Владимир Богомолов

Повесть о красном Дундиче

Слово к читателю

Весной 1957 года я приехал в станицу Иловлинскую на встречу с первоконниками. В тот год Дон в весеннем напоре вырвался на пойменные луга, перекинулся через яры и балки к левадам, а кое-где прямо к домам. И невольно его неуемное буйство сравнилось мною с теми событиями, которые прошли здесь много лет назад, когда конница лихо дробила степь копытами и, словно молнии, сверкали клинки. Это тут революционные отряды слились в полк, бригаду, затем — в дивизию, корпус, а позже армию. Первую в мире красную Конную армию. Только в таких вольных краях могли родиться те лихие рубаки, о коих память народная до сих пор хранит истории, одну фантастичнее другой.

Там впервые я познакомился с Марией Алексеевной Самариной, от которой услышал рассказ об удивительной судьбе друга ее далекой юности, героя гражданской войны в СССР, добровольца Сербского интернационального корпуса Дундича, известного у нас под именем Олеко. Тогда же она сказала, что это имя придумано литераторами. Сам же Дундич всегда называл себя Иваном. Этот факт позже подтвердился многочисленными воспоминаниями его боевых друзей и однополчан, а также новонайденной анкетой Дундича, опубликованной журналом «Волга». Там же, в Иловлинской, я впервые услышал от бывших конармейцев рассказы о необыкновенной храбрости и находчивости, лихости и человечности их командира… Там же мною были написаны первые главы книги о легендарном герое, над которой я работаю более четверти века.

За восемнадцать месяцев службы в кавалерии С. М. Буденного кем только не был Иван Дундич. Он командовал интернациональным батальоном, артиллерией, бронедивизионом и бронепоездом, возглавлял разведку, замещал командиров полков, был командиром дивизиона для особых поручений…

За свои героические подвиги Дундич неоднократно награждался памятными подарками и оружием, а в марте 1920 года в Ростове-на-Дону ему был вручен орден Красного Знамени.

Иван Очак, современный исследователь вопроса об участим его земляков — югославских интернационалистов — в борьбе за Советскую власть в России, в двух работах, написанных в результате разысканий в наших архивах, ввел в научный оборот газетный отчет о вручении ордена Дундичу лично Серго Орджоникидзе (издание МГУ, 1966 г.), а также факт представления командармом Буденным В. И. Ленину во время одного из перерывов на IX съезде РКП (б) группы командиров и политработников Первой Конной, в числе которых были Дундич и Сердич (Политиздат, 1964 г.).

О безудержной лихости красного серба по-отечески вспоминает всесоюзный староста М. И. Калинин в своей книге «За эти годы». Михаил Иванович пишет: «Он много рассказывал о своих боевых приключениях, о дерзких налетах — сражался, играя своей жизнью, любуясь моментами, когда она висела на волоске».

О несравненной храбрости и находчивости Дундича говорят С. М. Буденный в книге «Пройденный путь» и О. И. Городовиков в своих «Воспоминаниях». «Дундич был любимцем всех наших конников, — пишет Ока Иванович, — У Дундича была пятерка отважных товарищей бойцов. Дундич и его товарищи всегда носили в карманах офицерские погоны и урядничьи знаки различия… Дундич надевал офицерские погоны, а его соратники нацепляли на себя знаки различия урядников. Они врубались в самую гущу белогвардейцев. Офицеры принимали Дундича за своего, а он, воспользовавшись этим, рубил их налево и направо. Часто бывало и так: схватит офицера постарше чином, втащит к себе в седло и доставит в наш штаб».

А сколько невыдуманных историй о лихих, отчаянных делах Дундича услышал я в хуторах и станицах Дона, Маныча и Терека, в Донбассе, Ростове-на-Дону, на Ставропольщине, в Одессе и Ровно от его однополчан М. М. Левшина, У. С. Аликова, А. С. Бочарова, Н. В. Казакова, И. И. Киричкова, Э. Ф. Платовой, Ф. Г. Ткача, А. А. Зотовой, А. Г. Андриановой, сына И. С. Шпитального — Алексея Ивановича и многих-многих других.

Может быть, в рассказах старых конармейцев, в воспоминаниях земляков Дундича Д. Сердича, Н. Груловича, С. Ивица и других некоторые события смещены, кое-какие факты дополнены легендарными подробностями, может быть, в них мой герой приобретает черты сказочности: уж слишком он удачлив, без особого труда ошеломляет и побеждает врагов?.. Может быть.

Недаром о нем при жизни ходили легенды. Бытуют и по сей день. Одна из них — разные биографические справки (и ни одной автобиографической), в которых Дундича представляют сыном бедного крестьянина, дорожного мастера, священника, офицера королевской армии, крупного или среднего скотопромышленника; другая — попытка доказать, что Дундич и Чолич одно и то же лицо; третья — даже после того, как была найдена анкета Дундича, где написано, что он Иван, до сих пор ему приписывают имена Алексы, Антона, Тома, а самое живучее — Олеко, которого нет у сербов вообще… Легенды, легенды. Но факт остается фактом: за ними стоит реальный человек, чья жизнь — необыкновенная, неповторимая — яркий пример дли подражания. Недаром же К. Е. Ворошилов сказал о нем: «Красный Дундич! Кто его может забыть? Кто может сравниться с этим поистине сказочным героем в лихости, в отваге, в доброте, в товарищеской сердечности! Это был лев с сердцем малого ребенка». Думаю, что такая характеристика не нуждается в комментариях.

Эта книга написана в основном по воспоминаниям товарищей Дундича — бойцов и командиров Первой Конной, а также участников и свидетелей тех событий, в меньшей степени — по оперативным сводкам, приказам и другим архивным документам. Повесть не претендует на завершенный рассказ о легендарной личности, она лишь знакомит читателя с некоторыми страницами героической биографии Дундича, его друзей и соратников.

Автор

Клятва

Он снял черную папаху, портупею с кобурой и устало опустился на разостланную бурку. Положил намозоленные эфесом ладони под острый подбородок и стал смотреть в ту сторону, откуда вот-вот должно было появиться солнце.

Скоро лазурный кусок неба над степным срезом раздвинулся, будто там, за горизонтом, какому-то великану стало тесно, и он пытался подняться, вырваться на простор. И когда в светлый, чистый окоем неба врезались первые раскаленные штыки лучей, все вокруг заиграло пестрой смесью красок. Степь задышала терпким ароматом майского разнотравья.

Кругом стояла тишина, изредка нарушаемая хрумканьем коней, пасущихся по склону лощины, да голосами коноводов или дозорных.

И вдруг впервые за последние шесть лет до его сознания дошла такая, казалось бы, простейшая деталь бивачной жизни: он рассматривает придонскую степь, празднично украшенную донником, клевером, ромашкой, глазами все того же очарованного мальчишки, которого судьба закинула когда-то в аргентинские прерии, и неохватные заросли бородача, пырея, бизоньей травы в отблесках затухающего костра казались ему тогда сказочными…

От этой необъятной тишины, неповторимого привкуса травяного аромата у него слегка закружилась голова, сами собой смежились веки. Захотелось уткнуться лицом в жесткую, как кошма, землю и уснуть. Так, чтобы снялась усталость многотрудного перехода из Бахмута до этой крошечной станции Обливская.

Его отряд последним уходил из городка. Может быть, он продержался бы еще день, другой, но после сравнительно спокойной ночи на рассвете его разбудил Никола Князский:

— Дундич, беда! Паровоз угнали!

На том месте, где с вечера стоял паровоз, толпилось десятка два бойцов. В центре плотного круга, возле рельсов, лежал человек. Это был часовой, которому Дундич велел закрыться в будке локомотива и открывать только на пароль. Пароль, кроме командира, знали его заместитель Джолич и разводящий Негош. Негош был тут же и выжидательно глядел в сторону открытого семафора.

— Где Благомир? — спросил Дундич, бегло оглядев собравшихся.

— Исчез, — ответил из-за спины Князский. — Чемодана нет, ординарца нет, и коня нет.

Дундич осмотрел убитого часового: у расстегнутого ворота чернела ножевая рана. Кровь тонкой струйкой стекла на песок: около шпал темнело пятно. Дундич нагнулся, высмотрел повторяющийся отпечаток каблука с тремя полосками подковки. Такие каблуки были только на ботинках Джолича.

Последние дни Благомир все чаще и чаще поговаривал о желании вернуться на родину.

— Надоело мне все это, — сказал он как-то Дундичу. — Воюешь, воюешь, а за что? Хоть бы на ладонь плюнули.

— Деньги тебе нужны? — быстро спросил Иван.

— А за так, у русских говорят, и чирей не вскочит.

За обшлагом шинели Джолич хранил листок, в котором кайзеровские власти призывали интернационалистов вернуться домой.

О чем только не писалось в листке. А главное — что дни Советской республики сочтены. Не сегодня, так завтра генерал Юденич войдет в Петроград (и, зная это, правительство Ленина заблаговременно переехало в Москву, но перемена мест не повлияет на итоги), от Совдепии уже отделились Украина и Кавказ, Прибалтика и Финляндии, ни одно ханство, ни один эмират не поддерживают Ленина, и, наконец, Дальний Восток и Сибирь находятся в руках адмирала Колчака и чехословацкого интернированного корпуса, а Поволжье, от Самары до Царицына, выходя из подчинения центральному правительству, создает свою республику с учредительным собранием. И, как бы между прочим, немецкое командование сообщало, что англичане оккупировали все порты и крупные города русского Севера. Выходило, что у Советской республики ничего практически не оставалось, разве что Москва да Питер, Казань да Царицын, ну еще кое-какие центральные губернии, в которых даже в доброе время хлеба не было, а теперь и говорить не приходилось.

Они поссорились. И когда был получен приказ двигаться к Царицыну на Волге, Благомир предал русскую революцию, которая вот уже полгода захлебывается кровью…

Измены Дундич простить не мог. Конечно, паровоз ему не догнать. Джолич, попав к швабам, вынужден будет рассказать об отряде, обороняющем Бахмут. Дундич приказал сняться с позиции и идти на соединение с Пятой армией. А Джолич… Как сказал суровый Негош, его надо считать серой накипью на голубой стремнине весеннего половодья.

Эшелоны отступающей Украинской армии Дундич догнал только через три дня, возле маленькой станции. Вот она, верстах в трех отсюда. Одноэтажная коробка с красной крышей. А рядом со станцией, как часовой, круглая водонапорная башня. В обе стороны от вокзала километров на десять — двенадцать растянулись, словно хуторские улицы, эшелоны вагонов и платформ.

Дундич предполагал, что эти эшелоны и есть та самая Пятая армия, в состав которой должен влиться его отряд. Но все же решил послать на станцию разведчиков.

Ожидая их возвращения, командир прилег на несколько минут, прикрыл глаза. Но мысли уводили его ото сна…

Полгода прошло с той поры, когда он узнал о победе пролетарской революции в Петрограде и ушел из Сербского добровольческого корпуса в Одессу. Ушел потому, что не захотел служить нескладному борову Симону Петлюре и его Центральной Раде. На митинге в корпусе этот краснобай говорил:

— Товарыщы, други мои! Я — за рэволюцию. Тильки за таку рэволюцию, в який не буде быльшовиков и Ленина. То воны душуть невелыкие народы не хуже Мыколы Второго и Государственной думы.

Потом он долго распинался о самостийной Украине, на которую зарятся москали, и повторял, что он, вождь социал-демократической партии Украины, ратует за освобождение каждой нации своими силами. И если сегодня на многострадальную землю великого Кобзаря вводятся полки потомков тевтонов, то лишь потому, что у Рады нет собственной армии, способной отстоять свободу молодой республики. Эту свободу и самостоятельность Украины вместе с синежупанниками, западными националистами и кайзеровскими солдатами и просил защищать братьев из Сербии Симон Васильевич Петлюра.

И совершенно иначе выступил представитель большевиков — командующий украинскими красногвардейцами Коцюбинский. Представляя его, Данила Сердич даже не осмелился назвать оратора по отчеству, настолько он показался всем солдатам юным. И как позже уточнил Дундич, действительно сыну знаменитого украинского писателя Михайлы Коцюбинского Юрию только что исполнился двадцать один год. Тогда многие были не просто удивлены, а поражены его юностью и столь высокой должностью, но Юрий Михайлович очень обстоятельно объяснил закономерность подобных назначений. Он сказал:

— Некоторые думают, что новое бесклассовое общество, во имя которого и свершилась великая революция, будет построено не сегодня завтра. Нет, дорогие товарищи! На это, потребуются годы и годы. И чтобы мы пришли к своей конечной цели, нам в начале пути нужно быть очень молодыми.

Услышав эту фразу, Дундич подумал, что Юрий Михайлович просто очень осторожный человек. Как это, не сегодня и не завтра, если пролетарии всего мира поддерживают русскую революцию, помогают ей чем могут, вплоть до вступления в интербригады? Так думал Иван тогда, но вот прошли месяцы, а красные войска не только не разгромили всю контру, но терпит одно поражение за другим, оставляют врагу город за городом, волость за волостью, уезд за уездом. И редко кто из комиссаров сегодня зовет их к победе мировой революции, чаще говорят о спасении русской… Так что, может, и прав был юный главком, отодвигая сроки строительства коммунизма. Он тоже говорил о свободе и самостоятельности Украины.

— По осуществление вековой мечты моей многострадальной Малороссии, — воскликнул Коцюбинский, — я вижу лишь в победе великой русской революции, в неделимом военном, политическом и экономическом союзе с рабочим классом и крестьянством России!

И Дундич жил лозунгами большевиков, которые под кумачом знамен звучали по-особому, емко и гордо: мир — хижинам, война — дворцам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим, свобода и равенство — всем угнетенным!

Еще в гимназии, начитавшись приключенческих романов, видел он себя то среди отважных мушкетеров, то раскрывающим вместе с благородным Шерлоком преступление века, то рыцарем, спасающим прекрасную Марго. Позже его покорил образ Спартака. А фракийца сменил великий итальянец Гарибальди, сумевший поднять народ на борьбу за свободу своей родины. Отправляясь в ночное, он не раз воображал себя предводителем неисчислимой рати. Его армия неудержимо шла от перевала к перевалу, а трусливые янычары разбегались, как бараны, заметившие орла.

Отец никогда не смеялся над фантазиями сына. Он всегда поддерживал в нем порывы высокой любви к многострадальной Сербии. Сам он не был мечтателем — наверное, потому, что многие годы провел в боях и походах, отвечал не только за исход сражений, но и за жизнь десятков, а потом и сотен солдат и офицеров. В награду за воинские доблести отец получил именное золотое оружие. Не каждому полковнику сараевский двор преподносил такой почетный дар.

А когда сын видел себя предводителем повстанческих войск, он непременно бывал в мундире отца, при его орденах и медалях, а конь его был покрыт не суконной попоной, а ковром: отец любил ковры.

Еще запомнил он, среди ярких орнаментов восточных ковров и блеска оружия, лицо своей матери. Доброе, кроткое, с глубокой скорбью и всепрощением в больших темных глазах, оно было похоже на лик иконной божьей матери. Икона эта, в громоздком серебряном окладе, украшала передний угол горницы. Днем икона освещалась окном, которое выглядывало в сад.

Сад рос вместе с Иваном. И была там его вишня. Он посадил ее в тот год, когда впервые прошел по улице родной деревни с неуклюжим кожаным ранцем за плечами. Провожая, мать широко перекрестила его, сказав такие слова, от которых защемило в груди.

Тяжелая дрема одолела Дундича. Он даже не заметил, когда и откуда здесь, за тысячи верст от Грабоваца, появилась мать. Он не видел ее лица, не слышал голоса, но чувствовал ее руки, дыхание. — Прерывистое, горячее. Ну кто же, как не она, заботливо и нежно прикроет его плечо концом бурки? А вот сейчас снимает со лба затенившую его челку?

Дундич открыл глаза. Перед ним на корточках сидел Никола Князский. Щетина на его скулах горела, словно облитая солнцем. И голубели глаза. А губы большие, немного вывернутые, будто играл Никола на трубе и забыл поджать их, подрагивали от радости. За ним стоял весь отряд.

— Там наши! Двинулись? — спросил Никола.

Дундич провел жесткой ладонью по теплому лицу, словно снял дремотную маету.

От железнодорожных путей доносились паровозные надрывные гудки, лязг буферов, скрежет тормозных букс. Знакомая картина: вагоны забиты женщинами, стариками, детьми и бойцами Пятой украинской армии. Может быть, среди них есть и приятели Дундича. Ведь с ним ушло всего около тридцати человек, а остальные — с отрядами Чолича, Груловича, Сердича… Не перешли же они на сторону Рады.

Иван легко поднялся и стал надевать портупею.

— Пойдем арьергардом. Будем оберегать тылы.

— А когда же соединимся? — спросил нетерпеливый Петр Негош. — Уже неделю без своих. Дикие стали, как волки.

Дундич прищурил глаза и насмешливо ответил:

— В таком виде придешь к красному командиру? Что скажешь? Ты боец революции. А вид твой хуже пленного турка.

— Ну, ну, Иван, — заискрились темные глаза черногорца. — Не сравнивай меня с басурманами. Может, еще скажешь, что я на шваба похож?

— На шваба не похож, а на разбойника с большой дороги очень, — засмеялся Дундич.

Глядя друг на друга, и бойцы засмеялись. Только теперь они заметили прорехи на гимнастерках и шинелях, отсутствие пуговиц, сапоги и ботинки, просящие «каши». Когда все притихли, Дундич решительно сказал:

— Не хочу свой отряд в таком виде показывать Ворошилову. Ясно? — И еще через паузу: — Идем к Дону. Моемся, бреемся, стираем, починяем. Потом докладываем. Кто против?

— Как ни латай мои шаровары, — задумчиво проговорил Князский, — а дыру дырой не закроешь. То одно, то другое, — повернулся туда-сюда. И опять смех.

Давно, ой как давно не видел Дундич своих ребят такими веселыми. А чему радуются? Тому, что похожи на босяков. Да в другой раз за такой вид в строй бы не допустил, а теперь мирится, вместо со всеми смеется.

Они уже шли легкой рысью за уходящими составами, когда вдруг Князский резко рванул повод и остановил отряд предостерегающим жестом. Дундич очутился возле Николы. Тот молча указал в сторону последнего эшелона. Ничего настораживающего, а тем более тревожного Дундич не заметил. Ну, остановился один паровоз с несколькими вагонами. Высыпали бойцы, женщины, дети из вагонов, цепочкой побежали к балке. В руках ведра, котелки. Ясно, на станции не хватило воды. Теперь беженцы наполняют паровозный тендер.

— Смотри, командир! — указал Князский за железнодорожное полотно.

Там, по-над самым краем, стелилось серое облако пыли. Было ясно: скачет не меньше эскадрона. Конница шла широкой рысью. И вдруг раздались выстрелы.

Дундич вскинул бинокль. На ветру полоскалось красно-белое знамя с черным, как паук, крестом. Немцы! Хотят отрезать отставший состав.

Дундич перевел бинокль левее, туда, где только что стояла цепь водоносов. Теперь люди залегли. Паровоз тревожно загудел. Ему ответили ушедшие вперед. На платформе возле пушки засуетилась прислуга. Раздался первый выстрел. Били бризантными: белые шары рассыпались над всадниками, но они продолжали скакать, не меняя темпа и не прекращая стрельбы. Залегшая цепь открыла огонь.

До паровоза оставалось не больше версты. При таком ходе немецкие драгуны достигнут позиций через пять-шесть минут.

— Ну, командир, решай! — нетерпеливо воскликнул черногорец.

— Уже решил, — опустил бинокль Дундич. — Идем прямо во фланг немцам. Пристраиваемся, как челн в реке. Они — река, мы — челн. Маневр ясный? Тогда — за мной!

Он дал шенкеля своему гнедому, тот вытянул шею и рванул с места.

Клубы пыли закрыли последние ряды драгун. Они не видели отряд, скатившийся с возвышенности. Драгуны были слишком увлечены охотой.

А когда сшиблись, Дундич выстрелил в первого драгуна, другого достал концом шашки. Справа и слева то нарастало, то глохло многоголосое «а-а-а!». Звенела, как на наковальне, сталь.

Было видно только ближних — в двух-трех метрах все тонуло в пыльной мгле. Поэтому каждый раздирающий душу вскрик знакомого голоса болью отзывался в сердце Дундича. Ему так не хотелось терять ребят сегодня, когда они наконец, после стольких боев, засад, погонь, вышли к своим.

Ему казалось, что бои длился долго — все тело разламывало усталостью. Отяжелела левая рука, которая отвыкла подолгу держать шашку, при каждом выстреле из нагана боль пронзала правое плечо: скоро полгода, как ему на одесской баррикаде осколком снаряда раздробило ключицу, а и сейчас рана дает себя знать.

От вагонов, от балки к ведущим бой конникам бежали люди с винтовками наперевес. Ликующе и грозно неслось над степью их «ура-а-а!».

Дундич достал из левого нагрудного кармана большие золотые часы и, открыв крышку, с удивлением взглянул на стрелки. Он считал, что схватка продолжалась целое утро, а оказывается, с того момента, как он пустил гнедого в аллюр, и до того, как пленные, побросав оружие, сбились в кучку, ожидая своей участи, прошло около двадцати минут.

К Дундичу подбежал молодой красноармеец в светлой офицерской гимнастерке. Оба, разгоряченные недавним боем, жаром раскаленного утра, секунду-другую смотрели друг на друга, потом коротко обнялись. К ним подошло еще несколько человек. Молодой красноармеец говорил:

— Спасибо вам, братья! Спасибо, товарищи!

И, как бы спохватившись, предложил:

— Давай знакомиться. Я Николай Руднев. Начальник штаба Пятой армии.

— А я Иван Дундич. Командир отряда.

— Щаденко говорил о вас. Значит, вырвались из Бахмута? Ну, молодцы! А теперь скажите нашим товарищам несколько слов. Чтоб все знали, кто вы и что вы…

— Почекай, Микола, — переменился в лице Дундич. — Сначала давай решим, что с этими бандитами делать будем. — При этом он остро глянул на пленного лейтенанта, нянькающего перевязанную руку.

Очевидно, тот неплохо знал русский, если при словах Дундича решительно вскинул голову.

— Мы не бандиты. Мы — армия великой Германии.

Лейтенант, забыв о своем ранении, начал довольно выспренно говорить о том, что недавний бой — всего-навсего досадное недоразумение. Лейтенанту показалось, что красноармейская часть решила закрепиться на данной территории. А у германской армии имеется договор с господином Красновым о выводе армий Советов из области Войска Донского.

Пленный говорил что-то еще, и, видимо, не очень приятное. Это Дундич почувствовал, увидев сузившиеся глаза Руднева, поднес растопыренную ладонь к открытому рту лейтенанта, и тот словно большим глотком воды захлебнулся.

— Зачем такой надутый? — с издевкой спросил Дундич. — Хочешь винить меня, его, что была кровава битка?

— Не хочет, — вклинился в его речь Руднев. — Уже обвиняет!

Сгрудившиеся бойцы и водоносы загомонили. Немец уловил, что недобрый гул может превратиться в самосуд, и заговорил уже без прежнего напора и недавней угрожающей нотки. Лейтенант хочет одного, чтобы конфликт как можно скорее уладился и он со своим эскадроном отошел на определенное договором расстояние и сопровождал эшелон до границы Донской области.

Руднев знал, что зимой в Киеве было подписано соглашение, по которому кайзеровские войска по просьбе контрреволюционной Рады и Войскового круга входят, якобы временно, на Украину, в Донбасс, в область Войска Донского и несут полную ответственности за установление порядка. «Порядок» обернулся разграблением Украины оккупантами. По Брестскому договору, вынужденно заключенному Советской республикой с Германией в марте, немецкие войска в глубь России дальше Дона не двигаются. Но даже эта мизерная уступка со стороны Вильгельма рассматривалась Лениным как огромная победа: она давала возможность хоть чуть передохнуть.

— К Царицыну все рвутся, — задумчиво произнес Руднев, — хотят повязать нас по рукам и ногам. Но еще посмотрим, кто кого…

Руднев отлично понимал: все, что произошло тут часом раньше, — провокация немцев и красновцев, которая может вылиться в ненужные осложнения. Поэтому он, выслушав лейтенанта, сказал Дундичу и всем, кто стоял в ожидании приказа:

— Ну что ж, будем считать это досадным недоразумением… А чтобы не испытывать терпение товарищей, уходите, господин лейтенант. И как можно скорее.

Когда драгуны поспешно вскочили в седла и, не жалея шпор и конских боков, ускакали к гряде, нависшей над степью, Руднев весело взглянул на Дундича.

— Хорошую трепку вы задали немчуре, товарищ Дундич. Думаю, они не скоро сунутся к нам. А теперь прошу вас сказать товарищам, кто вы, откуда…

— Говори! Говори! — пронеслось над степью доброжелательное требование людей, окруживших отряд. — Давай на платформу!

Руднев взял его под руку и повел к платформе. Дундич легко прыгнул на ступеньку тамбура, бросил Князскому бурку, снял папаху.

— Я и мои соратники — мы все сербы, хорваты, черногорцы, — начал медленно Дундич, старательно выговаривая каждое слово, — добровольно записались в Красную Армию. В Одессе. Оттуда ехали на Бахмут. Там дрались с беляками. Нам приказали догнать вас и идти на Царицын. Вот мы пришли. Примете нас в свою армию?

Возгласы восторга, одобрения, согласия пронеслись после этих слов. А Дундич, вскинув шашку над головой, скомандовал:

— Други! Сабли из ножен!

И сейчас же бойцы отряда подняли высоко вверх клинки.

Глядя на Руднева, Дундич сказал:

— Клянемся вместе с вами до последней капли крови защищать нашу великую революцию!

Разведка

Ниже железнодорожного моста через Дон, в густых зарослях тальника, ракиты и дубняка скрывался отряд разведчиков. Говорили шепотом, а чаще жестами, лошадям на морды повесили торбы с овсом.

Ждали темноты. Надеялись, черное небо упадет на черную воду, и плыви по ней хоть в метре от дозора, все равно никто ничего не разглядит. Такая ночь — родная сестра разведчику. Но если не напорешься на противника. А коль он тебя заметит, тогда темень из друга превратится во врага. Особенно страшна ночь в незнакомой местности. Куда бы ни скакал, кажется, всюду на тебя смотрит прищуренный глаз неприятеля.

Зато если знаешь степь — темная ночь для тебя спасительница. Она укроет в любой балке, рощице, поможет незаметно подойти к околице села, левадами пробраться до крыльца, залечь, подслушать.

В степи к хутору протоптано сто вилючих троп. А может, больше. Никто не считал. Каждый путник может пробить свою. Не то что в горах — одна дорога в аул, одна — из аула. Встретился недруг — не уйдешь, не спрячешься в темном шатре ночи. Иди на врага. И кто окажется ловчее, сильнее, хитрее, находчивее, тот поедет дальше.

На мосту возня: туда-сюда ходят солдаты, что-то переносят с подвод к фермам, тянут провода или веревки, опутывают ими металлические конструкции. Ясно: готовятся белые выполнить свое обещание — любой ценой не пустить шахтерскую армию на левый берег. Любой ценой — даже взрывом гигантского трехпролетного моста.

Об этом Ворошилову стало известно вчера, когда после очередной неудачной атаки мамонтовцев оказался в плену юный подъесаул Борис Шишкин. Многие донцы против взрыва. На сходе в Калаче крепко переругались старожилы с пришлыми. Раздосадованный Мамонтов уехал в Нижнечирскую, где и сидит теперь бирюком. Для взрыва моста выделена рота. Командует ею поручик Каратаев. Офицер он никудышный, хвастун, бабник и пьяница, каких Дон отродясь не видывал. Однако выпала ему такая честь от самого генерала — за обильное угощение.

И еще интересную деталь сообщил пленный. В хуторе Рогачики отчаянный казак Парамон Куркин провозгласил свою республику и не выполняет приказов даже войскового атамана, а уж о старшинах что и говорить.

Пленный хотел рассказать все были и небылицы про Куркина, но командарм приказал отвести его в товарный пульман с решетками, а разведке во главе с Дундичем перебраться на ту сторону реки и выяснить, что за загадочная личность объявилась в Рогачиках и действительно ли она не подчиняется ничьим законам. А может, Куркина можно «окрестить» в нашу веру?

— Я думаю, подъесаул забавную сказку нам поведал, — размышлял вслух Дундич после увода пленного.

— Не уверен, — спокойно возразил Ворошилов. — У них, казаков, чудачеств хоть отбавляй. Так что и такой оригинал вполне возможен. Нам необходимо воспользоваться его отрицательным отношением к Краснову.

— Словом, побывать у него в гостях? — закончил мысль командарма Дундич.

— Да. И непременно сегодня.

— Слушаюсь. Хорошо бы кого-то из местных прихватить.

— А если подъесаула?

— Продаст, — усомнился Дундич и пощипал кончики светлых усов.

— А вы поговорите с ним, Иван Антонович, — попросил командарм.

— Можно, — подтянулся Дундич, давая понять, что хочет сразу же идти.

Подъесаул оказался на редкость понятливым парнем. Он согласился проводить разведчиков и тем доказать свое стремление помочь Красной Армии быстрее пробиться к Царицыну.

И вот теперь, стоя с Дундичем в засаде, подъесаул рассказывал о дорогах и тропах левобережного займища, которыми отряду предстоит пройти.

— Там я как у себя в курене, — хвастал подъесаул. — Хошь завяжи мне зенки и крутни, как юлу, все равно выйду на заданный ориентир.

Разомлевшая за день земля парила, шибала в нос острым запахом размочаленной коры и почерневших водорослей. Над водой опасливо заколыхался редкий туман.

Дундич спросил Негоша, не пора ли собираться.

— Пожалуй, можно, — согласился тот.

Разведчики быстро разделись, навьючили одежду на головы лошадей и начали осторожно лезть в воду. Быстрое течение Дона неудержимо понесло людей и коней к стрежню. Холодная вода сковывала мышцы, давила грудь таким прессом, что временами перехватывало дыхание. И все-таки, подумал Дундич, это не Неретва или Босна. Те как бешеные несутся из-под ледяных шапок гор. Там не то что человек, конь о четырех ногах спотыкается.

Вот уже растаял в темноте правый берег, а левого еще не видно. Значит, достигли середины, подумал Иван, и тут оранжевая луна выпорхнула из-за прибрежных ракит. Покачалась немного в ветвях и оторвалась, бросила на иссиня-черное сукно Дона казачий лампас.

— Тебя и не хватало, — проворчал Негош.

То ли часовые что заметили, то ли так, для успокоения, с моста сделали несколько выстрелов. Пули просвистели над головами и, цвиркнув, взбурунили воду.

— Засекли! — испуганно прошептал подъесаул. — Давайте возвертаться.

— Тихо! — властно приказал Дундич и еще решительнее загреб левой рукой.

Выбрались на берег. Дышали тяжко. Кое у кого было желание распластаться на холодном песке, но Дундич сказал:

— Трое остаются, остальные за мной.

В кустах оделись. Дундич приказал нацепить погоны, чтобы спокойнее было на душе. Указал подъесаулу на дорогу и предупредил:

— Помни, друг Боря, не то слово — и тебе господь бог не поможет.

С километр проехали молча, настороженно. При каждом окрике сыча рука невольно ложилась на эфес сабли, тянулась к нагану. Ближний куст краснотала на поляне казался притаившимся человеком. Поэтому когда кончился подлесок и впереди показался бескрайний простор, залитый серебристым лунным светом, все облегченно вздохнули.

Подъесаул перекрестился и сказал:

— Ну, а теперь с богом.

Ударил коня холудиной и помчался к скирдам прошлогоднего сена. Разведчики шли за ним на расстоянии лошади.

Дундич опасался, что цокот копыт по наезженной дороге обратит на себя внимание патрулей. Но все обошлось. Лишь когда показались крайние хаты хутора, из-за скирды, что была ближайшей к дороге, вышли трое.

— Стой! — приказал средний из них. — Кто такие?

— Свои, станичник, — тонким от напряжения голосом ответил подъесаул, сдерживая разгоряченного коня.

— Наши все давно дома спят, — последовал ответ, и во тьме угрожающе клацнули затворы винтовок.

