

— Все равно.

— Все водолазы профессионально классифицируются по трем группам. Третья — спасательные работы на спасательных станциях. Что вовсе не означает, будто работа простая и легкая, — там всякое бывает… Вторая — эксплуатационное обслуживание гидротехнических сооружений и водных путей, научно-исследовательских работ, наблюдение за орудиями промышленного рыболовства, добыча морепродуктов, то есть — подводные плантации. Первая — аварийно-спасательные, судоподъемные, подводно-технические, судовые, судоремонтные работы, работа на ледоколах, водолазных ботах, спасательных судах. Экспериментальные спуски — нечто вроде летчиков-испытателей, только под водой, — он говорил медленно, внятно, испытывая легкое удовлетворение оттого, что в чем-то оказался самым знающим из всех. — В каждой группе есть классы — третий, второй, первый. Ну, а водолаз-мастер — и в самом деле самый высокий ранг, элита. Имеет право не просто участвовать, а руководить водолазными спусками на глубину до шестидесяти метров, в любых условиях, во всех типах снаряжения.

— Так… — сказал Кацуба. — Интересные премудрости. Каждый день узнаешь что-то новое… И что, раскопал ваш мастер что-нибудь интересное?

— Нет, — сказал Котельников с кривой ухмылкой. — Не успел. Он пробыл на дне, около «Комсомольца», около десяти минут, потом вдруг подал сигнал тревоги, и его принялись поднимать в аварийном темпе, без полагавшихся остановок. Когда подняли на борт, он был без сознания. Тут же поместили в декомпрессионную камеру, но он умер четверть часа спустя. Обширный инфаркт миокарда. Скафандр был цел, герметичность не нарушена…

— Это не скафандр, — машинально перебил Мазур, бегло просмотрев один из листков. — Стандартная водолазная эластичная рубаха — ВРЭ-три…

— Я же не специалист, — пожал плечами капитан. — Портовики назначили комиссию, там все написано… Нарушения подачи воздуха не было, телефонная связь работала исправно… В отсеки он не спускался.

— Еще бы, — проворчал Мазур. — Все-таки мастер. Исследовать затонувший корабль изнутри полагается двоим, второй страхует сигнальным концом… Впрочем, если бы он застрял в отсеках, его попросту не вытащили бы. — Увидев ободряющий взгляд Кацубы, он продолжал: — Если не секрет, каким макаром вы его уговаривали?

— Деньги, — сказал Котельников. — Водолазы, как и все портовики, который месяц без зарплаты… На другой день к «Комсомольцу» спустился аквалангист. У пограничников был один-единственный. Этот вообще не всплыл. Бот оставался там сутки, но тела так и не нашли… Не буду растолковывать, какой козырь получили «зеленые», сами, видимо, понимаете? Поиски вести невозможно — водолазы отказываются спускаться, хоть вы их озолотите.

Мазур открыл было рот, но встретил яростный, многозначительный взгляд Кацубы и заткнулся с ходу, довольно убедительно притворившись, будто попросту хотел кашлянуть.

— Вот и все, по-моему, — сказал Котельников. — По городу, конечно же, распространяются самые идиотские слухи — будто оба отравились на дне. Про аквалангиста ничего конкретного сказать нельзя, вообще ничего не известно, но что касается водолаза — любой нормальный человек вроде бы должен соображать, что в герметичном водолазном снаряжении никакая отрава не страшна…

— Ну, мы же уже уяснили, что с нормальными людьми дела иметь не придется, — сказал Кацуба. — И тогда вы, следовательно, стали бить во все колокола…

— Ну да, — кивнул Котельников. — Завтра должно прийти ваше обеспечивающее судно. Идет из Архангельска. Как нам сообщили — морской буксир типа «четыреста девяносто восемь». Уж и не знаю, что он собой представляет…

— Подходящая коробка, — сказал Мазур. — Водоизмещение — триста тонн, метров тридцать длиной, два двигателя, винтов тоже два. Вполне подходит.

— Судно не заемное — наше, — уточнил Котельников. — Экипаж, естественно, тоже. Словом, вам и карты в руки. Работать сможете совершенно автономно. С мэром я вас сведу сразу же по приезде или завтра с утра, а вот ни с военными, ни с пограничниками контактов поддерживать не следует — чтобы не давать повода «зеленым». Завопят, что вы — наймиты военщины, и все труды пойдут насмарку.

— Ну, меня примерно так и инструктировали… — небрежно сказал Кацуба, поднялся, кивнул Мазуру. — Тысячу извинений, господа, но необходимо провести совещание в узком кругу…

Он шагал первым, не оборачиваясь, поддевая носком ботинка дряблый мох. Остановился, когда машина оказалась метрах в пятидесяти. Негромко спросил:

— Итак, полковник, что именно у тебя вызвало ощущение шила в заднице?

— Понятно, почему ни один водолаз не соглашается идти под воду.

— Ну и пуркуа?

— Водолазное дело регламентируется строжайшими инструкциями, — сказал Мазур. — Из бумаг явствует, что кое-какие параграфы они соблюли — был руководитель спуска и работ, обеспечивающие лица, врач, как и положено, если глубина спуска более двенадцати метров. Но далее… Тебе опять подробно?

— А как же, — сказал Кацуба. — Подробнейше…

— Тогда приготовься слушать отборную канцелярщину. Перед обследованием затонувшего судна водолазы должны быть ознакомлены по чертежам и схемам с устройством судна, расположением надстроек и помещений, наличием груза, расположением люков и палубных устройств. В протоколе комиссии прямо написано, что ничего подобного не сделано. Далее. Первый спустившийся водолаз… пусть в нашем случае и единственный… обязан установить буйки. Для небольшого судна — два, по носу или корме, для судна типа «Комсомольца» еще и дополнительные — несколько пар по бортам, или, как минимум, один. Не сделано. Спусковой канат на палубе затонувшего судна закреплен не был. А аквалангист, кстати, пошел на погружение без страховочного конца. Ну, в данном случае он был военным и ему приказали, но будь я штатским портовым водолазом, тоже ни за что не пошел бы, узнав о столь смачном букете нарушений…

— Понятно… — задумчиво протянул Кацуба. — Ну, а отчего мог погибнуть водолаз? Я краем уха слышал что-то об отравлении дыхательной смесью…

— Сомнительно, — сказал Мазур, подумав. — Если бы оказалось повышенным парциальное давление азота и началось «глубинное опьянение», наверху моментально поняли бы — человек начинает бормотать, нести околесицу… Ничего подобного не было, судя по протоколу. Он мог упасть с палубы — но в том-то и соль, что на палубу не поднимался, стоял на грунте рядом с кораблем… У меня есть одна-единственная версия, но она — сумасшедшая…

— Что ж поделать, если — единственная… Излагай.

— Нападение боевого пловца, — нехотя сказал Мазур. — Неожиданное нападение. Есть старый, примитивнейший прием выведения водолаза из строя. Достаточно перевернуть его вверх ногами.

И подержать секунд десять. Воздух перемещается в штанины, получается так называемый обжим. В сосуды мозга приливает кровь, начинается головокружение, кровотечение из носа, расстройство мозгового кровообращения. Сплошь и рядом водолаз теряет сознание, не в состоянии дышать. Если его в таком состоянии поднимать на поверхность с нарушением режима — а именно это и произошло — легочное давление повышается, сосуды рвутся, альвеолярный газ проникает в них, в левое предсердие, в большой круг кровообращения. Резкое понижение артериального давления, обширный инфаркт миокарда, остановка сердца. Никакая декомпрессионная камера уже не спасет. Учили нас таким фокусам… В общем, если только допустить, что его атаковал боевой пловец, — все, абсолютно все укладывается в гипотезу.

— Вот только не совмещаются боевые пловцы и горласто-дебильная интеллигенция…

— Я и не настаиваю, — сказал Мазур. — Я только выдвигаю версии.

— Одну-единственную версию…

— Других и нет. Примерно то же самое могло произойти, упади он неудачно с палубы, перевернись вниз головой. Но там черным по белому написано, что он стоял на грунте.

— Но чисто технически возможно допустить атаку?

— Еще бы, — сказал Мазур. — Чистая теория — вещь обширная… Многое вмещает.

— Скажем, судно на значительном отдалении, за горизонтом, застопорило и выпустило пловцов на каких-нибудь скоростных буксировщиках…

— Скоростные подводные буксировщики — это чистое кино, — сказал Мазур. — На самом-то деле буксировщик скоростным быть может, но никто его таким делать не станет. Если скорость выше трех, самое большее — четырех километров в час, будет такое сопротивление воды, что аквалангист моментально придет в нерабочее состояние, будто его долго и старательно лупили…

— Это детали. Я о буксировщиках. Подошло судно, выпустило пловцов, они добрались до места, затаились и атаковали…

— Ничего сложного, — сказал Мазур. — Даже без буксировщиков… Но откуда здесь взялись бы чужие пловцы? И главное, зачем?

Кацуба протянул:

— Милейший контрразведчик Шишкодремов с маху заявил бы, что тут замешаны иностранные агенты, которые таким образом пытаются добиться переноса военной базы… Одна загвоздка: даже в нынешние времена всеобщего бардака не смогла бы оперировать у наших берегов подобная группа. Чужая группа. Мы, несмотря на скудные возможности, ее вычислили бы. Не в два счета, но довольно быстро. Необходимо судно обеспечения, техника, агентурная поддержка в городе…

— Насчет агентурной поддержки тебе виднее, — сказал Мазур. — А техника и в самом деле нужна серьезная. Особенно когда речь идет о нелегальном рейде. Я тут мог бы вспомнить кое-что прошлое, но, извини, не буду. Одно скажу: разовая акция возможна. Подобралась субмарина, выпустила пловцов, потом приняла на борт и растворилась в глубинах… Вот только такая акция была бы напрочь лишена смысла. Помешать исследованию затонувших кораблей невозможно — мы можем снова и снова пускать туда водолазов… не на грунте же поблизости эта субмарина лежит, самолет ее обязательно засек бы на здешнем мелководье…

— Не зря я тебя сюда тащил, — удовлетворенно сказал Кацуба. — Уже полезность доказываешь… Действительно, картинка получается нереальная. Но ведь сам говоришь, в гипотезу о нападении боевого пловца все, случившееся с водолазом, великолепно укладывается?

— Это еще ничего не значит, — сказал Мазур. — Есть такая старая формула: «От неизбежных на море случайностей». В пятьдесят девятом погибли два знаменитых спортсмена-ныряльщика — Корман и Рамалата. Первый был чемпионом мира пятьдесят седьмого года по подводной охоте, второй — чемпионом Португалии. А погибли на тренировке… И попадалась мне где-то любопытная подборочка о каскадерах — выполняли головоломнейшие трюки, но гибли столь нелепо, чуть ли не с постели падали…

— Да, вот кстати, — сказал Кацуба. — Аквалангиста мы как-то выпустили из памяти. Что нужно делать, чтобы труп утопленника не всплыл?

— Вспороть живот, — сказал Мазур не раздумывая.

— Ага. А вдобавок мочевой пузырь проколоть….

— То есть ты упорно возвращаешься…

— Да никуда я не возвращаюсь, — сказал Кацуба. — Просто-напросто никак не могу пройти мимо версии, в которую все случившееся прекрасно укладывается, — тем более при отсутствии других обоснованных версий. Такая уж подозрительная у меня натура, служба испортила. Я не хочу, чтобы ты, когда пойдешь под воду, шарахался от любой проплывающей селедки, но по сторонам поглядывать следует…

— Оружие у меня будет?

— Честно, не знаю, — сказал Кацуба удрученно. — Корабль отправляли, когда о здешних подводных умертвиях еще и не слышно было… А без оружия не справишься?

— Я, конечно, попытаюсь, — хмыкнул Мазур. — Но если в меня кто-то начнет садить из подводного автомата, останется героически всплыть кверху брюхом, так что суперменских подвигов обещать не могу… — Он помолчал. — Во всем этом есть еще одна крупная несообразность. Какого черта они вообще полезли к тем кораблям? Неужели разум возмущенный местных аборигенов ничто не способно успокоить, никакие прежние проверки? Или я лезу не в свое дело?

— Да нет, отчего же, — задумчиво протянул Кацуба. — Вопрос, конечно, интересный. Более чем. Будем выяснять. Пока вы там с Васей будете изображать ихтиандров, мы тоже не намерены сидеть сложа руки на берегу. На суше тоже хватает несообразностей.

Мазур покосился в сторону машины:

— И как я понимаю, доверять нельзя никому?

— Это точно, — проследив его взгляд, кивнул Кацуба. — Не оттого, что я кого-то в чем-то подозреваю, а согласно классическим правилам игры. Житейский опыт меня давно научил: самое, пожалуй, скверное — когда загадочные странности начинаются в таком вот тихом, забытом богом и властями уголке. Поскольку в тихом омуте черти водятся. Одно запомни намертво: мы полностью автономны, никто, кроме Гоши Котельникова и его напарника, не в курсе. При любом контакте с любыми конторами молчать, как Зоя Космодемьянская, и держаться легенды.

— Слышал уже.

— Повторенье — мать ученья. И еще кое-что, о чем ты раньше не слышал. Сейчас мы в темпе обговорим план действий на случай строго определенной ситуации. И буде возникнет такая необходимость, ты этот план станешь претворять в жизнь со всем рвением, поскольку приказы не обсуждаются…

Глава третья

Поющие в клоповнике

Город возник неожиданно — машина обогнула очередной холм, буро-зеленый, невысокий, и впереди показались дома, грязно-серые блочные пятиэтажки перемежались с буро-розоватыми, тут же виднелись какие-то пакгаузы, и все здания были приподняты над землей, виднелись серые бетонные сваи. Ну конечно, вечная мерзлота… Тут все на сваях. А буро-розовые здания, несомненно, — продукт недолгого архитектурного бума тридцатых годов.

Океана они пока что не видели. Небо было блекловатое, цвета многократно стиранных джинсов.

— Ну и дыра, — грустно сказала Света, выражая, пожалуй, общее мнение.

Мазур вскоре определил, в чем главное отличие этого места от многих других, куда забрасывала судьба. Ничего деревянного — ни единого деревца, пусть даже чахлого, ни единого забора, повсюду лишь бетон, кирпич и железо. Машин, по сравнению с Шантарском, неправдоподобно мало, да и то в основном устаревшие марки.

Зато теплотрасс было в избытке, куда ни глянь, по обе стороны дороги тянулись толстенные белые трубы, кое-где уложенные в жестяные короба, там и сям выгнутые прямоугольными арками для удобства проезжающих и проходящих. На всем — откровенная печать унылой заброшенности, повсюду — облупившаяся штукатурка, выкрошившиеся бетонные плиты, груды разнообразнейшего мусора (кроме, понятно, деревянного), ржавые железные бочки, лысые автопокрышки, судя по размеру — от БелАЗов, завалы консервных банок…

Потом они узрели самого настоящего аборигена — не просто местного жителя, а представителя пресловутого коренного населения, неведомое количество веков обитавшего здесь до появления бледнолицых. Экзотики в нем не усматривалось ни на грош — просто косоглазенький, морщинистый, как грецкий орех, низкорослый индивидуум в потертой малице, отмеченный тем же невидимым клеймом окружающего уныния. У магазинчика стояла пара невысоконьких оленей со свалявшейся шерстью, запряженных в узенькие нарты, к нартам была привязана картонная коробка из-под телевизора «Сони», которую абориген как раз загружал бутылками со скверной водкой. Олени выглядели грустными, прямо-таки похмельными.

Вскоре они выехали на огромную площадь, где посередине нелепо возвышался кубический гранитный постамент (откуда, как тут же пояснил Котельников, несколько лет назад по инициативе демократов торжественно свергли памятник Ленину, но так и не придумали, что же такое водрузить вместо развенчанного вождя). Четыре здания добротного сталинского стиля, окружавшие площадь, тоже были огромны и высоченны, совершенно несоразмерны с городом — словно один из циклопических монументов работы Церетели запихнули во двор крестьянской избы.

Котельников объяснил, в чем тут дело. Оказалось, к концу тридцатых годов московский профессор Житихин, страстно мечтавший играть первую скрипку в геологии, обнародовал сенсационную теорию о том, что за полярным кругом медь непременно сопутствует золоту, а, следовательно, Тиксон в два счета можно превратить во второй Клондайк. Теория опиралась на солидную коллекцию цитат из Маркса и Ленина, а также решительно противостояла загнивающей науке Запада, а посему при поддержке товарища Рудзутака залетела на самые верхи и получила щедрое финансовое обеспечение.

В Тиксон потянулись было караваны судов, началось ударное возведение будущей золотой столицы Заполярья, но построить успели лишь полдюжины грандиозных зданий. В столице грянули перемены. Вывели в расход товарища Рудзутака, надоевшего всем хуже горькой редьки своим нытьем о мировой революции, следом отправили маявшихся тем же психозом ленинских гвардейцев, и в коридорах власти утвердились жесткие прагматики, озабоченные не мировой революцией, а созданием империи. Лаврентий Палыч Берия велел подвергнуть житихинские теории независимой научной экспертизе — и не пугаться при этом отшелушить идеологию. Эксперты, не без насилия над собой, идеологию отшелушили и быстро убедились, что имеют дело с бредом собачьим. Доложили Сталину. Сталин недвусмысленно сверкнул глазами. Житихина без всякого шума шлепнули на Лубянке, даже не вздергивая предварительно на дыбу, потому что все и так было ясно. Официально, чтобы народу было понятнее, его обвинили в связях с мировым троцкизмом и эстонским Генеральным штабом. В суматохе как-то запамятовали, что эстонского Генерального штаба не существует уже полгода, поскольку накрылась и сама Эстония, но напомнить об этом Берии никто не решился — вопрос, в конце концов, был непринципиальный.

Строительство, конечно, свернули, зато горком партии и еще несколько контор, вселившихся в возведенные уже здания, с тех пор работали в царском комфорте — на любого плюгавого чиновничка приходился устрашающих размеров кабинет и еще куча оставалась незанятыми, как ни плодилась бюрократия. Как рассказывали старожилы, бесконечные широченные коридоры первого этажа особенно возлюбил легендарный сменный мастер медеплавильного завода Кузьма Кафтанов, за ударные плавки поставленный Иосифом Виссарионычем возглавлять горсовет. Кузьма, как только напьется, влезал на единственную в Тиксоне лошадь и галопом носился по коридорам, вопя, что он — красный кавалерист и о нем былинники речистые ведут рассказ. Однажды он стоптал неосмотрительно вышедшего из кабинета первого секретаря — тот был глуховат и стука копыт не расслышал. Залечив синяки, секретарь пожаловался Сталину, но Сталин питал слабость к запойному великану Кафтанову и прекрасно знал, что партийцев у него хоть завались, а пролетариев-маяков не так уж и много. Вождь ограничился тем, что приказал Берии втихомолку отравить означенную конягу, поскольку она в Тиксоне единственная, и если нет лошади, то нет и проблемы. Берия послал в Тиксон верного человека, и тот быстренько выполнил приказ — по слухам, потренировавшись предварительно на двух неофициальных вдовушках Бухарина, мотавших пятьдесят восьмую в тех же краях.

Гостиница была как раз из тех помпезнейших строений. В четыре этажа высотой — но каждый этаж, пожалуй, превосходил по высоте два стандартных хрущевских. Плюс декоративные колонны, лепные пролетарии с мускулами Шварценеггера и рожами дебилов. Именовалась гостиница без затей — «Полярная».

Они прямо-таки потерялись в необозримом темном вестибюле, словно стайка хомяков на стадионе. Однако Котельников, свой человек, уверенно повел их в угол, где обнаружилась стойка, а за стойкой скучала довольно симпатичная администраторша лет тридцати, с уложенной на затылке толстой косой. За спиной у нее красовался прикнопленный к стене яркий календарь с умилительным щенком сенбернара, явно призванный оживить суровый облик вестибюля, смахивавшего скорее на бомбоубежище для партийных боссов, — Мазур однажды бывал в таком.

Котельников сразу переменился — последнюю пару метров прошел, в ритме чечетки пристукивая каблуками и легонько вихляясь. Должно быть, такая у него была легенда здесь — чуточку недалекий весельчак с набором заезженных приколов. Театрально раскинув руки, возвестил:

— О витязь, то была Фаина…

Администраторша смерила его взглядом:

— Все поешь, Верещагин?

Мазур засмотрелся. Очаровательная была женщина, этакая румяная деревенская красавица с характером, способная и любить страстно до первых петухов, и пырнуть вилами ухаря-изменщика.

— Вот вам главная достопримечательность города Тиксона, — громко, как глухим, сообщил Котельников. — Очаровательная Фаина.

— Трепло, — привычно вздохнула очаровательная Фаина. — Хоть и замуж зовешь… А это, значит, вы и есть… Интересно, кто в воду полезет?

— А эвона, — с широким жестом воскликнул Котельников. — Вот они, оба-двое, как с картинки. Выбирай любого, оба холостые.

— Все вы в командировке холостые…

— Фаина! — укоризненно воззвал Котельников. — Ты ж их паспорта листать будешь, вот и загляни на соответствующие странички… Совершенно неокольцованные. Может, это судьба твоя тут торчит, скромно потупясь…

Мазур встретился с ней взглядом и ощутил мимолетную грусть — хороша была, румяная, казалась не слишком простой и не слишком сложной, все в пропорцию, таких-то женщин мы подсознательно и ищем…

— Все равно, — вздохнула Фаина. — Где уж нам пленять кавалеров аж из самого Питера — у них там на каждом шагу сфинксы с медными всадниками, а мы бабы необразованные… — но глазами в Мазура все же стрельнула вполне игриво.

— Когда это от баб образованности требовали… — фыркнул Котельников.

— Ладно тебе, — отмахнулась она. — Паспорта давайте. Я вам всем номера расписала на одном этаже, рядышком, ничего? А то народу мало, человек сорок на всю домину, будете жить своей деревенькой… Хоромы, уж извините, не столичные, но жить можно. Бумажки заполняйте пока…

Она выложила стопочку бланков и принялась профессионально быстро листать паспорта. Вновь вскинула глаза на Мазура. «А глазищи у тебя определенно голодные», — подумал он, все еще чувствуя ту недосадливую грусть. Да и злость вдобавок — из-за того, что выступал сейчас под личиной, к тому же получил от Кацубы четкие инструкции для одного из вариантов развития событий, и эти инструкции ему претили донельзя, но права голоса он не имел…

За спиной послышались шаги. Мазур оторвался от бланка. И подумал: «Похоже, начались легонькие сложности… А может, это и к лучшему — разрядиться в хорошей драке, глядишь, нервишки и придут в норму…»

С первого взгляда было ясно, что эти молодые индивидуумы, числом пятеро, играют здесь роль пресловутых первых парней на деревне, вышедших и себя показать, и начистить чавку залетному чужаку. Везде в принципе одно и то же. А если вспомнить юные годы, то и сам Мазур, еще не вставший под флотские штандарты, был не лучше…

Они остановились в двух шагах, похрустывая кожаными куртками, один щелкнул кнопкой скверного выкидного ножика и принялся чистить ногти лезвием, нахально и неторопливо разглядывая Свету. Второй заглянул через плечо Мазура в полузаполненный бланк и громко сообщил третьему:

— Не, Витек, не импортные. Свои. Значит, без переводчика дотумкаемся. Девушка, вам достопримечательности города не показать? Хорошие у нас достопримечательности, всегда показать готовы…

Мазур спокойно изготовился. Он, конечно, не считал себя спецом в вопросах агентурной разведки, но не надо быть Штирлицем, чтобы определить: стандартная местная шпана. Кацуба еще в самолете прорабатывал этот вариант — столкновение с местными — и приказ отдал недвусмысленный: при нужде можно колошматить, особенно не увлекаясь. Особой демаскировки не будет — где написано, что питерские ученые мужи не могут владеть рукопашной? А уж аквалангистам быть крутыми сам бог велел…

Похоже, Кацуба собирался действовать в полном соответствии с собственными указаниями — невозмутимо поблескивая очками, оглядел аборигенов и пропел сквозь зубы с самым вызывающим видом:

Ой, напрасно, тетя,

дяде член вы трете,

дядя — полный импотент…

В сочетании с его хлипко-очкастым обликом сие выглядело предельным хамством, к тому же самый низкорослый из пятерки был выше Кацубы на голову. Они, конечно же, мгновенно и слаженно ощетинились, и тот, что с ножом, многозначительно прошипел:

— Бороду давно не выщипывали, интеллигент?

Скрипнул отодвинутый стул — это очаровательная женщина Фаина выпрямилась во весь рост, так что высокая грудь натянула тонкую белую блузку, и, испепелив глазами нахалов, ледяным голосом распорядилась:

— А ну-ка, улетучились дальше, чем я вижу!

«Ах, какая женщина! — невольно восхитился Мазур. — Веришь, что все правда — и насчет коня на скаку, и насчет горящей избы…»

Он был готов к бою, но, к некоторому его удивлению, пятерка моментально увяла, сникла и поскучнела, словно выпустили воздух из туго надутых шариков. Без единого слова они, принужденно улыбаясь, начали отступать, один протянул примирительно:

— Фая, да мы ж балуемся…

— Я тебе побалуюсь! — цыкнула Фаина. — Чтоб я вас тут неделю не видела! И в кабаке тоже!

Проводила взглядом уныло потянувшуюся к выходу пятерку, гордо — и совершенно без нужды — одернула блузку, садясь, улыбнулась Мазуру:

— Шляются тут, сопляки…

— Решительная вы женщина, — сказал он, отметив, кстати, отсутствие обручального кольца.

— Будешь тут… Не беспокойтесь, не тронут. Головы мигом пооткручиваю, если что, скажите.

— Ну, да мы уж сами… — заявил Кацуба.

Фаина оглядела его с ног до головы, по глазам видно было, что всецело и полностью верит в неподдельность Кацубовой личины. Однако удержалась от реплик в адрес недотепы-интеллигента (показав тем наличие такта), улыбнулась Мазуру:

— Правда, не беспокойтесь. В ресторане отираются, сопляки, на иностранок глазеют, ну да мы их за шкирку держать умеем…

— Да уж, вы подержите…

— Испугались?

— А то, — сказал Мазур. — Всю жизнь решительных женщин боялся.

— Оно и видно, уж такой вы пугливый — спасу нет…

Все шло по накатанной — извечная игра по нехитрым правилам, освященным, пожалуй, веками. В другое время и при другом раскладе можно было предсказать все наперед, но теперь в свои права властно вступила закулисная реальность — Кацуба, подтолкнув его локтем в бок, сказал:

— Микушевич, ты бумажки-то заполняй, а то мы еще водки не пили…

Фаина покосилась на него вовсе уж неприязненно, раз и навсегда наклеив этикетку. Кокетливо-сожалеючи улыбнулась Мазуру и, собрав бланки, тоном радушной хозяйки сообщила:

— Ресторан у нас вон там, часов в шесть откроется. Буфет на вашем этаже, на втором. С кипятильниками не балуйтесь — везде старая проводка, еще пожар устроите… Горничную попросите, чай вскипятит. Сейчас иностранец пошел косяком, так что мы обслуживание на высоте держать стараемся… По городу вечером не шатайтесь — народ злой, от безделья и безнадежности водкой лечится, поколотить могут, — покосилась на Кацубу. — И в постели не курите, мало ли…

Они подхватили пожитки и повлеклись на второй этаж, шагали по гулкому темноватому коридору, как привидения в готическом замке. Тишина стояла гробовая, благодаря толстенным стенам и толстенным дверям из натурального дерева, из номеров не доносилось ни звука, и гостиница казалась вымершей.

— Ну, всем полчаса на оправку и обустройство, — распорядился Кацуба, помахивая здоровенным старомодным ключом от номера. — Мы пока с Гошей потолкуем о предстоящих свершениях, а потом, по русскому обычаю, сходим на разведку в смысле насчет водки. Когда еще кораблик придет…

Мазур закрыл за собой дверь, но запирать ее не стал, помня инструкции — следовало ожидать скорого визита Светы. Поставил сумку и пошел обживаться.

Номер с высоченными потолками и полукруглыми в верхней части окнами оказался двухкомнатным — спальня и гостиная. Вся мебель была массивная, не менявшаяся, должно быть, со времен торжественного открытия отеля, но ничуть не разболтанная — в прежние годы умели работать на совесть. На боковой стенке высоченного серванта, больше похожего на средневековое надгробие какого-нибудь герцога, Мазур даже обнаружил серую овальную алюминиевую бирочку с глубоко выбитыми буквами: «НКВД СССР — ПОЛЯРСТРОЙ». Чуть подумав и не терзаясь угрызениями совести, достал швейцарский перочинный ножик, открыл отверточку и в два счета отделил бирочку — в подарок доктору Лымарю, обожавшему подобные сувениры и нахально воровавшему их где только возможно. Огромная коллекция доктора была широко известна в узких кругах и давно обросла фольклором — взять хотя бы случай с чешским самолетом «ЛК». Когда они только что появились на пассажирских трассах, доктор чуть ли не на глазах у экипажа отломал красивую пластмассовую табличку «Не курить» — а той же ночью очередная докторская подруга разбудила его нечеловеческим визгом. Оказалось, с наступлением темноты табличка начинала светиться зеленым призрачным сиянием, и продравшая ночью глаза похмельная девица отчего-то решила, что имеет дело с нечистой силой…

Громоздкий телевизор, ровесник пиночетовского путча, как ни странно, работал — вот только цвета здорово подгуляли, а каналов Мазур обнаружил всего два. Изображение дергалось и временами покрывалось словно бы снежным вихрем, но все же это было лучше, чем ничего.

Посреди ванны, покрытой изнутри паутиной темных трещинок, непринужденно собрались на тусовку с полдюжины крупных тараканов. Появление Мазура они приняли с философским спокойствием, даже и не подумав пуститься наутек. Мазур без особой злости открутил кран, и усатых философов поволокло струей воды к сливному отверстию, где они и сгинули. Вряд ли это можно было считать решающим триумфом — наверняка он расправился лишь с разведгруппой противника, а главные силы таились где-то по углам.

Пожалуй, следует пару раз в день принимать холодный душ — в рамках стандартной закалки перед погружениями в холодную воду. «Холодных» погружений с ним не случалось давненько, судьба носила по теплым морям…

Даже и горячая течет — цивилизация… Он вернулся в комнату, достал полученные от Котельникова бумаги и перечитал их еще раз, снова убедившись, что «бардак» — чересчур мягкое определение для обоих трагически завершившихся спусков. Положительно, местная самодеятельность самое скверное, что только может случиться…

Пошел в ванную, бросил бумаги на слив, пустил воду, как проинструктировали. Под холодной мутноватой струей тонкие листочки моментально стали размякать, таять, исчезать — и в полминуты пропали бесследно. «Сыщики-разбойники, — гораздо злее проворчал он про себя. — Сорок три утюга на подоконнике…»

В дверь постучали, и тут же вошла Света, яркая, как тропическая птичка. Белозубо усмехнулась:

— А я вот мимо проходила…

И с порога прижала палец к губам, многозначительно поиграв глазами. В руке у нее был большой черный транзистор. Мазур, совершенно не представляя, как пока что себя держать, спросил:

— Как тебе городок?

— Глаза б мои его не видели. Как они здесь живут? Я бы сразу повесилась…

Она что-то там нажала, на боковине транзистора откинулась панелька, обнажив крохотные лампочки и кнопки. Света прошлась по периметру комнаты, продолжая беззаботно трещать:

— По комнате тараканы ходят, в столе нашлась газета аж за девяносто второй год, так что начала бояться, что из шкафа возьмет да и вывалится скелет какого-нибудь стахановца, могли забыть, свободно…

Личико у нее при этом оставалось напряженно-деловым — и вдруг озарилось словно бы радостной улыбкой. Она вновь прижала палец к губам, потом покрутила им возле уха. Мазур понятливо кивнул. Подумал, что жить становится все смурнее.

— Пошли, — сказала Света, закрыв панельку. — Шеф сабантуйчик собрался устроить, опять налакается до поросячьего визга, декадент…

Мазур послушно поплелся следом. Запер номер. Света шепнула ему на ухо:

— У всех «клопы». Не бог весть что, не высший класс, но работает усердно. Хорошо еще, что в нумерах нет телефонов — на телефоны можно навесить такие хитрушки, что никакая проверка не возьмет…

Он пожал плечами, совершенно не представляя, как нужно комментировать неожиданное открытие и надо ли его вообще комментировать.

— Ну, может, это и не на нас поставлено, — шепнула она. — Может, у них весь отель на прослушке со старых времен. Смотри там…

— Не дите, — проворчал он.

Она глянула снизу вверх, совершенно невинно и спокойно.

— Партитуру помнишь?

— Помню.

Света фыркнула:

— Фейс у вас, мон колонель. Ничего, многое бывает в первый раз, так что не комплексуйте…

Показались остальные, возглавляемые Кацубой, с недюжинным лицедейским мастерством изображавшим возбужденного предстоящей выпивкой запойного интеллигента. Он сиял, потирал руки, он был настолько беззаботен и воодушевлен, что Мазур про себя тягостно завидовал. Утешало одно: предстоящее прибытие корабля, где придется заниматься своим прямым делом, и никаких посторонних микрофонов там, надо надеяться, не будет…

Буфет, как оказалось, не выбивался из общего стиля — он тоже был необозрим и явно рассчитан на то, что поутру все население гостиницы сбежится поправиться чайком. Цены на разнообразнейшую местную рыбу, великолепную осетрину в том числе, поражали своей копеечностью — зато любая привозная мелочь радовала ценниками, от которых зашкаливало всякое воображение. Кацуба, правда, не мелочился — похоже было, денег Глаголев не пожалел.

Затарились — к вялому оживлению скучавшей в одиночестве буфетчицы — и направились в нумера, позвякивая многочисленными емкостями. Навстречу попались двое белозубых субъектов — рослые, по-нездешнему раскованные. Мазур моментально определил в них импортных индивидуумов. И не ошибся — один в полный голос бросил спутнику на хорошем английском, будучи уверен, что другие его не поймут:

— Смотри, какая куколка. И что ей с этими аборигенами делать?

Мазур без труда просек тренированным ухом выговор уроженца или постоянного жителя Новой Англии. Они так и разминулись бы, но Шишкодремов, тоже в полный голос (хотя и подчеркнуто глядя в сторону) выплюнул смачную и длинную фразу на отличном сленге, как раз в Новой Англии и имевшем хождение. Если вкратце, белозубому предлагалось не пялить глаза на девочек, а продать свою бабушку чернокожему сутенеру для использования в хитрых заведениях, практиковавших исключительно оральный секс для мексиканской клиентуры.

Эффект был хороший. Белозубый, конечно, моментально обиделся, надул щеки и сжал кулаки, но Вася с отрешенным видом принялся созерцать свой недюжинный кулачище. Второй варяжский гость, по лицу видно, оценил численное превосходство противника и поволок друга за собой, бормоча:

— Без проблем, парни, без проблем…

— Патриот он у нас, — сказал Мазуру Кацуба, кивая на гордо подбоченившегося Шишкодремова. — Тяжко ему видеть иноземное засилье.

— Да я таких на пальме за ноги вешал… — проворчал под нос Шишкодремов.

Очень возможно, он не врал, даже наверняка.

— Пошли уж, вешатель… — буркнул Кацуба.

Мазур в свои годы выпил, как и любой нормальный мужик, не менее цистерны, но на такой пьянке ему еще не приходилось бывать. Потому что это была не пьянка, а чистейшей воды театр для невидимого постороннего слушателя — причем актеры должны были притворяться, что о наличии слушателя и не подозревают.

Хорошо еще, ему не нужно было изощряться в роли примадонны — он попросту помалкивал, изредка вступая с анекдотом или невыдуманным случаем из морской жизни (естественно, никак не ассоциировавшимся у слухачей с военными), а водочку попивал крайне умеренно, поскольку вскоре предстояло идти под воду. Почти так же держался и Вася Федичкин. Зато Кацуба старался за троих, по интеллигентской привычке тараторил без умолку, не слушая собеседников, стремительно надирался, роняя на пол то вилку, то кусок осетрины, бессмысленно ржал и откровенно лез к Свете с руками и сальными намеками. Света, с точки зрения непосвященного слушателя уже изрядно рассолодевшая, сначала хлопала его по лапам, потом откровенно послала на исконно русские буквы и заявила, что в присутствии настоящих мужчин вроде ею обожаемого Микушевича доценту лучше бы оставить руки при себе. Кацуба обиделся, а Шишкодремов его утешал по доброте душевной. Потом оба грянули во всю ивановскую:

Ой мороз-мороз, не морозь меня…

После чего Света заставила их заткнуться и всучила Мазуру гитару, он с натуральным пьяным надрывом исполнил забытый шлягер:

Wait for me, and I’ll return,

Wait, despite all pain.

Wait when sorrow, chill and stern,

Follows yellow rain…[4]

Это привело Кацубу в состояние стойкой печали, он в голос принялся скорбеть над собой и над миром, как ни пытался добрый Шишкодремов его утешить немузыкальным распеванием бравой иноземной песни:

В путь! В путь! Кончен день забав,

пришла пора!

Целься в грудь, маленький зуав,

и кричи «Ура!».

Словом, было не особенно весело, зато шумно. Как выражался бездарный самодержец Николай Второй, пили дружно, пили хорошо. Мазур прекрасно понимал, что происходит, для чего все это сюрреалистическое действо затеяно: любой аналитик серьезной конторы, трудолюбиво прослушав запись, поневоле составил бы совершенно превратное представление о характерах, личностях и психологических характеристиках членов группы, равно как и о взаимоотношениях между ними… Словно смотрел в кривое зеркало, искажавшее каждое движение.

— Морду набью! — взревел Кацуба.

— Кому? — вяло полюбопытствовал Шишкодремов.

— А всем. Загнали на край географии, институту — башли, а нам торчать в этой дыре…

— Тебе-то в воду не лезть, — сварливо вступил Вася.

— Ну, ты, сюпермен… Ребята, а не загнать ли нам туфту? Вы там быстренько поплаваете, доложите, что все чисто, — и полетим себе в град Петра?

— Но отчего-то же они загибались? — засомневался Вася.

— И пусть их… Мало ли от чего… Шишкодремов, не заложишь, если погоним туфту?

— Да мне самому уже успело здесь обрыднуть… — с пьяной откровенностью признался Шишкодремов. — Уже успело…

— Ох, да ну вас, — заявила Света. — Микушевич, бери гитару и пошли к тебе. Там-то мы споем…

Мазур взял гитару и поплелся за ней не оборачиваясь. Снова со стола полетела посуда, Кацуба шумно печалился — Мазур догадывался, что после их ухода «доцент» начнет жаловаться оставшимся на пошедшую наперекосяк жизнь и шлюху Светку, порываться набить морду сопернику, а остальные, понятно, будут его старательно унимать. Скорее всего, снова пойдет разговор о туфте — нужно подкинуть эту идею неизвестному слухачу, а потом посмотреть, что из этого выйдет и выйдет ли вообще… Впрочем, это уже не его заботы.

Глава четвертая

Лицедеи и визитер

Света шествовала по коридору совершенно непринужденно, что-то мурлыкая под нос, а Мазур тащился за ней, чувствуя себя прямо-таки совращаемой гимназисткой, обманом завлеченной в гнездо порока. Хорошо еще, идти пришлось недолго, и потому он не успел окончательно пасть духом.

Времени она терять не стала — едва заперли двери, Света энергично кинулась ему на шею, громко сообщая, как она рада, что удалось, наконец, избавиться от шефа-неврастеника, а потому не стоит терять драгоценного времени. Мазур еще успел подумать, что чертова девка, вне всяких сомнений, поставила его поближе к одному из выявленных микрофонов. И грустно покорился судьбе. Платье на ней он принялся расстегивать так неловко, словно впервые в жизни разоблачал женщину, — и у него осталось стойкое убеждение, что Света хохочет не по роли, а вполне искренне. Как-никак была не в пример пьянее — он-то пропустил всего пару рюмок.

Кое-как разоблачил и отнес на постель, ощущения были самые мерзопакостные. В жизни такого не случалось — рядом с ним лежала обнаженная девушка, надо признать, очаровательная, ласкавшаяся к нему так естественно, словно ни о чем и не подозревала, но где-то в отдалении безостановочно крутились катушки с пленкой, а возможно, и в данный конкретный момент кто-то слышал каждый вздох и шевеление, похихикивал и облизывался, увеличив громкость… Он подумал, что никогда не сможет читать шпионские романы, к которым прежде отнюдь не питал неприязни. Эта мысль улетучилась под приливом самого натурального панического страха — показалось, что ничего у него не получится, но игру все равно следует довести до логического конца, придется изображать, а это еще похуже, чем помнить о слухаче, опозориться перед девчонкой…

Неизвестно, то ли она что-то такое просекла, то ли просто действовала сообразно своим привычкам — сноровисто помогла ему освободиться от последних одежек, мазнула губами по шее и груди, удобно примостилась, щекоча ему живот рассыпавшимися волосами, и уж от боязни-то опозориться Мазур оказался избавлен. Зато приобрел новый комплекс — стало казаться, что откуда-то из угла на них пялится глазок телекамеры.

И сдался, преисполнившись вялого безразличия ко всему на свете. Если приказ делает тебя Штирлицем — будь им… Благо дальше все пошло по накатанной, с переплетением тел, стонами и вздохами, взявшей свое природой, подстрекнувшей получать удовольствие даже сейчас, под прицелом современной техники.

Передохнули, лениво глядя друг на друга, перекурили — и вновь слияние тел, до полного опустошения.

Потом, никуда не денешься, пришлось говорить — то есть снова лицедействовать, разыгрывая урезанной труппой ту же пьесу, имевшую целью дальнейшую дезинформацию неведомого противника. Интимный разговор в неостывшей постели — вещь убедительная. Первую скрипку, конечно, вела Света, но и Мазуру пришлось сыграть свою партию. Слушатель должен был лишний раз убедиться, что Света — шлюха, подводник Микушевич — кобель без особых претензий, не блещущий интеллектом, очкастый доцент Проценко — спившийся неудачник, засунутый в эту командировку по принципу «На тебе боже, что нам негоже», а флотский офицер Шишкодремов — штабная сытая крыска, отправившаяся не столько оказывать содействие, сколько поразвлечься на природе, елико возможно. И, естественно, всей пятерке глубоко плевать на здешние загадки и трагедии. Одной Свете полагалось бы, как сотруднице желтой прессы, проявить какую-то заинтересованность, но она поведала сердечному другу Микушевичу, что не надеется отыскать во всем этом хотя бы крохотную сенсацию, ибо читатель сыт по горло и более звонкими разоблачениями, в том числе и компроматом на военных, к тому же компромат в сегодняшней России нисколечко не работает…

— Это точно, — протянул Мазур и добавил совершенно искренне: — Свалить бы отсюда побыстрее…

Покосился на Свету. Как любой мужик, оказавшийся в свободном полете, он частенько пытался угадать не без оттенка охотничьего азарта, какой будет его следующая женщина. Но такого и предугадать не мог. Мата Хари, изволите ли видеть…

Светловолосая Мата Хари, и не подумав укрыться простыней, непринужденно пускала дым. Перехватив взгляд Мазура, как ни в чем не бывало улыбнулась:

— Ну что, еще по стаканчику? У тебя там в сумке вино вроде завалялось…

Он натянул джинсы, тельняшку, отправился за бутылкой. И критически подумал, что ему, если беспристрастно разобраться, не стоит, в общем, стенать над горестной судьбой. Ничего с ним страшного не произошло — заставили переспать с не самой худшей на свете девушкой, только и всего. Расслабился и получил удовольствие, что уж тут хныкать…

В его швейцарском ноже среди чертовой дюжины приспособлений штопора не имелось — плохо представляли потомки Вильгельма Телля, что русскому человеку именно этот инструмент необходим… Плюнув, он с большой сноровкой протолкнул пробку указательным пальцем внутрь бутылки: гусара триппером не запугаешь…

В дверь постучали, когда он ополаскивал в ванной, к большому недовольству тараканов, закуржавевшие пылью гостиничные стаканы. Не особенно раздумывая, Мазур пошел открывать — поскольку не верил, что в первый же день на них нападут неведомые супостаты, к тому же, что важнее, не было и приказа шарахаться от каждого куста…

Открыв высокую тяжелую дверь, он обнаружил в коридоре низкорослого человечка с бороденкой, отчего-то казавшейся пыльной, как только что вымытые стаканы. Человечек был хил, удивительным образом вертляв, даже когда стоял на месте, а за стеклами очков пылали фанатическим блеском глаза патентованного и законченного провинциального интеллигента. К куртке у него был пришпилен огромный значок с какой-то эмблемой ядовито-зеленого цвета и уныло выглядевшим двуглавым орлом.

— Простите? — вежливо сказал Мазур, неторопливо застегивая «молнию» на джинсах и заправляя в них тельняшку.

Человечек неожиданно резво рванулся вперед, так что Мазур при всем его опыте оказался оттесненным в коридорчик раньше, чем успел что-то сообразить. Правда, следом никто не ворвался, а бородатый, тщательно притворив за собой дверь, перекосившись, запустил руку глубоко в нагрудный карман, извлек какое-то серенькое удостоверение и предъявил его Мазуру с таким видом, словно держал в руках подписанную английской королевой грамоту о присвоении титула пэра:

— «Полярные вести». Это у нас такая газета. Демократическая. Прутков. — Он подумал и уточнил: — Сережа.

Бородатый Сережа был постарше Мазура лет этак на десять. Мазур с непроницаемым выражением лица представился:

— Микушевич. — Подумал и уточнил: — Вова.

— А ты и есть водолаз, да?

— Аквалангист, Сережа, — сказал Мазур, под натиском гостя отступавший все дальше в гостиную. — Есть некоторая разница…

— Ай, какая разница… Ты как насчет интервью? Сейчас махом и оформим.

— Тебе бы, наверное, к начальнику, — сказал Мазур с искренним сомнением. — Наше дело маленькое — нырять, куда пальцем покажут.

— Да заходил я к вашему начальнику. Он там немного притомился, не получилось разговора… — Сережа без церемоний расстегнул свою бесформенную сумку, брякнул на стол пару бутылок портвейна и литровую банку с чем-то серым. — Не возражаешь?

Мазур пожал плечами — глупо было разыгрывать абстинента, когда на столе торчала откупоренная и непочатая бутылка сухого. Он вздохнул и пошел сполоснуть третий стакан. Тем временем из спальни появилась Света, имея на себе лишь рубашку Мазура, кое-где застегнутую, но не особенно старательно. Бородатый гость обратил на нее лишь чуточку больше внимания, чем на мебель, мимоходом представился и принялся сдирать со своей банки пластмассовую тугую крышку. Серая масса оказалась квашеной капустой.

— Это у нас деликатес, — гордо пояснил Сережа, с помощью черенка вилки и ножа вываливая яство на гостиничную тарелку. — Номер один. Ничего, я колбаску сам порежу… Угощайтесь.

— Да нет, спасибо, — сказала Света, ловким маневром убрав свой стакан из-под наклоненной бутылки лилового портвейна. — Я лучше сухого.

— А капусту?

— Меня, слава богу, на солененькое пока что не тянет…

— А вы?

— Вот квашеной капусты мне как раз и нельзя, — сказал Мазур чистую правду.

— Язва? — сочувственно поморщился гость.

— Да нет, — сказал Мазур. — Есть в подводном плавании несколько неромантический аспект. Перед погружениями нельзя ни гороху, ни капусты, ничего подобного. Газы в кишечнике образуются, знаешь ли. А при подъеме расширятся, раздуют кишки — и может неслабо прихватить, с болями и резями…

— Ну да? Интересно… А когда будете нырять?

— Как только корабль подойдет, — сказал Мазур, тщательно взвешивая слова. — Пока о нем что-то не слышно…

— Вот кстати! Мне с вами можно?

— В смысле?

— Ну, нырнуть к кораблям. Тут у нас можно достать акваланг, если подсуетиться…

— А ты когда-нибудь с аквалангом нырял? — поинтересовался Мазур, чуточку опешив от такого предложения.

— Ни разу в жизни. Так дело же нехитрое, вдыхай-выдыхай… Плавать я умею.

— Там же глубина сорок метров, — сказал Мазур ласково и терпеливо, словно дитяти-несмышленышу.

— Ну и что? Сорок метров… это примерно девятиэтажка. Ну, малость побольше… На Западе каждый ныряет, как хочет…

— А ты давно с Запада? — поинтересовалась Света.

— Не был, не повезло… Но все ж и так знают, вы телевизор посмотрите… Надевает акваланг и ныряет себе, сколько хочет.

— Тут водичка малость похолоднее, и море немножко посуровее. Акваланг — дело серьезное, — сказал Мазур. — Не выйдет, Сережа, как ни печально. Если бы это от меня зависело, я бы тебя в напарники взял хоть завтра, но начальник у меня — бюрократ и буквоед, а ведь будет еще и капитан, которой по старинке считается первым после бога…

— Жалко, — опечалился Сережа. — Такие кадры можно было нащелкать… Вы ведь сами снимать будете?

— Еще как, — сказал Мазур. — Я под водой, а она — над водой. Это, чтобы ты знал, звезда питерской журналистики, в пяти газетах печатается…

Бородатый насторожился:

— Но газеты-то, я надеюсь, демократические?

— Абсолютно, — не моргнув глазом, заверила Света.

Она расположилась в кресле столь вольно, что любой зритель мог бы с маху определить: перед ним самая натуральная блондинка, без обмана. Правда, бородатого гостя эти пленительные тайны не взбудоражили ничуть, создавалось впечатление, что он и проблемы секса существуют в разных измерениях — в глазах ни смущения, ни интереса. Мазур подметил краешком глаза, что Света была даже чуточку ошарашена столь полным отсутствием внимания и вскоре переменила позу на более пуританскую.

Сережа вдруг принялся снимать куртку, бросая на новых знакомых косые многозначительные взгляды. Причина выяснилась мгновенно: на растянутом свитерке у него красовалась медаль «Защитнику свободной России». Мазур старательно округлил глаза и издал многозначительное «О-о!», чем расположил гостя к себе еще более.

— А ты где был во время путча?

— В командировке, — сказал Мазур. — В жуткой дыре.

Он говорил правду — и командировка была, и дыра оказалась жуткой во всех смыслах, вот только рассказывать об этой поездочке можно будет лет через пятьдесят, поскольку уйма народу во всем мире до сих пор полагает, что на затонувшем двести лет назад в теплых морях фрегате до сих пор покоятся золотые слитки и монеты стоимостью миллионов в двадцать долларов США по нынешнему курсу. Хотя после визита туда группы Морского Змея в трюмах корабля остался один балласт — да в качестве современного довесочка три трупа боевых пловцов военно-морского флота одной неслабой державы, чьи штабисты тоже решили немного обогатить родимую казну тайным образом. А когда две группы столкнулись у корабля, пришлось резаться, конечно, да вдобавок представители одержавшей верх стороны, чтобы довести дело до логического конца, потопили замаскированный под прогулочную яхту корабль конкурентов, что с точки зрения международного права было, как ни крути, чистейшей воды пиратством. Потому и следует помалкивать, а корабль тот так и числится в регистре Ллойда пропавшим без вести от неизбежных на море случайностей…

Немного поговорили про славные времена борьбы за демократию. Похоже, экзамен Мазур выдержал с честью, благо особого напряжения интеллекта и не требовалось.

— А этот, военный, вам мешать не будет? — поинтересовался малость размякший Сережа.

— Ерунда, — заверил Мазур. — Дубина редкостная, напросился сюда, чтобы вдоволь попить водочки подальше от начальства. Мы его с утра накачиваем, кладем под стол — и никаких тебе проблем… Слушай, Серега, а где это ты успел про нас разузнать всю подноготную?

— Как где? Гоша Котельников рассказал. Наш мужик, абсолютно. Вы поосторожнее, а то как бы они и вас не притопили…

Он опрокинул еще полстакана и принялся рассказывать жуткие ужасы. Оказалось, представленное здесь в его лице движение «зеленых» (чья эмблема и красовалась на загадочном значке) было свято убеждено, что и портового водолаза, и аквалангиста-пограничника ухитрилась каким-то образом убрать коварная и безжалостная в средствах военщина, жаждавшая предотвратить разоблачения. Никаких логичных доказательных аргументов при этом Сережа не приводил, а пограничников безоговорочно причислял к военщине. Мазур не вытерпел и поинтересовался: не проще ли было пограничному начальству попросту запретить своему офицеру идти под воду, чем злодейски убирать его на глубине? И тут же испугался, что из-за этой реплики будет принят за скрывавшего до поры личину врага.

Обошлось. Сережа уже изрядно принял на хилую грудь, а потому ничего вражеского в вопросе не усмотрел. Старательно понизив голос и воздев указательный палец, объяснил, что военщина ночей не будет спать, если не уберет свидетелей, что наглядно доказывают демократические публицисты по десять раз на дню, так что Вове следует внимательнее следить за прессой. Вова пообещал следить внимательнее. Скучавшая Света то и дело вызывающе скрещивала обнаженные ножки под самым носом у шумного гостя, но с тем же успехом могла беседовать с ним по-китайски. Совершенно индифферентен был гость к ее прелестям — в отличие от Мазура, которого немножко забирало, если честно.

— Да, а интервью! — спохватился Сережа. Вытащил блокнот, ручку, с превеликим трудом нашел чистую страничку. — Значит, вы твердо намереваетесь раскрыть кыв… коварные замыслы военщины, беззастенчиво травившей океан?

Мазур несколько секунд ломал голову — что этому дураку отвечать, учитывая неустанно бдящие микрофоны? Потом сказал осторожно:

— Ну, мы же не шпионы, чтобы что-то там раскрывать… Проведем самые тщательные исследования, облазим все три корабля, возьмем пробы в большом количестве. Посмотрим, что получится.

— Что там смотреть? — возмутился Сережа. Мало нам смертельных случаев? Приходите завтра к нам, я тебе покажу все документы. И по сейнеру, и по прошлым случаям, когда разбросало дохлую рыбу по всему берегу. Думаешь, мы тут несерьезные? Вова, у нас есть копии всех документов, повсюду наши ребята… Я тебе завтра приведу Кристиансена… у нас же тут приехали друзья с Запада, при них постесняются нам проламывать головы в темном уголке, чтобы не светиться на весь мир…

«Знаю я этих друзей, — подумал Мазур. — Чего стоит ваша пресловутая экологическая „Пеллона“, по странному стечению обстоятельств устроившая свою штаб-квартиру аккурат по соседству с главной квартирой военно-морской разведки своей страны. Вопросики ее активисты задавали самые что ни на есть экологические — например, какова мощность силовой установки новейшего подводного крейсера „Юрий Долгорукий“…»

В дверь не просто постучали — забарабанили. В коридоре Мазур узрел Шишкодремова, взлохмаченного, расстегнутого и, судя по виду, потрясающе пьяного.

— Вова, а я к тебе… — объявил Роберт, демонстрируя непочатую бутыль «Столичной» с удобной ручкой для ношения.

И подмигнул — трезво, хитро. Обрадовавшись, что может свалить с плеч часть несвойственных ему забот, Мазур охотно пустил нежданного гостя.

В номере моментально повеяло холодком — поддавший Сережа уставился на Шишкодремова так, словно через секунду рассчитывал подать команду: «Расстрельный взвод, пли!»

— Знакомьтесь, — сказал Мазур, посмеиваясь про себя. — Это Сережа, а это Робик.

— Опричник, — старательно выговорил Сережа. — Ну ладно, все равно будет интервью… Вы вообще намерены свою пакость убирать со дна? Ждете, когда мы все здесь вымрем? — и занес ручку над блокнотом (Мазур заглянул ему через плечо и убедился, что на листочке все его прежние ответы зафиксированы в виде совершенно неразборчивых каракулей, которые завтра не расшифрует и сам автор). — М-милитаристы…

— Сереженька! — проникновенно сказал Шишкодремов, пристроившись рядом и нежно обнимая собеседника. — Ну какой я тебе, к чертям морским, милитарист? У меня и пистолета-то нету, а кортик был, да я его по пьянке сломал, когда шпроты открывал… Ну ничего я там не топил, сукой буду! Это ж все при Сталине творили, палачи проклятые…

Оказалось, он моментально нащупал нужную кнопку — при одном упоминании о Сталине Сережа подобрел, размяк и принялся взахлеб пересказывать Шишкодремову какие-то забытые статейки из давно канувших в небытие демократических газет — как Сталин Кирова убил в коридорчике, как Сталин отравил Ленина мухоморами, а Крупскую — просроченными консервами, как Сталин, ничуть не удовлетворившись всеми этими злодействами, подсунул Рузвельту в Ялте напичканную цианистым калием воблу, отчего Рузвельт, конечно же, умер… Шишкодремов охотно слушал, поддакивал, сам плел что-то несусветное, и вскоре оба стали закадычными друзьями. Правда, Мазур очень быстро отметил, что притворявшийся вдрызг пьяным Роберт мастерски вытягивает из собеседника имена, даты и подробности славной деятельности «зеленых», а Сережа щедро таковыми делится, уже плохо представляя, где находится. Самому Мазуру заняться было вроде бы и нечем, а посему он от нечего делать взял гитару и вновь принялся извращаться:

Arise, о mighty land of ours,

Arise to mortal war,

With evil fascism’s dark powers.

With the assursed horde![5]

Его нежданный «зеленый» гость, с уверенностью можно сказать, не обремененный знанием иностранных языков, пропустил мимо ушей эту злостную красно-коричневую выходку. Повиснув на плече у Шишкодремова, давно ставшего первым другом и кунаком, Сережа вдохновенно излагал, как они победят злокозненную военщину, изгонят ее отсюда невозвратно, и на освобожденных землях в два счета произрастут райские сады, а жители, бродя в эдемских кущах, будут громко и благозвучно славить демократию…

Шишкодремов поддакивал, вот только глаза у него оставались трезвехонькими и холодными. За окном явственно темнело. Света, картинно и изящно зевнув, уселась к Мазуру на подлокотник кресла и, наплевав на Шишкодремова, принялась вольничать руками. Мазур, чувствуя себя неловко в присутствии притворявшегося пьяным хитреца, спел специально для нее, припомнив, что она хвасталась неплохим знанием французского:

Plus ne suis ce que j’ay este,

Et ne scaurois jamais estre:

Mon beau printemps, et mon este

Ont faict le sault par la fenestre…[6]

— Ну, посмотрим… — многозначительно пообещала она, откровенно веселясь.

— А эт-то кто? — Сережа прокурорским жестом простер руку, тыкая пальцем в Мазура. — Он за нами не следит?

— Это Вова, — терпеливо успокоил Шишкодремов.

— К-какой Вова? Откуда Вова?

— Наш Вова. С нами который. Демократ невероятный…

— А, ну тогда ничего… Только под воду я все равно с ним нырну… Т-только непременно с «Веры»… я говорю, начинать надо с «Веры», если уж они там и… уп! — он провел по горлу ребром ладони. — Робик, ты за моей мыслью следишь?

— Слежу… — заверил Шишкодремов.

— Логично мыслить умеешь?

— А то как же, — заверил Шишкодремов.

— Значит, следи за мыслью. Если они не вернулись с «Веры», значит, там что? Цистерны… Баки… В чем там держат отраву?

Он помахал рукой и стал клониться физиономией в капусту.

— Пойдем, Серега, — сказал Шишкодремов, заботливо его поднимая и поддерживая, — посидим у меня, еще выпьем, договорим…

— А под воду? Я тоже хочу посмотреть…

— Вот и посмотришь, — пообещал Шишкодремов. — У меня там акваланг есть, заодно и потренируешься…

И он, двинувшись к двери со своей не особенно тяжкой ношей, другой рукой ловко подхватил бесформенную сумку Пруткова. Она была распахнута. Мазур со своего места видел, что там в полнейшем беспорядке громоздится охапка каких-то бумаг, лежит довольно толстая серо-желтая папка. Милейший капитан-лейтенант, конечно же, не мог пропустить удобнейшего случая пошарить в чужих архивах, работа у человека такая…

— Клиника, — покачала головой Света, уютно прикорнув у Мазура на коленях. — Я перед ним ноги выше головы задирала, под конец — уже из чисто научного интереса, но никакой реакции…

— Педик, — фыркнул Мазур.

— Да вряд ли. Просто вся сперма в мозги ушла. Как у нашего импотента-доцента. Погоди, чуть проспится, в дверь колотить начнет… Доцент, я имею в виду. Володя, пошли баиньки?

Глава пятая

Экскурсанты

Мазур в эту ночь выспался неплохо — ни кошмаров, ни ночных вторжений противника. Показалось, правда, что Света ближе к утру выходила, но это ее личные проблемы, а может, и служебные, тем более не предполагавшие излишнего любопытства с его стороны. Когда он открыл глаза, Света безмятежно дрыхла. Он не стал ее будить, в темпе принял контрастный душ, потом холодный, оделся и отправился к Кацубе за инструкциями.

Коридоры и при дневном свете оставались сырыми, темноватыми, вымершими. Из буфета, правда, доносилось позвякивание посуды. Мазур постучал в дверь, раздалось расслабленно-страдальческое:

— Войдите…

Сюрприз… У стола, лицом к двери, сидела совершенно Мазуру не знакомая рыжеволосая красавица в синем джинсовом костюме и клетчатой рубашке, преспокойно пускала дым, положив ногу на ногу с таким видом, словно она здесь обитает от начала времен.

Мазур затоптался у двери, подумав, что помешал какому-то мимолетному эпизоду тайной войны. Однако Кацуба махнул рукой:

— Проходи, Володя, проходи… Знакомься. У тебя там пива не осталось?

— Увы, — пожал Мазур плечами.

— Не везет, так не везет… — страдальчески сморщился Кацуба.

Выглядел он именно так, как и пристало пьющему доценту после вчерашнего застолья с излишествами и непотребствами — смурной, растрепанный, пришибленный похмельем. На столе царил такой бардак, что Мазуру стало неудобно перед очаровательной незнакомкой. Она, впрочем, курила с безразличным видом, словно видывала и не такие виды.

— Это вот и есть Володя Микушевич, наш главный специалист по погружениям, — сказал Кацуба, весьма натурально содрогаясь в похмельных корчах. — А это — Дарья Андреевна Шевчук…

Мазур украдкой присмотрелся и понял, что не ошибся — ее синяя курточка чуть съехала с плеча, и на бело-красной рубашке явственно выделялась темно-коричневая полоска, ремешок наплечной кобуры…

— Дарья Андреевна, знаешь ли, — замначальника шантарского уголовного розыска, — сказал Кацуба, обеими пятернями скребя растрепанную жиденькую бородку. — А вот так сразу ни за что и не подумаешь…

Рыжая смотрела на него дружелюбно и, можно выразиться, благостно. Мазур поклонился ей, украдкой застегнул пуговицу на джинсах и сел.

— Значит, мы договорились? — спросила рыжая спокойно.

— Ага, — сказал Кацуба. — Мы люди законопослушные и с органами всегда готовы сотрудничать, ежели возникает производственная необходимость… Вас на море не укачивает?

— Не знаю, честно говоря, — ответила она невозмутимо. — Так уж вышло, что на море не приходилось бывать, ни на теплом, ни на холодном…

— Ничего, — утешил Кацуба. — Адмирала Нельсона, по слухам, вовсю укачивало. Тазик ему возле грот-мачты ставили. А может, возле бизань-мачты — история о сем умалчивает. В крайнем случае, можно и за борт травить…

— Учту. — Она поднялась, кивнула обоим: — Значит, вы мне будете звонить… Всего наилучшего, не смею задерживать. Там в буфете пива, кстати, сколько угодно…

У Мазура осталось впечатление, что безобидный вроде бы обмен вежливыми репликами был не лишен подтекста. Едва рыжая незнакомка удалилась, он вопросительно уставился на Кацубу, а тот проворно встал, сунул в кроссовки босые ноги:

— Вова, пойдем-ка пивком затаримся, пока клапана не сгорели…

Однако, оказавшись в коридоре, он свернул не к буфету, а в противоположную сторону — к торцу коридора, к высоченному окну, располагавшемуся на приличном отдалении от их номеров. Несколько квадратиков в массивной темной раме зияли пустотой, и в них с улицы прорывался холодный ветерок.

— Интересные дела, — тихонько сказал Кацуба, пуская дым в ближайшую дырочку. — Только нам Рыжей Дашки и не хватало…

— Она что, я так понял, набивается на судно?

— Совершенно недвусмысленно, — кивнул Кацуба. — Заявилась поутру, как та Афродита из пены морской. Это, геноссе Вова, была столь потрясающая немая сцена…

— Ты что, из ванны голяком выходил?

— Если бы… — фыркнул Кацуба. — Юмор и сюрреализм в том, дружище Микушевич, что мы с ней друг друга прекрасно знаем по Шантарску. Лучше некуда. Я имею в виду, отлично знаем, кто где пашет. Дашка, конечно, твердый профессионал, уважаю, но в первый миг, когда она узрела «доцента Проценко», личико у нее было достойно кисти живописца…

— А ты?

— А что — я? Я ей общеупотребительными жестами дал понять, что при нашей беседе будут присутствовать посторонние слушатели. Поняла, конечно, с маху. И как ни в чем не бывало стала домогаться от питерского гостя, чтобы мы ее взяли в рейс. По служебной необходимости. Пришлось согласиться. А что еще прикажешь делать мирному иногороднему ученому, отнюдь не расположенному ссориться с местными органами правопорядка?

— Значит, они тоже интересуются…

— Ценное наблюдение, — сказал Кацуба. — И сдается мне, абсолютно точное. Что-то есть в этой истории, интересное для них, эта кошка по пустякам не работает.

— Может, они нас и слушают?

— Это вряд ли, как выражался классик, — сказал Кацуба. — Она понятия не имела, что я — это я, ручаться можно. Зачем же им с ходу заниматься мирной экспедицией? Хотя в данной ситуации все возможно. Самое пакостное положение — начало операции, когда ничего толком не ясно… Ладно, пошли-ка, в рамках нашей нехитрой легенды, пивком затариваться.

…Вскоре приехал Гоша Котельников. Предстояла небольшая экскурсия для столичных гостей, каковые дисциплинированно и собрались в полном составе. Шишкодремов привел с собой Сережу Пруткова, уже малость отпоенного с утра пивком, а потому еще более вертлявого, чем в трезвом состоянии, зато лишившегося под влиянием спиртного и подозрительности, и боевого настроя. Он был тихонький, благостный, мотался на сиденье уазика, как кукла, бессмысленно ухмылялся и даже проявил некоторый визуальный интерес к Светиным ножкам, скрещенным у него под носом. Судя по нескольким гримасам, он лихорадочно пытался вспомнить, как ухаживают за женщинами, но так и не вспомнил, похоже. Что до Светы, она держалась с Мазуром так, что всякому постороннему наблюдателю должно было стать ясно, какие отношения связывают эту парочку.

Сначала поехали к морю — оно, как и водится, простиралось серое, морщинистое, холодное даже на вид.

— Безумству храбрых поем мы песню, — прокомментировала Света, закинув ноги на Мазурову коленку. — Как подумаю, Вовка, что тебе туда лезть придется… Ихтиандр бы с тоски повесился.

— Я бы его не осудил… — проворчал Мазур.

Сережа Прутков, украдкой, как ему казалось, созерцавший Светины ножки, открытые съехавшей юбкой на всю длину, решился наконец, явно отыскав в памяти нечто подходящее к случаю:

— Света, и как вас только муж отпустил в такую глушь…

— А у меня мужа нет, — безмятежно ответила она. — Одни любовники. Грустно, правда? Хорошо хоть, трахают на совесть…

Шишкодремов гнусно заржал, как и полагалось его персонажу из комедии масок. Зато Сережа покраснел под бороденкой и на время замолк.

Они ехали вдоль берега еще с километр, потом Гоша остановил машину:

— Достопримечательность номер один.

Это был просто-напросто здоровенный камень, на котором прикрепили небольшую чугунную доску с кратким текстом. Мазур сразу заметил, что вместо прикрепленного когда-то под надписью якорька виднеется свежий скол — какая-то сука отбила, то ли на сувенир, то ли из чистой пакости.

— Да какая это достопримечательность, — проворчал Сережа. — Нашли что смотреть…

Мазур снял с колен Светины ноги, вылез, подняв воротник куртки. Неподалеку бессмысленно метались и орали какие-то серые птицы, порывами налетал ветерок. Он огляделся, но не увидел ни малейших следов когда-то стоявшей здесь береговой батареи — той самой, что тремя жалкими трехдюймовками лупила по линкору «Адмирал Шеер». Где-то на дне, у самого берега, должен лежать тральщик «Кара», пытавшийся поддержать батарею своей вовсе уж убогой пушчонкой. Конечно, парни из кригсмарине в два счета смели батарею главным калибром, им это было нетрудно под прикрытием солидной брони, но все же артиллеристы сделали все, что могли, а Больхен так и не прошел в пролив Вилькицкого. Плохо только, что все кончается бородатыми демократами…

Света, вспомнив о своих сценических обязанностях, вылезла и старательно принялась снимать памятник видеокамерой. Кацуба встал рядом с Мазуром и философски сказал:

— Сик транзит глория мунди… — и подтолкнул локтем: — Вон туда погляди… осторожненько.

Мазур посмотрел в ту сторону, откуда они приехали. Там, не так уж и близко, примерно в полукилометре, виднелось зеленое пятнышко — машина, кажется, «Нива».

— Хвост? — спросил он тихонько.

— Очень похоже, — так же тихо ответил Кацуба. — При здешнем чертовски убогом автомобильном движении такой попутчик что-то подозрительно выглядит… Ладно, в городе проверимся. Пешком погуляем и побачим, что получится…

Он осушил пивную бутылку до дна и в лучших традициях беспамятного туриста, которому наплевать, где пить, зашвырнул ее в море.

Когда они поехали назад в город, машина осталась на прежнем месте. Мазур смотрел во все глаза — со вполне простительным любопытством столичного гостя, от скуки пялящегося на что попало. Точно, «Нива», обе дверки распахнуты, двое крепких, коротко стриженных парнишек в компании накрашенной девчонки сидели вокруг разложенной на клеенке нехитрой закуски, одну бутылку знакомого Мазуру портвейна они уже успели опростать и как раз возились со второй. Проводили уазик столь же вяло-любопытными взглядами. Все вроде было в порядке, картина для российской действительности как нельзя более знакомая, но у Мазура осталось ощущение некоторых шероховатостей. Очень уж чистенькой и ухоженной выглядела машина, да и троица была одета дорого, добротно. С чего бы местным, отнюдь не похожим на бичей, забираться далеко за город со скверным винищем? Конечно, возможны всяческие коллизии — скажем, юная дама замужем, и муж в застолье не присутствует…

Он плюнул про себя, решив не играть в сыщика — не его профиль, есть кому позаботиться…

Однако зеленая «Нива» нарисовалась сзади, когда они въезжали в город, а это уже наводило на размышления, играй ты в Штирлица или не играй… Видимо, Кацуба твердо решил провериться — решительно сказал:

— Останавливай-ка, Гоша, прогуляемся пешком, хоть развеемся, а то бензином несет, того и гляди наизнанку вывернет…

Вылезли, двинулись пешком, попивая баночное пивко — это хозяйственный Шишкодремов озаботился затариться в гостиничном буфете так, словно собирался на Северный полюс. Света висела у Мазура на локте, безмятежно щебетала, восторгаясь здешней убогой экзотикой, — и однажды вытащила пудреницу, манипулировала с ней вроде бы обыденно, но потом, перехватив взгляд Кацубы, чуть заметно кивнула. «Пасут», — понял Мазур. Наклонился, шепнул ей на ухо:

— Те же?

Она кивнула, улыбнулась с беззаботным видом:

— Довольно убого и бездарно…

— Что — бездарно? — вклинился Сережа, семенивший по другую сторону.

— Дома построены убого и бездарно, — отмахнулась она не моргнув глазом.

— А-а…

Слева, на голом пустыре, живописно разлеглась немаленькая собачья стая — штук двадцать, не меньше, в основном лохматые дворняги, но была там и пара эрделей, и даже отощалый дог.

— Бог ты мой, какая экзотика… — Света проворно сдернула с плеча камеру, приникла к видоискателю.

Отступила на пару метров, принялась старательно работать — снимала и собачье стойбище, и окружающие пятиэтажки. Мазур даже не успел заметить, когда она успела непринужденно переместиться так, что могла поймать в кадр всех возможных хвостов.

Сам повернулся следом, якобы лениво наблюдая за Светой. Ага. Метрах в тридцати поодаль оба давешних крепыша из «Нивы» старательно притворялись, будто ужасно заинтересованы газетами, лежавшими за пыльным стеклом синего киоска. «Шнурки бы еще взялись завязывать», — мысленно хмыкнул Мазур. Даже ему было ясно, что слежка и в самом деле ведется с убогой бездарностью. Накрашенной девчонки с ними не было.

— Они ж зимой вымрут, как мамонты, — кивнул он на собак.

— Ни черта, — сказал Сережа. — Которую зиму пережили… Тут же теплотрассы повсюду, а дома на сваях, вот они экологическую нишу и отыскали. Бедуют помаленьку, а их помаленьку лопают… У меня знакомый — кандидат наук в Институте Севера, который месяц без зарплаты, так они всем отделом на собак охотятся. Ночью, конечно, чтобы вовсе уж не позориться. Тут три эрделя было, третьего они на той неделе слопали. Собачки смекнули, сейчас ты к ним и не подойдешь…

Минут через десять вышли к музею — обшарпанному двухэтажному зданьицу, возведенному явно во времена судьбоносного взлета Кузьмы Кафтанова.

— Зайдем? — предложил Котельников.

— Потом, — неожиданно твердо сказал Кацуба. — Что там может быть интересного — оленье чучело, фотография «Шеера» да сапог товарища Папанина, спьяну им потерянный и обнаруженный двадцать лет спустя образцовым пионером Вовочкой…

— Это ты зря, — обиделся Сережа, в котором вдруг, как ни удивительно, взыграло вдруг что-то похожее на местный патриотизм. — Не такой уж и плохой музей. По нашим меркам, конечно, я с вашим Эрмитажем не сравниваю… Даже автограф Нансена есть. Нансен в этих местах бывал. И по Дорофееву куча экспонатов.

— А, все равно, — отмахнулся Кацуба. — Успеем еще полюбоваться на купеческий безмен… Пойдем лучше церковь посмотрим? Мне тут про нее интересные вещи рассказывали, вот и снимемся на фоне…

Церковь ничего особенного из себя не представляла — довольно большое строение из темных, почти черных бревен. Стекла в окнах, правда, все целы, уцелел даже крест, хотя и смотрелся весьма тускловатым, всю позолоту ободрали здешние суровые ветра.

Котельников, впрочем, рассказал о ней и в самом деле интересные вещи. В одна тысяча восемьсот шестьдесят третьем году от Рождества Христова, при государе императоре Александре Втором Благословенном, местный купчина Киприян Сотников подал в Шантарске губернатору прошение, в каковом благочестиво предлагал на собственный кошт возвести в Тиксоне деревянную церковь, аккурат «на площади, с разрешения начальства поименованной как Морская».

Губернатор умилился и немедленно наложил резолюцию: «Дозволяется». Пребывая за тысячи верст от Тиксона и отроду там не бывавши, его высокопревосходительство и понятия не имел, что на Морской площади уже лет тридцать как стоит действующая церковь, причем — каменная…

Пока начальство не опомнилось, Сотников помчался на своем пароходике в Тиксон, предъявил грозную бумагу ошарашенному батюшке, быстренько нанял рабочих и в лихорадочном темпе принялся церковь разбирать. Батюшка покряхтывал и печалился, но против бумаги от самого губернатора идти не решился.

Весь фокус заключался в том, что хитрющему Киприяну позарез нужен был кирпич для медеплавильной печи, но при убогих возможностях тогдашних средств и путей сообщения доставленный из Шантарска новенький кирпич обошелся бы дороже золота… Из обманом добытого церковного кирпича, замешанного на яичных желтках и потому несокрушимого, купчина сложил шахтную печь, став зачинателем заполярной цветной металлургии в Шантарской губернии. Справедливости ради стоит упомянуть, что он все же тщательно проследил, чтобы на постройку новой церкви пошел самый добротный плавник, способный простоять десятилетия.

Церковь, как ни странно, устояла и после революции. Сначала до нее попросту не доходили руки у юных безбожников, потом ее уже собрались было ломать, но спас Кузьма Кафтанов, чья обитавшая в Тиксоне престарелая мамаша была истово верующей. Памятуя о кремлевском покровителе Кузьмы, препятствовать ему не осмелились, хотя документик-сигнал, как водится, начальник НКВД в папочку подшил старательно, но впоследствии выдрал и спалил от греха подальше, когда от Сталина последовала директива кончать с безбожием. (А потом под эту директиву с превеликой радостью закатал по пятьдесят восьмой местного рабкора высочайше отмененного журнала «Безбожник», имевшего нахальство постельно ублажать супругу начальника в отсутствие последнего.)

На двустворчатых дверях, правда, красовался огромный ржавый замок — Сережа пояснил, что священника Шантарск обещает прислать давно, да все как-то не доходят руки до Заполярья.

Сфотографировались на фоне церкви, потом Света трудолюбиво засняла всех на видео, не обойдя вниманием и обоих хвостов, вновь объявившихся в отдалении. На сей раз изображать беззаботных гуляк посреди обширной немощеной площади им было сложнее, и они, видимо, не измыслив ничего лучшего, притворились, что тоже ужасно заинтересовались памятником архитектуры — один даже показывал напарнику на крест и, судя по оживленной, деланой жестикуляции, пытался что-то объяснять, искусствовед хренов.

Вновь оказались на площади, окаймленной четырьмя зданиями-монстрами, где нелепо торчал пустой постамент и болтался в вышине официальный триколор, выцветший до того, что превратился в штандарт неизвестной державы. Шпики не отставали.

Завернули в небольшой магазинчик, где причудливо смешались парочка книжных полок, стеклянная витрина со съестным и прилавок, снабженный горделивой табличкой: SOUVENIRS-ANTIQVAR. Где оказались единственными потенциальными покупателями — шпики в магазин не пошли, но видно было в запыленное окно, что торчат поодаль.

Антиквариат был представлен полудюжиной военных фуражек советского образца, без разлапистого орелика, кучкой разномастных монет, несколькими крохотными бюстиками Ленина и тому подобной ерундой. Впрочем, Мазур чисто случайно углядел и кое-что стоящее. Кликнул мгновенно оживившуюся продавщицу, явно не избалованную наплывом ценителей антиквариата.

Кацуба смотрел через плечо, пока Мазур вертел в руках вынутый из ножен морской кортик.

Подержал ножны с затертыми, едва различимыми изображениями якоря и корабля.

— Старинный? Нет, вон совдеповский герб на ручке…

— Сталинский, — сказал Мазур. — Однозначно.

— А из чего видно?

Мазур показал ему желтую рукоятку:

— С сорок восьмого года начали ставить кнопку-держалку. А поскольку ее тут нет, значит, выпущен до сорок восьмого. Вот и вся премудрость.

Он с нешуточным сожалением сунул кортик в потертые ножны, покачал на ладони. Вещь была качественная. Советские кортики времен поры Брежнева, если откровенно — дерьмо собачье. Разве что златоустовские с большой натяжкой можно назвать хорошими, но попадались они редко. Пластмасса рукоятки, такое впечатление, делалась из переплавленных зубных щеток — крошилась и ломалась от любого удара. Остальные детали — из поганенькой мягкой меди, которую можно поцарапать чуть ли не спичкой, да вдобавок перекладина крохотная, и одна ее половинка выгнута так, что кортик практически невозможно держать в руке.

Зато сталинский, как бы к Иосифу Виссарионовичу ни относиться, — совсем другое дело. Рукоять из прочного эбонита и надежной латуни сама ложится в руку. А в общем, морские кортики советских времен — почти точная копия старинного русского наградного образца 1803 года…

— Да покупай, чего там, — сказал Кацуба. — Ишь, глаза разгорелись. Контора стерпит, командировочные несчитаные. Глядишь, и пригодится…

Мазур обрадованно расплатился, сунул кортик во внутренний карман куртки. У книжной полки дурноматом орал Сережа — как выяснилось, углядевший пьяными глазками забытую бог весть с какого года книжку врага перестройки Лигачева и пришедший от этого в неистовство. Он громогласно грозил продавщице, что запишет ее в красно-коричневые и устроит тут постоянный демократический пикет, а та отругивалась простыми русскими словами, потом лениво предложила девчонке, только что продавшей Мазуру кортик:

— Валь, в милицию позвони, что ли…

— Да они все возле штаба, теть Зин, — столь же лениво отозвалась та. — Петька сейчас заскакивал, говорил…

Именно эта ее реплика вдруг магическим образом успокоила шумного Сережу. Он поморгал осоловелыми глазами, что-то усиленно соображая, потом ринулся к Мазуру:

— Тьфу ты, Вова, я забыл совсем… Поехали! Посмотришь, как мы тут военщину к ногтю берем… Миша, ты ж интересовался…

— А то как же, — сказал Кацуба хладнокровно. — В самом деле, Гоша, подгоняй тачку, глянем на здешние плюрализмы…

…Особого шумства не наблюдалось, но и мирными буднями назвать происходящее язык не поворачивался. Трехэтажное зданьице, чрезвычайно похожее на музей (так что закрадывалось подозрение, что их строили по одному, типовому проекту), было огорожено чисто символически — редкая оградка из тоненьких железных прутьев не доставала человеку и до пояса. Судя по вывескам, здесь идиллически уживались и городской военкомат, и штаб воинской части, как полагается, укрытой за комбинацией цифр.

Вокруг оградки с трех сторон (с четвертой тянулась высокая бетонная стена, видимо, окружавшая гараж) лениво кучковались человек сто. Мазур высмотрел самые разные типажи — и довольно чисто одетых пожилых дамочек психопатического облика, привычных на любом демократическом митинге, и поддавших молодых верзил, явно забредших от нечего делать, и угрюмых работяг, судя по каскам и спецовкам — то ли шахтеров, то ли докеров, и просто праздных зевак обоего пола.

Кое-где виднелись самодельные плакатики, однообразно призывавшие военных убираться к чертовой матери, власти России — пойти навстречу чаяниям народа, не желающего жить рядом с кладбищем отравляющих веществ, а депутатов Госдумы — оказать содействие. Судя по тому, что здесь не наблюдалось ни депутатов, ни властей России, данные плакаты были поэтическим преувеличением. Среди них сиротливо затесался вовсе уж нелепый здесь лозунг «Выдайте зарплату за февраль, гады!».

Внутри, за оградкой, столь же лениво бродили человек двадцать в милицейских бушлатах, а один, усатый кряжистый старшина, стоя вплотную к демонстрантам, о чем-то беседовал вполне мирно, и Мазур расслышал, как он горестно вздохнул:

— Петрович, тебе хоть бастовать можно, а нам самим третий месяц не платили, только нам-то бастовать законом запрещено…

Слева что-то орал в мегафон вспотевший бородач, чем-то неуловимо напоминавший Сережу, но не в пример более пузатый. Его слушали, но вяло. Сережа, шатаясь, тут же ринулся в толпу, как рыбка в воду, моментально выискал знакомых, кого-то хлопал по плечу, кому-то показывал на стоявших кучкой «питерских ученых», словом, развил бурную деятельность.

— Ну, все, — сказал Кацуба тихонько. — Глазом не успеем моргнуть, как окажемся батальоном поддержки из столиц…

Голос у него при этом, впрочем, был скорее довольный. Мазур индифферентно пожал плечами, спросил:

— Про корабль ничего не слышно?

— Гоша говорит, придет завтра. Невтерпеж?

— Хуже нет — ждать да догонять…

— Это точно. А посему отойдем-ка. У хорошего командира солдаты без дела болтаться не должны… — Он отвел Мазура метров на двадцать в сторонку, сунул под нос фотографию. — Как тебе?

— Да ничего, в общем, — осторожно сказал Мазур.

На черно-белом снимке была изображена светловолосая женщина лет тридцати — тонкий нос, пухлые губы, очки в тонкой оправе. Симпатичная и отчего-то ужасно напоминает не особенно строгую учительницу младших классов.

— Доведись, трахнул бы?

— Мог бы…

— Прекрасно, — удовлетворенно сказал Кацуба, спрятал снимок.

— А что такое? — забеспокоился Мазур.

— Да ничего особенного, — бодро ухмыльнулся Кацуба. — Серега обещал нынче же нас отвести на малину «зеленых», возможно, она там будет. Если так — совсем хорошо. Ну, а коли не придет, закинем тебя в музей. Задача у тебя будет простая — в два счета обаять данную фемину по имени Катенька, ухитриться нынче же уложить ее в постельку, причем непременно у нее на хате, поскольку там нет микрофонов, ну, а дальнейшему учить тебя не стоит, а? Чтобы крепче спала, кинешь ей в чаек или там в винцо одну таблеточку, — он сунул Мазуру в ладонь пластиковую трубочку. — Потом возьмешь ключи и отдашь одному милому мальчику, который будет терпеливо торчать на лестнице…

— Ты что?

— А ничего, — буднично сказал Кацуба. — Отдаю приказ, только и всего. Я ж тебя не с педиком заставляю трахаться, полковник. Что поделать, если ты как раз и есть ее типаж, не мне же в столь похабном облике за дамами ухлестывать? В общем, мне позарез нужны ключи. От музея. Директором коего наша Катенька имеет честь работать. И путей тут только два — либо проводим в жизнь мою идею, либо придется дать ей по голове в темном переулке, инсценировав ограбление, и вместе с кошельком увести и ключики… Тебя такой вариант устраивает?

— А ты ведь можешь… — сказал Мазур.

Кацуба сощурился:

— Знал бы ты, полковник, сколько всего я могу, когда служба требует… Понимаешь, сам я не большой спец во вскрытии замков и отключении сигнализаций, а подручного по этой части у меня тут нет. А в музей темной ночкой залезть необходимо.

— Зачем? — глупо спросил Мазур.

— Ну-у, полковник… — протянул Кацуба. — Альзо, камераден? Не хочешь же ты, чтобы милая женщина получила по голове из-за твоего чистоплюйства? Если это тебя утешит, считай, что я дерьмо. Только помни, что тут уже образовалось несколько трупов, и надо постараться, чтобы жмуриков не прибавилось…

Он смотрел Мазуру в глаза и слегка улыбался — жилистый, битый профессионал. Бесполезно было чирикать с ним о морали, этике и прочих общечеловеческих ценностях. И вообще — если угодил в дерьмо, глупо повязывать белый галстук…

— Ладно, — мрачно сказал Мазур, на миг передернувшись от ощущения облепившей внутри грязи. — Дисциплина превыше всего. А если не получится?

— Получится, — заверил Кацуба. — Баба одинокая, в такой дыре на стенку от тоски полезешь, а ты у нас — экземпляр хоть куда… Если не получится — тогда, конечно, придется по голове, но, разумеется, с максимальной деликатностью…

Они вздрогнули, повернули головы — оказалось, этот звук издал камень, смачно шлепнувшийся в стену. Следом полетел второй, вдребезги разлетелось оконное стекло на втором этаже.

Милиционеры, стряхнув сонную одурь, подскочили к оградке, завертели головами. Кряжистый старшина, стуча дубинкой по железным прутьям, взревел:

— Совсем делать нечего, козлы?!

— Пошли-ка наших уводить, — распорядился Кацуба. — А то, чего доброго, по шее получат, если начнется карусель…

Но до заварушки как-то не дошло — стражи порядка поорали, из толпы вдоволь поматерились в ответ, и восстановилось прежнее положение дел. К Мазуру с Кацубой протолкался благоухающий перегаром Сережа, волоча за рукав высоченного белокурого типа, заорал издали:

— Вова, Миша, все путем! Сейчас поедем к ребятам, ради такого случая все соберутся! Знакомьтесь, это Свен Кристиансен, заграничный коллега! В полном контакте с Европой работаем, мужики!

— Я есть отчен рат! — подтвердил заграничный коллега, улыбаясь во все свои сорок четыре зуба.

Глава шестая

«Зеленая малина» сказала другу «да»…

Трехкомнатная квартира, куда они угодили, была битком набита книгами и защитниками природы — преимущественно мужского пола в разной степени алкогольного опьянения. У этой компании, отметил Мазур, имелось все же одно несомненное достоинство: в нее было чрезвычайно легко врастать. Если только тебя держат за своего, — а их, конечно же, держали. Мигом со всеми перезнакомились (Мазур тут же забыл большинство имен), хлопнули по стаканчику, перемешались. Кацуба с маху собрал вокруг себя наиболее оживленных и принялся им горячо объяснять, что одна из столиц российской демократии, а именно город Санкт-Петербург, конечно же, поможет местным собратьям в их несгибаемой борьбе против злокозненной воещины — для чего, собственно говоря, их могучая кучка сюда и прибыла. Кацубу принимали на ура. Ему, а заодно и случившемуся рядом Мазуру, продемонстрировали священную реликвию — закатанный в пластик листок из блокнота, на котором скачущим почерком психопата было начертано: «Да ну, херня все это…» Оказалось, реликвия являет собою автограф самого Сахарова, с трепетом извлеченный одним из присутствующих из мусорной корзины Верховного Совета в те судьбоносные дни, когда судьба демократии еще висела на волоске.

Когда они воздали должное реликвии, многозначительно и уважительно закатывая глаза, изобразив на лицах благоговейный трепет, шабаш принял несколько более деловой оборот — Сережа, игравший здесь не последнюю скрипку, вывалил на стол груду фотографий и каких-то машинописных листочков. Кацуба, прежде чем во все это углубиться, украдкой толкнул Мазура локтем и показал глазами на кухню. Ничего не попишешь, нужно было работать. Мазур искренне надеялся, что физиономия у него простецкая и веселая — не станешь же отрабатывать перед зеркалом обаятельные улыбки…

Потащился в кухню, как на эшафот. В комнате гомонили, рослый и белобрысый варяжский гость Кристиансен громко обещал поддержку европейского общественного мнения всем здешним начинаниям — для будущего заповедника он уже успел подыскать звучное название «Северная жемчужина».

— Ага, вот и Володя забрел, — обрадованно сказала Света. — Знакомьтесь, это Катя, это Володя. Володя у нас в теории не силен, на него все эти разговоры только тоску наводят. Зато под водой — второй Ихтиандр.

Мазур вежливо раскланялся. Честно говоря, он уже гораздо меньше сетовал на злую судьбу, заставившую выступать в роли суперспецагента-обольстителя, — в жизни Катя оказалась даже симпатичнее, чем на скверной черно-белой фотографии. Чертовски милая женщина, заставлявшая мужские мысли поневоле сворачивать на проторенную дорожку. Судя по тому, как непринужденно общалась с ней Света, они уже успели познакомиться и Света сделала все, чтобы с маху новую подругу обаять.

— Вот Володя нам колбасу и порежет, — как ни в чем не бывало заявила Света. — Он у нас холостяк, а потому хозяйничать привычен.

И, прекрасно маскируя все под пустенькую женскую болтовню, в три минуты успела вывалить Кате кучу полезной информации — что Володя Микушевич золотой мужик, вот только женщин малость пужается по причине врожденной робости, а потому сил не хватает равнодушно смотреть, как прозябает без женской теплоты и участия человек мужественной профессии… В таком примерно ключе. И без предупреждения смылась из кухни под предлогом исполнения профессиональных обязанностей.

— Вы действительно такой робкий? — спросила Катя не без любопытства. — Наши водолазы — нахальней нахального, в себе уверены, как бульдозеры…

— Да глупости, конечно, — сказал Мазур. — Это она так шутит.

— Значит, и вы — как бульдозер?

«А ведь выгорит, — подумал Мазур, ведомый мужским инстинктом. — Кокетство в голосок определенно подпущено».

Самое главное теперь — не держать долгих пауз и развивать наступление. На тесной хрущевской кухоньке разворачивалась старая, как мир, игра — женщина должна была не отпугнуть излишней холодностью симпатичного нездешнего кавалера, но и не позволить ему питать вздорные мысли касаемо своей легкодоступности. Кавалер, со своей стороны, должен был уверить, что он не какой-то там истаскавшийся кобель, не способный пропустить ни одной юбки, что он, старомодно выражаясь, очарован. А еще — что люди они взрослые, удрученные одиночеством, а на дворе вообще-то приближается к самому концу двадцатый век, пуританством отнюдь не грешащий…

Получается. Мазур видел по ее глазам, что у него есть все шансы. И не терзался больше угрызениями совести — прав циник Кацуба, не юную школьницу совращаешь, прекрасно знает, чего хочет, главное — жениться не обещать…

Идиллию эту безбожно нарушил Сережа, ворвавшийся с воплем:

— Где-то тут колбаса была! Ага, вот… А вы что это здесь? В отрыве от демоса?

— А мы тут кокетничаем в отрыве от демоса, — сказала Катя не без вызова, и Мазур окончательно уверился: выгорит…

— И как, получается? — спросил Сережа скорее оторопело.

Катя оглянулась на Мазура, засмеялась и с тем же вызовом отчаянно махнула рукой:

— А вот получается!

«Сука ты, каперанг», — подумал Мазур, многозначительно ей улыбаясь. Сережа таращился на них так, словно впервые вспомнил о существовании у гомо сапиенс двух полов, покрутил головой:

— Ну ладно, колбасу несите. Володя, а ты материалы так и не посмотрел? Пошли-ка!

Мазур, насильно увлекаемый из кухни, успел еще переглянуться с Катей, и оба рассмеялись.

— Ты сюда зачем пришел? — недовольно сказал Сережа. — Работать или хвост распускать? — Судя по амплитуде его колебаний, он успел осушить не меньше пары стаканов, пока Мазур подбирал ключики к сердцу милой женщины. — Воркуете тут…

Мазур пожал плечами:

— Очаровательная женщина. Тоже из ваших?

— Да нет, — досадливо поморщился Сережа. — Надина сестра. Ты же с Надей знакомился? Вот где толковая баба, вся жизнь в экологии, без всяких воркований…

«И ничего удивительного», — подумал Мазур, с брезгливым состраданием разглядывая помянутую Надю, ронявшую пепел с сигареты прямо на стол и что-то громогласно растолковывавшую Кацубе, чуть ли не тыча его носом в загадочный синий график. Остренькая истеричная физиономия, пучок волос, стянутых чуть ли не аптечной резинкой, дерганые жесты, землистого цвета кожа… Б-р-р!

— Родные сестры? — спросил он.

Мазур мысленно передернулся. Надо же, как замысловато любит пошутить природа…

Он покорно уселся за стол. Сережа тут же навалил перед ним гору бумаги — пачку газетных вырезок, продемонстрированных с особой гордостью, фотографии, листки бледных ксерокопий…

Мазур без всякой охоты перебрал несколько вырезок, где под статьями с вымученно-сенсационными заголовками повсюду стояло: «С. Оболенский», и тут до него дошло, отчего сосед так нетерпеливо ерзает на стуле.

— А, вот что… — сказал Мазур. — Это ты и есть — С. Оболенский? А почему не Шереметев? Тоже хорошая фамилия, графская…

Спохватился, изобразил самую добродушную улыбку, но сосед по столу иронии не подметил, с готовностью подхихикнул. Он уже был в шаге от того блаженного состояния, когда забывал о засевших под кроватью милитаристах и начинал проявлять вялый интерес к особам противоположного пола — Мазур успел изучить его нехитрый «унутренний мир».

Одна из статеек была проиллюстрирована картой. Ага, понятно теперь, почему другая статья поименована «Загадки Тиксонского треугольника». Все три затонувших корабля лежали в треугольнике, равностороннем, со стороной километров примерно в тридцать, образованном Тиксоном и двумя архипелагами крохотных островков.

— Острова, надо полагать, необитаемые? — спросил Мазур ради имитации дружеского разговора. И налил соседу водки.

— Ага. Так, скалы… В войну на одном спасся кочегар с «Сибирякова», то ли шлюпку туда прибило, то ли плотик… Здесь, правда, собираются строить радиомаяк. Вот на этом. Безымянный, мы его собираемся назвать островом Николая Второго, мэр обещал помочь… Там сейчас геодезисты привязку делают. Я хотел с ними интервью сделать, да все некогда из-за наших дел…

Мазур притворился, что старательно прочитал парочку статей, одобрительно хмыкнул: «Круто, Серега!», взялся за снимки и ксерокопии. И сразу посерьезнел.

Как к местным «зеленым» ни относись, а сбор материала они смогли организовать качественно. Здесь нашлось все, что могло прекрасно дополнить рассказ Котельникова: фотографии мертвых рыбаков (точнее, переснятые с чьих-то вполне профессиональных снимков копии). Масштабные линейки, таблички с цифрами — снимали либо органы, либо прокуратура, надо полагать, у военных и эти орлы так просто не выцарапали бы… Протоколы вскрытия — вернее, их ксерокопии. На листках с грифом Тиксонского морского порта — выводы и заключения комиссии, разбиравшей гибель водолаза.

Мазур подумал, что Котельникову не помешал бы легонький втык — иные из этих документов и он должен был бы представить группе, однако не представил. Ну, это дела глаголевцев, пусть сами и разбираются, сами раздают втыки… Слишком хорошо Мазур знал родные вооруженные силы и оттого не питал иллюзий — в этакий вот медвежий угол резиденты типа Котельникова попадают в результате какого-то прокола. Почетная ссылка (или не особенно и почетная), наказание для проштрафившегося, контры с начальством… Впрочем, и это — проблемы глаголевцев…

Щедро налил Сереже водки, огляделся. Компания, как и бывает в таком состоянии застольников, разбилась на несколько совершенно не интересовавшихся друг другом крохотных толковищ. Страшненькая сестра Кати по-прежнему горячо и страстно просвещала Кацубу, то и дело разворачивая перед ним новые бумаги. Кацуба внимал с самым живейшим интересом. Шишкодремов угрюмо слушал бородатого деятеля, азартно поливавшего грязью армию вообще и представляемый Шишкодремовым военный флот в частности. Раскрасневшаяся Света, словно бы невзначай расстегнувшая целые три пуговицы на блузке, ворковала с варяжским гостем. Тот, по всему видно, таял и млел, распустив хвост почище любого павлина.

Воровато огляделся. Сережа был надежно нейтрализован водкой, погрузившись в полунирвану, а вот красавицы Кати что-то не видать… Кремовое платье мелькнуло в прихожей, куда Мазур незамедлительно и направился. Галантно взял у нее из рук пальто:

— Позвольте…

— Господи, сто лет пальто не подавали…

— Всегда к вашим услугам, — заверил он, стоя вплотную. — Уходите уже?

Во взгляде у нее определенно было сожаление. «Выгорит», — мысленно вздохнул Мазур.

— В музей пора.

— На экскурсию? — открыто улыбнулся он, согласно легенде не подозревавший, где работает его собеседница (она ж об этом и не заикнулась…).

— Если бы… Заведую я им. Музеем.

— Серьезно? — изобразил он легкую оторопелость.

— Серьезно.

— А я-то думал, что в музеях одни старушки… — Мазур отступил на шаг, откровенно любуясь ею. — Без вас там не обойдутся?

— Увы… Нужно подежурить до вечера. Придут слесаря чинить трубы, придется присмотреть и бутылкой стимулировать…

— Вам помощник в этом ответственном деле не нужен? — спросил Мазур. — Слесаря — народ грубый…

— Ну, подумаем…

— Серьезно. Я вот тут вспомнил, что лет двести не был в музеях, пробелы в культурном уровне потрясающие…

— Приходите, — сказала она, глядя почти столь же откровенно. — У нас, конечно, не Эрмитаж…

— Не печальтесь, — сказал он. — Есть в вашем музее кое-что, чего и в Эрмитаже не сыщется… Слово Ихтиандра.

— Музейные экспонаты?

— Сокровища, — сказал Мазур, оглядывая ее с той откровенностью, что считается отчего-то признаком открытости мужской души и женщинам втайне нравится.

Дальнейшая словесная игра, коей они предавались еще пару минут, была, собственно, ни к чему — сладилось. Когда за ней захлопнулась дверь, Мазур вернулся к столу. Сердечный друг Сережа уже уснул, примостив физиономию в тарелку. Вскоре комнату, направляясь в прихожую, покинула сладкая парочка — импортный «зеленый» человек Свен Кристиансен и питерская журналисточка Света Шаврова, особа свободных взглядов. Рука белобрысого варяга уже уверенно пребывала в регионе, который можно было именовать талией исключительно из чистой деликатности. Из прихожей донеслось веселое щебетание — и входная дверь звонко захлопнулась.

Мужская логика порой — вещь смешная и загадочная. Ни с того ни с сего Мазур, глядя вслед упорхнувшей парочке, ощутил самую натуральную ревность. Хотя и понимал, что в данной ситуации это чувство сродни ревности к своим ластам, которые взял поплавать кто-то другой. А ласты к тому же и не твои…

Вскоре, к некоторому его ошеломлению, обнаружилась еще одна парочка, рука об руку покинувшая квартиру, — бравый Шишкодремов и Катина непрезентабельная сестрица Надя, страшилка печального образа. Мазур покрутил головой — интересы Кацубы простирались в самых неожиданных направлениях, столь прихотливо разветвлялись, что Мазур отчаялся их понять. Можно еще сообразить, зачем брать в разработку эту самую Надю, равно как и Кристиансена, но за каким чертом майору понадобился музей?

Он зашел в ванную выпить воды — на столе не нашлось ничего безалкогольного. Из ванны на него грустно смотрел вставший на дыбки крупный пестрый хомячок, должно быть, сосланный туда на время визита гостей, чтобы не раздавили.

— Вот и мне тяжко… — шепотом, понимающе сказал ему Мазур, напился от пуза и вышел.

Кацуба с Котельниковым стояли уже одетые, нетерпеливо поджидая его. Мазур торопливо напялил куртку и первым выскочил за дверь.

Шишкодремов, оказалось, далеко не ушел — торчал у соседнего подъезда, оживленно беседуя с Надей. Судя по его жестам старого волокиты и неумелому кокетничанью Нади, здесь таилась все та же подоплека.

— Видел? — тихонько сказал Кацуба, подтолкнув его локтем. — Тебе, счастливцу, на судьбу пенять нечего, вот Робертику тяжеленько будет эту крыску охаживать. Ничего, профессионал, справится. Из таких-то крысок как раз и качают потоки дельной информации, сущий кладезь…

— Слушай, — сказал Мазур. — Тут была одна неувязочка, я усиленно пытался вспомнить, в чем суть, и кое-что пришло в голову. Речь о «Комсомольце» с «Верой»…

— Погоди, — свистящим шепотом прервал Кацуба. — Гоша, оглянись аккуратненько, невзначай…

— «Нива», куда ей деться…

— А вон тот, в камуфляжной куртке?

Воспользовавшись тем, что Котельников отвернулся, Кацуба показал Мазуру кулак, прижал палец к губам и, проделав это в мгновение ока, вновь принял безмятежный вид. «Интересно, — подумал Мазур. — Что ж, учтем…»

— Глупости, — сказал Котельников. — Показалось.

— Такое впечатление, что под курткой у него была рация.

— Да ну, показалось, на роже написано, что за бутылкой спешит…

Надя скрылась в подъезде, и Шишкодремов вернулся к ним, на ходу стирая с лица игривую улыбочку, неподдельно вздохнув…

Глава седьмая

Симпатичный педофил

Мацуба развалился на сиденье и, по всему видно, пребывал в самом распрекрасном настроении.

— Молодец, Вова, — сказал он, жмурясь совершенно по-кошачьи. — Я наблюдал краешком глаза, Катенька буквально млела и таяла. Ты уж закрепляй успех, согласно правилам стратегии, — как только наскоро обнимемся со здешним мэрином, лети в музей, пообщайся и набивайся на вечерний кофеек…

Мазур ожидал, что Шишкодремов гнусно заржет, но тот молча смотрел умудренным взглядом профессионала, скорее даже печальным. Во рту стоял привкус то ли табака, то ли скверного мыла — настолько все это было не похоже на прежнее. Капитан первого ранга Мазур, одушевленный сексуальный инструмент…

— Не подпускайте такого трагизма в очи, мой скромный друг, — сказал Кацуба. — Если рассуждать в рамках глобальной стратегии, ровным счетом ничего страшного не произойдет. Получит сексуально неудовлетворенная милая женщина хорошую ночку, всего и делов. Главное, не клянись в вечной любви и не обещай тут же повести под венец, и все обойдется в лучшем виде, ничье трепетное сердце не будет разбито. Не девочка, в конце концов. Соображает, что лучше иметь мимолетные маленькие радости, чем не иметь ничего…

— И на хрен тебе этот музей? — угрюмо бросил Мазур.

— Вопрос отметается, как чисто риторический, — сказал Кацуба. — Музей мне чертовски необходим, Вова, и это все, что в данный момент всем вам необходимо знать… Кстати, ваше мнение об этой зеленой, как огуречик, компании? Я серьезно спрашиваю.

— Клоунада, — сказал Шишкодремов решительно.

— Присоединяюсь к предыдущему оратору, — кивнул Мазур.

— А Кристиансен? — спросил Котельников, не оборачиваясь из-за руля.

— Ну и что — Кристиансен? — пожал плечами Кацуба. — Само по себе импортное происхождение — еще не повод для завлекательных гипотез об иностранной разведдеятельности. А ссылки на широко известные прецеденты — не довод. За бугром придурков хватает.

— То есть ты решительно отметаешь версию насчет того, что «забугорники» пытаются убрать отсюда базу? — спросил Котельников.

— Красивая фраза, Гоша, — сказал Кацуба. — Есть в ней чеканность и, я бы даже усугубил, некая лапидарность. Прям-таки Юлиан Семенов. Версия хорошая, Гоша. Аргументация скверная. Во-первых, базу никак нельзя назвать ни ключевым, ни особо важным звеном соответствующей системы. Задрипанная база, откровенно говоря, — с устаревшими ракетами, с ветхозаветными радарами и электроникой. Тихо догнивает база — если честно, между своими, господа офицеры. И я не предполагаю, что на сопредельной стороне сидят олухи, которым сие не известно… Во-вторых. Ни единого факта о наличии стоящей в тени иностранной агентуры у нас нет. А работать надо с тем, что есть.

— А что у нас есть? — усмехнулся Шишкодремов. — Один «Летучий Голландец», то бишь пресловутый сейнер. С которым ничегошеньки не ясно. После спусков можно будет говорить…

— А я к чему веду? — ухмыльнулся Кацуба. — К одному — не надо разводить раньше времени красивый треп о плащах и кинжалах… Кстати, Гоша, как там насчет хвостов?

— Ну, «Нива» тащится, — сказал Котельников. — Я к ней уже привыкать начал. Как питекантропы работают…

— Вот… — протянул Кацуба. — Ничего мы не имеем, кроме одного-единственного хвоста, работающего в стиле питекантропов. Можно, конечно, говорить, что они валяют дурака на публику… Кто-то горит желанием начать дискуссию? Никто? Вот и ладушки. Значит, часок времени у нас есть перед историческим визитом к мэру. Можно поваляться кверху брюхом, отдыхая от маленьких зелененьких экологических чертиков…

На месте Фаины Мазур увидел совершенно незнакомую женщину, постарше и гораздо неприветливее — типичную гостиничную цербершу старых времен. Ключи она плюхнула на стойку с таким видом, словно совершала величайшее одолжение, — а могла бы и на порог не пустить… Совершенно случайно оглянувшись у лестницы, Мазур встретил ее тяжелый, неприязненный взгляд, направленный в спину, как лучик лазерного прицела.

— Кр-рокодил… — тихо сказал Кацуба. — Какой контраст с нашей неповторимой Фаиной…

Он приостановился, ловко выдернул ключ из пальцев Мазура и сунул ему свой.

— Это зачем? — тупо спросил Мазур.

— Посиди часок в моем, — совсем шепотом сказал Кацуба. — Хочу проверить, не разучился ли в шахматы играть…

— Какие шахматы?

— Потом. Может, мне придется дураком выглядеть…

Мазур пожал плечами и замолчал, согласно той же армейской привычке — когда начальство нагружает непонятками, помалкивай в тряпочку…

— Только дверь не запирай, — шепнул Кацуба.

— Ты что, киллера ждешь?

— Жди я киллера, так и сказал бы…

Мазур вошел в полутемный номер Кацубы — все шторы были тщательно задернуты, так что в комнате не светлее, чем на глубине в пятьдесят метров, — зажег свет в гостиной. На столе так и красовались остатки богатого застолья. Дверь номера, как и приказывали, не запер.

И замер как вкопанный.

Выработанное профессией волчье чутье подсказывало — в номере кто-то был. Он и сам не знал, как выразить это знание словами, такое никогда и никому не удавалось, но ошибки случиться не могло.

Замер, слегка согнув колени и передвинувшись так, чтобы держать в поле зрения и дверь в спальню, и входную, и дверь в совмещенную с туалетом ванную. Текли секунды, но никто на него не бросался, никакого шевеления. И все же чужое присутствие не почудилось…

В спальне кто-то явственно пошевелился, то ли переступил с ноги на ногу, то ли шагнул поближе. Собравшись в тугой комок мускулов, Мазур передвинулся влево, несильным толчком ноги распахнул дверь в спальню. Атаки не последовало. Он тихонько позвал:

— Есть там кто?

Глаза уже привыкли к полумраку, он рассчитанным движением влетел в спальню, мимоходом нажал выключатель, развернулся в сторону, откуда следовало ожидать нападения.

И вновь встал столбом, совершенно опешив.

На него испуганно таращилась девица позднего школьного возраста, накрашенная, впрочем, в три слоя, как покосившийся забор, подмалеванный в преддверии визита президента. Выглядела девица так, словно только что вырвалась из лап сексуального маньяка — скромная белая блузочка разорвана и распахнута, предъявив взору дешевый розовый лифчик, юбка сползла, открыв на левом бедре розовые плавки, девчонка придерживает ее одной рукой, растрепанная, как ведьма…

— Ты что тут делаешь? — только и сообразил спросить Мазур.

Она молчала, придвигаясь вплотную, зыркая неумело подведенными круглыми глазами из-под падавших на лицо темных прядей.

— Эй! — сказал Мазур в полнейшей растерянности. — Ты откуда взялась, прелестное дитя?

Прелестное дитя одним прыжком оказалось рядом — и полоснуло его по физиономии всеми десятью коготками. А потом завизжало так, что заломило уши.

Мазур не успел ее отпихнуть, вообще ничего предпринять — с грохотом распахнулась дверь номера, в крохотную прихожую, торопясь и сталкиваясь, повалили плечистые субъекты, мелькнул красный околыш милицейской фуражки, и передний заорал:

— Стоять! Милиция!

«Ах, вот оно что, — подумал Мазур, до которого начинало кое-что помаленьку доходить. — Надо же так влипнуть…»

Он остался стоять, хотя мог бы свободно размазать по стене ближайших. Ворвавшиеся развернули бурную деятельность — двое, кинувшись на него, закрутили руки за спину и оттолкнули к стене, третий распахнул шторы, четвертый, окинув критическим взором образовавшуюся мизансцену, выскочил за дверь. Пятый — и единственный среди них, кто был в форме, — остался стоять у двери.

— Так-так-так, гражданин… — начал он скучным тоном.

И осекся. Обменялся с крепким парнем в штатском определенно растерянным взглядом. Державшие Мазура силой усадили его в единственное кресло, отошли — и в их глазах Мазур увидел ту же растерянность.

Он нисколько не потерял головы — привык не паниковать в ситуациях и поопаснее, — а потому моментально сделал кое-какие логические выводы. Все четверо казались удивленными не на шутку, а это имело одно объяснение — ловушка была поставлена на Кацубу. На кандидата наук Проценко, точнее говоря. Персональный капкан на конкретную дичь. Интересно, как они себя теперь поведут? Неужели улетучатся с извинениями? Глупо было бы с их стороны… Архиглупо. Впрочем, если их интересует конкретный человек…

В следующую минуту Мазур, не будучи спецом в тайной войне, все же без всякого труда определил, кто здесь главный, — парень в черно-белом свитере под распахнутой кожанкой, именно на нем скрестились вопрошающие, все еще растерянные взгляды остальных.

Девчонка стояла на прежнем месте, она таращилась на незваных гостей, тщетно ожидая подсказки. Не получив таковой, решила, должно быть, проявить инициативу, паршивка этакая, юный друг милиции, — заревела в три ручья, шумно и старательно:

— Он меня зазвал, сказал, нужно поговорить…

Похоже, главный принял решение: шагнул к Мазуру, уже весь из себя энергичный и собранный:

— Это что же получается, гражданин? Форменная попытка изнасилования. А еще из Санкт-Петербурга, интеллигентный вроде бы человек…

— Порвал на мне все… — захныкала «жертва педофила».

«Интересно, как этот визит сочетается с микрофонами? Вот смеху будет, если эта гоп-компания и те, кто устанавливал „клопов“, — две разные шайки…» Мазур решил, что пора немного возмутиться. Вынул носовой платок, старательно промокнул наугад зудящие царапины и произнес тоном оскорбленной невинности:

— Позвольте, что это все значит? И вообще вы кто такие? Документы хотя бы покажите…

По знаку главного милицейский вынул удостоверение, раскрыл и сунул под нос Мазуру:

— Старший лейтенант Никитин, уголовный розыск… Нехорошо, гражданин…

Больше никто никаких документов не предъявлял. Решили, должно быть, что и одного удостоверения достаточно. Распахнулась дверь, влетела грымза-администраторша. Последовала немая сцена — она, несомненно, тоже нацелена была на конкретную жертву, которой тут не оказалось. Главный сказал быстро, явно торопясь сориентировать ее в изменившейся обстановке:

— Вот такие у вас постояльцы, Елизавета Сергеевна. Вовремя мы вашу племянницу спасли…

Она оказалась умнее, чем Мазур полагал, поняла все влет. Побагровев весьма натурально, завопила:

— Ах ты скотина очкастая! — осеклась, вспомнив, что очков-то на охальнике как раз и не наблюдается, но тут же овладела собой. — Живут тут… всякие! Ты что с девчонкой делал, гнида? Да я тебя сама по стенке размажу, до милиции не доведу!

— Стоп-стоп-стоп, — сказал главный, проворно становясь между ней и Мазуром. — Елизавета Сергеевна, мы уж дальше сами, а вы пока что понятых организуйте…

Она мгновенно заткнулась, словно завернули кран, кивнула и чуть ли не бегом покинула место представления.

— Документы, — распорядился главный. Быстро полистал паспорт Мазура. — Игорь, доставай бумаги и давай по всей форме. Запах алкоголя… Следы ногтей на физиономии… Коль, а ты успокой девочку, уведи ее в ту комнату, и пусть она все как следует напишет… Ну, так что это вы тут вытворяете, гражданин Микушевич? Не знаете, что за такие номера полагается?

Похоже, спокойствие Мазура его чуточку сбивало с накатанной колеи.

Мазур решил, что не стоит изображать из себя чересчур уж явного супермена. Как-никак он, пусть и не очкастый интеллигент, был все же человеком сугубо штатским, столичным ассистентом ученых мужей. Следовало для приличия хоть немного понервничать. Кацуба это предвидел. Или нечто похожее. Значит, прикроют, если дело примет вовсе уж поганый оборот…

— Послушайте, — сказал он, подпустив некоторую дрожь в голос. — Это же недоразумение какое-то, что за глупости? Я же только что вернулся, зашел к себе, а она уже здесь торчала, в таком вот виде…

И подумал: сейчас будут пугать. Непременно начнут ломать.

Главный наклонился над ним и процедил весьма многозначительно:

— Ты эти сказочки будешь в камере рассказывать. Знаешь, как на нарах к таким вот относятся? Херово, мужик, раком тебя там поставят качественно… Понял, нет? — рявкнул он, стараясь этой неожиданном атакой привести клиента в нужное состояние.

«Щенок, — подумал Мазур, съежился в кресле, чтобы порадовать мучителя. — Знал бы ты некоего контр-адмирала по кличке Лаврик, видывал бы его за работой — не строил бы из себя сейчас папашу Мюллера…»

— Что молчишь? Язык в жопу ушел?

— Это какое-то недоразумение, — повторил Мазур. — Позовите моего начальника…

— Ага, сейчас приведу. Тебе, может, еще и шлюх с шампанским? — Он нависал, как глыба, пару раз делал вид, что собирается ударить, и Мазур исправно отшатывался, делая слабые попытки заслониться рукой. — Или адвоката тебе припереть? Нет у нас в городе адвокатов, был один, да на той неделе до белой горячки допился, в Завенягинск повезли… Тут тебе, козел, не столица, что захотят, то и сделают, понял, нет? До твоей столицы — как до Китая раком!

Появилась стерва Елизавета, гоня перед собой молоденькую девицу, судя по белому передничку, то ли здешнюю горничную, то ли буфетчицу, и благообразного седовласого мужичка в пижаме, явно выдернутого из своего номера.

Началась рутина — сначала обоим предъявили гражданина Микушевича и кратенько объяснили, что сей тать и педофил успел тут сотворить охального. Потом повели их в гостиную лицезреть девицу, все еще старательно хныкавшую. Мазур закрыл лицо руками, исправно притворяясь, что переживает жуткий душевный раздрай, а также нешуточную тревогу.

— Руки! — рявкнул мучитель. — Руки убери! На меня смотреть!

— Слушайте, да что за глупости… — промямлил Мазур очень даже испуганно. — Ну не трогал я ее!

— Это ты прокурору споешь!

Другие двое стояли по сторонам, время от времени шумно переступая с ноги на ногу, делая вид, что вот-вот врежут по почкам. Классическая обработка, вполне способная вогнать в депрессию человека мирного, психологического тренинга в жизни не проходившего, сроду не игравшего со смертью в орлянку…

Мазур украдкой покосился на единственного обмундированного члена команды. Что странно, он как раз никакого рвения не проявлял, сидел в сторонке и, такое впечатление, хотел, чтобы все побыстрее кончилось. «А может, это и не милиция вовсе? — подумал Мазур. — Может, он для них попросту служит прикрытием, и шустрые ребятки имеют честь украшать своими персонами ряды какого-нибудь иного крутого ведомства?»

Помаленьку он стал все больше утверждаться в этом мнении. Сидел, жалобно бубня, что он здесь ни при чем, что все это — трагическое недоразумение. Его продолжали пугать в три голоса, наперебой расписывая ужасы здешних камер и лютую свирепость будущих сожителей, которые ему покажут кузькину мать.

Наконец понятых вытурили, а следом выпроводили Елизавету. Принесли несколько листочков бумаги, исписанных крупным, неустоявшимся почерком, сунули Мазуру под нос и велели прочитать, предупредив, что, если попытается порвать, получит по хребту.

Он узнал, что, проходя по коридору, встретил несовершеннолетнюю гражданку Кузину Веронику Николаевну, каковую и зазвал к себе в номер с помощью самого низкого коварства, попросив помочь ему разобрать неразборчиво написанное на конверте название одной из здешних улиц — его, видите ли, попросили передать кому-то письмо, а он не возьмет в толк, как называется улица… Когда доверчивая девочка оказалась в номере гражданина Микушевича, означенный предложил ей за денежное вознаграждение вступить с ним в интимные отношения извращенным способом, а получив отказ, зверем накинулся на бедное дитя и принялся срывать одежду. Трагический финал предотвратил совершенно случайно проходивший по коридору старший лейтенант милиции Никитин…

«Так и есть, — подумал Мазур. — Все остальные фигурируют в сем историческом документе вовсе без фамилий, как „призванные на помощь граждане“. Интересно, что за контора прикрылась индифферентным к происходящему старлеем? Серьезная, если он вынужден плясать под их дудку, что твоя Каштанка…»

Вслед за тем сунули под нос протокол и рыкнули:

— Подписывай!

— Не буду, — твердо сказал Мазур.

И отказывался напрочь, как ни маячили возле физиономии ядреные кулаки. За все время его и пальцем не тронули, что внушало некоторые надежды.

— Ладно, — распорядился главный. — Поехали. Сейчас в дежурке с тобой сержанты потолкуют, потом в камере добавят вовсе уж обстоятельно…

На нем сноровисто защелкнули наручники и потащили к дверям. Мазур, почувствовав приближение решающего момента, воззвал голосом, способным разжалобить и камень:

— Мужики, да подождите, в самом деле! Может, как-то договориться можно? Я же вам не бич подвальный, в самом-то деле!

— Деньги совать будешь? — с любопытством спросил главный. — Еще одну статью заработать хочешь?

— Да нет, какие деньги! — орал Мазур, старательно упираясь каблуками в пол, выдираясь. — Давайте по-человечески, мужики! Может, можно как-то?

Его, согнув пополам, уже почти вытолкнули за дверь — и тут он услышал наконец-то голос главного:

— Погодите-ка… Посадите клиента.

Мазура тычком пихнули в кресло, он ушиб о поручни скованные за спиной руки, зашипел от боли сквозь зубы. Подняв голову, обнаружил, что остался один на один с главным, а дверь спальни тщательно прикрыта. И мысленно возликовал — клюнуло…

— Хреновые дела, Володя? — спросил главный, присевший напротив него на постель.

Особого сочувствия в его голосе не было — так, намек на простые человеческие чувства, таящиеся на дне души даже суровых службистов.

— Куда уж хреновее… — согласился Мазур.

— Положение у тебя паршивое. Даже если твои ученые дружки побегут жаловаться мэру, это тебя, Володя, не спасет. Мэр мэром, а органы органами. Дело чистое, санкцию на тебя прокурор выпишет не глядя. Конечно, могут тебя в конце концов вытащить, через родимую столицу, но пока все это устроят, париться тебе на нарах в херовейшей компании, и жизнь у тебя там будет вовсе уж печальная… Оно тебе надо?

— Ладно, — сказал Мазур, втягивая голову в плечи, сутулясь. — Я ведь тоже не вчера родился… Что от меня-то нужно?

— Ты свое положение хорошо прочувствовал?

— Да куда уж там… — боязливо огрызнулся Мазур. — На черта мне такое положение… Нет, ну занесло меня…

Собеседник повертел меж пальцев взятый со стола значок мастера спорта:

— И по какому ты, интересно, виду?

— Подводное ориентирование, — сказал Мазур чистую правду.

— Интересное, должно быть, занятие… Меня, между прочим, Дмитрием зовут. («Задушевка пошла, знакомо…» — подумал Мазур.) — И такое у меня впечатление, Вова, что не так ты прост, как кажешься. Как-никак — научный сотрудник…

— В нашей системе ты либо ночной сторож, либо научный сотрудник, — сказал Мазур. — Порядок такой. Кто не сторож, тот сотрудник, и наоборот. Еще, правда, лаборанты есть… Я, понимаешь ли, просто плаваю себе, где укажут…

— Меня это, честно говоря, вполне устраивает… — сказал Дмитрий. — Володя, я вовсе не зверь, что бы ты сейчас обо мне ни думал, но таков уж печальный сюжет — надо мной есть начальство, а когда оно приказывает, следует расшибиться в лепешку. Либо я тебя буду прижимать, либо начальство — меня…

— Ну, а что от меня-то надо? — спросил Мазур.

— Ничего особенного. После каждого рейса мы с тобой будем встречаться, как пара влюбленных, под покровом мрака, и ты мне будешь подробно — предельно подробно — рассказывать, что вы там нашли интересного, что вообще делали… Не особенно обременительно, по-моему?

— Ну, вообще-то… — пожал плечами Мазур.

— Договорились? — Он придвинулся поближе, глаза вновь стали жесткими. — Только я тебя душевно прошу, Володя, не вздумай вилять. Пока ты здесь, я до тебя всегда дотянусь и благодаря всем этим бумажкам, — он кивнул в сторону гостиной, — неприятностей обеспечу выше макушки. Места здесь глухие, только на самолете и выберешься, а в самолет еще попасть надо… Тяжеленько бродяге в чужой деревне, как деды говаривали… Я с тебя не буду брать никаких подписок — это все только в кино смотрится, — но ты накрепко заруби себе на носу, что шутить с нами не следует… Веришь?

— Верю, — со вздохом сказал Мазур.

— Значит, договорились?

— Договорились, — еще более тягостно вздохнул Мазур. — Только давай уж играть по-честному — когда мы будем отсюда уезжать, ты все эти бумажки при мне порвешь.

— Господи, Володя, да я все их тебе отдам, сам и порвешь… ты на меня не особенно обижайся, служба такая. Ну ладно, сейчас обговорим в темпе детали…

…Когда вся компания выкатилась из его номера, Мазур немного посидел, еще раз старательно прокручивая в памяти все происшедшее, потом вышел в коридор и постучался в свой номер. Кацуба отворил мгновенно. Мазур молча кивнул в ответ на его вопросительный взгляд.

— Пошли, Вова, по пивку ударим, — быстро предложил Кацуба.

В буфете они забрались в дальний угол. Мазур не заметил никого из участвовавших в спектакле. Прежде чем он успел открыть рот, Кацуба подмигнул:

— Ну как, умею я играть в шахматы?

— Умеешь, — признался Мазур.

— Слышно было, что в коридоре небольшой переполох и беготня… Понимаешь ли, расчет был простой: если кому-то понадобится информатор среди нашего теплого коллектива, сто против одного, что начнут с самого неказистого на вид, очкасто-бородатого интеллигента, которого можно ломать, как сухое печенье…

— Это-то я понял, — хмуро сказал Мазур.

— Тогда докладывай подробно и вдумчиво. Без собственных идей и интерпретаций — голые факты…

Он слушал, так и не задав ни единого вопроса, удовлетворенно щурясь. Закончив, Мазур фыркнул:

— Вот так и угодил в педофилы на старости лет…

— Надо же когда-нибудь начинать, — сказал Кацуба. — Лолита хоть ничего была?

— Кошка драная, — зло сказал Мазур, машинально потянулся потрогать подсохшие царапины, опомнился, убрал руку.

— Физиономия, конечно, у тебя стала весьма обаятельная, — задумчиво протянул Кацуба. — Под водой это не помешает?

— Ничуть. Коллагеном замажу…

— И то ладно. Для мэра придумаем что-нибудь, да и для Кати тоже надо сочинить что-то убедительное… Теперь давай об идеях и твоих собственных интерпретациях… Как думаешь, с кем тебя судьба столкнула?

— Не знаю, — сказал Мазур. — Но у меня стойкое впечатление, что ребятки эти — государственные. Служилые люди.

— Резон есть, — подумав, кивнул Кацуба. — В Шантарске этого не стоило бы утверждать со всей уверенностью — там масса бывших офицеров всевозможных структур давно пашут на частного хозяина, но в этом заповеднике картина иная, частных сыщиков тут отроду не видывали…

— Кто ж это?

— А хрен его знает, — признался Кацуба. — Говоришь, милиционер держался, как приневоленный?

— Полное впечатление.

— Что еще не доказывает, будто остальные не имеют к милиции никакого отношения. Может, у него попросту душа нежная, не приемлет подобных методов коллег… А может, все по-другому. Прокуратура, фээсбэшники, особисты из округа, пограничники, черт лысый… Хватает кандидатов.

— А эта твоя рыжая? Из уголовки?

— Вот на нее это как раз не похоже, — сказал Кацуба. — Во-первых, мы ее согласились взять с собой, во-вторых, она так топорно не работает. Это кто-то от отчаяния и бессилия, верно тебе говорю — позарез нужно знать, а возможностей-то и нету… Ладно. Это все детали, а зрить нужно в корень. Собственно говоря, сей визит добавил доводов в пользу нехитрой истины — здесь что-то чертовски нечисто… Если вокруг события или конкретной географической точки начинается странная возня, это в ста случаях из ста означает, что дело нечисто.

— Тебя это радует, похоже?

— Есть немного.

— Разведка боем? — покривил губы Мазур.

— Она, родимая. По моему глубочайшему убеждению, как ни крути, а ничего лучше разведки боем пытливая военная мысль не выдумала. Никто и никогда не кладет трупы штабелем просто так — исключая маньяков, понятно, но здесь-то присутствие маньяка не прослеживается. А трупов уже многовато для столь мирного уголка…

— Лишь бы их не прибавилось, — в сердцах сказал Мазур.

— Надо постараться, чтоб не прибавилось…

…Когда они втроем спустились в вестибюль, Мазур не без любопытства уставился на клятую Елизавету Сергеевну, однако на ее склочной физиономии не узрел не то что раскаяния, но и смущения. Сидела выпрямившись, словно аршин проглотила и выдержала его взгляд с невозмутимостью каменной бабы.

— Как племянница поживает? — не удержался он. — Такой милый ребенок, а уж фантазерочка…

— Хорошо поживает, — без запинки ответствовала Елизавета Сергеевна. — Дай бог каждому. А чтой-то у вас с личиком? Кошка оцарапала или об косяк неудачно зацепились?

Мазур мысленно плюнул и пошел к выходу.

Глава восьмая

Грешная жизнь на грешной земле

Тиксонский мэр, господин Колчанов Павел Степаныч, среднего роста живчик с непременной бородкой (служившей здесь, на краю географии, похоже, чем-то вроде детали униформы для интеллигентов и демократов), был, как заключил Мазур после четверти часа знакомства, нормальнее многих из тех, кто споспешествовал ему в овладении столь высоким креслом. Просто-напросто у него была масса идей и неожиданно приходивших в голову мыслей, они рвались на свободу так рьяно, что порой мешали друг другу. И оттого мэр перескакивал с одной темы на другую столь лихо, что слушателей первое время чуть лихорадило.

Они уже ознакомились с проектом городского референдума по крайне животрепещущему вопросу: следует ли мэру и дальше именоваться мэром или, воскрешая старые традиции, стоит официально ввести титул «городской голова»? Уважительно покачивая головами, оценили по достоинству идею закупить в Норвегии плавающий лесоперерабатывающий завод, который будет вылавливать вдоль берегов топляки и утилизировать их до мельчайшей щепочки (но, разумеется, тактично не спросили, откуда мэр рассчитывает раздобыть полсотни миллионов долларов на такой кораблик). И пришли в некоторое обалдение, услышав об идее устроить здесь роскошный международный аэропорт, принимающий импортные авиалайнеры, летящие через Северный полюс в Японию и прочие экзотические дальние страны (вот тут дело упиралось не только в деньги — совершенно непонятно было, как удастся уговорить зарубежные авиакомпании летать непременно через Северный полюс). А мэр продолжал вываливать на стол папки с красочно оформленными чертежами, цветными рисунками, благожелательными отзывами иных столичных отцов демократии рангом пониже и вырезками из центральных газет, по невежеству считавших Тиксон миллионным городом и оттого рисовавших мэра этакой помесью Столыпина с Ле Корбюзье (по изначальной, так сказать, девичьей профессии мэр был архитектором, с разгулом реформ обреченным на полное безделье).

— Извините, а что у вас с лицом? — спохватился мэр, недоуменно воззрившись на Мазура.

— Да пустяки. Хулиганы, — сказал Мазур, воспитанно не напомнив, что минут десять назад мэр этот вопрос уже задавал.

— Да, прискорбно… Нравы, увы, деградировали. Такое тяжкое наследство получили от советской власти… Так вот, господа… (ужасно мэру нравилось слово «господа», с языка слетало чуть ли не ежесекундно). Остается еще одно золотое дно — туризм! — Он плюхнул на стол очередную папку. — Ознакомьтесь…

Мазур пожалел, что здесь нет Светы, оттянувшей бы на себя изрядную часть сего потока.

— Только непосвященному может показаться, что наши места для туризма пропащие, — поведал мэр. — Вы, конечно, спросите, что может быть интересного в тундре? Но тундра тундре рознь, господа! Вы знаете, что именно у нас, согласно некоторым данным, спрятана Золотая Баба? (Мазур, видевший Золотую Бабу воочию, ухмыльнулся про себя.) Вот вам и завлекательный туристский маршрут: «По следам Золотой Бабы». Вот здесь строится гостиница с вертолетной площадкой, куда гостей доставляют вертолетами из порта… Здесь можно проложить круизные маршруты — вездеходы купим, это не бином Ньютона… Дикая тундра, летом все цветет, стаи гусей, олени, аборигены в национальной одежде, упряжки… Наконец, можно поднять дорофеевскую «Веру» — есть уже некоторые наметочки. Музей на корабле — звучит?

Они согласились, что, безусловно, звучит. Пожилая солидная секретарша принесла кофий с печеньем и бутылочку коньяка на подносе. Судя по ее неповторимо канцелярскому виду и осанистости, она, безусловно, начинала карьеру еще в непроходимо застойные времена. Как подметил Мазур, при всей своей вышколенности седовласая дама все же одарила украдкой мэра взглядом, каким многоопытные воспитательницы детского сада оценивают шустрых карапузов, вслух мечтающих, что станут когда-нибудь космонавтами или президентами.

— Кое-чего, похвастаюсь, удалось добиться, — продолжал мэр, наскоро схрупав печеньице. — Вот, посмотрите резолюцию! — и он с гордостью продемонстрировал какой-то документ. — Это моя записка в правительство насчет туристского комплекса… Каково?

Действительно, резолюция гласила: «Заслуживает внимания», и подпись стояла внушительная — не то чтобы принадлежавшая обитателю вовсе уж заоблачных высей, но и не мелкой сошке. Вот только благожелательная резолюция и финансирование — две большие разницы…

— Вот так, господа, — блестя глазами, сказал мэр. — Как только удастся привлечь кредиты, поддержка на самом высоком уровне обеспечена.

— А как это сочетается с заповедником? — невинно спросил Кацуба. — Мы здесь с утра до ночи слышим, что борьба с военными идет как раз за заповедник…

— Одно другому не мешает, — пожал плечами мэр. — Везде в мире в заповедниках проложены туристские маршруты… Заповедник, разумеется, будет, за то и бьемся, вы правильно понимаете… Главное сейчас — окончательно и бесповоротно выжить оттуда вояк. Расселись, как собака на сене, со своими допотопными ракетами! — воскликнул он с такой обидой, что поневоле можно подумать: будь ракеты современнее, мэр не разволновался бы так. — А вдобавок — вся эта отрава… Вы ведь успели узнать, наслышаны?

— Наслышаны… — протянул Кацуба.

На его лице появилось особенно наивное и простецкое выражение — чисто дитё малое… Мазур понял, что следует ждать нежданного сюрприза.

И сюрприз не замедлил воспоследовать: майор беспредельно простецким тоном произнес:

— Я вот одного не понимаю… О каком иностранном туризме может идти речь, если под боком — пресловутые контейнеры с отравой?

До мэра дошло не сразу. Он удивленно сморщился, словно хлебнул кислого:

— Господа, это же ясно… Как только сюда пойдет иностранный капитал, почистим как следует дно, уберем всю отраву… — Он вышел из-за стола, обошел его, склонился над Кацубой, обеими руками упираясь в полированную столешницу, прямо-таки умоляюще произнес:

— Господа, когда же будут результаты? Мне крайне необходимо побыстрее взять за глотку военных, скоро, скажу по великому секрету, ожидается комиссия из Москвы…

— Корабль уже пришел, — пожал плечами Кацуба. — Они сейчас прочесывают район, берут пробы воды…

— Побыстрее бы! — воскликнул мэр. — Я на вас рассчитываю — ученые, интеллигенты…

…Когда они вышли в коридор, высоченный и бесконечно длинный, Мазур недовольно сказал:

— Корабль, оказывается, пришел, а мы сидим… Или ты ему загнал дезу?

— Да нет, — хмыкнул Кацуба, отводя его к высоченному окну. — Чистую правдочку сказал.

Корабль уже вовсю работает, как папа Карло. Вот только мы еще не все дела на твердой земле переделали. Тебе к тому же еще нужно алкоголь из организма вывести, иначе какой из тебя Ихтиандр… Заметил интересный нюанс? Позарез нужно этому придурку, чтобы на дне, кровь из носу, обнаружилась отрава. Чуть ли не открытым текстом пытался вдолбить, как это было бы прекрасно…

— Значит, туризм?

— Глупости, — энергично сказал Кацуба. — Ни один нормальный человек не станет вкладывать огромные деньги в здешние поганые сопки — пусть там хоть бриллиантовая баба лежит… Лучше поведай, что там за идея тебе в голову пришла? Только запомни на будущее: если тебе и дальше в голову будут приходить идеи, делиться ими со мной следует сугубо наедине. Кто бы ни был рядом, наши или не наши, рот держи на запоре.

— Учту, — сухо сказал Мазур.

— Не поджимай губки, как гимназистка. Это не выговор — просто я сам слегка утратил бдительность, вконец забыл, что у тебя тоже могут рождаться идеи… И снова — не обижайся. Тебе ведь отводилась роль консультанта в строго определенной области…

— Что поделать, если я иногда и головой думаю…

— Да ладно тебе. Проехали. Давай идею.

Выслушав Мазура, он неопределенно хмыкнул, подумал и сказал:

— Ну, будем думать… А сейчас отправляйся-ка повышать общую культуру посредством посещения музея. Купи там цветочков, нефальсифицированного пойла, казна стерпит…

— А ты?

— А мне еще с парой человечков тут предстоит побеседовать, — сказал Кацуба. — Хотят здешние отцы города побеседовать со столичным гостем, спасу нет… Скучно им тут, душа общения просит… — Он покрутил головой. — Хорошо вам, обормотам, — Светка развлекается, ты развлекаешься, даже Шишкодремову сегодня трахаться предстоит — хотя вот с кем я бы не поменялся… Один я пашу, как пчелка… Не с моей рожей сексуальным террористом работать. Бон вояж, мон колонель…

…В музей Мазур направился пешком, благо было не особенно далеко. По дороге купил бутылку коньяка — недешевого и во граде Шантарске, а здесь просто устрашающе дорогого. На площади у церкви обнаружил неизбежного кавказского человека, торговавшего живыми цветами, приобрел пяток гвоздик — за сумму, на которую где-нибудь в Лондоне мог бы приобрести коллекционную орхидею. Теперь он был экипирован по высшему классу, можно выходить на дистанцию торпедного удара…

В крохотном музейном вестибюльчике в застекленной клетушке скучала пенсионного возраста седая дама. Мазур (ради конспирации упаковавший коньяк во внутренний карман куртки, а цветы — в глухой кулек из газеты) купил у нее билетик, свернул вправо, в зал, увешанный огромными черно-белыми снимками, наглядно иллюстрировавшими достижения советской власти — панорама морского порта, кипучая работа в цехах медеплавильного завода, бодрые шахтеры картинно шагают навстречу новым свершениям… Без всякого интереса обошел застекленные витрины с моделями судов, печей, подлинным, если верить табличке, телефоном Кузьмы Кафтанова, прислушался.

На втором этаже позвякивало железо, вполголоса переругивались нетрезвые мужские голоса. Он еще немного поболтался по залу, а когда звяканье стихло, направился наверх.

Обнаружил дверь с табличкой «Вход воспрещен», подошел вплотную и прислушался, а там и заглянул, благо дверь была приоткрыта. Один слесарь понуро собирал лязгающие причиндалы, а второй, судя по голосу и движениям, гораздо моложе, стоял к Мазуру спиной и пытался втолковать Кате малость заплетающимся языком, что гонорар в виде емкостей с алкоголем — вещь, конечно, хорошая, но лично ему было бы не в пример приятнее, если бы столь очаровательная женщина согласилась бы ему помочь сей гонорар истребить. «Ну уж хрен, — сказал себе Мазур, — не для вас в садах наших вишни…»

Освободил гвоздики от газеты, запихнул ее в урну, расправил цветочки и решительно вторгся в помещение, куда вход был строго воспрещен. И испытал нешуточный прилив приятного мужского самоутверждения, когда Катя, банально выражаясь, расцвела, увидев его. Что поделать, если и в самом деле расцвела, улыбнулась так, что слесарь даже переступил на месте, приняв, видимо, ее улыбку на свой счет, но обернулся, обнаружил Мазура и враз проиллюстрировал своей персоною библейское сказание о Лоте.

— Это вам, Катюша, — сказал Мазур, подал ей цветы, потом повернулся к сопернику, благожелательно оскалился и, не убирая с лица эту гримасу, молча уставился на него.

Взглядами мерились недолго — слесарь мгновенно прокачал ситуацию и вздохнул:

— Мы, значит, пошли…

— Покедова, — ласково сказал Мазур.

Когда слесари выкатились, пошатываясь, Катя прямо-таки ахнула:

— Что с вами такое?!

— Мелочи быта, — сказал Мазур небрежно. — Выхожу из магазина — какой-то индивидуум прикладывает женщине по шее. Беру его легонько за локоток, начинаю объяснять, что с женщинами не стоит так обращаться даже на краю географии, начинаю рыцарем себя чувствовать — и вдруг эта фемина кидается на меня, проезжается по физиономии всеми двадцатью когтями и орет что-то вроде: «Ты, антилигент хренов, оставь в покое мово мужика! Кому какое дело, как мы с им общаемся!» И получился из меня не рыцарь, а форменный болван…

— Господи, вы хоть обработали?

— Ага, помазал чем-то заграничным, — беззаботно сказал он, откровенно пялясь.

Оказывается, она успела переодеться — а ведь говорила, что прямиком собирается в музей. Что ж, наши акции котируются… Делаем выводы.

На ней теперь была вишневого цвета блузка и синяя юбка на пуговицах, гораздо короче того платья, в коем Мазур узрел ее впервые. Сплошные пуговицы сверху донизу — а это, знаете ли, симптом, если в сочетании со всем прочим…

— Что вы так уставились? — спросила она с некоторым смущением.

— А потому и уставился… — сказал Мазур и с видом человека, с маху кинувшегося в холодную воду, продолжал: — Катя, можно вам сказать жуткую вещь?

— Ну, вообще-то… Если не особенно жуткую…

— Не особенно, — сказал он веско. — У меня тут есть коньяк. Настоящий. И цельная коробка конфет. Если бы вы со мной согласились выпить по рюмочке, я бы себя чувствовал на седьмом небе. Но если я вас компрометирую своим появлением или шокирую своим предложением, пошлите честно на все буквы…

Она чуточку покраснела:

— Ну зачем же — на все буквы… Садизм какой. Да и музею пора закрываться. Сейчас схожу, отправлю домой Семеновну, запру дверь…

Все это было произнесено естественно и просто — ни жеманства, ни циничного подтекста типа «а-вы-знаете-и-мы-видали-виды»… Глядя ей вслед, Мазур ощутил даже нечто напоминавшее мимолетный сердечный укол — так с ней было легко. Вспомнил о коробочке с таблетками в кармане и обругал себя скотиной.

Слышно было, как на первом этаже Катя говорит со старушкой — столь же естественно и просто. Мазур свернул направо, в зальчик, уставился на витрину. Было немного стыдно — и за себя, и вообще за жизнь на грешной земле.

Внизу погас свет, простучали Катины каблучки.

— Интересная реликвия, — сказала она, останавливаясь рядом с Мазуром. — Это тетрадь гостей с Тиксонской радиостанции. Слышали?

— Слышал, — сказал он. — Не такие уж мы темные в Питере, а радиостанция ваша действительно знаменитая… Это что, и есть роспись Нансена?

— Ага. Есть еще автографы Визе и Вилькицкого[7], только нужно достать из витрины, переворачивать страницы…

— Что до Вилькицкого, меня эта загадка века волновала всю жизнь, — сказал Мазур. — В толк не возьму, почему не переименовали пролив Вилькицкого, ежели он эмигрировал в двадцатом… Может, руки не дошли до Севера? Тайна сия велика есть…

— А это и есть Дорофеев.

— Авантажен… — признал Мазур.

Легендарный купец Дорофеев, бородатый, широкоплечий, смотрел соколом, прочно сидя на стуле, положив руки на колени. На его сюртуке красовался орден — определенно «Святая Анна» третьей степени — и несколько медалей, которые Мазур опознать не смог, потому что они не попали в фокус. Рядом стояла довольно красивая женщина, положив руку на плечо Дорофееву. Такая именно композиция не имела никакого отношения к крутым нравам купцов-самодуров — просто так и принято было запечатлеваться на фотографиях в старые времена, чтобы муж сидел (видимо, в знак того, что он и есть глава семьи), а супружница непременно стояла.

— По-моему, она гораздо моложе, — сказал Мазур.

— Ага. Лет на двадцать.

— Там не было никаких роковых легенд? Красавец-приказчик, Ванька-ключник, злой разлучник?

— Да нет, не припомню что-то… Ну, а это, как, может быть, догадываетесь, «Вера»…

— Ага, вот она какая… — сказал Мазур с неподдельным интересом. — Это к ней мне, значит, спускаться…

— Не страшно? — спросила Катя искренне.

Мазур повернулся к ней, легонько взял за плечи и спросил:

— Можно, будем на «ты»?

Она кивнула, глядя снизу вверх уже совсем беззащитно.

Мазуру во многих экзотических местах доводилось принимать спиртное, но в закрытом на ночь музее он оказался впервые. Первые рюмки прошли легко, под обычную болтовню и случаи из Мазуровой жизни — в общем, невыдуманные, только старательно отфильтрованные от всего, что могло навести на мысль о славных вооруженных силах. Они сидели в крохотном Катином кабинетике, ярко освещенном посреди темного музея, Мазур искренне расслабился, наконец-то отыскав тихий и безопасный уголок посреди здешних, наполовину непонятных сложностей. Все было ясно на пять ходов вперед, Катины глаза наглядно о том свидетельствовали. Мазур готов был напрочь оттаять душой, но первое время мучился глупейшим комплексом — казалось, где-то рядом неустанно вращается катушка с пленкой, вертится, сука, вертится…

— У тебя тут привидения не бродят? — спросил Мазур. — Дорофеев, скажем…

— Накаркаешь… — засмеялась Катя. — Зачем ему тут бродить, он же в море утонул…

— А почему, кстати?

— Неизвестно, — пожала она плечами. — Совершенно темная история, говорят, до войны были какие-то документы, потом пропали…

— Тс! — театральным шепотом сказал Мазур, подняв палец. — Это не половицы скрипят?

— Это на улице пьяные домой топают… Хочешь, покажу, как раньше жили? До революции?

— Конечно, — сказал он.

— Пошли.

— А это все берем?

Она чуточку подумала, бесшабашно махнула рукой:

— Берем!

Мазур пошел следом, прихватив бутылку и все прочее. Катя привычно протянула руку, нащупала в темноте выключатель.

— Впечатляет… — сказал Мазур.

Они стояли на пятачке, огороженном с трех сторон красными плюшевыми шнурами на подставках — а вокруг была довольно большая комната, перенесшая лет на девяносто назад не хуже машины времени. Обширный диван и кресла, обитые темно-красным плюшем, старинный стол с витыми ножками, на нем уйма всякой всячины — подсвечник с пятью свечами, письменный прибор, ваза. Картины, буфет, ширма с китайскими драконами, масса безделушек…

— Все подлинное, даже люстра, — похвасталась Катя. — Только медвежья шкура современная… И свечи.

— А туда можно? — спросил он заговорщицким шепотом.

— А давай!

Катя сняла шнур, и они оказались в прошлом.

— А ежели так… — сказал Мазур. — Свечи я потом новые куплю…

Он погасил люстру, зажигалкой поджег свечные фитильки. Комната сразу стала загадочно-полутемной. Поставил на стол бутылку, рюмки, конфеты. Подсел вплотную к Кате на диван, оказавшийся ничуть не пыльным, видимо, недавно пропылесосили — притянул ее к себе и шепнул:

— Теперь сосредоточься и представляй: сейчас откроем окно — а там девятьсот десятый год, и никакой тебе действительности, одни купцы с городовыми, сплошные дамы и господа, радио уже есть, а телевизора еще нет, и слава богу…

— Ох, ну что же мне-то тогда делать? В девятьсот десятом году?

— Как это — что? Очаровывать и околдовывать…

Она завозилась, пытаясь высвободиться, фыркнула, рассмеялась.

— Что?

— Хочешь страшную правду? — В окутанном зыбкими тенями полумраке ее лицо было таинственно-незнакомым. — Не знаю, где раздобыли всю остальную мебель, но вот этот самый диван и кресла — из здешнего публичного дома, сиречь борделя…

— Иди ты! — страшным шепотом восхитился Мазур.

— Точно. Листала я кое-какие документики… Шикарный был бордель, для купцов, иностранных капитанов и прочей чистой публики. А знаешь, как спасли эти мебеля? Знаменитый наш Кузьма Кафтанов в этом самом борделе, будучи вьюношей, побывал не единожды. Не такой уж он был пролетарий, мсье Кафтанов, — отец промышлял моржовой костью на здешних островах, зарабатывал весьма приличные по тем временам деньги. Дом под железной крышей поставил… Вот только по бумагам, согласно тогдашним правилам, так и числился крестьянином, что Кузьме в будущем анкету ничуть не припачкало, наоборот, украсило. Хотя какие здесь крестьяне? Смех один. В общем, Кузьма, когда стал чиновной шишкой, откопал где-то этот гостиный гарнитур и поставил сначала у себя в горсовете. Молва гласит, укладывал на этот самый диван ударниц-комсомолочек со страшной силой… — Она, пискнув, шлепнула Мазура по руке. — Не надо, я тебе лекцию по истории читаю, а ты сплошь практически понимаешь… Потом, в пятидесятые, когда Кузьму сняли за стойкие просталинские настроения, гарнитур и упрятали в музей с глаз подальше…

— А в чем просталинские настроения выражались-то?

— Заявил спьяну в пятьдесят восьмом, что кукурузы здесь вырастет ровно столько, сколько у Никиты на жопе. А заявил сие на партактиве…

— Понятно, — сказал Мазур, легонько ее приобнимая и отпора на сей раз не получив. — Значит, зело исторические мебели… Интересно, что на них в старые времена происходило?

— Ну, на них-то в старые времена ничего не происходило — они ж в гостиной стояли…

Огоньки свечей играли в ее глазах грешными отсветами.

Мазур осторожно снял с нее очки, отложил на столик. Катя не шевельнулась, только тихонько, глубоко вздохнула, и потом, когда Мазур осторожно опускал ее на диван, не сопротивлялась ничуть. Пуговицы расстегивались беззвучно. Катя закрыла глаза, под вишневой блузкой, сливавшейся в полумраке с обивкой дивана, ничего больше не оказалось. Трепещущее пламя слегка затрещало, колыхнувшись, за окнами стояла непроглядная темень, и Мазур, осторожно входя в покорно распростершуюся женщину, подавшуюся ему навстречу с тихим стоном, ощутил жутковатое, пугающе-дразнящее чувство — вокруг, вдруг привиделось, и в самом деле прошлое, а двадцатый век едва-едва набирает разгон — медленно, тяжело, беспечно… Старинный диван оказался чертовски прочным, сработанным на века, нисколечко не скрипел, и они не сдерживались в яростном колыхании. Мазур успел заполошно подумать, что оставаться тут на ночь никак нельзя, непременно следует увести ее домой, согласно инструкциям, — тот ведь домой к ней и явится. Но до трех ночи уйма времени, пошло оно все к черту…

…Зря беспокоился, в общем. Где-то к полуночи, когда старинный диван навидался всякого и наваждение схлынуло, уступив место некоторой усталости, решено было покинуть эти гостеприимные стены. Мазур тщательно привел в порядок «гостиную», и они вышли в ночную темень, чуточку хмельные, расслабленные и довольные. Катя веселилась, заявляя, что виной всему и есть диван с его разгульным прошлым — иначе она ни за что не стала бы вытворять кое-что из того, что вытворяла. Мазур, легонько ее обнимая за плечи, больше отмалчивался, ухитряясь незаметно для спутницы оглядываться. Темень стояла непроглядная, луны не было, а звезды помогали мало — к тому же уличные фонари явно считались здесь совершенно излишней роскошью.

Но до ее дома добрались без приключений. Пару раз попадались табунки молодежи, однако к ним не вязались. И все же Мазуру упорно казалось, что следом, в отдалении, кто-то тащится. Пожалев, что не взял фонарик, он переправил кортик в ножнах из внутреннего кармана за ремень джинсов и готов был к неожиданностям. Обошлось. Едва переступив порог, как-то незаметно оказались в постели. Конечно же, Мазур вдоволь наслушался извечных женских глупостей — что она вообще-то не такая, но и не железная, что здесь невыносимо тоскливо, и в отрезанном от мира городишке всех мало-мальски подходящих мужиков можно пересчитать по пальцам, да и те, как водится, все разобраны, вот и случается порой такое, что потом, кажется, год не отмоешься. Мазур поинтересовался, относится ли он к последней категории, и получил искренний ответ, что нет. Постарался утешить, как мог — что ничего такого он не думает и прекрасно все понимает. Это была чистая правда.

Потом пришлось выслушать нехитрую исповедь — закончила институт в Шантарске в те времена, когда еще была в ходу такая непонятная нынешней молодежи штука, как распределение, вот и распределили сюда. Довольно быстро завелся муж, интеллигент, конечно, гитарист, бард и весельчак. Ну, а вскоре понеслись реформы — непонятные и буйные, как взбесившаяся птица-тройка, столь же неуправляемые и пугающие. Прежний уклад с грохотом обвалился в тартарары, старое разломали, а нового не построили, весельчак муж, чью ученую контору прикрыли, быстро поскучнел и озлился, особенно после того, как все его попытки поставить бардовский талант на службу победившей демократии оказались тщетными, — здесь, за полярным кругом, победившая демократия вообще отчего-то не нуждалась в бардах, что недвусмысленно и дала понять. Гитарист принялся лечить кручину водкой и вовсе уж случайными бабами, — а поскольку детей не было, развестись удалось легко, после чего бывший муж в поисках лучшей доли затерялся на материке, а квартиру оставил ей не столько из душевного благородства, сколько потому, что квартиры тут стоили дешевле дешевого, не было смысла размениваться и продавать свою часть.

История была — стандартнее некуда. Правда, Мазуру нравилось, что Катя делилась, но нисколечко не жаловалась и на плече у него не плакала. А значит, и утешать не требовалось. Лишь напомнить: перемелется — мука будет…

А главное, что ему пришлось по сердцу, — за все время она ни словечком не заикнулась насчет общих планов на будущее. Как любой мужик в годах и с опытом, Мазур давно научился влет вычислять матримониальные намеки, как бы закамуфлированы ни были. Здесь ничего подобного не было даже в теоретических наметках.

Можно бы при таком раскладе совершенно расслабиться душою — но чем ближе подступал урочный час, тем сильнее он начинал нервничать. Мужчин, случалось, убивал и простым карандашом — а вот женщинам сроду не подбрасывал снотворного в питье посреди прекрасной во всех отношениях ночи.

Однако военная косточка взяла свое, и он, рассеянно-нежно поглаживая прижавшуюся к нему утомленную Катю, начал понемногу прокачивать в уме предстоящую нехитрую операцию. Кацуба заверял, что пилюля в любой жидкости растворяется мгновенно и бесследно, словно задержанная зарплата в лабиринтах Министерства финансов. Если, скажем…

Звонок ввинтился в пахнущую духами и любовью спальню, как штопор в масло. Оба от неожиданности дернулись. Звонок залился пронзительной трелью, кто-то старательно давил на кнопочку, не отрывая пальца.

— Это еще что? — шепнул Мазур.

— Понятия не имею… — Катя гибко перевалилась через него, накинула халат. — Ведь не успокоятся, пойду спрошу…

Мазур, рывком впрыгнув в трусы, торопливо последовал за ней, успев бросить взгляд на светившиеся зеленым стрелки часов — час пятьдесят восемь. Да нет, не стал бы человек Кацубы устраивать такую какофонию, все было расписано…

Катя уже приоткрыла дверь, не сняв цепочки, выглянула в щелочку. Быстрым взглядом оценив окружающее с точки зрения полезности в рукопашной, он схватил пустую бутылку из-под венгерской минералки, примерился, об который угол ее разбить с целью получения «розочки», встал к стене.

Зря паниковал, кажется. Перебросившись буквально парой слов с кем-то невидимым, Катя наскоро захлопнула дверь, пробежала мимо него, схватила со стула джинсы и принялась торопливо в них влезать. Натянула свитерок на голое тело, напялила шапочку, стала запихивать под нее растрепанные волосы. Показала Мазуру на кроссовки в углу. Он кинулся, быстренько подал, успел шепнуть:

— Что такое?

— Милиция, — задыхающимся шепотом ответила она, напяливая кроссовки на босу ногу. — В музее пожар. Неужели мы там что-то оставили…

— Не могли, я все тщательно…

— Я побегу, а ты сиди…

Звонко щелкнул замок. Мазур остался в полнейшей растерянности, в положении самом дурацком. Спать не ляжешь, но непонятно, чем и заняться… А посему он валялся на смятой постели, временами вставал, выглядывал в окно, где ничего не видел, кроме необитаемой темноты, курил и ждал.

Три часа. Срок. Он тихонечко приоткрыл входную дверь, привалился к косяку и стал ждать, пытаясь подобрать убедительные извинения. Однако проходили минуты, но дверь подъезда так и не хлопнула, никто не поднялся по ступенькам…

Прождав минут десять, он плюнул и вернулся в квартиру — таких опозданий в этом деле не бывает, не придет, и торчать на площадке нечего…

Еще минут через пять под окном остановилась машина. Это привезли назад Катю. Она захлопнула дверь, не глядя, скинула кроссовки, прошла в комнату и, устало уронив руки, плюхнулась на постель. Лицо у нее было такое, словно предстояло срочно решить — то ли смеяться, то ли плакать…

— Ну, что там? — осторожно спросил Мазур.

— Ох… — не вздохнула, а произнесла она, положила голову ему на плечо. — Артистка погорелого театра… То бишь директриса погорелого музея. Половина выгорела — и на первом, и на втором. Вторую половинку отстояли, так что зрелище то еще… Слава богу, мы с тобой ни при чем. Огонь пошел совсем не оттуда — с первого этажа, из запасников.

— Что-то ценное там было?

— Да откуда там ценное… Сплошной хлам. Проводка, скорее всего. Я мэру написала сто челобитных, только у него прожекты поглобальнее, не до музея… Проводка, определенно. Грабить там нечего, а само здание никому не нужно — это у вас, на Большой земле, говорят, выживают поджогами бюджетников вроде нас, но здесь-то к чему? Бог ты мой, а на что теперь чинить? И так нищенствуем…

— Ложись, — сказал Мазур, легонько ее баюкая и ни черта не понимая. — Утро вечера мудренее…

…Часу в восьмом утра он покидал приют любви — успевший немного вздремнуть и оттого, в общем, бодрый. Поднял воротник куртки, ускорил шаг. Кое-где загорались окна — город просыпался весьма неспешно. Настроение было если не прекрасное, то близкое к таковому — расстались без малейших напрягов, и уж тем более без претензий, договорившись встретиться вновь при первом же удобном случае, а применить майорову химию так и не довелось, к счастью… Мазур приосанился и подумал: ежели в квартире, которую ты только что покинул, блаженно спит удовлетворенная женщина, в старики записываться рановато, еще побарахтаемся.

Ага. Побарахтаемся.

Он замедлил шаг, подобрался. Неширокую улочку, застроенную обшарпанными розовато-бурыми трехэтажками, перегораживали трое — стояли молча, непринужденно, но рассредоточившись так, что ясно становилось с ходу: грядут сложности…

Трезвые, а если и пили, то самую чуточку, мгновенно оценил он, вразвалочку приближаясь. Не роскошно упакованы, но и на местную бичеву не похожи. Нехорошие морды, и молчание очень уж многозначительное — чересчур спокойны, несуетливы для мелкой шпаны… Это хуже, пожалуй. Тут уж остается одно — если на свет божий покажется ствол, следует глушить безжалостно. Против пули не повоюешь…

Он неторопливо расстегнул верхние пуговицы куртки, чтобы при нужде с маху вырвать кортик из кармана, а одновременно и из ножен, остановился метрах в трех от них, спокойно выпуская дым, ждал дальнейшего. Такое поведение поневоле заставляет нападающего слегка занервничать, ему придется менять тактику на ходу…

Опешили, конечно. Самую малость. Спокойное ожидание так всегда и действует. Ага, сейчас…

— Карманы сам вывернешь или тебе помочь? — последовала первая реплика.

Чуть наигранно прозвучавшая, сделал вывод Мазур. Не умеют ребята бутафорить отточенно…

— Ну, не понял? Часы, трусы и деньги…

— А трусы-то зачем? — спокойно спросил он, напружинившись. — Фетишисты, что ли?

По всем канонам провинции сейчас в ответ на непонятное словечко должно было прозвучать угрожающе-оскорбленное: «Че-е?!» Или нечто близкое по эмоциональному содержанию. Однако не угадал. Нет такой буквы…

Трое — помоложе и поширше в плечах, как на подбор — бросились на него одновременно и молча, выхватывая из карманов, чем богаты. Отпрыгивая к стене — чтобы ненароком не достали сзади, — Мазур мгновенно провел в уме инвентаризацию увиденного: охотничий ножище марки «Сдохни от зависти, Рэмбо!», финка и приличных размеров перочинник. Барахло, конечно, но все три единицы холодного оружия — острехоньки, а ручонки, судя по хватке, умелые. Так что — ухо востро…

— Ребята, шли бы вы подобру, — сказал он, слегка согнув колени и разведя руки (кто сказал, что питерский ученый не обязан знать рукопашную?). — Я от женщины иду, настроение хорошее, и неохота мне вас по стенке размазывать…

Хозяин финки кинулся. «Хороший удар», — признал Мазур про себя, отпрыгнув и ударом ноги под колено умеряя пыл противника. Не размашистый, по-деловому скупой, умелый, иному раззяве так и вспорол бы руку, гад, от локтя до плеча…

Хозяин финки припал на увечную ноженьку, раком отодвинулся подальше и из боя пока что выбыл. Двое других отступили на шаг — Мазур звериным чутьем понял, что сейчас его самого прокачивают. Ох, не похоже это на примитивную шпану, никак не похоже, алкоголем от них припахивает явственно, не очень уж свежим, словно ради правдоподобия плеснули малость на куртки да рот прополоскали…

Двое ринулись вперед, разомкнувшись, нападая с разных сторон, вынуждая разделить меж ними внимание, — но все равно, Мазур видывал и не такие кадрили… Отпрыгнул, перехватил запястье, впечатал одного в стену, второго, крутнувшись, ошеломил добрым ударом под ребра — и по врожденной склочности мимолетно добавил третьему, все еще согнутому в три погибели, носком туфли по подбородку. Тот заверещал и опрокинулся, надо думать, прикусил язык, а это больно…

Вновь кинулись. Молча. Никаких тебе «Погоди, сука!», «Щас ты покойник!» — экономные движения, четкие удары… Мазур крутанулся снова, на сей раз не стараясь казаться неуклюжее, чем есть, уклонился от замаха, пропустил над головой матово сверкнувшую сталь, выпрямился, врезал каблуком по почкам.

— Шли бы вы, ребята, — произнес он, отметив, что дыхание практически не сбилось — рано в тираж, рано! — отступил на пару шагов. — А то рассержусь…

Ноль эмоций, словно и по-русски не понимают — кинулись в атаку, демонстрируя нешуточное упрямство. Даже третий оклемался поразительными темпами, тоже жаждет реванша, по роже видно…

Без особого труда уворачиваясь от острого мелькания стали, Мазур какое-то время работал в активной обороне, изредка не особенно и убойно попадая по запястьям и ребрам — то ребром ладони, то носком туфли. Противники, ахая и шипя сквозь зубы от боли, упорно лезли в драку, что твои бультерьеры.

Они всей четверкой кружили посреди улицы в сюрреалистическом танце — этакая провинциальная кадриль… Происходило все это почти беззвучно, оставаясь совершенно незаметным для мирных обывателей, — случайных прохожих не было, машины не проезжали.

Все это стало Мазуру не на шутку надоедать. В конце концов, он узнал о них достаточно, нужно было как-то заканчивать этот дурацкий вернисаж, а у него не было приказа обращаться с неизвестными агрессорами, как с антикварным хрусталем… Пора откланяться. Дома ждут…

Он выхватил кортик, прочертил в воздухе недлинную дугу блестящим острием. И показал класс — с перехватами и перебросами из руки в руку, кортик порхал в воздухе вокруг Мазура, как живой. Круговой секущий удар снизу, разворот, выход на «хвост дракона»…

Вот тут их должным образом проняло — но Мазур не собирался тянуть игру. Захватил охотничий нож между своим клинком и запястьем, выкрутил у противника оружие из руки, в воздухе поддел пинком сверкающий тесак, так что тот улетел достаточно далеко. И пробил обезоруженному левую ладонь сильным ударом кортика — для жизни не опасно, но заживает долго, а боль от такой раны зверская…

Дикий вопль тут же наглядно проиллюстрировал этот тезис. Детинушка скрючился, бесповоротно выбыв из игры, всецело поглощенный собственными проблемами, — кровь хлестала, словно свинью резали.

Второго Мазур достал не самым изощренным, но отточенным «юнь дао». Будь кортик наточен на совесть, жертва лишилась бы правого уха, но все равно ухо и щеку распахало на совесть — снова вопль, в унисон первому, второй наглец выходит в аутсайдеры, как миленький…

Где-то над головой распахнулось окно. Пора было сделать бяку третьему и закончить схватку вовсе уж нехитрым приемом под названием «делать ноги». Мазур приготовился атаковать третьего — тот отскочил было, но спину показывать не собирался, что опять-таки свидетельствовало: не шпана перед Мазуром, ох, не шпана…

Мазур не успел. Взревел мотор, неведомо откуда выскочивший автомобиль, старенький ГАЗ-69 с двумя дверцами, подлетел, как ополоумевший вихрь. Мазур не успел отпрыгнуть — под дикий скрежет тормозов распахнулась дверца со стороны шофера, так двинув по спине единственного оставшегося в строю агрессора, что тот вмиг потерял равновесие и полетел кувырком, словно сбитая кегля. Кошкой прянув к другой дверце, Мазур, уже успевший разглядеть водителя, запрыгнул на жесткое сиденье, нестерпимо гнусно проскрипела разболтанная коробка передач, и машина что есть мочи помчалась прочь, завернув за первый же угол.

— Вот так оно и бывает, когда девок с чужой улицы прижимаешь, — как ни в чем не бывало резюмировал Кацуба. — В хорошем деревенском стиле.

— Как же, — огрызнулся Мазур. — Если это деревенские, то я — балерина…

Кацуба сосредоточенно вертел руль, на нем был армейский пятнистый бушлат и натянутая до самых глаз черная шапочка, именовавшаяся в народе непечатно, — то ли магрибский террорист, то ли пропившийся интеллигент в поисках смысла жизни…

— Бурную жизнь вы ведете, друг мой, — сказал он, лихо свернув в очередной проулок. — Завидки берут, право…

— Музей сгорел… — заикнулся было Мазур.

— Знаю…

— А поскольку твой человек не пришел… Твоя работа?

— Хорошенького ты обо мне мнения, — грустно сказал Кацуба. — Спалить единственный здесь, не считая пивной, очаг культуры? Фи, мон колонель…

— Как же тогда понимать…

Кацуба аккуратно притер машину к бровке, вытащил сигареты и откинулся на спинку:

— Понимать следует примитивно. Ты успел ей споить таблеточку?

— Нет.

— Совсем хорошо, — осклабился Кацуба. — Вышло для вас обоих сплошное удовольствие, а не ночка… У тебя засос на шее. Застегнись…

Мазур сердито застегнул воротник рубашки и спросил:

— Провокация?

— Ага, — безмятежно сказал Кацуба. — На хрен мне нужен был этот музей. Нет, не произойди пожара, человечек к тебе все равно пришел бы за ключами в строгом соответствии с диспозицией. Однако вышло жестче… Старый способ. Еще большевики применяли. Скажут одному, что нелегальщина — у Иванова в поленнице, второму — что листовки у Петрова в печке, третьему — что бомба у Сидорова в чулане, а потом смотрят, кого из троицы трясли мундиры голубые и куда первым делом сунулись… Только не лезь с вопросами. Еще и оттого, что до конца ничего не ясно. Ловушка была поставлена не на одного — на нескольких, и нужно еще поработать… Лучше кратенько изложи свои впечатления от светской беседы с этими милыми ребятами.

— Это не хулиганье, вообще народ определенно не случайный, — сказал Мазур. — Сколько ни вспоминай, возвращаешься к одному выводу: они меня не собирались ни убивать, ни даже серьезно калечить. Все удары шли так, чтобы как следует распахать конечности, морду, бока… Чтобы получилась неглубокая, но обширная рана, с которой под воду ни один врач не выпустит… Даже ваш.

— Хорошо подумал?

— Хорошо, — сказал Мазур. — Я, позволь тебе напомнить, в таких делах кое-что понимаю.

— Да верю я тебе, — сказал Кацуба. — Как не верить, если все это прекрасно в картинку укладывается… Начали нас трясти, друг Володенька. Но пока что обращались, как с теми, за кого мы себя и выдаем… а если и пронюхали что-то о нашем двойном донышке, то все равно особой агрессии не проявили. Начали трясти, начали, вообще-то радоваться надо… Будет Шишкодремову работенка, хватит ему водку жрать… Да и тебе пора в строй. Если сегодня отоспишься до полудня, под воду идти сможешь?

— Смогу, — сказал Мазур.

— Без бравады, по-серьезному?

— Смогу.

— Вот и отлично. — Кацуба включил мотор и поехал не спеша. — Все готово, труба зовет…

— Ты где машину спер?

— Обижаешь. Честно купил. Так задешево, что в Шантарске ни одна собака не поверит. Месячишко еще пробегает — да мы здесь столько и не задержимся при удаче…

— Слушай, — сказал Мазур. — Если музей спалили по одному только подозрению, если пошли такие игры, то Катя…

— Присушила? — фыркнул Кацуба.

— Пошел ты, — сказал Мазур. — Не хочу, чтобы с ней что-то скверное случилось, вот и все. Понятно?

— Ультиматум?

— А если? Совершенно посторонний человек в наших играх…

— Сентиментальный вы народ, флотские, — сказал Кацуба. — Да не зыркай ты на меня зверем, я ж тоже человек и душа у меня чувствительная… временами. Постараюсь убрать твою Катеньку в безопасное место, — глянул он косо, жестко на Мазура. — Еще и оттого, что это открывает простор для очередных комбинаций. Вот такая я сволочь, когда на рабочем месте… А морда лица у тебя определенно мечтательная…

— Ты знаешь, я уже столько народу переправил в нижний мир… — глухо сказал Мазур. — Столько, что ненужных трупов стараюсь категорически избегать.

— Да все я понимаю, — сказал Кацуба. — Сказал — сделаю. Пока мне не приказывают быть сволочью, я, скажу по секрету, ею и не бываю…

Глава девятая

Где человек охотится за тенью…

Нельзя сказать, что Мазур лучился блаженством, но все же настроение у него было превосходное.

Кончилось сидение на суше, раздражавшее его и сплетением совершенно ненужных загадок, и унизительными поручениями Кацубы. Все кончилось. Капитан первого ранга Мазур стоял у фальшборта корабля под названием «Морская звезда», браво рассекавшего волны под блекловато-лазурным небосводом, почти не запачканным облаками. Погода стояла прекрасная, идеально подходившая для спусков, полный штиль. Корабль ему нравился — небольшое, но прекрасно оснащенное суденышко, набитое хитрой электроникой, с новенькой декомпрессионной камерой на палубе, с отличным (и большей частью ненашенским) легководолазным снаряжением. С благословения Кацубы и молчаливого согласия капитана Мазур облазил тут все и убедился, что определить принадлежность этого кораблика к глаголевскому ведомству не сможет и профессионал. По крайней мере, визуально. Самый обычный, ничем не примечательный обеспечивающий корабль.

Команду Мазур давно уже оценил по достоинству. Все они здесь, от капитана до последнего матроса, напоминали матрешек — очень своеобразных матрешек, надо уточнить. Только при вдумчивом исследовании можно определить, что под выполненной яркими веселыми красками кукольной улыбкой таится сталь, из которой матрешки и сделаны. И неизвестно, что там внутри. Ровная вежливость, даже некоторая предупредительность, корректные ответы на любые, связанные с делом вопросы. Но настает момент, когда вдруг понимаешь, что все они так и остались для тебя совершенно закрытыми, словно они и не люди вовсе — машины, андроиды…

Он не без зависти покосился на Кацубу — майор на пару с рыжеволосой красоткой Дашей Шевчук дымили у борта, как парочка старомодных паровозов. Сам Мазур от лишней порции табачного дыма воздерживался — на глубине случайный кашель может стать источником массы неприятностей…

Он отвернулся и стал смотреть, как двое матросов проверяют предназначавшийся ему гидрокостюм. Быстро убедился, что посторонних советов тут не требуется, ребята работали четко, со знанием дела — в хорошем темпе разобрали-собрали предохранительные клапаны и принялись за сам костюм: подсоединили шланги, зажгутовали манжеты, обильно смочили мыльной пеной…

Заметил краем глаза, что Кацуба за спиной навязавшейся рыжей попутчицы сделал ему знак подойти. Неохотно поплелся в ту сторону, остановился рядом.

— Отчаянная вы женщина, Дарья Андреевна, — говорил тем временем Кацуба, опершись на фальшборт, словно старорежимный франт на бульварную скамейку. — Не побоялись отдаться в полную власть заклятым конкурентам. А что нам, извергам, стоит беззастенчиво хлобыстнуть вас по затылку да к рыбкам и отправить? Доказать все равно ничего не удастся — как говорят специалисты, от неизбежных на море случайностей…

— Простите, никак не могу припомнить вашу последнюю фамилию, — сказала Даша.

— Проценко, Михаил Иваныч.

— Смотрю я на вас, Михаил Иваныч, и все время, что мы с вами знакомы, не перестаю удивляться — как вы ухитряетесь в обыденной жизни выглядеть законченным придурком?

— Профессия такая, — сказал Кацуба весело. — На людях мы все придурковаты да косноязычны. Зато внутренний мир у нас богатый. Хотите, Дарья Андреевна, послушать Бодлера?

В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,

Не вынеся тягот, под скрежет якорей,

Мы всходим на корабль, и происходит встреча

Безмерности мечты с предельностью морей.

О, странная игра с подвижною мишенью!

Не будучи нигде, цель может быть — везде.

Игра, где человек охотится за тенью,

За призраком ладьи на призрачной воде…

— Убили, — сказала Даша. — Сразили наповал. Тут мне с вами не стоит состязаться, в поэзии не сильна…

— Значит, я не так уж и похож на придурка в обыденной-то жизни?

— Временами, — сказала она. — А временами как раз смахиваете.

— Обиделись?

— Да что вы. Просто шуточки плоские.

— У вас, пардон, тоже, милая барышня, — сказал Кацуба вкрадчиво.

— В смысле?

— Посмотрите, — сказал Кацуба, кивнув в сторону Мазура. — Вот стоит человек мужественной профессии Володя Микушевич, но знаете ли вы, отчего у него физиономия покорябана самым паскудным образом? Нет, не вел он себя хамски с несговорчивыми гордыми красотками и не ловил спьяну черную кошку в темной комнате. А ворвались к нему, Дарья Андреевна, лихие люди, инсценировавшие покушение на изнасилование малолетней, притащили в качестве живой декорации саму малолетнюю и для полного правдоподобия изукрасила эта стервочка нашего Володю, как бог черепаху… Ну, и после всего этого бездарного спектакля, принесшего Володе нешуточные моральные терзания, выбили у него согласие стать информатором, а выражаясь по-простонародному — стукачом…

— При чем здесь я?

— Так я ж и говорю, Дарья Андреевна, — с самой простецкой физиономией ухмыльнулся Кацуба. — Предъявили ему эти лихие люди удостоверение уголовного розыска… Слово офицера. Нехорошо, Дарья Андреевна. Мы к вам со всей душой, а вы отвечаете таким хамством. Я, конечно, человек не обидчивый, просто неприятно как-то…

Она обернулась и какое-то время пытливо разглядывала Мазура — царапины уже подернулись корочкой, но оттого стали еще более заметными. Спокойно спросила:

— А почему же вы не пугали агрессоров своими грозными мандатами?

— Скромные мы люди, Дарья Андреевна, никого пугать не привыкли, но и сами пугаться не любим…

— Конкретнее.

— Если конкретнее, вопрос будет прежним — чем мы такое хамство заслужили?

— Я здесь ни при чем, — сказала она решительно.

— Дашенька, ну не дети же мы с вами… Как только вы сюда прибыли, начались… сюрпризы.

— Фамилии, — обернулась она к Мазуру.

Мазур не успел ответить — Кацуба моментально ловко наступил ему на ногу, поневоле вынудив вздрогнуть и закрыть рот. Потом майор медоточивым голоском сказал:

— Будут фамилии, Дарья Андреевна. После нехитрой процедуры, именуемой в народе «баш на баш». Я от вас не стану требовать выдачи служебных секретов, помилуйте… Ответьте мне только на один-единственный вопрос: где капитан Толстолобов? Сами по себе эти сведения тайны не должны составлять… У вас он или у кого-то другого?

— Приятно видеть, что и вы чего-то можете не знать… — усмехнулась она, заправляя под вязаную шапочку длинные пряди — с левого борта налетел прохладный ветерок.

— Так мы договорились?

— Слово против слова?

— Ага, — сказал Кацуба серьезно. — Володя…

— Старший лейтенант Никитин, Юрий Петрович, — сказал Мазур. — Местный уголовный розыск. Остальные никаких документов так и не предъявили.

— Понятно… — протянула Даша. — Так вот, Михаил Иваныч, я вашему слову верю, но прекрасно понимаю, что вы ловконько свалили на меня часть своих проблем… а?

— Такова се ля ви, — осклабился Кацуба. — Так где Толстолобов?

— В морге, — сказала Даша. — Аккурат за день до вашего сюда исторического визита Толстолобова нашли на улице. По исполнению — нападение пьяной шпаны. Голова пробита бутылкой, чьи осколки тут же наличествовали, и в ране они же, дело незамысловатое. Правда, отпечатки на горлышке какие-то неправильные, смазанные, а там, где непременно должны быть, отсутствуют. Нехорошая бутылка, неправильная… Подставная…

— Ну, спасибо, — повертел головой Кацуба. — Если совсем честно, Дашенька, выходит, что мы взаимно свалили друг на друга часть своих проблем…

Он резко развернулся и направился к рубке. Мазур остался наедине с загадочной Дашей, поглядывавшей на него не без интереса. Правда, интерес, насколько он мог судить, был чисто профессиональным. «Морская звезда» вдруг ощутимо застопорила ход, пошла короткими галсами. Матрос по правому борту оживился, прильнул к черному ящику на треноге.

— Что это он? — спросила Даша.

— Это лазерный дальномер, — ответил Мазур незамедлительно. — Привязывается к берегу. Значит, мы где-то над местом…

Он вдруг вспомнил, где всплывала эта фамилия — Толстолобов. Несколько раз попадалась в документах, которые пришлось здесь просматривать. Капитан водолазного бота, с которого опускали водолаза к «Комсомольцу Кузбасса».

Даша вздрогнула от неожиданности — на баке длинно заскрежетало железом по железу, скрежет перешел в протяжный, непрерывный лязг. «Морская звезда» отдавала якоря.

— Прибыли, — сказал Мазур. И странное дело, почувствовал нешуточное облегчение.

— А это зачем?

На единственной мачте рывками поднимались три знака — ромб между двумя шарами, снизу и сверху.

— «Ведутся водолазные работы», — сказал Мазур. — Международный сигнал. Вам еще что-нибудь объяснить? Здесь, на корабле, все называется совершенно иначе, чем на твердой земле. Вон там — не нос, а бак, это не тумба, а кнехт, любая веревка на корабле — конец…

— А где брамселя? Во всех романах постоянно посылают матросов на эти самые брамселя…

— Брамселя — это названия некоторых типов парусов, — сказал Мазур, ощущая знакомое состояние, нечто среднее между возбуждением и тревогой. — Здесь им взяться неоткуда.

— Надо же, жалость какая…

Два матроса бегом пронесли балластину — чугунную пирамидку с ушками для ношения. За ней тянулся пеньковый конец, разматываясь с барабана. Понатужились, перевалили через борт, машинально уставились на воду. Барабан зажужжал, затрещал, ошалело вертясь.

— Спусковой конец, — сказал Мазур. — Чтобы облегчить мне работу.

— А вы Бодлера декламировать можете? — неожиданно спросила она.

— Не сподобился, — сказал он, пожав плечами. — Я человек простой.

Врал, конечно. В училище одно время Бодлер был в большой моде — правда, не полюбившееся отчего-то Кацубе «Плавание», а «Человек и море»:

Как зеркало своей заповедной тоски,

Свободный Человек, любить ты будешь Море,

Своей безбрежностью хмелеть в родном просторе,

Чьи бездны, как твой дух безудержный, — горьки.