— Все, да не все, — обиженно, как молодуха с ухажером, заговорил проводник. — Ты сначала сведи нас к Парамону Самсоновичу.

— А ты тут не дюже командуй.

— Я не командую, прошу. Можешь ты проводить нас в штаб?

И когда караульный ответил «могу», Дундич подъехал ближе к говорившим.

— Кто из вас главный? — спросил часовой.

Подъесаул показал на Дундича.

— Вот вы двое и поедете, а остальным спешиться и ждать тут.

«Штаб республики», как назвал сопровождающий большой дом на площади, был освещен, несмотря на поздний час. Во дворе в бричках с пулеметами сидели казаки. Они курили, переговаривались. Увидев пришельцев, забалагурили:

— Где это ты их прихватил, Павлуха?

— Сами к атаману просятся.

В первой большой комнате со шкафом и массивным столом сидело до десятка казаков. Тут же, возле стен, стояли их карабины, винтовки, даже охотничьи ружья. Двое отдыхали на кровати, остальные играли в карты. Увидев вошедших, они на время отложили ход.

— Что же это за суслики забрели к нам?

— Этот-то нашенский, — определил один, указывая на подъесаула. — А этот, должно, чечен из «дикой» дивизии?

— Атаман разберется.

— Ну шагайте, чего остановились, — приказал часовой.

Он толкнул высокую дверь, и они вошли в комнату. Туда же потянулись и картежники.

За старинным письменным столом сидел богатырского сложения казак. Цыганские кудри нависали на большой лоб, густые брови прикрывали глаза. А распущенная чуть ли не на всю грудь борода делала казака картинно красивым. Именно такими и представлял Дундич казаков. А большинство тех, кого он видел в бою против себя до сих пор, казались ему неудавшимися потомками Ермака и Разина.

Атаман поднялся над столом, посмотрел на каждого в отдельности, точно оценивая пришельцев: стоит ли с ними время терять? Подъесаул, по всему обличию видно, особенно по нахальным девичьим глазам, мастер языком работать, а вот этот, с узким нерусским лицом, с глазами темными и глубокими, — непонятный. Таких в округе Куркин не встречал. Может, с Хопра приехал? И мундир на нем чудной, английской, что ли? От кого же они пожаловали?

— Ну, вот вам Куркин, — представил Парамона Самсоновича дозорный.

— Так я ж вас сразу признал, — сказал подъесаул. — Я вас на митинге в Калачу слухал. Ну здорово вы их, Парамон Самсонович, отбрили.

— Погоди тарахтеть, как пустая таратайка, — остановил его Куркин. — Скажи сперва, что вы за — люди, из какого войска и для чего вам Куркин потребовался?

Подъесаул поглядел на Куркина, перевел взгляд на Дундича. В его взоре легко было прочесть укор бородатому атаману: «Ну разве ты не чуешь сам, кто к тебе пожаловал?»

— Красные мы. Разведчики, — с долей мальчишеского хвастовства ответил наконец подъесаул и уловил суровый взгляд Куркина на своих погонах. — Ах, вот что вас смущает, так это ж маскировка.

— Мы от Ворошилова, — вступил в разговор Дундич, произнося слова с сильным акцентом, — Мы слышали, что вы не подчиняетесь никакой власти. Это правда?

Куркин пристально посмотрел ему в глаза, что-то решил для себя и засмеялся в густую бороду.

— Брешут это все кадеты, шило им в брюхо. Советской власти подчиняюсь. Давно ждем вашу армию. Хочем всем отрядом вступить в нее.

Дундич, удовлетворенный ответом, протянул Парамону руку и представился:

— Дундич. Командир разведки.

— Ты, должно, из чечен или лезгин? — заинтересовался Парамон Самсонович. — Обличье у тебя хучь и светлое, но не нашенское. И говоришь чудно.

— Я серб.

— Эк тебя шибануло за тыщи верст. В Сербии мой дед был с генералом Черняевым.

— Это где же такая Сербия? В Булгарии, что ли? — спросил у Куркина один из казаков.

— Бери подальше. Под самой туретчиной, считай.

— И какого же рожна он на Тихом Доне делает?

— Мы красные борцы, — ответил Дундич. — Нас много. Две дивизии. Тридцать тысяч. Мы вам помогаем в борьбе за свободу.

— А мы, кубыть, от татар сами ослобонились, — насмешливо произнес тот же казак. — Турки нас, слава богу, не полонили. Так от кого же ты ослобождать нас пришел?

Лицо Дундича мгновенно изменилось. В больших темных глазах заметались колючие искры. Не первый раз слышит он такие вопросы. Неужели они действительно зря остались здесь, неужели их лишения, жертвы — ненужная блажь фанатиков-интернационалистов? А «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — что, только красивая фраза? Неужели российскому пролетариату не нужна братская помощь? А как же стихи, которые с одного чтения запали в душу навсегда, которые он повторяет, как в детстве молитву?

— Так с друзьями не говорят, — вступился за Дундича Куркин. — Ты спервоначалу узнай, кто он и что он, а потом уж свои каверзные вопросы преподноси.

— Ты, Парамоша, не серчай, — остановил его казак. — Я хочу понятие иметь: почему это чужие за Ленина воюют? Нет ли тут подвоха какого?

— Дурак ты, Пантелей, — стукнул казака по лбу тяжелой ладонью Куркин. — За товарища Ленина две дивизии славян, ну еще там сотня-другая мадьяр, чехов, поляков, а за красновых да мамонтовых вся Германия, вся мировая Антанта, шило ей в брюхо.

— Ну, вот так бы давно, — удовлетворенно произнес казак, потирая лоб. — Теперь ясно.

— Куркин — красота! — воскликнул Дундич и достал аккуратно сложенный газетный листок. — На, читай.

Куркин взял листок. Отнес его далеко от глаз, как делают дальнозоркие, но, подержав немного, признался:

— В грамоте я не дюже силен. А тут еще мелким бисером пропечатано. Кто тут повострее глазами? Ты, что ль? — протянул он листок подъесаулу.

— Это мы враз, Парамон Самсонович. Как читать, с выражением или без?

— Читай, как пропечатано. Без добавлений, — наказал Куркин под общий согласный гул.

Шишкин разгладил листок на ладони и начал звонко:

Всех стран земли товарищи и братья.

Прочь мирный сон — хватайтесь за мечи!

На помощь к нам: влекут нас на распятье

Проклятые вампиры богачи!

— Ишь ты! — воскликнул Куркин.

Вокруг одобрительно загудели. Подъесаул воспользовался паузой и попросил воды. Ему тотчас наполнили кружку. Он сделал два глотка и продолжал:

Прочь власть царей — холопов капитала!

Долой рейхстаг и дворню богача!

Пора настала сбить их с пьедестала

Ударом пролетарского меча!

— Складно как! — снова раздались голоса.

— Тише вы!

— Читай!

Рабочие Британии и Рима!

Французы, сербы, Польши сыны…

Дундич не вытерпел, стукнул себя кулаком в грудь и объявил:

— Я серб! Меня зовете вы! А ты сказал: зачем?

— Ты уж не серчай на него, товарищ Дундич, — попросил Куркин. — Пантелей казак добрый. Да вот язык у него что гадючье жало.

— Парамон, — повернулся казак к Куркину. — Не мешай. Нехай читает.

— Читай, паря.

Идут на нас холопы капитала,

Над миром власть несущие попам;

На помощь к нам! Во что бы то ни стало!

На помощь к нам! Скорей! На помощь к нам!

Пусть меди рев ваш сладкий сон нарушит:

Товарищи, кровавая рука,

Нас задушив, и вас потом задушит!

И будет ночь на долгие века.

Прочь власть палат, попов и государей,

Столетия державших мир во тьме.

К оружию, вселенский пролетарий!

К оружию, товарищ по тюрьме!

— Ну, брат! Как сочинил! — вроде даже хлюпнул Куркин. — Аж слезу выжимает.

В комнате задвигались, закашляли, задымили. Стихи понравились, и многие повторяли запомнившиеся слова и целые строчки.

— А теперь, станишники, расходитесь, — указал на дверь Куркин. — Нам тут с гонцом надо кое-что обсудить.

— Товарищ Ворошилов сказал, что кадеты хотят мост взорвать, — медленно заговорил Дундич, когда они остались вдвоем. — Они везут динамит, сам видел.

— Я тоже видел, — подтвердил Куркин. — Только ты скажи Ворошилову, что мы не допустим этого. Я, видишь, почему не лезу на рожон, — думаю перехитрить Ваську Каратаева. Если мне с дружиной зараз напасть на каратаевских саперов, мы их как цыплят опрокинем в Дон. Тогда Мамонтов и дивизии не пожалеет. А с дивизией мы не совладаем. Вот почему и заигрываю с Васькой. Толкую: ты меня не трогай, я тебя знать не знаю. Уразумел?

— Уразумел дюже гарно.

Узнав, что армия завтра подойдет к Дону, Куркин взлохматил волосы, растрепал бороду и несколько минут ходил из угла в угол. Потом остановился перед Дундичем и сказал, как отрубил:

— Передай Климу Ворошилову, что кадетов через мост не пустим!

— Но они могут взорвать.

— Не дозволим! Всей коммуной выйдем на защиту, — заверил Куркин. — Только вы там смотрите не мешкайте. Как выстрелы услышите, торопите коней.

В сопровождении Куркина и еще одного казака возвращались Дундич с Шишкиным к Дону. Парамон Самсонович рассказывал о том, как в Рогачиках возникла своя республика.

— Хутор стоит возле самой железной дороги, — неторопливо начал он, — по ней день и ночь идут эшелоны. То мобилизованные, то демобилизованные, то сироты, то инвалиды, то белые, то красные, а потом еще появились — слыхал? — «анчихристы-анархисты». И весь этот мир хочет есть-пить. Как печенеги набегали на хутор. Красные еще добром, со справками на реквизицию, а остальные, особливо анархисты, шило им в брюхо, мало того, что харч отбирали, еще и баб с девками позорили…

…И так продолжалось до той поры, пока не вернулся из госпиталя он, Парамон Самсонович Куркин. Подошел к левадам крайних дворов, да только рот от изумления разинул. Стоят дома без окон, словно без глаз, а другие крест-накрест досками забиты, будто пластырем перехвачены. Где сады когда-то зеленели, одни пни печалятся.

Вечером собрал у себя Куркин хуторян, и порешили они создать отряд, который будет бороться со всеми, кто непрошеным гостем или ясачным татарином в хутор пожалует.

Стало спокойнее.

Попробовали однажды молодчики Улагая поживиться хлебом подовым да самогоном пшеничным, но получили по зубам. Решили казаки полковника Григорьева реквизировать строевых коней. Куркин с друзьями продержали посыльных всю ночь в темном сыром погребе, а утром, обезоруженных и безлошадных, вывели в степь, надавали тумаков и проводили с посланием к Григорьеву. В том послании было сказано, что Рогачевская республика стоит форпостом братства и справедливости на вольном Дону и никакого насилия над собой не потерпит.

Дважды за эту весну Куркина вызывал к себе верховный в Нижнечирскую. Не поехал. А в Калач к Григорьеву ездил. Выступил на митинге. Призвал и калачевцев создать свою республику и до восстановления порядка на Руси не подчиняться самовольным атаманам.

— Вот обозленные кадеты и врут про нас, — закончил Куркин. — Получается, будто мы хуже анархистов. Но это не так. Мы за справедливость. А справедливой мы считаем Советскую власть. Почему, хочешь знать? Потому, что она сказала крестьянину: бери землю, но не безобразничай на ней, а работай.

— Но почему другие казаки против? — спросил Дундич. Он все время хотел понять, что происходит вокруг, почему идут брат на брата, отец на сына, сын на отца.

— Потому, что дураки! — в сердцах воскликнул Куркин. Темные. Не понимают, что все эти паразиты — Юденичи, Колчаки да Красновы — ярмо им вытесывают.

— Так трудно сказать им про обман? — удивился Дундич.

— Не трудно, — согласился Куркин. — Но ведь их благородия каждому посулу какую-нибудь сделали. Ну, скажем, для примера, у тебя нет лошади — тебе обещают после победы две. У другого подохла корова — ему говорят: получишь стадо. Тому хату, тому сеялку, а уж землю, мол, само собой. А Советская власть, она такую демагогию не только не поощряет, но и сурово карает. Она говорит: мы даем тебе землю, фабрики, заводы, а все остальное ты создавай сам, своими руками, своим трудом. Но ты попомни мое слово, товарищ Дундич, когда казаки на своей шкуре попробуют все лакомства жизни у кадетов, они табунами к нам повалят.

Нет, не очень понял Дундич, почему многие сейчас верят белым генералам и господам, а потом перестанут верить и перейдут в Красную Армию.

— О чем задумался, товарищ Дундич? — полюбопытствовал Куркин, когда они подъехали к реке.

— Думаю. Пока они не перейдут к нам, будем их уговаривать?

— Будем бить, — чужим чугунным голосом ответил Куркин. — Так и передай Климу: Куркин, мол, обещал до последнего патрона за мост драться. Сумеешь возвернуться, приезжай. Добрый ты казак, товарищ Дундич, хоть и не с Дона.

Они пожали друг другу крепко руки. Дундич похлопал коня который нетерпеливо ступил в воду.

Операция «Монастырь»

Лишь на второй день погони отряд Дундича, кажется, напал на след банды. В неглубокой балке, склоны которой густо поросли терновником и боярышником, на лужайке было найдено несколько пустых бутылок из-под самогона, объедки дичи корки хлеба «Кто мог еще так роскошно пировать?» — думал командир отряда, внимательно разглядывая травостой, прибитый копытами.

Конный след привел бойцов к монастырю, церковные купола которого едва выглядывали из-за вековых тополей. Ворота были плотно закрыты, а за высокой каменной стеной, казалось вымерла всякая жизнь. На стук никто не откликнулся.

— Командир, дозволь махнуть через плетень? — съерничал острый на язык Князский, задирая голову. Даже стоя на седле он не доставал руками до верха забора.

Негош посмотрел на него с сожалением. Взгляд его черных глаз как бы упрекал: туда же, куда конь с копытом… Но Дундич сказал: Петро, помоги ему.

Едва рыжая голова Князского поднялась над оградой, во дворе возмущенно-испуганно, с всхлипами взметнулись женские голоса.

Открывшая калитку в массивной двери игуменья сокрушенно пристыдила бойцов:

— Негоже так в божью обитель лазить.

Дундич спешился и, поманив настоятельницу, показал на вытоптанную копытами траву.

— Когда они были здесь?

— Нечестивцы-то? — глянув на папаху со звездой, уточнила игуменья. — Часа три назад приезжали, успели накуролесить…

Очевидно, ей уже доводилось иметь дело с красноармейцами и она с тайной надеждой обратилась к Дундичу.

— Вы найдете их?

— Должны, — пообещал командир. — Но прежде мне нужно осмотреть монастырь.

Настоятельница не на шутку встревожилась, значит эти не лучше? Под видом осмотра начнут бесчинствовать?

— Именем бога нашего Иисуса Христа клянусь вам, — скромно сложила на груди ладони игуменья, — в обители никого кроме послушниц, нет.

— Если нет, вам нечего тревожиться, — ровным тоном и улыбкой попытался успокоить хозяйку монастыря красный командир.

Он приказал Негошу и Шишкину спешиться и следовать за ним. Игуменья, видя, что остальные бойцы остались в седлах покорно направилась к калитке.

Во время осмотра настоятельница, следуя за Дундичем рассказала о поведении бандитов: они забрали попавшиеся на глаза золотые и серебряные предметы монастырской утвари, вольно вели себя с монашками, натащили в кельи самогону, но вдруг все бросили и ускакали вверх по реке. Чемоданы? Нет чемоданов она не видела…

Слушая мать Софью, командир отряда мысленно снова и снова возвращался в штабной вагон Ворошилова, видел суровое лицо Климента Ефремовича, слышал негодующий голос.

— Анархист Жмуренко со своей бандой похитил два чемодана золота из вагона-банка. Приказываю разыскать негодяя, награбленное изъять, а его доставить в штаб. В крайнем случае — уничтожить.

«Раз поехали сюда, — размышлял Иван Антонович, — значит, будут стараться переправиться через Дон. Могли бы здесь, — вспомнил он разбитый наплавной мост ниже станицы. — Но монашка говорит, что банда ушла на север. — Взгляд его остановился на круглом безусом лице Шишкина. — Так… — созревал в голове план. — Устроим две засады. Одну здесь, другую возле переправы».

— Мне надо с вами посекретничать, — сказал Дундич, отводя игуменью в сторону.

Вскоре в келью настоятельницы принесли рясу и клобук для Шишкина. Переодетый красноармеец теперь ничем не отличался от монашек. Лишь озорные синие чуть навыкате глаза да здоровый румянец во всю щеку мало свидетельствовали о святости новоиспеченной «послушницы».

— Примите на время в свое лоно дочь Марфу, — довольный маскарадом, весело сказал Дундич.

Не разделяя его настроения, мать Софья смиренно осведомилась, что она должна делать.

— Не мешать Борису, — попросил Дундич. — Выполнять все его приказы.

Иван изложил Шишкину план операции. Якобы поверив монашкам, бойцы идут к переправе, ремонтируют мост, чтобы на той стороне преследовать банду в займище. Если она появится в монастыре, Борис должен дать сигнал и найти способ открыть вход для отряда.

Оставшись один, Шишкин попросил настоятельницу выделить ему помощницу из верных ей монашек постарше, чтобы он мог в крайних обстоятельствах, не привлекая внимания бандитов к себе, пользоваться ею как связной или на случай другой какой необходимости. Ему отрядили послушницу Гликерью, высокую моложавую женщину лет под сорок, с лицом тонким, но без живинки, словно окаменевшим, что подчеркивалось и вечно опущенными веками. Зато когда Шишкин как-то ненароком поймал скользнувший по нему взгляд помощницы — будто наткнулся на что-то острое: черные глаза смотрели твердо, оценивающе. Борис сбился с речи и быстрее, чем хотел, закончил «инструктаж».

Не прошло и двух часов, как в кованные медными пластинами ворота громко забарабанили.

Игуменья осторожно откинула металлический кружок и в небольшой глазок разглядела прежних обидчиков. Она опустила шторку и внимательно посмотрела на Бориса, рука которого невольно потянулась за пазуху.

— Вот этого я и боюсь, — прошептала мать Софья. — У вас могут не выдержать нервы.

— Лишь бы у вас, матушка, выдержали, — так же тихо ответил Борис и добавил властно: — Открывайте, иначе они заподозрят неладное.

Софья снова подняла шторку и притворно-испуганно начала причитать:

— Кто это нарушает наш покой? О господи, спаси и помилуй!

— Вы что там, поумирали? — неслось с той стороны ворот. — Или после встречи с большевиками вам сладко снится?

— Побойтесь бога! — с обидой воскликнула игуменья и загремела тяжелыми засовами. Борис ей помогал.

Словно Предчувствуя подвох, «гости» въезжали по одному, угрюмо озираясь. Но, когда игуменья пригласила всадников спешиться, ибо в обители божьих слуг им нечего опасаться, они заметно повеселели.

— Я ж говорил, батька, сколь приехало, столь и уехало! — крикнул один из бандитов, видно лазутчик. — Пущай нам переправу строят!

Грузный человек с широким одутловатым лицом, к которому обращались эти слова, приостановил коня под аркой ворот, недоверчиво всматриваясь в монастырские постройки. По его знаку двое бандитов направились к высокому крыльцу двухэтажного здания, третий — к церкви, четвертый на лошади въехал в открытый сарай.

Пока «послы» искали красных в кельях, церковных помещениях и хозяйственных службах, Борис чувствовал на себе ерзающий взгляд водянистых, словно у сазана, глаз Жмуренко. Томила неестественность состояния: враг вот он, рядом, а стрелять нельзя. И в какие-то секунды не верилось в защитную силу монашеской рясы. А вдруг что-то обнаружит в нем не послушницу, а бойца — носок сапога, прядь коротких волос, неженская походка? И он не успеет скрыть предательскую деталь, не узнает даже, что разгадан, даст преимущество противнику. Когда Дундич сказал ему: «Будь все время начеку, но без самоедства. Контроль не должен переходить в панику. И не в своей тарелке — так по-русски? — оставайся самим собой», — Борис отнесся к совету легкомысленно. Сейчас только осознал он опасность маскарада, если человек начнет ее преувеличивать, не подчинит мысль воле.

Наконец, последний «посол» высунулся из узкого, как бойница, торцевого окна второго этажа, ухарски сплюнул: «Чисто! Чужих нэма!»

Жмуренко велел запереть ворота и оставил двух крепких парней, пообещав прислать с монашками самогону. Банда рассыпалась по кельям и подвалам монастыря. Сам главарь, строго наказав какому-то Микрюку — цыганистому казаку с физиономией прямо-таки зверской — беречь коней, ушел к игуменье.

Уже через час монастырь гудел, как воскресный базар около шинка. Опьяневшие от самогона и жары, бандиты орали песни, требовали угощенья, хвастали награбленным, обещали озолотить сговорчивых. И поэтому, когда Борис за церковью выпустил в светлое небо зеленую ракету, на нее никто не обратил внимания.

Завернув через четверть часа за угол, Шишкин увидел спускавшуюся по крутым ступенькам Гликерью с новой бутылью самогона и таким же, как у нее, семенящим шагом неспешно направился вслед за помощницей к осоловелым стражникам у ворот. Один уже крепко спал в обнимку с винтовкой, второй ходил вдоль стены и, заметив монашек, стал суетливо расправлять попону с остатками снеди, приглашая разделить его одиночество.

«Оружие у спящего», — негромко обронил Борис в затылок Гликерье. Она склонила голову: поняла, мол.

— Сидай, молодка! — протянул к Борису руки второй стражник. — Погутарим… Пантюха, вставай, выпьем!

— Не тронь его, — строго оборвала Гликерья, опускаясь на колени рядом со спящим. — Он мой. Зельем травись сам.

— А эта, значица, моя? — сообразил бодрствующий, попытался ухватить Бориса за подол рясы, но, промахнувшись, ткнулся головой в попону.

Борис обогнул подстилку и, все так же не торопясь, прошествовал к калитке.

— Ты куда? — враз сбросив хмель, рявкнул стражник, поднялся на ноги, стал нашаривать съехавшую назад кобуру.

— Не под монастырскими же окнами нам с тобой гутарить, — как мог кокетливей и писклявей сказал Борис. Он стоял спокойно на лице застыла улыбка, недоуменно моргали синие глаза. — У нас мать-настоятельница стро-огая. Только ежели у тебя нет золота, что вы, хвастаете, захватили, нам и гутарить не о чем. — Борис сделал шаг от калитки.

Новая мысль успокоила стражника. Он стал неуклюже выворачивать карманы, бормоча:

— Известно, взяли… Известно, у казначея, у Микрюка-сквалыги… Трошки есть… Вот, — он извлек золотой, — видала? — и двинулся на Бориса.

Тот, уставя будто зачарованный взгляд на монету, отступал к стене. Где-то за воротами свистнула птица: «Фьюить! Фьюить…» Стражник сделал еще шаг, прижимая «монашку» к калитке, она обороняясь, поднесла руку к груди, и в следующее мгновенье ствол нагана уперся в ребра бандита.

— Не двигайся, сволочь, пристрелю, — уже своим, громким и напряженным голосом сказал Борис и левой рукой, просунутой за спину, рванул задвижку. В распахнувшуюся тут же дверцу влетели Дундич и Пенни. Часовой очутился на земле, а двор заполнился бойцами. Одни бежали к крыльцу, другие охватывали здание, третьи занимали посты у остальных построек. И все это без единого слова, без команд, по заранее, очевидно, разработанному Дундичем плану.

Появление Дундича в комнате Софьи было неожиданным. Главарь даже не попил поначалу, кто это и чего от него хотят. А когда до его сознания дошло, что перед ним командир того самого отряда, который ускакал в сторону Ростова, Жмуренко — в самообладании ему не отказать — поднялся из-за стола и как хлебосольный хозяин налил Дундичу стакан самогона, попросил присесть. Думал: а чего суетиться? Вот-вот сюда заглянут его люди, и тогда не он будет отвечать этому горячему командиру в офицерском кителе и галифе с кожаными леями, а наоборот.

А ответа от него потребовали сразу.

— Пропиваешь чужое добро, Жмуренко? — спросил нежданный гость, спокойно сев за стол.

— Почему чужое? — ответил бандит вопросом на вопрос.

— Разве ты не считаешь, что это золото принадлежит пароду, Советской республике?

— Вот потому и взял, что принадлежит народу, — ткнул себя в грудь жирным пальцем Жмуренко. — Взял в фонд революции, чтобы не досталось германцам или красновцам.

— Вот как? — усмехнулся Дундич уловке.

Злоба передернула Жмуренко. Брови круто надломились, и он, навалившись грудью на стол, стал кричать, что все равно скоро все они погибнут. Белые обложили, как охотники волка. И не лучше ли в этой заварухе честно, по-братски разделить золото и разойтись каждому своей дорогой? А то, может, объединиться и действовать совместно?

Дундич вскочил и стукнул кулаком по столу.

— Замолчи! Как ты можешь предлагать мне это? Ты — предатель революции. Ты — враг Советской власти.

Глядя сквозь Дундича, Жмуренко отрешенно сказал.

— Я враг всякой власти. Кропоткин и Бакунин доказали: всякая власть — насилие над личностью. Слыхал о таких вождях?

Еще бы! Дундич сам долгое время находился под впечатлением бакунинского «Революционного катехизиса». Но великий анархист был за всесокрушающее и безостановочное разрушение.

А Дундичу хотелось разрушить только старое, ненавистное, и построить новое общество, где не будет ни бедных, ни богатых…

— И слыхал, и читал, — ответил Иван.

Бандит удивленно вскинул брови и потянулся к нему грузным телом.

— Душевно рад, — бормотал он, шаря руками по столу, заставленному тарелками, стаканами и бутылками. — Значит, мы поймем друг друга.

— Я против всякого рабства, — уточнил Дундич свою позицию. — Тут я за Бакунина две руки подыму. Но я против анархических мятежей.

— А как же иначе добыть свободу? — усмехнулся главарь.

— Как у вас в России. Чтоб была партия и такой вождь, как Ленин.

Враг всякой власти сморщился как от зубной боли. Однако, трезвея, он не терял надежды одержать верх над явной политической наивностью этого невесть откуда взявшегося в России и конечно же случайно втянутого в их внутренние дрязги пришельца и решил начать сначала.

— Индивидуй… индивиду-ум — свободен?

— Ну, допустим.

— Все равны?

— Предположим.

— Собственность — коллективна?

— Коллективна.

— О! Правильно рассуждаешь. Чего ж ты ко мне придираешься? На основе всеобщего равенства и свободы личности, — он поднял палец вверх и сделал им замысловатую петлю, — я взял золото в собственность моего коллектива. Понял?

— Понял. Но золото это уже было не в частных, а в государственных руках. Ты просто украл его у всех.

— Государство — зло. Разве не так говорит Бакунин? Нужно его разрушить.

— Зло — в государстве, где нет равенства и личность поэтому не свободна. Такое государство и рушится сейчас в России.

— А что будет?

— Государство рабочих и крестьян.

Жмуренко осуждающе покачал головой.

— Я тоже недавно верил сказкам. Но когда увидел, что верхушка красных растаскивает золотой запас, проигрывает его в карты, меняет на самогон, понял, что все слова о пролетарской революции красивые фразы, и не больше. И тогда я решил попытать своего счастья. Но для счастья нужны деньги. И мы взяли. Взяли столько, сколько необходимо для начала новой, вольной жизни.

— А не много вам… для начала? — вдруг спросил Дундич.

— Ого! Вот это уже мужской разговор! — поворот явно понравился бандиту.

— И где же золото? — допытывался Иван.

Жмуренко хитро прищурил мутные глаза и расслабленно погрозил пальцем.

— Хочешь на мякине провести? Не на такого нарвался! Мне самому палец в рот не клади. Давай по чести: ты получаешь свою долю и катись на все четыре стороны.

Дундичу надоела эта затянувшаяся бессмысленная дуэль. На дворе уже темнеет, в штабе армии бог весть что думают. Нужно кончать! Можно забрать бандитов, отвезти в штаб. Но вдруг здесь не вся банда, кто-то остался за монастырской стеной? Узнав об уходе отряда, оставшиеся приберут золото к рукам и скроются. Нет, нужно дознаться, где золото.

— Хорошо. Принимаю условие. Но где твоя гарантия?

В дальнем конце коридора раздались выстрелы и крики о помощи. Рука Жмуренко поползла к кобуре и тут же опустилась безвольно на колено: в упор на него смотрело дуло маузера.

— Такая твоя гарантия? — укоризненно произнес Иван. — А я поверил.

Вошел Негош и сообщил, что банда обезоружена.

— Ладно, — устало уронил большую голову на руки главарь. — Вижу, что проиграл. Раз вы взяли весь мой отряд, значит, вас больше. — Он поднял лоснящееся мясистое лицо, по которому текли слезы, и прерывисто заговорил: — Но я еще раз, при свидетелях, повторяю, что взял золото и драгоценности в фонд революции.

— Где фонд? — напирал Дундич.

— Пойдемте, покажу, — поднялся Жмуренко.

Главное, выйти из этих стен, решил он. Может быть, кто-то из отряда еще уцелел и, увидев своего вожака, поможет ему бежать? Может, красные, увлеченные подсчетом золотого запаса, ослабят бдительность и ему удастся незаметно ускользнуть за ворота?

Перед дверью на улицу он ускорил шаги. В его пьяной голове родился новый план: он захлопнет за собой дверь, задвинет засов, а красноармейцев во дворе запугает наганом. Нужно создать панику хоть на несколько секунд, чтобы успеть вскочить в седло.

Дундич, заметив, как прибавил шагу пленник, настороженно подтянулся. Не успели они с Негошем переглянуться, как главарь рванулся к двери, захлопнул ее, и тут же на улице прогремел выстрел.

Дундич ударил ногой дверь, она медленно открылась. Возле каменных ступенек лежал Жмуренко, неудобно подвернув ноги, а из ствола винтовки в руках Шишкина еще тянулась белесая струйка дыма.

— Глупый, глупый, — укоризненно сказал командир. — Живым надо было везти в штаб.

— Так он же хотел нас порешить, — растерянно оправдывался Борис. — Выскочил как ошпаренный с лотка — и за наган. Что ж ты, товарищ Дундич, ругаешь меня?

— Надо было не насмерть, — задумчиво проговорил Дундич. — Где теперь золото искать?

Шишкин самодовольно улыбнулся:

— Вот оно, золото, — и указал дарующим жестом на плотно набитые кожаные мешки, притороченные к седлам трех лошадей. — Не ней, казначей…

Хлеб революции

Когда Дундич вошел в кабинет командарма, тот кому-то приказывал по телефону:

— Пришли мне тридцать самых надежных. Дай им пулемет. Положил трубку на рычаг, поднялся навстречу гостю. — Ну, Ваня, хочу я тебе доверить самое главное задание. — Худощавое смуглое лицо Ивана Антоновича засняло. — Повезешь хлеб из Царицына.

Сияние мгновенно слетело с лица Дундича.

— Меня — в обоз? — не мог он скрыть разочарования.

— Не обоз. Целый маршрут. Понимаешь, голодают жутко в Москве, Питере, Иванове, Ярославле. А хлеб можем прислать только мы. Вчера послали эшелон, а на него напали бандиты, охрану перебили, хлеб разграбили. Теперь товарищ Ленин приказал утроить охрану. Чрезвычайный комиссар по продовольствию велел мне подобрать самых верных и отважных.

— Все понимаю, товарищ командующий, — насупился Дундич. — Но оставьте меня здесь.

Щеточка каштановых усов над губой Ворошилова вздыбилась. Вот он, партизанский характер Дундича. Предупреждал его командир полка Стрепухов: «Захочу — гору сворочу, не захочу — кочку не строну». Конечно, можно грохнуть кулаком по столу. Но хотелось, чтобы этот полюбившийся ему интернационалист осознал всю важность задачи.

— Значит, не понял, если так отвечаешь, — горько усмехнулся Климент Ефремович. — Золото из Одессы вез?

— То золото.

— А для нас сейчас хлеб дороже золота. Без него мы не только не построим социализма, но и не победим врага. Поверь мне, Ваня, страшнее — голода ничего нет. А в центре голодают тысячи людей. И Ленин голодает…

И больших глазах Дундича мелькнуло недоверие.

— Да, да, в буквальном смысле, — грустно сказал Ворошилов. — Сам видел. На завтрак ему принесли вот такой кусочек хлеба. — Он сузил пальцы до сантиметра. — Ну так повезешь хлеб Ленину?

— Повезу, — все еще не очень доверяя словам Ворошилова, согласился Дундич.

Чрезвычайный комиссар по продовольственным делам юга России приехал к эшелонам, как только Ворошилов позвонил ему. В мягких хромовых сапогах, галифе и кителе защитного цвета, в легкой парусиновой фуражке с ало-янтарным пятнышком звезды на околыше, он медленно, скорее устало, шел вдоль выстроившейся шеренги и цепко вглядывался в лица бойцов. Редко останавливался, глядя на Ворошилова. При этом черная дуга правой брови ломалась ближе к виску. Командарм, перехватив взгляд, старался угадать, кому он адресован, но, увидев знакомые лица, мягко кивал и делал шаг вперед. Так они дошли до отряда Дундича.

Красный френч и малиновые галифе с леями не могли не броситься в глаза. Уж слишком контрастировал костюм серба с обмундированием бойцов. Но командарму показалось: не костюм, а добрая улыбка на светлом продолговатом лице привлекла внимание чрезвычайного комиссара.

Дундич не умел скрывать своих чувств. Вот и сейчас, зная о предстоящей встрече с личным посланцем Ленина, весь светился от сознания, что вождь русской революции поручает ему такое ответственное задание.

И удивительное дело — замкнутое лицо наркома, как бы поддавшись обаянию молодого воина, вдруг тоже просветлело. Он выпростал правую руку из-под борта кителя и протянул Ивану Антоновичу:

— Здравствуйте, товарищ Дундич!

— Здравствуйте, товарищ нарком, — ответил Дундич, слегка сжимая горячую ладонь.

— Наслышан о вашей доблести, — сказал нарком. — Надеюсь, что и впредь будете также служить мировой революции?

— Так точно!

Нарком удовлетворенно расправил черные с рыжинкой усы и решительно направился к середине строя. Поднявшись на сложенные штабелем шпалы, приподнял руку к фуражке и негромко, но четко произнес:

— Здравствуйте, товарищи бойцы Красной Армии!

Не успели последние звуки его голоса долететь до шеренги, как дружным эхом прогремело ответное:

— Здра-асть…

Окинув взглядом ровный строй, он сказал:

— Сегодня вам вручается судьба революции…

Затем, отделяя предложения паузами, нарком заговорил о мучительном голоде в десятках неземледельческих уездов, о саботаже транспортных чиновников и бандитах, об испытаниях, которые ждут эшелоны на тысячекилометровом пути. По мере рассказа его голос не становился громче, но в нем все явственнее прорывались ноты гнева и беспощадности к врагам.

— Товарищ Ленин просил обеспечить надежную охрану хлебных маршрутов. Уверен, что в борьбе со всякой контрой у вас не дрогнет рука.

Знамением преданности и согласия с оратором в длинных коридорах эшелона гулко, как в ущелье, раскатилось «ура».

Когда команды были расформированы по составам и гудки паровозов разорвали утреннее безоблачное небо, Ворошилов сказал Дундичу:

— Счастливый ты, Ваня. Нашу столицу скоро увидишь, а там, повезет, с Лениным встретишься…

Эшелоны, растянувшиеся версты на три, вырвались из царства избушек и мазанок рабочей окраины города и втянулись в бурую придонскую степь, сплошь покрытую полынью, коричневыми клиньями незасеянных наделов, островками седого ковыля, придорожными зарослями буйного донника. Эта пустошь туманила взгляд, щемила душу.

— Что закручинился, товарищ Дундич? — участливо заглянул ему в глаза Негош, к богатырской фигуре которого так не подходила эта ласковость.

Дундич привык видеть Негоша суровым, недоверчивым, грубоватым. А тут такая перемена. Может, и его душу гложет тревога? Как объяснить боевому другу свое настроение. Ведь все видели Дундича на перроне сияющим от восторга. Или то было напускное?

Нет, ни прежнее, ни теперешнее состояние Дундича не было показным, но вот объяснить его даже самому себе он не мог.

— Вот тут что-то нехорошо, — указал он на сердце.

— Да вроде бы вчера не переедали, — попытался съехать на шутку Негош. — Вот сейчас обедать будем, найдем добрую чарку ракии.

— Никаких чарок! — резко повернулся к нему Дундич. — До Москвы. Понял?

— Ну, чего ты… — обиделся Негош. — Разве мы не разумеем. Вижу, что ты смурый, ну и решил пошутить.

Поостыв, Дундич сказал:

— Саднит мне сердце горькая дума: пока мы с тобой до Москвы доберемся, красновцы захватят Царицын.

— Тю-у, — присвистнул Негош, — типун тебе на язык за это, дорогой мой командир. Или ты думаешь, что наш отряд главная сила?

Нет, Дундич так не думал. Он сам видел, сколько штыков у Советской России. Хватает вон на какой фронт. В Сибири дерутся против Колчака, под Питером — против Юденича, на юге — против Деникина… И всюду ведь красноармейцы. Но и братская помощь не мешает. Она просто необходима. Иначе Советское правительство не звало бы иностранцев в ряды своих защитников. Особенно здесь, в Царицыне на Волге, Дундич обратил внимание на множество интернационалистов. В штабе формирования интербригад он видел чехов, мадьяр, немцев и поляков, латышей, даже встречались китайцы. Особенно много было его земляков. Сербы и хорваты, македонцы и словенцы, черногорцы и далматы — больше десяти тысяч привел с собой Данила Сердич.

А мимо проплывали сторожки обходчиков, крохотные хутора, красно-белые приземистые дома полустанков.

От них веяло таким запустеньем, что порой Дундичу казалась абсолютной бессмыслицей усиленная охрана.

Наконец миновали и те места, где банды кадетов и анархистов разграбили первый хлебный маршрут. Ничто, кроме обгорелых остовов вагонов, сброшенных под откос, да свежих холмиков братских могил не напоминало о трагедии. Ни одного тревожного гудка паровоза, ни одного выстрела за все сто верст пути. То ли предупрежденные заранее, то ли действительно отброшенные за Дон, белоказачьи банды и регулярные части Улагая не показывались вблизи железной дороги. Лишь степные орлы-курганники величественно парили в безликой выси пропитанного духотой неба, провожая грохочущие вереницы вагонов.

Под монотонный стук колес, нетряское покачивание думалось как-то по-особенному раскованно. И если бы не приятели, приглашавшие Дундича то покурить за компанию, то поддержать песню, то отведать подового хлеба со шматком сала, он давно бы закончил мысленное путешествие по Москве, которая в его представлении мало чем отличалась от столицы Сербии — Белграда.

Первая остановка произошла уже в темноте на станции Раковка, где эшелон пополнился не только водой, но и двумя крытыми вагонами, засыпанными пшеницей. Когда первые поезда ушли довольно далеко, дундичева машиниста вызвали к диспетчеру. Одновременно к составу приблизилось десятка два бородатых казаков и пожилых женщин, которые наперебой стали стыдить охрану за грабеж, указывая на прицепленные вагоны. К толпе присоединилось несколько железнодорожников. Казаки ругали Советскую власть на чем свет стоит за то, что она оставляет их детей без хлеба, обрекает на голодную смерть. Выходило, что зерно это было реквизировано не у зажиточных хозяев, а у бедняков. Слушая гвалт, кое-кто из охранников начал проникаться состраданием к обездоленным, винтовки, только что взятые на изготовку, безвольно опустились. Видя колебание, бородачи и железнодорожники вплотную подступили к вагонам, уже намереваясь подлезть под колеса к сцеплению.

Особенно надрывался здоровенный детина в расхристанной рубахе, штопаных шароварах и драных чириках.

— Пашаничку большевикам везете, а мы — подыхай! Какая же это народная власть, когда она народ грабит? Чего глядите, — рыкнул она на местных, — отцепляй вагон!

«Вот так начинаются провокации», — отметил про себя Дундич и подумал, что самое лучшее — это уложить горлопана на месте. Он бы, не колеблясь, поступил так, но ведь перед ним стояли безоружные люди. Кто знает, может, действительно у них отобрали последнее? И если бы не наглый призыв отцеплять вагоны, Дундич вступил бы в переговоры с толпой. Однако клич бородача резанул ухо точно пуля. Он вспомнил гневное лицо наркома и его слова о беспощадной каре для любого, кто покусится на хлеб революции. В его руке матово блеснул наган. Поднятый над головой, он грохнул, оглушил толпу.

— Назад! — приказал Дундич подлезшим под вагон.

Но толпа не шарахнулась, как того хотелось Дундичу. Она лишь на секунду опешила, а затем снова стала надвигаться на эшелон. Дундич оглянулся на дверь диспетчерской, откуда, как ему показалось, умышленно долго не появлялся машинист. В этом он почувствовал заранее подготовленную операцию.

Очнулись и его бойцы. Клацнули затворы. У толпы заметно поубавилось прыти. Выталкивая вперед женщин, бородачи предпочли остаться в тени вокруг единственного станционного фонаря. Это замешательство дало Дундичу повод прийти к убеждению, что не все они обездоленные. А как тут разберешься? Тот тип с кудлатой головой явная контра, и его смело можно поставить к стенке.

Очевидно, в вокзале услышали выстрел, и оттуда выбежало несколько человек. Не зная, кто они и кому на помощь спешат, Дундич на всякий случай приказал пулеметчику взять их на прицел. Но, заметив, что толпа стала рассасываться и таять в темноте пристанционных построек, облегченно вздохнул.

— Что тут происходит? — спросил всех сразу молодой чубатый казак в распахнутой рубахе и босиком. — Почему не двигаетесь?

— Машиниста нет, — ответил спокойно Дундич, признав в пареньке местного продкомиссара, который руководил загрузкой вагонов. — Вызвали к диспетчеру.

— А ну, Леха, туда! — распорядился тот, не повернув головы, — А вы чего рты раззявили? На государственный хлеб заритесь? Пристрелю любого, кто хоть зернышко возьмет. Там трудящие братьи с голодухи пухнут, а вы, куркули, хлеб гноите.

— Да то свое добро. Потом и кровью нажитое! А вы подчистую!

— Это у тебя подчистую? — сорвался от злости голос продкомиссара, подходившего к седобородому деду с ременным кнутом на запястье.

— Не у меня, так у других, — набычился дед. — Я за обчество. — Он вскинул кнут, поймал рукой конец и направился к калитке бормоча проклятья супостатам и басурманам.

— А ну, живо расходись! — потребовал паренек, играя револьвером на ладони.

— Идет! Идет! — радостно забубнили бойцы охраны.

— А ты с ним будь построжей, — напутствовал комиссар Дундича, кивая на машиниста. — Без твоего ведома чтоб ни шагу. Знаю я их, старых саботажников. Три года кочегарил на паровозе. Ну, привет Москве! Я уже звонил по линии, предупредил, чтоб глядели в оба.

Поезд медленно, точно нехотя, двинулся навстречу непроглядной тьме, которая тревожила не чернотой, а неизвестностью. Неизвестность таилась во всем: в силуэтах придорожного леса, в восковом отсвете рельсов, бездонности балок и оврагов — отовсюду в любую минуту могло грохнуть, застрекотать.

Неизвестность таилась и в угрюмости люден на станциях. Одни, как в Раковке, открыто требовали вернуть им хлеб, другие просили, умоляли наделить их зерном, иначе они прямо здесь протянут ноги, третьи с горькой усмешкой провожали эшелон. Эти угрюмые, обозленные лица больше всего цепляли душу. Дундич не знал, как вести себя в таких случаях. Если они открыто, с оружием шли бы на штурм, он не колеблясь отдал приказ стрелять. Но перед ним стояли чаще всего действительно изможденные безысходной нуждой люди. Встречались среди них и красные пропойные морды горлохватов. Но таких было мало. Они кричали и грозили, стоя за чьими-нибудь спинами. Вспоминая эти минуты, Дундич в который раз оправдывал свою нерешительность и даже корил себя за то, что согласился поехать в составе охраны. Он-то думал, что действительно на каждой версте эшелон подстерегает бандитская, засада.

Хлебному маршруту по возможности давали зеленую улицу.

В Себряково опять остановка.

— В чем дело? — спросил Дундич машиниста.

— В топливных складах мыши в пятнашки играют, — загадкой ответил тот.

— Как это? — не понял Иван.

— Просто: пусто там.

— И что же будем делать?

— Добывать дрова в степи.

И они добывали. Только не в степи, а в поселке, везде, где можно достать хоть одно полено.

Только тронулись, у станции Кумылга опять по тормозам ударили. И хорошо, что вовремя. Паровоз остановился на последнем рельсе перед разобранным путем. Но вокруг было тихо.

И лишь в Филоново, на рассвете, когда усталость валила с ног не только бригады, но и охрану, возле железнодорожного полотна разорвалось несколько гранат, а доски вагонов, словно ткань, прошил свинец пулеметов.

Надеясь на внезапность, бандиты бросились к эшелону. Стреляли справа и слева, спереди и сзади. Судя по вспышкам, врагов было не меньше роты.

Тревожно рвали небо паровозные гудки. Что ждало эшелон через двадцать, десять метров? Ведь могли враги заранее подложить динамит. Могла пуля скосить машиниста. А тут еще подъем, на котором волей-неволей пробуксовывают колеса, теряется скорость. Но эти опасения были подсознательны. Сознанию подчинялись глаза и руки: Дундич высматривал отделившиеся от черных стен фигуры и меткими выстрелами укладывал их на землю. Даже сквозь грохот и вой гудков бойцы слушали его азартные команды:

— Целься метче! Вот тебе хлеб! Вот тебе!..

В душе Дундича не было страха за свою жизнь. Было одно желание — проскочить, спасти хлеб. От самой мысли, что эшелон могут разграбить, его бросало в жар.

А паровозы, надрываясь из последних сил, пытались утащить вереницы вагонов к спасительному уклону. И когда они достигли перевала, все облегченно вздохнули: пронесло!

Сдувая нагар с затворов винтовок, перезаряжая барабаны наганов, люди на платформах еще несколько минут лежали, сидели, стояли в ожидании новых команд и не замечали, что такой галопный спуск может привести к аварии, к разносу эшелонов, спасенных в бою. И, лишь смирив скорость, и машинисты, и бойцы поверили, что самое страшное осталось позади.

Дундич засунул наган за пояс, присел на патронный ящик и тихо, словно боясь услышать в ответ неизбежное на войне, но все же жестокое, спросил Негоша:

— Из наших кто?

— Кажется, никто, — прогудел Негош.

И тотчас, почуяв, о чем речь, с разных концов платформы раздались радостные голоса:

— Обошлось! Миновало! Никого!

Дундич попытался улыбнуться.

— Ну, попомнят проклятые кадеты наш хлебушек.

На четвертые сутки пути до последнего эшелона долетело долгожданное слово «Москва».

Дундич глядел на длинные заборы, приземистые полуслепые домишки, на торчащие трубы заводиков и не находил отличия сердца России от других городов, которые они миновали. Не было видно ни собора Василия Блаженного, ни Кремля.

Эшелоны разместили на запасных путях Казанского вокзала. Сюда пригнали множество народу и конных обозов. Военные и штатские, женщины и подростки бегали от вагонов к телегам. Люди торопились, будто боялись, что эшелоны постоят немного и поедут дальше.

Начальник маршрута, собрав охрану, передал всем бойцам и командирам благодарность Советского правительства, сообщил, что сейчас они проследуют в казармы красных курсантов в Кремле, где будут отдыхать в течение суток.

После завтрака Дундич с товарищами отправился на прогулку. Он не мог позволить себе спать в такое утро, в таком месте. Ему казалось, засни он на час-другой, потеряет что-то очень важное для всей своей жизни. Вот здесь, в одном из этих больших красивых дворцов, живет и работает вождь мировой революции Ленин. Казалось, именно теперь, когда Дундич гуляет по брусчатым тротуарам кремлевского двора, появится Владимир Ильич, и он тотчас угадает его. Ибо нельзя не угадать человека, чьи идеи живут песней в душе. И в той самой песне, которую — в стихах — принес он Куркину. И хотя в столовой кремлевские курсанты рассказывали о Ленине как о человеке, внешне обыкновенном, Дундичу не верилось. Думалось, курсанты или хитрят, или сами никогда не видели вождя. А он, Дундич, как только увидит Ленина, сразу узнает, подойдет к нему и поговорит. О чем? Ведь не скажешь вот так просто, что душой и телом предан вождю и делу партии и что согласился сопровождать хлебный маршрут еще и потому, что втайне надеялся на эту встречу.

Царицынцы с детским любопытством рассматривали царь-пушку, когда к ним подошел высокий человек с дремучей бородой. Из-под стекол пенсне глядели усталые глаза.

— Вы откуда, товарищи? — спросил он чем-то похожего на него Негоша.

— Из Царицына, хлеб привезли.

— О хлебе знаю. Большое вам спасибо.

Слушая его негромкий сочный баритон, Дундич не сомневался, что перед ним Ленин. И, убедив себя в этом, вдруг почувствовал робость. Такую же, какую испытывал в детстве перед учителем сельской школы. А Негош задает нелепые вопросы о царь-пушке, которая, оказывается, ни разу не выстрелила, о том, почему не сбросили орла со шпиля Спасской башни, почему не разломали царские дворцы…

Мы же не анархисты — сказал бородатый — Это они призывают уничтожить все, что пришло к нам от царизма. Но ведь это все — он сделал широкий жест, — создано руками народа и должно быть сохранено. Декрет об этом подписал Ленин.

Только услышав фамилию вождя, Дундич понял что перед ним не Владимир Ильич.

И он прямо спросил, видел ли бородач Ленина.

— Разумеется, — ответил он, улыбаясь. — Я работаю помощником у Владимира Ильича.

Все вокруг радостно загудели, с еще большим любопытством разглядывая нового знакомца. И когда Дундичу показалось, что до его мечты остался шаг, помощник, опережая вопросы, сказал:

— Понимаю вас, дорогие товарищи, но устроить вам встречу с Владимиром Ильичом не берусь. Сейчас начнется заседание Совета труда и обороны, затем выступление на заводе большой Совнарком… В общем, день расписан по минутам…

Поглядев на погрустневших бойцов, он с надеждой добавил:

— Думаю это не последний ваш приезд в Москву В следующий раз заранее меня предупредите Вот вам мои координаты Он достал листок из папки, написал на нем карандашом несколько строчек и протянул листок Дундичу. Извинился и большими шагами пошел в сторону Спасских ворот.

В записке был указан телефон и фамилия секретаря Председателя Совнаркома. Дундич бережно сложил листок и спрятал в карман гимнастерки.

Хотя и не сбылась мечта, но Дундич возвращался в Царицын с надеждой, что ему еще раз доверят доставить в Москву хлеб революции.

В донском хуторе

Октябрьское солнце незаметно подкралось к окнам небольшой хуторской школы и заглянуло в класс. Мария Алексеевна задумчиво смотрела на займище и читала ребятам стихи:

Унылая пора! Очей очарованье

Приятна мне твоя прощальная краса

Люблю я пышное природы увяданье

В багрец и золото одетые леса…

Дети, слушая учительницу, нет-нет да и поглядят на улицу: там то верховой проскачет, то телега проскрипит, то прохожие громко заговорят. Мария Алексеевна подошла к окну, чтобы закрыть створки да остановилась. Почувствовала жар на щеках. Захотелось прижать руки к груди и прошептать, господи, неужели он?

На гнедом тонконогом дончаке подъехал молодой всадник. Был он в белой папахе красном френче и малиновых галифе. Кавалерист взялся рукой за наличник и заглянул в класс. Лицо у него нездешнее продолговатое, брови и глаза темные, а под щеточкой рыжеватых усов притаилась добрая улыбка, будто встретил он давних друзей.

Она еще ничего не знала о всаднике — кто он, откуда, как зовут? Но сердце, вдруг сорвавшееся с привычного ритма, бешено выстукивало одно слово: он. Потупившаяся девушка хотела — еще раз взглянуть в лицо конника, но длинные густые ресницы не поднимались, будто отяжелели. «Господи, благодарю тебя», — шептала она про себя. Почему она благодарила бога и почему именно всадник был «он», вчерашняя гимназистка не знала.

Случившееся было явлением для нее. Она не знала, и что оно принесет ей в жизни — ответное чувство, радость, счастье, а может быть, напротив, отвергнутую любовь, горе, но что всадник ее судьба, учительница не сомневалась. К ней пришла пора любви, она должна найти своего избранника. Но почему именно теперь, сейчас, почему именно как в сказке он должен явиться из тридевятого царства в буквальном смысле? Мария не в состоянии была это объяснить ни себе, ни тем более окружающим.

За спиной зашушукались, задвигались дети. Это вывело ее из оцепенения. Но вместо того чтобы унять не в меру ожившую детвору и усадить всех по местам, Мария Алексеевна попросила:

— Ну что же вы ребята, приглашайте товарища в школу.

Гость видел, что своей просьбой учительница пытается скорее избавиться от внезапного смущения. Но в чем причина смятения? Может ее отец, брат или муж воюют за кадетов, и она испугалась? Однако сметливым глазом разведчика он не заметил ее испуга. Точное определение состояния девушки — смущение. От этого открытия он сам почувствовал как влажнеет кожа над верхней губой над бровями.

Окно чуть не доверху заполненное смышлеными рожицами загудело.

— Заходите дядя!

Но всадник оставался на коне. Мария Алексеевна отодвинутая в глубину класса, с любопытством и непонятной для себя тревогой подумала, что он может так же неожиданно, как появился, исчезнуть. Неужели он не из полка, который утром вошел в хутор на отдых? Пересиливая нестройный ребячий гомон, она спросила:

— Вы из полка?

Всадник кивнул. Это придало ей смелости.

— Расскажите, что там на фронте, как Царицын.

Но всадник неожиданно смутился и стал объяснять, неторопливо подбирая слова:

— Я говорю по-русски плохо-плохо. Я серб.

— Серп, — засмеялись ребятишки. — Мария Алексеевна, он серп, которым хлеб жнут!

Незнакомец нахмурился, а когда понял объяснение учительницы, тоже засмеялся и великодушно пояснил:

— Вы на Дону казаки, а мы в Сербии сербы. Уразумели? — И совсем по-домашнему подмигнул: — Серп — для контрреволюционных сорняков. — Лихо выхватив шашку, он со свистом рассек воздух.

В это время прозвенел звонок, и школьники, собрав книжки и тетрадки в холщовые сумки, с гвалтом и смехом, словно юркие чижи, выпорхнули на улицу. Когда учительница вышла на крыльцо, незнакомец уже спешился и, простреливаемый восхищенными и завистливыми взглядами казачат, поправлял на себе портупею, бинокль, черные ножны шашки. Увидев учительницу, он извинился, что помешал закончить урок.

По улице шли шумной гурьбой. Впереди красный кавалерист и учительница, а за ними ребята. Они вели на чембуре гнедого.

— Мне дорого видеть вас. Я долго-долго не был в школе, — задумчиво сказал он, потом уже веселее добавил: — Я слышал, дети зовут вас Мария Алексеевна. Но вам мало-мало лет. Вы просто Маруся, Марийка.

Мария Алексеевна смутилась и произнесла:

— Я вовсе не учительница, а гимназистка.

— А почему учите? — полюбопытствовал он.

— Учитель сбежал с кадетами, — просто ответила она и вдруг спросила — А как вас зовут?

— Когда записался в Красную Армию, назвал себя Алексой. Так делали многие, чтобы дома родным не было плохо. Теперь не боюсь. Сказал, что я Иван сын Тома. Записали Иван Антонович. Так мало кто зовет. Больше — товарищ Дундич. Старшие — Ваней.

Тонкий в талии, подтянутый, он выглядел не только что пришедшим с переднего края, а давно отдыхающим в этом маленьком тыловом хуторе. Его аккуратность, неторопливая речь с сильным акцентом, добрая улыбка — все это, как снимает солнце с утренней травы росный налет, снимало с нее остатки смущения. Ей почему-то стало легко и весело, будто она узнала бог весть какую тайну. Мария Алексеевна лукаво поглядела на спутника и спросила:

— А мне как называть вас?

Он уловил ее лукавство и, словно бы подыгрывая девушке, великодушно разрешил:

— Как вам нравится.

Возле своего дома Мария хотела попрощаться с Дундичем, но он сказал, что как раз в этом доме разместился штаб полка, в который его назначили заместителем командира.

Двор Самариных, просторный, с добротными постройками, но несколько запущенный, нырял в леваду, отделенную валом от заросшего осокой ставка. Дом с высокими низами, опоясанный балясинами узкого балкона, глядел четырьмя большими окнами на улицу. Увенчанный флюгером над железной крышей, он горделиво возвышался среди хуторских построек.

Еще недавно Мария не придавала никакого значения превосходству своего двора перед соседними. Вернее, привыкла, считая, что именно так и должно быть. Не может же хуторской атаман жить, как любая заурядность. Но пришло время, и отцовская, должность, дом, подворье — все раскололо семью пополам. Брат Петр, приехавший из госпиталя в январе, спустя неделю вступил в отряд красных конников. Отец, буквально через день, как блиновцы пришли в хутор, подался к белым. Где-то они теперь? Знают Мария с матерью, что оба живы — весточки от них приходят через знакомых станичников, — но как живут-могут, об этом приходится лишь догадываться. И в каждом выстреле где-то у займища или за левадой чудится женщинам чей-то последний — отца или сына — час.

Всякий раз, встречая красных, мать и дочь выходили к дороге, вглядываясь в проезжающих, хотя знали, что Петр, если бы находился среди всадников, давно забежал в родной курень. Так же встречали и белых.

Минуло около года, но ни отец, ни брат не показывались в хуторе, видно, далеко отсюда увели их стежки-дорожки.

Все это пронеслось в голове теперь, когда Дундич, пропуская ее вперед, иначе, чем в школе, как показалось Марии, — с насмешкой, поглядел в ее черные глаза.

И он действительно поглядел на спутницу по-другому. Но в этом взгляде не было ни насмешки, ни укора, напротив, взор его был опечаленным: он растерялся и не знал, как ему теперь относиться к дочери бежавшего хуторского атамана. А как воспримут его новые боевые друзья это знакомство?

Дундич решительно сдвинул на макушку папаху: девчонка ему нравится. Вот главное, а все остальное перемелется. От этой собственной решимости он опять стал веселым, как в школе. Прощаясь у крыльца, Дундич попросил:

— Приходите к нам чай пить. У нас сахар есть.

Вечером, когда Мария с командирами пила чай, в комнату притопал белобрысый парнишка лет пяти. Увидев его, она поднялась и пожурила:

— Тебе пора спать, Саня.

Дундич быстро встал, подхватил малыша и удобно усадил к себе на колени.

— Марийка, молю, пусть хлопчик посидит с нами. Мы ведь за них бьемся, а видим их так редко.

— Это верно, товарищ Дундич, — тяжело вздохнул командир полка Петр Яковлевич Стрепухов. Он вспомнил своих сыновей, которых вот уж третий год жена воспитывала одна. А теперь Семикаракорская под Мамонтовым. Уцелела ли семья? Ни свои, ни пленные ничего утешительного не говорят.

— Почему же только за них? — удивилась Мария.

— И за тебя, конечно, — успокоил ее Стрепухов, — за детей, словом. За то, чтобы вам, молодым, жилось хорошо.

— Будто сами такие старые, — засмеялась девушка. — Вот вам сколько лет? — поинтересовалась она у Дундича.

Тот внимательно посмотрел на нее и с сожалением ответил:

— Уже двадцать пять.

Пожилые командиры засмеялись. Один из них подзадорил Марию:

— Ну, а тебе, красавица, должно быть, уже семнадцать?

— Ой, как вы угадали? — смутилась девушка.

— По глазам, — таинственно сощурился командир. — А мне вот только еще сорок пять.

Веселое выражение сошло с лица Дундича. Он как-то очень внимательно посмотрел на говорившего, а потом произнес:

— Моему отцу было столько же, когда я убежал из дома.

— И давно это было? — отодвинул от себя стакан Стрепухов, приготовясь послушать своего нового заместителя.

Дундич не спешил с ответом. Он подсчитал, сколько лет прошло с того незабываемого вечера, когда он ушел из родительского дома.

— Это было шесть лет назад.

— А почему же ты убежал? — допытывался Стрепухов, разглаживая оспины на щеке.

— Долгая история, други, — сказал Дундич и покачал на колене Саню. — Юнак заснет.

— Нет, — важно пообещал тот и засунул в рот кусок сахару.

— Расскажите, товарищ Дундич, — смущаясь, но пристраиваясь поближе к нему, попросила Мария.

Медленно подбирая русские слова, мешая их с украинскими и сербскими, Дундич рассказал в тот вечер в донском хуторе Колдаирове о том, как жил он с матерью и сестрой в небольшой деревушке Грабовац, что затерялась в глубине зеленых склонов Далмации.

Его отец в ту пору приезжал домой редко: служил в королевской армии. И имел все награды двора, от золотой «Медали королевы Натальи» до креста Тракова. За особые заслуги король Милан Обренович вручил ему золотые часы и портсигар.

Дундич потянул цепочку и бережно достал из нагрудного кармана кителя большие золотые часы. Он нажал кнопку, крышка откинулась, и притихшая комната наполнилась мелодичным перезвоном колокольчиков.

— Вот эти…

Он приложил часы к уху Сани. Тот затаился, потом улыбнулся. Тикают!

— Отец очень хотел, чтобы я стал солдатом королевского войска. В каждый свой приезд говорил: «Вот закончишь гимназию, переведу тебя в военное училище», хотя я не ходил еще и в первый класс.

Однажды отец возил сына в большой город Ниш. Здесь они бродили возле остатков рвов, фортов, сидели на брустверах заросших, обвалившихся окопов, взбирались на развалины старой крепости Челе-Кула. Одна из башен этой крепости была сложена турками из черепов и костей ее защитников — сербских воинов. Когда турки овладели крепостью и добивали раненых и умирающих, капитан Стефан Синдьелич заперся в пороховом погребе. Турки захотели взять его живым. Стефан поджег погреб. Много янычар увел с собой на тот свет бесстрашный серб, и рассвирепевшие победители сложили башню из черепов…

А когда сын уже видел себя в голубом мундире гвардейца, отец вдруг резко переменил свое отношение к армии. В 1903 году группа офицеров убила короля Милана Обреновича и посадила на престол Петра Карагеоргиевича. Отец был ярым приверженцем свергнутой династии и немедленно ушел в отставку. Об армейской карьере сына он теперь даже слышать не желал.

Неизвестно, по чьему совету вчерашний гвардеец купил отару овец и табун лошадей. Нанял чабанов и конюхов. Не жалел ни себя, ни жену, ни сына. Одетый в рядно и обутый в опанки, он ничем не отличался от крестьян деревни. Иван думал, что и внутренне отец не отличается от бедняков, под которых рядится. Но, бывая в ночном, услышал рассказы о несправедливости, которая существует в этом мире, узнал о том, что его отец ничуть не хуже и не лучше других богатеев. А скоро и сам убедился что тот, как и другие богачи, жестоко наказывал батраков за каждую задранную волком овцу, охромевшего коня.

Однажды при сыне отец толкнул старого чабана и, когда тот упал, замахнулся плеткой. Иван не понял, как витой кожаный кнут вдруг очутился у него в руках, но хорошо запомнил перекошенное лицо отца, выбежавшего на крыльцо с ружьем. Неизвестно, чем кончился бы тот день, но мать, встав перед стволом, сразу как-то помолодев лицом, крикнула:

— Меня убей, а его — не дам!

И тут отец произнес фразу, которая ударила страшнее пули:

— Чтоб ноги твоей тут не было! Заступник!

Как сейчас стоит перед глазами Дундича его родная деревня. По склону там и сям разбросаны красные черепичные крыши, запорошенные, словно снегом, белым цветом вишен, слив, а на перевале две женские фигуры — мать и сестра. Они провожают непокорного отрока в неведомую, загадочную Америку.

— А почему именно в Америку? — спросил Стрепухов.