Но не читать же Бодлера майору милиции, пусть даже и женского пола, стоя на палубе шпионского корабля за пять минут до погружения? Сюрреализм…

Матросы готовили шлюпку, как и полагается — если борт корабля выше трех метров, аквалангисту полагается нырять только со шлюпки… Появился доктор, с деловым видом прошелся от борта к борту, хотя делать ему пока что было совершенно нечего, — и Мазур искренне надеялся, что доктор останется безработным до самого конца.

— Врач — тоже согласно правилам? — спросила Даша.

Мазур кивнул:

— И врач, и шлюпка, будет еще и инструктаж, как меня обрадовали.

— Вам это не нравится?

— Нужно же, чтобы все было по правилам, — сказал Мазур. — Чтобы потом точно знали, с кого снять голову…

— А как вы думаете, почему те два спуска были проведены со столь многочисленными и вопиющими нарушениями?

— Разбираетесь?

— Совсем слабо, — сказала она. — Просто у нас тоже есть эксперты… Меня заверили, что там нарушение на нарушении ехало и нарушением погоняло…

— Правильно заверили, — осторожно сказал Мазур.

— Так почему, как вы думаете?

— Не знаю, — сказал Мазур. — Видимо, оттого, что мужик не перекрестится, пока гром не грянет…

— Похоже, — вздохнула она. — Интересно, в воде сейчас очень холодно?

— В костюме плавать можно…

Ее слегка передернуло — похоже, тут не было ни малейшей игры:

— Не представляю, как вы туда полезете…

— Мне легче, — сказал Мазур. — Это вам, наверху, тяжелее. Внизу, по крайней мере, ни штормов, ни шквалов. А корабли, бывает, тонут совершенно внезапно.

— Шутите?

— Как вам сказать… — усмехнулся он. — В восемьсот пятьдесят четвертом, к примеру, без вести пропал «Город Глазго». Там было четыреста восемьдесят пассажиров, не считая экипажа. Я вам столько могу порассказать… Перефразируя Булгакова — не то плохо, что корабль подвержен крушению, а то, что он внезапно подвержен…

— Это вам милейший Михаил Иваныч поручил меня пугать?

— Помилуйте, просто поддерживаю светскую беседу, — усмехнулся он.

— Хорошая беседа… Это не вам машут?

Действительно, Кацуба нетерпеливо жестикулировал с мостика.

…Обычно на столь невеликих корабликах помощников у капитана не бывает, поскольку в них нет никакой нужды. Однако этот кораблик был чуточку необычным, и помощник здесь имелся — точно такой же типичный, как группа Кацубы, где каждый носил умело подобранную и мастерски подогнанную личину. Очень классический был помощник — морской волк с красивой проседью на висках, умевший крайне многозначительно и умно молчать. Именовался он без затей — Степан Ильич.

— Кто-нибудь разбирается в батометрических работах? — спросил он.

Все промолчали — и Мазуру пришлось признаться, что кое-что он в этом понимает.

— Вот результаты суточной работы, — помощник положил перед Мазуром чертеж, для непосвященных выглядевший изложенной на китайском языке теорией относительности, и, очевидно, для усугубления своего типичного образа закурил прямую темную трубку. — Проработали сорок точек. Батометр у нас немного превосходит обычные океанологические — тридцать шесть образцов за погружение, емкость — тысяча двести кубиков. Выводы отрицательные. Никаких следов отравляющих веществ. Воздух в прокуренной комнате и то вреднее для организма. При обычных условиях этих данных хватило бы, чтобы убедить кого угодно.

Мазур сомневался, что есть вещи, способные убедить в чем-то иных его здешних знакомцев. Пожалуй, и свидетельство самого Нептуна, всплывшего на рейде Тиксона, проигнорировали бы…

— Теперь о корабле, — сказал старпом, приглашая Мазура с Васей, как тех, кого это непосредственно касалось, подсесть поближе. — Со стопроцентной точностью восстановить картину по показаниям приборов нельзя, но «Комсомолец», несомненно, переломился пополам. Дно скальное, в обломках породы — картина для здешних морей классическая. Видимо, угодил на приличную глыбину. Нос лежит примерно так. А корма примерно вот так… — он быстро набросал на большом листе схематичные очертания двух половинок: — Чертежи корабля в архивах раздобыть удалось. Переломился, надо полагать, где-то здесь…

— Весьма любезно с его стороны, — проворчал Мазур. — Трюмы практически открыты, вспороты, как консервная банка, заходи парадным шагом… Так, надстройки и помещения… люки, палубные устройства… Груза что, не было?

— Он разгрузился в Тиксоне. Ну вот, вроде бы все… — Он вдруг поднял взгляд на Дашу и словно бы вовремя прикусил язык. — Да, все. Пойдемте?

Когда все направились к выходу, он придержал Мазура за локоть и тихонько сказал:

— У нас хорошие сонары, и приближение… гм, посторонних крупных объектов оператор не пропустит. Если по какой-то причине телефонная связь не будет работать, воспользуемся простейшим способом — гаечным ключом по ведерку, опущенному в воду. Серия частых ударов будет означать, что плывут… посторонние.

Мазур кивнул — примитивные способы бывают и самыми лучшими, стук железом по железу в воде слышен на полторы сотни метров — и сказал:

— Но ежели в этом аспекте… Мне, кроме ножа, ничего такого не полагается?

— Без приказа, извините, не могу разодолжить… — развел руками картинно-типичный старпом. — Мы с вами чисто теоретически обсуждаем разные варианты. Не обижайтесь, право…

— Да что вы, — сказал Мазур рассеянно. — Приказы не обсуждаются…

…Шерстяное водолазное белье. Брюки, куртка со вклеенным шлемом. Комбинезон, сапожки, пятипалые перчатки. Под шлемом к тому же — шлемофон, микрофонная коробка подсоединяется к трубке выдоха. Мазур понемногу обрастал снаряжением, как рыцарь — доспехами или новогодняя елка — игрушками. Ласты. Пояс с грузами и ножом, помочи, поясная манжета, верхняя манжета, нижняя манжета, жгут, герметизирующее кольцо, травящий клапан, фиксатор загубника… Глубиномер, компас, часы. Баллоны. Все. Аквалангист полностью изолирован от родной и близкой воздушной среды, он уже полностью автономен, как космонавт на Луне. Матрос подал ему бухточку тонкого пенькового канатика, Мазур присобачил ее к поясу. Повесил рядом фонарь.

Шлюпку слегка покачивало. Это был еще не конец — предстояли последние формальности. Мазур стравил лишний воздух из костюма, перевалился через борт, удерживаясь одной рукой за трап, вытянулся горизонтально, оценил свою плавучесть. Так и есть, один грузик явно лишний, но это много времени не отнимет, пряжка пояса так и сконструирована, чтобы расстегиваться моментально…

Рядом проделывал те же манипуляции Вася. Все, исторический миг грянул… Мазур сделал знак напарнику, оттолкнулся от борта, переворачиваясь вниз головой, пошел на погружение, держась возле спускового конца, уверенными гребками выдерживая направление. Мгновенно включились все наработанные рефлексы, он действовал, как безотказный автомат.

На первых десяти метрах, как обычно и бывает со всеми, заложило уши, и Мазур привычно продул нос, стравил воздух. Гидрокостюм плотно облегал тело, казалось, весь мир состоит лишь из гибкой резиновой скорлупы с живой плотью внутри, а все, что за ее пределами, и не реальность вовсе — туман, сон, морок… В общем, многие это испытывают.

Брызнули врассыпную какие-то мелкие рыбешки, плоские, сероватые. На пятнадцати метрах подступила со всех сторон, сомкнулась зеленоватая мгла. В такой новички и теряют ориентировку, но мы-то люди битые, нас на такой примитив не поймать… Вася идет хорошо, грамотно идет…

На двадцати восьми метрах стало гораздо светлее — такие штучки как раз и имеют место в северных морях, с их мутными слоями. Дно светлое, отражает солнечные лучи, а солнце стоит высоко и волнение минимальное…

Тридцать пять. Глубиномер работает исправно, поскольку — импортный. Отечественные до сих пор имеют скверную привычку работать точно только до тридцати, а глубже принимаются чудить.

Вася шел левее, чтобы не шибала Мазуру в физиономию струя его пузырей. Справа замаячила темная полоса — надо же, молодцы, спусковой конец они опустили чуть ли не рядом с бортом бедняги «Комсомольца».

Вот и все, они достигли дна, замерли в зеленоватом сумраке. Видимость была обычная для такой глубины — метров пять-шесть, дальше все расплывалось, тонуло в тумане. Нужно было все время делать поправку «на зрение» — под водой предметы кажутся больше, чем они на самом деле, да к тому же словно бы чуточку смещенными.

Совсем рядом, на границе видимости, сиротливо произрастал высоченный куст ламинарии, этакий первопроходец, собравшийся исследовать глубины — широкая буроватая лента, совершенно неподвижно вытянувшаяся между двумя угловатыми глыбами породы. Глыб тут было множество, любых размеров, рыбешки вились вокруг, как комарье.

— Мы на грунте, — сказал Мазур, машинально поправив на груди разъем телефонного провода. — Спускайте буи, только осторожнее там, чтобы по темечку не шибануло…

Они ждали несколько минут — и наконец вверху показалось смутно различимое пятно, неспешно опустилось, превратившись в большой решетчатый поддон, на котором покоились свернутые бухточками буйрепы[8].

Еще наверху решили не извращаться и не соблюдать инструкции буква в букву — буйков установили всего четыре, по два на каждую половинку. По команде Мазура поддон ушел вверх, и они вновь остались одни. Переглянулись, медленно поплыли вдоль высокого темного борта.

Мазур прекрасно представлял, как должен выглядеть протокол обследования, и потому мысленно уже сочинял насыщенную казенными оборотами и техническими терминами бумагу. Крен и дифферент судна (для данного случая следует употреблять оборот «части корпуса»), границы площади касания, наличие якорей в клюзах, положение и состояние руля, состояние винтов, наличие и характер повреждений корпуса, наличие и состояние грунта в трюмах, состояние надстроек, рубок, люков…

С последним пунктом было предельно просто — кормовая часть перевернулась вверх дном, и все до единой надстройки попросту сокрушило многотонной массой железа, смяв в лепешку о скальное дно. «Вообще работать в холодных водах одно удовольствие, — подумал Мазур мимолетно, — ни ила, ни водорослей, ни акул. С незабвенным фрегатом в теплых морях было не в пример труднее…»

Они проплыли мимо борта, остановились перед черным провалом, словно две мухи у распахнутого холодильника. В мощном луче подводного фонаря дико и нелепо лохматилось толстое железо, выгнутое мощным ударом, черными дырками зияли какие-то оборванные трубы. Мазур достал нож и осторожно постучал рукоятью по торцу ближайшей. Взвилось тяжелое облачко, крошки ржавчины опали, исчезли во мгле. Мазур подумал, что так и не уточнил, сколько человек погибло с «Комсомольцем». Впрочем, сейчас это неважно. Да и скелетов не найти — морская вода за десятилетия растворила кости без следа. А вот аквалангист…

После короткого обмена жестами Мазур прицепил к поясу напарника страховочный конец, и Вася, подсвечивая себе фонарем, ушел в глубину трюма. Белый луч фонаря постепенно тускнел, удаляясь.

Мазур остался ждать, обеспечив себе максимальный комфорт, какой только можно устроить в такой ситуации — лег на стальной настил трюма, оперся локтем, сжимая пальцами канат не сильно и не слабо, так, чтобы почувствовать малейший рывок. Струйки воздушных пузырьков понемногу образовали под нижней кромкой палубного бимса приличных размеров плоский пузырь, туманно пульсирующий на пределе видимости. Именно с помощью подобных пузырей лихие водолазы прежних времен ухитрялись насосаться спиртного под водой. Технология для понимающего человека проста: водолаз, зайдя в небольшое помещение затонувшего корабля, где только что отыскал бутылочку, начинает стравливать воздух из шлема, пока под потолком не образуется пространство, где можно дышать. Выныриваешь туда, отвинчиваешь шлем и хлебаешь из горлышка, сколько душе угодно. Нырнул трезвым — вынырнул пьянехонек, этот трюк еще в царские времена освоили…

Переменил позу — лежать так на твердой пайоле[9] было все же неудобно. Присел на корточки. Как ни присматривался, не смог разглядеть в глубинах трюма свет фонаря. На всякий случай дважды дернул трос, и тут же получил в ответ тройное подергивание, означавшее, что у напарника все в порядке.

Мгла сгустилась неподалеку от глыбы, к которой глаза уже привыкли? Нет, показалось…

Он поневоле вспомнил капитан-лейтенанта Сарвина. Не было ничего удивительного в том, что у того после всего испытанного малость поехала крыша, — но симптомчики были уникальные. Всякий раз, едва Сарвин оказывался под водой, ему начинало казаться, что из глубины вот-вот появятся длиннющие щупальца Великого Кракена, опутают, уволокут в бездну… И все это моментально проходило, едва глубина становилась меньше девяти метров — словно в мозгу включался безошибочный глубиномер. Лымарь вился вокруг него коршуном, почуяв отличный материал для своей засекреченной кандидатской, но так и не смог оснастить этот бзик медицинской терминологией…

Зеленоватая мгла и полное безмолвие. В трюм заглянул пучеглазый морской окунь, с таким видом, словно бывал здесь не единожды, но Мазур махнул ластом, и визитер мгновенно исчез за пределом видимости.

Вдалеке показалось белое пятнышко, и Мазур принялся не спеша сматывать трос. Пятнышко обернулось колышущимся лучом, подплыл напарник. Покачал головой. Достал нож и нацарапал на темном стальном листе хорошо различимые буквы: ВООБЩЕ НИ ХРЕНА.

Мазур вынул свой нож, нацарапал: НОС.

…Они повторили ту же операцию в носовой части — на сей раз потратив вполовину меньше времени, потому что меньше был и объем трюма. Ничего. Пусто. Мазур связал за горлышки большие пластиковые бутылки с пробами воды, прицепил это ожерелье к поясу, подал сигнал.

Всплывали со всеми предосторожностями, как полагалось — не обгоняя пузырьки выдыхаемого воздуха, время от времени глядя на секундные стрелки часов.

Неуловимый миг, когда перед глазами словно распахивается неощутимый занавес, отделяющий воду от воздуха, — и Мазур вынырнул метрах в трех от шлюпки. Перевалился через борт, стащил баллоны, отвязал бутылки. Задрал голову.

Над бортом свесились встречающие. Света, как и полагалось дельной журналистке, нацелилась на него видеокамерой. Мазур стянул шлем, похлопал по плечу Васю, избавлявшегося от своих баллонов и груза, кивнул матросу. Тот в три гребка подогнал шлюпку к борту. Мазур полез вверх по штормтрапу, не испытывая никаких особенных чувств, поскольку совершенно не представлял, что нужно ему испытывать — разочарование или облегчение. Полагается вроде бы облегчение — нет там никаких контейнеров, никакой отравы… Но ведь все сложнее?

— Ну? — спросил Кацуба.

— Пустышка, — сказал Мазур. — Заброшенная консервная банка. Нет там никаких контейнеров, вообще ничего нет. А это полностью подтверждает первоначальную версию, согласно которой «Комсомолец» разгрузился в Тиксоне перед тем, как нагрянул «Шеер»…

— Ну и лады, — сказал Кацуба. — Чайку попей и будем отписываться.

— А труп вы не искали? — спросила Даша.

— Осматривали дно вокруг обеих половинок, — сказал Мазур. — Там ничего подобного нет.

— Вы хорошо искали?

— Послушайте… — сказал Мазур. — Там, внизу, видно не дальше, чем на пять метров. Искать пришлось бы практически вслепую, а территория поиска — огромная. Можно, конечно, разбить дно на квадраты, опустить туда фонари и с недельку обшаривать дно. Но и тогда не ручаюсь за результат. Хотя бы потому, что его могло вынести на поверхность, и труп уплыл неизвестно куда по воле волн… Искать в море одиночного покойника — предприятие безнадежное. С удовольствием бы помог, но вот помочь-то и нечем…

«И вообще непонятно, почему этим делом занимаетесь вы, очаровательная, — добавил он мысленно. — Гибелью военнослужащего при подобных условиях должна заниматься военная прокуратура, ее дознаватели либо те же пограничники… На кой черт этот аквалангист уголовному-то розыску сдался?»

Он принялся стаскивать комбинезон, слегка постукивая зубами — холод давал о себе знать. Старпом, вряд ли случайно оказавшийся рядом, когда все остальные отошли, тихонько сообщил:

— На локаторе имели место странные отметки.

— Какого плана? — не глядя на него, спросил Мазур.

— Полное впечатление, что на приличном отдалении ошивалось некое быстроходное суденышко. Точно определить не удалось, но чересчур уж проворное для сейнера. Минут десять назад ушло.

— Не люблю неопределенности… — проворчал Мазур.

Глава десятая

Провинциальные посиделки

Завтракали в ресторане — Кацуба настоял, заявив, что у них, если как следует подумать, маленький праздник. Во-первых, состоялось первое погружение, во-вторых, неведомый противник начал предпринимать активные мероприятия — а потому, согласно профессиональному цинизму, подобные события следует безусловно относить к праздникам. Дискутировать с ним не стали — частью из субординации, частью из того самого профессионального цинизма.

Кормили, в общем, лучше, чем можно было ожидать — явно сказывалось наличие некоторого числа иностранцев, перед коими на Руси принято пресмыкаться с тех пор, как на Руси завелась интеллигенция и втолковала народу сей нехитрый тезис, заразив собственным комплексом неполноценности.

Иностранцев, правда, оказалось не так уж много — зато Мазур сразу узрел ту американскую парочку, с которой произошло не так давно маленькое недоразумение. Оба старательно притворились, что знать не знают вошедших, и начали хлебать пивко не хуже исконно русских индивидуумов.

Неподалеку за столиком обнаружился и почтенный седовласый дедушка, побывавший понятым, когда Мазура столь шумно и старательно уличали в неприкрытой педофилии, сопряженной к тому же с насилием. Поначалу он сделал круглые глаза, а потом старательно избегал встречаться взглядом, недоумевая от всей души, почему столь растленный тип, украшенный выразительными царапинами, обретается на свободе.

— Этот, что ли, мухомор? — спросил Кацуба.

— Ага, — кивнул Мазур.

— Ишь, скукожился… Да, знаешь, я тут перекинулся парой слов с очаровательной Фаиной. Выразил искреннее недоумение столь циничной провокацией против мирных ученых. Так вот, Фая тебе выражает искреннее сочувствие, грозила самолично разобраться со стервой Лизкой. Очень она за тебя переживает, Фаина-то, глянулся ей подводный богатырь… Трахнул бы ты ее, что ли? В часы, отведенные на личное время…

— Опять приказ? — сухо спросил Мазур.

— Да нет, на сей раз исключительно мужской циничный совет. Уберечь тебя хочу от спермо-токсикоза.

— Иди ты, — без особой злобы отмахнулся Мазур.

— Ладно… Но ты с Фаей все же почирикай, она деталями интересуется, очень ей хочется Лизку уесть, там какие-то мне пока не известные, но безусловно имеющие место контры…

— Опаньки, — сказала Света, беззаботная и свеженькая поутру, словно и не болталась с варягом неизвестно где всю ноченьку напролет. — Вон знаменитость сидит. Я к роли старательно и долго готовилась, всю шантарскую желтую прессу назубок выучила…

— Где?

— А во-он… Который мордастенький. С косоглазой.

Они с сомнением обозрели маленького пожилого мужичка с обширной лысиной и грустной поросячьей мордочкой состарившегося сатира. На знаменитость он походил не более чем Мазур на плясунью из парижского кабаре «Крейзи хорс».

— Этот-то?

— Газеты читать надо, сиволапые… — фыркнула Света.

И в ожидании горячего поведала всю историю. Лысый оказался гнуснопрославленным шантарским поэтом Никифором Ярёмко, искавшим здесь убежища от житейских бурь.

В безвозвратно ушедшие времена советской власти Никиша Ярёмко служил заведующим отделением в шантарской психушке — и страстно лелеял мечту стать поэтом, но по причине клинической бездарности получалось плохо. Точнее говоря, не получалось никак. Даже партийная пресса отказывалась брать его уродливо зарифмованные опусы о победной поступи развитого социализма и единодушном отпоре заокеанским проискам — а это о многом говорит…

К счастью для Ярёмко, в Шантарске жило много настоящих поэтов. К несчастью для поэтов, они, маясь угнетенными коммунизмом душами, лакали водочку в ужасающем количестве, после чего, устав гонять маленьких зелененьких цензоров, приземлялись в психушке, где их ласково убеждали, что цензоры, честное слово, привиделись, как и черти.

Вот тут Никиша Ярёмко развернулся во всю ширь. Точные детали его соглашений с белогорячечными поэтами покрыты мраком неизвестности, но суть широкой публике стала известна с началом перестройки. Жук Никишка попросту мягонько вымогал у вверенных его попечению витий по паре-тройке стишков, которые потом и публиковал под своим именем. В обмен поэты получали смягчение режима, освобождение от особенно болючих процедур, а также выписку раньше срока. Оказавшись на свободе, они старательно помалкивали, прекрасно понимая, что им предстоит еще не одна ходка в психушку, а потому лучше поддерживать с Ярёмкой добрые отношения — хрен с ним, пусть подавится… В конце концов, рифмованную дань они отбирали по известному принципу: на тебе боже, что нам негоже, резонно полагая, что для Никишки сгодится и осетрина второй свежести.

Литературные критики, малость поудивлявшись, отдались привычной схеме и написали стандартно — мол, начинающий поэт учел советы и пожелания, после чего улучшил свое мастерство… Кое-кто пронюхал правду, но не хотел связываться — Никиша Ярёмко, трудолюбиво разнося по редакциям и издательствам хапаное, как-то незаметно заматерел, попал в струю, издал парочку сборников под романтическими названиями и проскочил в Союз писателей (половина коего тоже ходила в Ярёмкиных клиентах, а потому, стиснув зубы, проголосовала «за»), а кроме того, проторил ходы и в столицу — обворованные поэты-алкоголики как-никак были талантливыми, даже их третьесортные стишки, пожертвованные забросившему медицину рэкетиру, могли создать тому, кто их публиковал под своим именем, добрую репутацию.

Ярёмко пополнел, заматерел, пролез даже в руководители городского объединения молодых поэтесс «Чудное мгновенье». И там-то развернулся по-крупному — как широко стало известно в узких кругах, опубликовать свои вирши сможет любая, даже самая бездарная стихослагательница, если только она достаточно смазлива и готова обсудить свое творчество с Никишей, пребывая в горизонтальном положении. Иногда, поскольку женский язык без костей, подробности проникали к кавалерам смазливых поэтессочек, и пару раз Ярёмко был серьезно бит, но как-то научился уворачиваться от этаких неприятностей. Понемногу он и сам начал рифмовать чуточку получше, чем прежде, так что и его собственные стишата проскакивали в печать. Правда, контраст меж ними и уворованными у запойных талантов был столь разительным, что критики частенько отделывались дежурной фразой — мол, творчество Ярёмко весьма неровно. Впрочем, иные лишний раз видели в этом признак гениальности.

Погубила Никифора перестройка, к которой он поначалу попытался добросовестно примазаться, наляпав кучу басен, где в облике благородного льва представал Ельцин, а в виде всевозможного гнусного зверья — его политические противники. Басни даже увидели свет на страницах газеты «Глас демократии», возглавляемой еще одной пациенткой Ярёмко, Машей Душкиной.

Но вскоре грянули черные времена. Психиатрия как-то враз растеряла карательный престиж и была отдана на поношение горластой толпе демократических интеллигентов вместе с дюжиной других государственных институций, признанных тяжким наследием советской империи, от которого следует срочно избавиться.

Вот тут злопамятные поэты развернулись во всю свою русскую широкую душеньку, наперебой перетряхивая грязное бельишко на страницах газет и с экрана. Поэтесса Травиата Федяшкина (ради справедливости стоит добавить — единственная среди пациентов Никиши настоящая шизофреничка, смертельно обиженная к тому же тем, что Никиша отказался с ней переспать, ибо страшна была, как смертный грех) пошла дальше — публично обозвала Ярёмку майором КГБ, лично пытавшим ее в психиатрических застенках за неприятие советской власти (что было брехней, поскольку до того, как окончательно подвинуться умишком, Травиата тиснула полдюжины поэм о боевых и трудовых свершениях комсомола, за что получила от ЦК ВЛКСМ какую-то медальку).

Ярёмко пытался оправдываться. Не получилось. Во-первых, в те угарные времена никому ничего невозможно было доказать, а во-вторых, Никифора тут же поразил в самое сердце пьющий талантище Пятериков, заявивший в печати, что в свое время коварно подсунул вору Ярёмке целых три акростиха, что ежели прочесть такие-то и такие-то стихотворения, опубликованные экс-психиатром под своим именем, первые буквы строчек составят незатейливые изречения: «Ярёма — вор», «Ярёма — козел», «Ярёма — графоман» и даже «Ярёма — п.з. а».

Шустрые журналисты и вообще интересующиеся кинулись листать указанные сборнички. Оказалось, все правда, так и обстоит, акростихи наличествуют, и матерный в том числе.

Вот тут Никифора стали бить всерьез, кому не лень. Карьера рухнула в одночасье, юные поэтессы переметнулись к денежным спонсорам, газеты издевались, поэтесса Травиата, раздобыв где-то красной краски, исписала весь Никишкин подъезд гневными обличениями (она бы и окна побила, но Никифор обосновался на седьмом этаже). Даже столичные критики, столько лет исправно принимавшие в презент кедровые орешки, копченое шантарское сальце и водочку «Золото Шантары», развернулись, стервецы, на сто восемьдесят градусов, щедро полив бывшего друга грязью.

В поисках спасения Ярёмко забился аж в Тиксон, ибо дальше бежать было некуда. Здесь было малость полегче, и Никифор прижился, устроился фельдшером в порту, иногда тискал в местной газете убогие стишата, а потом женился на единственной у экзотического народца путоранов поэтессе с непроизносимым именем. Узкоглазые тесть с тещей подкидывали оленинки и морошки, Ярёмко помаленьку переводил супругины вирши на нормальный русский язык — словом, так-сяк существовал…

— Ну и хрен с ним, — сказал Кацуба, выслушав душещипательную историю падения классика. — С Кристиансеном-то как?

— Как инструктировал, во всех позициях…

— Это лирика, а резюме?

— Ох, резюме… — вздохнула Света. — Если он разведчик — то разведчик супергениальный, а я что-то сомневаюсь, что этакого мастера штучной выделки пошлют сюда пакостить заштатной ракетной базе… По моему глубокому убеждению, которое готова отстаивать, — обыкновенный придурок. Повернутый на «зеленых» прибамбасах так, что дальше некуда. У него с собой толстенная папка с вырезками и снимками — как его в Бергене отрезали автогеном от ограды, когда он себя цепью приковал, как его в Бремене лупят дубинками полицаи, как он в Африке протестует против охоты на леопардов, а местные его гнилыми бананами закидывают… И так далее. Конечно, дело не в этом альбомчике — наш Глагол и почище сляпает, — а в моем опыте. Если ты за мной признаешь определенную профессиональную хватку и чутье, то уж поверь — пустышку тянем…

— Признаю, — проворчал Кацуба.

— Дальше разрабатывать? Уже замуж зовет усиленно, дурило скандинавское…

— Разрабатывай вялотекуще, — подумав, распорядился Кацуба. — На безрыбье-то… А вообще — жуйте побыстрее, соколы мои. Какой сегодня день, кто помнит?

— Суббота, — доложил Шишкодремов.

— Верно, — кивнул Кацуба. — Банный день. И грозит нам сегодня роскошная по здешним меркам банька. Понимаете ли, вчера в городской управе беседовал я с одним столоначальником — из тех, что трут жопой кресло не один десяток лет, пережили все реформы с зигзагами, да и нас с вами переживут… Так вот, оный титулярный советник возлюбил меня невероятно. И приглашал нас всех посетить сегодня его баньку с таким усердием, словно мы грудастая восьмиклассница с ногами от ушей, а он — южный мандаринщик. Я, конечно, согласился. Когда вокруг ничем не примечательной ученой шоблы начинает вдруг порхать с изъявлениями горячей любви этакий местный ярыжка, не имеющий в нас вроде бы никакого интереса, когда он в гости на аркане тащит, словно овеянный традициями горец, — режьте мне голову, присутствует подтекст и двойное дно. Я бы понял, клюнь он на Светку, но он ее и в глаза не видел… Так что, соколы, париться мы поедем, но ухи держите востро. Место отдаленное, там можно и базар устроить вдали от лишних глаз, и скальп ласково снять…

— Мне его трахать? — деловито спросила Света.

— Поглядим по обстановке, — сумрачно сказал Кацуба. — Как бы самих не попытались трахнуть…

…По здешним меркам, заимки власть имущих располагались в приличном отдалении — километрах в десяти от Тиксона. Этакий уютный поселочек из пары дюжин небольших особнячков, обнесенных, вот удивительно, высоченными дощатыми заборами. Привилегии — вещь относительная, и обычное в других местах дерево здесь, надо полагать, служило колоритным признаком элитности. Крохотный эдемчик, затерявшийся среди голых сопок, за которые уходила линия электропередачи.

Встретил их субъект лет пятидесяти, отмеченный всеми видовыми признаками полуответственной канцелярской крысы — сытенький и крепенький, наигранно-бодрый, свой в доску. Кацубе он чуть ли не кинулся на шею, изображая пылкую радость, да и остальных приветствовал так, словно они были официальной делегацией из столицы, способной растереть карьеру крепыша в пыль. Именовался он без затей — Николай Владимирович, — но тут же заявил, что для всех он просто Владимирыч.

Банька оказалась уже натопленной. Первой по-рыцарски туда отправили Свету, а остальных просто Владимирыч усадил за стол под открытым небом — угощаться пивком со всевозможной рыбою. Стол и кресла были опять-таки деревянными — что в Шантарске, надо полагать, соответствовало дорогому итальянскому гарнитуру.

Разговор, в общем, клеился — но Мазур скоро заметил, что радушный хозяин отчего-то нервничает, стараясь это бездарно маскировать. Вряд ли такое поведение местного Амфитриона осталось незамеченным Кацубой с его волчарами — и Мазур, чисто символически омачивая губы (завтра вновь предстояло идти под воду, так что они с Васей маялись пошлой трезвостью), особо не беспокоился, но был настороже.

Выслушав очередную витиеватую похвалу Кацубы мэру, просто Владимирыч изобразил на лице сложную гамму чувств, осторожненько сказал с таким видом, словно готов был в любую секунду с готовностью отречься от изрекаемого:

— Вот только романтик он у нас…

— Что ж, иногда это плюс, а иногда и минус… — кинул Кацуба иезуитскую реплику.

— Как вам сказать… даже у романтиков рождаются вполне дельные планы.

— Вы что-то конкретное имеете в виду?

— Заповедник и туристические маршруты…

Он не успел развить тему — за забором послышался шум тихо подъезжающей машины, и просто Владимирыч сразу сбился с мысли, облизнул губы, ерзнул. Мазур перехватил взгляд Кацубы, мгновенно ставший жестким, чуть заметно кивнул. Приготовился к любым неожиданностям, хотя и не представлял, что делать, ежели через забор полетят гранаты. Ну, не будем столь уж мрачно нагнетать…

Высокая калитка распахнулась от энергичного пинка, и во двор уверенно повалили крепкие ребята. Пятеро. Никакого оружия на виду. И среди них не было никого из тех, с кем Мазур недавно играл в ножички. Можно считать это обнадеживающим фактором или рано делать выводы?

Он решил, что рано. Сидел и недоуменно, как полагалось по роли, таращился на вошедших. Крепкие ребята, корпусные, один и вовсе — самоходный шифоньер…

— Позвольте, что вам тут… — пискнул было просто Владимирыч, но тут же заткнулся, когда у него перед носом замаячил ствол ТТ.

Мазур готов был душу прозакладывать черту, что удивление и испуг хозяина — наигранные. Ждал, козел, именно такого визита именно этих ребят…

Увидев пистолеты в руках двоих, кандидат наук Проценко, известный как майор Кацуба лишь половине присутствующих, повел себя, как и надлежит бородато-очкастому интеллигенту столичного розлива, столкнувшемуся с грозно-угрожающим местным колоритом, — вскочил, опрокинув пивную бутылку, громко, натурально ойкнул.

— Сидеть, рожа, — посоветовал Шифоньер, покачал на ладони зеленую рубчатую гранату и ласково пояснил: — Ты ее не бойся, профессор, она ручная…

Вообще-то он производил впечатление. Мазур старательно ссутулился, в темпе прокачав пару вариантов дальнейшего развития событий, если от Кацубы последует условный сигнал.

Четверо рассредоточились вокруг стола. Шифоньер, безусловно, главный, взялся за спинку стула Шишкодремова, стряхнул его, как котенка, уселся сам. Медленно, накачивая напряжение, обозрел присутствующих, положил гранату перед собой и, катая ее ладонью, заявил:

— Значит, так… Я буду спрашивать, а вы, соответственно, отвечать. А кто не будет отвечать, того будут бить, может, и ногами. Усекли?

«Он умнее, чем выглядит, — подумал Мазур. — Глаза хитрющие, забавляется, неандертальца лепит…»

— Ты тут старший, падла очкастая?

— Ага, — промямлил Кацуба.

Пистолеты были только у двух, остальные, если и вооружены, пока ничего не вынули. А стоят все же неграмотно, не учены кой-каким премудростям…

— Как звать?

— М-миша… Иванович…

— А я — Гриша. Агафонович. Ты не скалься, сука, моего батяню и в самом деле Агафоном крестили…

— Помилуйте, я и не скалюсь… — промямлил Кацуба.

— А то смотри у меня!

Поймав многозначительный взгляд Кацубы, Мазур понял, что настал его выход. В рамках образа. Сказал рассудительно, как и пристало обстоятельному мужику:

— Ребята, объясните хоть, в чем дело. Вроде бы никому на мозоль не наступали…

— Тоже доцент? — скривился Гриша.

— Аквалангист, — спокойно сказал Мазур. — Нам доцентов как-то не присваивают…

К некоторому его удивлению, Гриша на какое-то время перестал изображать полярного людоеда. Всерьез, не без доброжелательности улыбнулся:

— Ага, понятно… Давно ныряешь?

— Не особенно, — сказал Мазур. — Годочков поболе пятнадцати, но поменьше двадцати…

— Ну ладно, — сказал Гриша опять-таки без выпендрежа, — ты пока сиди и пей пиво, а доцент пусть поет во весь голос… Ну, Миша Иванович, яйца дверью прищемить или сам заговоришь?

Он мигнул, и тот, что стоял за спиной у Кацубы, врезал майору сплетенными ладонями — по шее, пониже спины, не вырубил, но заставил ткнуться физиономией в стол. Кацуба, опасливо оглядываясь, пробормотал:

— Ну зачем так-то…

— Говори, сука! — рявкнул Гриша во всю мощь легких. — Кто тебя сюда послал с твоей коробкой?

— Позвольте, я сейчас… — забормотал Кацуба. — Вы не подумайте, я только документы достану… — Он вытащил из внутреннего кармана удостоверение, подсунул его Грише. — Вот это удостоверение, это командировка от института… Все написано…

Гриша мельком заглянул, бросил бумаги на стол:

— Я тебе сейчас эти бумажки в задницу забью и велю пердеть, пока не вылетят… Кто тебя сюда послал? И зачем?

— Там же написано…

Кацуба получил еще один удар, посильнее, вновь впечатался физиономией в стол, на сей раз основательно расквасив нос. Торопливо промокая лицо носовым платком, он зачастил:

— Честное слово, все так и есть, как в бумагах написано…

— Ни хрена они хорошего обращения не понимают, Гриша, — грустно констатировал один из подручных верзилы.

— Это точно, — кивнул Гриша. — Ни капельки не понимают. Придется воспитывать… Долго, старательно и больно. Начать, конечно, сподручнее всего с очкастого… Или нет? Девочку-то куда подевали? Девочки, они пугливее…

Как по заказу, именно в этот момент распахнулась дверь баньки, показалась Света, распаренная, облаченная в роскошный пушистый халат гостеприимного просто Владимирыча (все это время сидевшего истуканом и притворявшегося, будто ему жутко страшно). Недоумевающе пожала плечами:

— В чем дело, мальчики?

— Ага, — радостно сказал Гриша. — Вали-ка сюда, симпатичная, только не визжи, а то обижу…

Она робко приблизилась. Гриша неуклюже вылез из-за стола, взял ее за подбородок:

— Вот это — кто?

— Ученые. Из института…

— Стоп. А ты — кто?

— Я из газеты…

— Стоп, — сказал Гриша грозно-ласково, посильнее стиснув ее подбородок. — Вранье кончаем. Ты не слышала, а мы тут играем в «Поле чудес». Ответы должны быть абсолютно правильными… Вот ты мне сейчас и расскажешь, кто их сюда послал, кто тебя сюда послал, и вообще зачем вас сюда послали…

— Да я журналистка, могу документы показать…

— Я тебя сейчас поставлю раком прямо посреди двора, кукла гребаная, так вдую, что сережки слетят!

Она выглядела невероятно испуганной, но стойко молчала.

— Значит, так, — заключил Гриша. — Толик, ком цу мир! Веди куклу назад в баньку и там вдумчиво поспрошай. Только смотри, чтобы ротик у нее был не занят, а то знаю я тебя…

И сильным тычком отправил Свету в объятия одного из своих. Тот подхватил девушку на лету, поволок в баню, как она ни визжала и ни вырывалась.

— Что за симфония! — вскрикнул вдруг Кацуба.

Это был сигнал конкретно Свете, и Мазур приготовился к тому, что вскоре будет подан второй. Дверь захлопнулась, слышно было, как в баньке отчаянно визжит Света, потом наступила полная тишина.

Гриша оглянулся чуточку удивленно — молчание его озадачивало. Но он не собирался упускать инициативу и терять темпа. Вновь уставился грозным взглядом:

— Если эта Зоя Космодемьянская окажется крепкой, придется, тварь очкастая, с тобой заниматься. Тебя-то мы трахать не будем, не педики, но от того тебе будет еще печальнее…

Хлопнула дверь. На порог вышла Света, подбросила на ладони тяжелый ТТ и недоуменно вопросила:

— Мальчики, а вы еще копаетесь?

— Бей! — взревел Кацуба.

Молниеносно уклонился, в хорошем стиле захватил руку того бугая, что торчал над ним, вмиг выкрутил пистолет, припечатал лицом о стол, развернулся, взял Гришу на прицел.

Второго «пистолеро» сшиб Шишкодремов, но Мазур не видел в точности, как это происходило — он был занят, взмыл со стула, взял на прием последнего, остававшегося на свободе, вырубил в две секунды, быстренько обыскал и стал обладателем старенького, но ухоженного нагана.

Хозяин так и не шелохнулся — с неподдельным уже страхом остолбенело наблюдал, как нахальных визитеров обыскивают в темпе, оттаскивают в угол двора. Кацуба подошел, охлопал и его, покривился:

— Ничегошеньки, впрочем, по роже видно — кабинетная шестерка.

Гриша сидел, положив на стол громадные руки — как приказал Кацуба. Без сомнения, он умел проигрывать, ни разу не дернулся, ни единого мата не выплюнул.

Кацуба уселся напротив него, поиграл пистолетом:

— Там кто-то что-то такое вякал насчет очкастой гниды…

— Извиняюсь, — угрюмо сказал Гриша. — За лишние эмоции. Ордер покажите.

— Господи ты боже мой, — скривился Кацуба. — В мои-то годы и вдруг выслушивать такое хамство… Я что, похож на человека, таскающего в кармане казенные бумажки по кличке «ордера»? — Обернулся к Шишкодремову: — Сходи посмотри тачку.

— Ну, так я же тебе и предлагал поговорить по-хорошему… — набычась, сказал Гриша.

— Ты мне хамил, славянский шкаф, — грустно сказал Кацуба. — Девушку обижал, за интеллигента меня принял… Что теперь с тобой делать? В колодце разве что топить…

— Давай поговорим по-хорошему, — предложил верзила.

Вернулся Шишкодремов, молча покачал головой и продемонстрировал пустые ладони.

— Поговорить, значит… — задумчиво протянул Кацуба. — Так зачем ты на нас устроил монголо-татарский набег?

— Ну, хотелось узнать, что вам тут надо…

— А с чего ты вообще решил, что мы не мирные ученые, а кто-то еще?

— Да так, взбрело в голову… Ведь правильно взбрело? Оказались те еще волчары…

— Не льсти, — хмуро сказал Кацуба. — Лести не выношу. «Взбрело в голову» — это глупая отговорочка. Для пацанов. Что-то ты должен был пронюхать…

Верзила с видом крайнего простодушия пожал плечами:

— Да слухи пошли…

— Ну ладно, — сказал Кацуба, хозяйственно прибрал в карман гранату. — Это я заберу, ни к чему тебе такие цацки… Смотри, ребятишки твои зашевелились. Распорядись-ка, пусть в темпе встают, поддерживая друг друга, стеная и охая. И выметайтесь.

Вот тут Гриша по-настоящему опешил:

— Чего? Куда?

— На муда, — сказал Кацуба. — Мне с тобой, Гриша, возиться нет никакого интереса. Поэтому валяйте на все четыре стороны. Но чтобы здесь больше не отирались, садитесь в тачку и бейте по газам со всем усердием. И запомни: ты сегодня немножко посмотрел, на что мы способны, но я тебя заверяю: если начнешь делать пакости, если мне в городе станет неуютно, вот тогда-то и пойдут настоящие неприятности… Усек? Усек, спрашиваю?

— Усек, — признался Гриша. — Нет, ну давай поговорим…

— Не о чем пока, — отрезал Кацуба. — Не нужен ты мне, такой толстый и красивый… Ну? Особого приглашения ждешь? Вставай и дуй…

— Не люблю непоняток, — проворчал Гриша, поднимаясь.

— Кто ж их любит-то? — пожал плечами Кацуба. — Уж не посетуй, нынче я банкую, так что сматывайся, пока честью просят… Я не требую, чтобы ты непременно оценил мое высокое благородство души, но потом, на досуге, обмозгуй нашу встречу как следует, ты ж не тот дуб, какого лепишь…

— Отдай пушки, — буркнул Гриша. — И лимонку.

— Ну… — страдальчески поморщился Кацуба. — Я, конечно, добряк, но не до идиотизма же…

— Семечки выщелкни, если очко жмет…

— С пушками потом утрясем, если вести себя будешь правильно, — отрезал Кацуба. — Ну, процессия шагает!

Он отодвинулся в сторону, оставив меж собой и разбитым морально противником порядочное пространство. Те принялись отступать. На переправу Наполеона через Березину это, в общем, не походило, но и ликования не было никакого — крепкие ребята, иногда охая и морщась при неосторожном движении, гуськом потянулись в калитку. Гриша замыкал шествие. Проходя мимо Светы, он повернул голову и проворчал:

— Он тебя только попугать должен был…

— Верю, — ослепительно улыбнулась Света. — И все равно — поросята. Шагай уж, Геракл…

Кивком головы Кацуба отправил Шишкодремова за ворота — проследить за бесславным отступлением противника. Мазур увидел Шишкодремова настоящим — собранного, грациозно-хищного, как идущий по следу тигр.

— Ну вот, — вздохнул Кацуба, оглянулся. — Теперь ваша очередь, ангел мой. Сие логично, нет?

— Михаил Иванович, это кошмар какой-то… — торопливо начал хозяин.

И умолк, получив раскрытой ладонью по уху — что довольно болезненно и на какое-то время вышибает из равновесия. Спокойно подождал, когда просто Владимирыч малость оклемается, звонко передернул затвор трофейного ТТ, приставил дуло к голове враз побелевшего хозяина заимки и с некоторой даже ленцой изрек:

— Если я тебя, козел, сейчас утоплю в колодце, ни одна сволочь не хватится… И не пожалеет навзрыд. Отвечать на вопросы!

После чего началось полное духовное испражнение. Просто Владимирыч кололся, как сухое полено без сучков, с некоторой даже извращенной радостью стукача.

Великан Гриша по кличке Нептун оказался местным «крестным отцом». По шантарским меркам он был мелкой рыбкой по имени плотва, но здесь успешно играл роль первого парня на деревне, промышляя в основном «левой» рыбкой, отправляемой в губернский град, а также, согласно традиции, взиманием дани с залетных торговцев. Были еще делишки в порту, но опять-таки мелочь. Других хлебных местечек, с которых мог бы кормиться толковый криминал, в Тиксоне попросту не имелось. Просто Владимирыч, как легко догадаться, за мелкий процент обеспечивал должное прикрытие из своего кабинета в огромном здании, осененном выцветшим триколором.

— Мы бы тоже что-нибудь приватизировали, но здесь и приватизировать-то нечего, — тоскливо вздохнул просто Владимирыч. — Медеплавильный можно купить за гроши, только на черта он нужен, если медь выбрали?

Кацуба терроризировал его еще какое-то время, легонькими оплеухами и тычками дулом пистолета в висок побуждая выплевывать имена, даты и цифры. Наконец махнул рукой:

— Интервью окончено… Пошли, ребятки. Что-то меня не тянет нынче париться. Тебе-то хорошо, Светка, успела покайфовать…

И первым направился к калитке.

— Позвольте, как же теперь… — воззвал просто Владимирыч.

— А живи, как жил, гнида, — лениво отмахнулся Кацуба. — На хрен ты мне сдался, дурной такой? Надо будет еще поболтать, сам найду…

Они залезли в машину, проехав немного, подобрали Шишкодремова, доложившего, что «Волга» Нептуна проперла в город не мешкая. Выехав из поселка, Кацуба поинтересовался:

— Выражения недоумения последуют? Оттого, что я их отпустил?

— Следовало бы вообще-то… — протянула Света.

— Ерунда, Светик, — энергично сказал Кацуба. — Все, что мы слышали от этого хомяка, примерно совпадает с тем, что мне об этом Нептуне было известно допрежь. Все это — деревенская самодеятельность. Прослушивание эти ребятки организовать никак не могли. И на герра Микушевича нападали не они. Против нас играет кто-то не в пример более опасный. К тому же нет при мне нужной химии… Можно было, конечно, в темпе содрать полдюжины ногтей и намотать на забор пару метров кишок — но чует мое сердце, что ничего интересного не услышали бы.

— Но кто-то же нас им заложил? — буркнул Шишкодремов.

— Реплика по делу. Однако, Робик, у меня стойкое впечатление, что ответ на сей вопрос нам неинтересен… пока. Согласитесь, я развязал все красиво. Особо их не обижал, не унижал, зато дал понять, что с нами шутки плохи. Они-то продолжают пребывать в полной растерянности — а вот мы теперь знаем, что местного «хрестного батьку» отчего-то чертовски волнует и наша ученая экспедиция, и возня вокруг некоторых странностей. Что открывает простор для комбинаций. В лоб они нас больше атаковать не будут, поищут более культурные подходы… кстати, Володя, я тебе забыл сказать, но на «Ниве» за нами как раз двое из этих орлов и рассекали… Да, сдайте-ка пистолетики. — Он затормозил. — Ни к чему нам в городе таскать стволы, сейчас я их упрячу в запаску так, что ни одна собака не отыщет. Потом, может, и хозяевам верну, если примерно будут себя вести…

— Кого-то мне напоминает этот «крестный батька», — сказал Мазур задумчиво. — Похож на кого-то, кого я видел, и не так уж давно…

— А ведь верно, — откликнулся Шишкодремов. — Лицевой угол характерный, форма носа…

— Спецы вы у меня, — растроганно сказал Кацуба, старательно протирая носовым платком сваленные на сиденье пистолеты. — Что бы я без вас делал, золотые мои…

Глава одиннадцатая

Точка рандеву

[10]

Поначалу, вернувшись в гостиницу, Мазур немного опасался, что униженные местные орлы заявятся продолжить разговор, но никакой агрессии не последовало, противник в пределах прямой видимости так и не появился. Наступило время безделья, и он завалился на постель с купленной здесь потрепанной книжечкой полковника Фосетта — с удовольствием взялся перечитывать.

Вскоре приперся Кацуба, с непонятной гримасой полистал отложенную Мазуром книжку, кивком позвал в коридор. Они обосновались на привычном месте — у высокого окна, где были выбиты иные квадратики, и холодный ветерок знай себе посвистывал, врываясь в коридор.

— Тебе сегодня, как я понимаю, на встречу к вербовщику переться?

— А может, не ходить?

— Надо, Федя, надо, — сказал Кацуба. — Тут уже полгорода знает, что мы успешно сплавали и в первый раз сходили на дно. Странно только, что шизик Сережа пропал, а ведь собирался у тебя подробное интервью брать… Опять налакался, надо полагать. Словом, сходи и обскажи все как есть. У вас как с ним было договорено?

— Я ему звоню, он обговоренным образом называет время, а место заранее назначено…

— Интересно, — тихо сказал Кацуба. — Что-то он с телефоном явно осторожничает — «оговоренным образом»… Можно сделать вывод, что не он наши нумера прослушивает, вот и опасается… Ладно. Будем тебя прикрывать, вернее, постараемся сесть ему на хвост, куда-нибудь да должен привести.

— А может, взять его? — нерешительно предложил Мазур.

— Оно бы неплохо, — мечтательно сказал Кацуба. — Мило поболтать, потом — контрольный выстрел в голову… Не пойдет. Пленных нам девать некуда, а с трупом будет много возни. А главное, если это какая-нибудь контора, она ж разъярится, пакостить станет… А мы тут открыты всем ветрам. Так что придется тебе нести нелегкую стукаческую службу.

— Что говорить?

— А все как есть. Пустые трюмы и никакой отравы. — Он косо глянул на часы. — Пошли собираться, там еще Фаина рвется с тобой потолковать…

Спустившись на первый этаж, Мазур без колебаний направился прямиком к очаровательной Фаине, встретившей его с улыбкой, тут же сменившейся неприкрытой бабьей жалостью:

— Как она вас, паршивка…

— До свадьбы заживет, — философски сказал Мазур. — Одного не пойму — зачем понадобилось со мной такие номера откалывать…

Фаина оглянулась, понизила голос, хотя никого вокруг не наблюдалось:

— Я этой стерве еще устрою веселую жизнь. Придумала… И девку втянула.

— Она и в самом деле племянница?

— Ага. Сестрина дочка. Вот только зря я заранее Михаила Иваныча обнадежила…

— А что такое? — спросил Мазур.

— Запропал куда-то Никитин. Уж как его ни искали по всему городу…

— Кто?

— Знакомые. — Фаина поправила ничуть не нуждавшуюся в этом прическу, кокетливо улыбнулась: — Одинокой женщине на свете живется иногда тяжело, а порой и наоборот. Попросила знакомых, они обещали помочь…

— Загадочная вы женщина, — сказал Мазур. — Коли по одному вашему слову бегают по городу, чтобы милицейского лейтенанта за глотку взять…

— Ой, скажете тоже — за глотку! Порасспросили бы, только и всего… Хорошему человеку и помочь не грех. А то я виноватой себя чувствую — то-то не могла сообразить, отчего это Лизка так рвалась вместо меня подежурить за какой-то паршивый отгул, вроде и ни к чему ей был тот отгул…

— А сама она что говорит? — поинтересовался Мазур.

На личико Фаины словно бы набежала тень:

— Это бабские дела, вам неинтересные… Вертится. Врет мне в глаза, что вы и впрямь ее племянницу спьяну потащили в номер. — Она улыбнулась. — Только я от вас такого в жизни не ожидаю, вы мужчина положительный…

— Это я с виду такой, — сказал Мазур. — А как выпью, дурак дураком, хуже некуда…

— Скажете тоже! Повидала я пьющих…

Ей хотелось затянуть эту приятную беседу подольше, тут и дурак поймет, но за спиной Мазура возник Кацуба, покашлял:

— Поехали?

— И куда вы на ночь глядя? — огорчилась Фаина. — Я бы чаек вам поставила, варенье есть из свежей ягоды…

— Увы, — с нескрываемой печалью развел руками Кацуба. — Нужно в порт ехать, нам приходится после каждого погружения такую бумажную канитель разводить, что рехнуться можно…

— А вы потом заходите, чай никуда не денется… — но, делая это любезное предложение, она смотрела на одного Мазура.

— Эх, я бы на твоем месте… — вздохнул Кацуба, когда они оказались на улице. — Так откровенно тебя кадрят, что никаких недомолвок… Бери и пользуйся.

— А неизбежные сложности? — чуть фарисейски спросил Мазур, все же польщенный в глубине души.

— Оно, конечно, — согласился Кацуба. — У тебя уже Катюша на шее висит…

…Он остановил ветхий самодвижущийся экипаж за квартал от назначенного места, Шишкодремов со Светой проворно выскочили и, пройдя под тусклым уличным фонарем, разделились, исчезли во дворах.

— Кортик взял? — спросил Кацуба.

— Ага.

— Отдай, тебе сейчас надо быть чистым как стеклышко…

Мазур сунул ему кортик и вылез из машины. Тихая улочка была пуста, с одной стороны тянулись кирпичные пятиэтажки, с другой — бесконечный ряд двухэтажных дощатых домишек, построенных, надо полагать, в те времена, когда еще работал лесоперевалочный завод. Вдоль них тянулась привычная теплотрасса, под ней, почуяв прохожего, вяло зашевелилась беспризорная собачня.

Свернул вправо, во двор пятиэтажки, подумав мельком: «А в тех бараках зимой, надо полагать, хреновенько…» Прошел мимо тронутого ржавчиной «москвича» — машины тут идиллически оставлялись на ночь прямо на улице. Свернул в проход меж сараюшек — их тут лепилось неописуемое множество, сляпанных из ржавой жести, смутно белевших в полумраке облицовочных листов, раздобытых явно при строительстве теплотрассы. Посветил под ноги фонариком — консервные банки, вовсе уж неопределимый мусор, железяки какие-то…

Замер, насторожившись как зверь — впереди раздался короткий сухой треск. Именно так звучит выстрел «Макарова» на открытом пространстве — не в чистом поле, но в довольно просторном месте, не занятом строениями…

Ошибки быть не могло. Секунд двадцать он простоял, слушая тишину и гадая, что делать дальше. Пистолетной пальбы по соседству с точкой рандеву никакие инструкции не предусматривали. Может, вернуться в машину?

Военная привычка выполнять приказ, не отмененный последующим, в конце концов взяла свое. Он двинулся вперед, напрягая глаза, стараясь ступать бесшумно, лишь изредка включая фонарик на секунду.

Сараюшки кончились, открылся просторный двор с детской площадкой посередине — точка рандеву. Площадку построили очень давно и с тех времен не чинили, похоже, она пришла в полное запустение — повсюду торчат из земли толстые трубы и железные штыри, неизвестно для чего предназначенные в старое время, уже не определить. Кое-где сохранились качели, горки, сделанные из железа и потому успешно сопротивлявшиеся упадку. Большая беседка, где должен был ждать загадочный вербовщик, зияла дырами, крыша прохудилась.

Мазур двинулся туда. На пороге он вдохнул нерассеявшийся тухловатый запах пороховой гари, посветил фонариком — и все стало ясно в три секунды.

Дмитрий лежал на боку, откинув правую руку с блеснувшим в луче фонарика «Макаром». Мазур посветил еще и вскоре там, где рассчитывал, увидел коричневую гильзу. Один раз успел-таки пальнуть…

Низко наклонившись, Мазур наметанным глазом оценил то, что здесь произошло всего минуту назад. Бесшумкой работали, никаких сомнений — входное отверстие на затылке, выходное пришлось на левый глаз, зрелище не для сентиментальных барышень, но опознать Дмитрия все же можно…

Выскочил из беседки, погасил фонарик, сторожко прислушался. Поблизости определенно начинался небольшой переполох — как минимум две машины крутились по двору, взревывая моторами на первой передаче. Вдалеке, в щели меж сараюшек, Мазур увидел пронесшееся и тут же исчезнувшее сине-красное мерцание. Ну вот, милиция пожаловала, чертовски оперативно, надо отметить.

Он не изучил предварительно место, не наметил путей отхода — решили с Кацубой, что эти предосторожности излишни. Вот и лопухнулись, идиоты…

Пора было что-то предпринять. Мазур кинулся в ту сторону, откуда пришел, в темный проход меж сараев. Правильно — с противоположной стороны дворика сверкнули фары, сопровождаемые сине-красными вспышками мигалки. Сирены не воют, и на том спасибо…

Опа! Навстречу бежали, такой топот могли производить исключительно казенные сапоги. Сверкнули мечущиеся лучи сильных фонарей. А назад-то никак нельзя…

Мазур подпрыгнул, ухватился обеими руками за плоскую крышу ближайшей сараюшки, рывком взметнул туда тело, постаравшись сделать это бесшумно. Лег, распластался, прижавшись щекой к чему-то промозгло-холодному, ржавому — вопиющей противоположности пухового матраца. Ничего, не заметили бы…

Не заметили. Пронеслись по проходу, оглушительно бухая тяжелыми сапогами, светя фонариками. Кто-то со всего маху налетел на кучу железа, через которую только что осторожно перебрался Мазур — и, судя по звукам, растянулся во весь рост. Последовал взрыв мата, вполне уместный в столь печальной ситуации. Упавший принялся шумно высвобождаться, остальные подсвечивали ему фонариками, нетерпеливо понукали. Наконец вызволили.

— Морду рассадил, точно…

— Да пустяки. Побежали!

Они помчались во двор. Кое-где в далеких окнах с незадернутыми занавесками замаячили темные силуэты — обыватели, не обратив никакого внимания на выстрел, который вполне можно было принять за безобидный бытовой звук или детские шалости с петардами, теперь осознали свою ошибку и спешили утолить любопытство.

Мазур лежал, прикидывая, что делать дальше. Самое скверное — столь нежданный поворот событий не был с Кацубой обговорен… Не уедет, конечно, но может ринуться на поиски Мазура, и тут-то они точно разминутся, а остальные и вовсе неведомо где…

Нет, нужно убираться… Осторожно пошевелился — никакого предательского шума. Во дворе снова заревел мотор. Насколько Мазур мог рассмотреть из своего неудобного положения, одна из машин стала выезжать задом из узкого тупичка.

Он передвинулся левее, чтобы бесшумно соскочить, — и тут под ногой что-то провалилось с таким грохотом, что разбудить могло весь квартал. Уже прыгая вниз, он сообразил: ржавый железный лист не выдержал, провалился внутрь, а там угодил на что-то аналогичное, железо какое-то…

Помчался прочь. В лицо полыхнул свет фонарика, невидимый за кругом ослепительного света человек заорал со столь командной интонацией, что в принадлежности его к доблестным органам сомневаться не приходилось:

— Стоять!

Мазур, почти ничего не видевший, ослепленный, с крутившимися перед глазами радужными кругами, деликатничать не собирался. Ушел вправо, шоркнув спиной по стене сарайчика, чуть ли не наугад нанес несильный отключающий удар — и, оказавшись на свободе, рванул по двору в хорошем темпе…

И шарахнулся, чуть не налетев на сворачивавшую во двор машину, озарившую все вокруг сине-красными вспышками. Сбоку бухали сапоги, зажглось несколько фонарей.

— Стоять!

Справа остервенело загавкала собака, рвалась с поводка. Не раздумывая, Мазур остановился. Ничего другого не оставалось, его взяли в плотное кольцо, и прорваться удалось бы, лишь пустив в ход убойные боевые приемы, оставив за спиной не одного серьезно покалеченного, а такое он вряд ли мог себе позволить…

Заходившуюся от ярости собаку оттащили. К Мазуру протолкался кто-то, рявкнул:

— Что здесь делаешь?

— Да вот просто шел мимо… — сказал Мазур, щурясь от яркого света.

И понял, что эта сказочка не пройдет, — беглого взгляда на себя хватило, чтобы оценить, во что превратилась куртка. Как будто его долго и старательно возюкали в грязи.

Из прохода вылетел тот, которого Мазур легонько обидел. Заорал обрадованно:

— Взяли? Ну, я ему щас… Рука не гнется, так врезал, гад…

— Отставить! — рявкнул тот же голос. — Обыскать, живенько!

Мазуру ловко заломили руки, ткнули физиономией в капот милицейского уазика и проворно принялись шарить по карманам. Он покорно обмяк, поскольку глупо было бы сейчас что-то доказывать. Прижатый щекой к теплому железу, видел, как под луч фонарика подносят его документы.

— Не, я ему щас…

— Отставить, сказал! Лучше сбегай быстренько, узнай, что там у Сёмы…

— Ага, тарищ капитан!

— Все?

— Ничего больше нету.

— Ну, поднимите мне его… — распорядился невидимый за светом фонарей обладатель капитанского звания. — Так откуда такой вид? Вроде не пахнет спиртягой…

— Заблудился, — сказал Мазур. — Пока выбирался со двора, ухнул в какую-то дрянь…

— А сержанта зачем ударили?

— Я же не знал, что это сержант, — сказал Мазур. — Начался вдруг переполох, забегали, черта тут поймешь…

Из прохода вылетела собака, кольцо вокруг Мазура в одном месте разомкнулось — отскочили перед разъяренной овчаркой, а она, друг человека долбаный, кинулась так, что до Мазура долетела пена.

— Был он там, тарищ капитан! — азартно-обрадованно заорал проводник, пытаясь оттащить расходившуюся собаку и перекрикивая ее лай. — Рекс по следу, как по ниточке…

— В машину, — распорядился капитан.

Мазура чуть ли не бегом протащили по двору, затолкнули в крохотный кормовой отсек уазика, представлявший собой мини-камеру — вокруг решетки, ручки с внутренней стороны нет. Сквозь мутное стекло он видел, что стоявшая на противоположной стороне улицы машина Кацубы вдруг взревела и на хорошей скорости унеслась.

Глава двенадцатая

В темнице сырой

Уазик ехал целеустремленно, нигде не задерживаясь. К Мазуру никто из троих не обращался ни разу, меж собой они тоже не разговаривали, оставалось таращиться на полутемные улицы, пользуясь редкой возможностью обозревать внешний мир из зарешеченных окошек милицейской машины.

Он не испытывал особой тревоги, полагаясь во всем на Кацубу, — профессионалы своих не бросают и в более безнадежной ситуации. Однако в глубине души было чуточку неуютно — можно за здорово живешь угодить в хитросплетение ведомственных интриг, где иногда гораздо хуже оказаться не виноватой ни в чем разменной монеткой, нежели последним душегубом…

Приехали, кажется. Машина остановилась у двери без вывески, дверцу отперли, Мазуру велели выметаться и шагать вперед без лишних фокусов. Он поднялся по трем выщербленным бетонным ступенькам и оказался в небольшой обшарпанной дежурке, где с одной стороны сидел за пультом усталый старшина, а с другой размещался «обезьянник» — клетка из толстых железных прутьев, занимавшая добрую половину помещения.

Туда Мазура запихнули без всяких церемоний, заперли, двое конвоиров, сержант и капитан, удалились куда-то в глубины здания. Капитана Мазур успел рассмотреть — в годах, худое апатичное лицо старого служаки, повидавшего все на свете и выслушавшего от клиентов все сказки, какие только может измыслить распаленное воображение.

Обилием постояльцев «телевизор» не мог похвастаться — там, кроме Мазура, куковали только двое. Один, вроде бы абсолютно трезвехонький, одетый чисто и неброско, зыркнул на Мазура, но общаться не пожелал, сидел, напряженно шевеля губами, кося глазом на каждое шевеление вокруг, — напряженный, собранный, лихорадочно думавший свою неизвестную думу. «Пожалуй, есть что-то за душой, — определил Мазур, — вон как ерзает…»

Второй, в отличном, но испачканном и заблеванном костюме и сбившемся под мышку галстуке, общаться не мог по причинам чисто технического характера — лежал на грязном полу, вольготно разметавшись навзничь, похрапывал, выдыхая лютый перегар. Время от времени он начинал беспокойно ворочаться — видимо, вот-вот должен был очухаться. Судя по плачевному состоянию физиономии, он основательно проехался левой стороной фейса по асфальту, но все уже успело подсохнуть.

Мазур опустился на узенькую скамеечку, стараясь обрести полное хладнокровие. Лежащий что-то громко, внятно забормотал. Прислушавшись, Мазур поднял брови.

Старшина, не обремененный срочными делами, вылез из-за стойки, подошел, заинтересованно склонился:

— Что он там?

— Просит Эвелину подоткнуть одеяло, а то очень уж жестко, — сказал Мазур. — По-английски просит, что характерно.

— Ну?

Пьяный забормотал громче.

— Точно тебе говорю, — сказал Мазур. — А сейчас требует у бармена еще порцию виски. Опять-таки на чистейшем английском. Звякните в гостиницу, может, ищут давно…

— Хрен моржовый, — с чувством сказал старшина. — Ни единого документика не было, подобрали ребята, когда мордой улицу натирал… Уши ему потри, а? Вдруг и в самом деле с ног где-то сбились…

Добросовестно выполнив просьбу, Мазур по собственной инициативе рявкнул пьяному в ухо на его родном языке:

— Бар закрывается, старина! Выметаться пора!

Заграничный алкаш, не открывая глаз, послал его подальше, повернулся на бок и подсунул ладони под щеку.

— А ну его, — философски махнул рукой старшина. — Проспится, в постельку захочет — как-нибудь договоримся. Он у нас и не десятый такой… А ты, выходит, по-ихнему волокешь?

— Есть немного.

— За что взяли?

— По недоразумению, — сказал Мазур.

Старшина умудренно оглядел его, покачал головой:

— По-иностранному знаешь, трезвый, но пачканный и царапанный — чего-то я в такие недоразумения плохо верю…

— Угадал, — сказал Мазур. — Шпион я, тебе первому, как родному…

— Ври, — лениво сказал старшина. — Тоже мне… Сиди уж, думай. Один уже думает, все извилины заплел…

И вернулся на свое место, перестав обращать внимание на клетку. Мазуру хотелось курить, но сигареты выгребли вместе с прочим содержимым карманов, а просить у старшины гордость не позволяла.

Минут через двадцать вернулся сержант, извлек Мазура из клетки и повел в глубь здания. Смотрел он без особой враждебности — значит, не тот, которого Мазур легонько приложил в проходе. Это хорошо, меньше сложностей…

В крохотном кабинете сидел апатичный капитан, уже снявший бушлат, — а в сторонке, у стены, скромно примостилась на шатком стуле очаровательная женщина Даша Шевчук, глядя на Мазура сквозь сигаретный дым испытующе, не без насмешки.

— Этот и есть? — спросила она почти равнодушно.

— Он, орелик, — кивнул капитан. — Прятался там где-то, потом удирать пустился, оказал сопротивление сотруднику…

— Если бы я видел, что это сотрудник, — сказал Мазур покаянно. — Темнота, переполох, все бегут куда-то, ничего не поймешь…

— А вы-то что там делали? — напористо спросил капитан, перебирая машинально документы и скудные пожитки Мазура. — В таком виде?

Мазур оглядел себя — при ярком свете лампочки вид у куртки был вовсе уж печальный, пропала куртка, придется опять Кацубу в расходы вводить…

Он более подробно изложил свою легенду — пошел вечерком в гости к знакомой, но заблудился по незнанию города, бродил по непонятным закоулкам, споткнулся, влез в мусорную кучу, измазался, услышал суету милицейских машин, решил обойти стороной, тут на него кинулся неизвестный с фонарем, принял его за хулигана, побежал…

Капитан мог бы и не ухмыляться с неприкрытым профессиональным цинизмом — Мазур сам чувствовал, что сметанная на живую нитку баечка выглядит тут жалко и беспомощно…

— А на крыше что делали? — спросил капитан, подождав, не расцветит ли Мазур свою историю деталями покрасочнее.

— На какой крыше?

— Видел сержант, как вы с крыши спрыгнули, — устало, даже вяловато поморщился капитан. — И как это вы ухитрились в том проходике с сотрудниками разминуться, если на крыше не лежали?

— Не лежал я на крыше…

— А если сравнить ржавчинку с куртки и с крыши?

Мазур решил помолчать — крыть было нечем.

— А возле трупа что делали?

— Возле какого трупа? — возопил Мазур.

— Собака прямо к вам вывела…

— Дура она, ваша собака, — сказал Мазур. — Первый попавшийся след нюхнула…

— Хватит, — сказал капитан веско. — Тут вам, дорогой товарищ ученый, не Питер, тут врать надо умеючи… Придется вам до утра поскучать на нарах, а утром…

Даша встала, шепнула ему что-то на ухо. Капитан поднял на нее глаза, выслушал, хмуро обозрел Мазура, пожал плечами:

— Мое дело маленькое… Если такая необходимость… — и нехотя встал. — Андрей, ты тут побудь…

— Да нет, сержант пусть лучше в коридоре подождет, — сказала Даша. — Ничего-ничего, справлюсь…

— Так оформлять его будем?

— Видно будет…

Оба милиционера вышли, и Мазур остался тет-а-тет с рыжей красавицей. Взял со стола свои сигареты, закурил. Даша пересела за капитанов стол и рассматривала Мазура с непонятным выражением лица. Не похоже было, чтобы она куда-то торопилась или сгорала от нетерпения.

— Требую адвоката, — сказал он, подумав.

Даша тяжко вздохнула, полистала его паспорт, бросила на стол:

— У меня профессиональные рефлексы зудят при виде вашей липы…

— Простите? — вежливо произнес Мазур.

— Вам не кажется, господа хорошие, что вы себе чересчур много позволяете?

— Почти согласно классику, — сказал Мазур. — Совершенно не вижу, почему бы благородному дону…

Она вновь вздохнула, поджала губы:

— А они, — мотнула она головой в сторону двери, — вас могут и в самом деле посадить до выяснения всех моментов. Или за плюху сержанту. Имеют полное право, а я над ними не начальник…

— Интересная прелюдия, — сказал Мазур. — Вы, часом, меня не вербовать ли собираетесь?

— Если честно, хотелось бы… — созналась она. — Только, судя по вашему спокойствию, не дадут проявить здоровые звериные инстинкты ни мне, ни кому-то еще… А? Была подстраховочка? И сейчас выручатели нагрянут?

— Никого я не убивал, — сказал Мазур.

— Не верю я вам, — сказала она столь же искренне. — Могли и пристукнуть. Знаю я вашу контору… Учёна.

Мазур промолчал. Уверять ее, что он не имеет, в общем, отношения к глаголевской конторе, было, во-первых, несолидно, во-вторых, просто смешно. Не поверила бы. Он бы на ее месте ни за что не поверил.

— Ну, посадите меня, — сказал он. — Кто ж тогда в воду полезет? Вас тоже отчего-то страшно интересует, что там, под водой… Между прочим, у нас завтра по плану спуск к «Вере». И вы, насколько помню, опять с нами плыть собираетесь…

— Пальчики у вас снять, что ли? — спросила она задумчиво. — Здесь все необходимое есть.

— Зачем? — пожал плечами Мазур.

— Ну, может, всплывет что-то интересное, буду хотя бы знать, можно ли вас привязать к каким-то прошлым непоняткам.

Мазуру эта идея страшно не понравилась — всплывали не так давно его пальчики в Шантарской губернии при весьма пикантных обстоятельствах…

— А музей, случайно, не вы спалили? — поинтересовалась она.

— Ага, — сказал Мазур. — И патриаршую ризницу в восемнадцатом тоже я ограбил, неужели моего почерка не просекаете? — Он пожал плечами и спросил мирно: — Даша, чего вы от меня, собственно, хотите?

Она досадливо отмахнулась:

— Да ничего я не хочу от вас конкретно. Что с вас персонально взять, с пешки? — Похоже, она и не пыталась его оскорблять, просто думала вслух. — Просто злость берет… — Она резко повернула голову, прислушалась, печально ухмыльнулась: — Ну вот, спасательная команда прибыла, клянусь честью…

Мазур напряг слух и тоже различил в коридоре взвинченный тенорок мэра, что-то вещавшего громогласно и раздраженно. В следующий миг в кабинет, показалось, вторглось невероятное количество народа, там сразу стало тесно.

Потом, правда, выяснилось, что вошедших не так уж и много — мэр, Кацуба, хмурый капитан, какой-то незнакомый подполковник, имевший такой вид, словно его разбудили полминуты назад и доставили сюда, не дав толком проснуться. В коридоре маячил и сержант, судя по его виду, откровенно радовавшийся, что лично его в этом бедламе не заставляют участвовать.

Какое-то время все молчали, служа немой декорацией для вдохновенно вещавшего мэра, — он, хватая за рукав то одного, то другого, распространялся о демократии, презумпции невиновности, тяжком наследии коммунизма, научной важности ведущихся «Морской звездой» исследований, политическом моменте, ситуации в городе, долге гостеприимства, столь виртуозно перескакивал с одного на другое, что у Мазура мгновенно заболела голова. Он позавидовал Даше — та слушала с восхитительно идиотским видом, словно бы отключившись.

— Подождите, — улучив минутку, ворвался подполковник в монолог мэра. — Вас с товарищем Проценко я уже слышал, теперь послушаем здесь присутствующих… — Он повернулся к капитану: — Василий Иваныч, что там, собственно?

— Во дворе на Кафтанова обнаружили труп, товарищ подполковник, — угрюмо доложил тезка Чапаева. — Огнестрельное ранение в затылок, при мертвом найден пистолет Макарова. Вот и задержали там… гражданина. Прятался, по крышам сараев бегал, сотрудника ударил…

Под сумрачным взглядом подполковника Мазур изложил свою версию событий, ту самую, что поведал капитану с Дашей. И, еще не закончив, сообразил, что во всей этой истории есть крайне подозрительный и способный заставить насторожиться даже неопытного сыщика момент: если гражданин Микушевич в полном одиночестве кружил по закоулкам, откуда там в нужный момент, как чертик из коробочки, возник начальник означенного Микушевича? Как рояль в кустах. Нехорошая зацепка…

Подполковник задумчиво шевелил губами, и Мазур не мог понять, ухватился кто-то из присутствующих за ту самую зацепочку или нет. Не могли же проморгать все трое…

Мэр вновь завел о презумпции невиновности и важности для будущего города трудов «Морской звезды». Подполковник слушал его с безразличным лицом, но когда мэр перескочил на теорию вероятности, позволяющую самые невероятные совпадения, не выдержал:

— Павел Степаныч, у нас давно уже вся жизнь — сплошная теория вероятности…

«Неужели посадят?» — с отрешенным каким-то любопытством подумал Мазур.

— Бумаги, конечно, еще не оформляли, Василий Иваныч? — спросил в конце концов подполковник.

— Все только что произошло, ребята пишут…

— Павел Степаныч, дорогой, вы подождите пока в коридоре с товарищами… — предложил в конце концов подполковник. — Мы тут самую чуточку посовещаемся…

— Пять минут, — приказным тоном изрек мэр, хмелея от собственной значимости. — Потом вынужден буду привезти прокурора.

Все, кто не имел отношения к охране правопорядка, вышли в коридор. Сержант, глянув через плечо Мазура, очевидно, увидел какой-то знак, поданный одним из вышестоящих, и словно бы невзначай расположился поближе к Мазуру, явно надеясь, что их знакомство все же станет более тесным.

Не прошло пяти минут, как из кабинета вышел подполковник, развел руками:

— Извините, гражданин Микушевич. Такая уж ситуация…

— Да что вы, бывает, — великодушно кивнул Мазур, принимая от него свои небогатые пожитки.

Подполковник еще раз извинился, но глаза оставались умно-холодными. В приливе озарения Мазур понял причину такого гуманизма и покладистости: дело, конечно, не в мэре, а в географическом положении Тиксона. Сбежать отсюда можно только на самолете или корабле, пешком в Шантарск не двинешь. Легко блокировать аэропорт или при нужде догнать судно на хорошем катере. Тюремная камера просто-напросто расширилась, только и всего…

Предложение мэра отвезти их в гостиницу на «Волге» Кацуба отклонил, кивнув на свой заслуженный драндулет (чей номер, не сомневался Мазур, милиция надежно запомнила). Мэр еще минут пять тряс им руки, приглашал на чаек и выражал уверенность в грядущих эпохальных открытиях, которые неминуемо сделает «Морская звезда». Потом от него удалось отделаться, он сел в черную «Волгу» и укатил.

— Пошли, — сказал Кацуба, извлекая ключи от драндулета. — Все путем, ребята уже в отеле…

— Не подвезете? — спросила Даша, появившись неведомо откуда.

— Отчего же, — охотно согласился Кацуба. — Такую девушку, да с полным нашим усердием, а ежели насчет коньячку на ночь, так и это всегда готовы, как отмененные историей юные пионеры…

Она села на заднее сиденье и спросила:

— Слушайте, юные пионеры, а вам не кажется, что вы слишком уж распоясались?

— Ей-богу, не трогали мы его, — сказал Кацуба, выруливая со двора. — А кстати, что за тип такой, и почему при нем пистолет оказался? Не просветите?

— Ох, посадила бы я вас всех… — вздохнула она.

— Не верите?

— Не верю.

— Между прочим, Дашенька, — вкрадчиво сказал Кацуба, — когда мы с вами в Шантарске в последний раз виделись, в руке у вас наличествовал симпатичный пистолетик, а у ваших стройных ножек валялись два жмурика. Должен заметить в целях комплимента — два безупречно сработанных жмурика…

— Там другое…

— Ну да? А здесь что?

— Не понимаю до конца, — призналась она. — Это и злит.

— И упорно не верите, что мы к этому жмурику касательства не имеем?

— Не верю, — упрямо сказала она. — Кстати, следовало бы вам помнить, что и я не лыком шита. Нашла тот микрофончик, что ваша Света мне на куртку приколола. И не стройте из себя громом пораженного. До того как поднялась на корабль, микрофона не было, а когда я сошла на берег, он уже был…

— Ах, вон оно что… — ухмыльнулся Кацуба, не оборачиваясь к ней. — Что-то такое припоминаю… Девочка молодая, в приливе рвения переусердствовала…

— Так вы же мне и в номер «клопов» напихали…

— Вот насчет номера — чистая инсинуация, — сказал Кацуба. — Не лазили мы в номер, не верите — обыщите… Может, все же обменяемся кой-какой информацией?

— Не могу, — сказала она с некоторой ноткой сожаления.

— Начальство не велит?

— Сами понимаете, не могу я с вами по своей инициативе откровенничать.

— А лично я — готов. При условии взаимности, и никак иначе.

— Значит, не договоримся… — сказала Даша. — Остановите.

Кацуба покладисто остановил машину под ближайшим фонарем, но Даша не вылезла — сзади послышался тихий шорох расстегиваемой «молнии» (у нее с собой была нетолстая папочка из желтого кожзаменителя), между Мазуром и Кацубой просунулась рука с пачкой фотографий.

— Узнаете? — спросила Даша.

Мазур быстро узнал выхваченное фотовспышкой из темноты лицо, искаженное гримасой скорее недоумения, чем страха. На других снимках — гораздо более неприглядная картина. Бедный Сережа, то-то он куда-то запропал…

— Тяжелым предметом по затылку, — бесстрастным голосом пояснила Даша. — Вы с ним, кажется, в последние дни были не разлей вода? Молчите?

— А что делать? — пожал плечами Кацуба. — У меня такое сложилось впечатление — как ни оправдывайся, не поверите…

— А вот это? — она подсунула новые фотографии.

Глядя на очередной труп, заснятый во всех ракурсах, Мазур не ощутил злорадства — одну тупую усталость. Слишком много покойников, вертелось в голове, слишком много…

— Узнаете, конечно? — нагнулась к Мазуру Даша.

— Узнаю, — нехотя сказал он. — Это и есть тот… Никитин.

— Ага. Никитин Юрий Петрович, из здешней уголовки. Обидчик ваш. — Она повернулась к Кацубе: — Веселые дела получаются, правда? Вас интересует капитан водолазного бота Толстолобов — и вскоре его находят убитым, причем убийство не особенно старательно замаскировано под нападение пьяной шпаны. Возле вас крутится Сергей Прутков — и его находят мертвым. Вас обижает Никитин — и в соответствии с установившейся традицией ему всаживают заточку под ребро. Стоило вашему бравому спутнику, — кивнула она на Мазура, — закрутить роман с Екатериной Белинской, заведовавшей здешним музеем, как музей наполовину сгорает, а сама Белинская бесследно исчезает. Перебор получается. Кто, интересно, следующий? Соловаров?

— Кто-кто?

— Ой, ну не надо… — в зеркальце Мазур видел, как поморщилась Даша. — Гриша Нептун, с коим вы так мило ворковали на одной богатой дачке… Можете трогаться, больше у меня фотографий нет… пока.

— Хорошего вы о нас мнения, Дашенька…

— Где Белинская?

— Понятия не имею, — сказал Кацуба. — Дашенька, чтоб я так жил — пустышку тянете. Я устал вам это доказывать…

— Вы. по-моему, одного не понимаете, — сказала она так, словно пропустила все его слова мимо ушей. — Не понимаете, что ваш размах, ваша чересчур буйная деятельность начинают уже кое-кому становиться поперек горла. Особенно после убийства Никитина.

— Будут мешать жить? — небрежно спросил Кацуба.

— Могут осложнить жизнь, — сказала Даша. — В конце-то концов, не вы самые крутые на этом свете. На свете вообще нет самых крутых…

— Слушайте, Даша, — сказал Кацуба серьезно. — Нас что, кто-то старательно поливает грязью?

Она молчала. Ни словечка не проронила до тех пор, пока Кацуба не остановил машину.

— Уж извините, дальше придется пешочком. Я тут присмотрел один гараж, бросать тачку возле гостиницы как-то непривычно для коренного шантарца…

Она сговорчиво вылезла, спросила:

— Я так понимаю, на корабль меня больше не пустят?

— Ну что вы, Дашенька, — ухмыльнулся Кацуба. — Присоединяйтесь завтра, всегда рады, а если еще юбочку покороче наденете, я вам цветов куплю… Подождете нас? До гостиницы проводим, а то еще обидит кто…

— Замучаются обижать, — сухо сказала она. — Значит, можно завтра с вами?

— Конечно.

— Всего наилучшего, — сказала она столь же сухо и, не оглядываясь, пошла прочь по темной улице.

— Ах, какая девка… — вздохнул Кацуба, глядя ей вслед. — Огонь, во всех смыслах… Интересно только, кто ей про нас пакости рассказывает? Ведь рассказывает кто-то, нюхом чую… Ладно, подожди тут пару минут, я сейчас…

Он поехал куда-то во двор. Мазур остался торчать под фонарем, словно незабвенная Лили Марлен из вермахтовской солдатской песенки. Ходил взад-вперед и от скуки приборматывал под нос:

Если я в окопе от пули не умру,

Если русский снайпер мне не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен…

То будем вновь, крутить любовь,

под фонарем, с тобой вдвоем…

— …моя Лили Марлен… — подхватил бесшумно возникший из темноты Кацуба, запихивавший ключи в карман. — Пошли?

— Где Катя?

— Не дергайся, — сказал Кацуба. — Я твою Лили Марлен самолично отвез на базу. Как-никак колючка, часовые, запретная зона… Сначала дергалась, потом успокоилась, начала кое-что понимать. О тебе беспокоилась. Серьезно. Как бы его, говорит, не обидел кто. Сам, говорю, кого хошь обидит…

— Так ты ей сказал…

— Что я, идиот? — искренне изумился Кацуба. — Взял я с собой одного авантажного мэна в полной форме, он-то главную скрипку и играл, Джеймсом Бондом прикидывался, а мы с тобой для нее как были штатскими, так и остались. Все в ажуре, еще успеешь пообщаться… Ладно, как тебе последние события?

— А рыжая нам гнала туфту?

— Вот это вряд ли, — серьезно сказал Кацуба. — Многого от нее можно ждать, но улик никогда не фальсифицировала, не замечено за ней такого… Что там с твоим Дмитрием?

— Пуля в затылок, — сказал Мазур. — Как подполковник и говорил. Возможно, конечно, что стреляли из его собственного «Макарова», у него был в руке «Макар»… Только сдается мне, что сработали бесшумкой. Начни у него кто-то отнимать пистолет, я услышал бы, подошел-то совсем близко. Но там все было тихо, потом раздался выстрел, а он, должно быть, успел нажать на курок, держал пушку в руке…

— Не факт, что это его пушка, — подумав, заключил Кацуба. — Ты же при нем не видел пушки? Допрежь?

— Не видел.

— То-то.

— У меня сумасшедшая идея, — сказал Мазур. — Полное впечатление, будто нас кто-то оберегает. На свой лад. Тот, что натолкал в номера микрофонов. Не понравилось ему, что вокруг нас начали крутиться ребятки этого Димы, вот и отреагировал…

— А от Сережи нас тоже оберегали?

— Сережа в эту версию не вписывается, — признал Мазур. — Ну, я просто рассуждаю вслух, не мое дело — версии выдвигать, не особенно и учен…

— Что-то в этом есть, конечно, — сказал Кацуба. — Не понравилось кому-то, что наша информация начнет уходить на сторону… В виде версии — вполне приемлемо. Хуже другое — никаких концов, за которые можно мотать клубочек, я пока не вижу…

Когда они подошли совсем близко к величественному крыльцу гостиницы, навстречу по широким ступенькам проворно скатился Шишкодремов:

— Нептун приперся.

— Убитых нет? — спокойно спросил Кацуба.

— Ни убитых, ни агрессии. Заявился один-одинешенек и повел Светку в ресторан, в виде моральной компенсации. Я суетиться не стал — пусть себе воркуют под бездарный гром оркестра… Правильно?

— Совершенно, — сказал Кацуба. — Пусть воркуют. А ты, золото мое, срочно взмывай поутру на крыло, сам знаешь, что следует форсировать…

— Что стряслось?

— А ничего, — лениво сказал Кацуба. — Три жмура образовались, только-то и делов…

Глава тринадцатая

Чьи бездны горьки…

— Все, в общем, было довольно пристойно, — сказала Света, выпуская дым в приоткрытый иллюминатор. — Открываю дверь — стоит, громила, даже парочку цветов в грабке мусолит. Предложил в ресторан, я пошла. Попили, поплясали, поболтали. Потом, конечно, начал со страшной силой набиваться ко мне в номер, кофейку попить, но я категорически отказалась, с целью набития себе цены, так, позволила порасстегивать да полапать. Ушел не без горького разочарования, но обещал сегодня вечером опять в кабак сводить. Я, понятно, не отказалась.

— А впечатления от общения? — спросил Кацуба.

— Мысль у него растекалась по двум направлениям, — прилежно доложила Света. — Во-первых, чертовски интересовался, что мы из себя представляем, кто за нами стоит, чего от нас вообще ждать. Хочет поговорить с тобой, но предварительно старается меня расколоть — хоть и видел меня в деле, все равно с чисто мужской самоуверенностью считает самым слабым и болтливым звенышком в цепочке. Я его ювелирненько наводила на мысль, что вся наша теплая компания как раз те, за кого себя выдаем. Просто резкие мы все до предела, восточным единоборствам учены, согласно столичной моде, а лишних неприятностей не хотим — потому и не стали в милицию бежать. Пушки в принципе, готовы и вернуть, сесть за стол переговоров…

— Поверил? В то, что мы — штатский народ?

— Я бы сказала — почти. Не светоч интеллекта, знаешь ли, но и не дурак, этакий справный крестьянский мужик себе на уме. Но поскольку сидит здесь почти безвылазно, это не могло не наложить отпечатка на кругозор — провинция-с, что ни говори. Определенная сиволапость присутствует. Но это не глупость или недостаток житейской сметки, а следствие некоторой оторванности от цивилизации. Ум вообще-то острый. В очкастеньких ученых, отчего-то поголовно обучившихся боевым искусствам, верит плохо. Пытался меня выспрашивать, не выполняем ли мы чей-то заказ.

— Заказ на предмет чего?

— Вот и я то же самое моментально спросила. Тут он стал ужасно загадочным. Однако намекал: если у нас в самом деле есть выход на серьезных денежных людей, можем договориться. Впечатление… — она старательно поискала слова, — впечатление такое, что он сидит на какой-то серьезной и выгодной проблеме, своими силами справиться не может и с тысячей предосторожностей пытается найти компаньонов. Ты взял самую выгодную линию поведения, как оказалось. Оценил наш Нептун твое поведение — морды им легонько набил, пушки забрал, но издеваться не стал, а это, по мнению моего нового друга, свидетельствует не просто о силе, а еще и должной серьезности…

— Удивительно точно он меня определил, — осклабился Кацуба. — Я такой…

— И вдобавок — нюанс, — сказала Света. — Нас старательно пасли. Сели на хвост уже в ресторане, парочка несуетливых, опытных ребят. Ничего не берусь решать окончательно, но не удивлюсь, если окажется, что хвост за Нептуном приволокся.

— Так… А второй пункт?

— Ну, это гораздо примитивнее, — прищурилась Света. — У него ко мне неудержимый мужской интерес. Дефицит тут на красивых и ярких баб, сам понимаешь. Правда, не рассчитываю, что он, едва слезши с меня, тут же начнет растроганно выдавать свои роковые тайны…

— Но попробовать-то его подвести к этому состоянию можно?

Света уставилась на него со столь обольстительной улыбкой, что сидевший рядом Мазур, движимый той же неисповедимо мужской логикой, почувствовал в хаотической смеси и желание, и ревность, и неприязнь.

— Попробовать подвести можно всякого, герр штурмбанфюрер, — промурлыкала она. — Как учат наши теоретики, и правильно учат, мужик после сорока начинает трахаться с особым ожесточением не ради приятности самого процесса, а оттого, что рвется самому себе доказать, какой он молодец… У тебя еще остались «таблеточки истины»?

— Я и флакон-то не распечатывал, — оживился Кацуба.

— Технически, конечно, накормить его «эликсиром истины» несложно, — деловито сказала Света. — Но тут начинаются нюансы и вариации. У меня в номере я его по вполне понятным причинам колоть не могу. На его хате — чревато. Таблеточки вызывают неудержимую тягу к откровенности, но всех прочих качеств не подавляют. Что если он, разоткровенничавшись, пожалеет о своей несдержанности и решит меня срочно задавить? Я, конечно, отобьюся, но вся игра полетит насмарку…

— Хату попробую организовать, — подумав, сказал Кацуба. — А что если его напоить «эликсиром» еще в кабаке? Не смотрится излишним авантюризмом?

— По-моему, нет, — уверенно сказала Света.

— Тогда делаем так, — что-то явно решив, сказал Кацуба. — Завтра шваркнешь ему химию в бокал еще в кабаке. Хата будет. Шишок с напарником встанут на подхвате. Потом Шишка я пущу за вашими хвостами, если опять объявятся. Больше всего во всей этой веселой истории меня угнетает отсутствие языка, с которым можно всласть поговорить о тайнах и странностях… Иногда тянет меня даже… — он задумчиво глянул в выходивший на бак иллюминатор, задержал взгляд на стоявшей у борта Даше. — Нет, здесь последствия перевешивают выгоду… Словом, план кампании готов, извольте выполнять.

— Пушку бы, — пробурчал Шишкодремов.

— Мандраж?

— Расчет, — запротестовал Шишкодремов. — Кто бы они ни были, давно начали класть жмуриков штабелями. Если против тебя будут стволы, никакими приемчиками не отмахаешься.

— Надо подумать, — сказал Кацуба. — Коли уж ты твердо убежден, что настал момент вооружаться. Но это, Робик, сложности усугубляет…

— Я за свою шкуру не боюсь, сам знаешь. Но чертовски обидно будет вспорхнуть на небеса исключительно оттого, что в кармане в нужный момент не оказалось ствола.

— Будет вам и кукла, будет и свисток… — задумчиво протянул Кацуба. — Я сегодня мягок, меня сегодня уговорить легко… Ну что, дружище Микушевич и дружище Вася? Скоро подойдем к «Вере», пора бы вам готовиться, ихтиандры мои двоякодышащие…

…Мазур, с привычной сноровкой шевеля ластами, преодолел последние метры по косой линии. Посветил фонарем.

«Вера», достигнув дна, завалилась на бок и лежала сейчас под углом примерно восемьдесят градусов. Насколько удалось пока рассмотреть, корпус повреждений не получил. Мазур, сделав два сильных гребка, оказался над выпуклым бортом, опустился на старое железо, постучал рукояткой ножа. Борт выдержал, хотя ржавчина, конечно, тут же взвилась тяжелым облачком. Слегка скребнув кончиками ластов по борту, оказался над фальшбортом, перевесился вниз, посветил, присмотрелся.

Так… Надстройками «Вера» в свое время была небогата — одна невеликая ходовая рубка. Каюты (а там должны быть каюты, Катя о чем-то таком упоминала, кутеж в каютах под граммофон) располагались под палубой.

Мазур переместился еще на метр, посветил фонариком в иллюминатор. Ничего не смог рассмотреть сквозь помутневшее стекло — какие-то неопределенные контуры, только и удалось различить, что угловатые.

Поплыл над бортом, направляясь к килю, мимоходом покосился в Васину сторону — тот точно так же плавал, чуть ли не утыкаясь носом в борт, вдумчиво исследовал. Молодец вообще-то, старается, Мазуру не приходится отписываться одному…

«Та-ак…» — сказал он себе мысленно, посветил фонарем гораздо тщательнее. Понял, что ошибиться ни за что не мог. Запустил руку в черное отверстие, посветил туда — открыто…

Насколько он помнил из рассказа Степана Ильича, иногда удивлявшего Мазура самыми неожиданными знаниями, кингстоны на судах типа «Веры» располагались строго симметрично воображаемой плоскости, перпендикулярно делившей корабль на две половинки. Увы, чтобы обозреть парный кингстон, «Веру» придется перевернуть. Впрочем, особого значения это не имеет, и так ясно.

Восемьдесят лет назад кто-то открыл на «Вере» кингстоны — или, по крайней мере, один кингстон. Что ж, и одного достаточно. Если не принять мер вовремя — а их, сдается, так и не приняли.

Что ж, именно ему удалось раскрыть старую загадку? «Вера» затонула из-за открытого кингстона — но кого теперь разгадка интересует, и к чему ее приспособить?

Резкий стук металла о металл.

Мазур поднял голову. Вася, наполовину скрывшийся в зеленоватом тумане — сюрреалистическое, признаться, зрелище, — яростно жестикулировал, манил к себе.

Мазур поплыл в ту сторону, взглянул. Интересно… Легонько провел затянутым в перчатку пальцем по идеально гладкому, даже слегка поблескивавшему краю здоровенной дыры, куда без особого труда мог проплыть аквалангист. Жестом отослал напарника дальше, к носу. И сказал, умело складывая губы так, чтобы не выпустить загубник:

— Я — Дельфин. У нас тут кое-что интересное. В борту вижу приличных размеров дыру, прорезанную явно газосваркой.

— Что такое? — раздался в наушниках слегка искаженный голос Кацубы.

— Кто-то проделал газосваркой дыру, чтобы забраться внутрь, — сказал Мазур. — Через рубку, видимо, не удалось попасть, может, завалило чем-то люк или скобы приржавели… Как поняли?

— Да понял, понял, — после короткого молчания отозвался Кацуба. — Старая дыра?

— Не сказал бы. Совсем недавно проделана, края еще блестят. Минутку…

Он подплыл к напарнику, присмотрелся и сообщил:

— Еще дыра. Практически идентичная. Кто-то очень старался, очень ему хотелось внутрь…

— Размеры?

— Аквалангист пройдет свободно.

— Твои соображения?

— Надо бы посмотреть, — сказал Мазур.

Наверху с полминуты молчали.

— Посылай Васю, — сказал Кацуба. — А сам поглядывай там…

— Как у вас?

— У нас все вроде ничего, но Ильич опять на схожую отметочку жалуется. На локаторе отметочка… Идентична прошлой.

— Понял, — сказал Мазур. — Ладно, пускаю Васю…

Поманил напарника, знаками объяснил задачу. Старательно обмотал Васю страховочным тросом и, когда напарник головой вперед нырнул в черный провал, принялся понемногу вытравливать. Трос шел нормально, без зацепов и провисаний.

Потом ничего словно бы не изменилось, но Мазур опытным глазом оценил едва заметное свободное шевеление, понял, что напарник достиг какой-то поверхности, на которой можно стоять. Вероятнее всего, стенка, ставшая полом.

Перестал вытравливать, ждал. Довольно долго ничего не происходило. Послав условный сигнал, Мазур тут же получил в ответ условленное же подергивание, означавшее, что внизу все нормально. Снова ждал.

Внизу временами мелькали отблески света — напарник со всем прилежанием исследовал нутро корабля. Ага, вот и сигнал «Тяни». Мазур принялся осторожно тянуть-сматывать.

Сначала показались руки — в одной фонарик, в другой темный загадочный предмет, потом появился шлем. Вынырнув, Вася уселся рядом, достал из кармашка на поясе блокнот с пластиковыми страничками, размашисто начертал фломастером: «Трюм. Груза вроде нет. Только балласт. Пушка там валялась».

Обозрев предмет, Мазур все-таки узнал большой револьвер — марку теперь уже не определишь, можно сказать лишь, что это именно револьвер, превратившийся в бугорчато-ноздреватый комок ржавчины.

Совершенно не представляя, зачем ему сей сувенир, но повинуясь привычке, Мазур сунул бывшее грозное оружие в сетку на поясе. Забрал фломастер, написал: «Давай во вторую дыру».

— С первой дыркой закончили, — доложил он наверх.

— Что там?

— Ни хрена. Пустой трюм, ржавый шпалер. Идем во вторую.

— Принято, — сказали наверху.

И замолчали — что еще они могли сказать, собственно? Не ободрять же, взывая к идеалам ленинизма? Вася вновь ушел в черный провал. Мазур снова остался наверху, присел на выпуклости борта едва ли не в позе роденовского «Мыслителя», вокруг кружили стайки мелких рыбешек, иные отважно ныряли в дыру, вслед за Мазуровым напарником. Мазур, неведомо в который раз, подивился той невозможной, невероятной синхронности, с которой они все разом совершали маневры. Мелочь, крохи, любую одним движением большого пальца можно размазать по борту, как клопа на стенке, — но как они это делают? В неизвестных человечеству военных лабораториях, занимавшихся многими загадками моря, не раз штурмовали и эту загадку — впустую…

Конец чуть не вырвался у него из руки.

Опомнившись, Мазур прихватил его покрепче. Трос сотрясали частые рывки — тревога, тревога, тревога! Не успел он толком прикинуть, что к чему, посветив фонариком в дыру, как пришлось отшатнуться — луч поймал нечто темное, круглое, рванувшее из недр судна, как ракета из шахты субмарины. Шлем, конечно…

Вася вылетел в вихре пузырей, бестолково шевеля всеми четырьмя конечностями, повисел над бортом — полное впечатление, что он забыл, где он, кто он и как ему теперь поступать…

Человеку неопытному постигшее Мазура мгновенное озарение показалось бы невероятным, но Мазур был профессионал и потому сознание враз построило нехитрую логическую цепочку: погружение, «Вера», не вернувшийся аквалангист…

Вася был так плох, что ежесекундно мог выпустить изо рта загубник, а это сулило обоим ускоренное всплытие и пыточные процедуры в барокамере. Рывком оттолкнувшись от борта, Мазур поймал за руку незадачливого напарника, притянул к себе. За стеклом маски узрел геометрически круглые, выпученные глаза, налитые ужасом. Знал, что хиляк, но не настолько же…

Вырвав из ножен клинок, Мазур медленно приблизил острие к маске, медленно поводил им вправо-влево — клин клином вышибают, ничего лучше человечество не придумало. Выплюнет загубник — хлопот не оберешься…

Подействовало. Вася понемногу перестал дергаться, судя по пузырькам, принялся дышать более-менее нормально. Мысленно ухмыльнувшись, Мазур написал в блокноте: «Труп?»

Вася отчаянно закивал. Уточнять не стоило — кандидатов в могущие обнаружиться под водой трупы имелось не так уж много. Один-единственный. Какое-то время Мазур прокачивал ситуацию. В нынешнем Васином состоянии полагаться на него, как на подстраховщика, никак нельзя, но рисковать придется, в конце концов, это не подводный бетонный лабиринт в Эль-Бахлаке и не трюм эсминца «Роза»…

Мазур размашисто написал: «Я пошел вниз. Сиди смирно, сука! Понял?»

Вася закивал. Послал бог помощничка…

— Я — Дельфин, — произнес он. — В трюме обнаружен труп аквалангиста. Наши действия?

— Извлечь можно?

— Сейчас посмотрим.

— Попробуйте. Потом доложите, спустим конец.

Мазур отсоединил разъем телефонного провода, в два гребка приблизился к дыре и, светя фонариком, стал осторожно погружаться. Почти сразу же вокруг появилось приличных размеров свободное пространство. Мазур, водя фонарем, пытался определить, куда это его занесло — повернутое на девяносто градусов помещение опознать удалось не сразу. Ага. Нечто вроде салона — привинченный к полу диван, такой же стол, на стенке, ставшей сейчас полом, лежат грудой стулья, бутылки, еще какой-то хлам. Похоже, именно здесь купец Дорофеев, в полном соответствии со своей классовой сущностью, прожигал жизнь, транжиря украденную у пролетариата прибавочную стоимость. Или как там по-марксистски эта штука называлась? Пальма — вот что это такое непонятное торчит из кучи. Обломилась, надо полагать, при ударе корабля о дно…

В полу чернел прямоугольный люк — бывшая дверь в соседнее помещение. Мазур посветил вниз, потом подобрал валявшийся тут же, продолжавший светить фонарик, брошенный Васей при бегстве. Посветил двумя.

Черный треугольный предмет. Уголок ласта.

Мазур медленно оперся локтями на бывшие дверные косяки, опустил ноги в провал, положил один фонарик так, чтобы освещал внизу стену, ставшую полом.

Мягко приземлился на нее. Н-да, зрелище не для чувствительного человека. В столь холодной воде процессы разложения чертовски замедляются, и потому мертвец в черном комбинезоне выглядел, на взгляд повидавшего и не такое Мазура, довольно пристойно. Он лежал навзничь, чуточку выгнувшись — баллоны снизу подперли тело, придав гротескную позу, — загубник болтался где-то в районе поясницы. Рот, надо сказать, был изрядно попорчен — рыбья мелкота давно проникла сюда и поживилась, насколько смогла. На глазах Мазура из бывшей глотки, не особенно и спеша, выплыла длинная черноватая рыбка, вильнула хвостиком и куда-то исчезла, выйдя из круга света.

Мазур, неуклюже переставляя ноги в ластах, сделал два шага вперед, наклонился и всмотрелся внимательно. Ну, кое-какие выводы сделать можно…

…Мертвец покинул океанское дно гораздо быстрее живых — Мазур сообщил по телефону, что можно поднимать груз, канат натянулся, распластанное тело пошло вверх и почти сразу же исчезло на зыбком рубеже зеленоватой мглы и полной темноты. Живые поднимались гораздо медленнее, с соблюдением всех предосторожностей. Вася давно уже оклемался, но Мазур все равно держал его в поле зрения. И благо времени было достаточно, думал печальную думу, сводившуюся к нехитрой истине: послал бог напарничка… Как ныряльщик — на должном уровне, но все его поведение свидетельствует, что человечек стопроцентно штатский. И в Кацубиных делах не принимал ни малейшего участия — даже во время достопамятного ристалища на даче сидел себе за столом с ошеломленным видом. И ничего тут не поделаешь. Положен тебе напарник согласно параграфам — получи. Злиться на белозубого детинушку, словно сошедшего с плакатов сталинского времени, глупо — он не виноват, всего-навсего заставили играть не в своей команде и не в своей роли…

Потом, сидя на жестковатой койке, он без всякого желания, не чувствуя вкуса, заталкивал в рот шоколад, полагавшийся после погружения, машинально хлебал горячий чай. Наскоро приняв душ — душевая здесь была неплоха, — тщательно застегнулся и вышел на палубу.

Там работали — методично и умело. С мертвеца давно уже сняли разрезанный гидрокостюм, матрос под присмотром Степана Ильича возился с аквалангом покойника, а над бывшим хозяином акваланга сидели на корточках несколько человек.

Мазур подошел. Не было ни отвращения, ни особого всплеска эмоций. Слишком давно успел усвоить — однажды и тебя могут поднять вот так. Если вообще поднимут…

При дневном свете немного попорченный рыбами труп выглядел вовсе уж неприглядно, но Даша рассматривала его с отрешенным спокойствием профессионала. Мазур расслышал, как она спросила:

— Хоть что-то можно сказать уже сейчас?

Доктор с тем же отрешенным спокойствием взял обеими руками голову мертвеца, покачал. Пожал плечами:

— Шейные позвонки целы. Видимых ранений и травм нет. Кроме бедра. Видите? Разрез глубокий, неправильный, сиречь для ножа или иного режущего инструмента не характерный…

— Ну, это понятно, — пожала она плечами. — Откуда там, внизу, хулиганы с ножами?

Чересчур ровный был у нее тон. Чересчур искренний. Кацуба украдкой смотрел на нее знакомым Мазуру взглядом — волк на охоте, гончак взял след…

— Там, внизу, торчали кое-какие острые обломки, — громко сказал Мазур, подходя.

Она подняла глаза, потом встала:

— А конкретнее?

— Несколько дыр в переборках, обломанный ствол пальмы, — сказал Мазур. — Острых, режущих поверхностей хватало. А ведь он, вполне возможно, мог получить травму где-то в других каютах, зашел поглубже, куда я еще не заглядывал…

— Простите, но я в самом деле не вполне понимаю, куда вы клоните, — сказала Даша. — Не разбираюсь в таких тонкостях…

— Ну, это просто, — сказал он. — Понимаете, под водой сильно понижается чувствительность к прикосновениям. А к боли исчезает почти совсем. Сталкивался я с подобными случаями… Человек, работая на ограниченном пространстве, посреди режущих поверхностей, глубоко поранил бедро. Началось обильное кровотечение, сначала он не заметил, но когда потерял много крови, ощутил слабость, головокружение, запаниковал, вполне возможно, заметался, потерял ориентацию, при этом слабел и слабел. Потерял сознание, выронил загубник, захлебнулся… Версия сметана на живую нитку, но, поверьте моему опыту, на основании того, что мы здесь имеем, другого вывода сделать и нельзя. Сейчас узнаем, что там с воздухом…

Он нетерпеливо оглянулся, отчего-то вдруг загоревшись желанием узнать истину. Степан Ильич подошел не спеша, вынул изо рта трубочку:

— В одном баллоне оставалась примерно четверть. Второй, как говорится, не почат.

— Это работает на вашу версию? — повернулась Даша к Мазуру.

— Я бы сказал, полностью ее подтверждает, — сказал он. — Слишком поздно понял, что с ним происходит, запаниковал, загубник выпал изо рта…

— Что вы сейчас будете делать? — спросила она Кацубу.

— Простите?

— Очередное погружение или плывете к берегу?

— В море, милая барышня, не плывут, а ходят, — деликатно поправил ее Степан Ильич.

— Да какая разница… — махнула она рукой. — Что делать будете?

— Пожалуй что, к берегу, — поразмыслив немного, сказал Кацуба. — После такой находки нам отписываться до утра, заранее себе представляю груду бумаг… Пошли, Володя? Раньше сядем, раньше встанем.

В коридоре они встретили Свету, выходившую из гальюна, — шарфик сбит на сторону, растрепанная, подбородок мокрый.

— Блевала, понимаете ли, — сообщила она вполне бодро. — Я ведь столичная штучка, мне положено при виде такого улова…

— Ну и лапочка, — мимоходом отмахнулся Кацуба. — Иди играй дальше, Сара Бернар ты наша…

Втолкнул Мазура в каюту, захлопнул с треском дверь и спросил:

— Сколько правды в том, что ты рыжей наговорил?

— Сто процентов, — сказал Мазур. — Уж извини, если что не так…

— Ничего, все нормально. Вот только не могло ли получиться наоборот? Я имею в виду — его подзажали под водой, вырвали загубник и держали, пока не захлебнулся? А потом чем-то соответствующим распороли ногу?

— Могло и так быть, — сказал Мазур. — Версий тут всего две — либо так, либо этак…

— И внешние признаки абсолютно идентичны?

— Думаю, да, — сказал Мазур, криво ухмыльнулся: — Видишь теперь, что под водой естественную смерть от убийства отличить не в пример труднее, чем на суше… В некоторых случаях.

— А сам ты что думаешь?

— Да не знаю, пойми ты! — с сердцем бросил Мазур. — Ситуация в точности та, что и с водолазом — либо несчастный случай, либо убийство, но если это убийство, эмпирическим методом доказать невозможно.

Кацуба вдруг поднял голову:

— А знаешь, это и к лучшему…

— Что?

— Если это убийства, замаскированные под несчастные случаи, значит, дырявить тебя под водой из автомата не будут в случае чего. Постараются провернуть «несчастный случай» — и при таком повороте у тебя больше шансов, а?

— Вообще-то да, — кивнул Мазур. — Кто?

— Ну не знаю я! — сказал Кацуба. — Я же не господь бог, у меня только-только следы обозначились под носом… По ним еще пройти надо. Да, а что с дырами? Точно, свежие?

— Свежие, — уверенно сказал Мазур. — Говорю тебе, металл не успел потускнеть. Совсем недавно ковырялись. — Он фыркнул. — Вот тебе и завязка интриги. Дорофеев, когда драпал в панике и спешке, спасаясь от раскулачивания, погрузил на «Веру» пару бочонков с пиастрами. А карта была спрятана в одном из двенадцати музейных стульев. Кто-то нашел, спалил музей для заметания следов, поднял пиастры…

Кацуба его не перебивал, но и не улыбнулся — смотрел серьезно, задумчиво.

— Версия неплоха, — сказал он наконец. — Вот только есть одно обстоятельство, которое ее напрочь перечеркивает. Будь на «Вере» какой-то клад, те, кто его извлек, преспокойно смылись бы с добычей. А ведь история не кончилась со смертью водолазов, она, точно тебе скажу, продолжается. Нет, не клад…

— Слушай, где ты Васю раздобыл? — спросил Мазур. — Ведь насквозь штатский, я уж боялся, что его удар хватит при виде трупа.

— Ну не было ничего другого, — грустно сказал Кацуба. — Такие, как ты, обормоты — товар дефицитный. Хороший Вася мужик, мастер спорта, аквалангист классный — но всего в нем военного, что капитан запаса. Все понимаю, да что делать, работай с тем, что есть. Трупов там, внизу, вроде бы больше не ожидается. А «Веру» надо обследовать тщательно. Что ты ухмыляешься? Не верю я в клад, ты и сам не веришь, а?

— Не верю, — признал Мазур.

— То-то. Клада нет, а тайна есть. Зачем-то же на «Веру» полезли с газосваркой? С опытными водолазами, надо полагать. Задачка не для дилетанта. Эх, языка бы мне…

— Знаешь, в чем загвоздка? — спросил Мазур. — Под водой взять языка в сто раз труднее, чем на суше. Особенно если ты один. Ежели что, на Васю у меня никакой надежды…

— А ты что, ждешь под водой нападения? — прищурился Кацуба.

— Ты ждешь.

— Да нет, — признался Кацуба с тяжким вздохом. — Конечно, и суденышко какое-то странное на горизонте маячит, не давая себя рассмотреть, — сегодня опять, кстати, маячило, — и меры оповещения разработали, но… Нельзя сказать, что я жду нападения под водой. Я просто жду чего угодно.

Глава четырнадцатая

Мытьем и катаньем

Гости заявились ближе к вечеру, когда Мазур с Кацубой бездарно убивали время, совершенно не представляя, чем себя занять, — Мазур вполглаза смотрел по телевизору «Человека-амфибию» (из-за жуткого качества изображения скорее уж подходило название «Странник в пургу»), а Кацуба валялся в кресле, с теми же загадочными гримасами и хмыканьем перелистывая записки полковника Фосетта, всю сознательную жизнь искавшего в Южной Америке загадочные города исчезнувших цивилизаций, да так и не вернувшегося однажды из очередного вояжа.

— Ихтиандр, я тебе пожрать принес… — громко вспомнил Кацуба концовку старого анекдота, отложив книгу.

— Не опошляй, очкастый, — лениво отмахнулся Мазур.

За событиями на экране, и без того знакомыми с детства, он наблюдал рассеянно — гораздо более его интересовало, отчего Кацуба устроил неслабую фальсификацию. Согласно протоколу, подписанному обоими подводными пловцами, Кацубой и капитаном «Морской звезды», труп аквалангиста-пограничника был обнаружен не в трюме «Веры», а застрявшим меж двумя камнями на дне, в двадцати метрах от «Комсомольца».

Так отныне и значилось во всех документах, так Кацуба и поведал милиции и пограничникам, незамедлительно примчавшимся в порт, едва вернулась «Морская звезда». Дашу Шевчук обмануть было проще всего — она сама, естественно, под воду не спускалась, зато словно бы освятила своим присутствием на борту майоровы измышления.

Хорошо еще, Мазур с Васей были заранее предупреждены. Мазур старательно изложил версию «естественных причин»: рана, обширная кровопотеря, обморок, смерть, опять-таки по приказу умолчав о втором из возможных вариантов…

Нельзя сказать, что его прямо-таки сжигало любопытство, — привык не задавать лишних вопросов. Но узнать подоплеку все же хотелось. Однако Кацуба до объяснений не снизошел, а в набитом микрофонами номере не пооткровенничаешь. Мазур пытался самостоятельно подыскать какие-нибудь версии, но понимал, что информации у него мало. И чуточку злился — непонятное его всегда легонько злило, особенно в нынешнем положении.

Тут и постучали в дверь. Гостей оказалось трое — белозубый варяг Кристиансен, один из ярых сподвижников покойного Пруткова по имени Костя (фамилию Мазур запамятовал, если она вообще звучала), с которым познакомились на достопамятной квартире со скучавшим в ванне хомяком. Третий был незнаком — и довольно явственно отличался от спутников. Во-первых, он представился по имени-отчеству — Илья Михайлович, во-вторых, единственный из троицы был в отглаженном костюме и при галстуке, в-третьих, в противоположность бородатому Косте и с неделю не бритому Свену Кристиансену, щеголял идеально выбритыми щеками и даже пахнул хорошим одеколоном. Все это решительно выбивало его из рядов мятых и нестираных борцов за экологию — и заставляло держать ухо востро…

Кристиансен с порога вопросил:

— Тысяча извинение, вы не знали, где есть Свьета?

— Свьета есть на работе, — разведя руками с видом глубокого сожаления, сообщил Кацуба. — Журналиста ноги кормят, знаете ли, вот и работает, не щадя сил…

Белобрысый уселся, не скрывая огорчения. Украдкой глянув на лощеного Илью Михайловича, Мазур припомнил фразу из какого-то старого детектива: «Он казался слишком сильной личностью, чтобы сидеть в диспетчерской таксомоторной фирмы». Вот именно, нечто похожее мы сейчас и наблюдаем…

Костя, конечно же, водрузил на стол бутылку, судя по облику, представлявшую собой даже не аристократию «самопала» — законченное плебейство.

— Увы, увы… — покачал головой Кацуба. — Возлияния, Костя, на время отменяются. Володе завтра опять под воду идти, да и мне негоже на команду перегаром дышать, не будет того авторитета…

— Я, пожалуй, тоже не стану, — заявил Илья Михайлович, едва скрывая брезгливость при взгляде на сосуд. — Печень что-то пошаливает…

— Ну, ладно, — ничуть не обескураженный Костя принялся сдирать жестяной колпачок. — Мы со Свеном по маленькой дерябнем…

Судя по реакции варяга, его давно уже приучили здесь пить все, что горит. Браво шарахнул полстакана, потаращил глаза, пережидая ожог в желудке, принялся расспрашивать Кацубу, когда вернется его ненаглядная Света. Тем временем Мазур не мог отделаться от впечатления, что Илья Михайлович, внешне чуть ли не безразличный к окружающему, старательно изучает их с майором этаким внутренним рентгеном, свойственным людям определенной профессии.

— Может, выпьешь? — насел на Кацубу Костя.

— Увы, — сказал Кацуба веско.

— Но Серегу-то не помянуть грех…

— Потом, Костя, — терпеливо сказал майор. — Все это печально, конечно, но работать предстоит…

— Светка, в самом деле, поздно вернется?

— Подозреваю… А тебе-то она зачем?

— Мне? Миша, ты даешь… Уж ей-то такой материальчик будет не лишним. Насчет Сереги. — Он с затуманившимися глазами провел рукой в воздухе, словно малюя громадных размеров лозунг: — Военные убили одного из активистов экологического движения, защитника Белого дома…

— Почему — военные? — с невозмутимостью, которой Мазур иногда завидовал, спросил Кацуба.

— А кому же еще? Военные ушки тут торчат из-за каждого куста.

— Костя, тут бы неплохо было что-нибудь конкретное…

— Миша, я тебя не узнаю! — огорчился уже рассолодевший Костя. — Дураку понятно, кто его убрал. Если Светка забабахает крутой материальчик…

— Тут одна загвоздка, — сказал Кацуба словно бы удрученно. — В столицах в последнее время модно таскать журналистов по судам. Я, конечно, понимаю, «Кто ж еще?» аргумент хороший, веский, но эти чертовы судьи требуют доказательств поувесистее… Тебе-то ничего, а газете штраф платить…

— Да какой штраф? Дело ясное, как дважды два…

Взгляд Кацубы лучился ангельским терпением:

— Времена нынче другие, повсюду доказательств требуют…

— Положительно, Миша, я тебя не узнаю… Или тебя тоже пугать начали?

— Да кому я нужен… А кто пугает, и кого?

— Давайте к делу, — неожиданно заявил Кристиансен, выразительно покачивая перед лицом обеими указательными пальцами. — С Сердже-ем — печально, да, но мы должны… задолжать? Продолжать! Да, продолжать начатое дьело…

— Точно, — согласился Костя. — Ладно, насчет этого я сам со Светкой потом обговорю… Ребята, у меня к вам дело на миллион…

— В какой валюте? — совершенно серьезно осведомился Кацуба.

— Да ну, это ж старая поговорка…

— Жаль, — столь же серьезно сказал майор. — Миллион — штука привлекательная…

— В общем… — он налил себе еще, с маху выплеснул в рот. — Миша, Володя, на вас вся надежда. Вы все-таки питерские, люди интеллигентные… Должны понимать. Эта база у нас уже стоит поперек горла. И убрать ее требуют все честные люди. Вы что, про решение горсовета забыли?

— Я вот что-то не помню, имеет ли право горсовет издавать подобные постановления… — мягчайшим голосом промолвил Кацуба.

— Какая разница? Народ требует.

— А если они, злыдни, не согласятся пойти навстречу народным чаяниям? Начнут в законы носом тыкать…

— Вот об этом и разговор…

— Знаешь, Костя, я человек простой, — признался Кацуба. — Так что не играй ты в загадочность, говори понятнее, я пойму…

— Здесь долго объяснять и не надо. Сейчас все зависит от вас, правильно? От вашей экспедиции. И от того отчета, который вы напишете.

— Костик, а ты нашу скромную роль, часом, не преувеличиваешь?

— Ваше дело — написать, — махнул рукой Костя. — А уж потом ваше заключение сумеют показать где надо. И обыграть как надо.

— Начинаю просекать, — бодро сказал Кацуба. — От нас, стало быть, требуется сочинить убедительную липу?

— Почьему липа? — вскинулся Кристиансен. — Липа — в русском язык есть оттенок преневре… бре…

— Пренебрежительный, — охотно подсказал Кацуба.

— Так, именно это слово… Костя предлагает вас не лепить липа, а совершить такая маленький военный хитрость ради борьбы за бест уорлд… чистый мир…

— В точку, Свен! — вмешался Костя, не в силах ждать, пока импортный человек продерется сквозь дебри великого и могучего русского языка. — Ребята, это и в самом деле будет нечто вроде военной хитрости. Мы и так пытались бороться по-честному, но если они такие сволочи… Убрали Серегу и вообще… Вас же никто не будет проверять, правильно?

Написать можно все что угодно. Составите убедительный анализ воды, если понадобится помочь, мы вам подкинем специалиста…

— Водичка с отравляющими веществами? — поинтересовался Кацуба.

— Ну конечно. Следы зарина, или иприта, или еще какой-то гадости… Понимаете?

— Чего уж тут не понять, — кивнул Кацуба. — Чай, не реформы, все ясно и просто…

— Костя, — мягко вмешался Илья Михайлович. — У вас, я вижу, пусто… Сходите, пожалуйста, в ресторан, возьмите пару бутылочек чего-нибудь хорошего… Вот деньги. А я постараюсь тем временем убедить ребят. И возьмите заодно Свена…

Он сунул бородатому пару купюр. К некоторому удивлению Мазура, Костя вскочил мгновенно, потянул за рукав белобрысого верзилу:

— Пошли, прогуляемся…

Когда за ними захлопнулась дверь, Кацуба с улыбочкой глянул на вальяжного Илью:

— Вступила в действие тяжелая артиллерия, я так понимаю?

— Помилуйте! — развел руками Илья Михайлович с видом человека, умеющего ценить хорошую шутку. — Просто наши друзья, как бы это выразиться… Склонны взирать на мир с этакой смесью детской наивности и провинциальной легковесности…

— А нас, следовательно, вы полагаете людьми серьезными? — небрежно спросил Кацуба.

— Вы — из Петербурга. Следовательно, от провинциальности избавлены. И понимаете, надеюсь, сложность нынешнего мира с его многообразным переплетением интересов…

— Вообще-то иногда замечал за собой нечто подобное, — признался Кацуба.

— Михаил Иванович, у меня стойкое убеждение, что вы умнее, чем стараетесь казаться…

— Ну, вы тоже мне не напоминаете провинциального лаптя, — сказал Кацуба в тон. — Из столиц в сии палестины?

— Из Москвы, если точно.

— И какими судьбами занесло к этим клоунам?

— Согласен, здешняя интеллектуальная элита порой несколько… своеобразна, — согласился Илья Михайлович. — Но наши нетрезвые друзья глубоко правы в одном — именно от вашего отчета многое зависит. Очень многое. При умении дать делу надлежащий ход…

— А сумеете?

— Могу вас заверить, что сумею, — скромно признался Илья Михайлович. — Надеюсь, нет нужды растолковывать, что я — не кустарь с мотором, а представляю определенные фирмы?

— И какие же?

— А какое вам, собственно, дело, дражайший Михаил Иванович? — с обаятельной улыбкой сказал Илья Михайлович. — Абсолютно приличные фирмы, делающие свой маленький бизнес… По-моему, вам этого достаточно. Излишние знания в наше суматошное время только вредят порой…

— Продолжайте, — спокойно сказал Кацуба.

— Я немного к вам присмотрелся, — сказал Илья Михайлович. — Собственно говоря, только вы двое что-то решаете. Вы, Михаил Иванович, руководитель экспедиции. Вы, Владимир Степанович, осуществляете практическую работу…

— С напарником, — уточнил Мазур.

— А стоит ли с ним делиться? — с неподражаемой улыбкой пожал плечами Илья Михайлович. — Он вам не брат, не сват…

— Разговор становится интересным… — хмыкнул Кацуба. — Чем конкретно делиться?

Илья Михайлович элегантным движением положил на колени коричневый кейс, стоивший не менее миллиона в рублях, поколдовал с кодовым замком, поднял крышку. Вряд ли его можно было заподозрить в пристрастии к дешевым эффектам, но впечатление произвести он, безусловно, хотел.

Все пространство внутри занимали аккуратно уложенные пачки зеленых бумажек с портретами благообразных президентов.

— Двадцать тысяч, — прокомментировал Илья Михайлович. — На двоих. Я думаю, ваша Света удовольствуется материалом, написанным с ваших слов? В крайнем случае, можно были бы обговорить и с ней сумму вознаграждения… Я бы сказал, для вас это великолепная и совершенно чистая сделка. Вы получаете деньги исключительно за то, что часок потратите на составление убедительного отчета. Анализами воды, насколько мне известно, занимаетесь вы один, Михаил Иванович. Никакой опасности разоблачения. Вы здесь абсолютно посторонние люди, у вас нет своих интересов в происходящем… Для вас эта экспедиция — мимолетный эпизод, докучливая командировка на край света… Все остальное, можете мне поверить, от вас зависеть не будет. Достаточно убедительно составленного отчета. После того как все хлопоты будут завершены, и отчет, и память о вашем визите сюда забудутся напрочь.

— Господи, да зачем вам все это? — спросил Кацуба.

— Я, конечно, не обязан исповедоваться, но могу сыграть с открытыми картами. Естественно, попрошу вас держать все в секрете… Вы, насколько мне известно, уже слышали о планах устроить тут туристический центр? И оборудовать маршруты на бывшем полигоне, на той территории, что занимает база?

— Краем уха, — кивнул Кацуба.

— Здешние активисты плохо представляют себе, что такое хорошо налаженный туристский бизнес…

— Честно признаться, я тоже, — сказал Кацуба.

— Это в первую очередь — огромные прибыли, Михаил Иванович. При хорошей постановке дела. Некоторый опыт у фирм, которые я представляю, есть. Как и желание сделать немалые инвестиции. Где-то, уж не припомню точно, в каком-то рассказе я прочитал примечательную фразу: «Встать на пути коммерческого проекта, в который уже вложены громадные средства, — все равно, что встать на пути несущегося поезда…»

— Ага, — сказал Кацуба. — Значит, тут не только пряник…

— Михаил Иванович! — страдальчески сморщился собеседник. — Меньше всего мне хочется, чтобы у вас создалось впечатление, будто на вас давят… — Он кивнул на открытый кейс, стоявший рядом с ним на столике: — По-вашему, это — давление? Просто я хочу, чтобы вы осознали одно: намерения у нас самые решительные. Уже выделены огромные деньги под будущий проект. Кое-какая предварительная подготовка здесь проведена. Но камнем преткновения остается ваша экспедиция. Многое зависит от содержания вашего отчета, очень многое… я повторяю: вся надежда на то, что вы оба живете в Питере и давно, полагаю, поняли, что деньги облегчают жизнь, а вот ссора с влиятельными и богатыми людьми порой способна осложнить жизнь до вовсе уж неприглядных пределов… Вам ведь возвращаться в Питер…

— Логично, — сказал Кацуба. — Но и под шпионскую статью попадать не хочется…

— Михаил Иванович! Ну что вы такое говорите? Любой здешний мальчишка вам растолкует, что эта пресловутая база — выставка устаревшей техники, не способной заинтересовать ни одного толкового шпиона. И сохраняют ее здесь исключительно в силу бюрократической инерции…

— Верю, — сказал Кацуба. — Только одного никак не возьму в толк — как эти ваши гипотетические контейнеры со старой отравой удастся связать с базой и добиться, чтобы ее убрали?

— Вы рассуждаете логично, Михаил Иванович. Меж тем в нашем возлюбленном отечестве который десяток лет правит бал как раз отсутствие всякой логики. Не скажу, что это мне нравится всегда, но порой и облегчает жизнь… Все последующее, повторяю, не ваша забота. От вас требуется одно — составить отчет по моей подсказке, положить в карман неучтенные деньги и, вернувшись в Питер, забыть обо всей этой истории… По сути, никаких трудов в поте лица…

— Я так понимаю, вы не считаете меня классическим интеллигентом? — усмехнулся Кацуба.

— Не считаю. Вас это, по-моему, не обижает?

— Нисколечко.

— Это просто прекрасно.

— С одной стороны, с другой стороны… — протянул Кацуба. — Эти обормоты вернутся?

— Нет. Я их специально просил не возвращаться… Засядут в ресторане прочно. Наш импортный товарищ тоже изрядный придурок. Итак, что скажете?

Кацуба встал, достал из кейса пухленькую пачку. Подбросил на ладони, положил назад. Усмехнулся:

— А что если мы с Володей насквозь рыночные парни? И не видим ничего зазорного в том, чтобы…

— Попросту двинуть меня по затылку чем-то тяжелым? — понятливо подхватил Илья Михайлович. — Господи, но вы же разумные люди. Должны понимать, что отвечать за такие фокусы придется, и, быть может, в первую очередь не перед законом… И потом, зачем вам брать грех на душу, если можно попросту принять мое предложение?

— А мы можем его и не принять?

— Я бы не советовал, — мягко сказал змий-искуситель.

— Ну хорошо, — сказал Кацуба, вновь усаживаясь. — Дражайший Илья Михайлович, вы, сами признались, уже давно поняли, что имеете дело не с классическими интеллигентными недотепами вроде особ из здешнего паноптикума, идеально сохранившихся благодаря близости вечной мерзлоты… А интересно, вам приходило в голову, что дело вы имеете с законченными циниками?

Последовало короткое молчание.

— Объясните точнее, — невозмутимо сказал Илья Михайлович.

— Пожалуйста, — сказал Кацуба, ухмыляясь. — Ситуация проста, как перпендикуляр: только что мы с Володей узрели воочию, что судьба-злодейка предоставляет шанс, о котором мы и мечтать уже перестали… Подумайте сами, можно ли при таком раскладе не быть законченным циником? Быть может, вы закончите за меня мою не столь уж глубокую мысль?

— Ах, вот оно что… — тонко улыбнулся гость, промедлив не более десяти секунд. — И сколько же вы хотите?

— Пятьдесят. На двоих, естественно. Я стараюсь не зарываться.

— И все же зарываетесь, Михаил Иванович…

— А вы поставьте себя на мое место, — сказал Кацуба. — Как вы прекрасно понимаете, подобными предложениями нас давненько не баловали. Точнее, не баловали вообще. И внезапно появляется искуситель с чемоданом долларов… Второй такой случай вряд ли когда-нибудь представится. Следовательно, с вашим уходом для нас опять настанет прежняя, не особенно сытая жизнь… А десять тысяч баксов по нынешним временам — не столь уж поражающая воображение сумма. Это раз. Мы вам нужны. На нас вовсе не сошелся клином белый свет, но проще договориться с нами, чем неизвестно с кем — с тем, кто может появиться вместо нас… А что если он окажется идеалистом или вовсе уж беспредельным проглотом? Это — два. Так стоит ли нас упрекать за то, что стараемся выжать максимум? Не так уж и много просим, честно говоря. А взамен вы получите качественный товар, гарантирую… Поскольку Володя молчит, он со мной полностью согласен…

Мазур кивнул с непроницаемым видом, подыгрывая на ходу.

На сей раз молчание длилось дольше. Гость не притворялся — он и в самом деле отдался нешуточному раздумью.

— В этом есть свой резон… — произнес он наконец. — Изложено достаточно логично и убедительно, а главное, вы держитесь на позициях стопроцентно деловых людей… Я должен посоветоваться с компаньонами, Михаил Иванович. Это займет некоторое время. Придется звонить в Москву, обговаривать…

— Я понимаю, — сказал Кацуба. — Вы только не особенно затягивайте, завтра у нас второй выход в море, и вообще от нас требуют провести исследования в сжатые сроки…

— Я постараюсь все уладить как можно быстрее, — кивнул Илья Михайлович. — Здесь есть два аспекта… Во-первых, считаю своим долгом вас предупредить, что в столице ваши условия могут и не принять…

— Рискнем, — заявил Кацуба.

— Я не говорю, что ваши предложения отвергнут с порога, но с такой возможностью следует считаться… Во-вторых. Михаил Иванович, Владимир Степанович, хочу вас предупредить сразу: если мы заключим сделку по вашим условиям, пожалуйста, не думайте, будто вам удастся и в последствии рассчитывать на вознаграждение…

— Помилуйте, мы не шантажисты, — сказал Кацуба. — Просто весьма циничные ребята, обуреваемые желанием сорвать куш…

— Хочу верить… — Он поднялся, бесшумно защелкнул крышку кейса. — Значит, при здешней разнице во времени… В столице еще светлый день… Михаил Иванович, зайдите ко мне утречком. Перед тем, как соберетесь в порт. Четыреста пятнадцатый номер. Возможно, к этому времени все уже будет решено. Честь имею…

Когда они остались вдвоем, Мазур не произнес ни слова — представления не имел, какую реплику следует подать, находясь под прицелом микрофонов. Кацуба хлопнул его по плечу:

— Володя, пойдем-ка в кабак, обмыть радужные перспективы…

Как Мазур и ожидал, майор повел его не в кабак, а к их облюбованному местечку у окна, где, надо полагать, никто еще не додумался установить микрофоны.

— Ну, и как тебе визитер?

— Черт его знает, — сказал Мазур. — Денежки, по-моему, у него настоящие…

— Вот и мне так сдается… Интересное кино. Еще один охотник за стульями объявился, тебе не кажется?

— А если это и есть загадочный противник?

— Не думаю, — сказал Кацуба. — Сам не знаю почему, но интуиция подсказывает, что на сцене появилась совершенно новая маска. Понимаешь ли, он не вяжется с уже имевшими место чисто силовыми акциями — сожгли музей, напали на тебя утречком… Что же, сообразив, что мы твердые ребята, прониклись уважением и решили принести деньги в клювике? Не верится…

— Тут я тебе, извини, не советчик, — сказал Мазур. — Во-первых, не моя епархия, во-вторых, нет у меня всей информации…

— Да я понимаю. Просто мне, Вова, тоже иногда необходим свой доктор Ватсон — чтобы не рассуждать самому с собой, в уме… Тебя такая аналогия не обижает?

— А, чего там, — сказал Мазур покладисто. — Пусть будет Ватсон… Ты ведь его подставил, а?

— Ну конечно, — с беззаботной улыбкой сказал Кацуба. — Если он и есть «враг номер один», хозяин микрофонов — с ним ничего не случится, а мы завтра утром узнаем, на чем порешили в столице. И наконец-то получим конкретную персону для разработки. А если этот хлыщ не имеет отношения к авторам силовых акций — возможны интересные неожиданности. Владельцы микрофонов о нас заботятся — на свой извращенный манер, правда, но все равно… Нашего таинственного Дмитрия и его милицейского друга хлопнули поразительно быстро. Вот и посмотрим…

— А если он завтра притащит пятьдесят тысяч?

— Вот тут уже открывается простор для комбинаций, — подумав, сообщил Кацуба. — Продумать все нужно идеально. Проще всего будет взять денежки — а потом взять заказчика за хобот в тот миг, когда он этакого хамства никак не ожидает… И потом, мы еще не знаем, что у Светки творится, до чего Роберт наш доискался… Пошли-ка, вытащу Роберта в кабак и побеседуем о наших новостях. Он уже должен вернуться.

Они спустились этажом ниже. Кацуба энергично постучал, потом повернул ручку. Дверь открылась легко.

Кацуба вдруг обернулся, поднес палец к губам. Мазур тут же вспомнил, в чем тут неладное: еще в машине, когда въезжали в Тиксон, Кацуба настрого наказал — оставаясь в номере, запирать дверь на ключ, а ключ оставлять в замке, во избежание разных сюрпризов…

Он заглянул в комнату через плечо майора. Ощутил сосущую опустошенность — началось…

Кацуба, сделав два упругих, бесшумных шага, оказался рядом с Шишкодремовым, застывшим в нелепой позе, — полулежит, верхней половиной тела припав к дивану, словно почувствовал себя плохо, успел дотащиться, а вот прилечь не хватило сил… Нагнулся, не делая ни одного лишнего движения, перемещаясь с быстрой грацией хищника, прижал два пальца к шее Шишкодремова пониже уха. Застыл на несколько секунд, глядя в пространство пустым, холодным взглядом, с напряженным лицом, прямо-таки жутковато контрастировавшим с реденькой интеллигентской бородкой. Теперь Мазур знал, с каким лицом майор убивает и как тогда выглядит…

Кацуба выпрямился, повелительно махнул Мазуру, и тот кинулся в коридор, на пару шагов опередив майора. Тщательно прикрыв за собой дверь, Кацуба отшатнулся от нее, замер в ожидании.

В высоченном прохладном коридоре стояла сыроватая тишина, с улицы не доносилось ни звука, и Мазур посреди этой сумрачной тишины почувствовал себя персонажем ночного кошмара, приснившегося кому-то другому. В голове назойливо крутилась фраза из какого-то фильма: «Мы все погибли здесь, выполняя приказ, мы все погибли здесь…»

— Все, — тихо сказал Кацуба. Лицо у него было мертвое. — Никого. Значит, нам ловушку не готовили, и на том спасибо…

— Пистолет? — шепотом спросил Мазур.

— Нож, определенно. Под левую лопатку. Дельный удар, точный. Не лопух бил… Пошли. В милицию позвонить надо…

Глава пятнадцатая

Кабацкие напевы

Ресторан был под стать гостинице — исполинских размеров, занимал все левое крыло нижнего этажа. Хватало и толстенных колонн, и лепнины, и зеркал, а вот клиентуры не хватало, хоть ты плачь. Когда они пришли сюда впервые, сразу определили, с первого взгляда, каким именно манером администрация ввела свои новшества, протягивая ножки по одежке. Добрых три четверти великанского зала было погружено в полумрак, и столики там выглядели так, словно за них никто и не садился с момента торжественного открытия. Так оно наверняка и было. Чтобы попасть на ярко освещенную четвертушечку, приходилось пройти немалое расстояние в полутьме, слегка оживляемой негромкой вечерней жизнью, — у колонн вольготно обнимались парочки, в самом темном углу кому-то начищали морду лица, делая это хватко и почти бесшумно, без стандартных пьяных воплей, а значит, люди были по здешним меркам серьезные.

Оркестр был живой, по наблюдениям Мазура, начавший еще со вчерашнего дня праздновать какое-то эпохальное событие вроде двухсотлетия самогонного аппарата, — но держались лабухи относительно прямо и по струнам-клавишам, в общем, попадали. Через раз. Местный вокал представляла крашеная блондинка в коротеньком красном платье, энергично мотавшаяся по огромной эстраде, держа микрофон на длинном шнуре так, словно хотела повторить подвиг народовольцев — запулить воображаемую гранату в зал, на кого бог пошлет. Бомбометательница задорно выкрикивала:

А он такой,

Мой новый парень, просто чумовой!

Как водится, особого внимания на нее не обращали, только сидевшие у самой эстрады растроганно созерцали аппетитные ляжки заполярной дивы.

Кацуба аккуратно налил себе водочки, не усердствуя чрезмерно, задумчиво подержал стаканчик перед лицом, выпил залпом. Мазур деликатно полуотвернулся, разглядывая зал. Следовало оставить майора наедине с собой, он сам бывал в подобных ситуациях и прекрасно понимал, что должно твориться на душе у напарника. Всегда тяжело терять своих, в особенности если нет возможности расслабиться, нужно работать дальше… И никакое выражение сочувствия тут неуместно, все, что ты можешь сказать, непременно окажется надуманным и фальшивым.

Кацуба был профессионал. Он нисколечко не выбился из роли, лицо и движения оставались прежними, даже черная печаль в глазах свободно могла сойти за обыкновенную меланхолию — мало ли по каким причинам человеку легонько взгрустнулось?

— Глупо, — сказал Кацуба тихо, куда-то в пространство. — Из таких переделок выходил, а здесь, в заполярном улусе, нарвался…

Мазур помалкивал, прекрасно понимая, что никаких реплик не нужно, их от него и не ждут. Он только подумал: так оно обычно и бывает, нарываются в конце концов даже самые опытные, а те, кто остался в живых, если предельно откровенно, горюют еще и оттого, что лишний раз подтверждается: бессмертных на этом свете нет. Как-то рывком вспоминаешь, что ты и сам не бессмертный, начинаешь примерять на себя деревянный сюртучок, всерьез задумываешься, что там, за порогом…

Он разглядывал зал, без труда определяя, где тут импортный народ, где отечественный. Дело, конечно, не в одежде, по ней не отличишь, не те времена. Немногочисленные забугорные индивидуумы держались так, как привыкли на исторической родине — придя в кабак, знали, что выполняют этакую светскую повинность, далекую от настоящего веселья. Народец же российский (изрядно разбавленный сынами гор) твердо знал, что хочет он кардинально иного — за свои денежки и себя показать, не боясь выглядеть малость придурковато, и других посмотреть, таких же.

Аллах ведает, как тут веселились в другие дни, но сейчас картина была относительно пристойная — под столом никто не валялся, не тащили танцевать из-за столиков чужих дам, а горный народ держался удивительно тихо. Причиной, конечно, стал Нептун — неподалеку за тремя сдвинутыми столиками восседала его компания, а сам он громоздился на почетном месте, в торце, озирая свое воинство с гордой уверенностью орла-атамана. Каковое чувство подпитывалось еще и тем, что левой лапищей он приобнимал столичную штучку Свету, по-настоящему стильную и яркую на фоне примитивненьких местных фемин. На него косились почтительно, избегая проявлять чересчур уж явный интерес к вызывающе скрещенным Светиным ножкам. Вряд ли Нептун знал слово «этуаль», но на чем держится авторитет, должен был соображать прекрасно. Мазур давно подметил, что бугай Гриша старается держаться со всей возможной светскостью — первый парень на деревне, захомутавший питерскую красотку, а питерская красотка, конечно, подыгрывала ему с незаурядным актерским мастерством. Идиллия, одним словом.

Белозубого плакатного красавца Васи в гостинице уже не было — после недолгого военного совета (два голоса «за» при отсутствии как «против», так и воздержавшихся) его отправили жить-поживать на «Морскую звезду». Чему он был только рад. После жуткой находки на «Вере» Вася не то чтобы сломался — но испугался надолго, а случившееся с Шишкодремовым бодрости духа ему прибавить не могло. А поскольку напарник Мазуру какое-то время необходим, проще принять меры сразу, не дожидаясь вполне возможных срывов…

— Нептун прется, — сказал Мазур.

Кацуба поднял глаза — собранный, готовый к любым неожиданностям. Вряд ли грозили неприятности, впрочем, — верзила надвигался довольно-таки мирно, один-одинешенек, не выказывая пока желания разбивать им бутылки о головы.

Он сел, без жеманства опорожнил налитый Кацубой стаканчик, посопел и сообщил:

— За пушки спасибо. Правильно сделали, что отдали. Может, мы с вами кашу и сварим…

— Смотря какая крупа попадется, — сказал Кацуба.

— А неплохая. Лишь бы вы меня кинуть не вздумали.

— Так что, поговорим?

— Не спеши, — сказал Гриша. — Поспешишь — людей насмешишь. Я вам пока одно скажу: до вашего Роберта мы никакого касательства не имели. Не наша манера.

— А чья? — спросил Кацуба небрежно.

— Если бы я знал, — досадливо причмокнул верзила. — Тут последнее время засуетились всякие… прыткие. И скользские. Никак за шкирку не ухватить, как ты ни бейся.

— И тебе, конечно, это поперек горла, — уверенно сказал Кацуба. — Ты тут человек номер один — и вдруг начинают сквозить по переулочкам непонятные типчики…

— Да не такие уж и непонятные, — заключил Гриша. — А что, ты бы на моем месте сидел сложа ручки? Такие места горбом зарабатывают и первому попавшемуся нахалу не отдают…

— А что, отнять пробуют? — небрежно спросил Кацуба.

— Руки коротки, — насупился Гриша. — Поотшибить можно. И ты тоже запомни для начала — через мою макушку перескакивать не стоит. Или у нас будет консенсус, в смысле сердечное согласие, или ни черта не получится. Дело богатое, всем хватит… Ты книжки про клады читал?

— Приходилось, — кивнул Кацуба.

— Помнишь, когда кончалось сплошной порнографией? Когда народец начинал резать друг друга, толком и не дождавшись дележа. А те, у кого хватало соображаловки поделить по уму и разойтись, жили долго. Очень я хочу верить, что ты, Иваныч, из тех, кто делит по уму, Светка мне старательно вкручивает… Однако присмотреться надо, не корову покупаешь…

Он шумно отодвинул стул и вальяжно отправился назад. О чем-то потолковал с соседом справа, поднялся, подхватил Свету, и они удалились в полумрак. Оставшись без атамана, казаки-разбойники оживились, расселись непринужденнее.

— Осторожничает, обормот, — хмыкнул Кацуба. — Ладно, поиграем блесной… Ибо выбор невелик.

— Слушай, — сказал Мазур. — Я от тебя не требую раскрывать особо потаенные секреты, но можешь ты мне сказать откровенно — здешние милицейские чины не получили ли нечто вроде указания? Не трясти из нас душу? Или что-то вроде? Глаголев, подозреваю, мог договориться…

Начальник здешнего уголовного розыска, здоровяк в капитанском чине, приехав осматривать труп Шишкодремова, доставил Мазуру с Кацубой не так уж много неприятных минут. Мог вцепиться и энергичнее, учитывая, что они были здесь совершеннейшими чужаками, да вдобавок посланными в командировку не могучим банком и не администрацией президента — всего лишь неким научным институтом. По нынешним временам — нечто среднее меж цыганами и челноками, имидж и отношение соответствующие.

А так, в общем, обошлось — без каверзных вопросов, почти без извечной милицейской тяги подозревать всех и вся. Как будто на Мазуре и не висела история с бегством от патруля и скандальным вызволением из цепких лап закона.

— Так я тебе и сказал… — усмехнулся Кацуба одними губами. — Дело, Вова, не в недоверии. А в простой и примитивной истине: если человек уверен, что за спиной у него нет никого и ничего, он от безысходности чудеса делает… Не обиделся?

— Не особенно, — проворчал Мазур. — Меня эта нехитрая теорема частенько по жизни сопровождала…

— Вот и ладушки. Твое дело — ударно работать, а улаживание неприятностей висит на отце-командире. Ты ведь не горишь желанием взвалить на свои плечи сей груз?

— Господи упаси, — искренне сказал Мазур. — Я в армии третий десяток лет, отучился лезть в отцы-командиры…

Кацуба уставился через плечо Мазура округлевшими на секунду глазами, тут же справился с собой, однако вид по-прежнему был такой, словно против некоторых деталей его мужского экстерьера внезапно использовали нехитрое сельскохозяйственное орудие труда. Тихо сказал:

— Оглянись-ка, только не особенно башкой верти… Сиди себе непринужденно, глянул-отвернулся…

Мазур повернулся с ленивым видом. И тоже испытал некоторый шок, подходивший под ту же поговорку.

За столиком неподалеку устраивались двое американцев, с которыми по приезде вышла в коридоре легонькая стычка. С ними была дама. Либо Мазур с Кацубой одновременно стали страдать одной и той же зрительной галлюцинацией (что с медицинской точки зрения решительно невозможно), либо там и в самом деле сидела очаровательная Джен Деспард, стойкий оловянный солдатик из ФБР, которую Мазур не чаял увидеть когда-нибудь в этой жизни (о чем иногда мимолетно сожалел). Те самые темные волосы, осанка, слегка хрипловатый голос…

— Не протирай глазыньки, не надо, — тихо посоветовал Кацуба. — Никуда она не исчезла, так и сидит… Нас, по-моему, еще не срисовала.

— Но это же она…

— Ценное замечание, — кивнул Кацуба. — Если это не она, готов вместо тебя нырять в холодную водичку…

— Что делать будем?

— Честно тебе признаюсь, не представляю, — сказал Кацуба. — С одной стороны, маскироваться мы обязаны только перед согражданами, с другой — притворяться мирными учеными велено перед всеми. Приказ красотку Джен не предусматривал. Н-да, коллизия. Меня в таком виде родная мать, льщусь надеждой, не узнает, а вот с тобой хуже… Все!

Слегка повернув голову, Мазур обнаружил, что свалившаяся как снег на голову неведомо откуда и зачем мисс Дженнифер зацепила-таки его взглядом, отвела глаза, снова уставилась с видом человека, добросовестно пытающегося вспомнить, при каких обстоятельствах и когда доводилось лицезреть странно знакомую физиономию…

Узнала, сомнений нет. Наверняка минуту назад они с Кацубой выглядели точно так же. На очаровательном личике в темпе вихря проносится гамма самых разнообразных чувств, — а мысли, ручаться можно, являются зеркальным отражением их собственных мыслей, лихорадочной попыткой в темпе что-то придумать, выбрать линию поведения…

Все это было бы даже смешно. При другом раскладе.

— Срисовала, — констатировал Кацуба.

— Вот именно, — сказал Мазур, снова поворачиваясь к нему. — Как она там?

— Сидит с неописуемым выражением мордашки. Лектор из общества трезвости, у которого во время вдохновенной проповеди перед огромной аудиторией упала из-под полы бутыль самогона. И — вдребезги, со звоном и запахом… Оклемалась немножко. Пока не собирается делиться со спутниками своими впечатлениями и открытиями.

— А они как?

— Они себя ведут, как и положено этнографам, оказавшимся в селении амазонских индейцев… По совести, друг мой, отсюда следует немедленно улетучиваться. Бежать сломя голову на судно и сообщать по радио наши новости. Однако неизвестно, как она наше поспешное бегство расценит и что из этого выйдет. Послал черт сюрпризец… Ладно, сидим пока. — Он глянул на Мазура с уже знакомой гримасой, за которой обычно следовала какая-нибудь нахальная идея. — Герр Микушевич, а не пригласить ли вам девушку потанцевать? Интересно мне, как она себя поведет…

Мазур со вздохом поднялся, подошел к столику и по-русски пригласил, как надлежит. Оба здоровяка, безусловно, прекрасно его помнившие, уставились хмуро. Теперь он видел, что никакого совпадения, двойника быть не может, это и в самом деле Подруга Тарзана…

Она ответила, что не понимает по-русски, — не пролепетала, себя не помня от волнения, но и хладнокровной отнюдь не выглядела. Узнала, конечно…

— О, вы иностранка? — удивился Мазур уже на английском. — Понимаю ваш язык… Разрешите все же пригласить?

Ребятки охотнее всего заехали бы ему по роже — но, такое впечатление, тоже скованы предписаниями и инструкциями. Слегка пожав плечами, Джен с обреченным видом выбралась из-за стола. Полупьяные лабухи очень кстати изображали нечто медленное, способное в здешних условиях сойти за танго.

— У вас какие-то проблемы? — светски спросил Мазур, вполне джентльменски держа ее в объятиях.

— Да нет, почему вы решили…

Мазур смотрел ей в глаза, испытывая самые разнообразные чувства. Это была она, она была очаровательна — и напугана, зажата…

— Я вас здесь никогда прежде не видел, — продолжал он все так же светски.

— Я вас тоже, — ответила она суховато, не попадая в такт. — Вы англичанин?

— Нет, русский, — сказал Мазур, ломая голову — назваться Микушевичем или это выйдет нарушение приказа? — А вы? По-моему, у вас американский акцент…

— Угадали, — сказала Джен напряженно. — Я из Нового Орлеана. Слышали про такой город? Орлеан — во Франции, а у нас — Новый…

На миг она стала прежней Подругой Тарзана — смелой, дерзкой, с острым язычком. Не без труда прогнав воспоминания, Мазур сказал:

— Наслышан. У меня там жила одна знакомая, помощница окружного прокурора… Или нет, она жила в Пенсильвании…

— Ах, вот как… — натянуто улыбнулась Джен.

— И какими судьбами очаровательную американку занесло в столь дикие места? — спросил Мазур.

— Журналистика, — пояснила Джен, у которой, об заклад биться можно, на языке вертелись матерные словечки. — Я корреспондент «Нью-Орлеан геральд»…

— Интересная газета?

— Мне нравится.

— А можно узнать, как вас зовут?

— Джин. Джин Бейкер.

— Джин… — задумчиво произнес Мазур. — Имя красивое, но вам, по-моему, больше подходит «Джен». Сам не знаю, отчего мне это в голову взбрело…

— А вы?

— Простите?

— А вас каким ветром сюда занесло?

«Девочка слегка опамятовалась, — понял Мазур. — Она всегда была не из робких. Не похоже, чтобы боялась. Удивлена, конечно, в меру ошарашена, но страха не просматривается… Легально здесь, выходит? Но какого черта тут понадобилось ФБР?»

— Я здесь работаю, — сказал он. — На гидрографическом судне.

— А можно узнать, как вас зовут?

— Микушевич, — сказал он.

— Это имя или фамилия?

— Фамилия, — сказал Мазур. — А имя— Владимир.

— Владимир… — задумчиво произнесла она. — Имя красивое, но вам, по-моему, больше подходит «Кирилл». Сама не знаю, отчего мне это в голову взбрело…

— Вот теперь я вижу, что напрасно решил, будто у вас какие-то проблемы… — ухмыльнулся Мазур. — Но сначала…

Его довольно бесцеремонно похлопали по плечу. Сердито обернувшись, Мазур увидел мрачно-грозного милицейского лейтенанта. Обнаружил, что Кацуба, стоя, расплачивается с официанткой.

— В чем дело? — спросил Мазур, отнюдь не возрадовавшийся появлению нового лица — беседа начинала принимать интересный оборот.

— Гражданин Микушевич?

— Ну.

— Пройдемте.

— Куда?

— Пройдемте, — веско повторил лейтенант свою магическую формулу. — Вон, начальник ваш уже собрался…

— Извините, мисс Бейкер, — сказал Мазур насколько мог непринужденно. — У меня внезапно обнаружились срочные дела… но я надеюсь, мы еще увидимся?

Она холодно кивнула с видом английской королевы, к которой в окно Букингемского дворца заглянули два ханыги и принялись просить штопор:

— Возможно, мистер Микушевич…

…Насильственная смерть всегда нелепа и тягостна. Особенно когда она внезапно настигает тех, кого ты час назад видел живым и веселым. Тут уж душа переворачивается вовсе мучительно…

Они так и лежали рядышком на грязноватом брезенте, который кто-то догадался подстелить на бетонный пол морга, — Света, чьей настоящей фамилии Мазур так и не знал, в распахнутом модном плаще, вишневом платье и пестром шарфике, и здоровяк Гриша-Нептун, на которого людям непривычным лучше было не смотреть, — попавшая в затылок пуля проделала выходное отверстие пониже глаз… Лицо Светы, удивительно спокойное — так бывает с настигнутыми пулей неожиданно и умершими мгновенно, — оказалось нетронутым, ей прилетело под левую лопатку, в сердце, и на вишневом пятно крови казалось попросту темным.

— Ну, и какие у вас будут соображения? — начальник местного угро, тот самый здоровенный капитан Жечкин, уставился на Кацубу без всякой приязни.

Бородатенький интеллигент, потрясенный увиденным до последней степени растерянности, жалко и беспомощно пожал плечами:

— Какие тут соображения… простите… — он старательно подавил приступ рвоты. — Можно, мы отсюда уйдем?

— Ну, давайте, — капитан первым вышел в мрачный прохладный коридор. Где-то поблизости бубнили два пьяных голоса — здешние работнички (Мазур не помнил, как они называются) выясняли какой-то неотложный производственный вопрос, спорили, чья очередь что-то там делать. У входной двери торчали два сержанта, откровенно дожидаясь, когда им разрешат отсюда убраться.

— Какие же тут соображения… — промямлил Кацуба. — Кто ее так?

Капитан смотрел на него исподлобья, Мазура он словно бы и не замечал.

— Ищем, гражданин Проценко, ищем… Вы опознали того человека?

— Господи, да у него и лица-то нет…

— А такая фамилия — Соловаров — вам что-нибудь говорит?

— Впервые слышу.

— А — Нептун?

— Ну… морской бог…

— Что она делала на улице во втором часу ночи?

— Представления не имею, — убитым голосом сознался Кацуба. — Вы поймите, она, собственно, к моей группе отношения и не имела, просто поехала с нами, как журналистка… Где она бывала, с кем знакомилась, не мое дело…

— Значит, никаких соображений у вас нет?

— Помилуйте, какие соображения? Ужас, что же это… Сначала Роберт, теперь она… Ограбили?

— Насколько я помню, покойного Шишкодремова никто не грабил, — сказал капитан. — А что до гражданки Шваровой… Знаете, никто ведь не слышал выстрелов. С глушаком был стволик-то, скорее всего… Так-таки вам мне и нечего сказать, Михаил Иванович?

— Решительно не представляю…

— А вам?

Мазур пожал плечами.

— Мешков! — позвал капитан одного из сержантов. — Отвези назад в гостиницу… этих. Чтобы новых трупов не было. А утречком, Михаил Иванович, уж будьте ласковы, оторвите время от ученых трудов, зайдите ко мне. Полагается с вас показания снять, такой порядок…

Он смотрел с неприязнью, которой ничуть не собирался скрывать. Мазур, чувствуя себя скверно, торопливо направился следом за майором, спеша уйти и от здешнего запаха, и от вынужденного их терпеть (теперь в этом нет сомнений) капитана, не склонного, однако, проявлять хоть минимум дружелюбия, и от мертвой женщины, с которой провел ночь по обязанности, но все равно сердце щемит от смертной тоски…

Сержант, простяга, ни о чем таком не подозревал — всю дорогу до гостиницы просвещал их, рассказал, каким крутым был покойный Нептун (не без некоторой завистливой горделивости болтал, словно хвастался городской достопримечательностью), гадал, что же теперь будет, известно ведь, что свято место пусто не бывает… Они молчали в тряпочку, отделываясь междометиями.

Словоохотливый сержант укатил, оставив их возле входа. Из ресторана все еще доносилась музыка, там догуливали.

— Ну, хватит, — щеря зубы, тихо сказал Кацуба. — Готовься. Завтра утречком делаю наш ход…

— Какой?

— Тряхнем слухачей, — сказал майор. — Светка же давно вычислила, где они обосновались. Прямо над твоим номером, чтобы далеко не ходить. Посмотрим, если будут дома, подержим за вымя… Пора и мне обидеться…

— А начальство? Как посмотрит на такой оборот?

— Не тушуйся, — грубовато сказал Кацуба. — Мне виднее, когда следует просить санкцию, а когда и самому… Пошли.

За стойкой никого не было. Оглядевшись, Мазур увидел в углу приотворенную дверь, откуда падал лучик света, направился туда. Издали услышал всхлипывания.

Плакала Фаина. Она сидела, уронив голову на стол (комнатка была крохотная, старый диван, стол, стул, больше ничего туда и не влезло, видимо, тут отдыхали дежурные), плечи тряслись.

Мазур потоптался, осторожно потрогал ее за плечо:

— Фая…

Она подняла заплаканное лицо, попыталась взять себя в руки, улыбнуться:

— Сам возьми ключи, там, под номерами…

И вновь упала головой на руки. Насколько он разобрался, главные слезы уже были позади, наступило то мучительное состояние, когда и плакать нельзя, и остановиться не можешь…

Вышел на цыпочках, вынул ключи из темно-коричневой фанерной ячейки.

— Что там? — тихо спросил Кацуба.

— Ревет, — пожал плечами Мазур. — Пошли?

— Иди успокой женщину, дурак… — Майор подтолкнул его ладонью в плечо, забрал свой ключ и, чуть сутулясь, побрел к лестнице. Мазур впервые видел, чтобы Кацуба брел.

Вернулся в комнатушку. Нагнулся, осторожно провел ладонью по светлым волосам:

— Что случилось, Фая?

Вот теперь она справилась с собой — подняла голову, прикусив губу, по-детски вытерла глаза мякотью большого пальца:

— Брата убили. Ты что, не знаешь? Его же застрелили вместе с вашей Светкой…

— Подожди-подожди, — сказал он растерянно, ни черта не понимая. — Со Светой… Гриша?

Она кивнула, всхлипнув.

— Родной?

— Ага, — кивнула зареванная Фаина. — Я же Агафоновна… ну да, откуда тебе было знать… Что там у них случилось?

— Не знаю, — сказал Мазур. — Стреляли на улице, в спину, мы только что из… Видели, в общем.

Она больше не плакала, только губы беспрестанно кривились. Надо же, не смог раньше сообразить, на кого она так похожа…

— Посиди со мной, ладно? — попросила она.

— Конечно… — быстро сказал Мазур, оглянулся, опустился на потертый диван.

— Будешь?

Он мотнул головой, честно сказал:

— Не идет.

Фаина отвинтила пробочку с бутылки коньяка, налила себе пальца на три, выпила морщась, как лекарство. Одернула синюю блузку, по неистребимому женскому инстинкту пытаясь навести марафет, вытерла лицо платком. Мазур сидел, чувствуя себя глупее некуда.

— Сто раз ему говорила, что этим и кончится, — сказала она, уже с сухими глазами. — По телевизору только и показывают, как их взрывают и стреляют. Мафиози доморощенный… Заходил Жечкин, смотрит так, словно я тоже с наганом шлялась… — по-детски шмыгнула она носом. — Как думаешь, он не мучился?

— Да нет, — сказал Мазур. — Там все… сразу.

— Господи, господи… — она старательно три раза перекрестилась. — И честно жить не дают, и на кривой дорожке капканы на каждом шагу понаставлены…

«Теперь понятно, почему те шпанцы так ее испугались тогда, — подумал Мазур. — Не в боевитости дело. Сестра Нептуна — это, знаете ли, титул…»

Она налила себе еще, выпила медленнее. Села рядом с Мазуром, подперла ладонями щеки, долго смотрела в угол, временами тяжко вздыхая и содрогаясь всем телом.

Все дальнейшее произошло совершенно неожиданно. Сначала Фаина уткнулась ему в грудь, и Мазур в приливе нешуточной жалости долго гладил ее по волосам, потом вдруг почувствовал ее губы на щеке, и отстраняться было бы нелепо, так и держал ее в объятиях, с некоторым стыдом ощутив естественное мужское желание.

Оказалось, что стыдиться, кажется, и не следует — ее пальцы проворно расстегивали рубашку, Мазур в последнем приступе добропорядочности попытался было что-то вякнуть, но Фаина явно ждала от него не душевного благородства, прильнула совершенно недвусмысленно, откинулась на диван, увлекая за собой. Закрыла глаза, потеребила воротничок блузки, распахивая.

— Свет погасить? — шепотом спросил он.

Она мотнула головой, нетерпеливо отозвалась:

— Дверь только прикрой…

Освобождая ее от последних тряпочек, Мазур подумал сначала, что он есть распоследняя сволочь, готовая воспользоваться печальным моментом, но без всяких натяжек, трезво прикинув, пришел к выводу, что материть себя не стоит. Именно это ей сейчас и нужно. Именно это, именно сейчас…

Угадав неким чутьем, чего ей хотелось, не жалел и не берег партнершу — брал ожесточенно, почти грубо, рывками опускаясь на нее, накрыв ладони ладонями, переплетя пальцы, очень быстро довел ее до финала, ощутил, как распростертое под ним тело расслабилось, но понял, что останавливаться нельзя, продолжал, медленнее и ласковее, ни о чем уже не думая, подхлестываемый ее короткими стонами. Жаждавших забытья было двое — и они, вцепившись друг в друга, испытывали один на двоих страх разъединиться, остановиться, перестать было ужаснее всего на свете…

Глава шестнадцатая

Утро, которое мудренее вечера…

Мазур разлепил глаза далеко не в лучшем настроении — к себе в номер вернулся под утро, когда Фаина уснула, а он был, как ни крути, уже не тот бравый лейтенант с памятной фотокарточки, на которой семеро свежеиспеченных офицеров, выставив напоказ кортики, стоят короткой шеренгой перед Медным всадником. Уже начинал временами ощущать справедливость поговорки — если после сорока у тебя ничего не болит по утрам, значит, ты в морге…

Шлепая к двери, в которую деликатно, но непрестанно барабанили, он сообразил, что перед тем, как проснуться, как раз и видел во сне эту самую фотографию. Двое из семи дослужились до контр-адмиралов, трое погибли при таких обстоятельствах, что и через полсотни лет не рассекретишь, шестому в девяностом в автобусе проломила голову бутылкой пьяная эстонская свинья. Один Кирилл Мазур получился какой-то непонятный, выломился из заведенного порядка вещей и пристал неведомо к какому берегу…

— Кто? — спросил он, помня о бдительности.

— Друг Миша, — ответили из коридора.

Кацуба энергично вошел в прихожую, держа перед собой большую белую кружку с темным дымящимся содержимым. В коридоре маячил еще кто-то, но следом не вошел.

— На, — Кацуба сунул ему кружку. — Быстренько жри кофе, и пойдем по делам, их у нас с утра немерено…

Мазур принялся хлебать кофе, делая перерывы для того, чтобы влезть в джинсы, в рубашку, надеть носки. Кацуба притопывал от нетерпения. Лицо у него было самое обычное, любой посторонний свидетель мог бы поклясться, что человек этот находится в приятном настроении и житейскими невзгодами не обременен. Мазур представлял, сколько нервов отнимает такая вот внешне беззаботная вывеска, но ничего, конечно, не сказал. Какие тут, к черту, душевные сочувствия вслух?

Они вышли в коридор. Человек, дожидавшийся там, выглядел самым обыкновенным обитателем заполярной глубинки, угнетенным реформами и малость обнищавшим, но не запившим — и лицо было соответствующее, и одежда, смесь дешевого импорта с армейским камуфляжем. Фигура по нынешним временам примелькавшаяся.

— Это Паша, — сказал Кацуба. — Все собирался вас познакомить, да как-то руки не доходили… Пошли? В планах у меня — сначала щедрый человек Илья, благо приглашал заглянуть, а потом… ну да вы знаете.

Паша молча закинул на плечо увесистую кожаную сумку, и они не спеша поднялись на четвертый этаж.

— Хочешь хохмочку? — спросил Кацуба. — Из кругов, близких к маленьким зелененьким экологам, дошли слухи, что нам хотят устроить пресс-конференцию. С участием иностранных журналистов, каковые тут обнаружились в количестве аж шести.

— Вчерашние? — спросил Мазур.

— Не только, — сказал Кацуба. — Подозреваю, остальные — самые настоящие. Сюда, оказывается, съехалось десятка полтора отечественных акул пера, не считая импортных. В столицах умело и ненавязчиво раскручивают шумиху вокруг здешних трагедий. Так что не врал покойничек Прутков насчет резонанса…

— И что говорить будем? — мрачно спросил Мазур. — Засветимся же, однозначно…

— Конечно, засветимся. Как пить дать. Но далеко не сразу… А собственно, почему мы должны засветиться? Пока разберутся и выяснят, что питерского института, нас сюда направившего, не существует в природе, мы, хочется верить, будем уже далеко… Меня интересует другой нюанс. Мы, естественно, будем говорить чистую правду — что никаких контейнеров не обнаружили, пока что местные придурки воюют с ветряными мельницами. И вот тут-то по всем канонам жанра непременно начнется панихида с танцами. От нас же настойчиво добиваются, чтобы мы подтвердили совсем даже обратное… Так что последствия грядущего брифинга я пока и просчитывать не берусь.

— Знаешь, что я бы сделал на месте энтих? — сказал Паша. — Забросал бы «Морскую звезду» газовыми гранатами. Аргумент — весомее не придумаешь.

— Гуманист ты, Паша, — покрутил головой Кацуба. — И глаза у тебя добрые…

— Я серьезно. Аргумент убедительнейший. Учитывая, что в город слетелась масса журналистов, эффект был бы оглушительный.

— Да понимаю я… — поморщился Кацуба. — Все правильно — питерское судно с мертвым экипажем, очередной «Летучий Голландец»… Вот только Степан Ильич мужик толковый и подобного финала не допустит. К нему с газовыми гранатами так просто не подойдешь. В чистом море особенно… стоп! Господа мои, а ведь у нас уже был один «Летучий Голландец»…

Он не успел развить тему — остановились у дверей четыреста пятнадцатого. Кацуба деликатно постучал — потом забарабанил гораздо грубее.

— С этажа он не спускался, — сказал Паша. — Ручаюсь. Я бы засек.

— Ну тогда давай, благословясь…

Паша открыл стенной щиток с тумблерами и выключателями, добыл из сумки убедительно выглядевшие инструменты и принял позу нерадивого электрика, долго медитирующего перед работой, дабы вдохнуть в себя силы и отвинтить хотя бы винтик для начала.

— Если что — бежим быстрее лани… — процедил Кацуба Мазуру.

Наклонился, заглянул в замочную скважину, удовлетворенно хмыкнул, достал блестящую стальную штуковину, этакую помесь амбарного ключа с консервным ножом, приладил, пару секунд повозился — и замок щелкнул.

Костяшками пальцев приоткрыв дверь, Кацуба прислушался, кивком велел Мазуру следовать за ним.

Гостиная оказалась пуста, спальня — тоже. На постели лежала одежда, в углу негромко, женским голосом бормотал репродуктор:

— …Тиксонского порта объявили голодовку, требуя выплаты зарплаты…

— Кейса я что-то не вижу, — тихо констатировал Кацуба. — Ну, мог спрятать куда-нибудь…

— Смотри, — сказал Мазур. — Там и трусы лежат, и носки, все ненадеванное, чистенькое.

Кацуба оглянулся на него. Уловив, должно быть, мысль, кинулся в прихожую, куда выходила дверь ванной. Осторожненько потянул.

Дверь оказалась незапертой изнутри. Ванна была старомодно огромной, сущий бассейн из тех времен, когда про «хрущевки» и слыхом не слыхивали, больше даже, чем в номере Мазура. Свет горел, судя по легонькому парку, вода была еще горячей — и в ней покоился Илья Михайлович, уставившись на незваных гостей остекленевшими глазами. Вода покрывала его лицо на пару сантиметров, аккуратно подстриженные волосы легонько колыхались.

Достаточно было одного взгляда. Кацуба попятился, толкнул Мазура, и они живенько вывалились в коридор, по которому как раз шагал незнакомый тип при галстуке. Иностранец он там или свой, но покосился подозрительно.

Кацуба моментально обернулся и громко сказал с таким видом, словно обращался к кому-то живехонькому, оставшемуся в номере:

— Раньше надо было думать, морда пьяная, где я тебе сейчас презервативы найду? Эй, мужик, у тебя презервативов нет? Я бы купил.

Тип при галстуке вздрогнул, сбился с шага, пробормотал что-то на языке родных осин и бочком-бочком удалился.

— Ничто так не обезоруживает человека, как простой, житейский вопрос… — проворчал Кацуба, захлопывая дверь. — Пошли отсюда. Совершенно ни к чему нам его «находить», мы его в глаза не видели, вообще не знаем…

Паша быстренько побросал инструменты в сумку, и они без лишней спешки, но и не медля, покинули место происшествия.

— Ну вот, — сказал Кацуба на лестнице. — Как и в прошлый раз, никто не пытался нас впутать и подставить. Умиление берет от такой заботы… интересно, чем расплачиваться-то придется за столь теплое отношение?

— Значит, он к микрофонам отношения не имеет… — протянул Мазур.

— Да уж, надо полагать. Укоротили немножко человечка, чтобы не совался поперед батьки в пекло… Ну, соколы, соберитесь. Пойдем потрошить слухачей. Они сейчас в буфете сидят, этакая симпатичная молодая пара. Супруги, понимаете ли. По паспортам. Пока Вова вчера рыцарственно утешал даму, я, циник этакий, беззастенчиво пошарил в столе, благо там все было не заперто, все бумажки напоказ… Некие Неволины из города-героя Москвы, поселились за пару дней до нашего приезда. Горничной, надо полагать, сунули денежку, чтобы пореже копошилась в номере, а она и рада, дура, что работы меньше…

— А может, дождаться их и душевно побеседовать? — выдвинул идею Мазур.

— Не стоит, — поразмыслив, сказал Кацуба. — Десять против одного, что это пешки. Поручили им наладить подслушку, они и стараются. Прижми тебя сейчас, Вольдемар, много ты сможешь рассказать, к примеру, о том, кто такой Паша и где его в Тиксоне искать? То-то… Ничего путного не получится, а вот со жмуриками нам потом будет возни… Подождите минутку.

Он забежал в свой номер и вышел с пакетом из плотной серой бумаги, плотно набитым — раньше в таких продавали сахар. Бодро подкинул его на ладони:

— А вот когда они, голубочки-молодожены, вдруг окажутся у разбитого корыта и замечутся, срочно прося инструкций — вот тут уж, Паша, не проворонь…

— Ага, — отозвался немногословный Паша.

Эту дверь Кацуба открыл так же быстро и сноровисто, и они ворвались в номер, оставив Пашу подстраховывать. Майор показал Мазуру на гостиную, а сам нырнул в спальню. Мазур старательно принялся выдвигать ящики стола и распахивать дверцы высоченного буфета, он примерно знал, что ищет и как это должно выглядеть. Но не нашел ничего интересного. В спальне шумно разлетались вещи, Кацуба отчего-то плюнул на конспирацию и шуровал, словно неопытный жандарм в бездарном фильме. Что-то разбилось — судя по звуку, стеклянное.

— Володя! — позвал, наконец, майор.

Мазур кинулся туда. Темно-коричневая дверца платяного шкафа была варварски взломана, а одежда выброшена прямо на пол.

— Вот, полюбуйся, — с торжествующим видом показал Кацуба.

У задней стенки, помигивая красными полосочками и зелеными огоньками, стоял матово-черный агрегат размером со средний «дипломат». Небрежно, ногой Кацуба выкинул его из шкафа, наклонился, присмотрелся:

— Неплохо. Игрушечка не из дешевых, довольно современная. Принимает сигнал от микрофона в радиусе километра, включается автоматически при звуке голоса, прочие удобства… Портативный набор путешественника.

Агрегат, опрокинувшись, продолжал исправно функционировать как ни в чем не бывало, мигая полосочками и огоньками.

— Ага, — сказал Кацуба. — Поскольку мы с тобой здесь… Это, надо полагать, в Светкином номере менты копаются, бандура прилежно и включилась… Пошли отсюда.

— Подожди, а это? — Мазур указал на окружающий разгром.

Кацуба блеснул зубами из-под реденьких усов:

— Минут через десять тут еще больше беспорядка будет…

Он прошел в ванную, зашумела вода. Вскоре Кацуба появился спиной вперед, старательно рассыпая из своего пакета крупный светло-желтый порошок, провел бугристую дорожку в гостиную, бросил пустой пакет прямо на пол, потянул Мазура из номера.

Дверь в ванну осталась распахнутой, и Мазур успел бросить туда взгляд. Слив в раковине был заткнут какой-то светлой тряпкой, вода лилась такой толстой струей, что через пару минут должна была вольно протечь на пол — прямо на кучку порошка.

— В темпе, ребята, в темпе, — приговаривал Кацуба, ссыпаясь по лестнице. — С улицы полюбуемся…

Вместо Фаины за стойкой сидела незнакомая девчонка, и Мазур быстренько проскочил мимо, положив ключ. Они перешли на противоположную сторону улицы, остановились возле гастронома на первом этаже обшарпанной пятиэтажки.

— Только не пяльтесь так уж откровенно… — прошипел Кацуба. — Все равно увидим…

— Ты что туда сыпанул? — спросил Мазур.

— Пустячок, — оскалился Кацуба. — Совершенно гражданскую химию. На иных заводах бочками стоит… И что характерно, стоит на нее попасть воде, как получится форменное безобразие… — Он глянул на часы. — Пора бы. Неужели успели вернуться, суки… Ага!

Высокое полукруглое окно озарилось яркой вспышкой. Она почти сразу же пропала, потускнев, но через несколько секунд комната прямо-таки осветилась изнутри. Занимался пожар.

— Ничего, — сказал Кацуба, удовлетворенно взирая на потянувшийся в приотворенную форточку дымок. — Все стены там в три кирпича, пожарные успеют. Однако номерок, конечно, выгорит. Вот и посмотрим, куда наша милая парочка кинется… Давай, Паша, в отель, садись им на хвост. А я, как сознательный гражданин, в пожарную часть брякну. Телефончик этот, как ни удивительно, работает, я загодя проверил…

Он вразвалочку направился к телефону-автомату, помещавшемуся в будке, где все стекла до единого были выбиты. Паша, с видом самого добропорядочного гражданина, направился к гостинице. Мазуру попросту некуда было направляться, и он торчал возле магазина, отмахиваясь от мятых аборигенов, искавших спонсора, искоса наблюдая, как из форточки валит уже форменный шлейф черного дыма. Его наконец заметили и прохожие, собралась небольшая толпа, оживленно комментировавшая нежданное в череде серых будней развлечение.

Когда Кацуба вернулся, стекло уже лопнуло от жара и наружу вырвались устрашающие клубы. В толпе дискутировали — спьяну это кто-то кинул чинарик или виной всему мафия. Столь изящного логического выверта Мазур поначалу не понял, но тему сразу же подхватили еще несколько тиксонцев, наперебой высказывая сногсшибательные гипотезы о складе боеприпасов, устроенном в гостинице покойным Нептуном. Заодно какой-то обтрепыш помянул и «евоную сеструху, которая там всей мафией заправляла».

Наконец справа послышался душераздирающий вой, какой-то словно бы надтреснутый, и к гостинице подлетели две пожарные машины. Былые кумиры кухарок в неуклюжих брезентовых балахонах потянули шланг в вестибюль, подкатила третья машина, с лестницей, каковую и стали в темпе выдвигать к дымящему окну.

— Нормально получилось, — сказал Кацуба, выбираясь из толпы. — Ну, поехали на кораблик…

…Когда-то, не так уж давно, в порту наверняка поддерживалась соответствующая дисциплина, но эти славные года отошли в прошлое. Железные ворота оказались не просто распахнутыми настежь — полное впечатление, успели приржаветь в такой позиции. В серой бетонной будочке сидел кто-то, но навстречу не вышел, и газик Кацубы медленно проехал на территорию, так и не подвергшись хотя бы видимости проверки.

Они ехали мимо пустых причалов, мимо четырехлапых кранов, выглядевших брошенными и забытыми. Валялось ржавое железо, черные вскрытые бочки, разнообразный хлам, иногда попадались лениво плетущиеся неизвестно куда люди.

— Там в парочке мест стена вообще обвалилась, видел? — сказал Кацуба, пугнув клаксоном желтую худую собаку. — Заходи, кто хочешь… Во-он в той стороне еще сохраняется что-то похожее на инфраструктуру — там иногда туристские теплоходы швартуются. А так — сюрреалистическая картинка «Лондон после того, как все марсиане передохли»…

Мазур молчал. Солдата они увидели издали — высокий парень в пятнистом, с автоматом на плече прохаживался у трапа «Морской звезды», пришвартованной рядом с неказистым рыболовным сейнером, тихим и безлюдным. На голове у автоматчика красовалась лихо заломленная пограничная фуражка. Тут же, поблизости, стоял военный ГАЗ-66 с брезентовым верхом.

— Интересное кино, — присвистнул Кацуба. — Только этого и не хватало для полного счастья…

— Что делать будем?

— А что тут делать, если мы мирные ученые и идем на работу? — дернул плечом Кацуба. — Ничего, на Ильича надеяться можно — не подбросят туда кило гашиша или там автоматик с патронами…

Они вылезли и с независимым видом направились к трапу. Часовой мгновенно подобрался:

— Стоять!

— А в чем дело? — простецки округлил глаза Кацуба. — Это наш корабль, мы работать идем…

— Стойте, где стоите, — распорядился часовой, отнюдь не похожий на раздолбая. — Документы есть?

— Да все карманы набиты, — заверил Кацуба. — Слушай, парень, мы здешние…

— Стоять, — заявил сержант тоном, не допускающим пререканий, для вящего убеждения перевесив автомат на грудь.

Вытащил свисток и дал две пронзительные трели. Подождал, засвистел снова. Звонко распахнулась железная дверь ходовой рубки, на палубу, пригибаясь, выбрался высоченный офицер.

— Что такое?

— Двое хотят пройти, тарищ капитан! — доложил часовой. — Говорят, с корабля…

Капитан журавлиными шагами спустился по трапу — привычно спустился, ловко, отметил Мазур, — протянул руку:

— Документы. — Вскинул глаза на одного, на второго, сличая оригиналы с фотографиями. Вернул. — С какой целью идете на судно?

— У нас, знаете ли, плановый выход в море, — заявил Кацуба, гордо вздернув бороденку, всем своим видом показывая, насколько он возмущен произволом. — Для очередного погружения. Начальство ваше должно быть прекрасно осведомлено… а собственно, что это за налет?

— Проверка, — поправил долговязый. Сделал движение, словно собрался козырнуть, но почти сразу передумал. — Капитан Величко. Имею указания произвести проверку судна.

— Ну как же, как же! — воинственно насел на него Кацуба. — А тот героин, что в спасательных кругах, уже нашли? Или только нелегальных китайцев из трюма вытащили?

Капитан посмотрел на него с усталой брезгливостью, махнул часовому:

— Пропусти. — И придержал Мазура: — Можно с вами немного поговорить?

— Да, пожалуйста, — пожал плечами Мазур, проводил взглядом Кацубу, поднял воротник — с моря тянуло сырым ветром.

— Насколько я знаю, это вы нашли труп аквалангиста?

— Мы.

— С вашим напарником я уже говорил. Нервничает ваш напарник, весь дерганый…

— Ну, не каждый день на такое натыкаешься… — сказал Мазур. — Понервничал парень, бывает.