— Не в Штаты, а в Аргентину, — уточнил Дундич. — Брат отца писал оттуда, что играючи из одного сентаво делает два песо. Я думал, там счастье для всех. Оказывается, только для богатых. Вот и пришлось два года пасти табун дядюшки.

…Уже давно остыл самовар, давно сладко спал на сильных руках Дундича племянник Марии, давно притих хутор: коровы подоены, корм задан, топка припасена у загнетки, молитвы о спасении души прочитаны. А здесь, в штабе, все слушали исповедь своего нового товарища. Закурили еще по одной самокрутке.

— С тех пор и скитаюсь по земле. Немного учил детей в сельской школе, работал в мастерских, на конном заводе…

— Надо так полагать, — вставил свое слово Стрепухов, — что ты многого навидался, пока правду-матушку искал?

— Для меня правда — это свобода, — горячо сказал Дундич, словно с ним спорили. — Я за свободу и тут дерусь. А отсюда вместе поедем к нам, сделаем там революцию, разгромим всю контру и пойдем дальше, до самого Атлантического океана.

Стрепухов удивленно поднял густые прямые брови. Он не сразу нашелся, что бы возразить молодому, горячему сербу. Как всегда в таких случаях, он некоторое время разглаживал свои оспинки и только потом начал разъяснять, что революцию не возят, как табак, из страны в страну. Ее совершают рабочие и крестьяне, которые уже не могут больше терпеть.

— А я думал, — разочарованно протянул Дундич, — что мы вместе будем поить коней из нашего Дуная и вместе будем сбрасывать в океан мировую буржуазию.

Стрепухов усмехнулся наивности своего заместителя, но продолжал объяснять:

— Если вам или другим товарищам понадобится наша военная помощь, Красная Армия придет. Но мы придем не для того, чтобы делать у вас революцию, придем по вашему зову, чтобы спасти революцию от всяких черных баронов и белых генералов.

Дундич резко поднялся. Он решительно замотал головой, говоря: «Нет, нет». Все сидевшие с интересом наблюдали эту сцену. Они были согласны с командиром полка. Но им жалко было мечту серба о совместном походе к самому океану.

— А если кадеты возьмут нас так за горло, — заговорил сдавленно Дундич, опершись руками о край стола, — что мы не сумеем крикнуть о помощи? Тогда вы будете стоять и смотреть?

Стрепухов, видя, как сильно расстроился его заместитель, встал и успокоительно положил тяжелую ладонь на плечо серба.

— Ну что ты говоришь, дорогой мой товарищ, — мягко сказал Петр Яковлевич. — Да разве мы дадим в обиду братьев. Никогда! Мы все, как один, пойдем защищать вашу революцию. Но сначала вы ее совершите.

Дундич внимательно глядел в лицо говорившего. Смысл его слов доходил до него не так скоро. «Значит, есть разница между свершением революции и защитой ее завоеваний от всякой контры? — размышлял он, наблюдая, как Стрепухов раскуривает коротенькую трубку. — А верно получается. Я с друзьями пришел в Красную Гвардию, чтобы защитить революцию».

— Вот именно, — обрадовался Стрепухов, выслушав размышления Дундича. — А иначе, если мы с тобой пойдем от океана до океана и начнем устанавливать свои порядки, то мы будем татаро-монголами или крестоносцами.

Все в комнате облегченно засмеялись, радуясь находчивости своего командира.

— Ну уж крестоносцы… — не согласился Дундич.

— Не нравится? — усмехнулся Стрепухов. — Будь Наполеоном, пожалуйста. Дело не в названии, а в существе. И те, и другие, и третьи шли как захватчики, оккупанты. Они огнем и мечом насаждали свои порядки. Нравятся тебе они или нет — принимай. Вот так теперь кайзер Вильгельм хочет нам на шею посадить господ.

— Не выйдет! — сказал пожилой командир. — У него в фатерланде скоро такое завертится-заметелится, что ему будет не до этого.

— Что, революция? — быстро спросил Дундич.

— Она самая. Ведь мы ее по всему миру раздуем.

Дундич устало сел, взлохматил волосы.

— Ничего не понимаю. Один говорит: революция — не наше дело, другой говорит — раздуем ее по всему земному шару.

— Эх ты, голова — два уха, наклонился над ним командир полка. — Победа революции в России — тоже пожар вселенский. Искры от него в виде Декретов о земле, о мире, о свободе летят за тыщи верст, падают на благодатную землю. Вот в каком смысле мы раздуем пожар. Впрочем, чего я тебе толкую? На вот брошюру, он достал из полевой сумки небольшую книжку. Подавая Дундичу, прочел — «Государство и революция». Написал ее вождь мирового пролетариата товарищ Ульянов-Ленин.

— Ленин, — немного растерянно проговорил серб, бережно принимая брошюру. Дундич повертел книжку в руках и, смущаясь, положил на стол. — Не могу читать по-русски. Говорю плохо-плохо, а читать совсем не умею. Но я хочу научиться.

— Научим, — пообещал Петр Яковлевич. — Вот Мария Алексеевна поможет. Так что бери, читай. Тут все просто и ясно, как в жизни…

Взяв у Марии азбуку и букварь, Дундич до глубокой ночи сидел в кухне.

А утром вместе с ребятами зашел в класс, сел за последнюю парту и, не отвечая на шутки малышей, развернул тоненькую тетрадь.

Когда Мария Алексеевна вошла в класс, кто-то крикнул:

— А у нас новенький.

Мария Алексеевна подняла глаза и зарозовела щеками.

— Товарищ Дундич, — произнесла, едва поборов смущение, — я договорилась с командиром полка по вечерам учить всех неграмотных красноармейцев.

— То само собой, — сказал он, вставая.

И Самарина, поняв его состояние, подсказала:

— Но если вечером вам некогда, оставайтесь сейчас.

Не ожидая второго приглашения, Дундич тихо опустился на скамью.

Мария Алексеевна рассказывала, как год назад в столице России Петрограде восставшие рабочие и солдаты захватили Зимний дворец. Арестовали министров-буржуев. Собрали свой съезд и провозгласили по всей России власть Советов, а затем приняли Декреты о мире и о земле. А подписал эти законы Председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич Ленин. Потом учительница попросила ребят написать это имя на доске.

Дети зашушукались, задвигались и почему-то посмотрели на Дундича. Он подошел к доске, бережно, как что-то очень хрупкое, взял мел и четко написал: Ленин.

Красный дьявол

Ординарец, Дундича Иван Шпитальный скрутил козью ножку и вольготно задымил самосадом, усевшись возле окна.

— Сродственник твой идет, — сказал он с ухмылочкой Петру Самарину, возившемуся с самоваром.

Петр круто повернул сердитое лицо в сторону насмешника, но тот как ни в чем и о бывало чадил самокруткой.

«Сродственником» Петра окрестили в первый же вечер, когда полк Стрепухова пришел в Качалинскую из Иловли, а Булаткин привел своих кавалеристов из Котлубани.

Узнав, что штаб Стрепухова размещался в его родном доме, Самарин вечером пришел к Петру Яковлевичу, чтобы хоть что-то узнать про житье-бытье матери и сестры. Первым он увидел Шпитального. Тот, узнав о заботе гостя, сказал:

— Нету Стрепухова, отвезли в госпиталь. Да и для чего тебе Стрепухов, когда за него теперь твой сродственник командует? У него и спроси.

При последних словах Шпитальный усмехнулся.

— Не оскаляйся, говори толком, — потребовал Самарин, — что еще за родня у меня объявилась?

— Наш Дундич. Слыхал про такого?

— Слыхал, — признался Петр, удивленно моргая черными густыми ресницами.

Он не знал, радоваться выбору сестры или огорчаться. Слух про этого Дундича идет добрый, но все-таки не земляк, пришлый. И еще — кольнула обида. Не посоветовалась с родным братом, сама себе голова стала. Он спросил:

— Давно свадьбу сыграли?

— Да они еще женихаются, — хохотнул ординарец. — Нас с батькой ждут, чтоб ладком-рядком да за свадебку.

Дундич, который, как успели заметить окружающие, не отличался скрытностью, скаредностью, очень обрадовался нежданной встрече. По такому случаю попросил Шпитального раздобыть бутылку бражки…

За столом, глядя в глаза Петра, сказал:

— Ничего худого не думай. Я люблю твою сестру. И она меня.

— Ну, коли так, — облегченно выдохнул Петр. — то я не против.

Провожая Самарина, Иван Антонович предложил:

— Давай теперь вместе воевать. Хочешь, я попрошу Булаткина..

— Сам попрошусь, — пообещал Петр.

И вот, считай неделя, служит он в новом полку…

Услышав слово «сродственник», конармейцы глянули в окна и стали тесниться на лавках за столом: каждому хотелось, чтобы Дундич сел рядом с ним.

В дверях показался Дундич. Взгляд его карих глаз пробежал по комнате и остановился на самоваре. Энергичным движением снял каракулевую папаху с красным верхом и повесил на свободный гвоздь, быстро пригладил шевелюру и подошел к столу.

За чаем разговорились, кто и как пришел в Красную Армию, кто сколько воюет. Рассказывая о себе, красноармейцы выжидательно поглядывали на Дундича. Им не терпелось узнать, где и в каких переделках бывал их командир. Но он молчал. Иван Шпитальный не вытерпел и спросил:

— А вы, товарищ Дундич, давно воюете?

Иван Антонович отодвинул порожнюю кружку и ответил:

— Давно. Пятый год… — По его худощавому лицу прошла тень раздумья, как всегда, когда он вспоминал нелегкий путь от родной деревушки до берегов Дона. Товарищи с интересом следили за каждым его движением, ждали рассказа. — Давно, — повторил он после долгого молчания. — Сначала воевал в Сербии, когда напали на нас турки…

Они захватили перевал на Гучевой горе и заперли дивизию Ходжича, как мышь в мышеловке. Командир дивизии бросил в атаку все полки. Сербы шли по открытой местности. Турки подпускали их очень близко, а затем огнем пулеметов косили, словно майскую траву.

После пятой атаки Ходжич решил послать в тыл туркам лазутчиков. Добровольцев нашлось немало. Среди них был и Дундич.

С двумя напарниками он раньше других подкрался к пулемету. Осталось пересечь полянку шагов в тридцать. И тут турки заметили красные фески сербов. Застрочил пулемет, защелкали винтовки. Не раздумывая, Дундич бросил гранату. Она разорвалась под щитком. Пулемет замолк.

Ободренные пластуны вскочили и бросились к окопу. Но дым от взрыва рассеялся, и пулемет загрохотал вновь. Дундич почувствовал сильный толчок в правое плечо. Темное пятно моментально окрасило гимнастерку. «Конец, — промелькнула страшная догадка в угасающем сознании двадцатилетнего солдата. — Я погибну, а они будут расстреливать моих товарищей. Нет! Я заставлю замолчать этот пулемет!»

Дундич, наклонясь, словно преодолевая сильный горный ветер, шагал вперед. Пять, четыре, три шага отделяли его от окопа. Он уже не слышал выстрелов, не видел ничего, кроме искаженного страхом лица турецкого пулеметчика, который в ужасе кричал:

— Шайтан! Это шайтан!

Дундич нашел в себе силы, чтобы нажать на курок нагана. Больше он ничего не помнил.

Много месяцев пролежал в госпитале герой Гучева. Здесь ему присвоили чин надпоручика и прикололи на грудь серебряную медаль за храбрость.

Слушая командира, Иван Шпитальный зачарованно смотрел на него. Этот совсем юный хлопец с первых дней службы в полку почувствовал к Дундичу необыкновенное расположение. Он во всем старался подражать ему. Укоротил чуб, отпустил усики, раздобыл красную черкеску, малиновые галифе с леями.

Иван еще не видел Дундича в бою. По слышал от сербов и черногорцев, что их земляк в атаке неудержим как дьявол. И вот теперь, слушая Дундича, Шпитальный с усмешкой подумал о кадетах, которые его только так и называют. Ординарец насыпал щедрую щепоть махорки в газетный листок и подмигнул однополчанам: вот, мол, какой у нас командир.

— Ну, а дальше-то что было? — заинтересованно спросил Петр Самарин, который пересел к окну. — Где же она, эта медаль-то?

— В фонд революции отдал, — сказал Дундич. — Когда наша делегация ездила в Петроград, мы собрали все серебро и золото и обменяли на оружие. Но это было потом, а до этого…

И рассказал, как его, раненного около Сараева, взяли в плен австрийцы. Из лагеря он перебежал в имение помещика, а оттуда к русской границе.

— В русском лагере оказалось ничуть не лучше, чем у австрияков, — сокрушенно вздохнул Иван Антонович.

— Как у нас говорят: хрен редьки не слаще, — вставил свое слово Самарин.

— Точно-точно, — оживился Дундич. — Все плохо, серо, как шинель: бараки, земля, хлеб, похлебка, а красные только морды Ходжича и его приближенных.

Рассказчик надул щеки, выпучил глаза, изображая своего бывшего командира. Все покатились со смеху. Громче всех смеялся ординарец Шпитальный. Он хлопал руками по леям и кричал:

— Кумедия! Спектакля!

Но Дундич вдруг стал серьезным и прерывисто, взволнованно заговорил:

— Но он бывал не только смешной. Он бывал и страшный, и коварный, как рысь.

На всю жизнь запомнил Дундич выражение лица полковника в тот осенний день, когда Ходжич приказал стрелять в разоруженных солдат добровольческого корпуса, отказавшихся идти в бон против болгар и румын. В тесном дворе за колючей проволокой гремел залп за залпом до тех пор, пока Дундич не подбежал к Ходжичу и сильным рывком не выбил у него из руки саблю, которой тот методично взмахивал, приказывая: «Огонь!»

Дундича ждал военно-полевой суд, но друзья спасли его.

Промозглой ночью они выломали решетку карцера и отправили пленника товарняком до Одессы.

— Ну это уж у вас как в сказке: приключение за приключением, — заметил пожилой боец.

Дундич согласно кивнул и подзадорил слушателей:

— Точно. И своя добрая фея у меня была.

— Это кто ж такая? — полюбопытствовал Шпитальный, не преминувший глянуть при этом на Петра.

— Не знаешь? — удивился Дундич и пояснил: — Это женщина такая, которая из беды выручает.

Дундич хотел добраться до Измаила, куда была отправлена саперная рота их дивизии. Рано утром он пришел на пирс. Холодные волны со стоном бились белыми гривами о гранит причала. Скрипели корабельные снасти. Тревожно кричали чайки. Дундич смотрел на все это глазами, полными восторга и грусти. Море напоминало ему, как далеко он сейчас от родной Адриатики.

Не успела новая волна рассыпаться крупными брызгами по цементным плитам, как Дундича потянули за рукав в глубину тротуара.

— Вы же и так промокли, — ужаснулась бледнолицая голубоглазая девушка в сером пальто на кокетке.

— Молю, простите, — сказал Дундич, прижимая руку к груди. Ему вдруг захотелось, чтобы незнакомка осталась с ним на причале. — Вы не знаете, когда уходит пароход на Измаил?

— Нет, — ответила девушка, с сожалением глядя на мокрую шинель надпоручика. — Я так далеко не езжу.

— Мама не разрешает? — подтрунил Дундич.

— Мы живем вдвоем с папой, — доверчиво сказала незнакомка.

— Молю, еще простите. Я не знал…

— А вы, значит, в Измаил? — стараясь перевести разговор на другую тему, уточнила она маршрут смущенного иностранца.

— Да, да, — облегченно проговорил Дундич.

Потом они вместе пошли к кассе морского вокзала. По пути познакомились. Ее звали Галина, Галя. Около самого окошка Дундич вдруг вспомнил, что при аресте у него отобрали все деньги. Что делать в незнакомом городе? К кому обратиться за помощью? — А вдруг тебя уже ищут шпики корпусной охранки? Дундич растерянно огляделся по сторонам и стал выбираться из очереди.

Что с вами? — заволновалась Галя, едва успевая за ним. — Вы встретили кого-то, за вами следят? Скорее за мной. Я знаю такой тайник, куда ни один фараон не доберется.

Поддавшись ее настроению, он взял Галину руку, и они побежали вверх по лестнице. Запыхавшись, остановились под мрачным сводом арки двухэтажного дома на Николаевской улице. Как узнал Дундич через несколько минут, «тайник» был в доме, где Галя с отцом снимали две комнаты верхнего этажа.

Отец, седой, но не старый мужчина, с такими же голубыми, как у дочери, глазами, встретил сербского офицера без особого восторга и даже чуть холодновато. Не так, чтобы это бросилось в глаза, а топко, как умеют делать только одесситы.

Но уже через полчаса они пили чай и беседовали, как добрые старые приятели. Не спрашивая документов, отец поверил сербу во всем на слово и этим подкупил пылкого Дундича.

Через две педели, когда на одесских улицах появились бесконечные колонны с красными флагами и лозунгами: «Вся власть Советам!», отец Гали сказал:

— Свершилось! Временное правительство низложено, власть перешла в руки Советов!

А еще через два дня Галя провожала Дундича в дивизию. Он ехал в свою часть по заданию иностранной секции Одесского комитета партии большевиков, чтобы агитировать товарищей защищать Советы.

Посредине возвышался сколоченный из досок помост, перила которого были украшены красно-зелеными флагами Сербии, желто-зелеными — украинских националистов и сине-бело-красными российскими. Серые, будто спрессованные тюки сена, ряды солдат вдоль бараков. Стоявший возле порожек помоста фельдфебель зычно выкликал фамилию. Названный выходил из строя, поднимался на помост и говорил что-то.

Обойдя группу офицеров, среди которых заметил Ходжича, Дундич подошел к солдатам в то время, когда во дворе прозвучала фамилия Данилы Сердича.

— Что тут происходит? — спросил Дундич первого же солдата.

— Агитируют нас господа.

— За что?

Чтобы мы по оставались в России и не шли в Красную Гвардию.

Над головами собравшихся зазвенел голос полковника:

— Господин Сердич, остаешься ли ты в России или возвращаешься в родную Сербию?

Все застыли. Казалось, сердце замерло на миг, дыхание прервалось. Дундич глазами впился в худое лицо Сердича. Данила оглядел всех, повернулся к офицерам и четко произнес:

— Остаюсь в России.

И сейчас же из солдатской толпы, как взрыв, грохнуло «ура». В одну секунду Дундич пересек площадь, вскочил на подмостки, крепко пожал руку другу и крикнул:

— Я тоже остаюсь в России!

Ходжич узнал беглеца. Он побагровел от злости и что-то сказал адъютанту.

— Мы зовем вас, братьи, идите вместе с нами в Красную Гвардию! — говорил Сердич. — Защищайте русскую коммунистическую революцию. Она освободила русский народ от эксплуататоров. Она освободит и нас от королей и помещиков.

Около них появилась плотная фигура адъютанта. Бесцеремонно оттеснив Сердича, он закричал:

— Кому вы доверяетесь, братцы-солдатики? Дезертиру, трусу? — он ткнул пальцем в грудь Дундича. — Ведь он же продался за тридцать сребреников большевикам. А кто такие большевики и их вождь Ленин? Они немецкие шпионы!

При этих словах гнев охватил Дундича. Он не видел Ленина, не читал ни одной его книги, статьи, но из рассказов оживал образ человека, которого нельзя не любить. Все лучшее, светлое, чистое, что превыше всего ценил Дундич в литературных и исторических героях, все это отныне слилось в одном человеке — Ленине.

Дундич не мог стерпеть такого навета. Его тяжелая ладонь припечаталась к красной от натуги щеке адъютанта. Стараясь удержаться на лестнице, офицер схватился за перила. Но они не выдержали многопудовой тяжести и с жалобным треском переломились. Упав к ногам гогочущей толпы, адъютант вскочил, словно под ним была раскаленная плита.

— Разойдись! Разойдись! — пытался перекричать всех фельдфебель.

Но его никто не слушал…

Утром многие бараки лагеря опустели. Почти дивизия ушла во главе с Сердичем на Николаев, Дундич с отрядом поспешил в Одессу.

… Густая темень подкралась к окну. С Дона тянул свежий ветер. На улице хутора лишь изредка проходил пеший или проезжал конный. И время от времени за околицей перекликались дозорные. Дундич тяжело вздохнул и, сложив руки на груди, озорно взмолился:

— Приятели, молю, дайте перевести дух. Ваня, налей чайку.

— Ну хватит, — вступился за своего командира ординарец. — Теперь все ясно. Как товарищ Дундич кадетов лупил, мы уже знаем и еще побачим.

Бойцы и командиры стали подниматься, прощаться. В дверях они столкнулись с вестовым.

— Кто тут товарищ Дундич? — оглядел он всех, доставая конверт. — Приказано вручить.

Дундич вскрыл пакет и, медленно шевеля губами, начал читать послание. Несколько раз поворачивался к Шпитальному, как бы прося у него помощи, но передумывал и снова углублялся в чтение. Наконец сел на лавку, подозвал к столу всех и широко улыбнулся:

— Письмо — красота! — потряс он листом над головой. — На рассвете пойдем беляков лупить. Передай товарищу Буденному, — обратился он к связному, — приказ будет выполнен.

Приказ был таков: выбить белых из села Орловка.

Солнце еще скрывалось за косогором, когда полк Дундича начал наступление на село. Построившись колоннами, кавалеристы пустили коней легкой рысью. Впереди головного эскадрона на рыжем жеребце Мишке ехал Дундич.

Когда до села оставалось с полверсты, конармейцы приготовились к атаке, обнажили шашки. Дундич пришпорил Мишку. Конь прижал уши и галопом поскакал к Орловке. За командиром рванулись другие конники, но не было в полку такой лошади, которой удалось бы догнать дончака.

От села, сверкая саблями и оглашая степь криками, отделились эскадроны белоказаков. Наперерез Дундичу скакал офицер в сопровождении четырех бородачей.

Дундич на скаку перебросил саблю в левую руку, а в правую взял наган. Он превосходно сражался обеими руками, но в сабельных атаках отдавал предпочтение левой.

Подлетев к белогвардейцам, он выстрелил в одного из них. Тот повис на стременах. Но другие не растерялись. Они стали оттеснять Дундича от его полка, прижимая к толстым жердинам прясла. Однако Дундич сам напирал на атакующих, заставляя то одного, то другого прятаться за конские шеи.

Вокруг них уже слышался, словно перестук пулеметов, топот скачущих эскадронов красных. По степи катилось рвущее простор «ура». Это придало Дундичу новые силы. Ударом с плеча он выбил из рук второго бородача саблю. И, когда тот наклонился за ней, молниеносно нанес ему удар. Офицер повернул лошадь к своим и стал звать помощь. Но было поздно.

Когда взяли Орловку, сотник, из неименитых казаков, сказал на допросе:

— Мы ишо издаля признали красного дьявола и дюже хотели взять яво живьем. За яво господин Мамонтов тыщу золотых обещал.

Странная пленница

Однажды в разведке отряд Дундича попал в засаду и был крепко потрепан. Некоторые бойцы навсегда остались в степи, наспех зарытые в неглубокие братские могилы, других едва довезли до лазарета.

И хотя задание командования было выполнено — пленный унтер-офицер крепко приторочен к седлу, — невеселым вошел Дундич в штаб полка: двое его лучших разведчиков были тяжело ранены. А тут на него обрушилась новая беда: прошлой ночью умер от тифа полковой врач и на всех раненых осталось две санитарки — Гриппа Зотова да Миля Платова. Они могли сделать лишь перевязку, а двое нуждались в срочной операции.

Попросил Дундич Стрепухова:

— Петр Яковлевич, разреши съездить в соседний полк. Жалко юнаков. Если до утра пули не вынут — умрут.

Оказалось, Стрепухов уже звонил соседям. Те тоже без врача и без фельдшера сидят.

— Давай позвоним в Царицын, в штаб фронта, — настаивал Дундич, а Петр Яковлевич развел руками: уже звонил — обещали прислать доктора, но только дня через два.

Дундич слушал Стрепухова, а сам белее снега становился. Смотрел с ненавистью на пленного, сжимал эфес шашки. Всем своим видом говорил, что это из-за него, белого гада, гибнут лучшие люди. Унтер-офицер переводил глаза с Дундича на Стрепухова, мычал что-то.

Только сейчас командир полка заметил, что пленный до сих пор стоит с нутами на руках и кляпом во рту. Приказал развязать. И когда унтер немножко размял затекшие руки и отдышался, спросил, о чем тот хочет сказать. А пленный все время с опаской смотрит на то, как Дундич играет эфесом шашки.

Встал Дундич, еще раз презрительно поглядел на трясущегося от страха белогвардейца, с силой опустил шашку в ножны и вышел на крыльцо. Сел, обхватил голову руками, закрыл глаза и закручинился.

Многих, ой многих друзей потерял он за последний год. Всего восемь его земляков-сербов осталось в полку. А завтра, может, не будет еще одного, если он ничего не придумает. А что придумаешь, если до Царицына верст семьдесят? Пока туда-сюда проскачешь — день пройдет.

Подошел Шпитальный и тихо сказал:

— Товарищ командир, там Негош вас кличет.

Вскочил Дундич и побежал в лазарет. Понял: тяжко другу, может, прощальное слово хочет сказать.

Остался Шпитальный с часовым Яковом Паршиным. Стоят, курят, ведут разговор о последних боях, тревожатся о том, что теперь творится у них в Куберле и Семикаракорской.

В это время на крыльцо вывели пленного. Посмотрел он на часового и попросил:

— Земляк, дай закурить.

Яков угадал в пленном станичника. Дал свою папироску и упрекнул:

— Из одной станицы, а воюем в разных армиях.

— Тебе, вишь, повезло, — заметил пленный, затягиваясь всласть дымом, будто глотая ключевую воду в знойный день, — Тебя Буденный забрал, а меня Мамонтов.

Сделал еще несколько затяжек и произнес:

— Слыхал я, дохтора у вас нет. А в хуторе, где меня взяли, есть фельшерица. Гутарят: поповская дочь, Лидка. Ни кровей, ни мата не страшится. Самому Константину Константиновичу осколок из задницы извлекла.

— Где ж он занозился? — насмешливо полюбопытствовал Паршин.

— Когда мы из Воронежа от броневиков драпали.

— А я думал, ваш Мамонтов только грудь красным показывает, — уже откровенно издевался Паршин. — Ну и не страмно было его превосходительству перед девкой оголяться?

— Да говорю тебе — она ни бога, ни дьявола не боится.

Шпитальный не стал дослушивать их разговор. На коня и в лазарет.

Протиснулся в низенькую комнату, где лежали тяжелораненые, подошел к Дундичу.

— Иван Антонович, есть фершал.

— Где?

— В Белуженском, где мы этого унтера загребли.

Дундич обнял находчивого ординарца и приказал:

— Разыщи Гриппу. Пусть готовит костюмы. Мне того француза.

Шпитальный так быстро исчез, что Дундич подумал: не почудился ли он ему? Но густой запах самосада, оставленный ординарцем, заставил поверить в его недавнее присутствие. Иван наклонился над Негошем и попросил потерпеть еще немного, пока не привезет доктора.

Когда Дундич вернулся домой, санитарка Гриппа уже отутюжила голубовато-серый китель капитана французской армии, а Шпитальный водворял на место разноцветные орденские планки.

— Добре, други мои! — восторженно воскликнул Иван Антонович, примеряя китель и фуражку с высоким околышем, но без привычной тульи. И без того продолговатое лицо казалось теперь просто длинным и совершенно непохожим на то, к которому привыкли окружающие.

— Мадемуазель, — прикоснулся он губами к шершавой от бесконечной стирки руке молодой санитарки, — примите мою большую-большую благодарность.

Дундич нередко, уходя в разведку, надевал костюмы офицеров белой армии или мундиры интервентов. Тем более что этого добра в то время в России было больше чем достаточно. И не только потому, что немцы пришли на Украину и на Дон, а англичане хозяйничали на Кавказе. Некоторые страны посылали своих представителей от всевозможных организаций: от Красного Креста, от комитета интернирования военнопленных, от международной ассоциации юристов, экологов и т. д. Свободно шастая по России, эмиссары прежде всего помогали контрреволюции душить Советы. Они передавали в штабы белых секретные сведения, деньги, способствовали переброске военных грузов под видом перевозки медикаментов, провианта для своих соотечественников, находящихся в плену. Дундич встречался с такими представителями и в Одессе, и здесь, под Царицыном. Там это был величественный, как старинный замок, майор королевской армии, здесь — изящный, словно балерун, молоденький капитан. Они представляли официальную миссию по наблюдению за эвакуацией военнопленных — французов, чехов, поляков, сербов. Поэтому беспрепятственно передвигались через линию фронта, могли пребывать где угодно и сколько угодно.

Этим правом экстерриториальности теперь решил воспользоваться Иван Антонович. Он неплохо владел французским. И надеялся, что это очень выручит его, если он нарвется на белоказачий разъезд или пикет. Он предстанет перед ними капитаном французской миссии при штабе генерала Деникина. Документ у него подлинный. Капитана Жеро третьего дня задержали на передовой, где он имел неосторожность наносить на карту огневые точки полка. На допросе капитан не мог объяснить своего пристрастия к топографии, и его переправили в Царицын, в штаб фронта.

— Будешь моим толмачом, — сказал Дундич ординарцу. — Будешь говорить, что я ранен и мне нужна срочная помощь.

Шпитального обрядили в мундир унтер-офицера.

Пока ехали до Белуженского, два раза их останавливали кордоны белых. Но, услышав нерусскую речь и фамилии Деникина и Мамонтова, пропускали дальше.

В хуторе ординарец спросил у первого казака, где находится лазарет, и показал на перевязанную голову француза. Казак указал дом, над крыльцом которого развевался белый флаг с красным крестом.

Заехав в переулок, Дундич сказал Шпитальному, чтобы тот шел в лазарет и объяснил фельдшерице, что его господину плохо и требуется перевязка на месте.

Прошло несколько томительных минут, которые показались Дундичу часами, прежде чем он увидел невысокую светловолосую женщину, а за ней Шпитального с большой медицинской сумкой. Дундич положил голову на гриву коня, искоса наблюдая за улицей.

Когда фельдшерица подошла к всаднику, он поприветствовал ее по-французски и сказал, что так тяжело ранен, что без посторонней помощи не может сделать ни одного шага. Фельдшерица попросила Шпитального помочь ей снять офицера с кони. Она доверчиво протянула руки к плечу Дундича. В тот же миг он легко поднял ее в седло и сказал:

— Я не капитан Жеро, мадам. Я красный Дундич! Молим вас, доктор, ехать до нас…

Лицо фельдшерицы побледнело, глаза закатились, и она беспомощно опустила руки.

Дундич еще крепче прижал ее к себе и предупредил, что, если она вздумает кричать, он убьет ее, а если согласится поехать с ним и сделать операцию нескольким красным бойцам, то будет отпущена целой и невредимой. Но фельдшерица не слышала слов: она была в обмороке.

Вдвоем с ординарцем они перекинули ее через седло. Дундич снял с себя черную лохматую бурку и накрыл пленницу. Затем не спеша поехал к крайним хатам.

— Швыдче, Дундич. Швыдче, — нетерпеливо ерзал в седле Шпитальный.

Он то и дело крутил головой, оглядываясь по сторонам. На каждого подозрительного встречного казака готов был израсходовать обойму.

А Дундич, как нарочно, ехал медленно. В одной руке он держал повод, а в другой, спрятанной под буркой, — гранату.

В карауле белые, узнав офицера-иностранца, молча пропустили его, даже честь отдали.

Проехав последний дозор, Дундич пришпорил коня, и тот быстро помчался к хутору, где стоял красный полк.

В это время пленница пришла в себя и прямо-таки потребовала снять с нее бурку.

— Я же задохнусь! — возмущалась она, — И вы привезете в лазарет не фельдшера, а труп.

Иван Антонович с готовностью исполнил требование.

Усевшись впереди Дундича, фельдшерица оправила на груди передник и выпростала из-под косынки с крестиком две золотистые прядки.

Помощь подоспела вовремя.

Утром Дундич пришел в лазарет и совсем по-детски, виновато попросил у Лиды прощения за вчерашнюю выходку. Волнуясь, и от этого еще сильнее коверкая русские слова, Иван сказал:

— Нам очень нужен добри-добри лекарь, как вы. Но слово чести мне дороже всего. Я обещал отпустить вас. Лошади готовы.

Но Лида отказалась возвратиться к мамонтовцам и попросила записать ее в Красную Армию.

— Как же так?! — с нескрываемым удивлением спросил Дундич. — Вы — и вдруг решили остаться у Буденного?

— Я раньше думала, что Дундич и его друзья действительно красные дьяволы, — озорно улыбнулась Лида. А теперь вижу, что ошибалась. Вы не только храбрые, но и честные люди.

Она лукаво посмотрела в веселые глаза Дундича и откровенно кокетливо закончила:

— И вам надо было давно взять меня в плен.

Жертва мундира

От Котлубани до хутора Попова шли легкой рысью.

Особенно не торопились. Знали: чем ближе к полуночи, том лучше. Беляки крепко заснут, и луна скроется. По-осеннему холодная, она сейчас заливала мокрую степь и дорогу в стеклянных блестках.

Разведчики так подгадали время, что остаток ночи им придется переждать в балке, которая протянулась на несколько верст вдоль хуторских левад.

«Точно рассчитали в штабе, — подумал Дундич, передавая повод коня ординарцу, — этих минут нам хватит, чтобы все продумать».

Он поднялся на стременах, приложил к глазам бинокль, просмотрел весь хутор от края до края. Тихо на улице, будто она напружинилась и чего-то ждет, а может, наоборот, погрузилась в долгий осенний сон…

Дундич махнул рукой. Отряд спешился. Сзади подошел Казаков.

— Ну, как будем выполнять задание?

— Как? — переспросил Дундич и задумался.

Позже ему сказали, что в штабе армии долго решали, кому поручить операцию по пленению Голубинцева. Наконец командарм Ворошилов твердо сказал адъютанту:

— Вызывайте Дундича, а у Семена Михайловича попросите полсотни отчаянных молодцов.

Ворошилову серб нравился не только лихостью в бою, но и необыкновенной добротой к товарищам. Не раз рассказывали, как Дундич то гимнастерку свою отдаст отличившемуся, то обоз с провиантом, отбитый у белых, отправит на завод, где рабочие оборудовали кузницу, и теперь красные полки не знают забот с ковкой коней. А третьего дня собрал Дундич детвору даргорскую и одарил каждого лепешкой киевской помадки.

Нравился Дундич командарму еще какой-то особенной подтянутостью, опрятностью, если быть точнее — щеголеватостью. И спустя полчаса перед ним стоял не командир сводного отряда, готовый к боевым действиям, а ни дать ни взять — первый кандидат на парадный церемониал. На груди из-под кожаной куртки выглядывает красная гимнастерка, бросаются в глаза такие же галифе с леями. На голове лихо сидит кубанка с красным верхом. Ну, а о вооружении и говорить не приходится — слева кавказская шашка в черных, перехваченных серебряной чеканкой ножнах, справа — зависть многих командиров — парабеллум в желтой новенькой кобуре, на груди — полевой бинокль.

«Словно на праздник нарядился, — подумал с улыбкой командарм, глядя на Дундича. — А может, для него каждая операция и есть праздник? Но все же блеск не нужен, эта бесшабашная удаль юнкерам к лицу, а командиру Красной Армии надо быть поскромнее».

Но обижать Дундича замечанием или упреком не стал — не хотел расстраивать перед выходом на задание.

Сказал просто:

— Посылаем тебя на очень ответственное дело. Надо бы переодеться.

Дундич показал на сумерки за окном и ответил, обезоруживающе улыбаясь:

— Ночью все кошки серые.

«И то верно», — подумал командарм.

Он пригласил Дундича в большое купе, где размещался походный штаб. На столе лежала потертая карта фронта. Над ней склонилось несколько человек. Ворошилов сказал темноволосому с горбатым тонким носом:

— Борис Мокеевич, покажите товарищу Дундичу маршрут.

Все повернулись в их сторону, и каждый по-своему оценил необычный костюм серба. Не понравился он тому, кого командарм назвал Борисом Мокеевичем. Это Дундич понял по его усмешке.

— Вот ты який, красный анархист Дундич, — сказал Борис Мокеевич Думенко, мешая русские слова с украинскими. — Значит, в червонной пехоте служить не желаешь, тильки у кавалерии?

По этим словам Дундич догадался, что говоривший знает о том, как его перевели в пехотный полк и как он постарался оттуда вырваться при первой же возможности.

— Но у моей революционной кавалерии я такой анархии не потерплю. Куда поставлю, там, и будешь служить.

— Борис Мокеевич, это уже припахивает унтерством, — добродушно засмеялся один из штабистов, — Назначь тогда его акушером, а то в штабе машинистка второй день разродиться не может.

Все присутствующие засмеялись, а Думенко немного смущенно глянул на Ворошилова, будто тот сказал эту фразу, и, не желая сдаваться, закончил:

— Ну, акушером не акушером, а коноводом…

— Нет, — запальчиво возразил Дундич и смело глянул в колючие глаза говорившего. — Я свободный борец. И я хочу быть там, где принесу больше пользы революции.

— Это мне лучше бачить, где ты больше принесешь пользы революции, — подвел итог разговора Борис Мокеевич. И уже веселее добавил: — Заруби это на носу. А теперь смотри на карту.

Вспоминая сейчас этот разговор с инспектором кавалерии Царицынского фронта, Дундич не испытывал к нему чувства обиды или неприязни. Слишком много он слышал о храбрости и находчивости Думенко в бою. И о крутом нраве его также наслышан предостаточно.

Что Думенко знает дело досконально, Дундич почувствовал, когда слушал объяснение инспектора. Тот предложил подойти с подлунной стороны и подождать в балке момента, когда луна скроется за лесом. Между ее заходом и рассветом будет минут сорок. Вот за это время и должны разведчики управиться.

Потом они с Ворошиловым вышли на улицу. Возле вагона уже стояло с полсотни спешившихся кавалеристов. Один из них, щуплый, угловатый, как подросток, подскочил к ним и доложил:

— Товарищ командарм, отряд доно-ставропольцев прибыл для выполнения задания.

Командарм осмотрел кавалеристов и остался доволен. Поглядел вопросительно на Дундича: как, мол, ты считаешь? Тот утвердительно кивнул головой: добрые хлопцы. Тогда Ворошилов спросил:

— Кто же вас прислал?

— Товарищ Буденный, — ответил докладывавший.

— А вы кто?

— Командир взвода разведчиков Казаков, товарищ командарм, — лихо отчеканил подросток.

Его стремление выглядеть старше своих лет вызвало мягкую улыбку Ворошилова. Не желая обидеть симпатичного малого, но все же нарушая торжественность, которую вкладывал конник в свой доклад, Ворошилов сказал:

— Вот что, товарищ Казачок, поступайте в распоряжение товарища Дундича. Выполняйте все его распоряжения и указания.

Разведчики протянули друг другу руки.

— Сколько человек? — спросил Дундич, придерживая рукой плечо Казакова.

— Если так поглядеть — полста, а в бою и эскадрон очутится, — весело, даже озорно ответил Казаков, и этот тон, не залихватский, не ухарский, но точно выражающий дух уверенности, понравился Дундичу. Значит, ребята что надо.

— А кони не устали?

— Наши дончаки да мой чеченец Зайчик из края в край весь Дон проскачут и не утомятся, — все так же весело говорил Казаков, любуясь Дундичем.

Уже в пути сказал, что слышал о его храбрости не один раз, а вот теперь и самого увидеть довелось.

— Ну и как? — спросил Дундич.

— Да так, внешне вы обыкновенный, вроде меня, — сказал откровенно Казаков. — Вот у меня во взводе есть братья Скирды — Дмитрий, Сысой, Миханя и Иван. Чистые богатыри. Подковы гнут. Или вон Архип Сковородцев, ростом и силой его господь не обидел, да и умом наградил. Он недавно в бою пулемет у кадетов отобрал, «люкс» называется. Поставил его лошади на голову и давай косить беляков. Вот это ребята! Про вас такое не подумаешь, — чистосердечно отметил Казаков, еще раз внимательно оглядев соседа. — А про меня вы что можете сказать? — спросил он командира.

— Ничего. Пока, — признался Дундич. — Ты, юнак, добрый на вид.

На этом их разговор тогда прекратился. Они молча ехали по широкой притихшей степи, освещенной луной.

И вот теперь Казаков спрашивает его, как он думает выполнить задание.

«Прежде всего, — решил Дундич, — надо всем знать, что должен делать каждый и все вместе». Он тихо сказал:

— Давайте ко мне.

И, когда отряд взял его в кольцо, заговорил заметно взволнованно:

— Дорогие товарищи, нам выпала большая задача. Очень большая! Это приказ самого Ворошилова. И всего штаба фронта. Большой секрет! Вот в этом хуторе расположился на ночлег генерал Голубинцев. У него два полка казаков. Завтра они хотят ударить по Царицыну. Так доложили Ворошилову. Надо проверить. Надо достать важный «язык» или документы. Значит, делаем это так… Здесь остается отделение Самарина: надо следить за конями. Десять идут с Князским и прячутся в засаде. Вместе с тобой, Казаков, десять самых мелких, как ящерица, ползут к хутору. Если там все тихо-тихо, даете нам сигнал. Мы идем. Я, Негош и добрые юнаки братья Скирда. Снимаем часовых, входим в штаб, берем генерала или его бумаги и бежим обратно. Ясно?

— Ясно, — удовлетворенно ответило несколько голосов.

— Ну тогда, Казаков, бери десять таких, как сам, и вперед.

Луна уже спряталась за крутыми меловыми лбами правобережья Дона. Густая, словно дегтярная, тьма опустилась на степь. Дундич поднялся снова на гребень. Но теперь впереди уже ничего не просматривалось. С минуту-другую он еще слышал осторожные шаги уходящих, а потом и этот шорох пропал. Только за спиной изредка чей-нибудь конь фыркнет или нетерпеливо ударит копытом и о волглой земле.

— Положить коней, — распорядился Дундич, зная, что лежащая лошадь не заржет и не ударит копытом, — словом, больше шансов сохранить тишину.

Четверть часа, отведенные командиром для разведки, показались нескончаемыми. Неужели Казаков не вышел на цель? А если напоролся на засаду? Дундич до предела напряг зрение и слух. Кажется пли действительно слышен шорох? Действительно. Но идут, будто нагруженные чем-то. Вот и Казаков, как привидение из-под земли, вынырнул из высокого бурьяна.

— Несем, — радостно зашептал он.

— Кого? — удивился Дундич.

— Беляка.

— Глупый, они же могут его искать, — начал горячиться Дундич. — Я тебе не давал такой приказ.

— Да он спит как убитый. И самогоном от него, как от шинка, несет. — оправдывался Казаков. — Я так думал, товарищ Дундич, что он нам враз скажет, где у них штаб, чтоб мы не блукали в потемках.

— Это мысль, — смягчился Дундич, оценив находчивость разведчика. — Буди кадета.

Пьяного бородача растолкали и спросили, где штаб.

— Вот за тем пряслом, в хате с верандой, — махнул он рукой и снова захрапел.

Осторожно, группами по три-четыре человека добрались разведчики до хуторской околицы. Казаков узнал место, где они взяли спящего кадета, и, приподнявшись над плетнем, тотчас прижался к земле. Дундич и четыре брата Скирды тоже прильнули к холодным росистым будыльям жухлого лопуха.

По ту сторону плетня неторопливо и не очень твердо вышагивал кадет в высокой папахе. Скорее всего подбадривая себя, он негромко пел:

При луне, при звездах было, при луне,

Там ктой-то ехал на коне-е…

Когда часовой развернулся и дошел до брички, Дундич шепнул Казакову:

— Бери сено, неси коням, отвлекай, — Повернулся к Скирде: — А ты за часовым. Уразумел?

Казаков бесшумно перемахнул через низкую изгородь и, согнувшись в дугу, засеменил к прикладку сена. Надергал охапку и двинулся к бричке. Песня прервалась на полуслове, и из темноты спрос пли: Кто?

— Свои, — не так, чтобы нахально, но и без испуга ответил Казаков, хотя зубы у него, кажется, клацнули.

— А куда? — допытывался часовой.

— Вот сено лошадям…

— Дык только что давали.

— Их благородие говорят: мало.

— Чтой-то я тебя, паря, по голосу не признал. Ты кто будешь?

От такого оборота Казаков даже вспотел, словно нес не охапку сена, а многопудовый чувал. Не раздумывая, чтобы не навлечь лишних подозрений, буркнул:

— Казаков я, Микола. Меня вчера в денщики к их благородию определили.

— К кому? — с дозой озабоченности в голосе допытывался часовой.

Может быть, это лишь казалось Казакову, и на самом деле разговором казак воровал время у караульной службы, которая давила полуночной тишиной и диким одиночеством. Как бы ни было, а Казакову эти вопросы представлялись пыткой.

— Пристал чисто репей, — в сердцах сплюнул разведчик. — Много у тебя благородиев в этой хате?

— Неужто у самого? — раскрыл рот часовой, то ли разыгрывая из себя дурачка, то ли на самом деле пораженный дивом.

«Значит, точно штаб здесь», — убедился Казаков и, прикрываясь охапкой, стал обходить солдата, за спиной которого уже чернела, как стена, богатырская фигура Ивана Скирды. Не успел часовой сделать шаг за Казаковым, как ладонь Скирды накрыла его лицо, а в следующее мгновение бойцы уже оттаскивали обмякшее тело под плетень.

Шинель, папаху и винтовку часового передали младшему Скирде.

— Смело ходи туда-сюда, — сказал ему Дундич, направляясь с остальными братьями к крыльцу.

Вытирая холодный пот (все-таки натерпелся страху, пока нес охапку сена), Казаков торопился за ним! Бесшумно прошли на застекленную веранду. Оттуда в сени. Там три двери — прямо, справа и слева. Дундич открыл правую. В углу горницы, едва освещая лик божьей матери, мерцала лампадка, а подвешенная к потолку круглая, как матрешка, семилинейная лампа вырывала из хранящей полутьмы спящих, бутылки, стаканы, снедь…

По-журавлиному поднимая ноги, Дундич покружился по комнате, вглядываясь в шипели и кители спящих. Вошедший Казаков показал на приоткрытую дверь. Взводя курок нагана, разведчик шагнул к двери, осторожно толкнул ее. Оттуда ударило в нос спиртным, папиросным дымом, пряностями закусок. Под горящей лампадкой на спинке стула висел генеральский китель. На кровати, раскинув ноги в белых шерстяных носках, тяжело храпел мужчина. Его лохматая голова упиралась в ажурную грядушку.

От радости, при виде спящего генерала, Дундич обнял Казакова и шепнул, указывая на китель и планшетку:

— Бери и аллюром во двор.

Не успел Дундич повернуться к старшему Скирде — Дмитрию, тот уже ловко сграбастал спящего и, как малое дитя, понес из комнаты. Дундич держал наган на взводе, а Негош приготовил на всякий случай гранату.

Но постояльцы куреня даже не шевельнулись. Словно состязаясь друг с другом, они храпели на все лады и переливы.

Во дворе под навесом жевали сено оседланные кони.

— Бери! — приказал Дундич Михаилу Скирде, указав на белого высокого дончака с мощным крупом.

— Такой выдержит! — подтвердил его догадку Михаил. Чуть спружинив, он взялся за седло и уже в следующую секунду был на лошади.

Белогривый почувствовал на себе чужака, сердито прянул ушами, но сильная ладонь Скирды погладила его морду, и он успокоился. Михаил протянул руки к брату и принял в них, как в люльку, спящего пленника.

— Давайте через левады, — предложил Казаков, уже разобравший с Иваном плетень на заднем дворе.

На второго коня Дундич усадил Дмитрия.

— Будете менять один другого, — сказал командир и, махнув рукой всадникам, увлек остальных к месту, где ожидали кони и часовые.

По дороге к ним присоединялись бойцы, оставленные в прикрытии.

Дундич слышал, как то тут, то там раздавались возбужденные голоса:

— Самого взяли! — докладывал Казаков каждому встреченному.

— Пропили кадеты генерала!

А Князский, увидев в руках Казакова мундир, привычно заерничал:

— Чую, откуда-то дух чижолый. А это, оказывается, ты шаровары его захватил!

… Солнце еще не поднялось над крышами Котлубани, когда конные разведчики подвезли пленника к штабному вагону.

Дундич пошел в салон и, широко улыбаясь, протянул командарму коричневый планшет и темно-синий китель с генеральскими погонами.

— Генерал Голубинцев здесь, — доложил он, кивнув на дверь.

Бывшие в штабе Думенко, Буденный и другие командиры повернули головы к двери.

— Их превосходительство, — произнес чуть насмешливо Иван Антонович, — спят еще.

Он подошел к окну и показал рукой на бойцов, окруживших необычного пленника, все еще завернутого в одеяло. Ворошилов, а за ним все присутствующие рассмеялись и поспешили на перрон.

Командарм наклонился над пленником, рот которого был забит внушительным кляпом, а глаза, кроме удивления, ничего не выражали.

— Поднимите его превосходительство! — приказал командарм.

Братья Скирды распеленали пленника, вынули платок изо рта и помогли стать на ноги.

— А ну, проснись! — приказал Думенко, видя по испитому, отечному лицу золотопогонника, что он все еще не верит, что находится далеко от той комнаты, где в углу мирно тлела лампадка.

— Давно не сплю. Все думаю, как это могло случиться, — пленника передернул озноб.

— Прохладно, ваше превосходительство? — спросил Ворошилов под веселый смех красноармейцев. — Верните ему китель, — кивнул он Дундичу.

Но когда пленному передали китель, он недоуменно поглядел на Ворошилова и пробормотал:

— Тут ошибка, господа. Я не их превосходительство, не генерал Голубинцсв, я начальник штаба полковник Денисов, казак станицы Темнолесской Ставропольского округа.

— Ну, ну, не дури нам головы, — нахмурился Дундич. — Надевай.

Офицер попытался натянуть китель с золотыми погонами, но скоро вспотел и с мольбой посмотрел на Ворошилова. Когда шов смачно треснул под мышками, раздался хохот собравшихся. Дундич понял, какую оплошность допустил.

Видя его состояние, Ворошилов дружелюбно заметил:

— Не печалься, Ваня. Эта птица поважнее самого генерала.

Чтобы окончательно успокоить разведчика, Буденный похлопал его по плечу:

— Командарм верно говорит.

А Думенко протянул ему твердую широкую руку и сказал:

— Ну, спасибо тебе, Дундич!

Уже в вагоне на допросе полковник Денисов объяснил, как стал жертвой генеральского мундира. С вечера в доме было душно. Работая над операцией, Голубинцев снял китель и повесил на спинку стула. После обильного ужина генерал ушел в спальню, а полковник положил свою гимнастерку на табурет и заснул.

Полковник подтвердил данные армейской разведки, уточнил исходные позиции полков и время атаки.

Охваченные подковой двух полков красных и пулеметным эскадроном, части Голубинцева не успели развернуться в боевые порядки, были смяты и отброшены в степь. Армии Ворошилова осталось от удравшего генерала пятнадцать пулеметов, четыре орудия со снарядами, тысяча лошадей и обоз с обмундированием и продовольствием.

Случай в засаде

Не раз и не два за время боев под Царицыном попадали красные части в засады белых. И не раз и не два приходилось Дундичу выручать товарищей из беды.

Как-то в падине у хутора Кузнецы, что под И ловлей, на белую засаду наткнулась разведка полка. Узнав об этом от нарочного, Дундич распахнул окно и крикнул Шпитальному:

— Ваня, готовь Воронка!

— У него еще нога не зажила.

— Забыл, — извинился Дундич, вспомнив, что в ночной вылазке один из его верховых коней ранен в левое бедро. — Тогда давай Борьку, — приказал он.

Борьку ему подарил Самарин. Он заарканил его в степи, когда разморенный тихой ночью, обилием богарных трав, запрудной теплой водой конь прикорнул в ложбине. Тут и накрыл его волосяной удавочкой Петр. Накрыть накрыл и даже в полк приволок, а вот оседлать, как ни старался, не смог. И другие лихие конники не смогли.

Конь оказался не просто одичавшим, но, главное, озлобленным на людей в военной форме. Всякого желающего обуздать его неукротимый нрав плеткой, лозиной, шпорами он выкидывал из седла, делая немыслимую свечу, падая с разбегу на передние ноги, на грудь. За день вольтижировки дикарь в кровь порвал удилами черные большие губы, ободрал кожу с колен. Такого не то что за бутылку первача, за-ради бога куда-нибудь нужно спровадить сдыхать, решил Самарин, с ненавистью и восхищением разглядывая мятежную животину.

И, лишь завидев въезжающего на подворье Дундича, конь вдруг тревожно заржал и нетерпеливо потянулся к воротам. «У, чертяка! — незлобиво, хотя и досадливо сказал Петр. — Зараз признал хозяина. Дарю, чего уж», — и отпустил уздечку.

С тех пор прошло больше месяца, но и теперь, всякий раз, когда коновод выводил из стойла Борьку, тот косил малахитовым глазом, желая убедиться, что его седоком будет Дундич, и никто другой. За этот норовистый характер Иван окрестил коня Борькой в честь сердитого, как показалось ему в первую встречу, инспектора кавалерии.

Уже садясь в седло, Дундич приказал вестовому:

— Давай. Покажешь, где хутор.

Боец посмотрел, что едет всего-навсего десяток бойцов, и опасливо предупредил командира:

— Полк нужно подымать. Беляков там что саранчи.

— Я тебя не о том спрашиваю, — сердито перебил тот нарочного. — Я тебя пытаю: где кадеты?

С самого начала самостоятельной жизни Дундич верил в свою удачливую звезду и потому не интересовался, сколько перед ним врагов, будь то гимназисты, мстившие ему за красавицу Милицу, будь то полицейские наймиты на табачной фабрике, выдавшие его отцу, будь то, Наконец, кайзеровские солдаты… Бил он их всех и порознь и вместе. А чем лучше вся эта мировая контра? Только тем, что собралась в большую банду, отложив до удобного времени свои распри из-за чужих стран, а те, что помельче, — из-за лишнего аршина земли, лишней головы в отаре, стаде, табуне.

Вот и теперь без раздумий он вскочил в седло, чтобы поспешить на помощь бойцам своего полка, попавшим в беду.

А те уже и не чаяли уйти живыми. И вдруг услыхали громкое «Даешь!».

Белые сначала приняли отряд Дундича за своих: откуда в таком тылу, средь бела дня взяться красным? На эту оплошность и рассчитывал Иван. Не однажды он использовал внезапность, чтобы ошеломить врага. Неожиданность срабатывала точно, как часовой механизм.

Дундич с бойцами, выскочив из густого тальника, первым выстрелом вышиб из седла вахмистра. Охватив подковой резервное отделение белых, красные начали теснить их к крутояру. Но, увидев, что подмога окруженным буденовцам скорее символическая, белые не только ощетинились, но, поднатужившись, отбросили отряд обратно к талам.

Узнав в лихом рубаке красного дьявола, белые и на этот раз решили взять его живым в плен. Несколько всадников начали оттеснять Ивана от остальных. Лошади кадетов одна за другой выносили с поля боя сраженных седоков. Как всегда, Дундич действовал саблей и наганом. Он решил как можно больше врагов отвлечь на себя и тем самым дать возможность своим бойцам вырваться из кольца.

Дундич был уверен, что усмиренный им конь вынесет его из любой беды. Увлекшись схваткой с четверкой ловких, вертких и отчаянных кадетов, он не заметил, как красноармейцы начали уходить в заросли. Только услышав аппель трубача и отчаянные крики: «Дундич, сюда! Дундич, к нам!», понял, что отряд наконец вырвался. Дал шпоры Борьке, тот сделал ошеломляющий прыжок к тальниковым зарослям, точно понимая, что там спасение. Хлесткие ветки секли лицо, обжигали руки. Но Дундич не чувствовал боли. Душа его ликовала — выручил!

Вот наконец и лысый взлобок, а там, за ним, Дундич помнит, — приволье степи.

Поскакавшие за красным командиром белые скоро убедились, что вороного им не догнать.

— Стреляйте в лошадь, — приказал урядник.

За спиной Дундича часто захлопали винтовочные выстрелы. Всадник распластался на коне.

— Быстрее, Борька! Еще быстрее! — шептал он коню.

Казалось, беда миновала и на этот раз: всего несколько метров оставалось до густого боярышника. Но возле рваного края размоины вороной упал на передние ноги, перебросив через себя хозяина.

Быстро поднявшись, Дундич увидел в руке обломок сабли. Он швырнул его в прошлогодний бурьян, подскочил к коню, начал тормошить, просил встать, но все было тщетно. А когда Борька в последний раз с шумом вздохнул, Дундич застонал…

Из хутора к нему скакали белые, а из-за балки спешил к своему командиру Шпитальный. Стреляя из карабина, он подъехал к Дундичу, протянул ему руку и, когда тот очутился за спиной, дал шпоры Черкесу.

За балкой один боец передал командиру своего коня, другой — пику.

Дундич оглянулся, мгновенно оценил обстановку: белый эскадрон обложил их со всех сторон. Нужно собраться вместе, отстреливаться, пробиваться к дальнему бугру, за которым наверняка наши услышат выстрелы, помогут. Не ему лично, он и не из таких передряг выходил. А вот товарищи, особенно новобранцы не из казаков, которые и в седле-то сидят, как на коряге, — почему они должны погибать из-за нерасчетливой лихости своего командира? Значит, нужно дать им возможность оторваться от казаков, приняв удар на себя или… срочно слать нарочного в полк за подмогой.

Еще до встречи с Марией он, наверное, избрал, не колеблясь, первый вариант, но сегодня… Нет! Он решил помедлить послать человека в полк, а отряду занять круговую оборону.

— Князский, ко мне! — крикнул как можно зычнее Дундич, — Никола, скачи в полк! Остальные за мной. К тому бугру!

Отстреливаясь, отряд поскакал к невысокому, черному от полыни кургану. По по прошли и полпути, как один, самый зоркий, в бешеном восторге завопил:

— Наши-и-и!

И все вокруг, с еще большим азартом крича и отстреливаясь, повернули горячих коней навстречу врагу.

Из-за кургана, как штормовая волна, выкатилась кавалерия. Но почему она считалась нашей, сначала трудно было догадаться. И, лишь когда над всадниками затрепетало красное полотнище, все облегченно вздохнули. Преследователи не стали испытывать судьбу, повернули к зарослям краснотала, к хутору.

Через несколько минут бой уже метался по просторной улице хутора. А когда эскадрон Литунова, обойдя хутор, ворвался в улицу с противоположного конца, белью кинулись врассыпную, стали искать спасение в тесных переулках, в густой заросли левад, за сараюшками, за скирдами лугового сена.

Нагнав в переулке бородатого казака, Дундич приказал ему бросить шашку. Казак кинул ее в серые от шали лопухи и, пока Иван нагибался за оружием, дал шпоры коню, и тот, перепрыгнув через изгородь, унес его в леваду, поросшую вишенником и боярышником.

Дундич поднял шашку, взмахнул ею и крикнул вслед удиравшему:

— Спасибо за клинок! Но больше не попадайся!

И тут он увидел возле себя Стрепухова. Лицо командира было красным, взгляд горел, Дундич догадался, что ярость комполка вызвана не только схваткой с кадетами, но и его авантюрной вылазкой.

Так и оказалось. Стрепухов, схватив повод Дундичева коня, сказал, придыхая:

— И ты мне после боя на глаза не являйся!

Он хлестанул своего коня и снова ускакал на улицу, все еще гремящую, звенящую, ревущую…

Дундич хотел рвануться за командиром, которого ценил за толковые рассуждения, спокойный характер, за простоту. А теперь увидел в бою и еще больше зауважал. Это ж надо: поднял полк, оголил участок фронта и ради чего, кого? Ради мальчишеской выходки своего зама. Нет, мудро решил Дундич, сейчас я уйду от него в сторону, а после боя разберемся. Простит — никогда больше не подведу.

После боя Иван нашел место, где убили Борьку. Опустился перед конем на колени, нежно провел ладонью по холодному носу, губам и тихо сказал:

— Прощай, друже.

В это время тяжелая рука легла на его плечо. Он оглянулся. За ним стоял командир полка. Петр Яковлевич с укоризной поглядел в глаза своего зама и сказал:

— Безрассудство не храбрость. На его месте мог оказаться ты Понимаешь, голова — два уха?

Подвиг бронедивизиона

Ворошилов увидел подводы с бочками, возвращающиеся в сопровождении эскадрона, и почувствовал, как холодный пот выступил под козырьком кожаной фуражки. Не ожидая, пока войдут и доложат, почему подводы и охрана возвратились без бронедивизиона, командарм выбежал из кабинета и устремился к парадной лестнице, бросив на ходу дежурному:

— Буденного ко мне.

В дверях Климент Ефремович столкнулся с командиром эскадрона.

— Где броневики? — спросил командарм, точно комэск должен был принести их в руках, а они оказались пустыми.

— На базе, — озадаченный тревогой Ворошилова, не очень уверенно ответил комэск.

— Нет там, нет! — нетерпеливо сказал командарм. — Звонили оттуда. Вам что приказывали?

— Заправить броневики бензином. Заправили. Потом нам сказали: «Езжайте, мы вас догоним», — объяснил вошедший, а сам подумал: «В самом деле, не могут же машины тащиться медленнее повозок. Значит, что-то случилось. Может, бензин не годный, может, моторы так промерзли за ночь, что никак не отогреются». Он уже прикидывал, как помочь мехчасти, оставленной возле станции.

Бронедивизион красные отбили у белых во время контратаки под Воропоновом. Красновцы пошли на самый решительный штурм Царицына. Они бросили в бой не только всю кавалерию, но и технику — два английских танка и шесть броневиков. Сначала бойцы готовы были бежать от танков и броневиков, но, увидев их неуклюжесть, медлительность, бывалые окопники связками гранат одному перебили гусеницу, другого заставили остановиться. А броневики командарм приказал заманить за овраг и взорвать мост.

Бой окончился лишь к закату. Броневики, расстреляв бое запас и израсходовав бензин, остались на окраине города, окруженные конниками и пехотинцами. На все уговоры сдаться команда отвечала редкими оружейными выстрелами и криками о том, что утром их все равно выручит генерал Краснов.

Не ожидая рассвета, Дундич приказал бойцам подобраться скрытно к бронемашинам, обложить их соломой и поджечь. Команду он отдавал нарочно так громко, что ее не могли не слышать водители и стрелки. И, когда первые бойцы с охапками соломы подкрались к броневикам, зажгли пучки, нервы белых не выдержали Они сдались.

— То-то, — говорил им Иван Антонович, довольный своей придумкой. — Неужели мы похожи на скаженных, чтобы такие золотые машины жечь. Они еще послужат мировой пролетарской революции Скоро из штаба фронта приехали три механика. На шесть броневиков этого было явно недостаточно. Из пленных доукомплектовывать экипажи Дундичу не хотелось. Он охотнее пустил бы в расход всю эту контру, чем приглашать перейти на сторону Красной Армии. Но другого выхода не было. Тем более что приказом командарма, врученным Дундичу одним из прибывших, коротко и ясно предписывалось ему лично принять на себя командование бронедивизионом. Очевидно, кто-то в штабе сказал, что Дундич бывший механик.

Ехать в штаб, спорить, доказывать, что, кроме трехдюймовок и пулеметов, он никогда ничего из военной техники не ремонтировал, а механиком был всего несколько месяцев на табачной фабрике в Белграде, где машины по производству папирос мало похожи на боевые автомобили, — обо всем этом ему не хотелось говорить сейчас, когда он только что принял вновь под свое начало эскадрон, успел уже побывать в тылу белых, наделать паники в хуторе Попове, выхватив из штаба полковника.

Дундич понимал: сейчас ему вовсе не резон ссориться со штабным начальством. Уж если Семен Михайлович Буденный не сумел отстоять его, значит, так на роду написано. Единственное, на что мог надеяться Иван Антонович, — это скорая смена. Разберутся в штабе, прикинул он, подыщут настоящего механика и пришлют на дивизион, а его снова бросят в седло. Нет, что бы там ни говорили эти парни в кожаных тужурках и фуражках с квадратными очками на околыше, живой конь лучше. Он не подведет, а эти стоят как музейные рыцари: с виду грозные, но абсолютно безопасные. Без бензина на них не то что далеко — близко не уедешь.