— А вы спокойны?

— Меня это тоже неприятно поразило, — сказал Мазур. — Только напарник впервые с таким сталкивается, а мне уже случалось… Профессия такая. Насмотрелся всякого.

— И как это вам удалось? При первом погружении, на дне…

— Я осматривал дно по секторам, — сказал Мазур, свято придерживаясь сочиненной Кацубой легенды. — Знаете, как это делается? Нет? На дно опускается груз, к которому прикреплен длинный трос с отметками, отвечающими определенному метражу. Берешь его в руку и плаваешь по кругу. Потом переходишь к следующей отметке, продолжаешь…

— Я примерно представляю.

— В таком случае… Что вы, собственно, от меня хотите?

— Давно работаете под водой?

— Двенадцать лет, — сказал Мазур, назвав ту цифру, что и стояла в его документах.

— Как вы лично относитесь к указанной в акте причине смерти?

— Я же все уже написал, — сказал Мазур. — Поранился обо что-то, не заметил кровотечения, запаниковал…

— Да, я помню. Вы так и считаете?

— Но я же написал…

Мазур никак не мог понять, чего собеседник добивается. И откровенно замкнулся.

— Написали, — кивнул капитан. — Вот только получается нестыковочка, знаете ли. В указанной вами точке — твердое, каменистое дно с выходами скального грунта…

— Ну, — сказал Мазур, решив быть предельно неконтактным.

— Между тем при тщательном исследовании обнаружились весьма любопытные вещи. И в легких, и в ране, и на гидрокостюме присутствуют совершенно нетипичные для скального дна частицы. Древесная пыль, причем дерево очень старое, эксперт утверждает, что его возраст — несколько десятков лет, так что это, собственно, труха. Микроскопические частицы ржавчины…

— Что-то я вас не очень понимаю.

— Вы уверены, что обнаружили труп именно там, где… В точке с теми координатами, что указаны в акте?

— Я под водой не пью, — сухо сказал Мазур. — Трудненько хлебать спиртное, будучи в акваланге, можете мне поверить на слово. А поскольку был трезвый, перепутать не мог.

«Однако, — подумал он. — Исследования микрочастиц — крепенько же они подсуетились. Конечно же, все это попало в легкие и на костюм в каютах „Веры“, тут и гадать нечего. Как говаривал то ли Ришелье, то ли д’Артаньян, интрига завязывается…»

— Совершенно не представляю, чем могу быть вам полезен, — сказал он, глядя в глаза долговязому. — Все было так, как написано в акте. Я вас, честно говоря, не понимаю…

Они какое-то время мерились взглядами, причем Мазур чувствовал себя премерзко — свой человек, практически моряк…

— Ладно, идите, — сказал капитан, не скрывая неприязни. — Не смею задерживать… Кашин, пропусти.

В рубке сидели Кацуба со Степаном Ильичом, как ни в чем не бывало посасывавшим трубочку.

— Они и вас пытали, Володя? — участливо спросил старпом. — Нагрянули неожиданно, перевернули все вверх дном… ну, это я несколько фигурально выразился, признаться. Ведут себя довольно корректно, но обшаривают все, куда только могут добраться…

Последние слова определенно несли двойной смысл — судя по тому, как понимающе осклабился Кацуба.

— А что ищут? — спросил Мазур, присаживаясь.

— Не соизволили объяснить, — развел руками Степан Ильич. — Известное дело, господа — власть предержащая… Капитан их до сих пор сопровождает в разысканиях. Не приказать ли чайку?

— Пожалуй, — кивнул Кацуба. — О! Нашу очаровательную сыскаршу тормознули. Или сыскариху? Никак не придумаю, как произвести женский род для этой профессии…

Мазур посмотрел в иллюминатор. Действительно, у трапа что-то энергично доказывала часовому Даша, а рядом топтался Гоша Котельников — его уазик стоял неподалеку. Она показала свое удостоверение — часовой не пустил. Вновь засвистал, как Соловей-разбойник. И вновь по трапу спустился долговязый капитан Величко.

На сей раз обошлось без тягомотных бесед — не прошло и минуты, как Даша появилась в рубке, сняла вязаную шапочку, встряхнула головой, расправив великолепные волосы:

— Что за веселье, господа хорошие?

— Скучно им тут, — сказал Кацуба. — На нас тренируются. А может, какой-то гад насплетничал, что у нас контрабанда в трюме…

Она не ответила на улыбку. Протянула:

— Что-то редеют ваши ряды с ненормальной быстротой…

— Перебедуем, — мгновенно подобравшись и согнав улыбку с лица, ответил Кацуба.

— А вы слышали, что в гостинице объявился еще один труп?

— Представления не имею, — изумился Кацуба. — Кто?

— Некий Осетров Илья Михайлович, из четыреста пятнадцатого номера. В анкете приезжающего обозначен туманно — юрисконсульт. Прописка московская.

— Первый раз слышу, — сказал Кацуба.

— Утонул в ванне, сердце, должно быть, прихватило, вот и захлебнулся… А про пожар тоже не слышали? Нет?

— Мы так рано ушли из гостиницы…

Она резко развернулась к нему:

— Интересно, почему вы решили, что пожар был именно в гостинице?

— Вы же мне не дали закончить, — с обаятельной улыбкой сказал Кацуба. — Слишком рано ушли из гостиницы, уехали в порт, потому и не представляем, что там еще в городе стряслось…

— Изящно, — признала она.

— Ну, мы же тоже не лаптем в лоб стукнутые…

— Верю, — согласилась она. — А слышали бы вы, как энергично выражается о вас капитан Жечкин…

— Милейший человек, — сказал Кацуба.

— Ага. Руки у него чешутся взяться за вас со всем рвением.

— А не коротки ли руки? — небрежно бросил Кацуба.

— Только бы вам не заиграться… Посмотрите, вы, по-моему, попали на зубок прессе…

Мазур повернулся к иллюминатору. Машин у трапа прибавлялось — теперь там появился еще и старый желтый автобусик с какой-то эмблемой на боку. Эту эмблему Мазур уже видел где-то… ага, заставка местной телекомпании.

Часовой угрюмо шуганул новоприбывших. Они отошли подальше и принялись за работу — женщина в длинном сером пальто принялась что-то проникновенно вещать в микрофон под прицелом направленной на нее камеры, еще двое просто стояли, пялясь по сторонам, у обоих висели на шее фотоаппараты.

— Местное телевидение, — пояснила Даша. — А остальные — газетчики. Один из Шантарска, второй из Москвы. Остальные еще не подтянулись, но если даже не появятся, непременно придут по вашу душу в городе. Вы становитесь здесь чертовски популярны…

По палубе вереницей прошли пограничники, стали сходить на берег. Вошел капитан — невозмутимый, уверенный, — развел руками:

— Извините, пришлось принимать гостей…

— Отделались?

— Помилуйте, что у нас можно найти…

— Вот и прекрасно, — сказал Кацуба. — Пошлите кого-нибудь побыстрее убрать трап, пока эти архаровцы не полезли на борт…

— Я уже распорядился.

Действительно, появились два матроса и в авральном темпе принялись убирать трап — к великому разочарованию журналистов, и в самом деле решивших было идти на абордаж.

— Инструкции прежние? — спросил капитан.

— Отходим, — кивнул Кацуба.

Глава семнадцатая

Морская кадриль

Мазур задумчиво смотрел на щит с приспособлениями, на казенном языке именовавшимися «спасательными средствами». Он уже давно уяснил, что на «Морской звезде» во всем стремились если не достичь идеала, то максимально приблизиться к нему. Не оплошали и здесь — вместо банальных спасательных кругов щит был украшен несколькими рядами больших прямоугольных пакетов. Не самое последнее достижение технической мысли, но одно из новейших — попав в воду, такой пакет автоматически раскрывается, превратившись в герметичный комбинезон, тот мгновенно надувается, стоит влезть в него и нажать нужную кнопочку. И качайся себе на волнах, сложив белы рученьки, ожидая спасения. Идиллию портит одно: если поблизости не окажется корабля, можешь бултыхаться в море до второго пришествия, точнее говоря, до тех пор, пока не помрешь от голода и жажды — пакет с НЗ, прикрепленный к поясу, вмещает сущий мизер…

— Тащатся, голубчики, — без особого раздражения сказал Кацуба.

Мазур нехотя глянул за корму. Кабельтовых в семи по-прежнему назойливо маячил малый сторожевой корабль под новомодным пограничным флагом: зеленым, с синим Андреевским крестом, обведенным белой каймой.

— Интересно, чего они хотят добиться? — пожал он плечами.

— А хрен их знает, — сказал Кацуба. — Рвение проявляют. Обидно им ничего не делать, надо полагать… Во-он! Зайчик блеснул. В бинокль таращатся, декаденты… От безнадежности.

— А мы-то чем лучше? — угрюмо бросил Мазур.

— То есть?

— Мы вообще сделали что-нибудь путное? Только потеряли, считай, половину группы.

— Намекаешь, что командир из меня хреновый?

— Да брось ты, — сказал Мазур. — Я в таких делах небольшой специалист и потому не могу судить, что хорошо, а что совсем бездарно. Просто… Результата не вижу.

— Ну конечно, — хмыкнул Кацуба. — Вам, водоплавающим, проще — выскочили на берег, подпалили там что-нибудь с шумом и всем набором звуковых эффектов — вот тебе и результат… Приходи, кума, любоваться. Завидую… Ладно, не ной. Будет тебе, похоже, результат. В самом скором времени. Сейчас начнется маленький спектакль с драматическими поворотами…

— А конкретнее?

— Конкретнее — будешь стоять и не дергаться. И вмешиваться только в том случае, если твердо уверен, что выиграешь. Пошли.

В ходовой рубке капитана не оказалось. Степан Ильич стоял над картой, временами попыхивая трубочкой, матрос держал курс, а Котельников попросту маялся от безделья, прохаживаясь по периметру, вдоль стен. Старпом, не поднимая головы от карты, сказал Кацубе:

— Объясните Гоше, что в море свистеть не стоит. Примета скверная.

— Отставить свист, — нейтральным тоном распорядился Кацуба. — Традиции надо чтить, а суеверия тем более…

— Да я сразу и перестал… — виновато ухмыльнулся Котельников. — Как только сказали…

Кацуба, заложив руки за спину, тоже прошелся вдоль стены, занудным тоном рассуждая:

— Все оттого, что морские и сухопутные суеверия не совпадают, а если бы они совпадали, не было бы никакой проблемы… И никаких тебе недоразумений…

В воздухе, Мазур ощутил всей шкурой, висело напряжение — еще и оттого, что Кацуба совершенно на себя не походил, вяло, расслабленно болтался по рубке, изрекая этакий поток сознания, ничуть ему не свойственную дурацкую болтовню. Сам Мазур встал так, чтобы держать в поле зрения большую часть рубки, — он не знал, какие инструкции получили остальные, и по своему разумению обеспечивал себе оперативный простор.

— Микушевич, — позвал Кацуба, не прекращая прохаживаться вдоль стены утиной чаплинской походочкой. — Как по-твоему, пальма на «Вере» настоящая?

— Настоящая, — кивнул Мазур. — Тогда искусственных не делали, по-моему…

— На горизонте а-ля пальма, как ты, я, пальма одинока… — нудил Кацуба. — А где-то скачет мой черноокий, через саванну путь его далекий… Идиотский шлягер. Ну какие в саванне пальмы? Или есть они там, все же? Ильич, когда у нас «Вера» ожидается?

— Примерно через четверть часа, — бросил старпом, по-прежнему не поднимая головы.

Мазур краешком глаза подметил, как Котельников неподдельно встрепенулся.

— Почему «Вера»?

— Да потому, что я велел вторично обследовать «Веру» со всем прилежанием, — скучным голосом сообщил Кацуба.

— Зачем?

— А налетела блажь.

— Ты серьезно?

— Я серьезно, — сказал Кацуба. — Не насчет блажи, а насчет моего твердого решения. У тебя что, возражения?

— Ну… Не вижу смысла. Уж «Вера»-то не может иметь никакого отношения к контейнерам с отравой…

— А кто может иметь? — Кацуба резко свернул, остановился перед капитаном, по-прежнему держа руки за спиной, переступая с пятки на носок.

— Откуда я знаю? — чуть вымученно усмехнулся Котельников.

Кацуба пожал плечами:

— Черт тебя разберет, что ты знаешь, а чего не знаешь… Пакостная у тебя, Гоша, привычка, уж извини, — помалкивать о том, что знаешь, а о том, чего не знаешь, разводить турусы на колесах… Ох, пакостная…

— Ты что, с цепи сорвался? — тихо спросил Котельников. — Отчего такой тон?

— Да пошел ты, гнида, — произнес Кацуба скучным, бесцветным голосом. — Мне, друг Гоша, совершенно не интересно, на чем тебя там сломали, зато чертовски интересно, помнишь ли ты, сокол мой, что такое допрос третьей степени с пристрастием…

Мазур подобрался — начиналась кадриль…

В общем, Котельников вел себя, как и надлежало ожидать, — любой посторонний наблюдатель поручился бы, что его терзают сейчас доподлинная обида и натуральнейшее недоумение.

— Что-то я тебя…

— Да кончай ты, тварь, — бросил Кацуба с видом бесконечной усталости. — Хоть передо мной-то не изображай удивленную целочку, которой предложили сделать минет, а она понятия не имеет, что это такое… Такова се ля ви, Гоша. Погорел так погорел. И не надо круглых от удивления глазок. А то обижусь. Следовало бы помнить, что я только по виду раздолбай, а в голове у меня есть все же немного мозгов…

— Хватит!

— Вот именно, что хватит, — скучным голосом тянул Кацуба. — На хрен нам эти игры… Не было никаких погружений к «Комсомольцу», ты же знал, Гоша. Оба раза под твоим чутким руководством погружались к «Вере». И водолаза ликвидировали возле «Веры», и незадачливого погранца. Что до последнего, то его подняли как раз из трюма «Веры», а не обнаружили на дне. Соврал я тебе насчет дна, Гошенька. И в документах соврал. Да и наниматели твои тебе соврали, я так полагаю. Ты же, болван, и сам не подозревал, что погранца прикончили возле «Веры», а? По роже вижу, не подозревал. Они тебя обыграли не столь уж и хитро. Велели клясться и божиться, что «Вера» стопроцентно чиста, что делать там совершенно нечего. А тебя уверили, что аквалангист валяется на дне около «Комсомольца», соответствующим образом обработанный, чтобы все решили, будто он угробился по естественным причинам… Вот и выходило, что все загадки идут от «Комсомольца». Каковой вообще не изучался.

— Слушай… — севшим голосом выдавил Котельников.

— Да нет, это ты слушай, — отмахнулся Кацуба. — Реконструированное недавнее прошлое выглядит примерно так. «Вера» должна была оставаться неосмотренной. Чтобы никто посторонний ее не видел. А оба умертвия должны быть связаны с «Комсомольцем», пустым, как гнилой орех. И тебя разыграли втемную. Поменяли на картах местами оба затонувших кораблика. Ты же для них был не своим, Гоша, простой подметкой… Свято верил, что это около «Комсомольца» происходят умертвия. И я бы следом за тобой поверил — не выйди покойный Шишкодремов на уже скончавшегося к тому времени капитана водолазного бота. Получился сплошной театр масок. Все еще не допер? Это просто, Гоша… Твои новые хозяева тебя отправили к «Комсомольцу» — а вот хозяева капитана его отправили, наоборот, к «Вере». Очень их заинтересовала «Вера». Капитан-то как раз знал, что опускает водолаза, а следом за ним и погранца, ни к какому не к «Комсомольцу» — к «Вере»… Начинаешь понимать? Вы выходите в нужную точку. Ты, как и все прочие, кроме капитана, убежден, что исследуется «Комсомолец». Один капитан не верит липовым картам, у него есть настоящая… Он-то как раз довольно быстро определил, что именно на «Веру» смертельно опасно лезть. За что и поплатился головой — а заодно и несчастный болван Прутков, узнавший истинное положение дел. Чуточку запутанно, конечно, не спорю. Но если подумать, не особенно. Случались хитросплетения и посложнее. Сверхзадача, в общем, проста — сделать источником загадок и смертей «Комсомолец», а «Веру» вообще вывести из поля зрения. Я тебе не буду подробно излагать ход своих мыслей, все дедуктивные примочки, скажу проще: тебя быстренько расшифровали. Тяжелым человеком был Шишкодремов, но вот работать умел. И начал я тебе компостировать мозги, подыгрывал изо всех сил. До тебя ведь только сейчас дошло, что мы крутились вокруг «Веры», а? В самом деле, как тут определить? На море ориентиров нет, что тебе скажут морские люди, тому ты и веришь…

Что-то легонько стукнуло — это милейший, невозмутимый Степан Ильич с отсутствующим видом положил поверх карты пистолет. И продолжал попыхивать трубочкой.

— Если смотреть глобально, — продолжал Кацуба, — ты, Гоша, старался впустую. И бесславно погорел без всякой пользы. Для всех. И для себя в первую очередь. Но поскольку ты меня пока немного интересуешь как источник определенных сведений о твоих загадочных нанимателях, еще поживешь. Это я тебе гарантирую. А вот целость шкуры, если начнешь вилять, гарантировать не могу, ты меня знаешь…

Теперь у Мазура не оставалось никаких сомнений, что майор прав. Котельников лихорадочно искал выход, выражение лица менялось так стремительно и хаотично, что видно было: подбирает панически убедительную личину, линию поведения. И не может ничего придумать с маху — не просчитывал такого варианта, не сделал заготовок, приходится импровизировать…

Его рука дернулась к карману, остановилась на полпути, он шагнул к двери. Остановился.

— Философский вопрос, — лениво протянул Кацуба. — Куда можно сбежать, находясь на корабле? Если до берега километров двадцать, а весь экипаж готов пуститься в погоню? Гоша, не выпендривайся, грустно смотреть. Пушечку на стол, сам — за стол, начинай исповедоваться…

— Извините, что без разрешения, но мне…

Кацуба крутнулся на месте — но опоздал, как и дернувшийся было Мазур. Котельников уже захлопывал ногой дверь, в которую так некстати ввалилась Даша Шевчук. Спиной вперед отскочил к стене, держа Дашу перед собой, выкрутив ей кисть, уперев в висок дуло пистолета. С кривой улыбочкой бросил:

— А может, еще побрыкаемся? Ну-ка, подальше оба! Ты, руки со стола! И все трое — три шага назад!

Степан Ильич, не выпуская изо рта трубочки, медленно отвел руку от своего пистолета. Мазур, переглянувшись с Кацубой, отступил. Хорошо еще, Даша не шелохнулась, замерла с каменным лицом, чуть побледнев.

— Я ведь ее хлопну, — сказал Котельников.

— Милый мой, — отозвался Кацуба не шевелясь. — А не упускаешь ли ты парочку важных аспектов? Во-первых, она мне не мать, не сестра и не любовница, и уж тем более — не из команды. Во-вторых, как только ты ее хлопнешь, моментально лишишься единственного козыря. В любом случае останешься со мной один на один. А это чревато, не находишь? Так что отпусти девочку, и пару крупных неприятностей я из списка вычеркну…

— А как насчет всех?

— Ну ты же сам понимаешь — отмену всех неприятностей я тебе гарантировать не могу…

— Тогда и разговора не получится.

Кацуба усмехнулся:

— Гоша, это ж не самолет, его в Турцию не угонишь… Как в анекдоте — куда ж ты, на хрен, денешься? Это даже и не «Куин Элизабет»…

— Ты тоже один немаловажный аспект упускаешь, — сообщил Котельников. — Эта рыжая — человек известный и заметный. Если вы вернетесь в город и привезете ее с пулей в башке, работать вам станет невозможно. При любых вариантах. Все полетит к черту. Так что давай договариваться.

— Ну, и что ты предлагаешь? — невозмутимо спросил Кацуба.

— Возьми карту со стола, Ильич, — распорядился напряженно замерший Котельников. — Только сначала вынь трубочку изо рта, да этой трубочкой пистолет на пол и сбрось… Так. Возьми карту. Сунь под нос рулевому. Ты, длинный, хорошо разбираешься в том, что видишь?

Рулевой поднял глаза на старпома, ожидая приказа. И после того как Степан Ильич кивнул, сухо ответил:

— Разбираюсь.

— Островок, помеченный цифрами, видишь? Пятьдесят два дробь сто двадцать три?

Рулевой угрюмо сообщил, что видит.

— Вот и ладушки, — с нервным смешком сказал Котельников. — Ильич, подойди к ручкам и подай в машинное «полный вперед». А ты, детинушка, правь прямо к острову. Тут не так уж и далеко. Там и разойдемся. По-хорошему.

— Ага, — сказал Кацуба. — Там тебя ждет подводная лодка, и уплывешь прямиком на Гавайские острова…

— Ну, это мое дело, что будет дальше… — Он сильнее прижал дуло к Дашиному виску. — Ребята, мне терять абсолютно нечего… пожалейте девку, или лучше — самих себя…

— Выполняйте, — после короткой паузы приказал Кацуба.

Старпом медленно приблизился к машинному телеграфу, резко перекинул рукоятки. «Морская звезда» меняла курс, разворачиваясь градусов на двадцать к норду.

— Стойте спокойно, — сквозь зубы процедил Кацуба, глянув на Дашу.

— Она и так стоит, — нервно усмехнулся Котельников. — Она не дура, давно взвесила шансы…

Трах!

Рассуждать было и некогда, Мазур, едва услышав хлопок и звон разбитого стекла, резко присел на корточки, успел увидеть, как пистолет в руке Котельникова взлетел вверх словно бы сам по себе, подброшенный неведомой силой. А в следующий миг — новый хлопок, Котельникова швырнуло к стене, на которой его голова оставила разлапистое темно-алое пятно, и он пополз вниз, согнувшись по-неживому…

Кацуба опередил. Нырнул руками вперед, приземляясь, успел вцепиться в Дашу и отбросить ее в сторону, перекатившись по полу вместе с ней.

И воцарилась немая сцена. Матрос, державший обеими руками пистолет, так и стоял, просунувшись в разбитое окно. Старпом замер с трубочкой в руке. Мазур медленно выпрямлялся.

— Истерика будет, или лучше заранее хлопнуть по мордахе? — поинтересовался Кацуба.

Даша сердито отпихнула его, встала. Руки у нее легонько подрагивали, но признаков грядущей истерики что-то не замечалось. Твердая девка, оценил Мазур. Посмотрел на мертвеца — все верно, наповал…

Кацуба осматривал пистолет Котельникова с покореженным стволом, покачивая головой, выдыхая сквозь зубы, подошел к матросу, долго разглядывал его, потом спросил:

— Антитеррористическая подготовка?

Тот кивнул.

— Что ж ты наделал, сокол мой ясный? — в голосе Кацубы звучала неподдельная печаль. — Без языка меня оставил…

— Извините, товарищ майор, ситуация…

— Ладно, — убитым тоном сказал Кацуба. — Пушку хоть убери, если с погранца пялятся в оптику, черт те что подумают, еще на борт опять полезут… Не было языка, и это не язык… Степан Ильич, распорядитесь в темпе, чтобы спровадили за борт усопшего. Да так, чтобы не всплыл в обозримом будущем. И курс, конечно, меняйте, ложитесь на прежний.

— Подождите, — резко сказала Даша. — Вы что, в самом деле…

— Ага, — как ни в чем не бывало сказал Кацуба. — На берегу, собственно, и не знают, что он поплыл с нами, сие открывает простор для комбинаций.

— Но…

— Все я понимаю, — ласково сказал Кацуба. — Вы у нас служитель закона, вам непременно нужно все обставить протоколами и формальностями. Но я, я-то, Дарья Андреевна, себе такой роскоши позволить не могу. Это наш кадр, хоть и скурвившийся, и разбирательство будет чисто внутреннее. Не столько из желания оставить сор в избе, сколько из голого расчета — пусть пока думают, что он где-то в городе. Это мне дает время. И я вас умоляю — не надо глупостей с извлечением табельного оружия, цитированием Уголовного кодекса… Вы тут одна. При нужде не убоюсь приказать, чтобы вас скрутили и подержали взаперти. Межведомственные склоки меня не особо и волнуют. У меня своя задача, свое начальство, свои приказы. И кстати, на вашем месте я бы вовсе не упоминал на берегу об этом печальном инциденте. Мы, знаете, дружненько от всего отопремся. А усопший будет лежать на дне в точке, которую вы не знаете, так что никто вам не поверит, лишь на посмешище себя выставите… Не смотрите на меня так своими трехдюймовыми глазищами. Я вас тоже люблю и обожаю. Но на службе, извините, руководствуюсь только собственной выгодой. Ну? Вы же умница, все быстренько прикинули. Никто вас не перевербовывает, всего-навсего предлагают смириться с очевидной истиной: все происшедшее вам привиделось. Так, и только так. Обдумали?

Мазур видел, что в глазах у нее пляшут злые чертенята. Но, видимо, и в самом деле успела все обдумать. Отвернулась, отошла к окну, спросила сердито:

— Почему ему непременно нужно было на тот остров?

— Хоть убейте, не знаю, — сказал Кацуба, всем видом и тоном демонстрируя дружелюбие. — Это-то и интригует. Паршивенькая скала, безымянная даже, обозначена цифрами… — и тихонько рассмеялся. — Гордая вы девушка, Дарья Андреевна. Готов спорить на что угодно, умираете от желания предпринять исследовательскую экспедицию на тот островок?

— Возможно.

— Не «возможно», а точно. Но, я подозреваю, нет в вашем распоряжении таких возможностей. Можно, конечно, раздобыть катер, посадить туда парочку сержантов, поплыть с ними… Но вы уверены, что они оттуда вернутся? Что вы сами оттуда вернетесь? Я к вашей конторе отношусь, в общем, лояльно, но все здесь происходящее вам пока не по зубам — при тех убогих возможностях, которыми располагаете в Тиксоне…

— Куда вы клоните? — сухо спросила она.

— Помилуйте, никуда я не клоню, — рассмеялся Кацуба. — Ради ваших прекрасных глаз готов на многое. В том числе и устроить высадку на загадочный островок… Не сверлите меня проницательным взглядом. Ну да, я и сам собирался… Но я ведь могу и не делиться результатами?

— Что потребуете?

— Да ничего особенного. Вы же гордая, сами не попросите, вот и приходится — открытым текстом… Во-первых, по возвращении никому ничего не расскажете. Во-вторых, не будете на берегу ставить палки в колеса.

— По-моему, я и не ставила, — сказала она с некоторой строптивостью. — Даже однажды помогла вам выпутаться из скверной ситуации… вернее, ему, — она кивнула на Мазура.

— Помню. Ценю, — серьезно сказал Кацуба. — Но это было раньше, а могу ли я на вас полагаться теперь?

— Хорошо, — сказала Даша. — Значит, слово против слова?

— Заметано, — поклонился Кацуба.

Мазур оглянулся — в дверь вошли двое матросов, неся большой сверток брезента, расстелили его рядом с трупом, непринужденно, даже равнодушно, словно по распоряжению боцмана занимались обыденной приборкой.

— Потом замените стекло, — распорядился Степан Ильич. — Сквозняк, только простуды нам не хватало… — И повернулся к Кацубе: — Какие будут распоряжения?

Кацуба словно бы удивленно пожал плечами:

— А какие тут могут быть распоряжения? Выходите к буям. Парни должны закончить с «Верой».

— Вы же говорили… — вырвалось у Даши.

— Дарья Андреевна, я же вас не учу, как устраивать облавы на воришек, вот и мы лучше знаем, как непобедимой-легендарной себя вести в трудных ситуациях… Что вы фыркаете? Согласен, бывшая непобедимая и легендарная — так ведь и вы давно уже на пару ступенечек опустились…

…Зрелище было самую чуточку сюрреалистическое — казалось, кабели и тросы тянутся словно бы из ниоткуда, возникая в зеленовато-синем мареве над головой Мазура. Не над самой головой, конечно, но все равно, будто из другого измерения тянутся… Он вновь сидел на выпуклом борту «Веры», вокруг которой, вдруг оказалось, наворочено столько сложностей. Кровавых в том числе. Напарник вел себя лучше, чем следовало ожидать, работал без суеты и нервозности. Уже два раза выныривал из дыры и давал краткий отчет посредством блокнота. Ничего особо сенсационного Вася пока что не обнаружил — согласно его рапортам, там, внутри, отыскалось еще несколько кают, обставленных с разной степенью роскоши. Костей, конечно, не было — даже если кто-то остался на борту, скелеты растворило море. Несколько удивляло другое — полное отсутствие мелких вещей. Ржавый револьвер, отыскавшийся в трюме, был единственной находкой, которую можно сунуть в сумку и унести с собой. А ведь на таком корабле, личном пароходе небедного купца, должно остаться изрядно мелочей, которые вряд ли стали бы спасать при кораблекрушении: навигационные приборы, какие-нибудь завалявшиеся в столе безделушки, металлические деньги — золото в воде ничуть не теряет вида, — да мало ли что?

Быть может, в этом и не было ничего удивительного — не зря кто-то, опытный в водолазном деле, проделал газосваркой целые две дыры. Хватило, надо полагать, времени, чтобы обыскать весь корабль и подмести под метелку. Вот вам и версия — банда торговцев антиквариатом, решившая поживиться на историческом судне. Увы, отпадает. Не столь уж велика добыча, не окупит трудов. Можно, конечно, предположить, что при крушении — вернее, умышленном затоплении — погибли все, и на борту остался не просто антиквариат, каким с течением времени стали часы от Павла Буре, золотые монеты из портмоне и прочая дребедень, — а настоящие ценности. Вряд ли купец Дорофеев собирался в Норвегию с пустыми руками, все мало-мальски ценное должен был сволочь на «Веру». Но и эта версия опять-таки не объясняет всех странностей. Ни одной странности не объясняет, что вернее. Окажись кораблик трудолюбиво вычищенным от дорофеевских сокровищ, на него попросту махнули бы рукой. Оставшаяся от выкопанного клада яма никого уже не интересует. Разве что… Разве что ценности до сих пор покоятся где-то в тайнике? На любом судне масса укромных местечек, где можно оборудовать тайник.

А это уже проблеск. Стоит предположить, что тайник есть, и те, кто тут шарил, его так и не отыскали. Музей потому и подпалили, что опасались: в запасниках сохранились какие-то припорошенные пылью и траченные мышами документы, способные навести пытливого человека на след. Вовсе не обязательно, чтобы документы и в самом деле остались. Варнаки, изничтожившие один из немногочисленных очагов здешней культуры, могли считать, что документы уцелели…

Он поднял голову. Сработало чувство опасности — то ли вода прилежно передала случайный звук, то ли темнота в отдалении как-то не так сгустилась…

И тут же послышались резкие удары железом по железу — идущие сверху. Длинная, показавшаяся бесконечной дробь. Почти сразу же Мазур увидел источник поднявшегося наверху переполоха.

Они приближались с норд-норд-оста — три аквалангиста, идущие классическим, наработанным «дельфином», вырисовывались все четче, вот они уже пересекли несколько условную границу меж светом и мглой… Двое волокут цилиндрический предмет в половину человеческого роста, на вид довольно тяжелый, третий держится левее и выше…

Не было времени ворковать с Кацубой по телефону. В два счета Мазур отсоединил штекер, обмотал свой конец телефонного провода вокруг талии, засунул разъем за пояс, чтобы не путался под ногами. Отпрянул назад — и тут же сообразил, что струйка пузырей все равно его выдаст. Хорошо еще, при них не заметно ничего стреляющего — только ножи на поясах. Ну, тем лучше, игра нашенская… Лишь бы Вася не выполз некстати. Трое не выпускают ни единого пузырька — сие нам знакомо, мы, знаете ли, сами с такими аквалангами главным образом и плавали…

Заметили! И отреагировали в хорошем темпе, недвусмысленно — цилиндрический груз мгновенно был выпущен из рук, медленно, тяжело пошел на дно. Вся троица схватилась за ножи.

Под водой не поговоришь — а значит, придется обойтись без попыток их уболтать для начала, разыграть из себя сельского придурка, примостившегося тут опохмелиться пивком. Здесь вам — глубина, здесь другие правила…

Ничуть не колеблясь, Мазур выхватил нож. Оттолкнулся обеими ногами от борта, взмыл над ними — аквалангист в положении «навзничь» несколько более беззащитен и ограничен в маневрах, нежели тот, кто нападает на него, будучи в нормальной позиции…

Разомкнулись, шарахнулись в стороны — но без попыток выстроить классический «невод», о котором подумал бы в такой ситуации мало-мальски опытный боевой пловец. «Не „акулы“», — молниеносно пронеслось в голове у Мазура, выполнявшего хорошо продуманный пируэт по траектории ухода. Под водой не новички, но о подводном бое представления самые примитивные, кинулись, словно парни в заурядной деревенской драке, размахивая выставленными ножами, мешая друг другу.

Но благодушию тут не место. В поддавки играть нельзя — и о гуманизме следует забыть накрепко. Хоть и неопытны в искусстве подводного боя, но их втрое больше, настроены решительно, достаточно, чтобы один из них перерезал шланг или нанес серьезную рану — и каперангу Мазуру будет уныло…

Он уже прикинул партитуру в считанные секунды. И пошел в атаку, поскольку она есть лучший вид обороны. Ухватил левой черный кабель прожектора, уходивший в глубины «Веры», одним резким замахом рассек. Точно рассчитанным ударом ноги сбил с ближайшего маску — и сунул кабель прямо в лицо.

Проскочила жуткая синяя искра, длинная, змеистая. Пораженный током, конвульсивно изгибаясь, пошел ко дну. Не оглядываясь на него больше, Мазур выпустил провод — все равно второй раз на эту удочку не попадутся, — рванулся вправо, ушел подальше, чтобы самому не попасть под электрический удар. Быть может, наверху полетели предохранители — а может, и нет…

Двое оставшихся держались в отдалении, сторонясь его, как цепную собаку. За стеклами масок Мазур ничего особенного не смог разглядеть — глаза разве что. Не было времени и нужды оценивать выражение глаз…

Только бы Вася, оказавшись в темноте, не рванул наверх — будет путаться под ногами, сам подставится под ноги… Значит, кончать нужно побыстрее. Рванувшись вперед, Мазур едва не достал ножом ближайшего. Ушел, сволочь, наверняка моложе и дерганее…

Новая атака. Мазур отбил ножом вооруженную руку противника, классическим приемом угодил левой под подбородок. В следующий миг сорвал маску, успел рассмотреть искаженное ужасом лицо, перекошенный рот, рванувшиеся из него крупные пузыри — и, выполнив «змейку», зайдя с неожиданной стороны, выбросил руку с ножом. От левого бока жертвы тут же поднялась полоса темной мути, он скорчился, вертясь вокруг собственной оси, пошел ко дну. Мазур взмыл метра на три…

И не увидел последней мишени. Пока он доканчивал второго, третий совершенно негероически покинул поле брани. В пределах видимости его не было. А преследовать бессмысленно, если не знаешь точного направления отхода — на глубине свои правила… Ищи-свищи.

Чтобы убедиться в полном и окончательном отступлении третьего, Мазур проплыл вокруг «Веры». Нигде не видно притаившегося противника. Те двое лежат на дне почти что рядышком, от бока одного все еще поднимается полоса крови, в спокойной воде расплывавшейся медленно, будто нехотя. Опустился к ним, бегло осмотрел, не испытывая ни брезгливости, ни сожаления, вообще никаких посторонних чувств — не он начинал…

Здравствуйте! Из черного провала поднялась Васина голова. В руке помощничек сжимал перерезанный конец кабеля, потянулся было к блокноту, но Мазур перехватил его запястье и показал вверх.

…Кацуба досадливо покачал головой:

— Но должен же быть какой-то след?

— Не стоит их и поднимать, — сказал Мазур, прихлебывая густой чай. — Я тебя заверяю, не узнаешь ровным счетом ничего — марку аквалангов и другого снаряжения я тебе, пожалуй, назову, с большой долей вероятия, но что это даст? Документов с собой под воду как-то не берут… Два неопознанных покойничка, вот и все. Извини, но пленных под водой не бывает, в такой вот ситуации… Не получается брать пленных…

— А не могли это быть погранцы? — задумчиво вопросил Кацуба, глядя в пространство. — Их кораблик до сих пор неподалеку отирается.

— Это мог быть кто угодно, — сказал Мазур с чувством. — Черт с рогами, уцелевшие атланты, бойскауты… Вот только сдается мне: будь это пограничники, не стали бы они теперь так мирно плавать поблизости. Обязательно явились бы в гости, горя жаждой мщения.

— Вообще-то наша загадочная цель снова маячила на горизонте, — сообщил флегматичный Степан Ильич. — И пропала с экрана совсем недавно — если прикинуть, примерно столько времени и потребовалось бы аквалангисту, чтобы добраться до корабля. Его непременно должны были выпустить с корабля, не могли же они от берега приплыть?

— Могли, — сквозь зубы сказал Мазур. — Не сочтите за похвальбу, но люди моего уровня смогли бы. Располагая всем необходимым снаряжением. Не только приплыть, но и приволочь с собой ту штуковину. Вот только они мне вовсе не показались равными — они, повторяю, хорошие аквалангисты, но не боевые пловцы. Однако, если позволено будет высказать свое мнение, вполне могли бы ликвидировать ту парочку — водолаза и аквалангиста. Водолаз и пограничник тоже боевыми пловцами не были… И нападения не ждали. Ну, это так, точности ради…

— Уверен, что ту штуковину не стоит поднимать? — с рассеянным видом спросил Кацуба.

— Я бы ее не поднимал, — сказал Мазур. — Дело, конечно, твое… Больше всего это похоже на подводный подрывной заряд — полная герметичность, пластиковый чехол, никаких застежек, так что внутрь с ходу не залезешь. А штучка на боку больше всего мне напоминает электронный часовой механизм — тоже в непромокаемом футляре, но при необходимости с цифирками-кнопочками не так уж и трудно манипулировать. Встречалось мне нечто подобное. И это не самодеятельность домашних умельцев… Я, конечно, знаю, что русский мастеровой в собственном чулане изладит и лунный модуль, если дать ему достаточно водки и польстить самолюбию… И все равно, попахивает спецснаряжением фабричного изготовления. — Наблюдая за Кацубой, он поторопился уточнить: — Не обязательно иностранным, система закрытых КБ у нас такая, что черт ногу сломит…

— А я, честно тебе признаюсь, импортных следочков да-авно уже не ищу, — сказал Кацуба словно бы с укором. — Зря ты меня в обожатели иностранных следов с маху зачисляешь.

— Ну, я не знаю, — сказал Мазур. — Показалось, что глаза у тебя этак многозначительно заблестели…

— Крестись, если кажется, — беззлобно отпарировал Кацуба. — Не ищу я в этом деле импортного хвоста. Но не скажу, судари мои, что нам от этого легче, по-моему, все обстоит как раз наоборот. Ибо там, где иностранец семь раз отмерит и будет соблюдать неписаные правила игры, свой, лапотный, жмуриков набросает штабелем. Что мы, между прочим, и наблюдаем с печальным постоянством… Итак, что мы имеем? Имеем мы парочку совершенно бесполезных для дальнейшей работы покойников, — я тебя ничуть не упрекаю, Володя, просто констатирую, — но, окромя того, имеем мы еще, в полном соответствии с заветами Жюля Верна, таинственный остров. На который отчего-то так ретиво стремился покойный Гоша, чтоб ему на том свете досталась смола качественнее. В сторону которого, если я правильно понял морские навигационные хитрости в изложении Степана Ильича, регулярно удаляется неопознанное быстроходное судно, за нами откровенно шпионящее.

— Вот именно, в сторону, — педантично уточнил невозмутимый Степан Ильич. — Конечную цель плавания данного судна определить с нашими техническими средствами не представляется возможным.

— Все равно, совпадения многозначительные, — уверенно сказал Кацуба. — А потому, как мы и обещали даме, островком пора плотно заинтересоваться. Мы же все тут офицеры, давши слово женщине, надо выполнять… — и уставился на Мазура с прозрачным намеком.

— Понимаю, — сказал Мазур. — Что ж, я как тот юный пионер…

— Подожди, — серьезно сказал Кацуба. — Я вовсе не собираюсь тебя гнать на убой. Если ты полностью в силах совершить небольшой бросочек…

— Как ты себе это представляешь? — поинтересовался Мазур.

— Курсируем, пока не дождемся полной темноты. Подходим к острову на несколько километров, выпускаем тебя, ты тихонечко подплываешь и осматриваешься…

— С голыми руками?

Двое его собеседников переглянулись. Мазур впервые видел, чтобы старпом, олицетворение флегмы, ухмылялся.

— Погранцы — сопляки, — сказал Кацуба.

— Не такие уж, — поправил старпом, вновь приняв всегдашний отрешенный облик. — Просто у них не было должных возможностей. Современный корабль, даже небольшой, типа «Морской звезды», надо разобрать, чтобы отыскать тайник. Должное снаряжение есть. Насколько я знаю, в Центре пригласили консультанта, и он быстро составил список всего, что может понадобиться… гм, человеку в вашем положении.

— Это утешает, — сказал Мазур не без иронии. — А какие будут инструкции? Островок, понятное дело, уцелеет — не столь уж я высокого мнения о своих способностях. А вот обитатели… С ними как поступать?

Вот тут Кацуба на какое-то время задумался всерьез. Мазур сидел смирнехонько, сознавая серьезность момента.

— Приказ простой, — сказал Кацуба наконец. — Действовать по обстоятельствам. Деревню Сонгми не устраивать, но и не жеманиться. Если тебя засекут до того, как ты там осмотришь все, что удастся, и начнется карусель, обижай их смело… Ну, так ты в состоянии?

— Смогу, — сказал Мазур. — Я вам не юный рубака, но и в тираж еще рановато. Степан Ильич, у вас в хозяйстве отыщется шест? Пластмассовый или деревянный, все равно, лишь бы длиной был метра два…

— Поищем. А зачем?

— Простейший прием, идущий от самураев, — сказал Мазур. — Когда японец оказывался в кромешной тьме, он ничего и не видел — все сказки про ниндзя сказки и есть… Берется меч — а он длиной около метра, — ножны наполовину сдвигаются, и этим щупом впереди себя проверяют дорогу. Так и здесь. Самый надежный способ, чтобы не грянуться лбом о подводный камень… Как там, кстати, наши друзья пограничники? Все еще висят на хвосте?

— Отвалили с полчаса назад, — сказал старпом. — Надоело, должно быть. Насколько я знаю, кораблик этот у них единственный, решили не валять далее дурака…

…«Морская звезда» замерла на месте, удерживаемая ходами. Ночь выдалась ясная, звездная, и Кацуба, маскировавший некоторую тревогу всегдашним дурачеством, конечно же, не удержался:

— Как бы я хотел, Дарья Андреевна, прогуляться с вами под этакими небесами по твердой земле…

Даша его проигнорировала. Потом отвернулась от борта.

— Я бы тоже хотела. Только вы непременно должны быть в наручниках и с двумя сержантами по бокам…

— Они любили друг друга и умерли в один день… — заключил Кацуба. — Ну, как думаешь, Володя? Пора?

Мазур посмотрел вперед — туда, где в четырех с лишним километрах в сияющей россыпи звезд образовался словно бы крохотный провал. Это островок заслонял низкие звезды. Пожал плечами:

— Пора. Если там засекли нас и готовят теплую встречу, выжидать все равно бессмысленно. Так что я пошел…

Он шагнул к трапу, взялся за поручни и стал спускаться в шлюпку. Не было ни особенного волнения, ни беспокойства — начинали просыпаться рефлексы, вытесняя все прочие мысли.

Волнения на море не было — погода идеальная. Ему помогли надеть акваланг, подали увесистую непромокаемую сумку со всем потребным снаряжением, Мазур сполз за борт, покачался на воде и убрал еще несколько свинцовых грузов с ремня. На сей раз погружаться предстояло не особенно глубоко…

А для начала — и вовсе держаться у самой поверхности. Мазур перекрыл вентиль, сунул в рот дыхательную трубку, вновь перевалился через борт, оттолкнулся от него обтянутыми резиной пятками. И больше уже не оглядывался — ни к чему.

Он плыл, изредка сверяясь с компасом, совсем уж редко высовывая голову из воды, уверенно держа курс на остров. Почти полная темнота, декорированная звездами, его ничуть не тревожила, наоборот, придавала бодрости. И не такое бывало… Доплыть в таких условиях — задачка в принципе детская.

Когда наконец позволил себе оглянуться, «Морскую звезду», на которой были погашены все огни, конечно же, не увидел. Зато островок уже можно было отличить от окружающей тьмы, различить светлое пятнышко — свет в ночи виден далеко…

Убрал трубку, вставил в рот загубник и пошел на глубину.

Глава восемнадцатая

Слон в посудной лавке робинзонов

Он плыл, шевеля ластами в размеренном, привычном ритме, держа шест в левой руке, правой прижимая мешок со зловещими игрушками, — и мимоходом сравнил себя с замотанной домохозяйкой, волокущей с рынка неподъемную авоську. Мешок и в самом деле был тяжеловат, но движения не особенно затруднял. Работал могучий рефлекс. Мазур, как обычно в подобных случаях, давно был машиной, а не человеком, к тому же последние нерадостные события включили еще один мощный инстинкт, свойственный скорее человеку, чем его всевозможным меньшим братьям.

Месть. Звери — по крайней мере большинство из них — мстить не умеют. Разве что за обиды им лично или убийство детенышей. Мстить за гибель членов своей стаи, похоже, умеет только пресловутый царь природы. Кое-кто говорит, что не царское это дело, но мнение теоретиков-либералов отвергаем с порога…

Он не верил, что там, на острове, установили какие-то системы, моментально засекающие любого незваного гостя, но все равно следовало соблюдать максимальную осторожность в расчете на Случай. Великолепно разработанную, спланированную и продуманную операцию с милым названием «Орхидея» (преследовавшую отнюдь не ботанические и уж никак не гуманные цели) едва не погубил полукилограммовый комочек шерсти — один из охранников, будучи в увольнительной, приволок из города щенка, и тот, ретивый дуралей, день-деньской носился по берегу, облаивая все, что двигалось, от медуз до волн, и, когда на поверхности бухточки показались шлемы боевых пловцов, от новых впечатлений взорвался форменной истерикой, новоявленный хозяин поперся забирать свое сокровище, пришлось срочно его переводить в неживое состояние, началась преждевременная перестрелка, едва не погубившая все…

Так что к Поганому Случаю нужно относиться со всем решпектом и опаской, как к мине незнакомой системы… Потому он и шел на приличной глубине, ни разу не включив фонарь, — загадочное светлое пятно могли узреть с берега и не поверить в знаменитые подводные НЛО, о которых прожужжал все уши бедный Прутков, когда был жив…

Он и сам не мог бы объяснить, каким и которым чувством ощутил близость берега. Просто понял, что дно начинает полого подниматься. А там и шест легонько зацепил скалу. Мазур был наготове, моментально сбавил темп, пошел вверх, какое-то время держался на глубине пяти метров. Задрав голову, смутно различил звездное небо. Поднялся еще ближе к поверхности.

Все. Хватит играть в подводную лодку, пора повторять путь, который когда-то проделали морские обитатели, решив расстаться с водой и попробовать начать новую жизнь на суше.

Он высунул голову из воды — не перекрывая вентиль, готовый в любую секунду извернуться и уйти на глубину. Небо было безоблачным, сияли мириады звезд, но любоваться всем этим поэтическим великолепием было некогда, да и незачем. Все внимание следовало обратить на сушу.

Островок наполовину состоял из невысоких скал — или огромных камней, как посмотреть. Кое-где имелись относительно ровные и открытые пространства, на одном таком пятачке светилось обширное, туманно-размытое пятно. Мазур легко догадался, что это такое: сильная лампа, горящая в палатке, и палатка, очень похоже, не брезентовая, а синтетическая. Пятно светилось гораздо левее того места, где он стоял на дне, высунув наружу голову лишь до половины маски. А посему он вновь погрузился с головой, даже не поплыл — скорее, пополз по дну, легонько отталкиваясь от него пятками, зависая на миг, рассчитав все так, чтобы не показаться над водой и не поднять ряби.

Ага, вот, кажется, подходящее место…

Скала перегораживала островок, как миниатюрная Великая Китайская стена. Мазур встал на дно, поднялся над поверхностью воды по пояс. Перекрыл воздух, выплюнул загубник, оттянул согнутым пальцем ткань шлема над правым ухом. Покойная тишина. Темнота и звезды.

Глаза вскоре привыкли к темноте, казавшейся после ночной глубины прямо-таки белым днем. Найдя удобное местечко, Мазур сложил туда акваланг и ласты, огляделся, отпечатав в мозгу окружающий ландшафт. Набрал полную грудь воздуха и нырнул без всплеска, огибая под водой скалу.

Вышел на берег. Присел на корточки, выжидая. По крайней мере, акваланг в полной сохранности — чтобы попасть туда посторонним, им придется бултыхаться вплавь, а вода холоднющая. Конечно, у них есть третий, уцелевший пловец — а может, и не один, — но им потребуется время, чтобы облачиться в сложную амуницию. Так что основная задача — не навести их на место прибытия, вообще не выдать себя. Главное в работе боевого пловца порой — даже не изощренное умение нанести как можно больше вреда обитателям берега, а искусство прийти и уйти, оставшись незамеченным…

Он распаковал свой герметичный сидор. Сумку с гранатами — на плечо, автомат — на другое… Поднес к глазам прибор ночного видения.

Вот они, робинзоны хреновы, как на ладони. Точнее, их приют — ни одного робинзона в поле зрения не отыскалось, и слава богу. Большая палатка, в которой и светится лампа. Вторая палатка, поменьше, — на значительном удалении от первой, эта раза в два ниже, совершенно темная, словно необитаемая. Совсем неподалеку от воды — приличных размеров баки, числом пять, каждый размером с вышедшую из употребления пивную бочку на колесах, в застойные времена ласково именовавшуюся «коровой». На каждой четко виднеется аккуратная надпись, сделанная по трафарету: «ОГНЕОПАСНО». Свой собственный склад ГСМ — что ж, весьма предусмотрительно. Обосновались они здесь с расчетом на долгую робинзонаду — горючка, антенна, растянутая между двумя высоченными шестами на растяжках, обе палатки разбиты идеально, между ними — легкий стол, такие же стулья, всё из алюминиевых трубок и брезента, отличная походная мебель. Черт, у них там и кухня устроена — газовая плитка с подключенным баллоном, установленная на листе железа, заслоненная с двух сторон натянутым брезентом. Обстоятельные робинзоны. Домовитые. Не собираются уподобляться романтикам шестидесятых, готовым десантироваться в чистое поле, возводя с нуля очередную стройку коммунизма…

Ну, вот вам и загадочная цель, взявшая в обычай маячить у горизонта… На берегу стояло судно на воздушной подушке — по первому впечатлению, быстроходный кораблик класса «Ангара», или, если привлекать зарубежные аналоги, «Скорпена». Широкая резиновая «юбка», сейчас заметно сплющенная, поскольку корабль стоял на приколе и двигатель не работал. Не особенно высокая надстройка, ажурный металлический кожух толкающего винта…

Вот этим красавцем и следовало заняться в первую очередь — чтобы, пустившись в обратный путь, не поиметь от него больших неприятностей. Если у них на борту есть более-менее приличный сонар — быстро засекут пловца, у таких прытких мальчиков могут в загашнике отыскаться и гранаты. И всплывешь кверху брюхом, как прозаическая селедка…

От освещенной палатки доносилась музыка — то ли магнитофон беззаботно гоняли, то ли радио работало. Музыка не особенно и минорная. Черт их знает, что у них там творится на душе после сегодняшнего боя с разгромным счетом, но они, безусловно, не собираются посыпать главы пеплом, печально сидя на берегу… Сколько их там может быть, в палатке? Судя по габаритам — и отделение разместится довольно вольготно…

Судно казалось покинутым, нигде не горел свет. Как ни крути, пора работать… Отрешившись от всех посторонних мыслей и чувств, Мазур двинулся вперед, пригнувшись, готовый в любой миг резануть из автомата по движущейся цели. Музыка становилась все громче — чтобы добраться до корабля, ему пришлось пройти по кромке берега метрах в тридцати от палатки.

Добрался наконец. Хорошо, что корабль был развернут носом в глубину суши, а кормовым винтом, соответственно, в море. Мазур вновь вошел в воду, обогнул корму, испытывая, как не единожды, слегка пьянящее ощущение словно бы невидимости, — он был здесь, он готовился устроить диверсию, а о его присутствии и не подозревали…

Из полудюжины гранат он оставил себе одну — конечно, не для того, чтобы классически подорваться, оказавшись в окружении. Запаса ради. Может, и пригодится. Остальные пять старательно, не спеша разместил на лопастях винта, примотав широкой клейкой лентой так, чтобы рычаги остались свободными. Гораздо больше времени заняла возня с нейлоновым канатиком и чеками. Работка была та еще — сделать все на совесть, держа ушки на макушке, бесшумно обматывая широкую лопасть скотчем, а тот, проклятый, потрескивал, разматываясь, и каждый такой звук, как водится, казался грохотом. Нарезать канатик, прикидывая на глаз длину. Отогнуть усики чек в самую плепорцию — чтобы и не выскочили сами по себе, и сработали должным образом.

Третья граната… Четвертая…

На берегу послышались шаги — громкие шаги уверенного в себе человека, который считает, что находится у себя дома и нападения не ждет.

Мазур застыл, прижавшись к высокому винту. Он давно уже исходил потом — шерстяное белье, хранившее в воде от холода, на суше превратилось в обузу, почти промокло под герметичной резиной. Теперь прибавился еще один липкий ручеек, ползущий к поясу, — рассудок тут ни при чем, тело иногда отзывается само на внешние раздражители…

Внешний раздражитель походкой трезвого, целеустремленного человека шагал к берегу. Он ни разу не споткнулся — видимо, успел хорошо изучить окружающий ландшафт и выработал некий автоматизм, словно в давно обжитой комнате.

Негромкий плеск. «Да вы, батенька, эстет», — пронеслось в голове у Мазура. Только люди со своеобразным эстетическим уклоном обожают мочиться в море с бережка, когда кругом для этих целей достаточно суши…

Ну вот, отписался. Тут бы ему и убраться в теплую палатку — нет, закурил, неторопливо пускает дым. Мазур стоял за винтом, словно распятый, раскинув руки параллельно двум лопастям, укрыв голову за третьей. У самой щеки уютно разместилась только что укрепленная граната — соседство не опасное в данный момент, но не самое приятное…

Да чтоб тебя! Выкинув сигарету в воду, полуночник направился на «кухню». Мазур осторожно высунул голову, увидел синеватые язычки пламени. Чайку ему захотелось, гаду, изволь торчать теперь статуей…

Но как ни матерись про себя, оставалось терпеливо ждать, когда закипит чайник. Чуть ли не плавая в поту, Мазур стоял не шелохнувшись. Граната, такое впечатление, даже чуточку нагрелась от влажной щеки, а жаль, так приятно холодила кожу…

Все… Прихватив тряпкой ручку чайника, незнакомец понес его в палатку. Почувствовав себя свободнее, Мазур медленно переместил одну руку, поднес к глазам ночной бинокль, изучая свалку, образовавшуюся метрах в десяти от жилой палатки. Так, консервные банки, разноцветные обертки от всевозможных импортных яств, смятые сигаретные пачки. Ни единого сосуда из-под спиртного. Одни пластиковые баллоны — минералка либо газировка. Серьезные ребята, приходится признать. Дисциплину блюдут. Ну, еще там, на дне, было ясно, что ребята они отнюдь не простые…

На стенке палатки можно было лицезреть форменный театр теней — робинзоны беззаботно гоняли чаи. Мазур тем временем столь же неспешно и старательно пристраивал последнюю гранату. Конец. Можно сматываться. Теперь стоит только запустить двигатель, стоит винту провернуться на пол-оборота, тросики натянутся, выдернут чеки — и винт будет покорежен настолько, что его придется менять. Вряд ли такую операцию можно проделать собственными силами на этом убогом островке, так что здешние жители превратятся в доподлинных Робинзонов…

Что дальше? Он давно уже прокачал в уме, как легко и быстро мог бы устроить здесь маленький Сталинград — шарахнуть в палатку последнюю гранату, залечь неподалеку и методично снимать все, что останется живого…

Нет, не получится. Во-первых, нет прямого приказа типа «класть всех». «Действовать по обстановке» — это все же другое. Любой военный человек в таких тонкостях разбирается четко. Во-вторых, разведка далеко не закончена. В-третьих же… Был в мозгу некий внутренний барьер. Он не мог без прямого приказа устраивать резню на своей земле. Даже после того, как часов пять назад переведался с этими ребятишками на дне. И это не обостренный гуманизм, а скорее профессиональная усталость, поражающая как раз тех, кто привык убивать без угрызений совести. Нет прямого приказа…

Осторожнейше, словно странствуя по минному полю, он слез с кормы, сполз по выгнутой «юбке», по колено в воде направился к берегу. Целью была вторая палатка. Мазур все больше убеждался, что она выполняет функции склада. Успел рассмотреть, что вход старательно зашнурован сверху донизу и концы шнура завязаны.

При сел на корточки, так, чтобы краешком глаза наблюдать за «жильем». Осторожненько принялся расшнуровывать полог. Несмотря на привычку к манипуляциям и хитрее, пальцы в толстых резиновых перчатках, утомленные к тому же ювелирной возней с гранатами, слушались хуже, чем хотелось бы. Хуже всего, что входом «склад» развернут аккурат к «жилью». Если кому-то вдруг вздумается навестить каптерку…

Он расшнуровал ровно настолько, чтобы пролезть внутрь ползком. Придерживая автомат, просунулся внутрь, медленно, чтобы не вмазаться лбом во что-нибудь эдакое, габаритное и твердое. Внутри было темно — в полном соответствии с присказкой про негра и его экстерьер.

Вытянув ладонь, Мазур огладил первый предмет, на который наткнулся. Потом осторожно опустил туда руку. Все манипуляции приходилось проделывать в кромешной тьме. К тому же перчатки не снимешь…

Старательно проанализировал то, что ощупывал. Больше всего шансов на то, что это картонный ящик, наполовину пустой. И лежат в нем консервные банки — увы, нужно быть вовсе уж законченным суперменом, чтобы в таких условиях определить их содержимое, — ночной бинокль в такой ситуации бесполезен, в него не рассмотреть то, что под самим носом. Оглядеться в палатке худо-бедно можно, но это потом…

Консервы, ясно. Ящик у самого входа, его уже наполовину опустошили, вот вам и весь ребус…

Поднес к глазам бинокль, выкрутил рубчатое колесико до отказа, но все равно окружающее виделось размытым. Ладно, можно хотя бы сориентироваться — ближе ко входу аккуратные штабеля таких же ящиков, запасы провизии. Эти округлые предметы — скорее всего, баллоны для плитки. А это уже интереснее…

Запомнив окружающее, он опустил бинокль, ощупью пробрался к задней стенке палатки, к заинтересовавшим его предметам. Баллоны. Большие, округлые. Для акваланга велики, тут двух мнений быть не может. Да и вентиль другой. Дюжина… пятнадцать… двадцать шесть, целый штабель, все в аккуратных пластмассовых оплетках-упаковках. Нет, ну что это за хреновина за такая? Никакой маркировки рассмотреть не удастся — если она тут вообще есть. Так, посмотрим ящики…

Ощупав первый, он убедился, что может приподнять крышку. И приподнял, принялся ощупывать. А ведь это автоматы без магазинов, господа мои… Коротенькие, со сложенными откидными прикладами… что характерно — такие же «Каштаны», как висящий у Мазура на плече. И тоже — с глушителями. Ребятки, вне всякого сомнения, приготовились и к войне на суше. Вот только с кем им на этом островке воевать? Бессмысленнейшая затея… Тогда — где? И с кем?

Вот это уже баллоны к аквалангу. А это больше всего похоже на ящик с патронами — положительно, робинзоны намерены воевать, никто не потащит автоматы с патронами на уединенный крохотный островок из одной лишь страсти к оружию….

А это? Сюрприз на сюрпризе… Извлекши один предмет, Мазур исследовал его с вынужденным упорством слепого нищего, пытающегося понять, хорошую денежку ему подали или подшутили, сунув какую-нибудь круглую дрянь…

Противогаз. Точно, противогаз. Робинзоны продолжают поражать загадками. Автоматы еще можно как-то объяснить, но вот зачем на этом островке противогазы в приличном количестве? Бред…

Он замер, повернул голову.

Шаги, столь же уверенные и целеустремленные, как давеча, приближались. Кто-то решил навестить склад. Принесла нелегкая, не повезло вам, ребятки, а могли бы и в живых остаться. Ну, может, еще и останетесь…

Присел на корточки за ближайшим ящиком, бесшумно снял с предохранителя свой «Каштан». Навел на вход.

Яркий луч фонаря вспыхнул неожиданно. Задержался на входе в палатку, высветив болтающиеся концы шнура.

— Сволочь Сема, — услышал Мазур. — Говорил же — завязывай… Ладно, фонарик подержи, я расшнурую…

— Погоди-ка!

У Мазура заныло в желудке от нехорошего предчувствия.

— А что?

— Сема ведь при мне завязывал. На совесть завязывал.

— Да брось ты…

— Стоп! Стой, кому говорю!

Молчание. Определенно, второй человек, как быстро удалось определить, мозговитый и недоверчивый, подавал сейчас спутнику какие-то знаки — очень уж тяжелое молчание, многозначительное… И фонарик погас. Неспроста…

Стук быстрых шагов — кинулись прочь! Уже не таясь, Мазур еще проворнее бросился наружу. Головой вперед нырнул в дыру, упал на камни, успел подумать, что может распороть гидрокостюм. Ну и плевать, не суть важно. Убегают, гады! Чешут к палатке!

Позиция была неудобная, но не его такими позициями смущать… Автомат привычно дернулся в руках, бегущие враз остановились, словно их подсекла натянутая на уровне колен проволока, с шумом упали. Шум показался грохотом взрывов.

Мазур выскочил наружу, временно плюнув на полную бесшумность, но все же привычно двигаясь как можно тише. Полог жилой палатки дернулся — кто-то спрятал голову, втянул моментально.

И тут же крик:

— Тревога!

Мазур отскочил за палатку, держа автомат дулом вверх. В конце концов, не он первый начал, разведка, как частенько бывает, плавно перелилась в огневой контакт…

Снизу, от самой земли, наугад выстрелили — и еще раз, и еще. Кто-то, выползши из палатки, сгоряча палил в ночную темень.

Новый вопль, такой дикий, что даже Мазура проняло:

— Не стрелять! Не стреля-ать!

Странно, механически отметил Мазур, задом-задом, на полусогнутых, отступая к воде так, чтобы между ним и «жильем» был «склад». Странно. Орет, словно его кастрируют… Впрочем, не так уж и странно. Если пуля пробьет баллоны для акваланга… да нет, там же не чистый кислород… Что же он так паникует? Может, у них и гранаты на складе? С ввинченными взрывателями? Ерунда какая…

— Не стрелять!

Или это те баллоны? В которых непонятно что? Мазур, все еще пятясь, послал короткую очередь в сторону дико оравшего, именно «в сторону», не собираясь попадать. Так, припугнуть, чтобы не высовывался…

— Не стрелять! Вперед!

Мазур по собственному опыту знал, как трудно выполнять такую команду — не стреляя, переть на вооруженного, активно работающего своим стволом противника. Чисто психологически тяжело, даже для битого волка… И потому он, веером пустив над головами длинную очередь, отступал медленнее, чем мог бы. Однако и не мешкал.

Бултыхнулся в воду, нарочно проделав это с таким шумом, словно нырял впервые в жизни. И, резко развернувшись влево, рванул под водой уже в спринтерском темпе, так, словно за ним гналась маявшаяся белой горячкой белая акула, и в нормальном состоянии своем не питавшая любви к человечеству.

Вылезши на берег за скалой — уже бесшумно — в темпе надел акваланг, но в воду входить не торопился. И правильно сделал — вскоре на той стороне глухо ухнул взрыв. Так рвется брошенная в воду граната. Ребята действовали, в общем, грамотно, глушили его, как рыбку, видимо, с маху сообразив, что такой визит мог нанести только подводный пловец. Еще взрыв. И еще. Заполошный треск автоматной очереди — кто-то решил подмогнуть, и, между прочим, напрасно, пуля из обычного оружия в воде почти сразу теряет скорость и пробивную силу…

По воде полоснул луч прожектора — он даже не отклонился в сторону скалы, где скрывался Мазур. Там твердо решили, что агрессор рванул от берега по прямой. Идиоты…

Гулко взревел мотор — конечно же, кинулись на судно, возжаждав погони, гранатами хотят забросать, скорее всего. Ну, будет вам сюрприз…

Ждать пришлось недолго. Через полминуты обстоятельно и оглушительно ахнул взрыв — винт, должно быть, провернулся так энергично, что взрыватели сработали одновременно… Мазур оскалился в темноте — рано записывать нас в старики, господа, право же, рано…

По ту сторону скалы больше не стреляли, доносились только яростные маты, вполне уместные и простительные. Судя по всему, робинзонам везло, никого не зацепило осколками. Грех было не использовать воцарившееся в стане противника ошеломление, и Мазур, на сей раз беззвучно, соскользнул в воду и наддал на пределе сил, опасаясь, что в воду опять полетят гранаты.

Обошлось. Когда, по его расчетам, Мазур отплыл достаточно далеко, чтобы не опасаться гидравлического удара, он всплыл, оглянулся. В палатке по-прежнему светился огонек, но на таком расстоянии никакого движения рассмотреть уже было нельзя. Одно ясно — взрыв получился чистенький, судно не загорелось, но винт наверняка разворочен начисто. Вот и робинзоньте теперь, орите по рации, жалуйтесь, как вас обидели…

Обратный путь показался не в пример длиннее — возможно, оттого, что Мазур часто сверялся с компасом, прикидывал по часам пройденный путь. Как ни поддерживай себя напоминаниями о собственном устоявшемся суперменстве, ночная стыковка с обеспечивающим судном — дело серьезное. Он плыл в абсолютном мраке, где не различить было воды и неба, невесомый, словно в космосе, свободный от мыслей и чувств, концентрируясь на одном: подавить в зародыше неуверенность и тревогу.

И справился, без ложной скромности, неплохо. Синий луч прожектора был направлен с кормы «Морской звезды» параллельно берегу острова, так что его никак нельзя было заметить с суши. Мазур обнаружил прожектор справа от себя почти в расчетное время, мысленно поздравил собственную персону с успехом — он разминулся с кораблем не более чем на два кабельтова. В таких условиях — весьма неплохой результат…

Дальше было совсем просто. На радостях он не удержался от легонького хулиганства — всплыл возле самого борта шлюпки, все это время прилежно качавшейся у трапа, выскочил наполовину из воды, заставив матроса подскочить на банке и вполголоса выматериться. Когда он, освободившись от акваланга и ласт, взобрался по трапу, обнаружил рядом с Кацубой явно озябшую Дашу и быстренько сообразил, что к чему — рыжеволосая в глубине души побаивается, что от нее злодейски утаят нечто важное. Мазур опасался даже, что полезет следом за ним в душ — нет, обошлось. Но потом не отставала ни на шаг, игнорируя насмешливые взгляды Кацубы.

Он докладывал кратко, четко, как-никак была большая практика. И заняло это совсем немного времени.

— Великолепно, — сказала Даша, видя, что остальные молчат. — Я вам, честное слово, завидую, господа офицеры, — непринужденно высаживаетесь на остров, оставляете пару трупов… Прелестно. Завидки так и берут…

— Я вам совсем забыл сказать, Дарья Андреевна, — задумчиво протянул Кацуба. — Аккурат несколько часов назад, когда наши друзья поплыли на «Веру», их под водой пытались порезать ножичками некие нехорошие парни. Которые к тому же притащили туда нечто, крайне напоминающее подрывной заряд…

Она подняла брови:

— И куда эти ребята потом девались?

— Один успел сбежать, — сказал Кацуба. — А двое… знаете ли, не успели… Ну, это наши дела, мы не собираемся писать заявление в милицию. Хочу вам только напомнить, что именно к этому самому островку собирался направить судно еще один покойный «плохой парень», который так невежливо тыкал в вас пистолетом… По-моему, это наглядно свидетельствует, что обитатели острова — народец то ли криминальный, то ли наглый до предела, коли уж не уважает ни нашей конторы, ни вашей… Я логично рассуждаю?

— Логично, — сказала она. — И теперь, кажется, понятно, отчего вы так гостеприимны и любезны. Всегда можно сказать: в то самое время, когда ваши головорезы окаянствовали на суше и на море, на борту судна присутствовала майор Шевчук…

— Вот именно, — сказал Кацуба с ангельской улыбкой. — Прагматики мы, что уж там… А вы — нет? Дарья Андреевна, вас ведь никто на аркане не тянул. Такова уж игра — мы пытаемся выжать из вас какую-то информацию, а вы, в свою очередь, ходите по пятам, стараясь вызнать нечто полезное вам… Вынужденный симбиоз, — и он улыбнулся еще ослепительнее. — Хорошо. Я прекращаю все попытки убедить вас произвести бартерный обмен. Все равно не скажете, зачем сюда приехали и за кем гонитесь. Я надеюсь лишь на ма-аленькую услугу: если у нас будут какие-то неприятности с местной милицией, рассчитываю за ваше чуткое заступничество. В конце концов, мы вам еще нужны… Вдруг да пригодимся.

— Постараюсь, — сказала она, определенно делая над собой усилие и не высказав вслух все, что о Кацубе думает. — Если вы не устроите нечто вовсе уж запредельное…

— Железная девочка, — сказал Кацуба, когда за ней закрылась дверь. — Мучается, бедная. И хочется, и колется, и мама не велит. Между прочим, я всерьез опасаюсь неких акций. Налет на слухачей вроде бы прошел без последствий, но после сегодняшних свершений могут и обидеться. И будет нам нешуточная проверка. Если они имеют некое касательство к конторам и органам, нам устроят серую жизнь…

— А если это все же некие частники? — спросил Мазур.

— Тогда могут и попытаться отправить нас на тот свет, — как ни в чем не бывало сказал Кацуба. — Нет, хорошенький будет тест… А потому нужно как ни в чем не бывало возвращаться в гостиницу. Не боишься?

— Я свое отбоялся, — хмуро сказал Мазур. — Давно уже… Радисты ничего такого не перехватывали? Пока я плыл, можно было весь полевой устав по радио передать…

— Была передачка, — кивнул Кацуба. — Продолжительностью около пяти минут. Никаких сомнений, шла с острова. Шифрованная, конечно. Ну, она-то меня не интересует — и оттого, что дешифровщика на борту, как ни запаслив Степан Ильич, нету, и потому, что эта передачка может быть только паническим докладом об уроне и потерях… Держи.

Он вытащил из внутреннего кармана «Макаров», положил его на стол, прикрыл красной книжечкой. Мазур ее тут же раскрыл. Фотография была его, он по-прежнему оставался Микушевичем Владимиром Степановичем, но на сей раз в звании капитана, и имел честь состоять на службе в Шантарском военном округе.

— Запасной вариант, — сказал Кацуба. — На случай открытого конфликта с органами, охраняющими правопорядок от граждан… Паспорт твой я уже истребил. Да и свой тоже. Пора переходить из разряда цивильных придурков в категорию людей, за которыми есть кое-какая сила. По-моему, самое время…

— Сожрут нас «зеленые», — бросил Мазур, привычно проверяя пистолет.

— Ну и черт с ними. Выжали мы из них все, что могли… Ты погоди, пушку в карман не пихай, Ильич кобуру сейчас принесет… Знаешь, что меня во всей этой истории интригует больше всего? Загадочные баллоны в комплекте с противогазами.

— А может, и не особенно загадочные? — сказал Мазур. — Ты что, забыл про сейнер? Теперь, когда мы знаем и про их аквалангистов, и про скоростное суденышко, можно выдвигать версию. «Подушечник» без труда догоняет рыбацкую посудину, экипаж в противогазах. Людей заставляют поднять руки, спуститься, скажем, в трюм… И пускают газ. Потом художественно располагают трупы в надлежащих позах, доводят сейнер до определенного места, пересаживаются на свое судно…

— Голова у тебя работает, — тихо сказал Кацуба. — В самом деле, версия интересная. Я бы сказал, способная обернуться правдой… И то, что они боялись стрелять по палатке, сюда прекрасно укладывается. — Он досадливо помотал головой. — Но «Вера» эта клятая… Она-то ни в какую версию не укладывается…

…Мазур потянулся за сигаретами, и сразу же рядом тихонько заворочалась Фаина:

— Не спишь?

— Да покурить захотелось, — сказал он. — Я думал, ты уснула…

— Не могу никак. Дай и мне, что ли…

Мазур щелкнул зажигалкой, трепещущий язычок выхватил из мрака ее грустное лицо, круглое голое плечо в ворохе разметавшихся волос. Он чувствовал себя самую чуточку неловко — вернувшись за полночь в гостиницу и встретив Фаину, поневоле принял ее самое недвусмысленное приглашение, нельзя же отталкивать женщину, с которой провел прошлую ночь, ссылками на усталость, не по-мужски как-то, но и не признаешься, от чего именно устал, от каких таких трудовых свершений. Ну, и самую малость оскандалился — не законченным импотентом себя показал, но и хвастаться было нечем… Стареем?

— Да ладно тебе, — сказала Фаина, уткнувшись щекой в его плечо. — Кряхтишь, ворочаешься… Я же вижу, что ты весь — как выжатый. Очень устал?

— Да здорово вымотался, если честно, — признался он.

— Вот и сказал бы прямо. Я же не дура, могу понять.

— Неудобно как-то было.

— Неудобно… — фыркнула она. — Ох, вы, мужики, как дети… Да любая баба честно тебе скажет, что ухайдакалась до предела за стиркой-готовкой, ни на что не способна… И переживать из-за этого не станет. А я тем более тебя могла бы понять, получше некоторых. Герка тоже выматывался, я-то знаю…

— Какой Герка?

— Господи, да Гриша… — она слегка напряглась. — Ты знаешь, он же был по паспорту Герман. Сначала. Батя отчудил. Ну, а потом, когда Герка вошел в сознательный возраст, стал соображать: Герман, да еще Агафонович, да еще Соловаров… Когда меняли паспорта — помнишь старые, черно-зеленые? — на красные, он и записался Григорием. Говорил, так оно нормальнее… Здоровый был мужик, да ваша работка выматывает…

— Погоди-погоди, — Мазур, наконец, кое-что сопоставил. — Он что, водолаз?

— Ну да, — буднично сказала Фаина. — Года до восемьдесят девятого работал в порту. Пока не ввязался во все эти дела. А водолаз был хороший… первого класса… или первого разряда… не помню, как это у них называется. Как раз в восемьдесят девятом мастера дали.

— Водолаз-мастер? — спросил Мазур. — Первый класс?

— Точно. Так это и называлось. — Она тяжко вздохнула. — Господи ты боже мой, водолазам в порту до сих пор хватает работы, и деньги платят почти регулярно… Не полез бы в эти заморочки, был бы жив… Ведь двое детей осталось… А ради чего? Ради этой болванки?

— Какой болванки? — лениво спросил Мазур, все еще обдумывавший нежданную новость и пытавшийся найти ей место в общем коловращении загадок.

— Сейчас покажу, — она набросила халат и выскользнула из постели. — Все равно хотела вставать, чаек поставить… Чаю хочешь?

— Да можно, — сказал он, насторожившись.

Зажегся ночник. Они пребывали на третьем этаже, в самом обыкновенном гостиничном номере, который Фаина экономии ради приспособила под жилье, благо постояльцев всегда было меньше, чем комнат. Когда они пришли сюда, Мазур особенно не осматривался, обуреваемый одним желанием — растянуться на чем-нибудь мягком.

И оказалось, проглядел кое-что весьма любопытное…

— Вот, посмотри, — сказала Фаина. — Чтобы мне не поднимать. Тяжеленная штуковина.

Она развернула лампу на гибком шнуре так, чтобы свет падал на стол, ушла в другую комнату, где вопреки гостиничным правилам оборудовала кухоньку.

На столе Мазур увидел часы — вернее, вещицу, когда-то, быть может, и считавшуюся произведением искусства. Циферблат был вмонтирован в приличных размеров кораблик из светлого металла. Возможно, даже и серебро. С полметра длиной, не меньше. Мазур приподнял обеими руками — тяжеленная штуковина, пожалуй что и серебро.

Он присмотрелся. Когда-то занятная безделушка, по всему видно, была сработана очень тщательно, но потом ее испортили, варварски очищая от патины, повсюду видны следы напильника, сплошные царапины… Руки-крюки, сущий антиквариат загубили…

Где-то он уже видел этот самый кораблик. В натуре.

Совсем недавно, не далее как сегодня. Под водой, на дне. На столе в ярком свете ночника стояла отлитая из серебра модель «Веры». Вот и полустертая тем же варварским рашпилем надпись на носу… Все точно. «Вера». Никаких сомнений.

Часы, разумеется, не шли. Стекло чертовски мутное. Стоит только предположить, что вещичка провела под водой лет этак восемьдесят… Все сходится.

— Вот сокровище, — сказала вернувшаяся Фаина.

— Где он это взял?

— Откуда я знаю? Приволок с месяц назад и просил подержать. Я сказала, пусть стоит, мне-то что… Герка, вообще-то пьет редко, а тут укушался изрядно и все толковал, что это — наше с ним будущее. Уж и не знаю, почему. Хорошенькое получилось будущее…

Мазур склонился, внимательно осмотрел пароходик. Нет, решительно не похоже, чтобы где-то внутри был тайник. Цельное литье, никаких швов, соединений…

— Да он не золотой даже, — бросила Фаина. — Серебряный. Никакой ценности тут нет. Мало ли что мужикам по пьянке в голову может стукнуть…

Оторвав кораблик от стола, держа его на весу, Мазур самым внимательным образом обследовал днище — нет, и там никаких швов…

— Что, и тебя заинтересовало?

— Да глупости, интересно просто… — и сам почувствовал, что голос звучит нестерпимо фальшиво. После всех сегодняшних перипетий не было сил еще и на лицедейство, в конце концов, не его ремесло…

— Слушай, Володька, ты кто такой? — вдруг спросила Фаина. — Кто вы все такие?

— Все — это кто?

— Да ваша компания.

— Фая, что за вздор? — натянуто засмеялся он.

— Если бы вздор… — сказала она серьезно и печально. — Володя, здесь люди не глупее, чем в больших городах, деревня даже наблюдательнее. А у нас, по большому счету, деревня и есть. Хоть и называется городом. А бабы, если ты не помнишь, — народ чуткий и наблюдательный. Есть у тебя двойное дно, как Герка говаривал…

Мазур слишком устал, чтобы разыгрывать спектакли, говорить убедительным голосом, в чем-то заверять. Мысленно махнув на все рукой, он поддернул сползшие трусы, сел к столу, на котором матово поблескивал старинный пароходик, нашарил сигарету и сказал:

— У всех у нас двойное дно, Фая… Тебе не кажется? У меня, у тебя, у Герки… Знаешь что? При других обстоятельствах я бы с ним с удовольствием посидел, выпил водки, поговорил за подводные дела…

Фаина постояла рядом, глядя на него сверху вниз, сказала вдруг:

— Да нет, вы тут ни при чем…

— Насчет чего?

— Я про Герку…

— Вот уж здесь мы абсолютно ни при чем, — сказал он вяло. — Веришь?

— Верю. Я бы почуяла, если… Только ты тут ни с какого боку не сочетаешься…

— Слушай, ты хоть примерно догадываешься, из-за чего его могли застрелить?

— Представления не имею, — сказала Фаина. — Думаешь, он мне что-то рассказывал? Серьезное? Да я и не старалась вникать. Не мое дело. Герка, ты знаешь, мужик был неплохой. И не было у нас ничего похожего на те ужасы, что по телевизору показывают. Должен же кто-то держать порядок? Он не виноват, что началась такая жизнь, чумовой кошмар… Не он эту жизнь придумывал.

— Он спускался к «Вере»? — спросил Мазур.

— Я так и поняла, — грустно усмехнулась Фаина. — На мента ты не похож, они хамоватые… Из КГБ, что ли? Или как там оно нынче называется?

«А, пропади оно все пропадом», — подумал Мазур. И сказал:

— Не совсем, но около и что-то вроде…

— И Светка?

Он молча кивнул. Плевать на Кацубу. Все равно, похоже, ни одна собака уже не верит, что питерские интеллигенты — те, за кого себя выдают. Она права — в деревне свои законы, какая уж конспирация…

— Послушай, ты не думай… — протянул он, чувствуя себя ужасно неловко. — Это все получилось само по себе…

— Подозреваю, — бледно усмехнулась она. — Если припомнить, ты у меня ничего и не пытался выведывать, это я на шею вешалась… Володя, я, правда, ничего толком не знаю. Илья встречался с Геркой, тот, которого убили в четыреста пятнадцатом. Это-то я видела, вино им принесла… Но о делах они при мне не говорили. Герка вообще был любитель сюрпризов. Придет и ошарашит. — Она наклонилась к лампе. — Подожди, подожди… Так вот почему ты про «Веру» спрашивал… Это что же, оттуда? С корабля?

Кажется, удивилась она искренне.

— Похоже, — сказал Мазур. — Потому и спрашиваю, спускался ли туда Герка…

— А ты знаешь, мог, — кивнула Фаина. — Водолазную работу он не забыл, вполне мог договориться в порту, уж ему-то не отказали бы… — добавила она с оттенком некой своеобразной гордости. — Снаряжение раздобыл бы без хлопот…

— Подозреваю, он там все-таки был, — сказал Мазур. — И нашел что-то. Из тех вещичек, за которые убивают.

— Что?

— Если бы я знал…

— Про этот пароход давно говорили, что на нем проклятье. И не вспомнить, когда я первый раз услышала. По-моему, от бабки. Бабка рассказывала что-то страшненькое, вообще она любила жуткие истории… Подожди! Если Герку убили из-за того, что он достал что-то с «Веры», могут заявиться и к Людке…

— Жена?

— Ага. Уж она-то ничего знать не может, но им же не объяснишь… Володя, можешь ты что-нибудь…

Мазур, не меняя позы, молниеносно протянул руку и погасил лампу. Прижал палец к губам Фаины.

В прихожей тихонько, осторожненько поворачивалось в замке нечто железное. Мазур лихорадочно прикинул — света ночника из коридора незаметно, а разговаривали они тихо, двери толстые, из натурального дерева. Вполне могли решить, что в номере спят — или что спит там одна Фаина, его могли и не отслеживать…

Фаина накрыла ладонью его руку. Тонкие пальцы подрагивали. Глаза уже успели привыкнуть к темноте, и Мазур встал, прокрался на цыпочках в комнату. Прислушиваясь к доносившемуся из прихожей тоненькому металлическому похрустыванию, достал кобуру из-под комом брошенных на стул джинсов. Оттянул затвор пистолета, воровато оглянувшись, — щелчок показался оглушительным.

Вернулся в другую комнату, повелительно стиснул руку Фаины повыше локтя. Она беззвучно поднялась, как сомнамбула, белым силуэтом, повинуясь его нажиму, скользнула в спальню.

Мазур прижался к косяку. С замком наконец справились, дверь стала тихонечко приоткрываться. Хорошо смазанные петли — а хозяйка она неплохая, в диком несоответствии с моментом подумал Мазур, — не издали ни малейшего скрипа.

Он ждал, держа пистолет дулом вверх, напрягшись. Ощутил не ушами — кожей — шевеление совсем рядом. Кацуба сокрушался, что никак не удается взять языка? Вот и удобный случай…

Он действовал по схеме, подходившей для таких именно ситуаций, — пропустил крадущегося в комнату, мертвой хваткой зажал его правое запястье, в котором блеснул угловатый предмет, упер дуло в висок и прошептал:

— Тихо… Застрелю…

Спокойный шепот в подобной коллизии действует эффективнее самого грозного окрика, проверено на опыте… Мазур ощутил, как все тело схваченного пронзила молниеносная дрожь испуга. И помаленьку стал выдвигаться из-за косяка, оттесняя пленника в угол, одним ухом пытаясь слушать, что делается в коридоре.

Дальнейшее произошло молниеносно.

Незнакомец внезапно рванулся назад, в прихожую, дико вскрикнул. Краешком глаза заметив в погруженном во мрак коридоре нечто, слегка выделявшееся из темноты, Мазур отпрянул за косяк. И вовремя — сверкнула череда беззвучных вспышек, не менее дюжины, звонко разлетелось оконное стекло, находившееся аккурат напротив входной двери, рядом с Мазуром жутко забулькало, охнуло, обрушилось…

И снова вспышки — кто-то щедро поливал из бесшумки, от пуза веером… Упавший уже не шевелился. В спальне было тихо — Фаина, должно быть, крикнуть не в силах от страха…

В коридоре застучали удалявшиеся шаги. Мазур решился, рассчитанным прыжком переместился в прихожую — пригнувшись, прыгнув чуть ли не на корточках. Оттолкнулся, головой вперед вылетел в коридор, в полную темноту, упал, перевернулся, выбросил руку с пистолетом и нажал на курок.

Опоздал. Второй успел добежать до лестницы, заполошный топот затих где-то внизу. Пускаться в погоню бессмысленно. Уже третий час ночи, все в гостинице дрыхнут без задних ног, а на милицейский патруль, по счастливому стечению обстоятельств проезжающий рядом, рассчитывать нечего. Не побежишь же на улицу в одних трусах и с пистолетом…

Он поднялся, постоял, неизвестно на что рассчитывая.

— Эй! Только в меня не надо палить!

Слегка обмякнув, Мазур откликнулся:

— Подходи!

Кацуба подбежал — насколько удалось разобрать в полумраке, полностью одетый, с пистолетом в руке.

— Пронесся по лестнице, чуть перила не снес… — сообщил он. — Тут я и понял, что ты жив, иначе так не драпал бы…

— Кто? — глупо спросил Мазур.

— А я откуда знаю? — хмыкнул Кацуба. — Стрелять было поздно, свет вырублен по всем коридорам… Кажется, отъехала тачка…

— Так ты что, все это время…

— Ага, — сказал Кацуба. — Какой тут сон? Или меня пришли бы обижать, или тебя, или Фаину….

Мазур кинулся назад, торопливо зажег свет. Ну конечно, с ней ничего не случилось — сидела на постели, забившись в уголок, таращилась огромными испуганными глазами, моргала. Наконец узнав его, охнула, упала головой в подушку. Мазур неловко потоптался рядом, потом понял, что утешать ее бессмысленно, пусть уж лучше выплачется. Вышел в прихожую.

Кацуба стоял над трупом, склонив голову к плечу, разглядывал его с холодным профессиональным интересом. Зрелище было то еще, и Мазур побыстрее прикрыл дверь в спальню.

— Прелестно, — сказал Кацуба. — Это что, у его напарника нервы не выдержали? Выстрел я слышал только один…

— Вот именно, — зло сказал Мазур. — Бесшумка. Стал поливать, как из шланга… Надо же, и не почешется никто, никакого шевеления…

— Все добропорядочные люди спят, — хмыкнул Кацуба. — Выстрел был один, кто вообще не услышал, кто сквозь сон решил, что это ему примерещилось… Интересно, за тобой приходили или за ней?

— За ней, — сказал Мазур. — Меня с ней никто не видел. Решили, будто она что-то знает про брата…

— А она не знает? — прищурился Кацуба.

— Ничего она не знает, я уверен.

— Ну-ну, психолог… Ладно, ладно, молчу.

— Слушай, — сказал Мазур. — Надо срочно что-то придумать. Они же не отвяжутся…

— …и на базе не протолкнуться будет от твоих баб… — так безразлично, что это само по себе выглядело насмешкой, закончил Кацуба. — Ну-ну, все, я абсолютно серьезен. Как Медный всадник. Особенно когда представлю, что и этого красавца придется сдавать доблестной рабоче-крестьянской милиции в виде приятного подарка. Ведь озвереют. Я бы на их месте озверел…

Говоря все это, он одновременно старательно обыскивал карманы мертвеца, клал найденное на место, осмотрев. Выпрямился, покачал головой:

— Ничего интересного. Даже документов нет. Снова пустышка… Погоди-погоди, а это что? — он шагнул к столу, всмотрелся.

— А это часики с «Веры», — бесцветным голосом сказал Мазур. — Уверен, Нептун их прихватил как сувенир. Но убили его, конечно, не из-за часиков… Да нет, никакого тайника, я их уже смотрел по-всякому…

— Ладно, — сказал Кацуба, прислушавшись к затихающим всхлипываниям в спальне. — Похоже, фемина чуточку оклемалась, иди-ка успокой и растолкуй, что ей врать ментам…

Глава девятнадцатая

Брифинги по-заполярному

Вот и пригодились нежданно-негаданно прихваченные сюда костюмчики с галстуками — Мазур успел уже решить, будто блистать в них нигде не придется, а вышло совсем наоборот… Тщательно завязав галстук, он вышел в коридор. Там ждал доцент Проценко — с орденом Дружбы народов на лацкане и начищенным ромбиком, наглядно свидетельствовавшим, что его обладатель получил высшее техническое образование.

— А это не перебор? — проворчал Мазур, кивнув на орден.

— Ни хрена подобного, — браво ответил Кацуба. — Во-первых, где ты видел интеллигента, который бы не таскал любую официальную бляшку, если она у него есть? На свитера прикалывают, олухи, ты же сам здешних видел… А во-вторых, орденок не бутафорский, а мой собственный, честно заслуженный, что увековечено документами. Была одна трагикомическая история, потом расскажу, если подвернется случай…

— Пошли? Пора бы.

— Пошли, — Кацуба потер ромбик рукавом пиджака. — Только что был Паша, можешь не звенеть и не вибрировать нервами — благополучно доставили твою Фаину на базу, а вот за то, что она там не встретится с подружкой Катенькой, я уже не отвечаю, не держать же милых женщин взаперти на гауптвахте…

— Пошел ты, — хмуро-беззлобно отозвался Мазур.