Поручил он своим механикам побеседовать с пленными, прощупать их, что они за народ. Комэск не допускал мысли, чтоб все они были идейной контрой. А сам — на коня и в штаб.

Не стал лишний раз на глаза командарму попадаться, а прямо к начальнику тыла.

Тот сидел над стопкой бумаг. По напряженно наморщенному высокому лбу было видно, с каким трудом дается ему выкраивание боеприпасов, продовольствия, фуража. Услышав звон шпор, приподнял голову от стола. На худом бледном лице ничего, кроме досады. «Еще один проситель», — без труда прочитал Дундич в глазах начальника тыла и не стал его разочаровывать.

— Где бензин? — спросил так, словно они уже говорили об этом накануне.

— Для чего, для кого?

— Для броневиков.

На мгновение в усталых глазах промелькнул живой огонек, но тут же погас.

— Броневиков в списках нет. Позавчера последний подбили, — ответил и выразительно вытянул длинную шею, указывая на дверь.

— Позавчера не было, а сегодня есть. Отбил у Краснова шесть штук, — уже веселее сказал Дундич, прощая его неосведомленность. — Нужен бензин.

Начальник тыла с недоверием посмотрел на офицерскую шинель кавалериста, но на всякий случай порылся в бумагах и, отодвинув одну из них далеко от глаз, сказал:

— На заводе Нобеля есть пятьсот литров. Но это резерв командующего. Для аэропланов.

— Давай резерв, — протянул нетерпеливо руку к бумаге Дундич.

— Неси распоряжение, — мирно, но твердо сказал человек за столом и отложил бумагу в сторону.

Делать было нечего, пришлось идти к командарму.

Ворошилов только что отпустил командиров и, стоя возле распахнутого окна, наблюдал, как свежий октябрьский ветерок выталкивает из комнаты сизые табачные облака, плавающие под высоким потолком. Увидев в дверях Дундича, Климент Ефремович сразу вспомнил об отбитых у белых броневиках и о своем приказе. По обиженному выражению лица догадался — Дундич недоволен новым назначением. Приготовился выслушать жалобу: Буденный предупреждал, что непременно приедет. Хорошо хоть, назначил его врио, дня на два-три, пока не вернется с бронепоездом с южного участка Алябьев. А там все встанет на свои места.

— Садись, Ваня, — пригласил Ворошилов, ожидая горячности серба. — Знаю, о чем хочешь сказать.

Продолговатое лицо Дундича вдруг дрогнуло и немного округлилось — он улыбнулся.

— Раз знаете, пишите бумагу.

— Бумагу на тебя я отправил с нарочным.

— Не на меня, товарищ командарм, на бензин, — теперь уже вовсю сверкал белыми зубами Дундич, радуясь своему розыгрышу.

— Погоди, погоди, — пытался что-то припомнить Ворошилов. — Мне сказали, что ты и бензин захватил.

— До бензина семь верст, товарищ командарм. На станции Воропоново стоят цистерны. Вот я и думаю туда съездить. Но не на чем.

Ворошилов сел в просторное кресло, спинка и подлокотники которого были обтянуты коричневым хромом. Бегло глянул на ворох бумаг, на угол полусогнутой карты, потянулся к трубке, телефона, потом перевел взгляд на Дундича, с лица которого все еще не сошла слабая улыбка преждевременной радости.

Командующий обдумывал, как поступить в данный момент: дать часть аэробензина дивизиону, и он доставит в Царицын горючее. А вдруг на станции Воропоново нет цистерн? Пленные обманули, заманивают в ловушку? По лицу Ворошилова пробежала тень тревоги. Она коснулась и Дундича. Он присел на краешек кресла, спросил:

— Дадите?

Ворошилов находился во власти сомнений. «Каждой машине по три пуда надо, — прикидывал командарм, перебивая арифметику ввинтившейся в мозги поговоркой «купила баба порося…» — Отдам ему — авиаторы заедят. Уже жаловались, что держу их на голодном пайке. А я не Христос, чтобы семью хлебами… У речников попросить? У них мазут». И вдруг лицо Ворошилова осветила слабая надежда: «Ведь из мазута можно сделать бензин». Он решительно снял трубку, попросил начальника тыла.

— Слушай, Николай, отдай бензин бронедивизиону. А мы с тобой поедем на завод Фейгельсона…

— Ну, Ваня, — протянул крепкую ладонь командарм, — на тебя вся надежда. Не возьмешь цистерны, хлебнем мы лиха.

— Возьмем, — без тени сомнения ответил Дундич и поспешил на второй этаж.

За Дундичем закрылась дверь, а Ворошилов вновь глянул на лист, плотно забитый черными глазастыми буквами. «Как называется эта гарнитура?» — подумал и прочитал несколько строк, не углубляясь в текст. Потом вернулся к началу и спросил вслух:

— Что же вы пишете, генерал Краснов? С такой фамилией воевать бы за красных. — И начал читать.

«Граждане г. Царицына и вы, заблудшие сыны Российской армии! К вам обращаюсь с последним предложением мирной и спокойной жизни в единой и великой России, России православной, России, в бога верующей. Близок ваш час, и близко возмездие божие за все ваши кровавые преступления. Наши силы растут! («Это верно, — отметил про себя командарм, — но не за счет бога».) Уже не одна Донская армия борется за свободу своих станиц и хуторов, но и грозная Российская армия — южная, ведомая маститым полководцем, героем Львова и Перемышля, бывшим главнокомандующим Юго-Западного фронта, генералом от артиллерии Н. И. Ивановым, неудержимо наступает на Воронеж. (Ворошилов опять не удержался от усмешки: «Они-то на Воронеж, а вы тут застряли».) Союзники высаживаются в Новороссийске и Одессе, чтобы идти на Москву. С ними идет к нам множество танков, сотни аэропланов и тяжелые дальнобойные орудия. Царицын будет сметен с лица земли взрывами страшных снарядов.

Скажите, за что погибнете вы, за что погибнут ваши жены и дети и богатый город обратится в пустыню и развалины? Вот раньше люди умирали за веру, царя и отечество; мы умираем за веру и свою родину, за свободу и счастье своих станиц и хуторов, и нам легко умирать. За что вы умираете? За те триста рублей в месяц фальшивых, ничего не стоящих керенок? Но что вы едите? И вам даже хлеба не хватает.(«Это верно, господин генерал», — согласился командарм.)

У нас на Дону нет помещиков и капиталистов, но все мы люди равные и живем не бедно. («Ну и здоров ты врать, Петр Николаевич!») Наши воины и рабочие получают в день два с половиной фунта хлеба и один фунт мяса, и нам есть во что обуться и одеться. Именем бога живого заклинаю вас! Вспомните, что вы русские и перестаньте проливать братскую кровь русских людей. Я предлагаю вам не позже 15 ноября (Ворошилов машинально глянул на перекидной календарь. Листок открыт на 13 числе) сдаться и сдать ваш город нашим донским войскам. («Ни больше и ни меньше», — прокомментировал с усмешкой Климент Ефремович.) Если вы сдадитесь без кровопролития и выдадите мне ваше оружие и военные припасы, я обещаю сохранить вам жизнь. У вас два исхода: свободная, счастливая жизнь гражданина свободной России, или смерть, смерть позорная. Спешите избрать исход теперешнему ужасному положению. Я жду до 15 ноября. После — пощады не будет.

Генерал Краснов»

— Ну зачем же так, господин генерал? — спросил командарм, глядя в черноту окна. — Первый раз в октябре попугали, и хватит. А то ведь так и авторитет недолго подмочить.

Ворошилов сложил письмо Краснова, засунул его в карман кожанки и вышел из кабинета.

Нефтеперерабатывающий завод Фейгельсона, как его продолжали называть по имени прежнего хозяина, находился на северной окраине Царицына. Из оставшихся запасов нефти рабочие делали мазут. В самом начале осени командование фронта попросило рабочий Совет наладить производство бензина. И сейчас Ворошилов решил проверить, как идут дела.

Когда его коренастая фигура в черной кожанке, перепоясанной ремнями, выросла в дверном проеме, рабочие подумали, что командарм приехал просить еще добровольцев на фронт. Но Климент Ефремович сказал, что вчерашнее наступление белых сорвалось и у Красной Армии есть передышка. Но не больше двух дней.

— Дайте нам неделю, — попросил за всех молодой инженер, единственный специалист, который остался на заводе из прежних технократов.

— Если удастся одна наша операция, я дам вам неделю, — сказал командарм. — Но если нет, то я приехал просить вас, товарищи, закончить монтаж завтра, и не позже. Иначе ни один аэроплан не поднимется в воздух и ни один броневик не выйдет с базы. И тогда господин Краснов не остановится ни перед чем…

Тягучее молчание повисло вместе с табачным дымом в директорском кабинете. Рабочие получили все, что мог дать заводу осажденный город для возведения колонн, — прокат, трубы, дополнительный паек. Были обговорены сроки — первый пуд бензина фронт получит к Новому году. До Нового года еще полтора месяца. Монтаж в основном закончен. Если штаб подбросит еще человек тридцать, к утру, пожалуй, закончат наладку крекинга. Бензин пойдет. Правда, за качество трудно поручиться, но моторы на нем работать будут. Так изложил существо дела молодой инженер. Члены рабочего Совета лишь изредка дополняли его размышления подробностями, согласными кивками и однозначными «ага», «так-так».

Вышли из конторы, поплотнее застегнулись, подтянули ремни, поглубже надвинули шапки, фуражки. Миновали цеха, подошли к глубокому оврагу. Здесь монтировались металлические колонны, примитивные аппараты крекинга. Объяснили командарму, что сделано это в целях безопасности. Во-первых, подальше от цехов на случай взрыва, и, во-вторых, чтобы десятиметровые колонны не бросались в глаза и противник не разбомбил их. На дне оврага горели костры. Возле огня рабочие отогревали руки.

Но жидкой деревянной лестнице спустились в овраг. Ворошилов направился к первой группе, поздоровался, попросил подойти поближе остальных. Прежде чем начать разговор, внимательно поглядел на лица, одежду. Подсвеченные неровными вспышками костра, и без того худые лица казались высеченными из камня. Подумалось: может, и не следует ничего говорить. И так видно, как живется-можется этим людям. Решился: следует. Ведь если они не дадут завтра бензин, техника встанет. Значит, где-то оголится участок фронта. В него может ворваться враг. Дальше командарм не хотел дорисовывать воображаемую картину.

— Товарищи! Положение на фронте остается крайне напряженным, — заговорил Климент Ефремович, обращаясь к окружившим костер рабочим. Они это знали без него. Поэтому ничем не выказали своей тревоги. — Сегодня мы отбили оголтелую атаку красновцев. Но это не может нас успокаивать. Вот кровавый атаман Краснов, — он потряс над головой листком, — обращается, к вам с предложением. Или вы немедленно сдаете город на милость победителей, или не будет пощады ни старым, ни малым.

Рабочие, отойдя от костра, плотнее окружили командарма: они читали эти листки, подброшенные лазутчиками. Но не очень верили в силу белоказачьего атамана. Теперь эта угроза, произнесенная красным командармом, встревожила их. Что нужно сделать, чтобы не допустить белых в город? Взять оружие и пойти на передовую? Они готовы. Наверно, за этим и приехал знаменитый Клим Ворошилов?

— Нет, товарищи, — поднял руку командарм. — Я не зову вас в окопы. Больше того, я распорядился прислать вам в помощь еще тридцать слесарей. Фронту нужен бензин. Я знаю, вы работаете не покладая рук. Но времени для монтажа больше нет. Необходимо завершить его к утру, чтобы завтра наша техника получила бензин. На вас сегодня смотрит весь революционный Царицын! Только вы, ваш титанический труд спасут город от поругания!

Из нестройного гула голосов Ворошилов понял: рабочие готовы на все.

— Спасибо, товарищи! — громче обычного сказал растроганный командарм. — Сам рабочий, я хорошо знаю цену рабочему слову. Другого ответа не ожидал. Так и доложу штабу фронта.

Вместе с рассветом к Ворошилову пришла первая тревожная весть: бронедивизион, ушедший ночью на Воропоново, не вернулся. Прорвавшиеся туда два эскадрона не обнаружили броневики ни на станции, ни в поселке. Не увидели конники на путях и заветные цистерны. «На мякине провели, — с горечью думал командарм, вспоминая, с какой готовностью поверил Дундич пленным. — Эх, горячая голова! Теперь мало того что потеряем броневики, черт с ними. Таких людей недосчитаемся».

Надо было доложить о ЧП штабу фронта, но рука будто налилась неподъемной тяжестью, не могла дотянуться до рычага телефонного аппарата. И хорошо, что не поднялась: через час с Максимовского разъезда сообщили, что видят шесть броневиков, вышедших из Воропоново. А через четверть часа, как кипятком на голую спину: машины скрылись в падине и не показываются на взлобке, слышен треск пулеметов и винтовок.

— Немедленно прикажите возвращаться на базу! — кричал в трубку командарм так, что дрожала мембрана. — Не-ме-дленно! — повторил он.

Минут через двадцать поступило то сообщение, которого так ждал и так страшился командарм, — бензин кончился. Экипажи отбиваются. Белые не хотят разбивать броневики снарядами, пытаются вернуть их в целости и сохранности.

В течение дня наши кавалеристы дважды прорывались к бронемашинам, но ничем не смогли помочь, если не считать пулеметные ленты и винтовочные патроны, которые успели подбросить в открытые люки. Оба раза передавали Дундичу приказ штаба: поджечь броневики, а самим пересесть на коней. Но тот спокойно отвечал, что эту операцию он всегда успеет провести, ему важнее получить бензин.

А завод молчал. На телефонные звонки подолгу не отвечали, А если снимали трубку, то непременно люди несведущие. Отвечали однозначно: не знаю, пойду поищу. И только когда терпение лопнуло и Ворошилов готов был вскочить в седло и аллюром мчаться на завод, оттуда, захлебываясь от радости, сообщили: бензин пошел.

Вот тогда и снарядил командарм обоз с горючим.

Ночью красные кавалеристы в третий раз оттеснили белых к станции. Во время этого рейда и подвезли горючее к автомашинам. Быстро заправили моторы. Порученец передал Дундичу строгий наказ командарма: немедленно вернуться. Иван Антонович успокоительно похлопал по плечу порученца:

— Скачите! Мы вас догоним!

А на поверку вышло, что не только не догнали, но и до сих пор не появились на базе. Тут что угодно можно подумать. Лишь Буденный, пришедший к Ворошилову, внешне сохранял спокойствие. Накручивая на просмоленный самосадом палец черный ус, добродушно заметил:

— Придумал что-то, чертов сын.

— Ну что он может придумать? — горячился командарм. — Вот езжай на место и выясни. Если он вернулся, всыпь ему хорошенько. — Потом, подумав, добавил: — Сам всыплю, а ты — доставь его сюда.

Утром казаки снова пошли в атаку на броневики. Раз красные их не угнали, значит, нет у них горючего. В штабе генерала Краснова решили во что бы то ни стало вернуть их как можно скорее. Поэтому предложение расстрелять их из пушек, закидать гранатами, обложить дровами и поджечь отвергли единогласно. Еще раз решили обратиться к затворникам со словом войскового атамана, посулить им чины и награды. Но если и это не поможет, притащить броневики в Воропоново. Для этой цели генерал не пожалел свой автомобиль, а для остальных бронемашин собрали целое стадо быков.

Сначала белые шли осторожно, остерегаясь подвоха: ведь красные вчера могли обеспечить броневики патронами. Но пулеметы молчали. И даже стволы их не вращались, обычно уже этим наводя ужас. «А что, если красные ушли ночью восвояси?»

Буденный, устроившись на гребне взгорка, не опускал от глаз бинокль. От нетерпения мелко дрожали руки. «Чего он ждет? — думал с тревогой. — Самый раз ударить по кадетам. Ну, браток!» — мысленно командовал Семен Михайлович. Но броневики молчали.

Вот уже в лощину спустилось стадо волов. Впереди медленно двигалась черная, блестящая никелированными деталями легковая автомашина. Стоящий в ней офицер что-то кричал и размахивал руками.

Казаки вплотную подошли к броневикам, стали стучать прикладами в железные двери, требовать, чтобы красные механики сдались в плен и перешли на службу к генералу Краснову.

— Ну, что? — спросил офицер с погонами капитана, подбегая к крайнему броневику.

— Только что голый зад не показывают, — доложил пожилой хорунжий, — а уж отвечают так, что хоть всех святых выноси. И еще поют. Вот послухайте.

— Ничего, — высокомерно сказал капитан. — Совсем иначе запоют в штабе его превосходительства. Цепляйте!

Казаки со смехом, с озорными прибаутками стали цеплять толстенными канатами броневики к ярму быков. Взобрались кто на коней, кто на волов, кто похрабрее — на броневики, и тронулась эта кавалькада в путь.

Все, что можно было предположить дерзкого, бесшабашного и даже ухарского, Буденный передумал в эти минуты, но не мог объяснить поведения Дундича. Посмотрел на других командиров, которые устроились тут же: может, они знают задумку комэска? Но те сами терялись в догадках. Впору хоть поднимай полк и бросай его в атаку, отбивай эти треклятые броневики.

Рывком поднялся с разостланной бурки комдив, повернулся к ординарцу, но в это время в ложбине ударил пулемет, за ним второй… Загрохотали моторы броневиков.

Опешившие кадеты сначала ничего не поняли, но когда броневики дали задний ход, потянув за собой упирающихся быков, казаки побросали налыгачи, скатились с упряжек и пустились бежать.

Через час бронедивизион возвратился на базу, и механики, обрезая остатки веревок, весело рассказывали красноармейцам, как красновские ретивые волы хотели пересилить стальных коней…

Поворотный день

Станица Качалинская, растянувшая свои просторные улицы от устья Паншинки до Сакарки, зажиточная, многолюдная, близко расположенная к железной дороге, представляла собой важный стратегический пункт на северо-западном участке Царицынского фронта.

Три раза полк Хижняка, куда перевели Дундича заместителем, врывался на окраины станицы и три раза откатывался к железнодорожной станции. И лишь отчаянная ночная атака вынудила улагаевцев отступить к займищу. Контратака не принесла им успеха. Потеряв веру в возврат Качалинской, кадеты ушли в станицу Иловлинскую, а командир полка все ждал: откуда и когда начнется новый штурм его позиций.

Так и не дождавшись до утра сражения, Хижняк явно забеспокоился. Не верил он в безвозвратное бегство казаков.

— Нужна разведка, — говорил он, не обращаясь ни к кому конкретно, меряя горницу длинными ногами, — Без разведки мы как суслики в норе.

Командиры эскадронов, окружившие ведерный самовар, молчали, ожидая, что решит комполка. Они знали, что усиленное охранение на всех возможных подходах выставлено. И теперь самый раз, напившись чаю, сбросить казенную амуницию, упасть на постель и провалиться в сон на часок-другой. Ведь двое суток глаз не сомкнули.

— Нет, сейчас не до сна, — сказал Хижняк. — Улагай мастер кишки сонным выпускать.

— Знамо дело, — вяло сказал кто-то.

— А раз «знамо», — остановился возле стола командир, — значит, нужна разведка, и незамедлительная.

— Светает на дворе, — сказал комиссар Вишняков. — Днем они не сунутся, а в ночь можно выйти. Сейчас самое время сменить посты да всем вздремнуть. Только мы с тобой, командир, будем бодрствовать.

— Ну, будь по-твоему, комиссар, — сказал, поразмыслив, Хижняк.

— Не надо ждать вечера, — вмешался в разговор Дундич. — Самый раз идти утром.

— Если ты такой нетерпеливый — иди, — сказал комиссар и с интересом поглядел на новичка.

— Правда, сходи, товарищ Дундич, — попросил комполка. — Ты, должно быть, надумал что-то?

— Есть тут кое-что, — постучал Иван по лбу.

— Не дело это, — сердито проворчал комиссар, — чтоб строевые командиры ходили в разведку. Что скажет товарищ Буденный?

— Скажет: «Молодец, Ваня», — улыбнулся Дундич.

Ему понравилось ворчание комиссара. Значит, ценит, не хочет потерять его. Видимо, не знает, что для Дундича ничего лучше разведки не существует. Хотя всякий уход в тыл белых не безобидная прогулка. Но этот риск всегда менее ощутим для полка, бригады, дивизии, чем неожиданное нападение белых.

— Ты поделись планом, — попросил Вишняков, — а мы подумаем, кому его исполнять.

Такого оборота событий Дундич не предвидел. В словах комиссара он уловил даже что-то вроде недоверия. Это задело самолюбие.

— Ну, так выкладывай, — уже потребовал комиссар, когда их взгляды, как шашки в рукопашной, перехлестнулись и ни тот, ни другой не отвел глаза.

Все с интересом повернулись к ним.

— Беру своих земляков, — медленно заговорил Дундич, поправляя щеточки рыжеватых усов. — Говорю Улагаю: мы из «дикой» дивизии, пришли помогать тебе.

— Ну, это примитивно, — разочаровался Вишняков.

— Да, не фонтан, — согласился командир полка.

— Все будет в ажуре, — загорячился Дундич. — Я же не так поеду, — показал он на свой красный френч. — Буду хорунжим или есаулом. И ребята нацепят погоны, кокарды…

— Ну, тогда еще куда ни шло, — медленно произнес Хижняк и поглядел на комиссара.

— А документы есть? — чуть оживился тот.

— Хорунжий Руслан Алеев и есаул Лека Думбаев, — назвал Дундич фамилии офицеров «дикой» дивизии. Он запомнил их после рейда в калмыцкие степи, когда Иван Шпитальный приторочил к седлу две бекеши с серебряными газырями и офицерскими книжками.

— Сочиняешь? — спросил комиссар. — А вообще-то имена красивые: Руслан, Алеко. Пушкина небось начитался?

— Пушкина не читал, — обиделся Иван Антонович. — Офицерские книжки в руках держал. Своими глазами видел.

— У них все могет быть, — вступился за Дундича эскадронный. — Я когда на Тереке служил, у нас в сотне два братана було Цагаевых. Одного Мамедом звали, а другого, не поверите, Харей.

Хохот потряс стены уютной горницы. А не ожидавший такой реакции эскадронный перекрестился:

— Ей-богу, не брешу.

— Тоже книжку его смотрел? — спросил сквозь смех Вишняков.

Дундич стремглав сорвался с места, и не успел командир полка отсмеяться, как его заместитель уже гомонул наружной дверью веранды.

— Обиделся, — сказал Хижняк.

Его слова прозвучали упреком недоверчивому комиссару. И все теперь с некоторым укором глядели на того. А Вишняков, пряча усмешку в усы, заметил:

— На обидчивых воду возят.

Но через минуту дверь в горницу с шумом распахнулась, и Дундич протянул две зелененькие книжицы:

— Читайте!

— Я без этих книжечек пустил бы тебя, — мягчея голосом, сказал комиссар, возвращая документы Дундичу.

— А ты знаешь, Иван Антонович, — обратился командир к своему заместителю, — Мамонтов за твою голову тыщу колокольчиков обещает?

Дундич хмыкнул:

— Куда столько вешать будут?

— Так у нас николаевские золотые рубли называют, — объяснил командир с удовольствием.

А комиссар добавил:

— И вешать будут не колокольчики, а того, за кого они обещаны. Так что охотников за тобой много. Но самый хитрый из них, пожалуй, Улагай. Поэтому будь предельно осторожен, товарищ Дундич. Чуть что не так и…

— Ну ты, Константин, точно на плаху людей отправляешь, — сделал упрек своему политкому Хижняк. — После твоих слов не то что в разведку, за малой нуждой в леваду не пойдешь без оглядки.

Каким-то нескладным получился весь этот разговор. С тяжелым сердцем Дундич покинул штаб. Он привык, что в его успех верили безоговорочно. А тут… Слишком угнетали нетерпеливого Дундича и медлительность, и рассудочность, и вроде бы оглядка на каждый чих.

Дом, в котором они со Шпитальным заняли горницу, находился через плетень от штаба. Чтобы сократить путь, Дундич решил не выходить на улицу, теперь уже обласканную солнцем, а, проваливаясь в снегу, направился к хлеву, возле которого зияла дыра в изгороди. Не доходя до лаза, услышал в сарае шорохи и тяжелое дыхание. «Неужто кадет копошится?» — подумал Дундич и, расстегнув кобуру, подошел к приоткрытой двери, притаился. В сарае тоже притихли. Иван Антонович постоял с минуту, потом носком сапога распахнул дверь и приказал:

— А ну, выходи!

Первым в проеме показался его ординарец с красным, будто ошпаренным кипятком лицом. И невинно спросил:

— Что случилось, товарищ командир?

Дундичу сразу стало стыдно и за расстегнутую кобуру, и за свой приказ. «Вот черт, — выругался он про себя. — И тут подвох вышел». А вслух сказал:

— Думал тебя у коней застать, а не в чужом хлеву.

— Да мы туточки с Клавдеей сено зараз реквизуем.

За его спиной появилось ничуть не смущенное лицо молодой казачки. Пуховый платок сбился на воротник и открыл иссиня-черную корону волос. Она решительно отодвинула Шпитального со своего пути и предстала перед Дундичем. Вздрагивающие в улыбке сочные губы, чуть продолговатые озорные глаза под густой бечевкой бровей то ли зазывали, то ли отталкивали временных ухажеров — сразу не понять. Накидывая шаль на голову, она подняла руки, словно поддразнивая Дундича высокой грудью. И медленно пошла в глубь двора. Возле крыльца повернулась и насмешливо упрекнула ординарца:

— Говорила тебе, глупой, в сумерки приходи за сеном.

— Прийду, — шагнул за ней Шпитальный. — Прийду, Клавдея. Ты только не обмани.

— Она, может, и не обманет, а вот ты обманешь, — сказал Дундич, жалея своего ординарца, у которого срывается такое приятное свидание. — Сейчас завтракаем и уходим.

— Куда? — растерянно поглядел на девушку Шпитальный.

— За кудыкину гору, — беззлобно отбрил его командир.

Как это может показаться ни странным, но ему тоже почему-то захотелось понравиться этой красивой казачке. Но в следующее мгновение всплыл образ Марии Самариной, и он, чуть улыбнувшись, собрался уходить, когда Клавдия, вернувшись, вплотную подошла к нему.

— Ну что, красный командир? — с вызовом спросила Клавдия. — Подумал небось, что я со всеми шастаю по сараям?

— Нет, мой Ванюшка хороший. И в бою смелый.

— С кадетами не знаю, а с девками дюже смелый. Да и ты, видать, не промах.

— А о тебе я плохо не думаю, — произнес он, уводя разговор о себе.

— А как? Расскажи. Мне дюже интересно.

— Хорошо бы с такой в санях на тройке прокатиться, — сказал он, чтобы поддержать шутливый тон беседы.

— Ну, поехали! — предложила казачка. И тут же залилась смехом. — Только ты ведь до Колдаирова меня не довезешь, испугаешься свою Марью.

«Вот чертов хохол! — досадливо подумал о своем болтливом ординарце Дундич. — Когда успел?» Но ему стало приятно, что Клавдия не осуждает его выбор. И он совсем миролюбиво сказал:

— Ну, мне пора!

— Прощай, джигит, — ответила на этот раз без усмешки казачка и подняла над головой руку. — А как будете выходить, отпусти Ивана на минутку.

Из станицы выступили, когда солнце уже поднялось над хребтиной правобережья. Легкой рысью ринулись к Дону. Впереди Дундич в шерстяной бекеше и широкой бурке, под которой скрывались погоны есаула. Стремя в стремя ехал с ним Петр Негош в форме хорунжего. Остальные держались поодаль.

Что ждет их за этой безлесой пойменной равниной? Конечно, Хижняку надо знать, собираются ли белые снова отбить станицу. Хотя в штабе полка в этом никто не сомневался, нужно было подтверждение. Да и не мешало бы знать, какими силами располагает Улагай.

«Самое лучшее, — думал Дундич, — встретить кадетский разъезд где-нибудь в балке или в займище. Тогда не придется ехать в Иловлю. Возьмем пленных, те все расскажут». Эта мысль вдруг кольнула горечью. Он уличил себя в том, что впервые с опаской едет в штаб хитрого и жестокого генерала. Еще утром у него не было тени сомнения в успехе вылазки. Но после разговора с комиссаром, а особенно после возвращения Шпитального со свидания (Дундич выполнил просьбу Клавдии) тревога заползла в душу. Но не будешь же объяснять Хижняку, что предчувствуешь беду. Недоброе было и в прощальном наказе казачки Шпитальному:

— Скажи своему командиру, что у того генерала тоже есть такие же чеченцы, как Дундич.

И хотя Шпитальный пытался втолковать ей, что Дундич не чеченец, а приехал в Россию из Сербии и что они едут не к генералу Улагаю, а совсем в другую сторону, она, глядя на речистого ухажера, как на несмышленого дитятю, серьезно и озабоченно повторяла:

— Мое дело упредить вас. Они, басурманы те, лютее любых кадетов.

— Что-то ты приуныл, Лека? — окликнул Дундича новым, непривычным именем Негош. — Неужели близко принял к сердцу слова этой плутовки. Она — или вражий лазутчик, или чересчур охочая бабенка. Не хотелось ей отпускать Ивана, вот и наговорила всяческих страстей.

Бесхитростная догадка Негоша поразила Дундича своей простой правдой. И он укорил себя: ну почему порой бываю таким суеверным? Вот Негош не мается дурью. Для него все просто. А может, и в самом деле тут нет никакой сложности?

За чернолесьем резко проступила незапятнанная белизна противоположного склона балки. И он поразился этому контрасту цветов. Миновали свой последний кордон, попрощались с товарищами, спустились к Дону и пошли песчаным прибрежьем вверх по реке. За Сакаркой углубились в займище. Отыскали прибитую оттепелью серую ленту санной дороги. Тут уже могли столкнуться с любой неожиданностью. Дундич приказал ехать осторожно. Вышли к Ильменям, заросшим высоким камышом, тоскливо шуршащим замороженными стеблями.

Впереди застрекотала воронья стая: кто-то вспугнул птиц. А может, вороны заметили группу Дундича? Нет, вьются над черной осиной. Неужели разведка улагаевцев? На всякий случай приготовились к схватке. Сошли с дороги, замаскировались в терновом сухостое.

Показалась усталая кобыла, запряженная в сани. За ними вторые. В санях сидели пожилые казаки в валенках, овчинных шубах, потертых малахаях. Из-под жидких охапок сена торчали трезубцы вил, концы веревок.

На луг за сеном, понял Дундич, вспомнив санный след от стожков на поляне, и глазами посоветовался с Негошем: «Остановим?» Тот выразительно кивнул.

— Казачки, стой! — потребовал Дундич, выезжая на дорогу.

Лошади остановились. Казаки исподлобья глянули на всадников в погонах. Взгляд их, кроме досады, ничего не выражал.

— Откуда и куда? — спросил Дундич у того, кто показался ему старшим по возрасту.

— Из Шишкина, на луг за сеном, — с достоинством ответил казак, сбивая кнутом налипший на валенки снег.

— Кто в хуторе?

— Мы вот, да бабы, да малые дети, — так же неспешно отвечал казак.

— Не виляй. Наши или красные?

— Войска нету, — уверенно сказал казак и смело глянул в лицо Дундича. — Вчерась ищо были, но вчерась же и ушли. Слух дошел, будто Буденный нацелился на Иловлинску. Ну, они туды и подались.

— А ну, распахни шубу, — потребовал Негош.

Казаки вывернули полы овчинных полушубков, растопырили руки, как бы говоря: сами видите — без оружия мы. Шпитальный, соскочив с седла, облапал бородачей, пошарил под охапками, доложил:

— Как есть пустые.

— Говорите, до самой Иловли никаких войск нет? — уточнил Дундич.

— Не должно быть, — пожал плечами старший. — Но чтоб не сбрехать, слухай суды, ваше благородие: красные могут быть в Кузьмичах, а ваши на разъезде. Так что ступайте на станицу прямо через Ильмень.

— Целиной чижало, — наконец заговорил и второй возница. — Снег-то вона какой. По колено. И вязкий что глина.

— Пожалуй, — согласился первый. — Это я к тому, что тута полная безопасность, а тама, — он указал на невидимый хутор — могет всякое случиться.

— Спасибо за совет, старики. Езжайте. Мы тут сами решим, как лучше, — сказал Дундич, жестом провожая встречных. И, как только сани скрылись за ближайшим поворотом, предложил: — Не пойдем целиной. Коней жалко. Они нам еще пригодятся.

Санный след шел вдоль негустой кленово-тополевой поросли параллельно железной дороге. Воздух, угретый солнцем, всей тяжестью наваливался на ветки деревьев, и они с легким шорохом сбрасывали с себя потертые папахи снега. В оттепели чувствовалось приближение весны. Как там по ночам ни злобствует мороз, а солнышко знай делает свое дело, пригревает исподволь, слизывает с голых лысин пригорков снежный покров, подтачивает бурые шапки на крышах домов, сараев, на стожках.

И это приближение весны всегда вызывает в сердце солдата щемящую тоску — по родному дому, по полю, на котором скоро можно проложить борозду, проборонить жирную землицу и кинуть щедрую горсть семян. А тут еще лошадь, учуяв весеннюю могуту, длинно, заливисто заржет. И ее еще пуще бережет и холит конник. Она — связующая ниточка с домом, семьей. Хотя там, может, давно потеряли веру на встречу с сыном, мужем, суженым… Но до мирного весеннего поля еще было ой как далеко.

Впереди замаячили всадники. Было их не больше отделения. Дундич приостановил Мишку, еще раз предупредил подтянувшихся товарищей:

— Если есть большой чин, берем его и уходим. Если нет, следуем до штаба.

Не доезжая до разведчиков с полсотни метров, разъезд белых потребовал остановиться. Дундич поднял руку. Его группа остановилась. И только они с Негошем продолжали идти на сближение.

— Кто такие? — надрывно крикнул совсем молодой, чем-то похожий на Шпитального отделенный.

— От полковника Григорьева к его превосходительству, — поднявшись на стременах, ответил Дундич.

— Один езжай, — приказал отделенный.

Иван распахнул бурку так, чтобы был виден кавказский мундир с поблескивающими серебряными газырями. Он был уверен, что его одежда если не станет пропуском, то заставит с уважением относиться к хозяину. Он давно изучил повадки белых. Перед офицерами с высоким званием они лебезили, а с низшими чинами не считались.

И на этот раз осечки не произошло. Отделенный с двумя желтыми лычками на красных погонах сразу признал в подъехавшем большой чин.

— Вы извиняйте нас за предосторожность, — проговорил парень, — но сами понимаете: идете вы с не нашей стороны.

— Вчера ночью услыхали выстрелы в Качалинской, — не обращая внимания на смятение командира конного разъезда, сказал Дундич. — Полковник послал узнать, что случилось, а вы, оказывается, уже оставили станицу. Могли бы гонца прислать. Помогли бы. Проверяй документы, и поехали в штаб, — протянул он отделенному книжицу.

Читали и комментировали строчки гуртом.

— Из добровольцев, значица.

— Говорил: не русский.

— Лека Думбаев. Из чечен, должно.

— Уже есаул.

Дундич спросил:

— Говорят, у вас в бригаде служат мои земляки? Хотелось бы встретиться с кунаками.

Командир разъезда возвратил удостоверение. Еще раз попросил извинить за строгость и сказал, чтоб ехали прямо до станицы, а там возле церкви находится штаб. Но генерала нет: он отбыл еще утром в Арчеду на свидание с Мамонтовым. За него полковник Голощеков.

— А насчет земляков вам не повезло, ваше благородие, — посочувствовал казак Дундичу, когда разъезжались, — они в личной охране генерала, уехали вместе с ним. Может, какой хворый или раненый попадет…

В Иловлинской на конную группу никто не обратил внимания. Наверное, подумали, что это охрана его превосходительства. Не спрашивая дорогу к штабу (церковь была видна с самой околицы), группа Дундича миновала улицу, запруженную подводами, санями, пулеметными тачанками, бесцельно блуждающими солдатами. Нигде не было заметно подготовки к наступлению. Даже зачехленные орудия и прикрытые брезентом ящики со снарядами, казалось, не сулят никому никакой угрозы. Не укрылось от взора разведчиков праздничное убранство торговых лавок, длинной, как казарма, одноэтажной школы и церковной ограды. Разноцветные ленты, сосновые ветки, жиденькие кустики вербы, хитросплетения из соломы, отдаленно напоминающие огородных пугал, попадались довольно часто.

— Что за праздник у кадетов? — спросил Дундич Шпитального.

— Должно, начальство высокое встречают, — неопределенно ответил ординарец.

— Сам ты начальство, — оскалил зубы Борис Шишкин, взятый в группу проводником как бывший подъесаул из григорьевского полка. — К масленице готовятся.

— Твоя правда, Бориска, — не обиделся на издевку Шпитальный. — Завтра маслена.

А Дундич по-новому взглянул на праздничные хлопоты станицы и вдруг подумал о своей суженой, которая наверняка завтра тоже будет провожать зиму, встречать весну. Весну, а не его, любимого Ивана. И ему так захотелось рвануться в Колдаиров, что он ни с того ни с сего дал шпоры коню, но тут же осадил его.

…Голощеков, молодцеватый, лет сорока, сухопарый полковник, встретил представителя Григорьева не только без радости, но даже с явной шпилькой.

— Вчера надо было поспешать, — сказал он, выслушав объяснение есаула. — Ишь, вспомнили. Теперь мы будем слушать выстрелы, когда Буденный навалится на вас, — как школьника отчитывал полковник Дундича. — Так и передайте хозяину, что господин Улагай и пальцем не пошевелит…

«Что же, учтем, — с удовольствием прокомментировал про себя заявление Голощекова Дундич, — отношения у них не лучше, чем у кошки с собакой». Но вслух заверил:

— Непременно передам, — потом подумал и с робкой надеждой спросил: — Может, еще не поздно, господин полковник? Наш командир мечтает…

Полковник даже не дал ему договорить, зачастил:

— Знаем, есаул, о чем мечтает Григорьев. Спит и видит себя верховным атаманом Дона. Кишка тонка.

— Но, господин полковник, — напружинился Дундич. — Я прошу выбирать выражения. Мы не давали повода…

— Что?! — взъярился Голощеков. — Не давали?! А где вы были, когда нас гнали от Гумрака, когда нас прижали у Разгуляевки? Ваш Григорьев как иуда выжидал. Ну и чего дождался, отсиживаясь в Калаче? Не сегодня завтра краснюки вышвырнут вас оттуда. Куда побежите? В Новочеркасск, в Воронеж? А может, к большевикам переметнетесь?

— Господин полковник! — выразительно сверкнул гневными глазами Дундич. — Я представитель Кавказской добровольческой дивизии…

Полковник смешно вздернул голову, словно освобождаясь от петли или сплетенных на шее рук. Гнев, бушевавший в его груди, начал постепенно угасать, когда их взгляды встретились. «Этот дикарь, чего доброго, пустит мне пулю в лоб, — почему-то подумал Голощеков. — Собственно, есаул тут ни при чем. Кажется, я переборщил».

— Знаю вашу преданность нашему святому делу, — выспренно заговорил Полковник, чтобы как-то снять напряжение. — И лично вас, дорогой, не имею в виду. В знак моего искреннего уважения к вам прошу… — и жестом радушного хозяина Голощеков пригласил есаула в небольшую боковую комнату, где на розовой льняной скатерти выстроились бутылки.

После второй рюмки коньяка полковник на правах старшего не по званию, а по возрасту уже обращался к гостю на «ты» и называл его по имени.

— Послушай, Алеко, дождись генерала и переходи со своей ба… боевой группой к нам. Поверь старому штабисту: скоро вам крышка. Не только мы, поверь, никто не поддержит Григорьева, этого выскочку и подхалима…

— Здесь надо подумать, ваше превосходительство, — польстил полковнику Дундич, прикидывая, как бы побыстрее накачать Голощекова и вывезти с собой в займище.

— Какое там, к черту, превосходительство! Я казак. У нас не принято это чинопочитание. Мы же вольные люди. У нас каждый сам себе превосходительство. Впрочем, как и у вас, должно быть?

— У нас если сто овец имеешь — уже князь…

— Господа! — вошел в комнату поручик. Подчеркнуто втягивая воздух широкими ноздрями, проворковал: — А-ля фуршет, мон шер? Разрешите присоединиться, господин полковник? Рад знакомству. Поручик Михаил Юрьевич, к сожалению, не Лермонтов, а Баклайский.

— Командир взвода охранения есаул Лека Думбаев.

— Можно просто Михаил.

— Можно Лека.

— Это не ваши молодцы там осадили кухню?

— Да, господин полковник, — вспомнил есаул, — дайте, пожалуйста, команду.

— Они без команды, — засмеялся Баклайский.

— Нет, нет, — запротестовал Голощеков, — Для приличий. Скажите, Мишель, и чтоб по чарке.

Поручик, как волчок крутнувшись, исчез, а полковник, поднеся палец ко рту, сказал:

— Наша контрразведка. При нем не очень.

Дундич понимающе кивнул. Полковник плеснул в стаканы жидкость цвета мореного дуба. Не успели чокнуться, а в дверях снова Баклайский.

— Господа, что я вижу, — обидчиво сложил он бантом яркие губы. Не ожидая приглашения, налил себе, чокнулся. Одним глотком выпил. — Умеют союзники делать коньячок. — Смачно хрумкнул моченым яблоком. — А вот мы даже закусывать не научились. Азия. — Бантик губ помялся. — Господи, скоро ли кончатся эти куреня или курени, как их там? Скоро ли въедем в стольный град, где я смогу всех принять в своем особняке на Чистых прудах? Что по этому поводу думает господин есаул?

— Как будет угодно господину поручику, — в тон ему ответил Дундич, смакуя коньяк.

— Ого, — вскинул густые брови Баклайский, — а наш Лека не так прост, как кажется. Вы не находите, Александр Федорович?

— Мишель, что за привычка видеть в каждом что-то такое…

— Помилуйте, господин полковник, даже в мыслях не было. Ну, а если не секрет, с чем пожаловали? — Поручик как иголкой впился взглядом в лицо есаула.

— Мой хозяин приказал узнать, не нужна ли вам помощь?

— Шарман, какая приятная неожиданность, — кокетливо произнес поручик. — Господин Григорьев снизошли.

— Я уже объяснил есаулу, — недовольно пробурчал полковник. — Дорого яичко ко Христову дню.

— Кстати, о Христовом дне, — вмиг одухотворился поручик, наливая в стаканы. По этому оживлению было видно, что он не просто заглянул к Голощекову, он принес какую-то важную новость, о которой, кроме него и его шефа, пока никто ничего не знает. И ему прямо-таки не терпелось передать ее из первых рук, и не кому-нибудь, а полковнику. — Он близок, господа. Только что получены вести: после масленицы выступаем, Александр Федорович.

— Откуда такие сведения?

— Не далее как из Арчеды, и не более чем четверть часа назад.

— По такой-то дороге, — сокрушенно покачал лысеющей головой Голощеков. — Запалим коней.

— Им там виднее, — вздернул холеную руку к потолку Баклайский и так же, как в первый раз, одним глотком опорожнил стакан. — Ах, как хорошо, черт возьми. У меня такое настроение, господа, что кажется, я готов вылакать бутылку. Мамонтов настроен решительно пройтись по тылам красных. Но… после масленицы. Я надеюсь Лека, этот праздник вы встретите с нами?

— Сожалею, Миша, но такую новость я обязан доставить хозяину немедленно. — А мысленно добавил: «Надеюсь, вместе с тобой» Теперь он задался новой целью.

— Ты забыл о моем предложении, есаул, — напомнил Голощеков.

— Никак нет, господин полковник. Благодарю за высокое доверие, но я должен посоветоваться с джигитами…

— Не о юбках ли, мон шер? Так этого добра в любом хуторе хоть отбавляй, — тоном заядлого ловеласа заметил поручик.

— Чем это вам не нравятся казачки? — вспылил вдруг полковник.

И в этой прямо-таки юношеской вспыльчивости, в этой явной издевке Дундич уловил поразительную схожесть собственного взгляда с взглядом русского полковника на донских казачек.

— Пардон, Александр Федорович, — примирительно сказал Баклайский, — казачки — прелесть: бюст — во, талия — во, ниже — во, — начертил он в воздухе фигуру.

— Не знаешь ты казачек, — все больше входил в раж Голощеков. — Кто тебе сказал, что у казачки зад — во, а талия — во? Не повезло тебе, Мишенька. Ты все своих сиволапых Чистопрудных баб подбираешь. А казачка, — чмокнул полковник, — чтоб вы знали молодые люди: казачка, она не идет, она несет себя по земле. Почему? Потому, что ноги у нее длинные, стройные, и это самое место не такое широкое, и талия не такая узкая. В ней все в норме. А то: во, во.

После такой длинной речи во рту Голощекова пересохло. Он, не чокаясь, отпил немного «Донского игристого» и о чем-то задумался. Не решаясь нарушить молчание, Баклайский подмигнул есаулу и кивком пригласил его в большую комнату.

— Теперь это надолго, — доверительно сказал поручик, показывая в сторону полковника. — Тоскует старик по семье. Она у него в Нижнем Чиру.

— Скоро увидит, — тоже тихо сказал Дундич. — Ведь пойдем по его местам.

Нет, пойдем этой стороной Дона. Хорошо бы теперь основательно что-то пожевать. А у этого куркуля вечно одно пойло..

«Кажется, птичка сама просится в силки», — подумал Дундич, а вслух сказал:

— Дорогой Мишель, если мои орлы приобрели барана, то не перекусить ли на воле, у костра? — Дундич предвкушенно цокнул.

— Шашлык по-карски? — просиял Бакланский.

— Что-то в этом роде.

— Приглашайте! — раскинул руки Баклайский, как бы рассчитывая на объятия.

Дундич жестом показал на выход.

— Хорунжий! — окликнул он Негоша с крыльца.

Тот появился из низов, где разведчики с дежурными по штабу после обеда играли в карты.

— Купили барана?

Негош вскинул брови:

— Уже… освежевали, порезали, переложили луком…

— А уксуса добавили? — как заправский гурман поинтересовался Баклайский.

— Самую малость, — вышел из-за Негоша Шишкин.

— Тогда по коням! — сбегая со ступенек, скомандовал поручик.

Негош выразительно глянул на Дундича. Тот подмигнул: все в порядке.

— Куда? — спросил Баклайский, когда группа выехала со двора.

— Куда угодно, — безразлично пожал плечами Дундич. — Вы здесь лучше нас места знаете.

— В займище. Жаль, поварих не прихватили. Впрочем, вечером в церкви подыщем.

Приотстав, беседовали о последних событиях на фронте, об охоте на лосей и диких кабанов, которых развелось в войну больше, чем надо, о великом полководце Деникине, так ловко умеющем ладить и с монархистами, и с конституционными демократами. Но больше всего Баклайский говорил о слабом поле. Тут он просто потрясал своими победами. Особо подчеркивая, что покорял он сердца милых дам, даже не прибегая к шантажу. Хотя мог это делать совершенно с чистой совестью: ведь у половины его приятельниц мужья в Красной Армии.

Когда въехали в лес и не увидели на первой поляне костра, Дундич озадаченно поозирался: куда же товарищи могли ускакать? Ведь договорились — на первой поляне.

— Эге-ге-ге! — приложив ладонь ко рту, крикнул поручик.

Сначала эхом ответила стена леса, а уж потом до их ушей донеслось ответное: «Эге-ге-гей!»

— Никакой дисциплины! — возмутился поручик. — Позвать их сюда!

— Здесь дрова! — донеслось снова из чащи.

— Есть дисциплина, — улыбнулся Дундич, понимая, что товарищи решили уйти подальше от казачьих застав.

— Пусть везут дрова сюда, — настаивал поручик. — Люблю во всяком деле порядок, мон шер.

Но когда до их ноздрей долетел горьковатый запах дыма, Баклайский, стремясь приблизить пиршество, дал шпоры своему пегому.

На поляне весело плясали языки костра, люди Дундича о чем-то оживленно переговаривались. По выражению их лиц Иван Антонович понял, что они обсуждают удачу в операции. «Молодцы, — похвалил он товарищей. — Негош даже глазом не моргнул, услышав о баране, а Шишкин вовремя про уксус ввернул словцо».

Первым спешился Баклайский. Он по-хозяйски подошел к огню, протянул руки к жаркому пламени. Люди Дундича глядели на командира, ждали его приказа. Ведь через минуту-другую поручик поймет: раз нет шампуров, нет мяса, значит, тут что-то не то. Сербы начали живо обсуждать этот вопрос.

— Послушай, Лека, скажи своим молодцам, чтобы они при мне говорили только по-русски, — решительно потребовал Баклайский. — Я же ни черта не понимаю ваш со… самобытный язык.

— Прости их за невежество, дорогой, — сказал Дундич, не покидая седла. — Конечно, мы будем говорить только по-русски. Шашлык будем есть попозже, а теперь мы очень спешим.

— Что за шутки? — поручик пытался понять извивы азиатской мысли.

Но Дундич махнул рукой, и Баклайский почувствовал, как его цепко схватили под локти, а чья-то рука в мгновенье ока опорожнила кобуру, ловко прощупала карманы кителя и брюк.

— Что это все значит, мон шер? — задыхаясь от бешенства, все еще не желая верить в невероятное, произнес Баклайский.

— Все зависит от вашего благоразумия, — предупредил Дундич. — Поедете добровольно, гарантирую жизнь. В любом другом случае…

Поняв, что попался в глупую ловушку, поручик сник, на его густых ресницах блеснули слезы.

— Но для какой нужды я нужен Григорьеву?

— Вы нужны Буденному.

Ужас отразился на лице Баклайского.

Он мгновенно прикинул: если сейчас громко закричит, его может услышать ближайшая застава. Но при самом быстром аллюре казаки не успеют доскакать сюда потому, что самая тихоходная пуля быстрее самого быстрого коня. А может, и не пуля. Такую простую работу, как отделение души от тела, блестяще выполнит и кинжал. Так что самое благоразумное, заключил Баклайский, ехать добровольно, полагаясь на счастливый случай в пути. Но, приняв решение, он все-таки сказал:

— Это подло, Лека, или как вас, пользоваться такими методами.

— А у вас есть другие методы добычи сведений? — не без иронии спросил Дундич. — Если есть, поделитесь.

Ехали лесными урочищами, где царила непуганая глухомань, точно в сказке переплелись быль с небылью: через снежное кружево проступали диковинные грибы-пеньки, причудливые избушки из поленниц. И вся эта февральская идиллия, казалось, не имела никакого отношения к тому, что всего в нескольких километрах отсюда гремела война, гибли люди, сжигались дома, безутешно плакали осиротевшие семьи… И в такой день и час не укладывалось в голове, что и тебя может подстеречь пуля, осколок гранаты, шашка. А где-то совсем близко, в Колдаирове, тебя будет ждать самая красивая казачка Дона.

Сразу за Сакаркой наткнулись на свою засаду. Старший наряда угадав в кавказском офицере Дундича, протянул руку и, глядя на отрешенное лицо пленника, поздравил:

— С добычей, товарищ Дундич.

В глазах Баклайского промелькнула искра сарказма, «Господи, какой идиот этот Голощеков! Тот, за кого обещан мешок денег, был в наших руках». Он внимательно взглянул на своего сопровождающего, словно надеясь запечатлеть его образ на будущее. Но тут же мелькнула трезвая мысль: «Если оно у меня будет».

В штабе полка его ждали. Он это понял, как только увидел возле ворот Хижняка. Тот неотрывно вглядывался в дорогу. И, казалось, даже увидев Дундича, все еще не верил, что операция удалась. Он же помнил, в каком состоянии уезжал его заместитель. И лишь когда Дундич, соскочив с коня и передавая поводья Шпитальному, подошел к Хижняку, тот, не ожидая доклада, обмял его.

— С благополучным прибытием тебя, есаул Лека Дундич. А красиво звучит, правда?

— Очень, — согласился Дундич. — Но мое имя мне больше нравится.

— Проходи в горницу, расскажи, успокой душу.

— А этого куда? — спросил Дундич, показав на поручика.

— Так это не наш? — удивился комполка, только теперь приглядываясь к молодому краснощекому пленнику, покорно ожидавшему команду. Хижняка ввело в заблуждение, что поручик сидел в седле без кляпа во рту, с несвязанными руками. — Добровольно, что ли?

— Сам расскажет, — улыбнулся Дундич.

— Тогда обоих прошу.

Когда сообщение Дундича, подтвержденное сведениями пленного, было закончено, Хижняк решил, не мешкая, отправить Баклайского на станцию Качалино, где размещался штаб дивизии.

— А ты, Лека Думбаев, — позволил себе шутку командир полка, — иди отдыхай.

— Некогда, — решительно сказал Дундич. — Праздник сегодня.

— Потому и говорю «отдыхай» что праздник, — не понял Хижин к своего заместителя.

— У всех праздник. Масленица, — как сокровенную тайну выдал Дундич.

— Что? — поднялся комиссар, — Поповский праздник хочешь отмечать?!

— Народный, — насупился Дундич.

— Ты мне эти штучки выбрось из головы! — потребовал Вишняков. — Мы против той религии кровь, можно сказать, проливаем. Этих гадов косматых вместе с мировой контрой давим, а ты масленицу вздумал отмечать.

Хижняк переводил взгляд с одного на другого. Он, конечно, тоже за мировую революцию и против попов, однако масленица осталась в его памяти как праздник всенародный, как праздник проводов зимы и встречи весны. Но, может, теперь, при Советской власти, все старые праздники упразднены? Комиссару виднее.

— При чем попы? — спросил Дундич.

— При том, — как учитель школяру начал объяснять комиссар, — что это религиозный праздник. Раз религия, значит, попы.

— Но это же древнеславянский обычай, — стоял на своем Иван Антонович. — Его отмечали раньше, чем объявилась религия. Она просто записала его в свои святцы. И поверь мне, товарищ комиссар, попы уйдут, а праздник останется.

— Да? — насмешливо произнес Вишняков. — Может, и рождество Христово останется?

— Рождество — нет, — уверенно ответил Дундич. — А встреча Нового года останется.

«Молодец, — с теплотой подумал Хижняк о своем заме. — Его голыми руками не возьмешь. Конечно же Новый год останется». Он вспомнил, как сам рубил в лесу сосенку для своих пацанов, как они радовались, прыгая и веселясь возле нее. И если сегодня кадеты будут отмечать масленицу, то почему бы и нам не встретить ее. Но ведь Вишнякова не переломишь.

И Хижняк, хранивший до сих пор молчание, вмешался:

— Поповской агитации мы поддаваться не должны. Тут ты на сто процентов нрав, Константин. Но ты учуял, какой дурманный дух тянется из куреней? Стало быть, народ готовится к чему-то. Не станешь же ты расстреливать людей за то, что они выйдут на улицу и начнут скоморошничать?

— Ну и что? Что ты этим хочешь сказать, командир?

— Одно: самое время тебе взять наряд и ехать на станцию. Передать Семену Михайловичу поручика.

Дундич сразу уловил хитрый ход командира полка и поглядел на него понимающими глазами.

— А завтра они придумают крещение в Дону, и ты опять найдешь предлог меня куда-нибудь услать? — сурово проговорил комиссар, но в глазах его уже не было непримиримости или желания сделать по-своему.

— Ну, для чего же путать божий дар с яичницей? — улыбнулся командир полка.

— Ладно, — махнул рукой комиссар, соглашаясь с Хижняком. — Поеду. Но спрошу в политотделе.

— Ты лучше у Буденного спроси.

— Буденный в этом деле мне не указ. Он сам частенько вспоминает то бога, то боженят, а то и все святое семейство.

Первой узнала новость старшая дочь хозяйки дома Клавдия. Подрумяненная, с подведенными бровями, она бесцеремонно зашла к соседям, где квартировал Дундич с ординарцем, и прямо с порога заторопила Шпитального:

— Ванюша, все чаи гоняешь? Айда во двор. «Зиму» нужно делать. Мокаиха уже делает со своими постояльцами. Да я сказала, что наша лучше будет.

Она разговаривала со Шпитальным так, будто не было в комнате Дундича, и он без обиды спросил:

— А мне что прикажешь делать, красавица?

— Хорошо бы сани да лошадей нарядить, детвору катать будем.

К утру на площади, что раскинулась у холма, прямо перед церковью, возвышалось огромное, почти с дом высотой, соломенное чучело зимы. Снизу оно было обложено березовыми поленьями. На лугу за станицей возвышалось еще несколько, только меньшего размера, чучел, тут же было накидано множество куч хвороста, бревнышек, старых коряг. Вдоль центральной улицы протянулась дюжина саней, разнаряженных цветными лентами, еловыми и сосновыми ветками. И всюду толпился народ. Особенно много было баб и ребятишек.

Все ждали начала праздника. Ждали, кто же откроет торжество. Прежде это делал атаман. А теперь? Неужели красный командир возьмется за такое? Лучше всего поручить бы это батюшке, да он удрал с кадетами в Иловлинскую. Боялся поп, что вздернут его буденовцы на колокольне за то, что дозволил Улагаю держать там не только наблюдателя, но и пулемет.

— Ну что же, Иван Антонович, — сказал командир полка. — Ты заварил кашу, ты и начинай расхлебывать.

Раньше-то, прежде чем факел зажечь, батюшка речь держал, а певчие так старались, такие рулады выводили про весну-красну, про солнышко, теплое, ласковое, про землицу-матушку. А сегодня ни святого отца, ни его хора. Стоят в ожидании команды три трубача да барабанщик.

— Я — пожалуйста, — согласился Дундич, беря палку с набалдашником из просмоленной пакли. — Но надо бы сказать что-то. А из меня какой оратор. Давай уж ты, командир, скажи про новую красную масленицу.

И это одно слово «красная» выбросило все сомнения из головы Хижняка, утвердило в нем веру в нужность и полезность проводимого праздника. Он попросил первого возницу с санями въехать в круг. Взобравшись на них, громко начал:

— Дорогие товарищи! Нынче мы с вами первый раз празднуем красную масленицу. Погодите, не гудите, — призвал к порядку зашумевшую толпу и, когда та приутихла, продолжал: — Мы по невежеству своему думали, что этот праздник религиозный. Ничего подобного. Приход весны отмечали наши деды и прадеды. Только хитрые попы прибрали это дело к своим рукам. Но так как мы воюем против всякой эксплуатации, в том числе и против эксплуатации нашего сознания всякой поповщиной, мы не можем отмечать этот праздник как религиозный, а будем отмечать его как день поворота земли к солнцу, к весне. И как мы сами повернулись от тьмы к свету, будем проводить масленицу под знаком нашей революционной победы, под знаком великого всемирного лозунга: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Начинай, — подал он команду.

Оркестр грянул «Интернационал». Шпитальный поднес зажженную свечку к факелу Дундича. Ячменная солома, уложенная под поленья, с легким шорохом вспыхнула. И уже через минуту-другую весь «подол» чучела пылал жарким искристым пламенем.

А Дундич, глядя на яркие всплески огня, тепло думал о речи Хижняка, особенно ему понравились слова командира о том, что сегодня все угнетенные, все пролетарии повернулись от тьмы к свету. Пусть они пробьются к нему не завтра и не послезавтра, но все равно — пробьются. Ведь к свету повернулась вся земля…

На площади взрослые и ребятишки, взявшись за руки, повели хоровод. И хотя никто не готовился к торжествам, хор очень быстро «спелся». Еще догорала лохматая шапка «зимы», а Дундич уже схватил в охапку двух казачат, ввалился с ними в сани и крикнул:

— Пошел!

К ним успели вскочить еще несколько мальчишек и девчонок, и застоявшиеся кони рванули с места, выбрасывая из-под копыт фейерверки снега, обильно перемешанного с семечной шелухой.

— Эге-ге-ге! Сторони-ись! Дорогу-у! — надрывались веселые возницы, проносясь прямой, упирающейся в отлогий берег Сакарки улицей.

Потом жгли костры. И вокруг них водили хороводы. По старинному обычаю устроили рубку лозы. Откуда-то появились на санях самовары с чаем и блины, пахнущие топленым маслом и каймаком. Все вокруг радовало и веселило…

— Вот тебе и нехристи, — осуждая кого-то, говорили старики. — Гутарили, что они все изничтожат. А они все на свое место приводят.

— А как же иначе, деды, — вмешался в беседу Хижняк. — Раз это нужно народу, значит, нужно и нам. У нас, большевиков, нет никаких других интересов, окромя народных.

Утром, опередив на несколько дней Мамонтова, дивизия Буденного уходила в свой знаменитый рейд по тылам белых. И комиссар восторженно-удивленно смотрел, как вся — буквально вся! — станица высыпала на улицу, чтобы добрыми напутствиями проводить полк. Такого ему лично еще не приходилось наблюдать.

— Неужто масленица? — повернулся он к Хижняку.

— Она самая.

Когда прозвучала команда: «По коням!» — многие молодые казачки повисли на шеях бойцов. Обняла и трижды поцеловала Шпитального красавица Клава. Потом подошла к Дундичу.

— Давай и тебя поцелую. Не бойся, не за себя, за ту Марию, которая в Колдаирово.

Разоруженный женским пониманием его тоски, Дундич покорно нагнулся к горячим губам казачки.

Сигнал тревоги

На станции Торговой буденовцы отбили у мамонтовцев бронепоезд и походный госпиталь. Целый состав новых вагонов с большими крестами по бокам и на крышах.

«Наконец-то мы всех раненых и больных отправим в Царицын», — подумал комдив и позвал фельдшера.

— До рассвета сможем всех лазаретных перевезти в вагоны?

— Надо, значит, сможем, — ответила Лидия Останови».

— Действуй, дорогая. От моего имени бери любую повозку, любого бойца себе в помощники.

— А не бросим мы раненых из огня да в полыми? — задумчиво посмотрела фельдшер на комдива и, видя, что тот не очень понимает ее, разъяснила: — Сейчас трудно, но ведь мы все вместе, под защитой дивизии. А там будем одни. Знаете не хуже меня, сколько кадетов по степи гуляет.

— Продумал я этот вопрос. Впереди пустим бронепоезд. И охрану тебе дам самую лучшую. Дундич тебя добыл, вот пусть и охраняет.

Довольная вернулась Лидия Остаповна в походный госпиталь. За две недели рейда много раненых, больных, обмороженных набралось в ее хозяйстве. И никого нельзя оставить в станице или хуторе — кругом враги. Но вот наконец кончатся их муки. Будут поправляться в нормальных условиях.

Санитарам-мужчинам она поручила возить раненых на станцию, в вагоны размещать, а сама с медсестрой Милей Платовой начала обрабатывать да перевязывать раны.

Было уже далеко за полночь, когда последняя повозка с ранеными отъехала от лазарета.

— Ну, девочка, — устало опустилась на лавку Лидия Остановка, — не в службу, а в дружбу сбегай в штаб, скажи, что эвакуацию раненых и больных мы с тобой закончили. А я чуть-чуть прилягу, глаза слипаются.

Миля вышла на крыльцо. Морозный воздух обжег ее разгоряченные щеки. Она застегнула все крючки казакина и глубже натянула папаху.

Станица будто вымерла: ни огонька в окошках, ни струйки дыма над крышами, ни скрипа шагов. Только звезды, большие, яркие, холодно мерцают в темной выси.

Хотела девушка оседлать своего Орлика, да пожалела. Очень уж аппетитно жевал он сено. Пошла пешком.

Вышла за калитку, а там двое дежурных удобно пристроились на охапке сена, положили меж колен винтовки, оперлись на них и мирно похрапывают. Улыбнулась сестра: сморила их усталость. Шутка ли, двое суток по степям без остановки шли, чтобы внезапно нагрянуть на Торговую.

Через несколько дворов видит Платова ту же картину: спят дежурные. Может быть, она снова улыбнулась бы, оправдывая своих товарищей, но в это время не то чтобы услышала, а скорее почувствовала далеко-далекое цоканье копыт по промерзшей, накатанной дороге. Миля замерла. Может, почудилось? Она сдвинула папаху с одного уха. Копыта цокали. Много копыт.

«Кто? Свои, чужие? — завертелись вопросы в голове медсестры. — Если свои, почему не со стороны станции? Возвращается разведка? А вдруг это белые оправились от паники, объединились и теперь мчатся захватить врасплох? Ну, неожиданно у них не получится — там, впереди, дозор». Она смотрит на спящих дежурных и с ужасом думает, что и тот главный дозор, может быть, вот так же дремлет, сморенный усталостью.