— Это новость хорошая, а есть и плохая. Недооценили мы очаровательных молодоженов Неволиных. Успели тихонечко смыться по-английски, как только сообразили, что это их номер полыхает. Должно быть, заранее был продуман отход. Паша не виноват, не смог разорваться и быть во всех местах одновременно. Но! Не было бы счастья, да несчастье помогло. Когда все потушили, пожарные сдали ментам тот агрегат, малость сплавившийся, но все равно не похожий на обыкновенную бытовую технику. В сыскных кругах эта находочка вызвала определенное смятение умов и ажиотаж, они уже с чекистами консультировались… Меньше будут к нам приставать. Главное, с нами ни одна собака не связывает ни пожар, ни бедолагу Илью, которого нашла-таки горничная…

— А что Жечкин? — с искренним интересом спросил Мазур.

Ночью пришлось, разумеется, вызвать милицию. Пистолет Мазура к тому времени был надежно припрятан, Фаина проинструктирована, и никто посторонний понятия не имел, что Мазур тоже принимал некоторое участие в ночной перестрелке.

— Ну, Жечкин… Смотрит зверем, понятно. Но в данной ситуации ты у нас стопроцентный потерпевший, к которому ворвались ночью мазурики, напугали до полусмерти прямо посреди полноценного оргазма… Пришлось все же, как ни крути, продемонстрировать удостоверение — очень неласково он был настроен, мог по своему провинциализму не придать должного значения предупреждениям из Шантарска насчет нас. И изрек историческую фразу: до чего, бает, спокойно и тихо жилось в Тиксоне, пока вас черт не принес на нашу голову… Классический комплекс шерифа из глубинки.

В городской управе их встретил какой-то третьеразрядный клерк, державшийся что-то очень уж хамовато для простого письмоводителя. Мазур невольно сравнил их нынешний визит с историческим приемом у мэра — тогда все было иначе, до кабинета провожала целая свита с соответствующими улыбочками и даже распахиванием дверей перед гостями. Судя по быстрому, пытливому взгляду Кацубы, он тоже провел в уме определенные аналогии. Интересно, означает ли это, что их акции здесь резко упали? Чрезвычайно на то похоже…

Чиновничек завел их в необъятный зал, смахивающий на красный уголок былых времен — с эстрадой почти в человеческий рост высотой, необъятным столом президиума, постаментом в углу, на котором, несомненно, пребывал не столь давно бюст вождя мирового пролетариата. (А их провожатый, ручаться можно, в свое время с этой самой трибуны, паскуда, возглашал здравицы в честь лично Леонида Ильича, ошибки быть не может, бывших Мазур узнавал по рожам с высоким процентом попаданий…)

Хорошо еще, у кого-то хватило ума поставить между столом и краем эстрады обыкновенный столик с тремя стульями. На столике уже теснилось с полдюжины микрофонов — зато десятка два шакалов пера и виртуозов ротационных машин смогли разместиться вольготнейше, заняв передний ряд, где пустых кресел оставалось еще несметное количество. Столик находился под прицелом трех видеокамер на треногах. «Вот это засветились, — подумал Мазур, — светимся, как ночной Париж…»

Но ничего не попишешь, пришлось усесться за столик рядом с Кацубой и сделать соответствующую физиономию. Он сразу высмотрел Джен — один из ее спутников смирнехонько сидел рядом, а второй возился с одной из камер. Большим специалистом в этом вопросе Мазур не был и потому не смог определить, обращается парень с фирменной техникой профессионально или только изображает прошедшего огонь и воду аса телерепортажа. Впрочем, остальные ни разу на него не покосились, значит, делает все правильно, не выбиваясь из общей картины. Быть может, они и настоящие репортеры? Он прекрасно помнил, как любит очаровательная мисс Деспард пристраиваться к людям из совершенно чужих контор — при этом пользуется убедительной легендой…

Чиновничек со стуком поставил перед героями брифинга две бутылочки пепси-колы — с таким видом, словно он был убежденным членом общества трезвости, которого вынудили прислуживать в подпольном притоне бутлегеров во времена сухого закона. Ни стаканов, ни открывашки. Положительно, подобное гостеприимство со знаком минус наводит на подозрения…

Засим чиновничек представил их невнятной скороговоркой, присел на третий стул — в сторонке, так, словно заранее спешил дистанцироваться от означенных субъектов.

Мазур ждал вопросов даже с некоторым любопытством — как-никак в его жизни это была первая пресс-конференция и, он искренне надеялся, последняя. Форменным идиотом себя чувствуешь, когда все на тебя пялятся. Отчего-то вдруг стало казаться, что он не застегнул одну пуговку на брюках, но никак не мог придумать, как бы непринужденнее кинуть взгляд в район подозрительного места.

Первым вскочил бородатенький субъект, которого Мазур смутно помнил по квартире с хомяком:

— Господин Проценко, я у вас вижу советский орден. Это что, выражение некой политической позиции?

— Помилуйте, господь с вами, — благодушно ответил Кацуба. — Просто у меня там винт заело, не выдирать же с мясом…

— Ну, а с каким ощущением вы носите орден с гербом СССР?

— Без ощущений, — кратко прокомментировал Кацуба.

— Вообще как вы относитесь к распаду СССР?

— Экзистенциалистски, — не моргнув глазом, отрезал Кацуба.

И мгновенно выиграл время — пока бородатый лихорадочно черкал в блокноте, мучительно соображая, как пишется изреченное Кацубой слово, тот уставился в зал, открытым и честным взором вопрошая: «Ребята, избавьте от шизика!»

Воспользовавшись моментом, в паузу тут же ворвалась дамочка, которую они уже видели в порту:

— Давайте перейдем к более прагматичным вопросам. Господин Проценко, расскажите, пожалуйста, кратко о результатах вашей экспедиции.

— О полных и окончательных результатах говорить, конечно же, преждевременно, — солидно поправив очки, начал Кацуба. — Однако на сегодняшний день «Морской звездой» исследована обширная акватория, а наши аквалангисты спускались к двум затонувшим кораблям из трех. — Речь его лилась плавно и непринужденно, как у самого настоящего доцента, поучающего юное поколение. — Можно говорить со всей уверенностью: в трюмах кораблей «Комсомолец Кузбасса» и «Вера» не обнаружено ничего, даже отдаленно напоминающего пресловутые емкости с отравляющими веществами. Равным образом и на дне никаких контейнеров не обнаружено.

— Как это согласуется с тем, что пишет местная пресса?

— Категорически не согласуется, — сказал Кацуба. — Местная пресса пишет одно, а мы обнаруживаем совсем другое…

Кто-то хихикнул. Бородатый моментально кинулся в бой:

— Вы что, обвиняете нас в недобросовестности?

— Да помилуйте, — обаятельно улыбнулся Кацуба. — Я вас ни в чем не обвиняю, вся беда в том, что никто из вас в жизни не имел дела с аквалангом и на дно не погружался, тут-то и собака зарыта…

— Простите, а как же тогда быть с сейнером? — вклинился кто-то. — Нам показывали акты комиссии — несомненное отравление, одиннадцать трупов…

— Вот это для меня загадка, — развел руками Кацуба. — Акты я тоже просматривал. Но, когда произошла эта трагедия, нас здесь не было, и делать какие-либо выводы не берусь… — И добавил наставительно: — Видите ли, подлинный ученый обязан, конечно, учитывать полученные другими данные, но я веду разговор о том, что наблюдал и исследовал сам…

— Не только сейнер, но и недавняя массовая гибель морской фауны, — уточнил репортер. — Должно же это иметь какое-то разумное объяснение?

— Безусловно, должно, — сказал Кацуба.

— Но ваша экспедиция, насколько я понимаю, версию об утечке отравляющих веществ из поврежденных контейнеров решительно отрицает?

— Я не видел этих контейнеров, — сказал Кацуба. — Я их не нашел. Ученый, простите, обязан быть скептиком. Когда мне удастся потрогать их руками или хотя бы получить пробы воды, указывающие на недвусмысленное присутствие отравы, я буду говорить уверенно. Пока у меня этой уверенности нет.

— А как вы расцениваете недавнее убийство одного из активистов экологического движения?

— Это совершенно не моя область, — развел руками Кацуба. — Я же не сыщик, дамы и господа…

— А смерть двух водолазов?

— Точнее говоря, смерть водолаза и аквалангиста, — поправил Кацуба. — Тут уже Владимиру Степановичу карты в руки, он вам расскажет с большим знанием дела…

Мазур прокашлялся. Сначала у него получалось плохо — мучительно подыскивал слова, запинался и бубнил. Потом как-то наладилось. Он довольно связно, внятно изложил то, что было написано в актах. И ничуть не кривил душой — просто-напросто умолчал о второй версии, насчет возможной насильственной смерти. Сам он уже не сомневался, что верна как раз вторая версия…

Телевизионная дама моментально вцепилась в него:

— А вам не кажется странным, что в столь короткий промежуток времени последовали два несчастных случая?

— Это море, — сказал Мазур. — А оно шутить не любит. На такой глубине случиться может все что угодно… Знаете, были такие чемпионы по подводному плаванию…

И рассказал несколько весьма поучительных историй, случившихся на самом деле. Слушали его со всем вниманием, и Мазур помаленьку приободрился, успел даже убедиться, что все пуговицы застегнуты. Не удержавшись, посмотрел на Джен — она слушала с величайшим тщанием, хотя не понимала ни слова. Видимо, именно так, в ее представлении, и должен был держаться журналист, чтобы не выбиваться из общей картины.

На многих лицах он видел нескрываемое разочарование, вполне объяснимое — должно быть, им наобещали жуткие сенсации и роковые тайны, тем и заманили…

Наконец-то дал о себе знать один из спутников Джен — встал и на хорошем русском спросил:

— Я понимаю, вы полностью отрицаете причастность военных?

— Пожалуй, — сказал Мазур. — Видите ли, здешняя воинская часть по своему роду занятий никогда не имела дела с отравляющими веществами…

— Но их могли затопить в другое время…

— Мы, как несколько раз повторил Михаил Иванович, не нашли никаких следов, — сказал Мазур.

— А как вы отнеслись бы к журналистскому контролю за вашей работой? — встрял очередной незнакомец, возможно, и звезда в своем ремесле, но у Мазура он не вызывал никаких ассоциаций.

— Интересно бы посмотреть на этот контроль… — искренне усмехнулся он. — Кто-нибудь из вас умеет обращаться с аквалангом? Никто? Увы, без этого весь контроль сведется к тому, что вы будете часами скучать на палубе, пока мы плаваем и погружаемся к затонувшим кораблям…

— Можно же быстренько научиться, пройти инструктаж…

Мазур терпеливо объяснил кое-что насчет сложности работы на глубине в добрых сорок метров, но не уверен был, что сумел убедить, репортер замолчал с таким видом, будто был семи пядей во лбу и мгновенно сообразил, что ему пытаются задурить мозги детскими отговорками.

— Вам кто-нибудь угрожает? Или пытается препятствовать?

— Глупости, — энергично сказал Кацуба.

— Однако двое членов вашей группы погибли…

— Насколько мне объяснили в милиции, там были чисто бытовые проблемы. В одном случае — ограбление, в другом — девушка чисто случайно попала под пулю, предназначавшуюся вовсе не ей. Для нашего времени, как ни цинично звучит, — обыденность…

— У вас есть какие-то контакты со спецслужбами?

— Да за кого вы нас принимаете? — обиделся Кацуба.

— А с местным криминальным миром?

— Откуда?

— Госпожа Шварова была застрелена, когда находилась в компании здешнего авторитета…

— Госпожа Шварова была журналисткой, — сказал Кацуба не моргнув глазом. — Скорее уж вам, дамы и господа, нужно думать над профессиональным риском, которому вы себя подвергаете. Журналистика — не моя область, я не всегда понимаю мотивы, из-за которых вы лезете в самые опасные и неожиданные места…

Мазур напрягся — очередной шакал пера ухмылялся очень уж загадочно. На роже написано было, что готовит сюрприз…

Так и есть…

— Интересно, как вы отнесетесь к тому, что такой журналистки, Светланы Шваровой, в Шантарске просто не существовало?

— Серьезно? — спросил Кацуба.

— Абсолютно серьезно. Я сам из Шантарска и знаю там всех, имеющих отношение к журналистике…

— Ну, я не знаю, что вам и сказать… — промямлил Кацуба с видом полнейшей растерянности. — Когда мы прилетели в Шантарск, нам ее представили как журналистку… Мы до этого никогда в Шантарске не бывали, не ориентируемся…

— Интересно, кто представил?

— Кто-то в администрации…

Уловив краем глаза движение, Мазур повернулся и обнаружил, что чиновничек с деловым видом, ничуть не смущаясь, направляется к выходу. Надоело, что ли?

— Вы не помните, кто конкретно?

— Знаете, у меня было столько встреч с самыми разными людьми, и лица, и фамилии путались в голове…

— А кем, собственно, был капитан-лейтенант Шишкодремов?

— Прикомандированным к группе штабным офицером, — сказал Кацуба. — Насколько я понял, в его задачу входило при нужде контактировать с местными военными…

— И как, была нужда?

— Пока нет.

— А почему вас в последнем выходе в море сопровождал пограничный корабль?

— Представления не имею.

— Это правда, что пограничники провели на вашем корабле обыск?

— Правда, — сказал Кацуба. — Вот только в толк не возьму, зачем им это понадобилось.

— Вам не кажется, что вокруг вас слишком много неясностей, загадок и смертей?

— Вы уверены, что именно вокруг нас? — хладнокровно отпарировал Кацуба.

— Судите сами. У вас в группе вдруг оказываются подозрительные люди, которых вскоре убивают…

— Чем же они подозрительны? — пожал плечами Кацуба. — Могу вас заверить, они вовсе не были подозрительными…

— Но я же вам только что рассказал про то, что Шварову никто в Шантарске не знал…

— Вообще-то это дискуссионный вопрос. Я вам верю, но хотел бы убедиться точно…

— Нет уж, не растекайтесь мыслью по древу! — Нацелился в него указательным пальцем: — Хорошо, скажем — «странные». У вас в группе работают странные люди. Вокруг вас вертится некий Игорь Котельников, в котором, по данным здешних журналистов, давно уже подозревают то ли военного особиста, то ли сотрудника ФСБ, а потом куда-то загадочно исчезает. Господин Микушевич, — он тем же прокурорским жестом указал на Мазура, — вдруг оказывается впутанным в донельзя загадочную историю с ночной стрельбой, свеженький труп обнаруживается как раз там, где ночью данный господин пребывал с родной сестрой убитого авторитета…

«Сука, — подумал Мазур в бессильной ярости. — Кто его всем этим нагрузил? Без утечек определенно не обошлось… Милиция? Погранцы? Кто-то еще?»

— Дорогой вы мой, — сказал Кацуба. — Я отвечаю только за себя. Если я сказал что-то не то, ловите меня на противоречиях и вранье. Но за все эти, как вы изящно выразились, странности я отвечать не могу. У меня простая и конкретная задача — обследовать затонувшие корабли и акваторию. Все эти странности, конечно, существуют, как объективная реальность, но я над ними не особенно задумывался, некогда…

Справа грохнула дверь. Не только Мазур — все невольно повернули головы в ту сторону.

Мэр стремглав летел к эстраде, галстук сбился на сторону, на лацкане пиджака посверкивала начищенная «засранка» (как в просторечии кое-где именовали медаль «Защитнику свободной России»). Взор его был вдохновенным и пылающим, в руке он держал огромную коричневую папку, полы пиджака развевались — словом, сейчас господин Колчанов крайне напоминал бонапартовского генерала, посланного безжалостно разогнать изжившую себя Директорию. Полное впечатление, что переживает свой звездный час. У Мазура во рту пересохло от нехороших предчувствий.

— Дамы и господа! — возгласил мэр, одним прыжком преодолев три ступеньки и встав рядом со столиком. — Прошу внимания! Я намерен сделать чрезвычайное заявление! Прошу внимания!

Вниманием аудитории он овладел вмиг — даже Кацуба, Мазур готов был ручаться, был немного ошеломлен таким поворотом дела.

— Итак, дамы и господа! — тщательно прокашлявшись, начал мэр. — После всего, что вы здесь выслушали, я имею полное право сделать кое-какие дополнения, способные пролить свет на все происходящее…

Мазур видел, что один из спутников Джен торопливо шепчет ей на ухо, переводя. Мэр добыл из своей папки пачку огромных фотографий, покосился на Мазура с Кацубой, прижал их к груди так, что они видели только матово-белую оборотную сторону верхней.

— Дамы и господа! Вчера вечером примерно в том районе, где проводила свои исследования, — он выделил последнее слово брезгливо-презрительной интонацией, — «Морская звезда», произошел несчастный случай с кораблем на воздушной подушке «Изумруд», принадлежащим российской авиакомпании «Сокол-аэро». Группа инженеров этой компании проводила на одном из близлежащих островов геодезические работы с целью установки автоматического маяка, которому предстояло обслуживать будущие трансарктические рейсы авиалайнеров. — Он говорил, как записной оратор, делая плавные, величественные жесты. — Вчера вечером «Изумруд», потеряв управление, вылетел на берег этого островка, получив значительные повреждения. Двое человек на его борту оказались мертвыми, причем предварительный осмотр свидетельствует, что они скончались от отравления неизвестным пока веществом. Человек, первым осматривавший потерпевший аварию «Изумруд», находится в больнице с подозрением на отравление. Трупы помещены в герметические емкости, чтобы предотвратить возможное заражение. В настоящий момент мы ожидаем компетентную и независимую комиссию из Москвы, способную провести беспристрастную экспертизу… Минутку внимания, я еще не кончил! Как нам удалось установить, «Морская звезда» вела в том районе некие работы, направленные на подъем с морского дна неизвестных предметов. Есть эксперты, которые подозревают, что этими предметами как раз и были контейнеры — или один контейнер, получивший в ходе работ повреждения, из-за чего произошла утечка отравляющего вещества. Где находится контейнер, поднят ли он или оставлен на дне, мне неизвестно. Все мои попытки получить объяснение у этих господ, — он большим пальцем указал через плечо на Мазура с Кацубой, — привели лишь к тому, что меня стали пугать крупными неприятностями, каковые, по их собственным словам, не замедлят воспоследовать от неких, не названных точно спецслужб. У меня все, господа. Если вы хотите получить какие-то объяснения от этих гидрографов в штатском, попытайтесь… Прошу ознакомиться!

Он принялся показывать залу фотографии. Они просвечивали, и Мазуру со своего места удавалось разобрать, что там на них запечатлено: мертвые лица, заснятые крупным планом, жалкий, покалеченный винт «Изумруда», сам «Изумруд», то ли накренившийся, то ли попросту снятый в соответствующем ракурсе наклоненным фотоаппаратом… Видеокамеры и фотоаппараты работали с полной нагрузкой, словно огневые средства штурмовой группы — Мазуру машинально пришло в голову именно это сравнение.

Испытываемые им чувства проще всего было описать фразой из классика — в зобу дыханье сперло. Ошеломления, правда, было больше, чем каких бы то ни было других чувств. Все-таки в забавах «плаща и кинжала» он был новичком, а потому, собственно, и не знал, как в таких случаях должны реагировать матерые волки разведки. Что до Кацубы, он сидел с каменным лицом, а мэр, покосившись на них, предусмотрительно отодвинулся за спины двух своих сопровождающих, помахал фотографиями, тасуя их, зычно возгласил:

— Господа, все снимки будут вам предоставлены! Минутку внимания, господа!

Вскочившие репортеры кое-как утихомирились — но только потому, что ожидали новых сенсаций.

— Положение остается напряженным, — заявил мэр. — Люди с острова эвакуированы, но у нас нет никакой уверенности, что вырвавшаяся на свободу отрава не достигнет города. Напоминаю: в прошлый раз, когда погибли морские животные, катастрофа произошла на достаточном удалении от Тиксона, но сегодня я могу подозревать самое худшее. Город может оказаться под химическим ударом. Я только что выступал по радио, разъясняя обстановку…

«Прелестно, — подумал Мазур. — Не станешь же опровергать всю эту демагогию, заявляя: „Полноте, господа, тамошние инженеры погибли не из-за отравы, а оттого, что я немножко пострелял по ним из автомата с глушителем“…»

— Господа! — надрывался мэр. — Всем вам будет немедленно предоставлена возможность связаться с вашими редакциями и телестудиями! Штаб по ликвидации химической опасности уже создан и приступил к работе. Разумеется, полагаться на данные этих… — он вновь указал через плечо на смирнехонько сидевших Кацубу с Мазуром, — ни в коей степени нельзя, но мы изыскиваем возможности, чтобы производить регулярные пробы воды и воздуха, делается все возможное… возможно… — Он несколько запутался в однокоренных словах, притопывая то ли от волнения, то ли в азарте. — Да вы посмотрите на них!

Они вновь стали центром внимания. Враждебных взглядов, в общем, не было — только местный бородач вызверился, словно за ногу цапнуть хотел. В основном поглядывали иронически, с нехорошим профессиональным воодушевлением: ну-ка, как станете, господа хорошие, выпутываться?

— Заявление для прессы, — громко сказал Кацуба, встав и подойдя к краю эстрады (мэр отошел еще дальше, прикрываемый молчаливыми охранниками). — Все, что здесь прозвучало, истине, увы, нисколько не соответствует. Никаких работ по поднятию на поверхность чего бы то ни было «Морская звезда» не вела — прежде всего потому, что на борту нет нужного оборудования.

— Может, оно уже на дне лежит? — язвительно вопросил мэр. — Уже успели выкинуть, товарищ полковник, или как вас там?

— Фельдмаршал, — незамедлительно отпарировал Кацуба. — Мелко плаваете… А Владимир Степанович — генерал от инфантерии, вы не знали? Дамы и господа, не знаю, кто и зачем ввел в заблуждение сего государственного мужа, но ничего подобного не было…

Однако Мазур видел, что успеха у публики Кацуба не имеет — до вторжения мэра разговор свернул на довольно скользкую дорожку, к тому же фотографии выглядели крайне убедительно. У Кацубы не было ничего, кроме слов…

— Минутку внимания! — снова завелся мэр. — Дамы и господа, в порту только что начался митинг протеста против закулисных игр военщины рядом с мирным городом! У мэрии стоит автобус, я всех приглашаю своими глазами оценить настроение и волю народа!

И первым направился к выходу. За ним табунком кинулись репортеры — быстрее всего удалось покинуть помещение тем, кто не был обременен тяжелой аппаратурой. Телевизионщики немного задержались, отсоединяя провода. На Мазура с Кацубой никто не смотрел — только Джен, уносимая общим движением, оглянулась с непонятным выражением в глазах.

Они остались одни. В гнетущей тишине Кацуба взял бутылочку пепси, ловко сковырнул пробку об угол столика, как следует присосался к горлышку. Протянул Мазуру:

— Будешь?

Мазур в два счета прикончил бутылочку, чуть растерянно глянул на отца-командира.

— Поехали в порт, — распорядился Кацуба. — Как бы и там пакость ни устроили…

Они принялись торопливо напяливать пуховики. В дверь кто-то осторожно заглянул.

— Легок на помине… — проворчал Кацуба, быстрыми шагами направляясь к выходу.

Просто Владимирыч загородил ему дорогу. Выглядел он весьма жалко — блудливые глазыньки бегали, рученьки тряслись, весь он был потный, мятый и угнетенный.

— Вы мне должны помочь…

— Бог подаст, — рявкнул Кацуба, но все же остановился. — Так…

— Они меня убьют… Как Нептуна…

— Ноги в руки — и за мной, — распорядился Кацуба. — Ага, у тебя и пальтуган с собой? Не отставай, служилая бюрократия, но если ты передо мной не испражнишься до донышка — брошу на съедение.

Почти пробежав по полутемным пустым коридорам, они выскочили из управы. Мэрской «Волги», доставившей их сюда, конечно же, не было, автобуса тоже след простыл.

— К моей «Антилопе-гну», — приказал Кацуба, уверенно сворачивая за угол.

Просто Владимирыч семенил следом, от страха не отставая, и, кажется, пытался исповедаться.

— Погоди, дурило, — цыкнул Кацуба. — Толку от тебя сейчас…

Где-то вверху звучно открылось окно, оттуда закричали:

— Мужики, слышно что-нибудь? Началось?

— Да нет, мы за бутылкой… — откликнулся Кацуба, не глядя в ту сторону, наддал, повернул за угол. — Поспешайте, недолго осталось… Черт, этак и паника начнется…

— Обязательно начнется, — поддакнул просто Владимирыч, пыхтя. — У народа и так нервы на нуле…

— Цыц! — рявкнул Кацуба.

Свернул к невидным сараюшкам, на ходу извлекая ключ, недолго повозился с амбарным замком. Мазур без команды кинулся распахивать обитые жестью дверцы.

Из сараюшки, фыркая и чихая, выполз «шестьдесят девятый». Нагнув сиденье, Мазур пропустил вперед Владимирыча, придал ему ускорение сильным толчком и запрыгнул сам.

Кацуба погнал, насколько позволял мотор музейного экспоната. Мазур вцепился в скобу, сзади на узенькой лавочке мотало просто Владимирыча, который пару раз чувствительно ударялся то головой, то спиной, — Мазур видел в зеркальце, — но не осмелился даже пискнуть.

Что-то в городе было неладно — Мазур чуял нутром. Кое-где стояли кучки людей, обсуждавшие, судя по лицам, свежую новость. Примерно зная мэра, Мазур не сомневался, что выступление по радио звучало еще эффектнее и драматичнее, нежели зажигательная речь перед журналистами. Пожалуй, и в самом деле начнется паника, и ничего им сейчас не объяснишь…

Как ни быстро оставались позади люди, он успевал заметить лица — потерянные, взволнованные, полные тревоги и предчувствия новых бед. «Двадцать второе июня, — пришло ему в голову. — Должно быть, такие лица и были. Но какая сука…»

— Испражняйся, гнида, — распорядился Кацуба, не оборачиваясь, лихо вертя баранку.

— Послушайте… — робко возмутился было Владимирыч.

— Выкинуть? — зловеще поинтересовался Кацуба.

— Не надо…

— Тогда валяй.

— Вы, правда, из ФСБ?

— Из Генерального штаба, — огрызнулся Кацуба. — Говори, козел, некогда с тобой возиться…

— Нептун… Гриша… привел ко мне Илью Михайловича. Его фирма… Ильи, я имею в виду… хотела получить эту территорию… для организации туристских маршрутов…

— Ту, где бывший полигон и нынешняя база?

— Да. Они в Москве создали консорциум… У меня все договора при себе…

— Сколько взял, гнида?

— Две тысячи долларов… и обещали место в будущей фирме…

— О, провинция… — вздохнул Кацуба. — Какие здесь умилительно крохотные взяточки… Твоя задача?

— Оформить соответствующее решение горсовета… чтобы все прошло без сучка, без задоринки…

— Интересно, неужели вы собственными силами собирались выжить отсюда военных? По-моему, у Нептуна кишка была все же тонка…

— Илья Михайлович гарантировал, что вопрос утрясается в Москве… что они там добьются закрытия базы…

— А потом?

— Ну вы же знаете, товарищ полковник…

— Какой я тебе полковник? — искренне изумился Кацуба.

— Колчанов говорил…

— Короче.

— Потом убили Гришу, а Илью нашли в гостинице мертвым… А сегодня они ко мне пришли…

— Кто?

— Я потом подробно опишу… напишу…

— Что хотели? — спросил Кацуба.

— В сущности, того же самого. Чтобы я оформил все бумаги на них, они будут стараться в Москве, а я обязан проследить, чтобы здесь все прошло гладко… Колчанова сумеют настропалить должным образом… он же придурок, два раза куковал в завенягинской психушке, а когда началась перестройка, лечить его перестали, боялись, он же в два счета стал пострадавшим от КГБ в белых халатах…

Кацуба притормозил, отчаянно засигналил, разгоняя огромную собачью стаю, вольготно разлегшуюся посреди немощеной дороги. Они были уже на окраине города, вдали виднелось море. Возле крайнего домишки стоял ГАЗ-53, и какие-то мужики, перекликаясь, таскали в кузов узлы.

— Кажется, начался драп… — сказал Мазур.

— Сам вижу, — отрезал Кацуба. — Эй, соловушка, пой!

— Вот, собственно, и все…

— А эти сколько дали?

— Пять тысяч. И обещали место в фирме, как Нептун… Фирма называется… акционерное общество «Норд»…

— Ага, — сказал Кацуба. — Комнатушка в хрущевке и факс в совмещенном санузле…

— Нет, это серьезные люди…

— Я не об этом. «Норд» наверняка ширма…

— А… Вот и я так думаю… Но люди серьезные…

— Слушай, фрукт, — сказал Кацуба. — Пять тысяч заметно больше, чем две. Почему же ты столь цинично предал своих благодетелей и отправился на них стучать?

— Я их боялся, — охотно признался просто Владимирыч. — После того, как убили Гришу с москвичом… Гриша как-никак был свой, наши отцы дружили, оба всю жизнь на медеплавильном отпахали… Этим я чужой, понимаете? Они бы меня прикончили, когда все устоялось бы… Это такие люди…

— Обрати внимание, Володя, — сказал Кацуба. — Индивидуум резко поумнел. В сжатые сроки. Сколько живу, не перестаю удивляться, до чего быстро опасность делает умниц из последних дураков… Ладно, Владимирыч. Сейчас разберемся с текущими делами, возьмем тебя на кораблик, и ты будешь писать — долго, проникновенно, искреннейше, как Татьяна Ларина не писала Онегину… Вопросов к тебе достаточно, но это потом.

— А…

— Да поживешь, поживешь… — брезгливо отмахнулся Кацуба. — Я не зверь, когда со мной по-хорошему… Повезло тебе, что на меня напал.

После недолгого молчания просто Владимирыч робко начал:

— Простите, а насчет денег…

— Насчет долларчиков? — ласково, понимающе спросил Кацуба. — Насчет зелененьких, как крокодильчики? Чтоб себе оставить? — Он резко затормозил, обернулся со страшным лицом: — Ты сначала выторгуй себе свободу, гнида, а потом уж перейдем на лирику — если, конечно, перейдем… Понял? Вот и сиди тихо, сочиняй в уме откровеннейшие показания…

Глава двадцатая

Глас народа по-тиксонски

Как и в прошлый раз, ржавые ворота были распахнуты настежь, а из вахтерской никто не показался. Кацуба погнал знакомой дорогой. Они то и дело обгоняли кучки людей, целеустремленно и быстро шагавших в том же направлении. Мазуру это начинало не нравиться — потому что хорошо рассмотрел лица…

Еще издали можно было оценить ситуацию. «Морская звезда» угодила в форменную сухопутную блокаду. Впрочем, и на море было неспокойно — там, метрах в двадцати от борта, покачивалось с дюжину моторок, на которых теснились люди, грозили кулаками, развернув убогие самодельные плакатики, что-то орали, один даже в мегафон. Мазур узнал парочку физиономий, достопамятных по общению с «зелеными». Но главные события разворачивались на суше. Кацуба искусно лавировал, объехал три автобуса, одинокую милицейскую машину, знакомую по номеру черную «Волгу» мэра, желтый пазик, на котором привезли журналистов. Потом пришлось остановиться — да и не было смысла подъезжать вплотную к толпе, в первую очередь, как ни прискорбно признать, в целях собственной безопасности.

— Тихо сидим, тихо смотрим, — распорядился Кацуба.

— А узнают? — спросил Мазур. — На борт не прорваться…

— Узнают — драпать будем, — рассудил Кацуба. — Развернуться места хватит… Смотри, а ведь весь этот демос на автобусах сюда подвезли, крайне организованно.

— Возле этого дурака есть кто-то, кто его умело направляет… — подал голос просто Владимирыч, твердо решивший, должно быть, выслужиться.

— Сам догадываюсь, — отмахнулся Кацуба. — Сиди…

Народу было не особенно и много, человек двести, но орали и шумели за добрую тысячу. Мазур подтолкнул Кацубу, показал в сторону: там, присев на корточки над расстегнутой сумкой, какой-то хмырь деловито раздавал в протянутые руки бутылки портвейна. Сцена эта имела место аккурат в противоположной от журналистов стороне — они, целясь камерами и тыча микрофонами, взмыленно носились возле правого фланга, где, взобравшись на какой-то ящик, ораторствовал мэр, а давешний охранник старательно держал перед ним мегафон, ухитряясь поворачивать его синхронно дерганьям г-на Колчанова. Доносились лишь обрывки фраз — снова про грозящую городу газовую атаку, козни военщины, экологически чистый заповедник…

Милиция была представлена парочкой сержантов, которые, прекрасно сознавая слабость своих сил, на рожон не лезли — стояли в сторонке, поигрывая дубинками. Происходящее не имело прямого отношения к основной профессии Мазура, но его учили слишком многому полезному, и он прекрасно помнил усвоенные на спецкурсах азы — два-три человека, если их вовремя не выдернуть за шкирку, как редиску с грядки, способны завести толпу настолько, что остановить ее удастся разве что танками, которые уж никак не перевернешь…

«Морская звезда» выглядела покинутой, но, присмотревшись, Мазур узрел в ходовой рубке капитана рядом с невозмутимо посасывавшим трубочку Степаном Ильичом. Ну и молодцы — не стали появляться на палубе, чтобы не раздражать наэлектризованную толпу…

Подтягивались все новые люди — те, кого они обогнали на машине. Мэр витийствовал, толпа грозно колыхалась, Мазур все крепче убеждался, что добром это не кончится. Трап их дразнит, нетрудно догадаться — не успели убрать, вон уже кто-то дергается возле нижней ступеньки, но подняться все же не решается, добавляя себе куража воплями и энергичным маханием рук…

Что-то тяжело пролетело над головами, оставляя бледную струйку дыма. Шлепнулось на палубу — и там мгновенно растеклось тусклое бензиновое пламя. Стукнула дверца, выскочил матрос и в два счета накрыл крохотный костерок тугой струей белой пены из красного огнетушителя.

Толпа взревела, на палубу полетела пустая бутылка, еще какой-то хлам. К счастью, здесь негде было набрать камней, но какие-то ржавые железки все же подвернулись под руку стоявшим ближе всех к борту…

Противный лязг. Стекло иллюминатора выдержало, но на нем появилась змеистая трещина. Еще бутылка с бензином. Не долетела, пущенная откуда-то справа, упала в воду…

Матроса зацепило железякой по ноге — он покачнулся, погрозил кулаком и юркнул в дверь. Мазур отметил шевеление в носовой части — и ощутил здоровое злорадство, предвкушая, что сейчас начнется… Успел крикнуть Кацубе:

— Окно прикрой!

Это поворачивался блестящий наконечник пожарного насоса, задираясь вверх, подобно капюшону разозленной кобры. Кацуба лихорадочно завертел ручку.

Пожарный насос у корабля такого типа дает напор получше, чем любые полицейские водометы. Ударь струя по толпе, людей вмиг разбросало бы, как кегли. Но капитан столь злобных замыслов не питал — струя взмыла ввысь, обрушилась по широкой дуге, разбрызгиваясь радужными водопадиками, холодный ливень должен был мгновенно промочить до нитки собравшихся и остудить самые горячие головы…

Вода хлестнула по стеклам машины, все окружающее мгновенно расплылось, скрылось за туманной пеленой, крупные капли замолотили по брезентовой крыше, но Мазуру удалось рассмотреть, как демонстранты прыснули во все стороны, как слетел с ящика мэр и заметался испуганным зайцем…

Слева что-то лопнуло с оглушительным грохотом, полоснув по глазам ярчайшей вспышкой. За спиной взвыл от неожиданности Владимирыч. Ничего еще не понимая, Мазур все же мог ручаться, что светозвуковую гранату швырнули не с корабля — все иллюминаторы наглухо задраены, не распахнулась ни одна дверь, да и не стал бы экипаж пускать в ход «тяжелую артиллерию», если хватило насоса…

Еще один взрыв со вспышкой. Испуганные вопли вокруг. Бегущие налетали на машину, отскакивали, метались оторопелыми зигзагами, топча и опрокидывая друг друга. Разворачивалась классическая паника. Вода больше не била, на нос пробежали два матроса, разматывая конец — кто-то ухитрился сверзиться в воду рядом с бортом и дико орал, бултыхаясь в холоднющей воде.

Взрыв, вспышка! Фирменная телекамера на матово-серой треноге рухнула, сбитая бегущими, — только осколки брызнули… Репортеров захлестнуло в общей сумятице, они, повинуясь профессиональному рефлексу, еще пытались снимать, но их кружило, словно в водовороте…

Еще не успев в полной мере осознать то, что он видит, Мазур распахнул дверцу и выскочил, бросился вперед. Американская троица, оглядываясь, отступала в его направлении, один из парней пытался заслонить Джен, его теснили бегущие, и тут над его головой взлетело что-то длинное, темное…

Мазур летел, как торпеда, отшвырнул ударом ноги и локтя одного, сшиб еще двух, безжалостно пробивая дорогу боевыми приемами…

Опоздал. Уши резанул отчаянный женский крик. Развернувшись вправо-влево, Мазур понял, что ловить кого бы то ни было бессмысленно — вокруг уже пусто, да и не заметил лица, только рукав пятнистого потертого бушлата, а это не примета, тут половина в таких же…

Джен и ее спутник, промокшие насквозь, присели над своим третьим сотоварищем, сгоряча попытались его поднять, подхватить, перевернуть…

— Не трогайте! — рявкнул Мазур, рывком опустился на корточки и отшвырнул их руки.

Попытался оценить обстановку. Парень лежал ничком, ноги еще конвульсивно подергивались, но любому мало-мальски опытному человеку все было ясно и так — затылок проломлен столь жутко, что не спасет и оборудованная по последнему слову техники машина реанимации. Которой здесь и неоткуда взяться.

Джен, с расширившимися глазами, отступила на шаг, ее мокрые ладони, коснувшись щек, оставили бледно-алые подтеки — ну да, поддерживала ему голову… Кажется, до нее только сейчас дошло. Истерически крикнула что-то насчет врача и полиции, — но никто ее, конечно, не понял, кроме Мазура, последние демонстранты, шало оглядываясь, обегали их стороной…

Справа появилась видеокамера — тип из модной столичной передачки, донимавший давеча Мазура каверзными вопросиками, снимал крупным планом. Рядом неожиданно возник Кацуба, по всем правилам, из классической исходной стойки, выбросил ногу — и камера взлетела, выбитая из рук, смачно шлепнулась на серый потрескавшийся бетон пирса.

Репортера, в горячке кинувшегося на него, майор изящным жестом развернул боком к себе и словно бы невзначай погладил по ребрам быстрым скользящим выпадом левой. Этого хватило, любитель сенсаций согнулся в три погибели, тщетно пытаясь отдышаться. Почти мимоходом двинув ему по шее «орлиным клювом», Кацуба усадил жертву на бетон, прищурился:

— Отдохни пока…

Нагнулся над лежащим, всмотрелся и медленно выпрямился, поджав губы.

— Ну сделайте вы что-нибудь! — вскрикнула Джен.

По трапу «Морской звезды» бегом спускался врач в распахнутом халате, за ним спешили двое матросов — на всякий случай, надо полагать, прикрывали. Кацуба отошел в сторону, наклонился, рассматривал длинную черную дубинку, не прикасаясь руками.

— Что вы стоите?!

Врач, отодвинув девушку, присел на корточки, попытался нащупать пульс. Он ничего не сказал — просто взглянул снизу вверх, и уголки рта грустно опустились.

Наконец-то объявились милиционеры — им тоже досталась хорошая порция воды. Джен кинулась к ним, попыталась что-то втолковать, но они недоумевающе таращили глаза. Второй американец, опамятовавшись, кинулся переводить.

— Убили, что ли? — наконец сообразил сержант.

— Иди сюда, — позвал Кацуба. — Палку подбери осторожненько, в пакет, лучше всего, сунь…

— Где я тебе пакет возьму? — огрызнулся тот, злой и взвинченный. — Что случилось? Кто его так?

— Забыл паспорт спросить, — сказал Кацуба. — Доктор…

Доктор встал, вытер руки куском бинта, пожал плечами:

— Все.

Как-то незаметно развернулась вялая суета: парочку журналистов, то ли вернувшихся за разбитой камерой, то ли гонимых профессиональным инстинктом, Кацуба заставил помочь, перенести труп в желтый пазик. Дубинку упаковали в принесенный матросом пластиковый пакет, с корабля сошел капитан и принялся объясняться с милиционерами, от злости вспомнившими о своих обязанностях и начавшими составлять протокол. Подъехала еще одна милицейская машина. За всеми этими хлопотами Мазур не забывал поглядывать в сторону газика, где смирнехонько сидел, притворившись, будто его тут и вовсе нет, представитель коррумпированного чиновничества.

Джен со спутником уехали в город на том же автобусе. Лодки куда-то исчезли, а выловленного из воды демонстранта матросы весьма невежливо вышибли с корабля. Он, стряхивая с себя воду, побрел к автобусам, куда помаленьку стекались разбежавшиеся было тиксонцы. Сразу видно, что некие дирижеры бесследно исчезли, и толпа моментально превратилась в разрозненное скопище понурых индивидуумов, утративших все разрушительные порывы. Машины мэра давно уже не было, причал почти опустел, а темно-красное пятно на сером потрескавшемся бетоне начало уже подсыхать. Как будто и не было человека…

«Нет, не журналист, — подумал Мазур. — Обыкновенного журналиста не стали бы убивать средь бела дня — а его убили, нет сомнений, все было проделано с заранее обдуманным намерением. И надо признать, замысел удался полностью: никто не заметил лица убийцы, а на дубинке вряд ли сыщутся отпечатки пальцев…»

— Гражданин Микушевич?

Оглянувшись, Мазур увидел двух крепышей в пятнистых комбинезонах и зеленых фуражках. Один, как бы невзначай, держал автомат так, что дуло смотрело Мазуру прямо в живот.

— Ну, — сказал он.

— Пройдемте.

Глянув в указанном направлении, он узрел серый фургон без опознавательных знаков, с синей мигалкой на темно-зеленой кабине — дверца была приглашающе распахнута, и возле нее с угрюмо-равнодушным видом здешнего Харона стоял третий, придерживая за ошейник чутко напрягшуюся чепрачную овчарку.

— А в чем дело? — попытался было Мазур валять дурака.

Тот, что без автомата, ловко охлопал его по бокам, нащупал кобуру, сноровисто извлек оттуда пистолет и переправил себе в карман. Автоматчик, оживившись, кратко прокомментировал:

— Наш клиент… Пошел в машину!

И настороженно отодвинулся на три шага, поднял автомат. Ребятки были тренированные и на лопухов не походили. Вообще-то Мазур легко с ними управился бы, но это сулило нешуточные сложности. К тому же Кацуба, шагавший к вагонзаку под конвоем двух таких же верзил, сопротивления не оказывал. Только, вывернув голову, крикнул в пространство:

— Сидеть и ждать!

Погранцы так и не поняли, кому предназначалось это ценное указание — на газик они не обратили ни малейшего внимания. Следовательно, Владимирыч оставался свободным и годным к дальнейшему употреблению…

В кузове их сразу же рассовали по разным клетушкам, и машина тронулась. Дороги Мазур, конечно, не видел — только решетку, за которой сидела, вывалив язык, овчарка, косясь на него с бдительным вниманием.

Глава двадцать первая

В родном плену

Когда машина остановилась и его пригласили побыстрее вытряхиваться, Мазур оказался в крохотном дворике, со всех сторон стиснутом серым бетонным забором. Узкие зеленые ворота уже закрылись. Место было веселое, как зубная боль. Он было замешкался, дожидаясь, пока выведут Кацубу, но получил совет побыстрее шевелить жопой и двинулся в направлении, указанном стволом автомата, — к полуподвальной двери, закрытой сверху ржавым железным козырьком.

Узкий коридор, затертый бетонный пол. Шаги отдавались гремящим эхом. Мазура втолкнули в первую же камеру, где вместо двери была толстенная железная решетка, там обыскали уже по-настоящему. Выгребли из карманов абсолютно все, сняли с пояса пустую кобуру, прощупали швы в одежде, забрали галстук, шнурки, заперли и удалились, оставив одного из своих в качестве стража. Тот уселся на табуреточку у противоположной стены, положил автомат на колени и приготовился к долгому ожиданию — только старослужащие умеют с максимальным комфортом устроиться в самом неподходящем месте.

— Дай закурить, — попросил Мазур ради установления контакта.

— С часовым разговаривать не положено, — лениво отозвался стриженный под ежика верзила.

— Да какой ты часовой? — миролюбиво сказал Мазур. — Тебя ведь без разводящего сюда поставили, никто тебе пост не сдавал и не принимал ты ничего…

— Грамотный, — буркнул страж.

— Ладно, кинь сигаретку, — сказал Мазур. — А я тебе все первому расскажу, как родному. Значит, так: микропленка в правой задней подошве, встреча с резидентом в полночь у булочной, а подводная лодка будет ждать в квадрате три шестьдесят две. Сечешь, какая информация? Медаль дадут не глядя.

— Я тебе сейчас в глаз дам не глядя.

— Вертухай ты, а не часовой, — печально констатировал Мазур.

— А за вертухая по шее получишь, — грозно пообещал верзила. — Сиди, шпион, и не чирикай.

— Да какой из меня шпион?

— А какой из меня вертухай? — резонно отпарировал пограничник. — Посадили — вот и сиди.

— А Женевская конвенция? — спросил Мазур. — Права человека и тому подобное? Ордер на арест?

— Интеллигент, — обрадованно заявил часовой. — Сразу видно…

У Мазура все еще побаливала почка, по которой во время обыска умело угодил этот милый юноша. А курить и в самом деле хотелось всерьез, но карманы подмели под метелку. Мало того, в туалет хотелось ощутимо.

— Эй, а почему параши нет? — осведомился Мазур.

— Лепень сними — и в карман, — посоветовал часовой.

Мазур медленно закипал. Дослужившись до капитана первого ранга, отчего-то с трудом переносишь хамство, когда оно исходит от вовсе уж нижних чинов. Последний раз ему при схожих обстоятельствах попадало по почкам аж четверть века назад, на гауптвахте, но там, как ни крути, свои неписаные правила, неприятные, однако освященные столетиями. Да и был он тогда курсантом-первогодком, права голоса решительно не имевшим…

Почка побаливала, в туалет хотелось нестерпимо. А стриженый вдобавок ко всему закурил — по роже видно, не из жажды никотина, а затем, чтобы усугубить страдания узника. Пускал дым и ухмылялся, скотина.

«Ладно, — подумал Мазур. — Не убьют, в конце концов, к начальству в числе прочих пожитков унесли и его офицерское удостоверение, и Кацуба не будет сидеть сложа руки. Сам выкрутится и напарника вызволит…»

Он обошел крохотную камеру — узенькие нары подняты и примкнуты цепью к стене, даже сесть некуда, вернулся к решетке, решительно заявил:

— Выведи в сортир, мочи нет.

— Сказал же, ссы в карман! — жизнерадостно утешил часовой.

— Ну ладно, — сказал Мазур. — Душевно я тебя просил…

Отступил на шаг и после короткого внутреннего сопротивления, вызванного остатками цивилизованного воспитания, принялся за дело — так, чтобы струя попадала в коридор.

Часовой вскочил с табурета, отпрыгнул подальше, осыпая Мазура отборными перлами русского нелитературного языка. Однако предусмотрительно держался в отдалении, пока не убедился, что фонтан иссяк. Потом взревел:

— Совсем обурел, гад?!

— Погоди, — сказал Мазур. — Я сейчас, раз пошла такая пьянка, еще и накакаю на пороге. Меня все равно, чует мое сердце, в нормальную камеру скоро переведут, а убирать тебе же и придется, лысопогонник.

Демонстративно повернулся и сделал вид, что расстегивает штаны, повернув голову так, чтобы краешком глаза все же видеть объект. Часовой задохнулся от злости:

— Да я! Да ты! Да своим лепнем вытрешь!

И просунул, дурачок, руку за решетку… Сцапал Мазура за полу пиджака, рыкнул:

— Снимай!

— Сейчас, — сказал Мазур.

Молниеносно развернулся, ловя на захват.

Когда часовой звучно впечатался физиономией в решетку, Мазур нанес ему не столь уж и сильный удар, мигом позже — второй, благородно сделав все, чтобы не покалечить обормота, а только успокоить минут на десять. Подхватил обмякшее тело, вытащил ключ — сразу заприметил, в какой карман парнишка его спрятал — и без особого труда, в два счета отпер камеру.

Затащил туда часового, усадил, прислонив к стене, забрал сигареты с зажигалкой, тщательно запер камеру и уселся на табурет, положив автомат на колени. Подумав, отсоединил магазин и поставил его вместе с автоматом подальше — еще пальнут сдуру, обнаружив столь неожиданную перемену ролей, когда за ним заявятся…

И сидел, закинув ногу на ногу, дымя скверной «Примой». Часовой очнулся примерно в расчетное время. С похвальной быстротой осознал случившееся — и, как легко догадаться, в восторг от такого коловращения жизни и превратностей судьбы не пришел, вовсе даже наоборот.

Сначала он рычал, сотрясая решетку. Вскоре смекнул, что выглядит глупее некуда, немного остыл и, пытаясь придать голосу убедительную сладкозвучность, попросил:

— Слышь, автомат отдай…

— Ну ты сам подумай, зачем тебе в камере автомат? — спросил Мазур. — Смех один… Заключенным автоматов не полагается. И вообще с часовым разговаривать нельзя. Ты же меня сам только что учил.

— Ну, сука… — он осекся, сообразив, что это не самая удачная реплика для человека в его положении. — Мужик, ну ты кончай… Ведь все равно не смоешься, там два поста…

— А зачем мне куда-то смываться? — пожал плечами Мазур. — Мне и тут хорошо. Курево есть, собеседник приятный…

Даже больше, чем злость, пленника мучила неправильность ситуации — он никак не мог взять в толк, отчего Мазур как ни в чем не бывало сидит себе на табуреточке, не делая ни малейшей попытки к бегству.

— Нет, ну давай договоримся…

— О чем? — пожал плечами Мазур. — Все вроде бы и так в порядке.

— Ну выпусти, гад! Меня ж на губу загонят! Позору не оберешься…

Мазур не сомневался, что так оно и будет, но, охнув при неосторожном движении от боли, легко подавил в себе жалость. Сказал наставительно:

— Во-первых, не стоит лупить арестованного по почкам только потому, что захотелось повыстебываться. Ты же не стройбатовец какой-нибудь, а пограничник. Во-вторых, родной, ты себя показал полнейшим лопухом. Чтобы так подставиться охраняемому, надо быть исключительным придурком. А потому мне тебя, по совести признаюсь, нисколечко не жаль. Сиди и медитируй. Сигаретку могу дать, твои как-никак…

От сигаретки часовой, превращенный волею фортуны в узника, матерно отказался. Принялся ругаться, потом увещевать, потом снова запугивать. Мазур не реагировал — сидел себе, воздев глаза к потолку и мечтательно улыбаясь.

В конце концов часовой принялся просить прощения, заверяя, что осознал и проникся. Что его судьбу нисколечко не изменило. Минут через десять он, смирив гордыню, все-таки попросил табачку. Мазур кинул ему через решетку прикуренную «Приму».

Еще минут через пять наверху провизжала железная дверь, послышались шаги. В коридор спустился незнакомый старший лейтенант, браво направился к камере, но узрел еще издали что-то неправильное, а подойдя поближе, окончательно уверился, что здесь происходит нечто сюрреалистическое. Часовой стоял с отрешенным видом продувшегося в пух и прах игрока, отмаявшегося переломить невезуху.

Старлей невольно сделал движение в его сторону, обернулся к Мазуру:

— Как понимать?

Мазур встал по стойке «смирно» и отрапортовал:

— Товарищ старший лейтенант, за время моего дежурства никаких происшествий не было! Дежурный по коридору капитан Микушевич!

Одним взглядом старлей оценил ситуацию окончательно — прислоненный к стене автомат, печального узника, уставную стойку Мазура. Спросил:

— Ну, и зачем?

— Терпеть ненавижу хамского обращения, — ответил Мазур.

Пусть понимает, как хочет. Не жаловаться же младшему по званию во всех подробностях…

Старлей стоял с каменным лицом. Мазуру он начинал нравиться — чувствовался профессионал, не тратящий времени на эмоции и рассусоливания. Он протянул руку, Мазур сговорчиво положил ему на ладонь большой ключ.

Прежде чем отпереть камеру, старлей подобрал автомат, вставил магазин, мимолетно установив наличие в оном патронов, повесил себе на плечо. Распахнул несмазанную дверь.

Часовой выплыл оттуда невесомой походкой сомнамбулы, даже не посмотрев на Мазура, вытянулся перед начальством. Старлей — положительно, Мазуру он нравился все больше — не стал размениваться на пошлые разносы. Окинув с головы до пят ледяным взглядом, сказал веско, словно высекал каждую буковку на камне:

— Шагом марш писать рапорт, Жуков. — И, не вытерпев, добавил печально: — Такую фамилию позоришь, жопа, хорошо хоть, ни с какого боку не родич… Марш!

Однофамилец маршала промаршировал к выходу. Старлей старательно запер камеру, сунул ключ в карман и бросил Мазуру:

— Пойдемте.

Сам он пошел впереди, что в сочетании с отсутствием конвоя определенно означало некое изменение здешнего статуса обоих пленных. И точно, провожатый полез в карман, протянул Мазуру шнурки и галстук:

— Да, я и забыл тут с вами…

Мазур быстренько привел себя в божеский вид и двинулся следом. Во дворе они свернули в неприметную дверь, оказавшись в знакомой и привычной обстановке военной канцелярии. Поднялись на второй этаж, старлей кивнул Мазуру на дверь с табличкой: «Комната отдыха», вошел следом и запер дверь изнутри.

Посреди небольшой комнатки стоял обшарпанный бильярд, на нем, покачивая длиннющей ногой в начищенном сапоге, сидел долговязый капитан Величко, а на стуле, рядом с еще более обшарпанным столом, украшенным стойкой для шаров, вольготно разместился Кацуба. Судя по его непринужденной позе, все неприятности типа «Своя своих не познаша» были позади.

— Автомат зачем взял? — спросил Величко.

— У Жукова забрал, — хмуро сообщил старлей. — Этот артист как-то ухитрился его разоружить и в камеру вместо себя запихать.

— Волкодавчики, — поморщившись, сказал капитан Величко. — Суперменчики. Нелегалы, мать вашу… Вы хоть понимаете, что всерьез в разработку попали? Заберите, — кивнул он Мазуру на лежавшие тут же пожитки.

Мазур молча принялся подвешивать к поясу кобуру и распихивать по карманам все остальное.

— Вы уже попали в сводки и рапорты, — кисло поведал капитан. — Теперь отписываться до морковкина заговенья… Не могли поставить в известность, господа офицеры?

Кацуба с обезоруживающим видом развел руками:

— Капитан, мы ж с тобой не дети. У тебя свой приказ, у меня свой. Но позволю себе заметить — твоя идея с вербовкой пойманного на педофилии интеллигента тоже к гениальным замыслам не очень-то относится…

Старлей чуть смущенно кашлянул.

— Импровизировали на ходу, — признался капитан. — Нужно же было что-то делать… Окажись вы не нашими, ход был бы не так уж плох, а? Садись, Савич, чего торчишь…

— Машина… — напомнил Кацуба.

— Да послал я ребят, сейчас пригонят… — Не переставая качать ногой, он угрюмо осведомился: — Извинений ждете?

— Да ладно, — махнул рукой Кацуба. — Какие счеты между своими?

— Душевно обрадовал ты меня, майор, своим великодушием. Как выражался последний русский император, живительно тронут… Итак? Будем выяснять, сможем ли мы оказаться друг другу полезны? Вы вообще-то сотрудничать намерены?

— Нет проблем, — пожал плечами Кацуба. — Коли уж полетела к чертям всякая конспирация…

— Меня в первую очередь интересует смерть нашего аквалангиста. Нутром чую, в акте вы понаписали хорошую липу — микрочастицы никак не соответствуют морскому дну…

— Естественно, — сказал Мазур. — Мы его нашли в трюме «Веры».

— Именно «Веры»? А не «Комсомольца»? Котельников меня уверял, что к «Вере» не погружались…

— Котельников многих уверял отнюдь не в том, что происходило на самом деле, — сказал Кацуба столь же хмуро. — Как мне ни печально за честь мундира, но должен признаться, что Гоша оказался классически плохим парнем…

— Тогда нужно допросить как следует.

— Не получится. Утонул по неосторожности.

— Ну вы, блин, даете, аквариумные…

— Не береди душу, — серьезно сказал Кацуба. — Я бы с превеликим удовольствием сам его допросил, но ситуация так обернулась…

— Ситуация… — с неудовольствием повторил капитан, повернулся к Мазуру. — А о чем еще вы не упомянули в акте?

— О втором варианте, — сказал Мазур. — О том, что обоих, и водолаза, и вашего аквалангиста, могли убить. Но доказать это, поверьте специалисту, невозможно. Лично я теперь не сомневаюсь, что обоих убили — после того как столкнулся под водой с ловкими ребятами, которые, на мой взгляд, способны были и не на такие подвиги. Но доказательств — никаких.

— А что на самом деле произошло на острове?

— Ничего особенного, — сказал Кацуба. — Володю я послал сплавать туда на разведку, вышло легонькое недоразумение, он человек мирный и первым не стреляет, но коли уж начинают в него лупить, вынужден отвечать. Вот и образовалось два жмурика. А кораблик повредило мимоходом. Где трупы, кстати? Которых с помпой объявили жертвами нашей неосторожности?

— Отправили в Москву, — сказал капитан. — Спецрейсом.

— А помешать вы…

— Слушай, майор… — досадливо сказал капитан. — Насчет этих сраных инженеров, обосновавшихся на безымянке, у меня есть особое указание из центра — ввиду серьезности работ не только не приставать с глупыми вопросами, но и близко не подходить.

— Откуда указаньице-то?

Капитан достал из кармана блокнот в треснувшем пластиковом переплете, нацарапал несколько слов, показал Кацубе, потом Мазуру.

— Ну, это — да, — сказал Кацуба раздумчиво. — Это, конечно, верхи… Поневоле вытянешься в струнку. Только мы ведь все тут прекрасно знаем, как выдаются в центре подобные индульгенции, а? Федя приходит к Васе и просит подмахнуть бумаженцию для хороших ребят… Если сам не в доле, а бывает и так…

— Бывает, — согласился капитан. — Но приказ есть приказ. И признаться, поначалу полагал, что это — нечто особо секретное, какие-то спецработы, до которых унтеров вроде нас отроду не допускали. Так с Савичем и порешили, обкашляв. Но теперь все меняется. Однако приказ…

— Значит, свой корабль на остров не пошлешь? Там много интересного можно найти…

— Уж не посетуй, не пошлю, — признался капитан. — Даже теперь. Сам все понимаешь.

— Да я и не настаиваю… — сказал Кацуба. — Понимаю твое положение.

— Положение… — и капитан в нескольких смачных фразах охарактеризовал это положение. — Я задницей чувствую, что здесь происходит нечто суперпоганое. И беда даже не в том, что у меня нет возможности хоть что-то вскрыть — я вообще не уверен, что это имеет к нам прямое отношение…

— Иностранцы зачастили… — протянул Кацуба.

— Брось. Не вижу никакого шпионажа. Негде здесь шпионить по-настоящему, майор. А что до контрабанды — опять-таки не вижу ее предмета.

Рыбой мы не занимаемся, а ничего другого отсюда нелегально и не вывозили. В Завенягинске бывают любопытные дела, но нас это не задевает…

Савич встрепенулся, услышав стук в дверь. Подошел, приоткрыл, предварительно тихо осведомившись: «Кто?» Ввалился рослый сержант — один из тех, что брали Мазура, — развел руками:

— Не было там никакого газика, тарищ капитан. На «Звезде» говорят, что не заметили, когда он пропал и куда, я спрашивал у вахтенного…

Не успел сержант выйти, как Кацуба нешуточно хлопнул себя кулаком по лбу:

— Честно признаюсь — болван… Что мне стоило крикнуть ребятам со «Звезды», чтобы присмотрели…

— А что за человечек там был?

— Интересный человечек, — сквозь зубы сказал Кацуба. — Готовый поделиться кое-какой информацией. Ладно, капитан, ты себя не виновать — с одной стороны, из-за вас мы его упустили, с другой — подозреваю, он имел дело исключительно с посредниками. А значит, не столь был и полезен.

— Не пойму, зачем машину угнали? — подал голос Савич.

— Я тоже, — кивнул Кацуба. — Если бы его утащили или пристукнули на месте, все было бы понятно. Но зачем им старый газик, ума не приложу. Однако по своей всегдашней привычке ждать в непонятном пакости рискну предположить — неспроста…

— Ну, это уж ты загибаешь, майор, — покачал головой Величко. — Чересчур заумно. Бросят где-нибудь.

— Вот то-то, — кивнул Кацуба. — И бросят его с нашими пальчиками, которых там, внутри, несчитано. Знать бы только, где бросят? Хотят повесить на нас жмурика-Владимирыча? Нет, шатко и зыбко… Мэра из него хлопнут? Нет, мэр пока им нужен, не пришло еще время из игры его убирать…

— Хотите дурацкую идею? — сказал Мазур. — Я бы на их месте этот «газон» оставил где-нибудь на площади, оставив там предварительно баллон с отравой. Повернул краник и пустился бежать со всех ног. И мы снова в дерьме.

— Нет, — подумав, заключил Величко. — Чересчур примитивно. Мэр, конечно, опять будет плести невесть что, но я-то всегда могу обеспечить вам алиби. Серьезный человек должен это понимать, многие видели, как мои парни вас вязали… А для мэра достаточно и той свинюшки, которую он вам уже подложил.

— Да я сам понимаю, — хмыкнул Мазур. — Просто пытаюсь от безысходности мозгами шевелить…

— Итак, господа офицеры, что же мы имеем? — спросил Кацуба. — Собственно, мы достигли одного-единственного — теперь вы знаете, кто мы такие, а мы можем в случае чего на вас рассчитывать… — он поднял ладонь, — я не про остров, капитан, не надо ерзать… Вот и все. В остальном ни на шаг не продвинулись после данной встречи на высшем уровне. Ни вы, ни мы. Я неправ?

Общее молчание свидетельствовало, что он как раз прав.

— Знаем, что кое-кого чертовски интересует конкретный кусок бесплодной территории, — подытожил Величко. — Что ради того, чтобы отхватить ее в собственность под видом заповедника, затрачены адские усилия, задействованы неплохие профессионалы, положена куча трупов. Что идет поддержка… ну, не с самых верхов, однако с внушающих безнадежность вершин. В туристский бизнес я не верю. А вы?

— Ни капельки, — сказал Кацуба. — И в клады тоже. Никакой клад не стоил бы таких усилий. Да и какие тут клады? Смех один. Может, там золото?

— Нет там никакого золота, — сказал Савич. — Я специально интересовался. Сколько стоит Тиксон, нет ни одного упоминания о том, что кто-то пытался искать здесь золото.

— А «Вера» постоянно со всем происходящим увязывается… — сказал Мазур.

— Ну, если обкатывать версии… — откликнулся Кацуба. — Почему бы и не предположить, что все странности вокруг «Веры» — есть грандиозный отвлекающий маневр? Случались примеры и масштабнее.

— Даже так? — прищурился Величко.

— Хватает примеров, — сказал Кацуба. — И каких…

— Подожди, — сказал Мазур. — Те аквалангисты даже не знали, что мы обыскиваем «Веру». Они просто плыли туда и волокли подрывной заряд, строго говоря, не они на меня напали, а я их поставил в условия, когда приходится драться.

— Ну и что? Это, в общем, версии об умышленной дезинформации не противоречит, — упрямо гнул свое Кацуба. — Ну почему мы решили, что с «Веры» непременно должны были что-то поднять? Лейтенант, вы в самом деле проверили насчет золота на сто процентов?

— На сто два, — заверил Савич.

— Вот… Никакой «клад купца Дорофеева» не укладывается в головоломку. Золота нет. Медь выработана. Во времена Дорофеева о редких, экзотических металлах слыхом не слыхивали и разведку на них не вели. Тупик… — Он глянул в окно. — Темнеет, ребята. До города подбросите? Все равно ничего не высидим, верно вам говорю…

— О чем разговор, — столь же уныло сказал Величко. — Слушайте, а вас там не хлопнут?

— Ручаться, конечно, нельзя, — серьезно сказал Кацуба. — Могут и хлопнуть. Но лично я — не из оптимизма, а из холодного расчета — верю, что мы еще поживем. Мы им нужны живые — чтобы вешать собак, науськивать журналистов и обвинять во всех смертных грехах. Конечно, может наступить момент, когда мы им потребуемся дохлыми, — но в том-то и игра, чтобы угадать заранее.

— Ну, как хотите, — сказал Савич. — Люди взрослые, вам решать. Сейчас схожу, подгоню машину… может, чайку? — спохватился он.

— А стопаря не найдется? — серьезно спросил Кацуба.

Глава двадцать вторая

В кромешной тьме

— Что-то словно бы неправильно… — сказал Савич, включая дальний свет.

Они встрепенулись, посмотрели вперед через спинки передних сидений, но никаких неправильностей вроде бы и не обнаружили.

— В смысле? — спросил Кацуба.

— Ага, вот оно что… Света нет. Вон там уже начинаются дома, но ни единого огонька не вижу…

Вскоре в лучах фар показались вышеупомянутые дома — серые пятиэтажки, и в самом деле стоявшие совершенно темными коробками, разве что в некоторых окнах светилось бледное колышущееся сияние.

— Часто у вас такое веселье? — спросил Кацуба.

— Бывает, конечно, но давненько уже не случалось. Слава богу, уголек в этом году завезли. У города своя ТЭЦ, у порта своя, работает вполсилы, а это, выходит, на городской что-то приключилось…

Чем дальше они продвигались в глубь Тиксона, тем сильнее убеждались, что неполадками локального масштаба, когда света лишается квартал, а то и несколько, тут не пахнет. Стряслось что-то посерьезнее — весь город был погружен во тьму, не горели уличные фонари (впрочем, и в обычные дни частенько отключенные), дома по обе стороны улицы казались откосами темного оврага. Редко-редко в окнах зыбко маячил огонек свечи или метался луч фонарика. Ожившая иллюстрация к заигранным рассуждениям о том, насколько современный город беззащитен и чувствителен к малейшим капризам систем жизнеобеспечения. Сбой с электричеством — и город напоминает призрак, неведомо откуда всплывают древние страхи, беспросветная безнадежность, руки опускаются. Конечно, подавляющее большинство народа хоть и помнило прекрасно, в какой стране живет, не догадалось запастись свечами или керосиновыми лампами, а может, сюда и не завезли ни свечей, ни ламп, ни керосина…

Машина вильнула, объезжая кучку людей, и не подумавших уступить дорогу. Мазур разглядел, в чем тут дело: витрина магазинчика на первом этаже сталинского дома оказалась выбитой, оттуда вываливались воодушевленные аборигены, прижимая к груди охапки бутылок, другие лезли им навстречу, стояла толкотня, давка, суета…

О металлическую крышу уазика звонко разбилась бутылка, пустая, судя по дребезгу. Савич прибавил газу. Отчаянно засигналил, разогнав очередную кучку выпивох, торчавших посреди темной улицы. Далеко впереди замелькали ало-синие вспышки — наперерез уазику промчалась милицейская машина, слева направо. Взвыла сирена, тут же умолкла.

— Дела, — сказал Кацуба. — Разгулялся народишко… и на расейский менталитет не свалишь — когда в Нью-Йорке однажды на сутки свет отключали, там творился паноптикум и почище… Или это в Чикаго было? Не помнишь, Вова?

— Не помню, — сквозь зубы откликнулся Мазур. — А народ и в самом деле что-то распустился… Часто у вас так?

— За три года первый раз вижу, — признался Савич. — Смотрите, и там магазин трясут…

— У тебя фонаря не найдется взаимообразно?

— Да валяется где-то под сиденьем, посмотри. Нашел?

— Ага.

— Только я батарейки давно не менял, чем богат… Слушайте, может, повернем? Уж где-нибудь вас приютим… или на корабль вернетесь, что-то мне такой разгул страстей определенно не нравится, неспроста…

— Перебедуем, — подумав, сказал Кацуба. — Если тут очередной поганый сюрприз, лучше быть в гуще событий. Вряд ли нам новый митинг протеста устроят, в темноте митинговать как-то несподручно, я таких прецедентов что-то и не припомню…

— Литва, — обронил Мазур.

— А… Ну, там был не митинг, а классическая атака с серьезным оружием. Помню я этот «митинг», и по гроб жизни не забуду…

У очередного разгромленного магазинчика, мимо которого они проехали, властью был уже наведен относительный порядок: стояли два «лунохода», к одному волокут орущего мужичонку, но других пленных не видно — успели, видимо, юркнуть в темноту. Подсвечивая фонариками, по битому стеклу бродят милиционеры, ало-синие вспышки посреди окружающего мрака смотрятся вовсе уж жутко…

Савич высадил их у гостиницы, еще раз, чисто для проформы, предложил вернуться на корабль, но, вновь получив отрицательный ответ, попрощался и уехал. Они вошли в непроглядную темень вестибюля. Фонарик, и точно, светил совсем слабо. Остановившись, Кацуба поменял местами батарейки — лучик стал чуточку поярче.

Вдали мерцала свеча — за стойкой дежурной. Они пошли туда, словно гоголевские бурсаки, заблудившиеся в чистом поле. Из ресторана, как ни странно, доносились отголоски хмельного веселья — там при свечах невозмутимо прожигали жизнь местные представители бомонда.

— Кто тут? — настороженно окликнула их незнакомая, совсем молодая девчонка. — Вам что?

— Ключи от нумеров, прелестная, — раскланялся Кацуба. — Двести шестой и двести девятый.

— А, явились… — протянула она с непонятной злостью. — И не страшно вам теперь по городу болтаться?

— А что? — невозмутимо сказал Кацуба. — Мы люди непугливые, темнота, как известно, — друг молодежи…

Она швырнула ключи на стойку так, словно кидала грошик надоевшему нищему, нывшему под окном с утра до обеда:

— Я бы на вашем месте отсюда слиняла побыстрее. И так уже ходят какие-то, интересуются…

— Да в чем дело, красавица?

— А вы не знаете? — огрызнулась она. — Давайте, идите, мне работать надо… И так с иностранцами мороки выше головы, убийцы им везде мерещатся, теперь и вас черт принес…

Переглянувшись в полумраке, они забрали ключи и двинулись к лестнице.

— Неспроста… — протянул Кацуба.

— Радио слушайте! — язвительно кинула им вслед девица.

Меж первым и вторым этажами на площадке стояли несколько человек — молча, только багрово мерцали огоньки сигарет. Мазура с Кацубой осветили фонариком, ослепив на миг, столь же молча расступились. Всей кожей Мазур ощущал угрозу, но обошлось, никто на них не бросился.

— Ну что? — спросил Кацуба. — Будем кучей держаться?

— Пожалуй что, — согласился Мазур. — Не нравятся мне эти рожи на лестнице… В твой или в мой?

— В твой. В моем радио накрылось. А девочка что-то такое с явным намеком шелестела…

Он не закрыл дверь Мазурова номера, оставил приоткрытой. Повозился с окном, не без труда распахнув проклеенные бумагой створки, снова закрыл, удовлетворенно сказал:

— Порядок, в случае чего уйдем. Я с такого балкончика сигану запросто, ты, думаю, тоже… А батарейку надо экономить…

Погасил фонарик. Глаза постепенно привыкали к темноте, за окном обозначились звезды на небе. В гостинице стояла глухая, мертвая тишина.

— Может, и в самом деле перебазируемся на корабль? — спросил Мазур нейтральным тоном.

— Оно бы неплохо, — признался Кацуба. — Пашу нужно подождать. Потом, может, и перебазируемся. Где у тебя радио? Ага…

По радио крутили и без того приевшиеся шлягеры. Кацуба приглушил звук, подошел к двери, прислушался.

— Черт их поймет, торчат там или ушли…

— А ведь ждут кого-то, — сказал Мазур.

— Жди они нас, непременно залупнулись бы, а потому…

— Тихо!

Мазур, счастливо избежав столкновения с углами мебели, добрался до подоконника и повернул треснутую пластмассовую ручку.

— …овторяем выступление мэра города, — раздался женский, профессионально равнодушный, безликий голос. — Для тех, кто слушает нас впервые, повторяем выступление мэра города господина Колчанова. Напоминаем: оснований для паники нет, ситуация полностью контролируется властями, пока нет никаких данных о распространении отравляющих веществ поблизости от города…

Кацуба дышал над ухом. Мазур невольно затаил дыхание. Что-то зашипело, щелкнуло нечто, напоминающее электрический разряд, послышался захлебывающийся говорок мэра:

— Сограждане! К величайшему сожалению, провокационная деятельность проникших в наш город особистов с так называемого научного корабля «Морская звезда» не только не утихла, но и обернулась вовсе уж уродливыми формами. Сегодня около шестнадцати часов тридцати минут ими была выведена из строя линия электропередачи ТЭЦ-два, в результате чего город на неизвестное время лишен электричества. Собранные улики недвусмысленно указывают на заявившихся в Тиксон военных гэбульников, оставивших недвусмысленные следы на месте диверсии. Я распорядился произвести самое тщательное расследование, но уже сейчас, независимо от его результатов, могу смело заявить: эта варварская акция предпринята для того, чтобы запугать население Тиксона, борющееся против отравителей в погонах, за ликвидацию всяких следов присутствия военщины на земле, тяжелым трудом освоенной нашими прадедами. Сограждане! Призываю вас к порядку и спокойствию. Восстановительные работы уже идут, мы постараемся в кратчайшие сроки выправить положение. Надеюсь, вы покажете высокий пример гражданственности, присущий людям свободной, демократической России, отказавшись от каких бы то ни было проявлений анархии. В мэрии создан чрезвычайный штаб по ликвидации последствий диверсионной деятельности. Просьба сообщать о всех передвижениях диверсантов по телефону два-двадцать три-шестнадцать. Повторяю: два-двадцать три-шестнадцать. В самое ближайшее время из Москвы прибудет представительная комиссия, способная положить конец разгулу военщины. Сограждане! Я верю…

— Заткни его, — сквозь зубы сказал майор. — Вот оно что…

— Ну, анархии я пока что не видел, — фыркнул Мазур. — Трясти винные подвалы — это у нас и не анархия вовсе, а национальная традиция… А поскольку…

Он замолчал — с площадки донесся приглушенный женский крик, шум борьбы. Мазур узнал голос — и, не колеблясь, кинулся к выходу. Кацуба понесся следом, не вступая в дискуссии.

Майор с ходу осветил лучом обширную площадку, заорал что есть мочи:

— Стоять, уголовный розыск! Стрелять буду!

Возня, так и не прекратившаяся при их появлении, мгновенно обернулась отступлением со всей возможной скоростью — по ступеням отчаянно загрохотали подошвы, майор, оттолкнув Мазура в сторону, резко присел, погасил фонарик. Вовремя — внизу мелькнула беззвучная вспышка, что-то противно вжикнуло над их головами, звучно влепилось в стену. Кацуба ответил двумя выстрелами навскидку, но стрелял он, не видя противника, ради запугивания. И оказался прав — новых выстрелов снизу не последовало, шаги прогрохотали по необозримому вестибюлю, входной дверью грохнули так, что посыпались стекла.

Кацуба посветил фонариком. Как они и ожидали, в тусклом луче обнаружилась очаровательная мисс Деспард, растрепанная, но не сломленная морально — она прижалась к стене, встав в классическую «дикую кошку». Ее напарник, охая и кряхтя, как раз пытался распрямиться. Судя по всему, ему от всей русской души врезали сзади по шее.

— Бог ты мой, какая встреча! — воскликнул Кацуба на своем скверном английском, осветив себя фонариком и спустившись на три ступеньки. — По-моему, это и называется — пресса в горячих точках? Мисс Бейкер, вас кто-то хотел обидеть?

Она шагнула вперед, запахивая порванную блузку:

— Какие-то хулиганы…

— Ну конечно, — сказал Кацуба. — Тут всякий хулиган таскается с бесшумкой, как же, навидались… Помощь нужна?

Она сдержанно сказала:

— Нам не помешало бы добраться до телефона…

Напарник безмолвствовал, потирая ушибленные места, косясь на нежданных спасителей с откровенным подозрением.

— Я тут знаю один поблизости, — сказал Кацуба. — Вас проводить?

— Мы предпочли бы сами…

— Знаете, тут на улицах…

Он перегнулся через перила, всматриваясь. В вестибюле снова топотали — небольшая группа целеустремленно неслась к лестнице, полосуя воздух перед собой лучами мощных фонарей. Торопливо спрятав пистолет, Кацуба выпрямился, хмыкнул:

— Так я и думал, Вова…

Сейчас же они, словно ночные бомбардировщики в перекрестье прожекторов, оказались залитыми ослепительным сиянием. Но почти сразу же знакомый голос скомандовал:

— Отставить… И тут вы, Михаил Иванович? Наш пострел везде поспел?

— А как же, Дарья Андреевна, — ответил Кацуба лениво. — Идем это мы с другом опохмелиться, видим, какие-то нехристи к иностранным журналистам пристают, как тут не подраться?

Даша протиснулась мимо него, отвела напарника Джен в сторонку, быстро перебросилась с ним парой слов, и вся компания прошла наверх мимо Мазура с Кацубой, как мимо пустого места, — Даша, американцы, еще двое в штатском.

— А я-то, избавитель хренов, еще надеялся на горячий поцелуй принцессы… — грустно сказал Кацуба.

— Ага, — сказал Мазур. — То-то ты и орал: «Уголовный розыск!»?

— Быстро соображаете, юноша, — похвалил Кацуба. — Вот именно, наша рыжая оживленно крутит роман с заморскими гостями, а это, учитывая ее занятия и профессию нашей бывшей боевой подруги, на интересные размышления наталкивает…

— Тьфу ты, они тут торчат…

— Здорово, Паша, — сказал Кацуба, обернувшись. — А где ж нам еще торчать?

— Вы хоть знаете…

— Тихо!

Сверху торопливыми шагами спустилась та же компания — судя по тому, что заокеанские гости и кое-кто из их спутников были нагружены сумками и чемоданами, липовые журналисты перебирались в местечко поспокойнее.

Даша приостановилась возле Кацубы, тихо сказала:

— У нас, к сожалению, в машине не хватит места… Я бы вам посоветовала побыстрее отсюда исчезнуть. Насовсем.

— Я вас тоже обожаю… — бросил Кацуба вдогонку. — Пошли, ребята.

В номере все еще бормотало радио — мэр по десятому кругу разражался угрозами, сокрушался, обнадеживал…

— Излагай в темпе, — распорядился Кацуба.

— Линию электропередачи изнахратили в половине пятого — и весьма качественно. Линия там одиночная — шесть проводов на опорах. Сначала в одном месте забросили на провода стальную проволоку — вполне возможно, линеметом, хотя можно было бы при нужде использовать обычный лук… Замыкание получилось доброе: медный провод семидесяти миллиметров в сечении тут же пережгло. Наши неизвестные друзья оказались профессионалами: быстренько проехали с километр в направлении города и забросили проволоку на параллельную тройку проводов, после чего линия окончательно сдохла… Естественно, на ТЭЦ тут же вырубили напряжение и послали ремонтников на осмотр.

— Неплохо… — констатировал Кацуба. — Что скажешь, Микушевич?

— Классический способ, — сказал Мазур. — Как по учебнику. Сам я именно так бы и действовал.

— Я тоже, — признался Кацуба. — «Газон», конечно, где-то в тех местах?

— Ага, — сказал Паша. — Увяз неподалеку в болотце, полное впечатление, что диверсанты второпях сбились с дороги, сели на оси и, увидев, что дело плохо, драпанули пешком. Предварительно пристукнув нашего доброго знакомого… Владимирыч так в машине и валялся, потяжелев на девять грамм. Машина, конечно, вся в ваших отпечатках, чудика, у которого ты ее купил, уже нашли, допросили… Еще засветло.

— Но тем не менее мы еще на свободе… — задумчиво сказал Кацуба. — Это обнадеживает, а?

— А может, наоборот?

— Да ну, — сказал Кацуба. — Мы в это время сидели у погранцов под замком, куча народу видела, как они нас увозили, а газик смирнехонько стоял на пирсе…

— Все равно. Ты оценил накал страстей? Вам по этому городу отныне спокойно не разгуливать…

— Ну разве что. Откровенно говоря, меня вообще не тянет по этому городу гулять… А что поделывает Рыжая?

— Интересно… Рыжая договорилась насчет кают на «Федоре Достоевском». Он придет завтра поутру, уже точно известно.

— Кают?

— Ага. Выбила четыре штуки. Значит, будет плавать не одна. Вообще-то ее туда не особенно хотели пускать — иностранцы, валюта, стелются перед клиентами мелким бесом… Но попробуй не пусти Рыжую куда-то…

— Так, — сказал Кацуба. — Значит, они что-то будут играть на «Достоевском»… Паша, тебе нужно сесть Рыжей на хвост.

— Я не представляю…

— Что-о? — спросил Кацуба тоном, какого Мазур от него еще не слышал за все время знакомства.

— Есть — Рыжей на хвост…

— Вот и умница. Машина под рукой есть?

— За углом оставил.

— Совсем хорошо.

— Хорошо, да не очень. Я только сегодня узнал — Горовой все-таки отправил рапорт в Шантарск, и не по обычным каналам… — Он многозначительно помолчал, невольно покосившись на Мазура. — Как ни крути, а исчезновение Котельникова не скроешь. Я боюсь, как бы он на тебя не навешал собак. Если он работал на тех же, что и Гоша, — имеет все возможности интерпретировать происшедшее в угодном духе. А если нет — все равно есть опасность, что поставит все с ног на голову. Ты его знаешь, и знаешь, чем порой контролирующие занимаются…

— Может, мне выйти? — хмуро спросил Мазур.

— Брось, — отмахнулся Кацуба. — Скрывать тут нечего. Паша хочет сказать, что меня могут полить говном, умело и искусно используя кое-какие прошлые своеволия и то, что деликатно именуется ошибками… Только и делов. Не бери в голову, Паша, пусть поливают. В принципе мы тут не так уж плохо поработали.

— Мы так и не нашли логово, — словно бы даже с некоторой мягкостью сказал Паша. — Половину группы потеряли, засветились, попали в угол…

— Угол — это еще не стенка, — сказал Кацуба. — Ладно. Топай в машину и жди нас, мы быстренько соберемся…

Паша пробурчал что-то нечленораздельное, но послушно вышел.

— Неприятности, или мне знать не полагается?

— А, чего там… — бодро откликнулся Кацуба. — Горовой — это тот организм, что был у Гоши за шофера, когда нас встречали. Дело даже не в том, что он в некоторых отношениях — страшная дешевка, а в том, что сюда попал не без моей помощи. А он Христову заповедь насчет правой щеки никогда не соблюдал. И если появится возможность подложить свинью, будь покоен, не упустит. Ладно, ты-то тут ни при чем, твое дело десятое. — Он вздохнул: — Конечно, неплохо было бы победить — красиво, ярко, звонко, оружьем на солнце сверкая… А! Укладывайся живенько, я мигом обернусь…

Глава двадцать третья

Все еще во мраке

Он успел сделать только шаг к двери — в нее энергично постучали. Одним движением выхватив пистолет, Кацуба прянул вбок, щелкнул пальцами. Сообразив, Мазур направил на дверь фонарик, держа его в левой руке, высоко над головой.

— Не заперто! — крикнул майор.

Дверь открылась медленно, словно стоявший в коридоре заранее знал, что обитатели номера настроены крайне недоверчиво ко всему остальному миру. В тускнеющем с каждой минутой луче фонарика Мазур увидел милицейского подполковника, знакомого по кратковременной отсидке в КПЗ. На сей раз, правда, подполковник выглядел вполне выспавшимся, полным энергии, но отнюдь не исполненным дружеского расположения. За его спиной в коридоре вроде бы никого не было.

Мазур отвел фонарик, направив луч в пол. Подполковник, в свою очередь, посветил внутрь номера своим фонарем, гораздо более ярким, удовлетворенно хмыкнул при виде Кацубы:

— А, и вы здесь, товарищ доцент… Совсем хорошо. Войти позволите?

— О чем разговор, — гостеприимно посторонился майор. — Заходите, садитесь, кофейку предложить не можем по причине отсутствия электричества…

Подполковник, двигаясь чуть грузновато, освещая себе дорогу, прошел к столу. Сел, снял фуражку, положил ее на колено:

— Вот кстати… Интересно, вы уже знаете, почему нет света?

— Наслышаны, — осторожно сказал Кацуба.

— И какие у вас соображения на этот счет?

— А у вас?

— Не надо бы так…

— Честное слово, я и не собираюсь обострять, — сказал Кацуба. — Просто интересуюсь.

— Ну, а на моем месте какие у вас были бы соображения?

— Трудно сформулировать в нескольких словах, — серьезно сказал Кацуба.

— Хорошо подмечено… Так вот, Михаил Иванович или как вас там… Положение у меня хуже губернаторского. Вашу машину нашли на месте происшествия, знаете уже?

— Вот только нас там не было. Запросите пограничников.

— Запрашивал уже.

— И какие же отсюда выводы?

— А меня не интересуют выводы! — подполковник пристукнул ладонью по столу. Повторил тише: — Не интересуют… Откровенно говоря, на все ваши игры мне глубоко плевать. Хотя бы оттого, что я о них представления не имею, а потому не могу решить, серьезным делом вы занимаетесь или просто крутите какие-то интриги…

— Любопытно, — тихим, недобрым голосом сказал Кацуба. — По-вашему, то, что с нами происходит… то, что здесь вообще происходит, похоже на интриги?

— Не в том дело! — резко ответил подполковник. — Не знаю, в каком вы звании, мне, собственно, наплевать… Я хочу, чтобы вы поняли мою точку зрения, мою позицию. В конце-то концов, у меня есть свое начальство, и именно оно с меня будет спрашивать за все, что здесь уже успело произойти. И я, как легко догадаться, не смогу в оправдание ссылаться на то, что здесь, изволите ли видеть, занимались своими непонятными делишками бравые ребята из Министерства обороны… Любой мне скажет, что это не оправдание, и будет прав. За все убийства спросят с меня. За все беспорядки, за сегодняшнюю грязную историю с повреждением ЛЭП, за странную смерть иностранного подданного, да мало ли? Вы просто притягиваете всевозможные происшествия, как громоотвод — молнии… Меня убедительно просили вас не трогать — и я не трогал. Даже теперь. По-моему, вам не на что жаловаться? Вот видите… Но терпение у меня лопнуло.

— И в чем это будет выражаться?

— В том, что ваше дальнейшее пребывание в городе, тысячу раз простите, считаю ненужным, — терпеливо объяснил подполковник. — Чем вы здесь занимаетесь, не мое дело, я и не стремлюсь лезть в ваши секреты, но хочу избавиться от источника неприятностей. Вам не кажется, что для человека в моем положении это вполне естественное желание?

— С одной стороны… С другой — есть у нас свои обязанности…

— Знаете, я тоже не мальчик, — сказал подполковник. — И у меня хватает ума, чтобы сообразить: вы, простите, бездарно провалились. Профессионалу это понятно…

— Извините, но я попросил бы снять слово «бездарно»…

— Ох, что за мальчишество…

— Честь мундира.

— Ну хорошо. Не бездарно. Однако — провалились. Вам все равно не работать в городе… И в этой связи у меня будет… скажем честно, даже не предложение — ультиматум. Коли уж вам так необходимо здесь оставаться после всего случившегося — извольте перебраться, скажем, к пограничникам. Можно без всякого труда перевести ваш корабль к девятому пирсу — туда до сих пор практически невозможно попасть посторонним, территория огорожена и охраняется, там стоят пограничные суда… А в городе я вас убедительно попрошу отныне не появляться. Давайте не будем ходить вокруг да около… Если кто-то из вас появится в Тиксоне — возьмем за шиворот и отправим в Шантарск с первым же самолетом. У меня, повторяю, свое начальство, оно меня, питаю надежду, поймет…

— В самом деле, ультиматум… — задумчиво сказал Кацуба. — Вот только вы немного опоздали, подполковник. Мы и сами собираемся покинуть ваш гостеприимный город, как раз собирали чемоданы…

— Серьезно?

— Абсолютно.

— Тем лучше. У меня внизу машина…

— Ничего, машина у нас есть своя, — сказал Кацуба. — Как-нибудь доберемся…

— Поверим… — он поднялся, надел фуражку. — Надеюсь, вы поняли, что я говорил предельно серьезно. Я оставлю в вестибюле сотрудника, он присмотрит, чтобы с вами ничего по дороге не случилось… Всего наилучшего.

Он прошел к двери, столь же тщательно освещая себе дорогу. Уже в коридоре вежливо посторонился, пропуская Пашу, кивнул: — Вижу, в самом деле торопитесь…

И аккуратно притворил дверь. Паша, шумно переводя дыхание, сообщил:

— Какая-то сука проколола все покрышки… Обезлошадели.

— Может, подполковника догоним? — подал голос Мазур. — На его машине доберемся?

— Эх, была бы у меня стопроцентная уверенность, что мы на его машине доберемся именно туда, куда стремимся… — сказал Кацуба. — Что за обстановочка на улице, Паша?

— Так, легонький разгул страстей… Шатается поддавший народ, кое-где все еще потрошат магазинчики, милиция мечется, но ее мало, вроде бы попросили с базы солдат…

— Понятно. Веселого мало. Ну, пойдем пешочком.

— Что-то меня берут подозрения…

— Глупости, Паша, — сказал Кацуба. — Серьезный народ не стал бы протыкать покрышки. Подождал бы где-то в отдалении, на выезде, да полоснул из бесшумки. Так что самое большее, что нам может грозить, — народ несерьезный… Я пошел собираться.

Мазур чуть ли не на ощупь побросал вещи в большую сумку — фонарик окончательно сдох. «Надо бы посидеть на дорожку», — мелькнула дурацкая мысль. За окном слышался гомон и топот: тиксонцы продолжали наслаждаться свободой, по расейскому обычаю привычно перепутав ее с анархией…

Кацуба позвал из коридора:

— Орлы, на крыло!

Мазур подхватил сумку на плечо, и они двинулись по залитому мраком коридору, пересекая падавшие из окон полосы чуточку разжиженной звездным сиянием темноты.

У лестницы майор остановился, прислушался, машинально сунул руку под куртку.

— Что?

— Опоздали, кажется…

Теперь все трое слышали, как в вестибюле, надсаживаясь, орет злой и решительный голос:

— Стоять! Стоять, говорю! Оружие применю!

Голос явственно приближался к ним — кричавший помаленьку отступал от входной двери.

Залившая вестибюль густая тьма вдруг озарилась лучами фонариков, ворвался топот, зазвенело, разбиваясь, стекло. Громкие яростные крики совершенно заглушили продолжавшего вопить что-то грозное милиционера, негромко, совсем неубедительно хлопнул выстрел, опознанный Мазуром по звуку как макаровский — и сделанный в воздух, несомненно.

Тут же началась придушенная яростная возня, прорывались азартные выкрики:

— Против народа, сука?

— Сатрап хренов!

«„Сатрап“ — значит, интеллигенция хулиганит, — подумал Мазур. — Только она еще такие словечки помнит…»

Внизу, кажется, сломили слабое сопротивление единственного стража порядка. И точно, перекрывая прочий гомон, торжествующий бас возвестил:

— Готово, вот она, пушка!

Истерически закричала женщина, кричавшая, что она здесь ни при чем, а искать следует в двести шестом номере.

— Ходу! — скомандовал Кацуба. — Кидаем шмотки, к черту!

Мазуровский номер был ближе, в него и кинулись, ухитрившись с первой попытки угодить ключом в замочную скважину. Вверх по лестнице волной поднимался топот.

Майор, матерясь под нос, дергал заклеенное окно. Подалось наконец. В дверь уже начали дубасить кулаками и ногами, но она, сработанная на совесть, могла продержаться долго.

— Живо! — приказал Кацуба, держа распахнутую створку, словно предупредительный швейцар.

Мазур полез первым, нога сорвалась, он едва удержал равновесие, ухватившись за вторую створку, одним прыжком перемахнул на невысокий балкон, огражденный толстыми каменными перилами. Казалось, внизу глубокая пропасть.

Сгруппировавшись, он прыгнул в темноту, удержался на ногах по всем правилам, инстинктивно отпрянул не на открытое место, а к стене — там было безопаснее всего, прыгавшие следом не свалятся на голову.

Распластанной летучей мышью мелькнул Паша, приземлился, грамотно согнув ноги в коленках, его повело в сторону, но устоял, а следом обрушился Кацуба.

Они прислушались, стоя тесной кучкой.

— Вон они! Вон они! В окно выпрыгнули!

Неизвестный доброхот дико орал с гостиничного крыльца, потом кинулся в вестибюль, оглашая его теми же громогласными донесениями.

— Веди, Сусанин, — сказал Кацуба. — Ты город лучше знаешь…

К крыльцу с обеих сторон спешили запоздавшие на расправу, еще ничего толком не соображавшие в изменившейся обстановке. Один, светя перед собой, окликнул Кацубу:

— Что там орут? Сбежали они, что ли?

— Да вроде, — протянул Кацуба.

Послышался сдавленный хрип, шум падения тела. В следующий миг Кацуба хладнокровно выхватил фонарик из руки упавшего, кинул его Паше, тот поймал на лету — и, подсвечивая дорогу короткими вспышками, кинулся куда-то во дворы.

Мазур сосредоточился на одном — не споткнуться. Бежал за вспышками, слыша рядом короткое, экономное дыхание майора, задевал иногда плечом что-то твердое, проблески фонарика то скользили по земле, то уходили вперед, во тьму, выхватывая какие-то углы, ржавые стены сараюшек, кучи хлама… Наперерез промчалась с диким мявом одуревшая кошка, кто-то закричал слева, с пьяным азартом кидаясь наперехват неизвестно зачем. Паша отшвырнул его мимолетным скользящим ударом, завернул за угол…

Мазур полетел кубарем, не успев ничего сообразить, лицом угодил во что-то живое, теплое, шарахнувшееся, вокруг моментально начался ад — рычанье, визг, непонятное мельтешение темных тел, что-то, словно капканом, зажало правую ногу и тут же отпустило. Совсем рядом послышался дичайший вопль — это орал Кацуба, стоя на месте, поднимая Мазура за шиворот.

Все кончилось столь же мгновенно. Вдали затихал мелкий топоток, слышался визг и лай. Только теперь Мазур сообразил, что стряслось: они с маху влетели в самую середину расположившейся на ночлег собачьей стаи, оттаптывая лапы, хвосты и головы…

— Посвети, — сказал он. — Меня вроде цапнули…

Паша посветил:

— Ерунда, даже штаны не порвала… А ты?

— Да это я просто так орал, — сказал Кацуба. — В порядке запугивания. Не стрелять же было в них… — Его прошиб чуть-чуть истерический смешок: — Мужики, названия этому идиотству я и не подберу. Три профессионала, терминаторы, убивцы, драпают по темным закоулкам от разъяренной деревенщины… Вы в конторе помалкивайте, а то засмеют и клички приклеят…

Они заржали — ситуация и в самом деле была дурацкая, скажи кто Мазуру, не поверил бы.

— А в общем, веселого мало, — рассудительно сказал Кацуба, отсмеявшись первым. — Эта деревенщина могла, навалившись скопом, так отмудохать… Пошли?

Они пустились в осторожные странствия по темным улицам. Пару раз пришлось обходить разгромленные магазины, возле которых стояли в ореоле вспышек милицейские машины. Один раз деловой рысцой пробежали мимо магазина, к которому милиция еще не подоспела, и из темной его глубины таскали охапками спиртное бодрые аборигены, подбадривая друг друга бодрыми выкриками. Кто-то даже гостеприимно заорал вслед:

— Мужики! Вы чего мимо? Печень, что ли, не позволяет?

— Какая, на хер, печень! — крикнул Кацуба, ускоряя шаг. — Танки идут, вы что, не слышите? Ментам на подмогу!

Сзади озадаченно умолкли, пытаясь, видимо, прислушаться к грохоту гусениц. Самое смешное, что майор накликал на свою голову. Свернув за угол, танков они, правда, не увидели, но поперек улицы, светя фарами, грузно разворачивался огромный «Урал» с брезентовым верхом, и через задний борт уже прыгали солдаты, кто-то распоряжался. Троица кинулась назад, пока не заметили. Снова свернули в проходные дворы — в таких случаях никто особо не станет разбираться, не помогут и удостоверения, прикладом по хребту схлопочешь раньше, чем успеешь объявить о своей сопричастности к славной российской армии…

— Стоп! — радостно объявил Кацуба. — Чего нашел!

Он обошел вокруг «Жигулей» темного цвета, хозяйственно попинал колеса, отобрал у Паши фонарик, посветил внутрь, присмотрелся и заключил:

— Сдается мне, поедет… У кого перочинник?

Повозившись немного, он распахнул дверцу.

Мазур по привычке ожидал остервенелого воя сигнализации, но машина безмолвствовала — пока они залезали, пока Кацуба, копаясь под приборной доской, соединял провода.

Отчего-то охватило покойное чувство безопасности — казалось, они обрели дом, хоть и крохотный. Заскрежетал стартер, мотор довольно быстро завелся, и Кацуба, включив фары, выехал со двора.

— Хамим… — покачал головой Паша.

— Есть вариант получше? — хмыкнул Кацуба. — Не пешком же десять верст топать? Давай руководи, штурман…

Он лихо вел машину, срезая углы, объезжая болтавшихся посреди улицы пьяных, заранее сворачивая в переулки, стоило впереди замаячить милицейским мигалкам, мурлыкал громко:

Ще не вмерла Украина,

И слава, и воля,

Ще нам, браття-молодци,

Усмихнетця доля…

Душу, тило мы положим

За свою свободу

И покажем, що ми браття

Козацького роду…

— Слушай, козаче… — напряженно отозвался с заднего сиденья Паша. — Скоро уже выезд из города, если там патруль…

— То у нас там спросят документы… — подхватил Кацуба. — А у нас их для тачки-то и нету… Ладно, чуть что — головы пониже.

Он затормозил, вылез, сзади послышался звон стекла.

— Что это он?

— Подфарники бьет, — догадался Мазур.

Действительно… они издали увидели мигающий синий маячок, потом в лучах фар показался развернутый носом к городу уазик, перекрещенные матово блеснувшими белыми ремнями милиционеры.

— Держись, орлы… — сказал Кацуба.

Он резко сбросил скорость, повинуясь сигналу жезлом, включил правый поворот и стал аккуратненько притирать машину к обочине. Резко нажал на газ, машина прямо-таки прыгнула вперед, вильнула, чтобы не сбить бросившегося в сторону гаишника, на миг Мазуру показалось, что правые колеса отрываются от земли — и в ближнем свете фар замелькали колеи, пучки невысокой травы, рытвины, машину подбрасывало так, что они колотились макушками о крышу, мотор ревел, померещилось даже, что жигуленок несется кенгуриными прыжками…

— Что там? — заорал Кацуба, подпрыгивая, вцепившись в руль.

— Катят! — крикнул в ответ Мазур, ухитрившись обернуться. — Мигалка следом, но далеко!

Кацуба прибавил газу, хотя они и так неслись чуть ли не со скоростью крылатой ракеты. Мазур не мог не оценить виртуозности, с какой майор несся по разъезженным колеям. Далеко позади послышалось вытье сирены — как будто погоня всерьез подозревала, что дичь дисциплинированно остановится при этих грозных звуках. Наплевать, главное — не успели сразу открыть пальбу, а теперь и пытаться нечего, разрыв приличный, не попадут при любом раскладе…

Остававшиеся до порта километры преодолели, казалось, в полминуты, перед воротами Кацуба сбросил скорость, и после бешеной гонки показалось сначала, что машина ползет по-черепашьи. Миновав вахтерку, снова помчались, лавируя меж начавшими прирастать к рельсам кранами, кучами мусора и железными бочками, брошенными в самых неподходящих местах.

— Ну, все, — сказал Кацуба, резко затормозив. — Дальше пешочком, без помпы…

Он отвел жигуленок в сторону, спрятав его за штабелем бочек, тщательно протер платком баранку, и они рысцой, то и дело оглядываясь, припустили к девятому пирсу, где даже ночью можно было без труда определить, что «девятка» являет собою оазис относительного порядка и некоторого процветания: над оградой светились призрачно-белым гроздья прожекторов, ворота закрыты наглухо, а из освещенной сторожки показался хмурый охранник, оказавшийся трезвехоньким и при нагане.

Правда, он изрядно поворчал, бдительно разглядывая все три пропуска, но пропустил, когда пропуска подкрепили удостоверениями. Поднимаясь на крылечко, они еще успели увидеть, как позади, между кранами и бочками, суетится милицейская машина.

Пройдя еще метров триста вдоль пирса, с несказанной радостью узрели «Морскую звезду» и почувствовали себя дома.

Глава двадцать четвертая

Под высоким андреевским стягом…

Кацуба не находил себе места — размеренно кружил вдоль стен, как зверь в клетке, и Мазур стал опасаться, что у него рано или поздно закружится голова. Однако из субординации не лез с репликами, изображая, как писали в старинных театральных программках, персонажа «без речей». Он вполне понимал, что гнетет майора, у самого на душе было неспокойно.

Шантарск молчал. Радист «Морской звезды» все последние полчаса пытался связаться с радиостанцией глаголевского ведомства, но ответа не получал, как ни старался. Нутром военного Мазур чувствовал, что это ненормально, что такого просто не может быть: в мирное время, если не произошло ни природных катаклизмов, ни глобальных перемен, радиостанция обязана хотя бы подтвердить прием, радисты несут дежурство круглосуточно, обязаны существовать запасные передатчики, правила на случай неожиданностей…

— Классическая фраза, — сказал Кацуба, продолжая кружить. — «Из-за всех этих хлопот и перемен никто не вспомнил о разведвзводе…» Не помнишь, откуда это? Какой-то роман…

— Не помню, — сказал Мазур. — Хотя в голове что-то вертится…

— Сходить в радиорубку, что ли?

— Сходи, — столь же безучастным тоном откликнулся Мазур, видя, что от него ждут моральной поддержки хотя бы в виде бесцельного сотрясения воздуха звуковыми колебаниями, или, выражаясь не столь заумно, полагается хоть что-то вякнуть.

Кацуба подумал, развернулся к двери, потоптался еще пару секунд, но все же вышел. Мазур уставился в иллюминатор. По его внутреннему убеждению, дела шли не столь уж плохо — само по себе это молчание еще ничего страшного не означает, потому что не связано с незамедлительным принятием решения. Бывает хуже — когда остаются считанные минуты, вот-вот должен поступить приказ в недвусмысленных формулировках «или-или», но радист, зажавший ладонями наушники, застыл соляным столбом, и внутри все вымерзает от яростного ожидания. Как на его первой настоящей акции — когда они сидели на третьем этаже иссеченного осколками здания, вода в канале то и дело взлетала фонтанами от снарядов малокалиберных пушек, атакующие подошли настолько близко, что среди автоматной трескотни явственно различался яростный рев «Джой Бангла», один шальной броневик уже прорвался в порт и носился меж пакгаузов, паля во все стороны, уворачиваясь от лупивших по нему гранатометчиков. Водяной держал палец на кнопке, а в углу хрипел раненый часовой, которого никто не спешил добивать, потому что все боялись пропустить сигнал. Черный юмор был в том, что они-то как раз играли на стороне атакующих, а не обороняющихся — о чем обе стороны и не подозревали — и рвануть без приказа заложенные заряды было никак не возможно: в последний миг могло оказаться, что надлежит не взрывать, а воспрепятствовать взрыву. А потом оттуда еще предстояло выбраться так, чтобы ни одна живая душа не узнала о непредусмотренных правилами игры фигурах, тенями промчавшихся по доске.

Рванули в конце концов, и даже выбрались. Философски рассуждая, все оказалось зря, потому что победители, которым они подыгрывали, через малое время, как водится, начали истреблять друг друга в череде нелепых переворотов. Но это уже другая история, а если что не так, не наше дело, как говорится — Родина велела…

Редко случалось, чтобы он столь остро ощущал географию, пространство — до Шантарска добрые две тысячи километров, до Мурманска не ближе, зато к полюсу он оказался так близко, как никогда прежде.

Одно утешало: впервые за все время их одиссеи «Морская звезда» оказалась в столь спокойном месте, на пирсе, огороженном бетонной стеной с колючей проволокой, запертыми воротами и серьезно бдящими охранниками. Никто не митинговал на причале, не лез в душу, не надоедал. Должно быть, примерно по тем же соображениям именно здесь ошвартовался белый красавец «Федор Достоевский», опустившийся-таки по Шантаре к океану, чтобы заплатившему валютой зарубежному народу (а также отдельным представителям отечества) не докучали общением аборигены. «Достоевский» красовался совсем неподалеку. Мазур со своего места, не вставая, видел, как в неведомо зачем привезенный сюда с Большой земли красный «Икарус» грузятся немногочисленные туристы — те, кто по собственному желанию захотел осмотреть Тиксон, надеясь, должно быть, на крутейшую экзотику. В городе наверняка уже навели порядок, а может, и восстановили линию электропередачи, но все равно сыщется немало выбитых витрин. Да и сгоревший музей благолепия не добавляет. Интересно, зачем их вообще пустили в город. Видимо, скрепя сердце решили показать, что пресловутый «железный занавес» окончательно сдан в металлолом и жители братского зарубежья могут шататься везде, где им заблагорассудится. Наверняка ухитрятся провезти их так, чтобы объехать за километр и погорелый музей, и наиболее уныло выглядящие магазины, — не привыкать…

Вошел Кацуба. Мазур не стал спрашивать — все было ясно и так. Майор с преувеличенно бодрым видом прошелся по каюте — на сей раз для разнообразия наискосок, выглянул в иллюминатор:

— Знакомых не видно?

Мазур покачал головой.

— Последние известия. Линию поправили в ударном темпе. А в городе относительный порядок. Только мэр буйствовал, требуя наших скальпов, но силовики вежливо разводят руками и кандалы на нас надевать не спешат. Зато по столичному телевидению уже, быть может, сегодня вечером все здешние сенсации будут изложены с соответствующими комментариями. Огребет начальство положительные эмоции…

— Как ты думаешь, почему они молчат?

— Мон колонель… — досадливо поморщился Кацуба. — Удивляюсь я тебе, право: четверть века таскаешь погоны и все еще пытаешься понять начальство? Прогуляться не хочешь?

— Куда?

— Схожу к портовикам, попытаюсь звякнуть по обычному телефону. Должен же хоть один дежурный оказаться на месте? Я, конечно, к нынешним временам отношусь со всем омерзением, но не поверю, чтобы нашу контору в одночасье отменили и выкинули на улицу… Идешь?

— А, пошли, — сказал Мазур. — Не торчать же здесь…

— Подышим воздухом, пройдемся, Величко обещал, что проблем с телефоном не будет…

Вошел матрос и с порога сунул Кацубе бумажку, пояснив:

— Только что приняли.

Мазур деликатно отодвинулся, чтобы не косить глазом в секретные бумажки, на каковые ему по нынешнему своему положению глядеть не полагалось.

— Интересные дела, — сказал Кацуба, изучив радиограмму.

— Что там еще на нашу голову?

— На нашу, к счастью, ничегошеньки пока. А вот наш капитан в затылке сейчас скребет со страшной силой, и я его понимаю… Вариант под незатейливым названием «четвертый».

— Это что такое?

— Легализация корабля. Капут легендам. Капитану предписано из столицы… Под высоким Андреевским стягом и девизом: «Авось!»

— А мы?

— Что до нас, тут ситуация несколько пикантная, — сказал Кацуба, напяливая куртку. — Приказ касается только корабля и команды, про нас ни словечка, мы ведь не в столичном подчинении. Да и потом, где ж для нас мундиры-то взять?

Когда они спускались по трапу, на корабле уже полным ходом внедрялись перемены — на кормовом флагштоке поднимали Андреевский флаг, за каковой процедурой надзирал Степан Ильич, оказавшийся капитан-лейтенантом. Вахтенный у трапа щеголял в полной форме, лихо заломленной бескозырке и с автоматом на плече. Собственно, все внешние перемены этим и должны были исчерпаться.

На «Достоевском» не прошел незамеченным «ряд волшебных изменений» — пара дюжин зевак наблюдала с кормы, щелкая фотоаппаратами. Притворившись, что они тут люди совершенно посторонние, Мазур и Кацуба с независимым видом направились к четырехэтажному зданию, откуда портовики еще пытались чем-то управлять.

— Ты тут поскучай, а я постараюсь быстренько обернуться, — сказал Кацуба и взбежал по выщербленным ступенькам.

Мазур остался скучать. Море немного волновалось, но по соответствующей шкале это равнялось одному баллу, не более. Небо оставалось ясным, корабли стояли у пирса, словно полузабытые слоники, приносившие якобы счастье, — как ни смотри, справа налево или слева направо. «Федор Достоевский», красивый и белоснежный, «Морская звезда», никак не способная с ним тягаться, но все же не напоминавшая угольную баржу, и безымянный пограничный сторожевик под номером двести семнадцать. На нем тоже заинтересовались творящимися с «Морской звездой» метаморфозами — двое моряков в куртках с меховыми воротниками и низко нахлобученных фуражках вышли на палубу, обогнули пулемет на турели и, остановившись на носу, задумчиво созерцали, как полощется на прохладном северном ветру белый флаг с Андреевским крестом.

Мазур подозрительно покосился на остановившегося совсем рядом детину, по облику и повадкам классического нового русского. И не сразу опознал Пашу, — в джинсовом жилете поверх элегантного свитера, затемненных очках, при каком-то немыслимо ярком шарфе.

Паша как ни в чем не бывало поднялся по ступенькам, достал сигарету:

— Дай прикурить. Это я не ради конспирации — и в самом деле зажигалку забыл в старых джинсах. Ничего, в буфете куплю… Майор где?

— Там где-то, — Мазур ткнул большим пальцем за спину. — Звонит. Тебе бы еще сотовый телефончик…

— Э, нет, это уже перебор…

— Внедрился, судя по виду?

— Ага. Сунул там одному лакею достаточное число бумажек — и моментально отыскалась каютка. Не высший сорт, ну да мне не приемы там устраивать… Ага! Глянь-ка!

У трапа «Достоевского» остановился белый японский микроавтобусик, и оттуда вылезла теплая компания — Джен со своим напарником и Даша Шевчук, все с внушавшими уважение импортными спортивными сумками. С раскованно-светским видом поднялись по трапу.

— Интересно, — сказал Паша. — Зачем трем человекам четыре каюты? Рыжая определенно насчет четырех старалась… Ладно, раз такое дело, взойду-ка я тоже на борт… Скажешь майору. Бай!

И вразвалочку побрел к «Достоевскому», оглядывая его с таким видом, словно раздумывал, не купить ли супруге в подарок к Восьмому марта именно этот кораблик.

Появился Кацуба.

— Ну, на Шипке все спокойно?

— Ага, — оглянувшись, сказал Мазур. — Паша только что появлялся. Закрепился на борту, сунул кому-то денежки, и обустроили его мгновенно.

— Ну вот, а жеманился…

— И конкуренты нагрянули. Даша со штатниками. Уже на корабле.

— Только трое?

— Я только троих видел. Никого с ними больше не было.

— А кают заказывали четыре…

— Да, Паша тоже удивлялся… Ну?

— А что там «ну»? — протянул Кацуба. — Хорошая новость — контора, судя во всему, на месте и продолжает функционировать. Плохая новость — у дежурного никаких инструкций персонально для нас. Не станешь же открытым текстом требовать, чтобы отыскал Глагола, по этой линии все равно серьезных разговоров вести нельзя. Я доложил, конечно, наши новости — несколько метафорично, ну, да умные люди поймут, пленочку прослушав…

— Диспозиция? — спросил Мазур.

— Какая может быть диспозиция в такой ситуации? Поступаем строго по уставу: выполняем все отданные допрежь приказы до поступления новых… Поскольку мы еще кое-что недовыполнили, надо приступать. Конкретнее — будем обследовать «Ладогу».

— А на хрен? — тоскливо вопросил в пространство Мазур.

— Мой друг, прекрасно понимаю обуревающие вас сомнения. Я и сам плохо верю, что на «Ладоге» обнаружится нечто интересное. Но приказ у нас был недвусмысленный: обследовать все три корабля. При том что возможностей для нормальной работы в городе у нас в одночасье не стало, выбор небогат… А люди мы военные. Ничего, не журись. Я тут поразмыслил и пришел к выводу, что ничегошеньки мы не запороли и нигде не напортачили. Делали в этих условиях все, что могли. Выяснили все, что могли. А с тебя вообще спрос невелик: тебе говорили погружаться, и ты исправно делал «бульк», как то глюкало из анекдота…

Однако он был угрюм, и Мазур прекрасно понимал, что гнетет майора: доказать, будто ты сделал все, что мог, иногда бывает чертовски тяжело, начальство сплошь и рядом склонно считать, что оно тебя отправило на задание не затем, чтобы ты педантично и четко выполнял приказы, а для того, чтобы ты совершал чудеса, желательно в немереном количестве. Хотя прямо этого и не говорится, большинство начальственных резолюций на рапортах, равно как и разносов, сводится к сей нехитрой истине: отчего вы, такие-сякие, совершили мало чудес?

— Слушай, — сказал он осторожно. — Коли уж теперь кораблю велено выступать в своем подлинном обличье… Может, всеми наличными силами высадить десант на тот островок? Смотришь, и найдем что-то интересное…

— Если найдем, — сказал Кацуба, подумав. Великодушно добавил: — Мысль, по идее, неплохая. Но после того, как они в хорошем темпе превратили своих жмуриков в жертв нашей неосторожности, я к ним начинаю относиться, как к твердым профессионалам. А у хорошего профессионала должно что-то быть припасено в загашнике против лихой высадки десанта средь бела дня, я не об отражении штурма огневыми средствами говорю… Хотя… Ты знаешь, не мешает пройти мимо и посмотреть в бинокль, что там нынче творится. В конце-то концов, нам никто не запрещал плавать в тех местах, это Величко в хреновом положении. Пошли, вдруг да радист наконец достучался…

Глава двадцать пятая

Тяжелая артиллерия

Он поднял воротник и направился к кораблю. Мазур немного замешкался, выбрасывая окурок в урну, — и первым заметил далеко слева, у ворот, некое оживление. Остановился, присмотрелся и окликнул майора:

— Не по нашу ли душу?

Кацуба остановился, взглянул туда, куда указывал Мазур. От ворот, успевших уже закрыться, надвигались ало-синие вспышки мигалки, чрезвычайно похожей на милицейскую.

— Ходу, — не мешкая, распорядился майор. — Если что, лучше уж сидеть на корабле, он сейчас — территория воинской части со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Они взлетели на борт — вахтенный торопливо посторонился, заняли удобную позицию и принялись наблюдать. Вскоре к ним присоединился Степан Ильич с неизменной трубочкой.

Впереди катила милицейская «восьмерка», она-то и мигала вспышками, следом горделиво плыла черная «Волга» мэра, а замыкали кавалькаду темно-синий автобусик «газель» и два японских микроавтобуса, белый и перламутрово-серый.

«Восьмерка» проехала немного дальше, но автомобиль мэра остановился как раз напротив трапа «Морской звезды». За ним притормозили фургончики, выдерживая интервал. Враз распахнулись все дверцы, повалил народ. Мазур мгновенно узнал нескольких репортеров — правда, народу с камерами прибавилось, среди них были и незнакомые.

Из «газели» вылезли субъекты, не обремененные атрибутами журналистики, — в хороших пальто, при галстуках, один даже с роскошной кожаной папкой, украшенной непонятной монограммой.

Выскочил мэр, предупредительно придержал дверцу перед своим спутником. Кацуба громко откашлялся:

— Только этого гандона, господа офицеры, нам не хватало для полного счастья…

— Н-да, — с чувством сказал капитан-лейтенант.

Сначала Мазур не врубился, но вскоре опознал старика с крючковатым носом и худой черепашьей шеей, оглядывавшегося с победительным видом фельдмаршала, только что взявшего на шпагу вражескую крепость. Один из динозавров и мамонтов перестройки, ухитрившийся до сих пор удержаться на волне, хотя множество его былых сподвижников улетучились из большой политики, как призраки после третьего петушиного крика, — кто затерялся в сытой безвестности, нахапав вдоволь и счастливо избежав связанных с этим неприятностей, кто дирижировал микроскопическими партийками, в которые превратились былые демократические орды, кто подыскал теплое кресло вдали от демоса. Старикан же был непотопляем — он до сих пор мелькал на трибунах и телеэкранах, болтался в Европах и прочих заграницах, украшая себя огромными жестяными орденами с громкими названиями вроде «Трубадура чести», громогласно борясь за права человека — главным образом того, что с бомбой или пулеметом героически сопротивлялся злокозненному «федеральному центру». Везде, где по окраинам страны вспыхивали конфликты, рано или поздно появлялся крючконосый старик, взасос лобызавшийся в бункерах и схронах с самозваными генералиссимусами и ряжеными «полковниками». В армии к нему относились, как к бледной спирохете, о чем, правда, на публике помалкивали, чтобы не оказаться в глазах европейского общественного мнения врагами свободы и гуманизма…

Мэр подхватил седого монстра под локоток и потащил к трапу «Морской звезды», что-то энергически нашептывая на ухо и делая размашистые жесты с таким видом, словно предупреждал случайного путешественника о кишащих в ближайшей речке крокодилах. Старик столь же энергично кивал, но вид у него был хищно-бодрый: какие крокодилы, батенька, переживем…

Оба полезли по трапу, за ними, приотстав на пару шагов, поднимался человек с папкой. Журналисты, рассредоточившись, запечатлевали это историческое восхождение.

Часовой, как и полагалось, загородил дорогу:

— Проход воспрещен, военный объект!

Мэр рванулся вперед с таким видом, что сомнений не осталось — нарывался на скандал, прямо-таки жаждал получить прикладом по фейсу, чтобы красные сопли фотогенично разбрызгались…

Степан Ильич молча взглянул на майора.

— Пропустить на палубу, — распорядился Кацуба тихо. — Посмотрим, с чем приперлись…

Старпом с невозмутимым видом подошел к часовому, что-то шепнул на ухо и, когда тот отодвинулся, встав вполоборота, в лучшем стиле господ офицеров русской императорской армии отдал честь:

— Капитан-лейтенант Видьманов, старший помощник капитана. Чем могу служить?

Мэр рванулся вперед:

— Перед вами — известный правозащитник, депутат Государственной думы!

— Догадываюсь, — безмятежно сказал старпом. — Телевизор иногда смотрю. Чем могу служить?

— Господин депутат хочет осмотреть корабль.

— На предмет? — невозмутимо спросил старпом.

— Кто здесь командует — вы или эти субъекты? — мэр кивнул на Кацубу с Мазуром, скромно стоявших в сторонке.

— В том, что касается проведения подводных работ — товарищ майор, — старпом кивнул на Кацубу.

— Товарищи на фонарях висят! — рявкнул мэр.

— Да что вы говорите? — изумился старпом. — Сколько ни наблюдал фонарей, никаких висящих…

— Хватит, — сказал поганый старец и кивнул Кацубе: — Подойдите.

Кацуба приблизился вразвалочку, оскорбительно неторопливо, дернул головой так, что это могло сойти и за приветствие:

— Майор Проценко, Шантарский военный округ. Проводим согласно приказу обследование затонувших кораблей. Изложите ваше дело, господин депутат, только умоляю вас, экстрактно — нам через десять минут выходить в море…

— Я уже наслышан, что вы там натворили…

— Вот как? — с издевательской вежливостью спросил Кацуба. — Быть может, поделитесь информацией? Потому что я совершенно не в курсе…

— Издеваетесь?

— Резюмирую.

— Всю эту компанию давно пора посадить, — сообщил мэр. — Город взбудоражен, народ требует….

— Там случайно митинги не гремят? — спросил Кацуба. — С требованием расстрелять нас, как бешеных собак?

Кацуба взглядом приказал часовому придвинуться к трапу, по которому сделал было попытку взойти один особенно настырный оператор. Часовой понятливо кивнул, перевесил автомат на шею и встал, расставив ноги, словно позировал для плаката «Граница на замке». Репортер дрогнул, вернулся на пирс.

— Ну и как обстановка в городе? — спросил Кацуба мэра. — Насколько я знаю, никаких газов так и не объявилось…

Мазур оглянулся — зевак на палубе «Достоевского» заметно прибавилось, хотя вряд ли кто-нибудь понимал, что происходит.

— У меня уже нервов не хватает общаться с этими… — горестно сказал мэр старику.

— Держите себя в руках, Павел Степанович, — ободряюще сказал ему столичный гость, выполнявший здесь, надо полагать, роль тяжелой артиллерии из резерва главного командования. — Этих молодчиков моментально приведем в божеский вид, опыт имеется… Майор, как вы объясните все здешние безобразия, связанные с вашей деятельностью?

Глядя в упор на мэра, Кацуба изрек:

— Знаете, это чисто медицинский вопрос, я тут некомпетентен, в чем честно и признаюсь…

— Хватит! — рявкнул старик с неожиданным задором. — Перед вами депутат и глава комитета! Извольте не паясничать!

— Так точно! — ответил Кацуба в тон.

В сторонке остановился капитан, но не вмешивался, созерцал происходящее, заложив руки за спину.

— Согласен, — сказал Кацуба самым нормальным тоном. — Объясните только, господа, что вам, собственно, нужно?

— Не притворяйтесь, — сказал старик. — О том, что вы здесь успели натворить, известно уже не только широкой общественности, но и за границей. Народ вправе требовать разъяснений. Я здесь нахожусь для того, чтобы осуществлять надзор за вашей работой.

— По какому праву?

— По праву народного избранника, — отрезал старик.

— И по праву избранного народом руководителя, — добавил мэр, утверждаясь рядом со столичным собратом в гордой позе, какую, должно быть, по его разумению должен был иметь надзирающий народный избранник.

— Тысяча извинений, конечно… — сказал Кацуба. — Но здесь все-таки военный объект, и было бы крайне желательно увидеть какой-нибудь документ, позволяющий вам здесь находиться и, как вы изволите выражаться, надзирать…

— А вы попробуйте нас отсюда убрать! — взвизгнул мэр, бросив взгляд на репортеров.

Кацуба широко улыбнулся, развел руками:

— Помилуйте, мы же не звери… Никто вас не собирается отсюда убирать. Лицезрейте, бога ради. Сейчас мы с коллегами пойдем попить чайку, потом будем играть в шашки, кроме того, в планах на сегодняшний день — конкурс на лучшее исполнение матерных морских частушек на известную тему «Садко и царь морской». Всегда рады гостям, приглашаем на чаек, каковой можете пить вдоволь, и даже, как выражался классик, домой взять… Вот только с ночлегом обстоит хуже — лишних коек не предусмотрено, придется вам на полу…

— То есть как это — чаек, частушки… — вскрикнул мэр с обескураженным лицом. — Вы же только что сказали, что собираетесь выходить в море…

— Вы меня неправильно поняли, — приятно улыбнулся Кацуба. — Это завтра мы собирались в море. А сегодня по плану профилактика винта с удалением с его поверхности кавитации, корректировка магнитного меридиана… — он запнулся, обернулся к Мазуру.

— Удаление накипи с клотика, — охотно подсказал тот. — Продувка девиации, кренгование бушприта и множество других столь же необходимых работ…

— Что вы из нас идиотов делаете! — ощерился мэр.

— Вот уж чем я не намерен заниматься… — сказал Кацуба. — Видите ли, господа, я не сомневаюсь, что народные избранники имеют право надзирать. Однако подозреваю, что даже депутаты Государственной думы не в состоянии заставить нашего капитана выйти в море, а капитана Микушевича, — он показал на Мазура, — погружаться на глубину тридцати пяти метров. Не говоря уж о том, что самая демократическая общественность не в состоянии проконтролировать, что капитан Микушевич погрузился именно на тридцать пять метров, а не гоняет селедку на глубине в четыре фута…

Мэр попросту наливался злобой — зато столичный гость быстро стал соображать, что их не столь уж хитро загнали в цейтнот. Мазур долго наблюдал за ним и пришел к выводу, что старик, безусловно, сволочь — но не дурак.

Он, не тратя больше времени на перебранку, повернулся к человеку с кожаной папкой. Тот, правильно истолковав немой призыв, шагнул вперед, как-то удивительно ловко оттеснил в сторонку мэра, подхватил Мазура и Кацубу под руки:

— Отойдемте, господа офицеры… Капитан Рузаев, уполномоченный местного отделения ФСБ.

— Очень приятно, — сказал Кацуба. — Наручники принесли?

Капитан поморщился:

— Ребята, давайте поговорим, как свои люди… Без пикировок. Все мы, в конце концов, офицеры….

— Ну, и как вам глянутся, на офицерский взгляд, эти вот монстрики? — поинтересовался Кацуба. — Не бойтесь, я вас демократам не заложу…

— Майор, давайте по-деловому…

— Давайте, — согласился Кацуба.

— Вы прекрасно знаете, сколько вокруг вас наворочено грязи…

— Наслышан.

— Половина вот этих, — он показал на стеклянные очи камер, — из Москвы. Прилетели с депутатом. Вон тот и тот — западные корреспонденты. По телевизору, по первой программе, уже прошла первая информашка о здешних треволнениях… Оно вам надо? Вы, по-моему, действительно собирались отплывать?

— А что, намерены препятствовать? Между прочим, в момент диверсии на ЛЭП…

— Я уже знаю, где вы в тот момент находились, — раздраженно бросил капитан. — И все равно вокруг вас нагнетается нездоровый ажиотаж, наше начальство оборвало телефоны, теперь еще и этот столичный десант…

— Вам тоже тяжело, — кивнул Кацуба с непроницаемым лицом. — Я понимаю.

— Майор, бросьте вы… Этот не отцепится. Можете вы взять его в рейс? Показать судно? Пусть убедится, что никакого оборудования для подъемных работ у вас нет…

— Вы думаете, удастся ему это доказать? — серьезно спросил Кацуба.

— Постарайтесь. Это в ваших же интересах. Вся эта история, признаюсь по секрету, получила в столице огромный резонанс, разворачивается грандиозный скандал. Я не буду перечислять всех, кто витийствует, мечет громы и молнии, вам это, в конце концов, вряд ли интересно…

— Я и сам могу составить примерный списочек.

— Тем более, — сказал Рузаев. — Вы, насколько я понимаю, далеко не закончили работу? Вам еще придется пробыть здесь какое-то время… И ваше начальство, сдается мне, вряд ли обрадуется, если вы попадете под следствие… Я вполне серьезно, майор. Вы можете попасть под следствие. Хотите, выдам вовсе уж келейную тайну? На высоком уровне готовятся решения об удалении отсюда базы и создании того самого экологического заповедника. Вас может затянуть в водоворот грандиознейшей межведомственной склоки…

— Ладно, — сказал Кацуба. — Я приведен в нужное состояние, открыт для убеждения…

— Покажите ему все документы по вашим работам, возьмите с собой, пусть созерцает с умным видом. Москва нас просила оказать все возможное содействие…

— Да бога ради, — сказал Кацуба. — Я-то думал, вы нечто жуткое попросите… Только баш на баш — уберите с борта этого идиота, олдермена засраного… Уж его-то я выносить не в состоянии.

— Ну, это нетрудно… Значит, договорились?

Он шагнул к мэру, ухватил его за локоток, отвел к борту и принялся что-то втолковывать. К удивлению Мазура, мэр не перечил — видимо, гэбэшник с ходу выдумал какое-то невыносимо важное дело, требовавшее их присутствия в Тиксоне. Что-нибудь в этом роде. Вскоре мэр, в свою очередь пошептавшись со стариком, шагнул в сторону трапа.

— Итак, все уладилось, господин депутат, — словно бы радостно сообщил Кацуба. — Сейчас мы снимаемся с якоря. Планируется погружение к затонувшему судну под названием «Ладога». Я ужасно извиняюсь, но у нас просто не хватит места, чтобы взять с собой всех этих господ… — он указал на журналистов, снимавших мэра, гордо сходящего с трапа с таким видом, словно он только что принял капитуляцию «Морской звезды». — Самое большее — парочку. Вас устраивает? Или, быть может, боитесь с нами отправиться?

— Молодой человек, я вас и при советской власти не боялся! — гордо заявил старик.

— Следовательно, я могу командовать отправление? Ах да, четвертая власть… Вон тот и тот вас устроят?

— Устроят, — величественно кивнул депутат.

Кацуба повернулся к старпому:

— Степан Ильич, пригласите вон тех молодых людей и можем отваливать…

Глава двадцать шестая

Океан

— Настроение пакостное, — сказал Кацуба. — Так и давит…

Мазур покосился на него — и промолчал. Хотя сам давно уже испытывал схожие симптомы: голова была тяжелая, сердце прямо-таки сводило от тупой, трудно поддававшейся определению тоски. Вот именно, что давит. Лучшего слова не подберешь. Он слишком долго занимался войнами, пусть и необъявленными, к тому же прекрасно знал историю войн прошлых, случившихся задолго до его рождения. И помнил, как часто подобное состояние души оказывалось не признаком повышенной мнительности, а вполне реальным предвестником предстоящего несчастья. Наверняка и Кацуба, поделись Мазур с ним своими мыслями, подыскал бы не меньше многозначительных примеров — он ведь тоже профессионал. Пятьдесят лет необъявленных войн — и контракт на весь срок…

Только ни к чему это — делиться хворями. Ничего изменить нельзя, в море выходить так или иначе придется. У Кацубы на лице написано, что приказ выполнять он будет, как бы ни давило под ложечкой…

И правильно. Мазур сам бы так поступил. Но до чего на душе муторно… Еще и оттого, что погода прекрасная, сияет солнышко, мириады бликов играют на воде, от «Достоевского» доносится бравурная музыка импортного происхождения, и на нижней палубе кишмя кишит ярко одетый, раскованный народ, охваченный радостным предвкушением приятного путешествия…

— А мы чужие на этом празднике жизни, Киса, — сказал Кацуба, словно прочитав его мысли. — Обрати внимание на объект, во-он на ту — синий низ, белый верх. Какие ножки, какие грудки, и ведь трахает же кто-то…

— Надо полагать, — безразлично отозвался Мазур.

— Американочки не видно?

— Что-то не видать.

— Рыжей я тоже не наблюдаю.

— А не могла она тебе подвесить дезу? — спросил Мазур. — И нет ее сейчас на «Достоевском», вообще туда не собиралась…

— Могла, конечно, — подумав, кивнул Кацуба. — Ну, а что прикажешь делать? Ежели не на чем ее приловить… Остается выполнять последний приказ, пока он не будет отменен.

Мазур оглянулся — два матроса убирали трап, третий возился с причальным канатом. Давящая тоска никак не проходила.

— Честно говоря, не пойму, почему мы до сих пор живы, — вдруг признался он. — По всем раскладам давно следовало бы нас прикончить. До главной разгадки не докопались, но все равно, чересчур много знаем…

— Скажу тебе по секрету, я и сам ломаю голову, отчего это мы в добром здравии, — ничуть не удивившись, откликнулся Кацуба, глядя на удаляющийся причал. — Хоть и противоестественно так думать, но сидит занозой в подсознании — а отчего это ты жив? Да вдобавок другое мучает. Не могу отделаться от впечатления, будто что-то упустил. Все кусочки перед тобой, нужно только ухитриться их сложить, а этого-то и не получается… Знаком с такой ситуацией?

— Знаком, — кивнул Мазур. — Бывало.

— Может, подкинешь идею на свежую голову? Насчет сейнера у тебя была вполне приемлемая версия…

— Не получится, — признался Мазур. — Настроение — хоть вешайся, какие уж тут озарения…

— Жаль, — искренне сказал Кацуба. — И у тебя, значит, тоже… Ждешь какой-то пакости, а?

— По-моему, дождались, — сказал Мазур, чисто случайно заметивший наметанным глазом некое движение по левому борту. — Вон там…

Кацуба взглянул и тихо выругался.

Прямо на «Морскую звезду», еще не успевшую далеко отойти от причала, неслись моторки, ополоумевшими торпедами выходя на встречный курс. Мазур машинально сосчитал — четыре штуки. Три отечественные дюральки в облупившейся краске и флагман — шикарная надувная лодка, красно-белая, вместительная, с отличным подвесным мотором. Когда они приблизились, Мазур узнал некоторых знакомых — «цвет интеллектуальной эссенции», как говаривал классик, головка здешних «зеленых». А на носу красно-белой моторки в позе адмирала Нельсона гордо выпрямился импортный шизик Кристиансен, он размахивал каким-то непонятным флагом, даже без бинокля можно было различить, что конопатая физиономия варяга сияет боевым задором, бросавшим его под полицейские дубинки в разных частях света. Он что-то орал, но за ревом моторов не удавалось расслышать ни слова. Остальные тоже горлопанили кто во что горазд, двое пытались развернуть во всю длину своей моторки какой-то транспарант, содержавший, надо думать, ритуальные проклятья по адресу обнаглевшей военщины. Транспарант, выполненный на рулоне плотной бумаги, парусил, то и дело сминался, мелькнули крупные алые буквы ПОЗОР… а дальше прочитать не удалось, смялся окончательно, разорвался пополам, «зеленых» это ничуть не смутило, завопили еще громче.

«Морская звезда» замедляла ход — моторки выписывали дикие зигзаги, проносясь перед самым форштевнем, возникая совершенно неожиданно то справа, то слева. Кто-то размахнулся, но небольшой предмет — вроде бы полная бутылочка чернил — до борта корабля не долетел, булькнул и утонул.

Больше всего это напоминало мельтешение туземных челнов вокруг фрегата, впервые заглянувшего в неведомые европейцам южные моря, — искаженные лица, неразборчивые крики, еще что-то полетело на палубу. Не долетело. Утонуло. «Так и гранату кинут, — пронеслось в голове у Мазура. — И лови их потом…»

Он, однако, не отодвинулся от борта — соображал, что в такой ситуации можно сделать, и не мог придумать. Кацуба показал ближайшей лодке недвусмысленный жест, понятный каждому, кто знаком с импортными фильмами. Там заорали, вразнобой отвечая тем же.

Мазур оглянулся. На «Достоевском», находившемся не дальше чем в полукабельтове, толпился народ, во все глаза таращась на бесплатное развлечение, можно было разглядеть самое малое три видеокамеры, прилежно запечатлевавшие спектакль. Если все это затеяно теми же укрывшимися за кулисами кукловодами, лучшей мизансцены и не придумать: передовая общественность протестует против шпионских игрищ, наглядно демонстрируя успехи России на пути демократических преобразований. Правда, Мазур мог бы напомнить, что цивилизованные французы, когда возле района их ядерных испытаний замельтешили подобные придурки, отчего-то не стали смахивать слезу умиления, а отправили боевых пловцов, и те без всяких угрызений совести подорвали суденышко «Гринписа»…

Но вряд ли его мнением поинтересуются пешки, а о режиссерах нелепо и говорить…

Бегом вернулся Кацуба, волочивший вместе с матросом пожарный шланг. Мазур охотно кинулся помогать. Тем временем сверкающий набалдашник насоса повернулся вправо-влево, выискивая цель.

Неизвестно, был ли кто-то из атакующих свидетелем сцены в порту, когда «Морскую звезду» пытались поджечь. Но моторки быстренько разомкнулись, освобождая дорогу. По последней, не успевшей отвалить, Кацуба выпустил тугую струю, оскалясь от удовольствия.

Он все же проявил некоторую гуманность, целясь не в сидящих, а рядом с моторкой — на таком расстоянии под напором воды зеленые придурки вылетели бы за борт, как кегли. Однако их все равно щедро окатило холодной водичкой, моментально поубавившей боевого задора…

Передав брандспойт матросу, Кацуба замахал Мазуру, что-то пытаясь втолковать яростными жестами. До Мазура наконец дошло, он перебрался к левому борту, раскрыл перочинный ножик и, тщательно прицелившись, метнул в шикарную лодку Кристиансена.

Она, конечно, состояла из нескольких отсеков, но Мазур угодил метко, бело-красная тугая боковина, пробитая насквозь, на глазах опадала. Моторка враз потеряла ход, накренилась. Кристиансен пытался одновременно удержаться на ногах, грозить кулаком и поддерживать вертикально свой непонятный штандарт. Получалось плохо. Вдобавок рулевой что-то напортачил, яркая лодка, уже потерявшая прежний шик, вильнула, перевернулась…

Облезлые моторки кинулись к ней с трех сторон. «Морская звезда», воспользовавшись тем, что противник всецело поглощен спасательными работами, набрала ход. Мстительный Кацуба еще успел окатить из шланга сбившиеся в кучу лодки.

Вообще-то преимущество в скорости у моторок было нешуточное, догнать могли в два счета. Но преследовать в открытом море не стали, остались за кормой, как и готовившийся отчалить «Федор Достоевский».

…Кацуба откровенно признался:

— По совести скажу — иногда так и подмывает устроить военный переворот. В классическом виде. Сил нет больше смотреть на весь этот бардак…

— Ну, устроил, — пожал плечами Мазур. — А что потом? Мы с тобой многое умеем, однако, как справедливо заметил компетентный товарищ, государство вести — не мудями трясти. И залезет в бархатное кресло очередная сволочь. Не нас с тобой поставят, надо полагать, да мы б и сами отказались…

— Уж это точно, — мрачно подтвердил Кацуба. — Я еще не рехнулся — государством управлять… Не интеллигент, слава богу, это у них каждая кухарка в министры годна…

— Вот и помалкивай. Путчист нашелся.

— Да я чисто теоретически, — сказал Кацуба. — Просто иногда обидно, при наличии завлекательных импортных примеров: де Голль, товарищ Пиночет…

— Де Голль — это, знаешь ли, истеблишмент, — сказал Мазур. — С детства в окружении хозяев жизни. Хорошая школа, что ни говори. Да и товарищ Пиночет — белая кость. На этом фоне наш генерал Пупкин как-то не смотрится. Ежели в портянку сморкаться отучился только в майорах.

— Ну, есть же аристократы в хорошем смысле слова…

— Все равно, — отмахнулся Мазур. — Ты еще Руцкоблуда вспомни. Знаешь, когда я понял в девяносто третьем, что все кончится пшиком? Не буду хвастать, но очень рано — как только узрел Макашова в дурацком беретике. Барбудос, блин… Не делают серьезный переворот в дурацком беретике…

Он перегнулся через борт, полюбовался красивым белым буруном — «Морская звезда» шла полным ходом, распарывая воду, почти не зарываясь носом. Выпрямился, обернулся к майору, чтобы закончить свою мысль…

Палуба ушла из-под ног, мигом позже ударила по подошвам с оглушительным гулом, заполнившим собой весь мир, залепившим уши, Мазура швырнуло вправо, влево, он налетел на Кацубу, все еще ничего не понимая, ударился боком о высокий фальшборт…

Увидел рядом широко раскрытые глаза майора, полные ужаса и недоумения. Палуба словно бы уехала из-под ног, вздыбливаясь, кренясь…

Все решали секунды, мыслей не было, а рефлексы работали столь быстро, что не успевали оборачиваться осмысленными формулировками. Едва удерживаясь на вставшей дыбом палубе, Мазур уцепился за щит со спасательными средствами, легко вырвал из держателей сразу несколько пакетов, выкинул за борт, оглянулся — в мозг впечаталась картинка, которую не было времени обдумывать: рубка горит, от нее осталась половина! — схватил майора за штаны и шиворот, выкинул в море, как котенка, прыгнул следом.

Вынырнул, выплюнул воду. Правая рука наткнулась на яркий, желто-красный комбинезон, плававший, словно гротескно-плоская фигура из кошмара. Ухватил за шиворот всплывшего Кацубу — тот оторопело моргал глазами, плевался водой, но был, кажется, в ясном сознании.

Холодная вода обжигала, как кипяток. Через плечо Мазур увидел, как страшно и неотвратимо оседает корабль. Волоча за шиворот майора, пытавшегося уже держаться на воде, молотившего руками и ногами по-собачьи, вцепившись зубами в комбинезон, поплыл, насколько удавалось быстро. Тонущее судно далеко не всегда оставляет воронку-водоворот, но если что — затянет качественно, сам выплывет, а вот с майором хуже…

Они вспенивали воду, словно гребное колесо старинного парохода, холода пока что не чувствовалось — стало не до того, жизнь висела на волоске…

Тут уж было не до стиля, ухитряясь время от времени оглядываться через плечо, Мазур рвался прочь — корабль оседал, тонул, надстроек уже не видно, нос высоко задрался, а там и вовсе пропал… Решающий момент.

Нет, назад их не потащило. Значит, не получилось воронки… Побарахтаемся… Мазур встряхнул майора — при этом погрузился так, что вода попала в нос, — прерывающимся голосом проорал:

— Обувь скинь! Лезь в комбез, мать твою!

Кацуба погрузился с головой — пытался нащупать шнурки — тут же выскочил пробкой, отплевываясь и кашляя. Мазур быстренько сбросил свои кроссовки, начиная чувствовать пронизывающий холод. Сцапал плавающий рядом комбинезон, принялся помогать Кацубе его напяливать. Они долго бултыхались, Мазур руководил жестами и яростным матом, мало-помалу его усилия увенчались успехом — майор в комбинезон влез, хотя честнее было бы сказать, что это Мазур его туда с превеликим трудом впихнул, словно кота в трехлитровую банку.

Настала пора позаботиться и о себе. Перехватывало сердце от обжигающего холода. Нажав нужную кнопку на комбинезоне майора, боясь, что ноги вот-вот сведет судорогой, Мазур «солдатиком» нырнул в широкую горловину. Застегнул все застежки, защелкнул две пряжки. Выпустил сжатый воздух из баллончика.

И закачался на волнах, как буек. Все было в порядке. Неподалеку плавали еще два комбинезона, но вряд ли они кому-то понадобятся — не слышно ни криков, ни плеска.

И ничего больше не видно, никаких обломков — того, что обычно остается на воде после кораблекрушения…

Только теперь он смог кое-как осознать и понять происшедшее. Взрыв. Корабль погиб. Все погибли…

Нахлынула усталость, Мазур распростерся на воде, как кусок брезента. Почувствовал, что промок насквозь — немного воды вдобавок ко всему попало внутрь комбинезона, и ничего с ней теперь не поделаешь. Ничего, это-то не страшно, в герметичной резине вскоре нагреется от тела…

Плохо только, что обзор никудышный — туго надутый комбинезон обеспечивает своему хозяину мало-мальски комфортное бытие исключительно в положении «навзничь», при попытках это положение изменить чувствуешь себя футбольным мячом, по которому сильно пнули — прямо-таки выворачивает тело в прежнюю позицию. Качайся на воде и жди помощи — именно так конструкторы и замыслили. Хорошие конструкторы, зарубежные, наслушавшиеся с раннего детства про заботу государства о своих гражданах. И они в чем-то правы, там, за бугром, в крохотной и тесной Европе, давно бы пришел в действие огромный механизм, и корабли спасателей снимались бы с якоря, и авиация была бы поднята…

— Эй!

Мазур повернул голову. Пока Кацуба бултыхался в воде, с него, конечно, смыло бутафорские очочки, бороденка промокла — но все равно теперь майор был больше похож на себя прежнего, нежели на столичного интеллигента.

— Что — эй? — сказал Мазур. — Живы, однако… А вот все остальные, боюсь…

— Может, покричать?

— Ну, давай, — согласился Мазур. — Все равно ничего другого не сделаешь…

Они добросовестно поорали, но ответных криков не услышали. «И водная гладь была безвидна и пуста…» — ни к селу ни к городу пришло в голову Мазуру. С трудом поднимая голову повыше, он осмотрелся, насколько удалось — никого и ничего, только те два пустых комбинезона плавают рядышком, вызывая чуть-чуть неприятные чувства: словно некие суррогаты человека…

— Поймай ближайший, — распорядился Мазур. — А я второй подхвачу.

— Зачем?

— Вытащим НЗ. Не помешает.

— А куда его запихать?

— У тебя там карман на правом бедре, — объяснил Мазур. — Во-он ту пряжку расстегни, клапан и откинется…

Он быстренько выпотрошил небольшую пластиковую коробочку, прикрепленную к поясу: пакеты прессованного с орехами молотого мяса, шоколадка, таблетки, маленькая пластиковая бутылочка, на которой посредством трех иностранных языков разъяснено: в данном сосуде содержится чистейший девяностошестиградусный медицинский спирт, каковой рекомендуется использовать только для растирания, ибо употребление внутрь может вызвать ожог пищевода.

— Напугали шлюху минетом… — проворчал Кацуба, изучив этикетку. — Нам, казакам, нипочем, что бутылка с сургучом…

Он свинтил пробку, раскрутил сосудик и выплеснул содержимое в рот, шумно выдохнув перед этим воздух по классическому русскому методу. Помотал головой, зажмурился, унимая выступившие слезы, сообщил веселее:

— Какой, на хрен, ожог — тут грамм сорок будет, и на стакан водки не тянет… Будешь?

Мазур тоже откупорил свою, но выплеснул в рот ровно столько, чтобы хватило на хороший глоток — примерно половину.

— Пистолет не утопил?

— Да нет, — сказал Мазур, расстегнув пряжку и слазив под комбинезон. — Только он ведь промок, не сработает…

— Да уж, тут вода так и хлюпает…

— Скоро нагреется.

— Догадываюсь, — проворчал Кацуба. — Черт, только теперь начал чуточку обмозговывать… Как гром с ясного неба… Спасибо.

— За что?

— За то, что вытащил.

— Честно говоря, и не помню, как это получилось, — признался Мазур. — Рефлексы работали…

— Все равно. Ты знаешь, даже в голову до сих пор не ударило…

— Шок, — кратко пояснил Мазур. — Какое тут алкогольное удовольствие, как в песок…

— Ты что-нибудь соображаешь? Насчет происшедшего?

— Взрыв был внутренний, — уверенно сказал Мазур. — У меня, конечно, перед глазами все мелькало, но могу тебя твердо заверить, что водяного столба не было. Значит, никто мину к днищу не прикреплял. Заряд рванул внутри, майор…

— Уверен?

— На девяносто девять процентов. Один все же оставим — «неизбежным на море случайностям».

— Какие тут случайности… — фыркнул Кацуба. — Черт, чужие ведь на корабль не лазили, а на берегу никто из экипажа не остался, иначе Ильич доложил бы…

— Ты о своей конторе чересчур уж хорошего мнения? — поразмыслив, спросил Мазур.

— Это ты насчет романтического трепета?

— Что-то вроде.

— Да нет, признаться, — сказал Кацуба. — Вырос я из юношеского романтизма…

— А что если заряд заложили еще в порту отплытия? — спросил Мазур. — Вряд ли это часовой механизм, ни за что не подгадаешь с такой точностью. Скорее всего — радиосигнал… — Он помолчал. — Знаешь, что самое печальное? Что сигнал мог подать и радист с «Морской звезды». Не зная, что он делает. Скажем, у него была инструкция: при получении оговоренного сообщения дать в эфир определенный сигнал на определенной частоте. Детали ему знать не полагается, сделал, как велели. Был у меня схожий случай в одном экзотическом месте…

— Гадай не гадай, а корабль накрылся, — сказал Кацуба. — Что уж тут дискуссии разводить… То-то я и ломал голову, почему нас так долго не трогают. Если бы мы с тобой не вылезли на палубу…

— Что уж теперь задним числом переживать, — усмехнулся Мазур. — Попали в переделочку…

— Слушай, — сказал Кацуба, стараясь говорить как можно беззаботнее. — На суше со мной чего только не бывало, а вот на воде в нехороший казус попадаю впервые… Объясни мне как специалист по морским делам насчет нашего положения и перспектив… А поскольку мы с тобой не институтки, можешь не миндальничать.

— А что тут миндальничать… — Мазур пожал плечами под комбинезоном. — Теоретически, можем болтаться на воде хоть год, эти пузыри сделаны на совесть. Акул тут нет, не прокусят… Ну, а поскольку практика — штука более приземленная, времени у нас гораздо меньше. Опресняющих таблеток не так уж много, при самой суровой экономии хватит дня на три. Жратву можно растянуть и подольше, но… Паршиво в нашем положении без воды.

— До берега километров двадцать?

— Примерно, — сказал Мазур, подумав. — Могу тебе уверенно сказать, в какой стороне берег — мы к нему как раз повернулись макушками. Опять-таки «но»… Попробуй погрести.

Кацуба старательно попытался, нелепо выгибая руки в толстенных надувных рукавах. Время шло, а он отдалился от Мазура метров на пять, не больше.

— Вот так-то, — констатировал Мазур, в несколько гребков догнав его. — В таком положении грести руками куда как несподручно, а другую позицию лучше и не пробовать, не получится.

— Эх, нам бы жилеты…

Мазур не мог не ухмыльнуться:

— Окажись мы в жилетах, через пару часов отдали бы концы, точно тебе говорю. Как те, с «Титаника».

— Выходит, еще и радоваться надо, что мы — в этих гондонах?

— А ты как думал, — сказал Мазур. — В общем, остается одно — помаленьку грести к берегу. Боюсь думать, сколько времени нам понадобится, но ничего другого, извини, предложить не могу. Молись, чтобы ветер не начался, а то еще погонит к северу… Как, я всесторонне обрисовал положение?

— Пожалуй…

— Еще один нюанс, — сказал Мазур. — Последний. Комбинезончики такого типа оснащены радиопередатчиками. Как только «шкура» попадает в воду и надувается, передатчик включается автоматически, гонит SOS по системе КОСПАС. Боюсь, мы уже орем на весь прилегающий эфир. Я не знаком с этой персонально маркой, но вот эта штука, — он коснулся черного цилиндрика на поясе, казавшегося сплошным, литым, — вполне может оказаться передатчиком. Другого предназначения ей просто не подобрать.

— А почему «боюсь»? — сгоряча поинтересовался Кацуба и тут же до него дошло. — Та-ак…

Мысль, пришедшая в голову Мазуру и с ходу подхваченная Кацубой, была незатейлива: сигнал SOS могут запеленговать и хваткие ребятки с безымянного острова. Дальше им нетрудно будет сложить два и два. А пистолеты полны воды, да и подвижности никакой — лежи и жди, когда тебя станут резать…

— Вообще-то, ежели будут брать в плен, всегда есть шанс, оказавшись в плену, побрыкаться…

— А если не будут? — возразил Мазур.

— Я бы на их месте взял, — серьезно сказал Кацуба. — Честно, я не за соломинку хватаюсь. Нас с тобой крайне интересно было бы допросить…

— Не сомневаюсь. Только таких прытких мальчиков, как мы, я бы еще в воде повязал по рукам и ногам…

— А в любом из двух вариантов один шанс из ста, — заключил Кацуба. — Что плыть к берегу, что в плен попадать… Ну что, начнем помаленьку?

— Давай, — согласился Мазур. — Только не балуйся с тем вон красным цилиндриком, там, насколько я понимаю, дымовая шашка.

— Погоди, но если сигнал в самом деле идет на спутники…

— Мы же в России, майор, — сказал Мазур почти равнодушно. — А вдобавок — на краю географии. Кто тут проплывет…

— А хотя бы «Достоевский». Он примерно в эти места собирался.

— Знаешь, давай не будем на хорошее настраиваться, — сказал Мазур. — Так оно легче… Поехали?

Он так и не смог определить, какое расстояние они проплыли — подозревал, не больше кабельтова. Если не меньше. Настал момент, когда Мазур не выдержал черепашьих темпов — вопреки собственным наставлениям перевернулся на живот, то и дело зарываясь лицом в воду, попытался плыть нормально. Получалось лучше, чем на спине, но — самую чуточку, овчинка не стоила выделки. Позади пыхтел майор, старательно взбивая воду.

— Перекур, — распорядился Мазур. — Будем считать, что это — тренировка… Как настроение?

— Сплошные многоточия, — признался Кацуба, глядя в зенит. — Не знаю, как такую прогулочку и обозвать… Курить хочется, спасу нет, и уши пухнут.

— Терпи.

— Терплю, конечно, просто пожалиться охота… Может, пожрать для укрепления сил?

— Ну, давай по крошечке, — согласился Мазур. — Особенно не стоит разлеживаться, настраивайся на долгое плаванье…

Он старательно сжевал брикетик — без малейшего удовольствия, словно заливал горючее в бензобак. Проверил свои ощущения — лучше, чем следовало ожидать. Но вот потом… Обязательно настанет момент, когда начнет подкрадываться полная безнадежность, когда все усилия покажутся тщетными, а если напарник раньше тебя запаникует, возможны самые неожиданные коллизии…

— Знаешь, почему я твою книжечку видеть не могу? — спросил вдруг Кацуба.

— Какую?

— Фосетта. — Майор помолчал и сообщил: — Потому что своими глазами видел один из тех затерянных городов, до которых он так и не дошел… Честное слово. Четыре года назад угодили в хорошую передрягу, вот и пришлось в бешеном темпе отрываться по джунглям. Следом шли, и не лопухи… Так что отвлекаться на окружающую природу было некогда, да и пакостная там природа, если странствовать по ней не туристом. Одним словом, на город мы наткнулись совершенно случайно. Зрелище, конечно, впечатляющее — посреди дикой сельвы дома, мощеные улицы, какие-то монументы. Кое-что заросло, но многое осталось, было на что полюбоваться. Очень напоминает тот город, о котором португальцы писали еще в семнадцатом веке. Даже нам стало ясно, что построили его в вовсе уж незапамятные времена…

— И что? — спросил Мазур.

— А ничего, — грустно усмехнулся Кацуба. — Пару минут глазели, разинув рты, потом вспомнили, в каком мы положении. И рванули дальше, ну, оторвались, конечно, иначе бы я тут с тобой не бултыхался. Точных координат, сам понимаешь, я не знаю. Не до координат было. В рапорте я, согласно формальностям, написал и про город. Начальство покрутило головой, похмыкало, задало пару вопросиков… И благополучно спровадило мой мемуар в архив, надо полагать. Мы же не археологи, мы прагматики, твое начальство, надо полагать, точно так же поступило бы с твоим рапортом, наткнись ты под водой на Атлантиду, когда плыл что-то там взрывать или кого-то резать?

— Да уж надо полагать, — после некоторого раздумья признал Мазур. — Пришлось бы дать историкам хотя бы минимум информации, они ж немедленно стали бы выспрашивать, откуда у нас такие сведения, что-то непременно просочилось бы…

— То-то. Завидую я потомкам — столько интересного узнают…

— Ладно, — сказал Мазур. — Хватит о высоких материях. Поплыли.

И вновь они долго, старательно пенили воду, выскакивая из нее, как поплавки, при особенно резких движениях, плюхаясь назад с шумом и фонтаном брызг. Самое трудное сейчас — внушить себе, что ты в самом деле продвигаешься к берегу. Все так и есть, пусть на десять, двадцать метров, но продвигаешься… и не в силах избавиться от ощущения, что плескаешься на месте. Слишком много воды вокруг. И никаких ориентиров. Пусть кому-то такое сравнение покажется кощунственным, но Мазуру приходило в голову, что Мересьеву было гораздо легче. Он хоть и полз с покалеченными ногами, но мог, что ни секунда, оценивать преодоленное расстояние, намечать себе цели, чувствовать под собой твердую опору…

— Мать твою… — хрипел Кацуба, которого не видно было из-за соленых брызг. — Мать твою… Мартышкин труд…

«Неужели начинается? — со страхом подумал Мазур. — Рановато, черт…»

— Плыви, — сказал он, задыхаясь. — Ничего другого не остается. А если начнешь фокусничать, поплыву один. Некогда разводить церемонии…

— Не суетись, — прохрипел Кацуба. — Будем плыть…

Мазур не сразу понял, что звук, который он слышит — посторонний, что это не в ушах шумит, а над морем разносится пароходный гудок. Очень скоро он повторился — пронзительный, долгий, сладчайший…

Глава двадцать седьмая

Синее море, белый пароход…

Кацуба попытался выскочить из воды хотя бы наполовину, оглядеться. Ничего у него, конечно, не получилось, плюхнулся утюгом, ушел под воду, вынырнул, отфыркиваясь.

— Корабль! — заорал он так, словно хотел докричаться до противоположного берега, сиречь Канады.

Мазура прошила мгновенная блаженная усталость. Слишком рано для га ллюцинаций, так что корабль, несомненно, настоящий…

Он рванул с пояса красный цилиндрик, определил направление ветра, развернулся двумя сильными гребками — чтобы не нанесло дым в физиономию по ветру — выдернул стальное колечко и вытянул руку.

Над водой заструился, густея, поднимаясь все выше, оранжевый дым.

— Слушай, — окликнул Кацуба. — А если это…

— Другие предложения есть? — огрызнулся Мазур. — Не слышу что-то.

Не без труда справившись с застежками комбинезона, Кацуба извлек «Макаров», перевернул его дулом вниз. Из дула вытекла струйка воды.

— Вот то-то, — сказал Мазур, чувствуя, что промок насквозь. Вода, правда, давно степлилась. — Не вижу выхода… Гудок, я тебе скажу, довольно мощный, судно должно быть крупное…

— Хорошо бы «Достоевский»… — мечтательно сказал Кацуба.

— А другим здесь и взяться неоткуда. Давай, включай свою дымовуху.

Кацуба сорвал кольцо, неожиданно фыркнул.

— Ты что? — поинтересовался Мазур. — С ума сходить вроде бы рановато, и часу в воде не болтаемся…

— Да вспомнил вдруг документальный фильм. Классе в третьем смотрел. Про космонавтов. Совершенно та же сцена — лежит себе на воде в красном скафандре, такую же дымовуху держит…

— Я тоже что-то такое помню, — сказал Мазур.

Попытался оглядеться, но в поле зрения были только невысокие волны. Оба покачивались на воде, испуская дым, пытаясь отогнать дурные предчувствия.

Потом сбоку надвинулся шум мотора. Над Мазуром неожиданно оказался чистенький, бело-кремовый борт, вдоль которого тянулся леер. Несколько рук подхватили его под мышки и под коленки, перевалили через борт.

Рядом тут же оказался Кацуба. Сразу несколько человек накинулись с вопросами, перебивая друг друга. Гражданские морячки в полной форме, чистенькие, аккуратные, как с картинки, — по нынешним временам большая редкость. Точно, «Достоевский».

Мазуру никак не удавалось сесть нормально — Кацуба, тот и вовсе ворочался в надутом комбинезоне, словно перевернутая на спину черепаха — и ему кинулись было помогать, сами плохо представляя, что нужно делать.

— Да все нормально, ребята, — сказал он бодро, справился с застежками-пряжками, расстегнул костюм сверху донизу и, изгибаясь, выполз из него.

Сразу стало холодно на ветру. Он был мокрехонек.

— Откуда? — спросил единственный среди находившихся в мотоботе, щеголявший офицерскими нашивками.

— «Морская звезда», — сказал Мазур, косясь на банку. — Затонула с час назад.

Тот уставился недоверчиво:

— Вы же с нами рядом в порту швартовались…

— Ценное наблюдение, — сказал Мазур.

Огляделся. Кабельтовых в трех белел красавец «Федор Достоевский», даже отсюда можно было рассмотреть, что вдоль борта словно бы протянулась тройная пестрая кайма — это на всех палубах толпились ярко одетые туристы, получившие нежданно совершенно бесплатное развлечение, не включенное в стоимость билета.

— Позвольте! Погода прекрасная, никакого штормового предупреждения, корабль у вас был отличный… Как вас угораздило на спокойной воде?

— Знаете, я об этом поговорю с капитаном, — сказал Мазур, ежась от знобкого ветерка.

— Морской змей, — сказал Кацуба, лязгая зубами. — Вынырнул, паскуда, под самым бортом, да как давай корму жевать…

Молодые матросы таращились на него, определенно решая для себя нелегкий вопрос: рехнулся спасенный от радости или в самом деле не врут бульварные газетки?

Мотобот на полной скорости пошел к теплоходу. Моряк — судя по нашивкам, третий помощник, — кажется, немного обиделся из-за того, что спасенные его героическими усилиями не спешат излить душу, сидел, отвернувшись.

— Нас что, с мачты заметили? — поинтересовался Кацуба.

— Запеленговали, — словоохотливо отозвался ближайший матрос. — Поймали SOS. Слушайте, а рация у вас где? Это что, костюмы такие, сами сигналят?

— Ага, — сказал Кацуба. — Новейшее достижение технической мысли.

— Так, а насчет морского змея…

— Был морской змей, — таинственно сообщил Кацуба. — Глаза, как плошки, орет дурноматом…

— Нет, правда?

— Привиделось ему, — сказал Мазур.

И подумал: что там ни болтай люди, сторонние предчувствия продолжают работать. Все утро места себе не находил, на стену лезть хотелось — и оказалось, не зря, неведомо откуда пришедшее загадочное чувство старательно предупреждало. Не будь это всегда облечено в смутные, непонятные образы — скольких удалось бы спасти…

Почему же в таком случае нет радостного облегчения? Пришло на миг и схлынуло. Осталось прежнее тягостное ощущение: словно забыл что-то важное, словно что-то вертится на границе сознания, никак не оформившись в слова…

Зрелище было первосортное. Давненько Мазур не становился объектом столь пристального внимания и жадного любопытства. Третий помощник поднялся первым с гордым видом героя-спасителя, а следом взобрались Мазур с Кацубой, с которых все еще капала морская водичка. За ними матросы добросовестно тащили яркие, по-прежнему надутые костюмы — у Мазура не было охоты вспоминать, где следует искать клапан, чтобы стравить воздух, а матросики и подавно не знали.

Лица сливались для него в одно пестрое пятно. Чуть ли не перед носом возник объектив видеокамеры — а там еще одна, и еще, импортный народ жаждет запечатлеть столь экзотическую сцену. Кто-то сунулся с вопросами, Мазур отмахнулся, даже не врубившись толком, на каком языке спрашивают.

Они пробирались сквозь толпу, являя собой живую иллюстрацию к строкам классика: «По улицам слона водили…» Хорошо еще, матросы деликатно распихивали напирающих. Кажется, справа мелькнуло лицо Джен.

Первым делом их отвели в душевую — хорошо еще, не торчали у кабинок и Мазур смог без посторонних свидетелей вытащить из-под куртки пистолет. Как и у Кацубы, из дула потекла вода. Магазин тоже мокрехонек. Патроны, конечно, со временем высохнут, но полагаться на них после такой купели что-то не тянет… Осечку могут дать запросто.

Из соседней кабинки высунулся Кацуба:

— М-да, такими стволами только интеллигентов по башке стучать… И не более того. Как самочувствие?

— Жив, — кратко ответил Мазур.

— А отчего не бодр?

Мазур промолчал, махнул рукой. Одежду принесли если и не новую, то стираную и глаженую — форменные брюки, тельники, бушлаты. Неожиданно для себя Мазур оказался вдруг в облике гражданского матроса — это каперанг-то… На Кацубе все это сидело, в общем, лучше, чем следовало ожидать: в сочетании с тельняшкой, как ни странно, бороденка показалась не столь уж и паскудной.

Прежде чем в дверь сунулся матрос, они успели запихать под тельняшки, за пояс, мокрые пистолеты. И принялись сушить над батареей офицерские удостоверения — морская вода не успела окончательно изничтожить фотографии и сделанные обычными чернилами надписи, но попортила изрядно. Он только сейчас вспомнил, что вместе с «Морской звездой» пошел ко дну старый офицерский кортик — и отчего-то опечалился совершенно по-детски, словно упустил в воду одну из своих наград.

— Обсохли? — жизнерадостно спросил матрос.

— Мы-то да, да они-то нет… — сообщил Кацуба, почти прижав к батарее красную книжечку.

— Вас к капитану, так уж полагается… Ого! Вы военные, что ли? Точно…

— Я же тебе объясняю, — сказал Кацуба. — Морского змея ловили, было такое задание Родины… По подозрению в шпионаже.

— Да пошли уж, — махнул рукой парень, очевидно, разуверившийся в нездоровых сенсациях. — Все равно, господа офицеры, лучше нашего боцмана травить не сумеете… сначала велено вас к доктору сводить, а потом пред капитанские ясны очи…

— Сейчас, — сказал Кацуба. — Деньги подсушим и прочие бумажки…

Матрос торчал за спиной:

— Слушайте, что там у вас такое стряслось? По левому борту, кто-то говорил, громыхнуло что-то похожее на взрыв…

— Метеорит, — сказал Кацуба. — Ты не лыбься, между прочим, были случаи…

Доктор, восседавший в сверкающем белизной кабинете с табличкой «Ambulance» на двери, оказался молодым и уверенным в себе до легкого нахальства. Особо он вокруг потерпевших кораблекрушение не вытанцовывал, честно заявив, что вид у них и без того бодрый. Узнав, что в воде они провели не более часа, откровенно заскучал, для проформы выслушал, сунул по ложечке панадола, по парочке таблеток и отправил восвояси, чему они не особенно и огорчились.

Зато капитан был, как с картинки — с красивой проседью на висках, в белом кителе, на пальце красовалась массивная золотая печатка с адмиралтейским якорем, а на столе красиво разложены прямая трубка, сине-белая жестянка с голландским табаком и роскошная зажигалка. Тут же присутствовала бутылка коньяка. Мазур с ходу определил «первого после бога» как дешевого пижона — впрочем, коньяк, если верить этикетке, был хорош, а две стопочки предназначались явно для них с Кацубой.

Тут же, за столом, помещался лысоватый хлыщ, одетый с иголочки, с подобранными в тон галстуку носками и носовым платком. Если капитан считал нужным изображать радушие и некоторую заинтересованность, то лысоватый смотрел откровенно неприязненно. Что их ничуть не смутило — видывали виды…

— Прошу, — капитан бережно и умело наполнил стопочки. — Засекин, Игорь Юрьевич. Капитан этой посудинки, — добавил он, кокетливо прибедняясь. — Это — господин Белов, представитель фирмы «Шантар-круиз». (Представитель фирмы боднул головой.)

— Очень приятно, — светски сказал Кацуба. — Наши титулы, увы, гораздо скромнее — майор Проценко, капитан Микушевич, особый отдел Шантарского военного округа… — и он царственным жестом выложил на стол свое подмокшее удостоверение, слегка уже разбухшее.

Подтолкнул локтем Мазура, и тот положил рядом свою ксиву, выглядевшую столь же плачевно. Капитан кончиками пальцев раскрыл обе красные книжечки, добросовестно вчитался:

— Нужно будет занести в журнал, понимаете, должно быть… С какого вы корабля?

— «Морская звезда».

— Позвольте! — он приподнял брови, ничуть не играя удивление. — Вы же швартовались с нами рядом в Тиксоне…

— Я ваш кораблик тоже помню, — кивнул Кацуба.

— Что случилось? Тут кое-кто доказывает, что слышал взрыв…

— Вот то-то, — сказал Кацуба. — Был взрыв…

— Кто-то еще мог спастись?

— Сомневаюсь. Мы чудом вынырнули. Даже если кого-то и выбросило взрывом в воду, он уже…

Как показалось Мазуру, на лице у капитана мелькнуло облегчение:

— Да, третий помощник тоже заверяет, что никого больше не обнаружил. И сигналов нет… Понимаете, у нас очень ответственный рейс…

Вежливо улыбаясь в ответ, Мазур представил, с каким удовольствием отвесил бы пижону в белом кителе добрую плюху.

— Вы, стало быть, гарантируете, что дальнейшие поиски бессмысленны? — бесцеремонно вклинился господин Белов.

— Гарантирую, — скучным голосом сказал Кацуба.

— Прискорбно… — сказал капитан, на миг придав лицу соответствующее выражение мимолетной скорби. — Теперь нужно подумать, что нам с вами делать…

— Назад, надеюсь, не выбросите? — поинтересовался Кацуба.

— Ну что вы… Понимаете ли, господа офицеры, «Достоевский» принадлежит «Шантар-круизу», и в лице господина Белова мы имеем здесь представителя владельца…

— Программа расписана наперед и тщательно, — сумрачно сообщил господин Белов. — До вечера будем плыть на север, ночью будет ночной бал, и к рассвету повернем назад, в Шантарск вернемся по реке. Такая диспозиция. Три четверти клиентов — иностранцы, платили валютой, народ серьезный, не пенсионеры и не пролетарии. Скажу вам по секрету, рейс презентационный. Если все пройдет гладко, получим хорошую рекламу и новые заказы. Посему мы крайне заинтересованы, чтобы все прошло без сучка, без задоринки…

— И что эта преамбула должна означать? — бесцеремонно вклинился Кацуба.

— Повернуть в Тиксон мы, естественно, не сможем. Придется вам поплавать с нами сутки.

— Помилуйте! — воскликнул Кацуба. — Мы вовсе и не собираемся настаивать, чтобы из-за нас, сирых, меняли столь серьезную программу. Иностранцев нужно ублажать, оне валютные…

— Вот и отлично. Коечки мы вам найдем в отсеках для экипажа, на довольствие поставим. Придется вам сутки поскучать — а там и высадим в Тиксоне. Конечно, придется вам довольствоваться отведенной для экипажа частью судна, сами понимаете…

— А может, у меня полный примус валюты? — спросил Кацуба.

— Простите, не понял? При чем здесь примус?

Мокрый пистолет неприятно холодил кожу. Мазур втянул живот, переменил позицию — не помогало, влажная сталь по-прежнему прижималась к животу, в штаны поползли капли.

Кацуба, похоже, был поглощен теми же проблемами — он вдруг полез под тельняшку, вытащил пистолет, положил его на стол, нагнулся к господину Белову:

— Простите… — и бесцеремонно выдернул у него из нагрудного кармана красный в мелкую белую крапинку платочек. Как ни в чем не бывало, принялся обтирать им свою пушку. Непринужденно сказал Мазуру: — Володя, вытащи ты его оттуда, я сейчас тебе платок отдам…

Мазур после секундного колебания последовал его совету. Лицо у господина Белова было такое, словно он по нечаянности заглотнул «Тампакс» вместо «Сникерса». С обалделым видом потрогал карман, словно надеялся, что платочек туда волшебным образом вернется, побагровел:

— Слушайте, что вы себе позволяете?

— Да я потом отдам. Лично постираю, — небрежно сказал Кацуба, не поднимая глаз от пистолета, который обтирал с заботливостью вылизывающей щенят собаки. — Вы извините, я от этого крушения и от всех переживаний стал какой-то отмороженный…

Господин Белов растерянно взглянул на капитана. Тот тихо, сочувственно вздохнул, сохраняя на лице олимпийское спокойствие. Майор, полюбовавшись делом рук своих, встряхнул пистолет и, увидев микроскопические капли воды, упавшие на светлую полировку стола, удрученно покачал головой:

— Бесполезно, тут нужно разобрать и смазывать… Капитан, у вас не найдется, на худой конец, машинного масла?

— Конечно, в машинном отделении можно спросить… — растерянно протянул капитан, подрастерявший уверенность в себе.

— Отлично. Значит, для начала — машинное масло, ветошку, все, что полагается… — он передал Мазуру платок. — Договорились? Теперь, покончив с мелочами, перейдем к главному… Милейший господин Белов, мы прекрасно понимаем все тонкости и сложности вашего нелегкого бизнеса. Приток валюты, в самом деле, дело стратегическое… Ничуть не собираемся вам препятствовать. Но вот место, которое вы нам отводите, нас категорически не устраивает. Тысяча извинений, но мы не можем киснуть в отсеках для экипажа. Нам как раз необходимо обратное…

— Подождите! — вскинулся Белов. — Вы что, собираетесь болтаться по кораблю?

— Удивительно тонко подмечено, — поклонился Кацуба. — Именно этим мы и намерены заняться. Задание такое. В подробности посвящать вас не считаю нужным. Чай, иногда полистываете детективчики? А наши удостоверения внимательно прочитали?

— Слушайте…

— Нет, это вы слушайте! — отрезал Кацуба. — Нам нужна полная свобода передвижения. И никаких препятствий с вашей стороны.

— Игорь Юрьевич! — жалобно воззвал Белов. — Да что ж это такое?

Похоже, он был из тех, кто легко теряется, попав в нестандартную ситуацию. Что до капитана, тот, сразу видно, откровенно радовался из-за того, что избавлен от необходимости принимать решения и брать на себя ответственность. Он попросту сочувственно молчал.

— Вообще-то у нас тут служба безопасности… — Белов хватался за привычные соломинки.

— Ну, это несерьезно, — сказал Кацуба. — Во-первых, заверяю вас, вашу службу безопасности мы с напарником размажем по стенке, не особенно и вспотевши. Во-вторых, вы просчитали последствия? Не выкинете же вы нас за борт, в самом-то деле? Нас видела уйма народа, потом, в Шантарске, не отмажетесь… Я вас серьезно предупреждаю: если попытаетесь фордыбачить, мешать, надоедать — в Шантарске возьмем в оборот вашу фирмочку так, что хрупнет, словно гнилой орех. Я понятно излагаю? Все мне понятно — рыночные отношения, реформы, валюта, но это еще не причина, чтобы списывать нашу контору в тираж. Мы еще можем показать зубки…

— Нет, ну черт знает что…

— Почему же? — неожиданно мирно спросил Кацуба. — Можно подумать, мы собираемся пронестись по вашему кораблику бандой пиратов, лупя иностранные морды направо и налево и задирая импортные юбки через одну… Вы, кстати, много иностранных языков знаете?

— Английский.

— И только? А мы с коллегой — пять на двоих. Так что сможем поддерживать светскую беседу о погоде. Милейший господин Белов, — доверительно наклонился к нему Кацуба, — мы не собираемся устраивать тут обыски и проверки документов, взрывать бомбы и допускать прочие шумные непотребства. Всего-навсего хотим свободно побродить по вашему плавучему дворцу… Держа себя как джентльмены. Что вы смотрите? Ах, да… Ну, ничего, нашу одежонку не так уж трудно как следует просушить и выстирать. И заметил еще в Тиксоне, что большинство ваших пассажиров тоже не в смокингах щеголяют — по-простецки, раскованно… Так что наши джинсы — импортные, кстати — здесь шокинга не вызовут… Ну что, господин Белов, мы договорились или конфронтация продолжается?

— Игорь Юрьевич, я положительно с ума сойду… — пожаловался Белов. — Сначала заявляется уголовка, которой тоже позарез нужно шататься по всему кораблю, теперь эти… У нас что, полигон какой-то? Место встречи изменить нельзя?

— Эти спецслужбы… — философски сказал капитан. — Ничего с ними не поделаешь… вообще-то они же обещают вести себя тихо.

— Ну, а я все еще прикидываю, не вызвать ли ребят из секьюрити…

— Лучше не надо, — посоветовал Кацуба.

Господин Белов, по лицу видно, не без сожаления расставался со своей последней идеей. Махнул рукой:

— Черт с вами. Только предупреждаю: поселить мне вас некуда. Все каюты заняты. Шляйтесь, где хотите, но ночевать будете на койках для экипажа…

— Это уже детали, — сказал Кацуба. — Мы мальчишки шустрые, привыкли к спартанской обстановке… Распорядитесь насчет одежды, чтобы высушили и отгладили. А мы пока пройдемся в чем есть. Да, вот еще что… Списки пассажиров у вас, капитан?

— У третьего помощника, — вежливо сообщил капитан. — Он у нас занимается этими вопросами.

— Посмотреть бы…

— Тетенька, дайте попить, а то так жрать хочется, аж негде и ночевать, да и не с кем… — бросил в пространство господин Белов.

— Капитан?

— Я распоряжусь, — сказал капитан. — Еще коньяку, господа? Я вас убедительно попрошу об одном: в самом деле, не устраивайте, пожалуйста, здесь ковбойских игр. Мирный увеселительный круиз, беззаботные иностранцы… Известный политический деятель на борту.

— Будем, как ягнята, — заверил Кацуба.

— И не сердитесь на господина Белова. Ему уже пришлось выдержать тяжелый разговор с одной рыжеволосой фурией…

— Ну, это вы зря, — осклабился Кацуба. — Милейшая женщина…

— В других условиях — быть может… — вздохнул капитан. — Итак, с чего начнем?

— Позвоните третьему помощнику, — сказал Кацуба, уже игнорируя сидевшего с убитым видом господина Белова.

…Доставшиеся ему казенные башмаки ощутимо жали, но Мазур крепился, поскольку ничего другого и не оставалось. Шагая следом за Кацубой к белой скамеечке из безукоризненно гладких реек, он спросил:

— А зачем тебе списки пассажиров?

— А ни зачем, — хмыкнул майор, опускаясь на скамейку и блаженно вытягивая ноги. — Жмут, проклятые… Ботинки, я имею в виду, а не списки… Просто хотел нагрузить их непонятками выше головы. Чтобы подольше ни черта не понимали… Как твое мнение о наших патрончиках? — он вытащил из кармана свои, уже тщательно протертые, покатал на ладони.

— Никакого доверия, — сказал Мазур.

— Вот то-то. Итак, мы имеем отлично вычищенные и смазанные пистолеты, но на боеприпас полагаться нельзя… Может, взять да примитивно свистнуть у Дашеньки?

— А если у нее не тот калибр?

— Действительно… — согласился Кацуба. — Только время зря потратим, а она обидится…

Погода по-прежнему стояла прекрасная, светило солнце, море играло отблесками, и с верхней палубы доносилась бодрая музыка. Фланировавший здесь же иностранный народ, в общем, не обращал на двух орлов никакого внимания — видимо, далеко не все лицезрели, как их, спасенных, принимали на палубу. Ни единого любопытного взгляда, даже обескураживает чуточку… нет, вот бравенький старикан в голубой джинсе украдкой принялся бросать заинтересованные взгляды с видом Ньютона, только что получившего по темечку яблоком…

— Подожди, а Паша? — сказал Мазур. — Вряд ли он пушку на берегу оставил.

— Пашу еще найти надо. Его-то как раз в списках нет, он ведь зайцем путешествует.

— Ты что, стреляться с кем-то собрался?

— Да ну, — сказал Кацуба. — Просто непривычно мне, когда в кармане пустой пистолет, только и делов, рефлексы играют…

— А я думал, тебе этот мальчик не нравится.

Кацуба повернул голову и откровенно уставился на плечистого детину в синем костюме, с блестящей табличкой «секьюрити» на лацкане пиджака. Детинушка неотвязно шатался за ними, куда бы они ни направились, — держась в отдалении, но нисколечко не прячась.

— Мальчик мне не нравится, — серьезно сказал Кацуба. — А его босс, сиречь господин Белов, мне не нравится еще больше.

— Да ну, мелкое дерьмо…

— Вот уж нет, — тихо сказал Кацуба. — У меня, Вова, в определенных делах опыта малость побольше. И я тебе ручаюсь, что господин Белов как раз играл мелкого дерьмеца, которого два хватких Жемса Бонда враз приперли к стенке и вытерли об него ноги. Ты мне поверь, я и жив-то до сих пор исключительно потому, что научился разбираться в таких вещах, отличать маску от подлинной хари… И потом, у него пушечка под спинжаком, не заметил?

— Вообще-то были подозрения… У тебя какие-то конкретные идеи?

— Нет, — признался Кацуба. — Конкретная идея одна — этот Белов хороший актер, а я с подозрением отношусь к людям, которые из себя изображают более мелких, чем они есть в действительности. Когда все наоборот, когда пешка лепит из себя фигуру, это как-то по-житейски объяснимо… Что до остального, мне просто многое не нравится. Не нравится, что Дашка зачем-то кинулась на корабль вместе с мнимыми журналюгами, не нравится, что генерал молчит, что мы до сих пор никого не вычислили. А больше всего не нравится полнейшее непонимание того, что здесь должно произойти. Здесь что-то должно произойти, не зря действующие лица стянулись на сей лайнер…

— Она же не вдруг прицепилась к «Достоевскому», — сказал Мазур. — Здесь мало кто знал, когда он придет, сколько мы ни тусовались с «зелеными», о чем ни болтали, а про «Федора» речь не заходила, а ведь Костя с покойным Прутковым на любую новостишку бросались, как кошка на сметану.

— А я тебе что говорю? Умнеешь на глазах, если прослужишь под моим чутким руководством еще немного, аса тайной войны из тебя, конечно, не получится, но и лопухом тебя никто не назовет.

— Служу Советскому Союзу, — сказал Мазур вяло. — Слушай, идти нам спать на отведенные места или как?

— Или как, — сказал Кацуба. — Сам видел — закуток в тупике, там не двух, а целую дюжину можно придавить ночью без малейшего шума. Считай, что у меня мания преследования, но меня туда не тянет что-то…

Мазур облегченно вздохнул:

— Вот и прекрасно. А то я думал, что перестраховываюсь… Но ночевать-то где-то надо?

— Конечно. В шлюпке, под брезентом, по-моему, в этих широтах будет холодновато. Не суетись, прежде всего надо отыскать Пашу и взять наши подсушенные денежки. В конце-то концов, можем мы посидеть в баре, как белые люди, в обществе натуральных иностранцев? Когда-то еще такое доведется?

— А не выкинут нас с тобой? — с сомнением спросил Мазур. — Этот Белов держит курс на конфронтацию, если уж хвоста приставил…

— Ну, попытка — не пытка. — Он помолчал, глядя в море. — Кстати, дай консультацию, как человек, с пеленок связанный с водой… Где ты спрятал бы труп на таком пароходике?

— О нас с тобой беспокоишься?

— Я серьезно, — сказал Кацуба.

— Дай подумать, — столь же серьезно ответил Мазур. — Проще всего, конечно, за борт…

— Я сказал, спрятать. Сейчас белый день, по кораблю шатается множество посторонних людей, всегда есть риск, что какой-то случайный зевака углядит.

— Самое надежное — кинуть в топку, — сказал Мазур. — И посторонний человек не заглянет, и сгорит быстренько. Но это подходило для старых пароходов, где шуровали вручную уголек. Мы с тобой — на дизель-электроходе, тут совсем иной принцип… Подожди, — он задумался всерьез. — Все зависит от того, сколько человек впутано и кто они такие. Если есть свои люди в команде, среди механиков, можно попросту затолкать тело в один из укромных уголков, на таком судне их предостаточно, пролежит, пока не начнет пахнуть… Ниши магистралей, резервуары с горючим, на худой конец, клетушки, где толковый боцман держит всякую полезную всячину и запирает на замок… Если же людей среди команды нет… Пустые каюты или шлюпки на шлюпочной палубе. А ночью можно исхитриться, выкинуть в воду… Тебе какой вариант предпочтительнее?

— Если бы я знал… — признался Кацуба. — Логичнее рассудить, второй. Сообщники среди обслуги, а не команды — команду так быстро не профильтруешь своими людьми, да и необходимости нет в принципе…

— Тогда — каюты или шлюпочная палуба. Ты что, намерен искать трупы?

— Я, конечно, оптимист, — сказал Кацуба. — Но опасаюсь, что трупы будут. Одного из штатовцев уже приложили, значит, есть тенденция. И потом… А, ладно, что нам-то играть в прятки… Видишь ли, меня начинает помаленьку тревожить то, что Пашка нас до сих пор не нашел. В его задачу не входило пьянствовать беспробудно или затворяться с девочкой в каюте. Совсем даже наоборот. Он никак не должен был прозевать наше торжественное прибытие на борт. Непременно вышел бы на контакт или хотя бы показался на глаза. Но его нигде не видно… А я в последнее время все чаще вспоминаю гениальную фразу Атоса: «Д’Артаньян, я допускаю в с ё…»

— А мотив? — спросил Мазур. — Не могли же его… просто так? Я пока что не вижу мотива.

— Я тоже. Но чертовски мне не нравятся скользкие типы с пистолетом под полой, в особенности если они заправляют балом в отрезанных от цивилизации местах вроде «Достоевского»…

— Тогда давай тряхнем всех, кто мог ему устроить каюту.

— Боюсь, многовато найдется этих самых «всех».

— Ну, пойдем к Дарье, — сказал Мазур. — Я о себе высокого мнения, и о тебе тоже, но особых свершений не дождаться, если будем и дальше держаться шерифами-одиночками. Не та ситуация. А Дашка как-никак — представитель власти, с ней наверняка кто-то есть в сопровождении…

— Давай это оставим на потом, — с бледной улыбкой сказал Кацуба. — Когда окончательно станет ясно, что сами не справимся. Ей ведь придется многое откровенно выкладывать. У меня сейчас другая задача — как устроить, чтобы оказаться на виду, чтобы нас нельзя было придушить незаметненько…

Глава двадцать восьмая

…Где много диких обезьян

«Секьюрити» от них никак не хотел отлипнуть — когда переоделись в свое, чуточку мятое и коробящееся после не особенно усердной глажки, и вышли в коридор, он был тут как тут. Вновь затопотал сзади, время от времени дружелюбно скалясь им, когда оборачивались, — не исключено, провоцировал на легкий скандальчик. Как ни крути, а капитан остается здесь царем, богом и воинским начальником, имеет совершенно законное право изолировать любого буяна до конца рейса, что Мазур кратко и напомнил Кацубе, когда тот начал поглядывать на соглядатая очень уж мечтательно.

Сначала они остановили холуя в белом пиджаке и при бабочке, деловито тащившего в чью-то каюту поднос, щедро уставленный бутылками. Как и рассчитывали, в лицо он их не знал, а некой расхристанности иностранных фланеров вряд ли стал бы удивляться. Вальяжно, глядя поверх головы и небрежно цедя слова в лучшей манере скучающих плейбоев, поинтересовались диспозицией всех здешних увеселительных мест.

Выбрали небольшой бар, зашли с небрежным видом завсегдатаев. Народу было немного, и все, кто здесь сидел, на первый взгляд показались иностранцами — никто не гасил окурков в салате, не приставал к чужим девочкам и не устилал стойку купюрами, а музыка играла тихо, создавая уютный фон.

Когда подошли к стойке, Мазур с ходу обратил внимание, что респектабельный бармен в белейшей рубашке с красной в белый горошек бабочке уставился на что-то за их спинами. Присев на высокий табурет, повернул слегка голову — точно, в дверях маячил хвост.

Кацуба не без некоторого форса выложил на стойку сотенную, которая после купания в морской воде и сушки несколько потеряла светский облик, но законным платежным средством безусловно оставалась. Задумчиво протянул, созерцая разнокалиберные бутылки:

— Чего бы я для начала выпил…

Бармен протянул руку жестом пианиста, опускающего пальцы на клавиши, щелчком сбил купюру на пол и, не повышая голоса, посоветовал:

— Одеколона выпей, если такая охота.

Кацуба не спеша нагнулся, поднял деньги, выпрямился и недобрым тоном поинтересовался:

— Вы что, мон шер, белены объелись?

— Ты что, подтирался денежкой? — спросил ничуть не обескураженный бармен. — У нас такие портянки не ходят…

— А что же у вас ходит? — не теряя присутствия духа, спросил Кацуба.

— Не твое собачье дело.

— Я бы вас попросил, ангел мой…

— Мандавошку попроси с твоих яиц спрыгнуть, — отрезал бармен.

«Секьюрити» заинтересованно приблизился. Бармен стоял, с каменным лицом скрестив руки на груди. Все было готово для нехитрой пьески под тривиальным названием «Скандал в общественном месте». От ближайших столиков на них уже украдкой посматривали, заметив некую несообразность происходящего.

— И милиционер на борту, поди, есть? — спросил Кацуба.

— А как же, — заверил бармен.

Майор невозмутимо слез с высокого табурета, кивнул Мазуру:

— Пойдем дальше…

И замер, как унюхавший куропатку пойнтер. Объектом его интереса могла быть только подошедшая к стойке пара, говорившая на незнакомом Мазуру языке, вполне способном оказаться испанским или итальянским, — романская группа безусловно прослеживалась. Дама откровенно таращилась на обоих жертв кораблекрушения, а кавалер, пониже ее росточком и пощуплее, смотрел без всякого интереса, с уныло-отрешенным видом мужа-подкаблучника.

Кацуба вдруг широко улыбнулся, что-то спросил на том же, насколько мог определить Мазур, языке. Сделав большие глаза, дама охотно ответила. Разговор завязался незаметно. Оказавшись не у дел, Мазур торчал рядом — заметив, что охранник нелепо затоптался поодаль.

Майор разливался соловьем. Можно было подумать, что вдруг встретились старые добрые знакомые, ужасно обрадовавшиеся друг другу. Дама тараторила, улыбалась, обстреливала взглядами то Кацубу, то Мазура, а усатый и лысый кавалер был прямо-таки зеркальным отражением выведенного из игры Мазура — разве что понимал, о чем идет речь, даже вставил пару реплик, но тут же умолк, не пытаясь соперничать с красноречием дамы.

— Пошли, — сказал Кацуба, широким жестом указывая даме на свободный столик. — Приятно быть популярным. Сеньора видела, как нас поднимали на борт, ужасно заинтересовалась, приглашает выпить, что бог пошлет. Халява, плиз!

— Она не из Бразилии, раз сеньора? — негромко спросил Мазур, лавируя следом за ними меж столиков. — Где в лесах много диких обезьян?

— Да нет, из других мест. Где мне бывать доводилось. Если поговорить подольше, вполне могут отыскаться общие знакомые, но лучше не пробовать, меня в тех местах мертвым считают, не годится людей разубеждать…

Усатый остался у стойки, вдумчиво давая инструкции мгновенно преобразившемуся бармену. Охранник, столкнувшись со столь непредвиденным оборотом дела, убрался в коридор, временами видно было, как он там прохаживается с терпением цепного пса.

— Прошу любить и жаловать, — сказал Кацуба, когда уселись за столик. — Донья Эстебания, по-нашему, пожалуй, Степанида. Этот сморчок не муж, как я сначала полагал, а управляющий. Затюкан качественно — бабенка, сам видишь, и в горящий вигвам войдет, а уж глянет — как долларом ударит…

Бойкая бабенка вовсю улыбалась Мазуру — определенно лет на несколько постарше его, но симпатичная, ухоженная, щедрых форм, к тому же обильно украшенная радужно сверкающими камушками и золотишком тонкой работы.

— В Европе скучно, а в «загадочной Азии» еще скучнее, — лихо переводил Кацуба. — Вот наша Степанида и отправилась взглянуть на загадочную Сибирь, где белые медведи с утра чавкают зазевавшихся аборигенов. Конечно, несколько разочарована: города самые обыкновенные, а медведя видела одного, и то в зоопарке. А вот мужики, говорит, авантажные…

Бабьим чутьем догадавшись, о чем идет речь, донья Степанида улыбнулась Мазуру так, что ясно было без всякого перевода.

Вернулся печальный управляющий, уткнулся в свой бокал и отрешился от всего сущего. Официантка, возникшая, как из-под земли, оборудовала стол так, что Мазур поневоле повеселел.

— Очень она печалится, что ты лишен возможности принять участие в беседе, — сказал Кацуба. — Погоди-ка…

Он коротко сказал что-то, донья Эстебания просияла и сообщила Мазуру на неплохом английском:

— Мигелю следовало бы раньше подумать… — она кивнула на Кацубу. — Как вам удалось выжить в таком холодном море? Это же Северный полюс…

— Ну, не совсем, — сказал Мазур, светски улыбаясь. — До полюса далековато.

— Правда? И корабль туда не пойдет?

— Боюсь, что нет. Туда добираться нужно на ледоколе…

Она отпустила какую-то сочную фразу на испанском, глянула, на управляющего так, что бедняга съежился, беззаботно пояснила Мазуру:

— Хесус опять напутал. Я ему велела подобрать туристский рейс, который непременно проходит мимо Северного полюса, а его, недотепу, надо полагать, снова обманули… — и одарила Мазура горячим взглядом. — Признаться, я не разочарована… Пожалуй, Хесуса выгонять не стану. Я его сто лет собираюсь выгнать, но вечно возникают преграды, сеньоры: эти наши патриархальные нравы, традиции, он, изволите ли видеть, — сын сестры двоюродного брата кормилицы моего дедушки… или двоюродный брат кормилицы дворецкого моей бабушки, я уже не помню, но по меркам Санта-Кроче это все равно, что член семьи, придется терпеть, пока он меня не вгонит окончательно в гроб. Сейчас я его отправлю дать разнос этому болвану за стойкой — я же видела, как он с вами обошелся… Безобразие, так поступать с людьми, перенесшими ужасное крушение…

— Не стоит, право, — сказал Мазур. — Его не перевоспитаешь…

— Думаете? Ну хорошо, пусть Хесус сидит, нагоняя тоску… Вы добрый человек, команданте, в точности как мой второй муж, — бедняга так долго собирался пристрелить чертова дона Хосе, что тот успел опомниться и пристрелил его самого. Правда, потом пристрелили и оборотистого дона Хосе, но я-то все равно осталась вдовой…

— Что, у них и вправду так весело? — спросил Мазур.

— Будь уверен, — кивнул Кацуба. — Веселая страна, у каждого провинциального барончика своя гвардия, и бывает жарковато… В столице, конечно, жизнь течет относительно благолепно, но в глуши нравы ничуть не уступают нашим нынешним…

— А почему она меня называет «команданте»?

— Мигель мне сказал, кто вы такие, — тут же вмешалась донья Эстебания, уловив знакомое слово. — Команданте — у нас примерно то же, что и полковник, сеньор Влад. У нас в роду масса команданте, мой третий муж тоже был команданте, но ненастоящий, его так звали из вежливости, из-за… как это? Места в обществе.

— Положения?

— О, вот именно. Правда, это положение главным образом было достигнуто благодаря моим поместьям, и когда этот индюк стал себя вести вовсе уж несносно, пришлось выгнать…

— Надеюсь, он при этом остался жив? — спросил Мазур.

— Сеньор Влад, я бедная слабая женщина… — послав ему кокетливый взгляд, притворно оскорбилась донья Эстебания. — Конечно, когда он при расставании назвал меня вовсе уж непотребными словами, я схватила со стены винчестер, но он все равно был не заряжен, да и стрелять я не умею, так что Хесус совершенно напрасно прятался под стол… В наших местах одинокой беззащитной женщине очень трудно жить, сеньоры, вокруг так и вьются всякие авантюристы и охотники за деньгами, да и в Европе не лучше. В Ницце мою бабушку обчистил до нитки один прохвост, в буквальном смысле, я имею в виду: когда он тихонечко смылся на рассвете из отеля, прихватил с собой не только ценности, но и ее парижские платья… И все равно бабушка вспоминала о нем не без печали в глазах. Надо полагать, обаятелен был, подлец… Между прочим, он напортил только самому себе. Бабушка совсем было собралась за него замуж, а объявить ему об этом хотела в то самое утро, когда он предпочел завершить их бурный роман невыносимо вульгарно… Тысяча извинений, сеньоры, но даже среди офицеров попадаются прохвосты — мой родной дядя был гвардейским капитаном, и все равно получился сущий позор семьи, когда он не просто сбежал с женой командира, но еще и выгреб все из полковой кассы… Говорят, он потом служил в Коминтерне, наврал, что бедняк в десятом поколении, но ваш хефе Сталин все равно его расстрелял вместе с остальным Коминтерном… К чему я клоню, сеньоры? Я хочу сказать, что ваше неожиданное появление при столь романтических обстоятельствах ни в коей степени не позволяет заподозрить в вас банальных пароходных аферистов…

— А что если мы очень коварные аферисты? — спросил Мазур. — И ночью собираемся подать сигнал пиратскому судну?

— Вы шутник, сеньор Влад! Вам не стыдно так пугать бедную одинокую женщину, которую никак не сможет защитить недотепа Хесус? Впрочем, я вас заранее прощаю, военные моряки — это моя маленькая женская слабость. Мой первый муж был лейтенантом на крейсере «Консепсьон», я обожала все эти великолепные блистающие штучки на морских мундирах…

— А с ним что случилось? — спросил Мазур.

— Ничего особенного, — сказала донья Эстебания. — На фоне всех остальных моих мужей и вообще родственников выглядит белой вороной. Вообразите себе, он ушел с флота и увлекся этой наукой с непроизносимым названием — той, что изучает бабочек и тому подобных тараканов. Пришлось выгнать, сами понимаете. Можете себе представить? Муж Эстебании Сальтильо насаживает тараканов на булавки и разглядывает их в лупу… Разумеется, выгнала с треском. Бедняга плохо кончил — он как-то ухитрился стать министром по делам науки при генерале Кабрера, а когда генералу пришлось уносить ноги, пока герилья его не повесила, потому что все к тому времени поняли, что президент из него никудышный, мужу пришлось уехать вместе с генералом, иначе его тоже могли вздернуть под горячую руку. Сейчас они оба обитают в Буэнос-Айресе, но Кабрера, как практичный человек, успел перевести за границу счета, а мой бывший муженек бежал, схватив под мышку три ящика с бабочками… Хесус ему посылает немного денег, я порой сентиментальна — все-таки самый первый муж, это обязывает… Я выходила замуж трепещущей невинной девушкой, сеньор Влад… А вы женаты?

— Нет, — признался он.

— Знаю я вас, моряков! — она погрозила пальцем, рассыпавшим радужное сияние. — Интересно, почему вы, когда потонул корабль, были не в форме, а в штатском? Шпионили, наверное, за кем-то? Я достаточно хорошо знаю военных, они везде одинаковы — то шпионят, то устраивают перевороты, им непременно надо делать вид, что они загадочные и погруженные в дела… — она взмахнула ресницами в наигранном смущении. — Но на женщин это действует, могу признаться, хитрец вы этакий… Интересно, здесь есть дамская комната? Если бы я знала заранее, что познакомлюсь с таким импозантным полковником, уделила бы своей нескладной внешности больше внимания…

Она поднялась и, поговорив с официанткой, мгновенно выросшей рядом, направилась куда-то за портьеру.

— Ты зачем разоткровенничался? — спросил Мазур.

— Да хочу на всякий случай сделать все, чтобы наша кончина, если таковая последует, оказалась замеченной широкими массами, — серьезно сказал Кацуба. — Это вам, команданте, не горничная в фальшивых бранзулетках — на даме надето столько побрякушек, что можно купить «роллс-ройс». Кто-кто, а такая дамочка согнет в бараний рог дюжину капитанов и прочих Беловых, если они вдруг начнут забижать ее знакомых… Мы с ней просто обязаны поближе познакомиться, друг мой. Тут вам и стол, и дом, а при вас и я как-нибудь крошечкой пропитаюсь…

— Ты куда клонишь? — угрюмо спросил Мазур.

— От невзгод я делаюсь циничен, — сказал Кацуба. — Коли уж мне внешность не позволяет выступать в почтенной роли жиголо, придется вам, полковник, ступить на сию стезю… Ну, не сверкай на меня глазами. Тебя не в рабство к ней продают. Баба положила глаз, приятная баба, рубенсовская, что тебе стоит? Пострадай ради дела, хоть и не верю я, что это будет называться страданиями… В конце-то концов где-то надо ночевать, а?

— Пр-релестная картина, — сказал Мазур от души. — Ты меня твердо намерен в секс-бомбу превратить?

Кацуба ухмылялся:

— Ну я ж не виноват, команданте, что на тебя бабы западают, а на меня как-то не особенно? Родина требует…

Сеньор Хесус взирал на них меланхолично, грея в ладонях бокал, — похоже, он вдобавок ко всему был и непьющим.

Вскоре вернулась донья Эстебания, вдохновенно потрудившаяся над своим обликом, две верхние пуговицы платья были теперь расстегнуты, и дама производила впечатление целеустремленной охотницы — уж в этом-то Мазуров мужской глаз был наметан.

— Где вас поместили? — осведомилась она, беря быка за рога.

— Предложили какую-то каютку у кочегаров… — печально сказал Кацуба. — Увы, на шикарных лайнерах даже к морским офицерам относятся без всякого почтения…

— Ну, это мы исправим, — заверила донья Эстебания. — Сейчас я отправлю Хесуса подыскать себе другую каюту, а его каюту отдам в ваше полное распоряжение. А если этот противный типчик, представитель фирмы, вздумает перечить, я отправлю радиограмму, чтобы купили это корыто, и прикажу его уволить в два счета… Сеньоры, минутку… — она что-то сообщила спутнику непререкаемым хозяйским тоном, Хесус выслушал, уныло поклонился, выбрался из-за стола и довольно резво покинул бар. — Ну вот, все улажено. Надеюсь, вы не страдаете глупыми предрассудками и не станете страдать оттого, что находитесь в гостях у дамы? Полковник, к чему этот трагический излом брови? Я вас просто приглашаю, вот и все. — Придвинувшись ближе к Мазуру, она тихонько сказала: — Поистине, вы великолепны, в вас так забавно проявляется старомодная галантность и предрассудки истинного кабальеро… Будьте уверены, я могу это оценить. Считайте, что вас выбросило на необитаемый остров, а я проплывала мимо. Вы и в этих обстоятельствах не приняли бы услуг от дамы?

— Каюсь, принял бы, — признался Мазур и, напомнив себе о служебном долге, исполнением коего, как ни крути, он в этот момент занимался, посмотрел именно так, как от него ждали.

Минут через десять вся компания переместилась в ресторан на верхней палубе — естественно, по инициативе доньи Эстебании. Там было не в пример многолюднее и шумнее, и Мазур по дороге с удовольствием констатировал, что хвост растерялся окончательно, тащился следом до ресторана, а там куда-то сгинул, скорее всего, помчался за инструкциями.

Там-то и началось настоящее веселье — со всей широтой латиноамериканской души, дополненной родственными русскими. В мгновение ока донья Эстебания собрала с полдюжины знакомых, представила им Мазура с Кацубой как блестящих морских офицеров, затем, таинственно недоговаривая и прикладывая палец к губам, не замедлила сообщить, что господа офицеры потерпели жуткое кораблекрушение, когда плыли с некоей миссией, о которой здесь лучше умолчать, чтобы не угодить навечно в сибирские рудники. Компания, похоже, верила всему, что ни говорилось, а крепкий малый, оказавшийся журналистом, даже полез выпытывать подробности, но особенных успехов не добился. Меж тем Кацуба ухитрился незаметно исчезнуть в толчее и гаме — в один прекрасный миг Мазур повернулся к нему, но не увидел за столом.

Зато объявились конкуренты — Джен с напарником и Даша. Они сидели в уголке за довольно скромным застольем, и Мазур никак не мог понять, засекли его или нет. И на какое-то время отдался бегу событий — умеренно попивал, стараясь отвечать впопад на реплики соседей по столу (кое-кто, как оказалось, видел их прибытие на борт), чувствуя, как к его ноге все сильнее прижимается крепкое бедро взбалмошной миллионерши.

Когда она потащила его танцевать, Мазур даже обрадовался — беседа надоела хуже горькой редьки, особенно журналист, после третьего бокала домогавшийся за пятьсот долларов приобрести охапку секретов военно-морского флота (должно быть, прослышал, что в России нынче все продается задешево).

— А не сбежать ли нам отсюда? — спросила она, прижимаясь к Мазуру вопреки располагающей к быстрому танцу мелодии.

— Надо подождать Мигеля, — сказал он тихо. — Он же потом нас не найдет, а ночевать ему негде…

— Ну хорошо… Я тебя не пугаю? Я почему-то многих пугаю, от меня иногда шарахаются…

— Русского человека уже никто и ничто напугать не может… — сказал он чистую правду.

— А ты меня правда хочешь?

— Мадам, — сказал он ей на ухо, — офицеры русского флота еще не настолько пали, чтобы за бокал шампанского исполнять роль жиголо…

— Ну извини, — она прижалась теснее и хихикнула, определив, что за его словами таится наглядный элемент искренности. — Я иногда бываю такой дурой, такой дурой… А стрельба будет?

— С чего ты взяла?

— Полковник, я у вас что-то такое твердое чувствую во внутреннем кармане…

— Где?

— Только не надо меня сбивать с мысли… И во внутреннем кармане тоже. Мигель так загадочно исчез… А вон те две кошки в углу глаз с тебя не сводят, и взгляды у них совсем не женские, а такие, я бы сказала, полицейские… Мой дядя был начальником полиции в Чамиантане, к нему вечно приходили всякие типы оттуда, я-то насмотрелась на их глазки… Тут готовится что-то шпионское?

— Глупости, — сказал он убедительно. — Это ты насмотрелась голливудских фильмов про Россию.

— Слезы Христовы, я вообще не смотрю фильмы! Просто ты имеешь дело с женщиной из Санта-Кроче, сердце мое. У нас там за последние сто лет было восемьдесят переворотов… нет, кажется, восемьдесят один, я не посчитала дурака Чавеса… А еще у нас полиция воюет с герильей, армия с флотом, а политики — друг с другом. И ты хочешь, чтобы мы не научились за милю различать, когда что-то готовится? Полковник, ты дурного мнения о женском уме… Вы все становитесь такие загадочные, такие мачо, когда собираетесь устроить заварушку с пальбой… Счастье ваше, что во главе тайной полиции никогда не ставили женщин, — иначе три четверти переворотов провалились бы из-за того, что женщины заранее распознавали заговорщиков. Во-первых, заговорщик перестает спать с женщинами, потому что тратит все силы на дурацкую болтовню, во-вторых, становится жутко таинственным, в-третьих, все следят за всеми и делают это так по-дурацки… Те трое определенно за тобой следят… но зачем им за тобой следить, если вы с Мигелем чисто случайно попали на корабль? Хотя они к нам сели уже в этом городе… не могу произнести… Положительно, милый, здесь назревает что-то интересное…

— Хочешь посмотреть?

— Вот уж нет, — серьезно сказала она. — Дома насмотрелась. Я хочу отдохнуть и развлечься в вашей стране… ты же не собираешься осуждать бедную одинокую женщину за такое желание? О, вот и Мигель появился, и у него очень нехороший взгляд… но как талантливо он притворился беззаботным, едва направился к нам…

Мазур до сих пор не мог определить, имеет он дело со взбалмошной дурой, временами удивительно точно попадающей в яблочко, или она умнее, чем кажется. И махнул рукой, прижимая ее покрепче, чувствуя сильное тело под легким костюмом…

— Быть может, пойдем на палубу полюбоваться морем? — предложила она.

— Не стоит. Здесь вечерами холодно.

— Тогда уйдем по-английски? Мигель, вам еще не надоело это общество? Пойдемте, я покажу вам вашу каюту… вон идет Хесус, сразу видно, что выполнил все в точности, — а посмел бы не выполнить…

Меланхоличный Хесус кратко о чем-то доложил. Судя по довольному лицу доньи Эстебании, поручения были выполнены в точности, и никак иначе.

Они направились к выходу. Компания Джен старательно притворилась, что вовсе на них не смотрит. В коридоре попался господин Белов, раскланялся с натянутой улыбочкой, не сказав ни слова. Мазуру нестерпимо хотелось оглянуться — ощущение направленного в спину злого взгляда было чересчур уж реальным, — но он пересилил себя.

Хвоста вроде бы не было, хотя кое-где и стояли плечистые мальчики с табличками на лацканах, но вряд ли их тут расположили из-за Мазура с Кацубой. В безукоризненно чистых, сверкающих коридорах, по которым они проходили, уже начинались кое-какие приготовления к пресловутому ночному балу, о котором упоминал капитан: столь же безукоризненные услужающие обоего пола прикрепляли гирлянды, разномастные национальные флажки, цветные лампочки.

— Убогость, — прокомментировала мимоходом донья Эстебания. — Я нисколечко не хочу обидеть вашу страну, просто настоящие карнавалы и балы можно увидеть только на нашем континенте. Мигель не даст соврать, он ведь мне говорил, что был на карнавале в Жагасо, и я верю, что он там действительно был, только тот, кто видел эту феерию своими глазами, может такое рассказать… Ну вот, мы пришли. Вам сюда, Мигель, а вы, полковник, не откажетесь ли выпить на ночь глоток шампанского?

— Не откажусь, — церемонно раскланялся Мазур.

Кацуба, безмятежно улыбаясь во весь рот, словно отпускал веселую шутку, бросил Мазуру по-русски:

— Когда управишься — приходи, дела хреновые…

Нечего сказать, хорошенькое напутствие перед трудами праведными… Впрочем, это можно понимать и так, что прямой опасности пока нет, иначе так и сказал бы.

Распахнув дверь, донья Эстебания потянула Мазура в темноту с уверенностью человека, успевшего обжить временное пристанище. Вспыхнула лампа в углу.

Он хотел изречь нечто подходящее к случаю — романтическое, что ли, — но ничего не придумал с ходу. Наплевать ей было на преамбулы — звонко щелкнув замком, подошла, прижалась и без особых церемоний начала расстегивать на Мазуре пуговицы так, что он на миг почувствовал себя наивной семиклассницей, соблазняемой нахалом-физруком.

И решил показать, чего стоят русские медведи — коли уж заставляют играть в дурацкой комедии, женщина тут совершенно ни при чем, она-то искренне верит, что залучила в постель ощутившего к ней неподдельный интерес морячка… Опустил ее на пушистый ковер, бесцеремонно освободил от всего лишнего и без изысков взял. Судя по нехитрым ответным действиям, она тоже не жаждала изысканных переплетений в парижском стиле: притянула к себе, вонзив ногти в спину и отвечала без затей, заставляя проникать как можно глубже.

Потом, утолив первый голод, медленнее и изощреннее начала использовать его по полной программе, шепча вперемешку с английскими словами те, которых он не понимал — правда, семи пядей во лбу тут и не требовалось. Криков и стонов было предостаточно, однако, рассуждая с цинических позиций опытного мужика, он не узнал ничего не известного и пришел к выводу, что пресловутые южноамериканские красотки ничем таким особенным не отличаются от страстных женщин с родных просторов. Как оценивают его самого, он, конечно, не спрашивал, но старался на совесть и, когда партнерша наконец замерла, раскинулась на ковре, подумал чуточку горделиво: рановато нас списывать в тираж, господа…

Вытянул руку, подхватил бутылку и поднес горлышко к ее губам. Она жадно глотнула, ежась и повизгивая, когда капельки попадали на голую шею:

— Ну, это не только по-вашему, у нас пьют точно так же, случается… Как хорошо, полковник… Не зря я всегда обожала моряков…

Мазур глотнул из горлышка и подумал, что жизнь не так уж плоха. Временами…

Глава двадцать девятая

Маски в хороводе

Именно теперь, когда он лежал на пушистом ковре, лениво поглаживая плечо прильнувшей к нему женщины, опустошенный до легонького кружения головы, догадка и пришла. Все кусочки головоломки словно сами собой сложились.

Отгадка только на первый взгляд казалась невероятной — по размышлении приходилось признать, что во всем этом, во-первых, по нынешним меркам нет ничего особенно потрясающего. Во-вторых, все было предельно логично. Именно так и следовало завершить долгую и сложную операцию, если поставить себя на место тех, кто все это затеял. Его этому давно и старательно учили — ставить себя на место противника…

Времени, быть может, не было вовсе, и он испугался, что опоздает.

— Что с тобой? — спросила Эстебания. — Ты вдруг словно затвердел, как судорога прошла…

Мазур осторожно высвободился, потянулся к разбросанной одежде. Пола куртки с левым карманом, где лежал пистолет, глухо стукнула об пол.

— Надо спешить, — сказал он, с ходу выбрав линию поведения. Наилучшим в общении с ней была бы мягкая непреклонность. — Я должен еще кое-что сделать…

— Это важно?

— Чертовски важно.

— Вот видишь, я была права, — грустно сказала Эстебания. — Военные всегда выскакивают из постели в самый неподходящий момент…

Похоже, он угадал верный тон — мачо, изволите ли видеть… Она еще что-то болтала о великолепном капитане-летчике, который примерно так же на рассвете выскочил из ее постели, торопясь сыграть свою роль в очередном военном перевороте, правда, команданте Влад выгодно от него отличался, потому что сначала оставил женщину полностью довольной, а уж потом засобирался по своим занудливым офицерским делам… Он слушал плохо, в темпе натягивая одежду. Присел на корточки рядом с ней, чмокнул в щеку и покаянно сказал:

— У меня правда срочные дела…

— Я понимаю, — тяжко вздохнула она. — Что с вами поделаешь, вы безнадежны…

И быстрым летучим движением перекрестила на католический манер. «Великолепная женщина, — успел подумать Мазур, притворяя за собой дверь. — Так расставаться, без нытья и неуместной в данный момент лирики, не всякая сумеет…»

В коридоре посторонних лиц не наблюдалось. Неподалеку гремела музыка, доносились отзвуки непринужденного веселья — обещанный ночной бал, надо полагать, в разгаре.

Кацуба громко откликнулся на неизвестном Мазуру языке, скорее всего, опять испанском.

— Команданте, — сказал Мазур.

Впустив его, Кацуба вернулся к столу и продолжал начатое дело — там лежала варварски искромсанная шелковая штора, из которой майор нарезал полоски.

— Первобытный арсенал?

— Сечешь с ходу, — пробурчал майор, кромсая скользкий шелк ножничками из швейцарского ножа. — Ничего нам не остается… Ты с пращой обращаться не разучился?

— Сумею.

— Тогда держи, я и на тебя сделал.

— А что кидать?

— А патроны, — сказал Кацуба. — Ничего больше нет… Хреновые дела, команданте. Провидец ты у нас, чтоб тебя…

— Паша?

— На шлюпочной палубе. Там такие красивые импортные плоты, в сложенном состоянии напоминают пустой колодец, вот в одном из них…

— Но это же непонятно, — сказал Мазур растерянно. — Зачем понадобилось убирать его так быстро? Не мог он ничего успеть…

— Значит, игра пошла вразнос, — прищурился Кацуба. — А такое, как правило, бывает, когда акция выходит на финишную прямую. Мог кого-то увидеть, кто его-то увидеть вовсе не ожидал, сдали нервы…

— Финишная прямая… Все сходится!

Его, откровенно признаться, слегка обидело, что Кацуба выслушал столь спокойно, даже с несколько отсутствующим видом. Майор это подметил:

— Ладно, у нас тут не комитет по Нобелевским премиям… Ты не надувайся, некогда мне бить в ладоши и орать: «Ай да каперанг, ай да сукин сын!» Если тебя это потешит — ты молоток, команданте. Самому мне следовало догадаться.

— Значит…

— Это, конечно, похоже на бред пьяного Джеймса Бонда, но в нашем богоспасаемом отечестве произойти может все что угодно… А в качестве завершающего удара кистью, ты прав, прекрасно укладывается… Пошли. Теперь некогда играть в казаков-разбойников, надо искать братьев по разуму, если их не пристукнули… Знаешь, что мне больше всего не понравилось? То, что за мной определенно следили, не могли не засечь, как я болтался на шлюпочной палубе, и тем не менее отпустили живехоньким. При нашем раскладе такой гуманизм может означать только одно: уже глубоко плевать, что мы здесь делаем, куда тычемся, а значит, и на нас плевать, списали нас цинично…

Хваленый ночной бал уже раскрутился, как пущенное с горки тележное колесо. Ничего в нем такого особенного не было — рутинная шумная толкотня поддавшего народа, особенных маскарадных выкрутасов, конечно же, не наблюдалось, все ограничилось масками, цветными колпаками, надувными хвостами на липучках.

А в общем, не так уж и убого все обстояло — летало конфетти, бахали хлопушки, мелькали, разматываясь, пестрые бумажные спиральки. И бесплатное спиртное лилось рекой — оказавшись в ресторанном зале, они увидели, что всё здесь наливают, не требуя денег, за счет фирмы, как говорится. Тем, кто не хотел провести эту ночь в собственной постели, столь незатейливого веселья вполне хватало для полного счастья.

Они протолкнулись по стеночке, никем вроде бы не замеченные, к столику, на котором ворохом лежали разноцветные маски. Не особенно привередничая, выбрали, что попалось под руку, — Мазуру достался кролик, смахивающий на плейбойского, Кацуба украсил себя черной кошачьей маской. Не бог весть какая маскировка, но она могла сбить с толку здешних бодигардов, вряд ли поголовно знавших в лицо двух спасшихся с потонувшего корабля. По крайней мере, какое-то время удастся остаться в тени — да и не могут же в операции быть задействованы все, чересчур много лишнего народа пришлось бы посвящать в нешуточные тайны… Наверняка какая-то небольшая группа среди охраны. Когда он поделился этими соображениями с Кацубой, тот не преминул вылить ушат холодной воды:

— Беда только, команданте, что мы их совершенно не знаем, а вот на нас ориентировку дать гораздо легче… Погоди!

Он оттеснил Мазура за угол коридора. Метрах в десяти от них из каюты как раз выходили двое — напарник Джен и какой-то незнакомый тип, элегантный и вполне благопристойно выглядевший. Оба надели маски, американец запер каюту, и они направились в сторону, противоположную той, где притаились господа офицеры, вооруженные первобытными пращами и незаряженными пистолетами.

— Тьфу ты, — нервно усмехнулся Кацуба. — Мы ж в масках были, какого черта…

Он постучал в соседние каюты, натянуто усмехнулся:

— Так, все птички улетели, и где их искать, я решительно не представляю… Садимся на хвост.

Те, за кем они наблюдали, двигались целеустремленно, нигде не задерживаясь. Кацуба мимоходом извлек из ящика бутылку шампанского — полнехонький ящик стоял прямо в коридоре, щедрость заправил круиза не знала границ…

Там, куда они свернули следом за объектами, было потише, плафоны горели через один, а гирлянд и воздушных шариков на стенах болталось гораздо меньше. В полном соответствии с трафаретом, кое-где в уголках попадались парочки, вцепившиеся друг в друга так, словно к утру ожидался конец света и необходимо было прожить считанные часы с полной отдачей. В самом темном углу, как они мимоходом подметили, ухаживания достигли апогея, там пришли к полному консенсусу, не обратив никакого внимания на прохожих.

— Слушай, а они, похоже, наверх собираются, — шепнул Кацуба. — На шлюпочную…

Он достал из кармана патрон, вложил его в пращу и нес это нехитрое оружие, зажав в кулаке, благодаря маске и в самом деле чертовски похожий на крадущегося за хитрой мышкой кота. Так и есть: те двое стали подниматься на шлюпочную палубу, где стояла темнота, в первый момент показавшаяся вовсе уж непроглядной по контрасту с залитыми светом коридорами. Выжидая, когда глаза привыкнут к столь резкой перемене, Мазур с Кацубой укрылись за ближайшей стопкой спасательных плотов, и в самом деле напоминавшей колодезный сруб, сооруженный художником-новатором.

Здесь было более чем прохладно, ветерок невозбранно гулял между плотами и шлюпками, что-то ритмично, протяжно поскрипывало, снизу доносилась музыка и дружный визг, сопровождавший какую-то плоскую хохму щеголявшего в медвежьей шкуре затейника, — они видели его в зале минут десять назад. Музыка смолкла, после недолгой паузы залихватски грянула «Катюша», проходившая явно по разряду «рюсс экзотик».

Двое стояли возле шлюпки, их разговора никак не удавалось расслышать, но и поближе подкрасться не удастся, то и дело поглядывают в сторону трапа, по которому сюда поднялись… Хотя…

Мазур бесшумно коснулся плеча майора, показал на себя, потом вправо. Кацуба кивнул. Сунув бесполезный пистолет за ремень сзади, Мазур опустился на корточки; невольно содрогнувшись от прикосновения с настывшими досками палубы, осторожненько распластался на них и пополз, не производя ни малейшего шума.

Замер. Осторожно высунул голову, тут же спрятал, но все, что хотел, разглядеть успел: по противоположному борту, между двумя стопками плотов точно так же, как он сейчас, притаились две фигуры. Одна стояла на коленях, другая присела на корточки, со всеми предосторожностями наблюдая за беседующими. На фоне звездного неба их контуры рисовались довольно четко, и Мазур был уверен, что не ошибся, — это женщины. Похоже, подстраховочка. Известные особы прикрывают своего. Однако с тем же успехом здесь могут оказаться и люди второго собеседника…

Тщательно все продумав, он решился: сгруппировался, молниеносным перекатом переместился к следующей стопе. Быть может, его и заметили, но никаких мер, конечно же, не предпримут, им самим нужно сидеть тихонечко…

Зато теперь он был совсем близко к беседующим. Вынул из нагрудного кармана патрон, мимолетно посмеявшись над собой — хорош Маугли, — заложил его в пращу и навострил уши. Говорили на английском — правда, незнакомец выговаривал слова чересчур уж правильно и старательно, как человек, обучавшийся исключительно по книгам, без общения с «носителями разговорной речи».

— Иногда самое главное — уметь осознавать, что проигрываешь.

«Это американец», — сообразил Мазур. Собеседник тут же подал реплику, не особенно и скрывая насмешки:

— Не спорю. Однако решительно не понимаю, какое отношение ко мне имеет эта сентенция.

— Думаю, все уже ясно. Вы еще не поняли, почему на борту нет господина Низгурецкого? Должен вас огорчить: наши русские коллеги его взяли в Шантарске. Он словоохотлив, иначе меня здесь не было бы…

— Дорогой мой, а имеете ли вы право мне угрожать в моей собственной стране? Только наглых иностранцев и не хватало для полного счастья…

— Я вам не угрожаю.

— Ну, давите.

— И не давлю. Всего-навсего пытаюсь втолковать, что игра закончена. Дальше вам предстоит общаться исключительно с земляками…

— Ну, это мои проблемы, вам не кажется?

— Короче говоря, вы то ли не понимаете своего положения, то ли чрезмерно наглеете, — сказал американец.

Послышался непринужденный смешок:

— Так уж и чрезмерно, старина… Только подумать: по вашей милости моя вера в людей дала изрядную трещину. Значит, бедняга Низгурецкий проговорился, оказался сущим болтуном, и потому вместо нашего человека явились вы… Какое низкое коварство! Прикинуться связным, совать нос в чужие дела… Помилуйте, я разочарован. Мне всегда казалось, что у вас демократическое общество…

— Видите ли, любое демократическое общество старается бороться с торговыми операциями вроде ваших…

— Да? Скажите пожалуйста… Вам не нравятся наши операции?

— Не мне, а закону. Во всех четырех странах, охваченных вашими… операциями, они считаются противозаконными.

— Боже, какую скуку вы на меня наводите, Шон…

Мазуру не понравилось, как говорил собеседник американца — его вальяжно-уверенные интонации. Так держится человек, заранее спрятавший в карман восемь тузов…

— Вы скучны, Шон, — сказал второй. — И глупы. — Он продолжал словно бы скучающе, растягивая слова: — Я имею в виду не только вас, но и остальную компанию. Вы меня даже несколько разочаровали: что за удовольствие обыгрывать недотепу…

— Мы с вами не в прериях. Мы на корабле, откуда сбежать можно только вплавь. Впрочем, в такой холодной воде долго не продержитесь. На корабле, в ловушке…

— Бог ты мой, наконец-то вы изрекли здравую мысль!

— Только одну?

— Как мне все это надоело…

Уловив некое изменение интонации, нутром почуяв угрозу, Мазур встал, выпрямился…

Он опоздал. Американец уже оседал, держась обеими руками за живот, издав что-то вроде сиплого стона. Сверкнула сталь. Мазур присел, над его головой знакомо вжикнуло.

По палубе загрохотали шаги. И сразу же раздался крик:

— Стоять, угрозыск!

Мазур упал на палубу, перекатился, броском кинул тело вперед, выскочил из-за плота там, где его вряд ли кто-нибудь ждал. С одного взгляда оценил ситуацию: Даша Шевчук держала пистолет обеими руками, ведя стволом за убегающей фигурой, Мазур явственно расслышал щелчок ударника — но выстрела не последовало.

Зато фигура остановилась, вытянула руку… В длинном прыжке Мазур успел подбить ногой Рыжую, бесцеремонно переваливая ее через себя, в три кувырка достиг стопки плотов, за которыми и укрылся. Даша бешено барахталась. Над головой — но довольно высоко — вжикнула еще парочка пуль. Он взмыл из-за укрытия, раскрутил пращу.

Послышалось непроизвольное оханье, темная фигура выронила громко стукнувшийся о доски пистолет, стала оседать, подламываясь в коленках. Праща — довольно страшное оружие в руках того, кто умеет с ней обращаться…

— Лежать! — шепотом рявкнул Мазур, придавливая к палубе все еще отбивавшуюся Дашу. — Это мы, оба-двое…

— Вы?

— Лежать!

Однако новых выстрелов не последовало — значит, тот был один. Снова эта потрясающая, неуместная беспечность…

— А где мисс Бейкер? — спросил он. — Почему не выходит?

— У нее нет оружия, я велела сидеть и не рыпаться…

Мимо пробежал Кацуба, склонился над упавшим, бесцеремонно принялся обшаривать, предварительно добавив ребром ладони по голове.

— Вот сволочь… — Даша передернула затвор. — Осечка почему-то… Вы как тут оказались?

— Потом, — нетерпеливо сказал Мазур. — Мисс Бейкер! — позвал он громче. — Где вы там?

Но она уже бежала к напарнику. Осветила его фонариком, присев на корточки. Мазуру не понадобилось подходить ближе — он со своего места рассмотрел запрокинутое лицо, неподвижные глаза…

— Девочки, пора делать ноги, — тихо скомандовал Кацуба, держа стволом вверх небольшой пистолет с глушителем. — Сейчас могут заявиться…

— Нужно врача! — вскрикнула Джен.

— Уже не нужно, — терпеливо разъяснил Кацуба. — Бесполезно. Какие врачи… — Он рывком поставил девушку на ноги, яростно прошипел на ухо: — Уходим немедленно, некогда разводить церемонии… Даша, возьмите ее, а мы берем этого…

Он нанес лежащему еще один аккуратный, страшный удар — наркоз в полевых условиях, как говорится, бросил Мазуру:

— Подхватывай!

Быстро оглядевшись, сорвал с Джен вязаную шапочку, напялил на голову пленнику так, что открытым оставался только рот. Он сам, как и Мазур, все еще был в дурацкой маске. Даша по-прежнему возилась с пистолетом, как будто это сейчас было самым важным.

— Мать вашу! — тихонько рявкнул Кацуба и повторил по-английски, для Джен, примерно то же самое. — Если нас здесь накроют…

— Куда вы его хотите?

— Куда глаза глядят! — огрызнулся Кацуба. — Ну, долго мне вас тут уговаривать?!

Глава тридцатая

Перед штормом

Пленник, оказавшийся тяжеленным, покорно висел между ними, волочась и задевая носками туфель ступеньки. В сознание он должен был прийти не скоро, а потому обращались с ним без всякой опаски — и крайне бесцеремонно. Кацуба ухитрился подхватить с палубы ту самую бутылку шампанского, так и оставшуюся неоткупоренной, засунул ее в карман куртки. Перед входом в коридор сказал почти жалобно:

— Девочки, я вас умоляю, — ну не надо таких физиономий! Запоремся же!

И старательно продублировал то же самое для Джен. Обе дамы добросовестно попытались придать себе разгульно-веселый вид, у Даши получалось лучше, у Джен гораздо хуже. Пленника потащили по коридору — тому самому, которым сюда шли. Никто пока что не обращал внимания, места были не особенно людные.

— В самом деле, куда его? — спросил Мазур.

— Ко мне в каюту, — предложила Даша.

— Пустой номер, — пропыхтел Кацуба. — Все ваши каюты, да и наши, уже не годятся. Там нас и будут искать в первую очередь…

— Вы считаете, что… — начала было Даша.

Кацуба бесцеремонно оборвал ее:

— Дела хреновее некуда! Ясно?

Она замолчала, не вступая в пререкания, — видимо, начинала проникаться ясным осознанием того, что дела гораздо хуже, чем кажутся на первый взгляд. «Хорошо держится, — оценил Мазур. — Терпеть ненавижу женщин, мучающих лишними вопросами…»

В коридоре стало оживленнее — судя по всему, это расползались по каютам первые слабачки, наглядно иллюстрировавшие своими персонами старую поговорку о том, что нет молодца сильнее винца. К счастью, они и не собирались подвергать увиденное логическому анализу — пьяно хохоча, охотно давали дорогу, отпуская реплики на родных языках. Для большего правдоподобия Мазур громко затянул первое пришедшее в голову:

Come, bear me to a summit —

I, dying, wish it so, —

and light a pinewood splinter

upon my grave to glow[11].

И старательно орал все это на бодрый маршевый мотив, уверенный, что никто не распознает соли, задевал встречных плечом, выводя с чувством:

I know — some day in springtime

while speeding on its course

the south wind will recall me

together with my horse…[12]

Внутри образовался нехороший ледяной комок — у стены, усердно и отрешенно жуя резинку, стоял отечественный долдон с табличкой «Секьюрити». Нет, даже не задержал взгляда, не встрепенулся, пялился в другую сторону, где поддавшая особа с выбившимися из-под маски светлыми волосами, непринужденно поставив ногу на высокий табурет, поправляла чулок, одновременно пытаясь сохранить равновесие. Зрелище для гетеросексуального мужика было крайне завлекательное, а охранник, судя по реакции, к сексуальным меньшинствам не принадлежал. Быть может, уточнил для себя Мазур, не имел и отношения к посвященному в здешние игры меньшинству — все время здесь они имели дело с профессионалами, чье присутствие легко угадывалось. А профессионал не отвлекся бы от поставленной задачи, даже окажись тут вместо белокурой девицы кто-нибудь вроде Клавочки Шифер…

Однако ему давно уже пришло в голову, что полоса везения тут очень короткая. Подобное шествие поневоле привлекает внимание, скорее рано, чем поздно кто-нибудь опознает или женщин, или собственного, влекомого в неизвестность сообщника (по костюму хотя бы), начнется панихида с танцами…

— Прятаться надо, майор, — сказал он.

— Хорошая идея… — задумчиво одобрил Кацуба. — Куда бы только заховаться… Стоп!

Мазур послушно остановился.

— Подержи пока, — Кацуба выпустил руку пленника, воровато оглянулся.

Мазур понял, что привлекло его внимание: хорошо одетый толстячок с повисшей на плече, как шутовской аксельбант, синей бумажной спиралькой, в сбившейся на сторону черной полумаске. Толстяк пытался, в подражание Александру Филипповичу Македонскому (или это о Цезаре речь шла в старом анекдоте?), совершить сразу три дела: не упасть, отпереть дверь своей каюты и удержать при этом две бутылки дарового шампанского. Соображения у него хватало ровно настолько, чтобы понимать: задача нешуточной серьезности…

Кацуба в момент завязал с ним контакт — подошел, похлопал по плечу, что-то предложил с выразительными жестами. Воспрянувший духом толстяк отдал ему ключ и покачивался рядом, намертво уцапав пухлыми пальцами горлышки бутылок.

Они вошли в каюту вдвоем — а пару секунд спустя вышел один Кацуба, приглашающе махнул рукой:

— В темпе!

Мазур сделал усилие и прямо-таки забросил пленного в дверь, в темноту, словно мешок картошки. Кацуба уже зажег свет. Быстро огляделся, заглянул в боковую дверь:

— Порядок, один обитает…

Вошли дамы. И сразу же усмотрели толстяка, пострадавшего из-за пьяной доверчивости к человечеству, — он лежал наискосок, на дороге, причем похрапывал.

— Ну и манеры… — покачала головой Даша.

— Я ж ласково, — сказал Кацуба. — Ему в таком состоянии немного и надо было…

Джен огляделась, опустилась на легкий стул, безвольно уронив руки, ни на кого не глядя. Кацуба принес из маленькой спальни простыню, сноровисто покроил ножиком на полосы и принялся вязать пленника по рукам и ногам.

— Что у него за пушка? — спросил Мазур.

— Возьми в заднем кармане, — не оборачиваясь, сказал Кацуба.

Мазур вытянул за рукоять небольшую «Беретту» с глушителем — неплохая машинка, вот только обилием патронов в обойме эта модель похвастаться не может…

— Запасная была? — спросил он.

— Ага. Все равно негусто… Сколько там?

— Четыре, — ответил Мазур, выщелкнув обойму из рукоятки.

— И запасная, итого тринадцать, несчастливое число…

— Что за черт! — не сдержавшись, воскликнула Даша, возясь со своим ПСМ. — Не мои патроны. Маркировка не та, я хорошо помню… Сама заряжала…

— Дашенька, вы имеете дело с профессионалами, — просветил ее Кацуба, вывязывая надежные узлы. — Слушайте, зачем вам понадобились аж четыре каюты? Вы что, ждали еще кого-то?

— Должны были прилететь еще двое… — машинально откликнулась она. Сердито сверкнула глазами: — Майор, почему вы себя ведете, как слон в посудной лавке?

Кацуба распрямился, ответил серьезно:

— Потому что есть сильные подозрения: на этом милом кораблике ни ваши корочки, ни мои погоды не делают… Проще говоря, власть тут ихняя… Вам надо будет долго и старательно объяснять, или с лету поймете? Прикиньте пока, почему не явилось к вам подкрепление, да припомните, где могли оставлять пистолетик. Среди своих, а?

— Но это же нелепо, — сказала она. — Смысла не вижу. Что они, на Аляску теплоход угонят?

— Боюсь, поближе… — сказал Кацуба. — У Володи есть версия, и мне она что-то не кажется идиотской…

— Подождите, — сказала она. — Как вы здесь очутились? Это что, очередной хитрый ход?

— Да нет, — Кацуба смотрел ей в глаза, кривя губы. — Вовсе не горели желанием. «Морская звезда» взорвалась. Полковник, — он кивнул на Мазура, — считает, что взрыв был внутренний, то есть заряд был заложен заранее… Я ему, как человеку с опытом, склонен верить. Как вам ситуация? Даша, мы до сих пор бредем в потемках. Можете вы мне сказать, черт вас побери, что вас сюда привело? У нас нет времени, почти нет… Теплоход будут топить, понятно вам? Слово офицера, а я такими вещами не бросаюсь…

Даша помедлила, потом решилась:

— Алмазы. Американцы вскрыли интересную цепочку, след шел по четырем странам и вел примерно в эти края. Насчет деталей — очень долго рассказывать, вряд ли вам это интересно. Короче говоря, наши решили провести акцию совместно с ФБР. Отсюда идут за кордон необработанные алмазы, именно отсюда, Якутия тут ни при чем…

Джен немного отошла, уже наблюдала за ними, пытаясь уловить смысл разговора.

— Та-ак… — сказал Кацуба, словно бы даже чуточку разочарованно. — Я даже не буду говорить, что это интересно. Совершенно неинтересно. Просто как раз этого кусочка и не хватало, чтобы все понять… Давно стеклышки поплыли за кордон?

— Ручаться можно, первая партия. Но камни впечатляющие…

— Все укладывается, — сказал Кацуба. — Абсолютно все. Какой, к чертям, туристский маршрут… На «Вере», надо полагать, у купца была заначка, камешки, а то и бумаги — карта, описание… После революции совершенно выпустили из виду, забыли, видимо, на «Вере», теперь, я уверен, все погибли, а базу-то и возвели на тех самых землях. Нептун, дубина, туда нырял, добыл камешки, возрадовался и решил, что станет самым крутым… А тем временем прокололся где-то, и подключились люди посерьезнее. Скорее всего, даже не одна банда, а несколько. Что я, люди должны быть такого полета, когда это уже и не банда вовсе… Все укладывается! Что ни возьми. Даже спаленный музей — понервничали, испугались, что прохлопали, и там в запасниках пылятся какие-нибудь бумаги…

— А почему вы решили, что теплоход будут топить?

— Он неточно выразился… — сказал Мазур. — Скорее всего, посадят на камни в подходящем месте. Неподалеку от того самого безымянного островка. Это было бы великолепное логическое завершение. «Морская звезда» погибла вместе с известнейшим кривозащитником — что ж, загадочный корабль ухитрился вляпаться в неприятность, но это, скорее всего, вина самих военных, баловавшихся с чем-то взрывчатым. Примерно так и подадут, голову даю на отсечение. Сами погибли, да еще одного из столпов демократии угробили. А теперь — теплоход. Если я не ошибся и там, на острове, в самом деле баллоны с отравляющим газом, завершающий ход прост — то ли высадить группу на борт, то ли… баллоны могут быть уже на борту. Зачем-то же им понадобились ящики с противогазами… Представляете, какая новость для первых страниц газет? В особенности если умело обработать общественное мнение и подобрать соответствующую комиссию. Красавец корабль со множеством иностранных туристов подвергся газовой атаке — быть может, на дне и пустой контейнер потом сыщется. Шум будет такой, что любые оправдания и заверения в непричастности заранее бесполезны… Заповедник организуют. Базу уберут. А потом весь шум, как по волшебству, стихнет. Не впервые у нас такие финты — вопли до небес, потом полное молчание. Все, конечно же, быстро забудут, что вообще есть такой город — Тиксон.

— Лихо закручено… — протянула Даша.

— Вы считали, что, взяв этого типа, здорово продвинетесь вперед? — спросил Мазур, кивком показав на пленника.

— Ну, вообще-то…

— Английским владеете?

— Нет.

— А я понял из разговора, что этого парня — а следовательно, и всех вас — примитивно сюда заманили. Видимо, с вашей преждевременной кончиной многое рассыплется, и следочки уйдут в туман…

Джен произнесла несколько фраз.

— О чем она? — спросила Даша. — Черт, как же я с ней общаться теперь буду…

— Она говорит, что всех вас подставили, — охотно перевел Кацуба. — Видимо, самостоятельно пришла к тем же выводам, она ж их разговор прекрасно поняла…

Даша вынула сигарету. Они все еще стояли в тесноватой каюте, и Кацуба первым высказал дельную мысль:

— Давайте сядем, что ли…

— И все же, почему вы так уверены? — спросила Даша.

— Знаете, трудно объяснить внятно, — пожал плечами Мазур. — Потому что здешний представитель владельцев корабля, по мнению майора, хороший актер, потому что у него пушка под пиджаком, потому что на том островке — баллоны и противогазы… И еще — чутье. И наконец, они преспокойно оставляют трупы. На корабле вроде этого убивать людей не очень-то сподручно — выбрасывать за борт даже ночью опасно, всегда может найтись случайный свидетель. Оставлять на борту — на твердой земле начнется следствие. А они убили уже двух. Значит, твердо уверены, что сумеют от них потом избавиться так, что не будет никаких подозрений. Это только с первого взгляда все кажется закрученным, а в итоге-то просто…

— Где умный человек прячет лист? — проворчал Кацуба. — В лесу…

— Через пару часиков на корабле угомонятся, — сказал Мазур. — И туристы, и обслуга, все пойдут спать. Поверьте профессионалу, такое дело может провернуть совсем небольшая группа, в особенности если на борту есть кучка сообщников. Пустят газ, дальше будет совсем просто.

— Шевелится, — сообщил Кацуба, оглянувшись на пленника. — Скоро оживать начнет, вот и побеседуем… А вообще-то мы в равном положении — понятия не имеем, сколько их, но и они нас не скоро найдут, весь корабль обшаривать придется, а он немаленький, дело дохлое…

Подумав, и видя к тому же, что без него какое-то время вполне могут обойтись, Мазур откупорил бутылку шампанского, отыскал бокалы и налил Джен. Она поблагодарила вялой улыбкой, осушила до дна:

— О чем вы говорите?

— Обсуждаем, как из этой ситуации выбраться, — сказал Мазур. — Вас-то как угораздило, мисс Бейкер?

— Исключительно из-за прошлогодних свершений. Зачислили в специалисты по России, а теперь, когда выяснилось, что работать предстоит в том самом штате, где я как раз и бывала, в группу зачислили автоматически. Однако штат… Мы плыли по реке несколько дней…

— Штат немаленький, — кивнул Мазур. — Между прочим, равняется трети территории США, можешь где-нибудь ввернуть потом с умным видом.

— Почему вы так себя ведете? Нужно обратиться к капитану, связаться с берегом…

— Потому что есть сложности, Джен, — сказал он, подумав. — Представь, что ты где-нибудь у северного побережья Аляски… Между прочим, оружие у тебя есть?

— Нет. Правда… Никто не думал, что понадобится. Послушай… Корабль что, под их контролем?

«Всегда была чертовски сообразительной девочкой», — мысленно восхитился Мазур, а вслух, конечно, сказал:

— Да нет, не настолько все мрачно…

— Я ни словечка не понимаю, но у вас у всех стали такие лица, что и без знания языка догадаешься — сложности жуткие.

— Выберемся, кьюти, — сказал Мазур, лихо подмигнув ей. — И не из таких передряг выбирались…

Оглянулся. Кацуба столь же старательно пеленал простынями незадачливого хозяина каюты, на свое несчастье начавшего ворочаться и бормотать. Встретил взгляд Мазура и распорядился:

— Влей-ка шампанского в глотку нашему найденышу. Зашевелился, сволочь, скоро песенку споет…

Мазур добросовестно выполнил приказ, вливал до тех пор, пока пленный не принялся кашлять и мотать головой, выплевывая пену. Прислонил его к стене, сильно врезал по щекам справа налево. Присмотрелся и громко доложил:

— Ожил. Глаза вполне осмысленные…

Почти не поворачивая головы, пленный, сидевший в неудобной позе со связанными впереди руками, осмотрел каюту, каждое лицо, потом — от Мазура не укрылось — почти незаметно попробовал крепость своих уз. Встретившись с ним откровенным взглядом, зрачки в зрачки, Мазур понял, что имеет дело с матерым волком. Не дергается, не нервничает — спокойно ждет дальнейшего…

— Ну, и что здесь происходит? — спросил пленный не особенно вызывающе, но все равно неуместным в его положении спокойным тоном. — По-моему, это называется злостным хулиганством…

Даша молча показала ему свое удостоверение.

— Митяев Николай Фомич… — изучив извлеченный из внутреннего кармана пиджака паспорт, протянул Кацуба. — Итак, замечания, пожелания?

— Что за хулиганство? — повторил тот.

— Вы видели удостоверение? — ровным голосом спросила Даша.

— Тем лучше, — сказал Митяев. — Передайте меня службе безопасности, сообщите капитану…

— Повременим, — сказал Кацуба. — Сначала поиграем в вопросы и ответы.

— А почему вы уверены, что я на ваши вопросы буду отвечать?

— Есть средства, — зловеще обронил майор.

— Господа, это несерьезно… — поморщился пленник. — Я же буду орать. Дико. Истошно. Рано или поздно кто-то обратит внимание, сбежится охрана…

— Профессионал? — ухмыльнулся Кацуба.

— Не возражал бы против такого определения.

— Мы — тоже.

— Очень приятно. Тогда должны понимать, что шансов у вас не особенно много?

— Возможно, — вслед за тем, не меняя выражения лица, Кацуба присел перед связанным на корточки, проверил обойму, медленно оттянул затвор. Убедившись, что патрон вошел в ствол, негромко сказал: — Иногда с профессионалом общаться очень трудно, а иногда — совсем даже легко… Я прекрасно понимаю, что шансов не просто мало — почти нет совсем. Но для нас ситуация укладывается в обнадеживающее определение «почти», а для тебя, ангел мой, — в слова «нет вообще». Грубо говоря, сдохнешь первым. Заткну рот и выстрелю в мошонку. Это печально. И больно. Будешь зело мучиться. Нам легче, нет у вас времени брать пленных, допрашивать, да и смысла нет… Мы-то получим свою пулю в драке, на бегу… По-моему, есть некоторая разница. А терять нам нечего, мы свое отбоялись. И так зажились… Учти, что я догадался насчет судьбы корабля. И подумай: что мне в этих условиях терять… Ну?

Мазур видел мелкие бисеринки пота на лбу пленного. Они с майором еще какое-то время молча, неотрывно смотрели друг другу в глаза, наконец пленник сказал:

— Я что-то не вижу, где мой единственный шанс…

— В роли словоохотливого пленного. На берегу.

— Недолго проживу…

— Но все равно это — шанс, — сказал Кацуба. — Тот самый, единственный. Есть второй вариант. Если у нас не получится, всегда можешь сказать, что тебе дали по башке, провалялся без сознания все время, совершенно с нами не общаясь…

— Могут и не успеть найти.

— Но тут уж, браток, — как повезет, — осклабился Кацуба. — Оба шанса, понимаю, дерьмовенькие, но другого товара нет… Думай в темпе.

Краешком глаза Мазур видел, как Даша затаила дыхание. Сам он, кроме тоскливой усталости, ничего и не ощущал.

— Ладно…

— Кто заправляет, Белов?

— Он.

— Сколько у него людей здесь?

— Восемь. Учтите, вся остальная охрана тоже кинется вас ловить — ей попросту прикажут, соврав что-то убедительное…

— Это мои проблемы, — отмахнулся Кацуба. — Где баллоны?

— На сейнере. Вы ж попортили «подушку»…

— Сейнер причалит к «Достоевскому»?

— Именно. С правого борта. Там человек шесть.

— Когда?

Пленник опустил голову, чтобы взглянуть на свои часы. И усмехнулся одним ртом:

— Через полчаса. Все вооружены, учтите. И палить будут без колебаний. Все равно будет время отправить поглубже неправильных жмуриков…

— Кто из команды в игре?

— Только третий мех. На нем машинное, вообще все, кто в нижних отсеках…

— А все остальные — из охраны?

— Ну.

— Есть еще что-то важное, о чем я не спросил?

— Да нет. Умеешь спрашивать.

— Так игра ж нехитрая… — сказал Кацуба.

И нанес молниеносный удар, моментально отправивший пленного в долгое беспамятство. Выпрямился, поставил пистолет на предохранитель и сунул его за ремень.

— Все, ребятки. Вполне допускаю, кое-что он утаил, но сейчас проверить невозможно… И вообще времени нет. Идеи?

— Радиорубка, — сказал Мазур. — Пограничники. Первым делом свяжемся с ними, потом попробуем взять парочку стволов… Больше, по-моему, ничего и не придумаешь.

— Гений ты, каперанг, — сказал Кацуба. — Командование передаю тебе. Поскольку действовать в таких условиях тебя учили лучше, чем меня… Пошли?

— Подождите, а мы? — спокойно спросила Даша.

— Нет времени на дискуссии, — сказал Кацуба. — Все взвесили?

Она молча кивнула. Мазур быстренько перевел Джен все самое необходимое. Когда она столь же решительно кивнула, не умилился и не огорчился — некогда было маяться эмоциями.

— Итак, — сказал он, лихорадочно прикидывая расклад на ближайшие минуты. — Один пистолет, трое безоружных, если не считать пращей, которые против прущего на тебя со стволом не годятся… Хорошо, хоть рукопашной владеют все. Но добираться до радиорубки придется долго. И на их месте я бы непременно выставил там охрану, — близ ходовой рубки, близ рации…

— Ну, с рацией я справлюсь, — скромно сказал Кацуба. — Даже со здешней.

— Путь неблизкий, вот что меня больше всего гнетет… — сказал Мазур. — Черт те какие неожиданности могут по дороге встретиться, а эти маски — камуфляж плохой, к тому же их только две…

— Между прочим, на корабле маскарад, — сказал Кацуба.

— Он, по-моему, уже кончился, музыки не слышно…

— Каперанг, — почти нежно сказал Кацуба. — Ты когда-нибудь видел мультфильмы про Карлсона?

Глава тридцать первая

Шторм

Иногда примитивная наглость лучше любой изощренности. Все зависит от обстоятельств.

По коридору двигалась шумная, заранее привлекавшая к себе внимания процессия — четверо субъектов, представлявших собою более-менее точную копию Карлсона из незабвенного мультфильма. Все четверо были завернуты кто в простыни, кто в половинки разрезанного пододеяльника с грубо прорезанными дырками для глаз. У переднего из-под импровизированного наряда привидения высовывалась рука с полуопустошенной бутылкой шампанского, каковой призрак лихо размахивал, отчего при каждом движении из горлышка била пена.

Они не скрывались, наоборот, орали какую-то дикую смесь из англоязычных песен (каждый свою, не заботясь о синхронности). Орали трое, четвертый призрак, не владевший иностранными языками, вносил свой вклад пьяным визгом.

Пока обходилось — обслуга, наводившая там и сям порядок, недовольно косилась на припозднившихся гуляк, но сделать замечание, конечно же, не смела. Как и зевавший охранник у одного из поворотов коридора.

Какое-то время они выигрывали. Мальчики господина Белова до самой последней минуты обязаны были сохранять на борту весь прежний уклад жизни, а следовательно, с носителями валюты продолжали носиться, как с писаной торбой.

По крайней мере до тех пор, пока не узреют их лиц — или пока они не вторгнутся на служебную территорию…

В диком несоответствии с моментом — видимо, чтобы чем-то занять мысли — Мазур пытался догадаться, что же произошло на дорофеевской «Вере» восемьдесят лет назад. Кингстоны по пустякам не открывают. Должно быть, на пароходе случилось нечто, в отдельных своих деталях напоминавшее происходящее сейчас на «Достоевском», — среди экипажа оказались люди местного ревкома, стремившиеся помешать кровососу смыться за границу с народным добром. Возможно, началась перестрелка — не зря ржавый револьвер отыскался в трюме, куда не мог попасть просто так, ни с того ни с сего. И есть сильные подозрения, что кингстоны открыть распорядился сам Дорофеев, личность крутая и вряд ли страдавшая голубиной кротостью.

А может, все было наоборот и кингстоны открыли «товарищи». Скажем, чтобы загнать купчину вместе с его сокровищами в шлюпку. Бесполезно, все равно сейчас не отыщешь истину…

— Кончайте орать, — негромко распорядился Мазур. — Начинаются опасные места. И без гуманизма, ребятки, я вас душевно умоляю.

Собственно, если разобраться, они не наводили порядок в силу имеющихся полномочий и не боролись с криминальным элементом — просто-напросто готовились драться до последнего за свою шкуру. Но так уж все причудливо перепутано в жизни, что одно плавно перетекает в другое, война испокон веков, если отбросить шелуху призывов и лозунгов, была не более чем борьбой каждого за собственную шкуру, главное, чтобы твой интерес совпадал с интересом командиров, совпадение это как раз и называется пышными словесами вроде «военных действий» или «выполнения задания»…

Навстречу попался матрос — на опытный взгляд, невооруженный. Вряд ли он что-то заподозрил, но здесь уже начинались служебные помещения, и он заступил дорогу. Не надеясь, должно быть, на свои лингвистические способности, принялся энергичными жестами показывать, что посторонним тут находиться нельзя. Видя, что его упорно не понимают, попытался объясниться:

— Ферботен… Хальт… Да мать вашу… Ноу трекинг, ю андерстенд? Гоу хоум! Хоум! Ноу турист, здесь сэйлор, сэйлор хоум… Как же вам, бухарям, растолковать… Ноу хоум турист, ит из хоум сэйлорз…

Кацуба аккуратно вырубил его отточенным ударом. Поставил рядом с лежащим бутылку шампанского, чтобы у того, кто его обнаружит, не сразу появились дельные мысли касаемо происшедшего. Они двинулись дальше, уже молча, не шатаясь.

Оп-паньки! За поворотом бдительно выдвинулся наперерез рослый охранник, рука уже покоилась в районе пояса. Нехороший взгляд, вполне бдительный…

— Стендап! Джентльменз, сори…

Мазур ударил его под нижнюю челюсть, потом в основание черепа, не теряя времени, полез под пиджак. Пушечка с глушителем, запасная обойма… Нашенский клиент.

Больше всего он боялся одного — что радиостанция уже выведена из строя. Умом понимал, что нападающие до последней секунды постараются поддерживать у всех остальных иллюзию, будто на корабле не происходит ровным счетом ничего тревожащего, но в глубине души холодел от умеренного профессионального страха. Не всегда события идут по логике, даже у профи бывают свои выверты…

Пнул дверь и ворвался первым, уже сбросив с головы дурацкую простыню. По жилочкам на миг расплылось умиротворяющее тепло — радист обернулся с испуганным лицом, а перед ним мигали лампочки, покачивались стрелки, словом, все выглядело целым и готовым к работе.

Какой там гуманизм, некогда… Кацуба с ходу упер в ухо радисту глушитель и шепотом рявкнул:

— В угол!

Бесцеремонно придал ускорение коленкой, сел за пульт и надел наушники. Радист торчал в углу, прилежно держа руки на затылке, Даша держала его под прицелом своего незаряженного пистолета, и все краешком глаза косились на Кацубу — настал тот самый пресловутый момент, когда все решается.

— Все, ребята, — сказал Кацуба, сдернув наушники, криво улыбаясь. — Рекомендуют продержаться хотя бы полчаса, сторожевик выходит…

Мазур взглянул на часы — если пленный не соврал, сейнер вот-вот должен появиться поблизости, остались считанные минуты. Он решительно отобрал у Кацубы пистолет и передал Даше:

— Здесь и сидите, обе. Действия по обстоятельствам… — шагнул к отшатнувшемуся радисту, за шиворот выдернул его из угла, толкнул за пульт. — Стучи SOS, Маркони. Беспрерывно. Понял? Понял, спрашиваю? — и для пущей убедительности потрогал затылок вспотевшего от страха радиста толстым глушителем.

Радист отчаянно закивал:

— Ч-что сообщать?

— Захвачен вооруженной бандой, — сказал Мазур. — Дуй!

Кивнул Кацубе, и оба кинулись в коридор. Настало время работать без малейшего промедления, не тратя ни секунды на бесполезные движения.

«Ничего нового, — подумал он, несясь к ходовой рубке. — Всё то же самое — продержитесь, ребята… А про то, что пограничный корабль может и не выйти к „Достоевскому“, сейчас лучше не думать…»

Он с маху остановился, кинулся назад. У двери радиорубки притормозил и открыл ее медленно, чтобы Рыжая сгоряча не влепила пулю. Запаренный радист старательно работал, Даша сторожила его, устроившись в уголке, Джен сидела рядом, старательно держа разряженный Дашин пистолет, чтобы тоже производить впечатление.

Ничего им не объясняя — некогда было, Мазур кинулся шарить по шкафчикам. Наткнувшись на двухлитровую бутыль должного вида, выдернул стеклянную пробку, принюхался. Похоже, спирт был неразбавленный.

Прихватив бутыль с собой, выскочил в коридор, махнул майору.

В ходовую рубку они ворвались, бесцеремонно распахнув дверь пинком. Ага! Мазур с разбега угодил носком ботинка господину Белову в довольно больное место, добавил коленом, почти не обращая внимания на отшатнувшегося вахтенного офицера, выдернул пистолет из-под пиджака. Так и есть, та же «беретка». Кинул ее Кацубе, повернулся к рулевому:

— Курс прежний…

Оглянулся на стрелки машинного телеграфа — «Достоевский» шел в соответствии с отметкой «самый малый», конечно же, готовились к рандеву с сейнером, не блиставшим высокой скоростью.

Наскоро обыскал вахтенного, ничего не найдя, тычком отправил в угол. Нагнулся над курсографом, присмотрелся к блестящей иголочке, автоматически чертившей на карте бледно-синюю линию. Линия, если ее продолжать, вскоре должна была упереться в тот самый безымянный островок.

Нагнулся, упер глушитель в щеку Белова:

— Где твои люди, сука? Где, спрашиваю?

— Я же за каждым не слежу…

Главное было — не дать ему опомниться. Мазур легонько врезал по губам рукояткой:

— Убью, морда…

— Трое на постах, остальные на нижней палубе, — прошептал Белов, глядя снизу вверх зло и растерянно. — Готовятся…

— Ждут сейнер?

— Да. У вас нет шансов…

— Сейчас ты скомандуешь…

— Ничего я не буду командовать! — моментально сориентировавшись, взвизгнул Белов. — Мне еще жизнь не надоела!

— Я ж тебя шлепну, — ласково пообещал Мазур.

— Один черт, — сообщил Белов, глядя прозрачными от ярости глазами. — Ставки предельные, ты понял, идиот? Я не ручаюсь, что у меня в группе нет дублера, который при необходимости…

«А что, вполне возможно, — подумал Мазур. — Не столь уж новый и оригинальный ход, но должный эффект всегда оказывает. Второй, тайный командир, до поры не проявляющий себя…»

— Ты сам встречаешь сейнер? — спросил Мазур.

— Конечно.

— Последовательность действий?

Белов невольно оглянулся на вахтенного с рулевым, прямо-таки оцепеневших от полного непонимания происходящего, но после очередного удара пистолетом решился:

— Они поднимают баллоны на корабль, разносят по ключевым точкам, все надевают противогазы, и… Потом зачистка…

— Не звезди, — сказал Мазур. — Корабль еще надо довести до острова, а ты вряд ли с этим справишься…

— Я и не говорю, что умею, — огрызнулся Белов. — Там на сейнере есть спец, газ пустят в последнюю минуту, в виду острова…

— Слушайте, что тут творится? — отважился вахтенный.

Проигнорировав его, Мазур кивнул Кацубе:

— Это хозяйство на тебе. А мы пошли. — Поднял Белова и толкнул к двери, напутствовав: — Если начнешь дергаться или побежишь, пеняй не себя, падло, в воздух палить не буду…

Они оказались в коридоре. Подталкивая Белова стволом пистолета в поясницу, Мазур погнал его в сторону нижней палубы. Задача была непростая — держать под мышкой бутыль со спиртом, ухитряясь не выронить, наблюдать за конвоируемым, чтобы не выкинул какого фортеля, да вдобавок фиксировать происходящее вокруг, чтобы кто-нибудь не выскочил за спиной…

Они рысцой спешили по коридорам, еще носившим следы только что отшумевшего маскарада: потушена половина ламп, повсюду болтаются гроздья сморщившихся воздушных шариков, пол устлан пестрым мусором, а уж конфетти…

Две уборщицы, возившиеся в дальнем конце зала, уставились на них, но Мазур наддал, что есть силы тыча стволом в спину Белову, и они проскочили, прежде чем женщины успели приглядеться.

— Слушай, ну не будь ты дураком… — задыхаясь, просипел Белов. — Договоримся, заплатим…

— Пулей? — хмыкнул Мазур, не сбавляя темпа. — Да зачем же я вам нужен, таким крутым?

— Ситуация… Договоримся…

— Молчать! Вперед!

Это не охранник налетел на них, а они на него — выскочив из-за угла. Парень поразительно быстро оценил обстановку, увидев взмыленного босса и за его спиной Мазура, выглядевшего отнюдь не доброжелательно, подозрительного сверх меры с точки зрения любого сторожевого пса…

Кажется, он и пистолет заметил. Не было времени гадать, кто это такой — мальчик с двойным дном, посвященный боевик или обычный бодигард…

Мазур выстрелил. Как он ни спешил, следовало проверить… Нагнулся, полез под пиджак. От сердца отлегло, когда там обнаружился такой же пистолет, как тот, что был у него в руке. Так, теперь быстренько извлечь из него обойму, и запасную не забыть…

Белов двигался быстрее, чем Мазур от него ожидал. Но удар, вполне профессиональный, пропал впустую — Мазур попросту упал на спину, выбросил ногу, зацепил, сбил… Ударил так, чтобы ошеломить, но не оглушить. Воспользовался секундной передышкой, чтобы заменить обойму на полную. Казалось, время несется мимо, словно поезд, грохоча и погромыхивая…

Женский вскрик сзади. Мазур обернулся, увидел уборщицу, с отвисшей челюстью созерцавшую эту картину: труп на полу, человек с пистолетом в руке, второй поднимается, потирая коленку…

Но не стрелять же в нее! Мазур погрозил пистолетом и рявкнул:

— Исчезни!

Она с воплем унеслась за угол. Совсем плохо. Вскорости вся охрана кинется спасать босса, искренне веря, что его обижает плохой парень…

— Вперед, тварь! Дорогу показывай, Сусанин!

Позади еще слышались заполошные вопли уборщицы.

— Вот здесь, — показал Белов.

Глянув в иллюминатор и убедившись, что проводник не соврал, Мазур с превеликим удовольствием врезал ему по затылку — по причине полной бесполезности отныне этого типа для всего происходящего. Конечно, из него получится отличный язык, но это — если все получится. Если пограничный корабль все-таки придет…

Он посмотрел в иллюминатор на двери. Оказалось, прибыл в самую пору — внизу, на темной воде, виднелся сейнер, метрах в сорока, маневрировавший с крайней осторожностью. На топе единственной мачты вопреки морским правилам горел один-единственный огонь, зеленый, надстройка ярко освещена, видно, что на палубе, задрав головы, стояли несколько человек.

Что до борта «Достоевского» — возле опущенного трапа стояли трое, все, конечно же, спиной к Мазуру, один перевесился наружу, держа в руке мегафон, готовился подавать советы. Чертовски нагло себя ведут, но в этом свой резон — даже если кто-то из команды или пассажиров увидит приближающееся к борту лайнера суденышко, ничего не заподозрит: недоумевать, конечно, будет, однако ему и в голову не придет усматривать в происходящем криминал. С какой стати? Не южные моря, пиратов здесь не видывали со времен Иоанна Грозного…

Оглянувшись и убедившись, что коридор за его спиной пуст, Мазур мысленно прокрутил последовательность действий, рванул на себя тяжелую дверь и, выскочив на палубу, как чертик из коробочки, вскинул пистолет, держа его в обеих руках.

Некогда было миндальничать и сожалеть. Пистолет трижды дернулся в руке, привычно, легонько.

Тот, что стоял, перегнувшись за борт, так и улетел туда головой вперед. Вскоре послышался всплеск, не особенно и шумный.

Мазур подбежал к борту, кинув мимолетный взгляд на лежащих и убедившись, что правки не требуется. Оглядевшись вправо-влево, поднял прислоненный к борту короткий автомат с глушителем, передернул затвор. Поставил назад. Посмотрел на сейнер.

Тот приближался. Они не могли не видеть свалившегося за борт человека, но палуба все же была слабо освещена, должно быть, сами постарались для вящей конспирации. Озадачатся, конечно, забеспокоятся, но будут выполнять приказ — пока что не узрели ничего, наглядно свидетельствовавшего бы о провале операции. В конце концов, это случайного свидетеля могли отправить за борт… Или он себя убаюкивал такими мыслями, приписывая противнику излишнюю глупость?

Похоже, пока угадывал правильно. Фигуры на палубе сейнера, насколько удавалось рассмотреть, определенно сообразили, что в продуманном плане произошли некие импровизации. Но видели ли, как упали те двое? Напряженно всматриваются, и в блудливых ручонках металлические предметы поблескивают…

Но сейнер-то приближается… Мазур рассмотрел заботливо подвешанные на правом борту автопокрышки, двух человек в ярко освещенной надстройке — один держал возле уха предмет, очень напоминавший радиотелефон. Черт, знать бы, что нового произошло на «Достоевском»…

Он нагнулся, вытащил из кармана заранее запасенный (будучи в радиорубке, оторвал) кусок простыни. Намочил его спиртом, обвязав горловину.

— Эй, что там? — окликнули снизу.

Распрямившись, как пружина, Мазур чиркнул зажигалкой — и банка полетела прямо в окно надстройки, зазвенели стекла, мигом позже взметнулось синевато-прозрачное пламя.

Он понимал, что это не бутылка с «коктейлем Молотова». В общем, погасят шустро. Но на несколько секунд противник был ошеломлен — а вслед за тем Мазур, положив ствол автомата на борт, открыл огонь по рубке сейнера, по ярко освещенным фигурам.

Он высадил весь магазин, пройдясь очередью и по палубе. Запасных рядом что-то не видно — и он отбросил бесполезный автомат.

Сейнер беспомощно болтался на волнах, встав почти перпендикулярно к борту «Достоевского», колотясь о него носом. Над головой вжикнули пули, высоко вверху разлетелся иллюминатор, посыпались какие-то обломки.

Согнувшись за фальшбортом, Мазур усмехнулся — они палили из чертовски неудобной позиции, то попадая в борт лайнера, то вышибая иллюминаторы. Переместился вправо, взмыл на миг над бортом и послал вниз еще три пули.

Никого не задел. Насколько он понял, к штурвалу сейнера все еще никто не встал — те, что были на палубе, старательно пытались попасть в Мазура, а это было задачей нелегкой даже для опытных стрелков…

Выстрелил еще раз, выскочив там, где его вряд ли ждали, — у него-то пространства для маневра нашлось с избытком, бегай вдоль борта, пока не надоест…

Не следовало забывать и о тылах. Временами он, согнувшись в три погибели, заглядывал в оставшуюся распахнутой дверь — но коридор был пуст.

Нате вам! Над головой вдруг вспыхнула целая гроздь прожекторов, залив палубу, где разместился Мазур, ослепительным светом. Это как прикажете понимать?

Пущенные снизу пули звонко ударяли в борт, рикошетили с визгом. Черт, а ведь Белов может и очухаться…

За всеми хлопотами так и не нашлось времени глянуть на часы. Когда собрался наконец, обнаружил, что стекло разбито, стрелки нелепо выгнулись. Ударился запястьем, конечно, пуля никак не могла достать…

Он посмотрел в море — чернота и звезды, ничего больше, берег как раз в той стороне, куда он смотрит, но никаких признаков спешащего на выручку сторожевика…

Топот в коридоре?

Поколебавшись секунду, он бросился туда. Как ни крути, а высадка противника, похоже, сорвана, на «Достоевском» определенно возникла суета, свидетельствующая, что уборщица все же подняла тревогу. Повсюду включают прожекторы, лампы над головой уже горят не через одну, а всей цепочкой, что-то разворачивается, и вряд ли в таких условиях парни с сейнера пойдут на абордаж — засветились, обнаружены, кранты…

Нет, не стоит себя убаюкивать. Он сам пошел бы до конца — еще не поздно добиться своего даже в этих условиях, просто «пропавших без вести» будет гораздо больше, чем найденных на потерпевшем крушение корабле, только и всего…

Над лежащим Беловым склонилась темноволосая девушка в белой блузке и кружевном передничке. Увидев Мазура, так и обомлела.

— Иди отсюда, дура! — рявкнул он, недвусмысленно махнув пистолетом. — Иди отсюда, говорю!

Торопливо кивая, она выпрямилась, стала отступать в глубь коридора. Мазур повернулся к двери…

То ли он заметил что-то неправильное, то ли чутье сработало. Но на миг позже, чем следовало…

Все произошло одновременно. Нажав на спуск, Мазур ощутил, как раскаленным железом со всего размаху ширкнуло по голове над левым ухом. На долю секунды запоздал уклониться, и девка его достала — но она уже запрокидывалась, вторая пуля Мазура кинула ее к переборке, пистолет выпал из руки, и она замерла нелепой куклой.

Достала, сука… В голове шумело. Мазур шагнул вперед, сорвал с нее передник, скомкал и прижал к голове, невольно взвыв про себя от боли. Он не мог определить сейчас, задета кость или сорвало кожу, но чувствовал, как легонький комок кружев быстро намокает кровью.

Выбежал на палубу, пошатнувшись, задев плечом переборку. В два счета задраил дверь снаружи. Голова кружилась. Холод его немного привел в чувство. Мазур шагнул к борту — сейнер, сразу видно, уже обрел рулевого, качается метрах в трех от «Федора», ничуть не выказывая желания пуститься наутек…

Пуля вжикнула над самой макушкой. Он выстрелил в ответ, отпрянул, слыша, как молотят в дверь изнутри чем-то тяжелым. И увидел далеко в море тонюсенькую, ослепительную полосочку — именно так в ночи выглядит прожектор корабля…

Колени подкашивались — то ли от радости, то ли от потери крови. Плохо только, что, когда он вновь взглянул в море, уже не смог отличить далекий луч прожектора от пляшущих перед глазами искр. «Слишком много для нас с тобой… — пронеслось в туманящемся сознании. — Слишком много для нас с тобой, майор, а мы уже не юнцы…»

Голова кружилась, перед глазами колыхались искорки, заслоняя луч прожектора, — если только он был, если это и в самом деле приближались погранцы. Колоссальным усилием воли заставляя себя держаться, Мазур, стиснув пистолет, сидел у фальшборта и, честно говоря, подбадривал себя исключительно старым присловьем «морских дьяволов»: «Мы так часто возвращались, ребята, что это вошло в привычку…» Повторял это, пока были силы удерживать пистолет.

Сноски

1

В селе Кончанском некоторое время жил А. В. Суворов, уволенный в отставку императором Павлом I.

2

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

3

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд,

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

(М. Исаковский, перевод П. Темпеста.)

4

Жди меня, и я вернусь,

Только очень жди.

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди…

(К. Симонов, перевод Тома Боттинга.)

5

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

(В. Лебедев-Кумач, перевод Уолтера Мея.)

6

Уж я не тот любовник страстный,

Кому дивился прежде свет:

Моя весна и лето красно

Навек прошли, пропал и след…

(Французский поэт Клеман Маро, 1496–1544, перевод А. С. Пушкина.)

7

В. Ю. Визе — ученый и полярный исследователь, участник экспедиции Г. Я. Седова (1912–1914), в советское время руководил экспедициями на «Седове» (1930), «Сибирякове» (1932), «Литке» (1934). Б. А. Вилькицкий — русский гидрограф. В 1913–1915 гг. возглавлял экспедицию на судах «Таймыр» и «Вайгач», открывшую Северную Землю, острова Малый Таймыр и Старокадомского, совершившую плавание Северным морским путем из Владивостока в Архангельск. Эмигрировал в 1920 г., больше в Россию не возвращался.

8

Буйреп — трос, на котором крепится буек.

9

Пайола — съемный деревянный или стальной настил в трюме, предохраняющий дно трюма от повреждения грузом.

10

В морской терминологии — условленное место встречи двух кораблей.

11

Снесите на вершину

меня — я так хочу, —

сосновую лучину

зажгите, как свечу.

12

Меня на белом свете

когда-нибудь весной

колхидский вспомнит ветер

и конь мой вороной…

(С. Чиковани, из военной лирики, перевод Д. Роттенберга.)

Content

Александр Бушков
Крючок для пираньи

Глава первая Там, за облаками…

Глава вторая Там, на море-окияне…

Глава третья Поющие в клоповнике

Глава четвертая Лицедеи и визитер

Глава пятая Экскурсанты

Глава шестая «Зеленая малина» сказала другу «да»…

Глава седьмая Симпатичный педофил

Глава восьмая Грешная жизнь на грешной земле

Глава девятая Где человек охотится за тенью…

Глава десятая Провинциальные посиделки

Глава одиннадцатая Точка рандеву

Глава двенадцатая В темнице сырой

Глава тринадцатая Чьи бездны горьки…

Глава четырнадцатая Мытьем и катаньем

Глава пятнадцатая Кабацкие напевы

Глава шестнадцатая Утро, которое мудренее вечера…

Глава семнадцатая Морская кадриль

Глава восемнадцатая Слон в посудной лавке робинзонов

Глава девятнадцатая Брифинги по-заполярному

Глава двадцатая Глас народа по-тиксонски

Глава двадцать первая В родном плену

Глава двадцать вторая В кромешной тьме

Глава двадцать третья Все еще во мраке

Глава двадцать четвертая Под высоким андреевским стягом…

Глава двадцать пятая Тяжелая артиллерия

Глава двадцать шестая Океан

Глава двадцать седьмая Синее море, белый пароход…

Глава двадцать восьмая …Где много диких обезьян

Глава двадцать девятая Маски в хороводе

Глава тридцатая Перед штормом

Глава тридцать первая Шторм

Сноски