А цоканье все звонче, все ближе.

Больше на раздумье времени у медсестры нет. Она достает из кармана казакина браунинг и хочет выстрелить в воздух — поднять тревогу, но палец отходит от курка: «А вдруг все-таки свои? Подниму зря панику».

Она решительно толкает горе-часовых.

— Ребята, вставайте! Быстро по хатам, все в ружье! Только тихо, без шума, сюда кто-то скачет, — командует она проснувшимися дежурными. — Где ваш командир?

— Вот в этой хате.

Миля бежит к соседнему дому, распахивает дверь в темную горницу, заполненную спящими людьми.

— Дундич, — зовет она командира эскадрона, и, когда тот чутко откликается, Платова говорит: — Кто-то скачет. Много.

И в это время на улице раздается первый выстрел.

Выскочив во двор. Миля увидела редкую цепочку залегших по-над плетнями бойцов и врывающихся на галопе в станицу кавалеристов. В ярком лунном свете страшно сверкали их клинки. А дикий многоголосый вой наводил ужас.

— К раненым! — крикнул ей Дундич, пробегая по улице.

И эта команда сразу успокоила Платову, заставила ее вспомнить о главной обязанности. Но сумки у Мили не было, она осталась в лазарете. Дворами добралась до госпиталя, но никого во дворе уже не было. Миля быстро кинула на Орлика седло, легко вскочила на коня и хлопнув его по крутой упругой шее, ласково сказала:

— Выручай, Орлик.

Конь будто вняв тревоге хозяйки, не ожидая шпор, взял с места в карьер и легко преодолел плетень.

А на улице уже шел бой. Теперь красные не только обстреливали белоказаков, но первые эскадроны уже завязали бой на шашках.

Миля решила прорваться к станции. Орлик пролетел несколько метров и вздыбился перед шарахнувшейся в сторону чалой лошадью. Сидевший на ней бородач чуть не вылетел из седла. Миля не растерялась и спросила казака:

— Станичник, какого полка?

— Двадцать шестого, а ты?

— Я тоже.

Пока они перебрасывались вопросами. Орлик ушел вперед метров на десять. И, когда бородач, развернув своего чалого, потребовал чтобы «станичник» остановился, Миля выстрелила в него из браунинга.

Почти до рассвета отбивали буденовцы неожиданную атаку кавалеристов генерала Павлова и все-таки заставили белых отступить в заснеженные Сальские степи.

Утром, перед отправкой эшелона, Буденный выстроил конников на привокзальной площади и, поднявшись на стременах, сказал:

— Сегодня мы выиграли трудный бой. Выиграли благодаря тому, что в спецотряде, которым командует дорогой товарищ Дундич, отлично поставлена караульная служба. В то время, когда все мы отдыхали, товарищ Дундич со своими бойцами не дремал. Вот почему враги не застигли нас врасплох.

Во время речи комдива Дундич как на углях вертелся в седле, виновато глядя, попеременно, на командира полка Вербина и медсестру Милю. Руки его, не находя места, то двигали папаху, то терли красный, может, от мороза, а может, от смущения, нос.

От Буденного не укрылось необычное поведение Дундича. А когда он заверил начальника госпиталя Лидию Остановку, что отряд Дундича и в будущем не подведет ее, Иван Антонович, широко улыбаясь, сокрушенно покачал головой. Вербин же засмеялся.

Буденный настороженно поглядел на них и спросил командира полка, чему тот смеется. Поляк Вербин, с трудом подбирая русские слова, объяснил Семену Михайловичу, чем так смущен Дундич.

— Не вин, а вон той хлопак дал тревогу, — и он указал на медсестру Платову, которая легко сидела на своем Орлике.

Буденный велел ей выехать из строя. Внешне Миля ничем не отличалась от подростка, и только косичка, торчавшая из-под шапки, выдала ее.

— Какой же это хлопец? — сказал Семен Михайлович. — Она же натуральная дивчина.

— Все одно хлопак, — стоял на своем Вербин.

Тогда комдив повернулся к Миле и спросил:

— Ты кто?

— Хлопак, — отчаянно ответила Платова и под общий смех прикрыла косичку варежкой.

Ледоход

Во время второго рейда по тылам белых на реке Сал накануне ледохода отряд Дундича был отрезан от своего полка и прижат к самому берегу. Дундичу ничего не оставалось, как переправиться через мост в село Себряковка, занятое противником.

Белоказачий эскадрон, гнавшийся за красными, объехал весь берег и не нашел отряд. Офицер понял, что Дундич отступил в село. Подъехали кадеты к мосту, а там двое часовых облокотились на перила, ведут неторопливую беседу, а поблизости их кони на привязи.

— Эй, станичники! — крикнул хорунжий. — Не проезжал ли тут красный дьявол со своей бандой?

— Это який же такий? — повернулся к нему верткий белобрысый крепыш.

— Да Дундич, — зло бросил офицер, но, взглянув на тупые лица солдат, решил все же объяснить им, кто такой Дундич. — Красным дьяволом его называют. У него галифе и френч из красного сукна.

— Не, такого не бачили.

— Полчаса назад сюда проехали верховые, но в красном среди них никого не было, — добавил второй часовой, постарше, чернобородый великан.

— Куда они направились? — нетерпеливо заерзал в седле эскадронный, оглядывая прибрежные дворы.

— Прямо до майдану.

— Что же вы, сучьи дети, — заругался офицер, — даже не узнали, кто они? Небось и пароль не спросили?

— Они все ответили честь по чести, ваше благородие. Всадник глянул на маковку церкви, перекрестился:

— Ну, дай бог встретиться. — Он хлестко ударил плеткой по крупу коня и крикнул: — Эскадрон, за мной! Рысью ма-арш!

Но солдаты вдруг вскинули винтовки, ожесточась, приказали:

— Стой! Пароль?!

Опешивший офицер опустил поводья.

— Я тебе, хохлячья образина, покажу пароль.

— А ты не дюже лайся, ваше благородие, — резонно заметил бородач, клацая затвором. — Нам приказ. Сами тильки что учили. Пароль?!

Кипя гневом, эскадронный широко открыл рот. Хотел то ли еще сильнее обругать спесивых часовых, то ли, исполняя устав, назвать пароль, но от неожиданности все в голове у него перепуталось и пароль как ветром выдуло. Так он и сидел в седле несколько секунд с открытым ртом. Потом повернулся к уряднику и спросил:

— Тыщенко, помнишь пароль?

— «Кубань-река», ваше благородие, — пропел ему на ухо урядник.

Но офицер, учуяв запах сивухи, подумал, что тот белены объелся, болтает какой-то вздор.

— По-твоему, Кубань-море, есть? Я тебя о чем спрашиваю?

— Так я ж вам по секрету говорю, — смущаясь, ответил урядник.

Наконец до эскадронного дошло. Он, еще не остыв, назвал пароль и тут же потребовал от часовых:

— Отвечай?

— «С нами бог», — в один голос произнесли двое и почтительно прижались к перилам, давая проход коннице.

— Ну, служба, — погрозил плеткой офицер чернобородому. — Я еще доберусь до тебя! Какого полка?

Высокий солдат выдвинул вперед правое плечо: на, мол, читай, на погонах написано.

Теперь уже хлестко шлепнув по крупу коня, офицер крикнул:

— Эскадрон, за мной!

Умчались белые к базарной площади, а часовые свистнули три раза, достали из-под полы топоры и начали торопливо горбыли отрывать и балясины подрубать.

Из-за первой хаты показался Дундич с товарищами. Въехали они на мост, спешились и стали часовым помогать.

— О чем вы с ними так долго гутарили?

— Их благородие не хотели пароль называть, а мы уперлись, — обнажил крепкие зубы в усмешке ординарец Иван Шпитальный, тот самый молодой часовой, который интересовался красным дьяволом.

Конники разбирали мост, а Дундич торопил их:

— Быстрее, хлопцы! Быстрее!

— Время еще есть, — успокоил его Шпитальный. — Пока кадеты все село объедут, сюда не вернутся.

— А вернутся непременно, — загадочно сказал Иван Скирда, второй «часовой». — Мне хорунжий обещал кое-что. Так что, скачите с отрядом, а я задержусь, договорю с их благородием.

Разобрали красные половину пастила, побросали доски и бревна в Сал, и тут раздался тревожный колокольный звон.

— Ну, други, — насторожился Дундич, сбрасывая последнюю холудину. — По коням! Как бы не загнали нас в ловушку.

Ускакали красные за лощину. Стоят на пригорке за рекой, наблюдают, что же будет дальше. Казаки подъехали к мосту. Глядь, а на него не ступишь. Посмотрел хорунжий на противоположный берег, увидел смеющегося чернобородого солдата и на чем свет стоит стал ругать и себя и своих помощников за то, что сразу не пристрелили часовых. По приказу офицера стали они доски, жердины, куски плетней из ближайших дворов носить да мост восстанавливать, а тут ледоход начался.

Река точно глубоко вздохнула, поднимая высоко сторосившийся лед. Все вокруг грозно затрещало, застонало, заухало. И такая в буйстве стихии была красотища, что дух захватывало. Сал, словно оживший богатырь, забурлил и закипел, стараясь как можно скорее смести всю нечисть со своих берегов, унести ее к стремнине вольного Дона.

Льдины возле моста лезли прямо через перила, скрежетали, будто от злости, что им мешают дальше плыть. Все больше и больше льдин у моста собиралось. Все сильнее и сильнее давили они на него. Застонал, затрещал мост. Казаков как ветром смахнуло. А хорунжий, окончательно рассвирепев, достал из кобуры наган:

— Застрелю подлецов!

Набежавшие жители села отогнали казаков от моста и сами стали разбирать остатки. Офицер, размахивая наганом, обещал пристрелить саботажников, но староста объяснил: если настил не разобрать, ледоход разрушит мост и унесет бревна и доски бог весть куда. Так уже было прошлой весной. А за мост перед обществом отвечает не хорунжий, а он, староста. Уж если эскадрону такая острая нужда переправиться на другой берег, то вверх по течению верстах в десяти от села есть брод. Ранней весной все тем бродом пользуются.

Красней лампасов на шароварах, офицер привстал на стременах и погрозил нагайкой в сторону далеко стоящих кавалеристов. А Дундич, радуясь, что и на этот раз успешно выполнил задание Буденного — отвлек на себя целый эскадрон белых, — приветливо помахал хорунжему и ускакал с отрядом в степь, готовую вот-вот сбросить с себя снежное иго и нарядиться в разноцветье весны.

Тайна комдива

По рани ворвались в Великокняжескую. Удар был внезапным как гром с ясного неба. Белые не успели даже четко отступить. Одни эскадроны сдавались в плен, другие бежали в степь, и лишь кое-какие офицеры, не успевшие удрать со штабом, пытались наладить оборону, вырваться из окружения.

Подъехав к станционной водокачке, Дундич и его ординарец заметили в кисейном тумане группу всадников. Не успел Дундич спросить, из какой они части, как раздалось несколько выстрелов. Ординарец пригнулся к гриве своего коня, а когда поднял голову, увидел, что Дундич повис на стременах. Что было силы Шпитальный закричал:

— Дундича убили!

И сейчас же со всех сторон к водокачке слетелись конники и помчались вдогон за стрелявшими.

Шпитальный бережно опустил командира на землю. Верх шинели был темным от крови. Ординарец приложил ухо к груди. Глухо стучало сердце. Дундич был жив!

Когда начал расстегивать ворот френча, в левом кармане что-то задребезжало: Иван потянул цепочку и вытянул разбитые часы. Оказывается, в них угодила пуля.

Шпитальный знал, как дорожил этими часами командир. При каждом удобном случае говорил Ивану, что часы, подарок отца, — единственная вещь, которая осталась у него в память о доме. «Как же он теперь будет без них?» — подумал ординарец.

Лишь Дундич открыл глаза, Шпитальный передал его санитарам, а сам поскакал на привокзальную площадь.

Слезы горечи, обиды и злости застилали глаза молодого бойца. За прошедшие месяцы он так прикипел душой к своему командиру, что для него теперь казалось самым страшным потерять Дундича. Сколько раз в атаках, когда командир, увлекшись схваткой с белыми, не замечал опасности, грозящей с тыла, Шпитальный был его тенью. Разящей тенью. Он отлично знал, что в атаке Дундич слепнет от азарта и злости и не видит ничего, кроме отбивающегося врага. Потому никто не смел оказываться впереди командира. Даже если из такой рубки Дундич выходил поцарапанный шашкой или пикой.

Иван Шпитальный не чувствовал угрызений: ведь он делал все, что мог, чтобы отвести беду от любимого командира.

Но сегодня… Кто же мог ожидать? И нужно было Дундичу кричать в туман: кто там маячит? И вот — такое несчастье! Когда теперь поправится командир? Не окажется ли это ранение таким, после которого списывают вчистую?

Конь, словно чувствуя настроение хозяина, шел неспешно, расслабленно ставя ноги в раскисшую жижу дороги.

Когда Шпитальный подъехал к привокзальной площади и услышал нестройный гул, отринулся от черных мыслей. Посмотрел — вся площадь забита пленными.

Спешился Иван и пошел вдоль рядов испуганных белогвардейцев. Но среди пленных не оказалось офицеров. Спросил одного бойца:

— Неужели все офицерье удрало?

— Нет, — ответил тот. — Им Семен Михайлович в вокзале допрос учиняет.

Вбежал Шпитальный в вокзал и аж задохнулся от табачного дыма, запаха креозота, самогона, а главное, оттого, что увидел перед собой зал ожидания, битком набитый золотопогонниками. Приблизился к одному в высокой папахе и приказал:

— А ну, контра, доставай часы.

Услышал его приказ конвоир и предупредил Шпитального, что ограбление пленных — это мародерство и таких бойцов Буденный сурово наказывает.

— Мародерство? — нахмурился Шпитальный, оскорбленный тем, что его поставили на одну доску с вором. — Вот если я, боец Красной Армии, возьму у бедняков пролетариев фунт муки або охапку сена, тогда буду самый последний мародер. А если я хочу своему командиру возвернуть часы, то какой же я мародер?

— Он потерял их, что ли? — полюбопытствовал часовой.

Тут Иван достал разбитые часы Дундича и рассказал, что задумал он принести своему командиру в лазарет точно такие же. Ну уж если не совсем такие, то хоть похожие. Но чтоб непременно золотые и с мелодичным звоном.

— А где же я такие часы найду, скажи мне? — напирал Иван на часового. — Я их отберу у этих буржуев-золотопогонников. И это будет называться, чуешь как? Конхвискация. А ты — мародерство…

— Ты уж извиняй меня, Ваня, — потоптался виновато часовой. — Я в политграмоте слабый.

Подошли другие конвоиры и штабные бойцы. Узнали эту историю и с веселыми шутками-прибаутками сами начали требовать у пленных офицеров часы.

Белые злятся, ворчат, называют красноармейцев грабителями.

А те знай требуют: доставай часы. Если им показывают металлические или серебряные, они на них не смотрят. Почти всех обыскали. Ни у кого нет золотых часов. От досады Шпитальный чуть не плачет.

Наверное, кто-то из пленных пожаловался Буденному на самовольный обыск. Вышел комдив из кабинета начальника станции, где вел допрос. И нос к носу столкнулся со Шпитальным.

— Это как же ты, братец, до жизни такой докатился? — спросил Семен Михайлович. — На чужое добро заришься. Вор несчастный. Да я тебя за это к стенке поставлю! И не посмотрю, что ты лучший боец моей дивизии.

Стоит ординарец, смотрит в глаза комдива и молчит. Знает характер Буденного: пусть погорячится, покричит, потом все равно объяснить можно будет. И когда комдив спросил, где Дундич, Иван молча протянул Семену Михайловичу разбитые часы своего командира. Буденный сразу узнал их, встревожился. Быстро задал вопрос:

— Что с Дундичем?

— Да живой он… — успокоил Шпитальный. — Ранен… В околотке.

— Как же ты, Иван, не уберег его?

Тут Шпитальный все и объяснил. Подозвал Семен Михайлович своего ординарца и приказал ему взять несколько бойцов, обыскать всю станицу, выменять, купить, но без золотых часов не возвращаться.

— И еще, — сказал Семен Михайлович, взглянув на сплющенную крышку часов, — разыщите гравера и доставьте ко мне.

Оказывается, на крышке была надпись.

Когда бойцы ушли, Буденный пригласил Шпитального в кабинет, усадил и уже на ровных тонах сказал:

— Ты должен был враз ко мне явиться и доложить.

— Так я ж и шел к вам. Только окольно.

— Еще лучше поискал бы перво-наперво татарник. Говоришь, вся шинель в крови, а та трава хорошо кровь останавливает. Бывало, матушка приложит к ране и шепчет заклинание. Помогало. А ты — самовольный обыск затеял. Часы тебе захотелось получить, — снова занервничал Буденный. — Если так каждый захочет самочинно отбирать…

— Так я тому кадету, у кого часы взял, расписку дал бы, — оправдывался Шпитальный, — мол, так и так, часы реквизированы в хвонд командира Красной Армии взамен разбитых контрой.

Семен Михайлович оттаял, сощурил калмыковатые глаза:

— Ну и хитрюга ты, Ванюшка. Тебе бы трошки грамоты, и вышел бы стопроцентный дипломат.

После долгих поисков принесли Буденному золотые часы мозеровской марки. Открыл комдив крышку, а в них будто серебряные колокольчики звонят. Вот это то, что нужно. Приказал граверу сделать на верхней крышке точно такую же надпись, какая была на часах Дундича.

Только глубокой ночью пришел Шпитальный в лазарет. Спросил врача: долго ли пролежит Дундич?

— Думаю, нет, — ответил врач. — Рана у него не глубокая. Пуля сначала ударилась обо что-то твердое, а потом рикошетом попала в грудь. Сейчас он крепко спит.

— Еще бы, — облегченно подтвердил ординарец. — Двое суток в седле.

Шпитальный увидел на спинке стула френч командира с темным пятном над левым карманом. Он передал его санитару, а сам принес новый. Переложил в карманы документы, письма, фотокарточки, закрепил в петле кольцо цепочки и опустил часы.

Придя в дом, где квартировал, вспомнил Шпитальный наказ Буденного: «Пусть Дундич не знает о нашей тайне».

Дундич так и не узнал этой тайны. По крайней мере, он никогда ничего не говорил Шпитальному о подмене. Но Иван замечал раза два, как ого командир открывал крышку часов, внимательно перечитывал надпись и подозрительно щурил большие карие глаза.

Шашка президента

За плечами чуть не весь апрель и, считай, тысяча верст под копытами. Рейд конной дивизии по тылам белых оправдал себя с лихвой. Он дал возможность почувствовать и поверить в то, что Дон после Каледина и Краснова не так уж льнет к золотому прошлому. Даже те партизанские отряды, которые не пожелали пойти под начало Буденного, придерживаясь лозунга «моя хата с краю», не могли быть надежной опорой Добровольческой армии, которую с такой энергией сколачивал генерал Деникин, готовя решительный бросок на Москву.

Дон к этому времени расслоился, как пирог. Именитые казаки мечтали о возврате прошлого, своего вольготного житья-бытья, беднейшие охотно шли к Буденному, надеясь у него найти защиту от мироедов, а среднее казачество все еще выглядывало из-за плетней.

— Вы нас дюже не пужайте, — говорили в хуторах и станицах казаки, когда-то верившие без оглядки и Лавру Корнилову, и Петру Краснову, — поживем — увидим.

Но красным кавалеристам урона они не чинили. Больше того, помогали за ранеными ухаживать, снабжать дивизию провиантом, охотно пряча за серебряный оклад божьей матери справку краскомов.

Рейд дал тот результат, о котором мечтало командование Южного фронта. Он показал, что казачество навоевалось, и если не принудительная мобилизация, оно будет вполне лояльно к Советской власти. Конечно, зря эта новая власть лишает их, казаков, привилегий, которые не были манной с неба: сколько казачьей кровушки пролито по прихоти царей! Почему же нельзя носить на шароварах красные лампасы, почему нужно хутора и станицы переименовывать в села и деревни, почему нужно отменять казачий круг и заменять его Советом?

— Ну, ну, станишники, — предупреждал на сходах Семен Михайлович, — глядите, вам виднее. Советская власть все это вам предлагает в порядке совета. Ежели вы не согласны, посылайте ходоков в Москву, к Ленину. Он — человек мудрый, рассудит все по справедливости. А вот как рассудит господин Деникин, это еще бабушка надвое сказала.

— А ты нас не стращан, — неслось в ответ, — поживем — увидим.

— Глядите, братцы, как бы поздно не было.

На том обычно и кончался круг. Молодые, кто тайком, кто в открытую, записывались в красную кавалерию и шли дальше, чтобы разделить нелегкую участь борцов революции, а кто постарше — оставались выиграть время, выждать, авось «перемелется — мука будет».

Но выходило, что выжидать было нечего. Оказалось казачество между молотом и наковальней. Иные и рады были примкнуть к Буденному, но дивизия под напором белых отходила от Маныча к Салу и дальше, к Царицыну. Если бы казаки поддержали единодушно Буденного, не удалось бы Деникину собрать по Дону и Кубани армию, способную тараном переть на Царицын.

Помнился бой под Константиновской. Генерал Павлов, не сумевший удержать станицу, вынужден был уйти с остатками дивизии в степь.

Заняв оборону на нравом берегу незаметной речки Тишанки, буденовцы решили дать передышку коням. Уж больно жалко было им глядеть на них. У некоторых, что называется, живот прирос к синие. А кругом разливанное море степных трав, и кони с удовольствием всю ночь хрумтели житняком и пыреем.

Буденный не бросился догонять Павлова еще и по той причине, что кадеты, убежав за реку, взорвали мост.

Искать ночью брода оказалось делом дохлым — вода, бурля, почему-то быстро поднималась, словно где-то вверху кто-то разорил плотину.

А на зорьке, не успели буденовцы проснуться, как ударила по станице батарея с противоположной стороны. Тревожно заржали в лугах стреноженные кони, бросились врассыпную коровы, только что выведенные из станицы. «В ружье, в ружье!» — призывно звали трубачи.

Прибежал к передовым секретам Буденный, а те ничего сказать не могут: не видели, когда к белым подошла батарея, где она расположилась, кто и откуда ведет коррекцию огня. Впору отходить в степь.

А тут, откуда ни возьмись, два подростка свалились в окопчик. Один рыжий, другой чернявый.

— Дяденьки красноармейцы, — сказал тот, что повзрослее, с рыжими вихрами. — Мы у барина Тищенко подпасками работаем. Когда выгоняли стадо, видели, два казака лезли на колокольню кирхи.

— А пушки где у них? — спросил Буденный.

— Не видали, — честно признался рыжий.

— Должно быть, за садом, — подумав, высказал догадку черня вый.

— Ну, спасибо вам, пацаны, — поблагодарил нежданных разведчиков комдив. — А теперь мотайте отсюда.

— Да куда же мы? — вскинулся старший. — Мы с той стороны. Нам обратно нельзя. Запорют…

— Как — с той стороны? — удивился Семен Михайлович. Перелетели или перепрыгнули, что ли?

— Да нет, — рассудительно ответил тот же малец. — По дамбе старой мельницы. Вон за тем мыском, — начал он обстоятельно объяснять комдиву, — когда-то была водяная мельница Медведева. А теперь там осталась такая горбина. Вот мы по ней и прошли.

— А ну, Дундича ко мне! — приказал Буденный бойцу из охранения.

В это время белые перенесли огонь из центра станицы на окраину, поднимая столбы грязи и пыли над садами и огородами.

— Очумели, что ли, проклятые кадеты! — выругался Семен Михайлович, злясь на незадачливых батарейцев, сокрушающих деревья. — Или что заприметили?

Обрызганные росой листы вперемешку с цветами вмиг скручивались от смрадной взрывной волны, безжизненно падали к ободранным осколками комлям. И привыкшие к крови и смерти бойцы с тоской и грустью смотрели на гибель яблонь, абрикосин, дулин, словно прощались с добрыми, верными друзьями. «Чувство жалости почему-то всегда резче проявляется весной, — подумал Семен Михайлович, сцепив челюсти в злобе на тех, кто ничего не щадит на этой земле. — Потому, должно быть, в такую пору тянет людей к себе земля. Сейчас бы пахать, боронить, сеять, в садах и на огородах возиться, с девчатами любовь водить, песни играть…»

Размечтавшись, Буденный даже не заметил, как волна памяти унесла его в родную Платовскую. Там ведь тоже богуют кадеты. От них, кроме лиха, его землякам ждать нечего. И сады небось если не снарядами, так топорами срубили. А сколько куреней порушено, отметил он, увидев взлетевшую в небо камышовую крышу летней кухни, сколько сирот оставлено. С дремучей тоской глядел комдив на пацанов, с нетерпением ждущих того Дундича, который должен что-то сделать, чтобы батарея замолкла.

Семен Михайлович за эти месяцы несколько раз задавал себе вопрос, почему он так привязался к белобрысому горцу из неведомой ему Далмации, который в анкете пишет, что он хорват, а называет себя сербом. Правда, язык у них почти одинаковый, как, скажем, у иногородних и казаков. А все княжества хорватские, далмацкие, македонские входят в состав королевства Сербия. Так ведь и российские славяне называют себя за кордоном русскими. И с именами у него не все ясно. Сам себя называет Иваном, и земляки зовут то Алексом, то Милутином или Томо. И он на все откликается. Но в анкете написал «Иван». Анкета заверена председателем федерации интернационалистов Мельхером. Мужик этот очень серьезный. Км у можно верить. Впрочем, и на деле проявил себя Дундич лучшим бойцом дивизии, хотя воюет в ней с конца прошлого года. Лихостью в атаке мил ему этот джигит, находчивостью в разведке, беспрекословным исполнением боевого приказа, а уж как о товарище и говорить не приходится. Последним патроном поделится. И еще за одну черту характера любил Дундича Буденный: если знает, что предстоит разведка или серьезная операция, хмельного зелья ни грамма не примет. Тут ему хоть кол на голове теши — не пригубит.

«А корректировщики, видать, действительно сидят на колокольне, — со злостью подумал комдив, наблюдая, как взрывы, миновав сады, медленно приближаются к окопу охранения. — Может, надо быстрее уносить отсюда ноги?» Очевидно, такая же мысль пришла и к бойцам: они взглянули на комдива, как бы прося разрешения на перемену позиции. Буденный кивнул. Но первый же боец, побежавший к реке, был накрыт взрывом.

Сидеть в окопе тоже было опасно, потому что снаряды начали рваться совсем рядом. Мальчишки, упав на дно окопа, вытряхивали из давно не стриженных вихров песок, отплевывались вонючей пылью, и, глядя на них, Буденный сказал:

— Ну, хлопцы, если сейчас нас не накроют, бежим вон к тем воронкам.

Как будто сердцем чуял комдив, что, останься они чуть-чуть дольше в окопе дозора, и костей их не соберут. Уже сидя в воронке, видели, как снаряд разворотил укрытие. Как только очередной окоп передового охранения был накрыт, пушки снова начали бить по противоположной околице станицы, наверно видя гуртующихся конников.

В короткие промежутки между выстрелами и разрывами со дворов и с улиц Константиновской до берега долетали голоса взводных и эскадронных, вопли женщин и плач детей, злая ругань мужиков, тревожное ржанье и редкие винтовочные выстрелы. И вот эти выстрелы больше всего беспокоили Семена Михайловича. Хорошо, если выстрелами добивали раненых лошадей или какую другую животину пли пытались снять с колокольни наблюдателя. А если кто-то из кадетов, затаившись на чердаке, бьет нашим в спину, а того хуже, если казаки обходят с тыла?

И еще думал Буденный, что долгое отсутствие Дундича может быть связано с двумя обстоятельствами. Мог не добраться до штаба нарочный. Или, скажем, получил Дундич приказ, но не смог его выполнить. Но больше всего его душу терзало бедовое предчувствие обхода дивизии. Может, здесь-то кадеты бьют из пушек, отвлекая внимание? И пока снаряды крушат все подряд на берегу и на улицах, генерал Павлов, собрав за ночь свою кавалерию, перешел речку в известном ему месте и ждет удобного момента, чтобы всей мощью навалиться на дивизию красных, причинивших за время рейда столько урона армиям Деникина и Врангеля, сколько они не понесли и на переднем крае.

— Ну вот что, орлята, — сказал Буденный пастушкам, — сейчас бегом за мной в леваду. А ты, — обратился к дозорному, — следи в оба. Если кадеты сунутся с того берега, давай красную ракету. Посиди немножечко один. Кого встречу — пришлю тебе в напарники.

— А если Дундич объявится?

— Я его по дороге перехвачу. Ну, а вдруг разминемся, передай: пусть подумает, как у кадетов батарею забрать.

Самое худшее предчувствие Буденного оправдалось: белые, получив подкрепление, решили, обложив дивизию, прижать ее к речке и здесь уничтожить. А чтобы красные не смогли перебраться на противоположный берег и ни при какой погоде не навели переправу, установили в прилеске батарею, а вдоль садовой ограды несколько пулеметов.

К тому времени как Буденный добежал до штаба, где уже не на шутку встревожились его отсутствием, Ока Иванович Городовиков принял решение: занять круговую оборону и держаться до темноты, которая позволит, прорвав кольцо, скрыться в степи под покровом ночи. Это был не лучший вариант, но другого в такой горячке никто не придумал. На окраины были стянуты все тачанки, полки, по левадам и балкам срочно рыли окопы.

Как и подумал Буденный, его нарочный не добрался до штаба, и потому Дундич вместе с командиром полка Стрепуховым готовился к отражению атаки конницы белых, укрытой в сосновом бору.

— Верное решение, но не до конца, — сказал Семен Михайлович, выслушав торопливый доклад своего зама. — Попробуем скрытно перебраться за речку, отбить батарею и лупануть по кадетам. Думаю поручить это Дундичу. Я к нему, ты на правый фланг, — приказал он Городовикову, а ты, Степан, палец уперся в грудь начальника штаба Зотова, бери на себя центр.

Он легко вскочил в седло, хотел было дать шпоры Казбеку, но в это время к нему бросились пастушки.

— Дяди Буденный, нам куда? — спросил чернявый, который, как успел отметить про себя Семен Михайлович, был побойчее своего дружка.

— Идите помогайте поварам, — принял он мгновенное решение, заметив под ветлой полковую кухню, попыхивающую дымком.

Дундича комдив нашел на гребне взлобка, откуда он разглядывал позиции белых. Когда тот доложил обстановку, Буденный сказал:

— Мы тут сами управимся, а ты бери своих орлов и любой ценой переправься за речку, захвати батарею и поверни ее на кадетов. В штабе два пацана сидят, они знают, где брод!

Незаметно подкатив две тачанки к зарослям терновника, Дундич приказал ударить по другому берегу, а сам с разведчиками рванулся к месту, указанному подпасками. Давняя дамба старой водяной мельницы сослужила добрую службу. Белые не могли даже представить, что красные решатся на такую дерзость и попрут прямо на их пулеметные гнезда. Но огонь двух тачанок отвлек на какое-то время их внимание от берега. Они даже подумали поначалу, что это кто-то из своих, пробившись через станицу, вышел к речке. Откуда красным известно, что именно в этом месте брод? По когда они увидели рядом с всадником в малиновой гимнастерке подростка в синей рубахе, поняли: кто-то из местных открыл красным секрет.

На колокольне заметили грозные вспышки клинков над головами всадников и срочно перенесли огонь пушек к береговой круче. Снаряды взбурлили речку, черные султаны взметнулись перед садом. Но уже ничто не могло остановить бешено скачущих коней. Поняли белые, что дали промашку, перебросив всю кавалерию на другой берег в надежде на легкий успех, который им обеспечит внезапность.

Конь Дундича в несколько прыжков вынес его прямо к пулемету, замаскированному в высокой траве под черными осокорями. И если бы пулеметчики не растерялись, нажали на гашетку, неизвестно, чем бы закончился этот дерзкий бросок. Но счастливая звезда удачи и на этот раз спасла Дундича. Теперь, оказавшись за спинами пулеметчиков, он не рубил их, не расстреливал из нагана, а лишь гнал впереди себя с поднятыми руками.

Проскакав до самого фольварка, Дундич понял, что белые оставили батарею без прикрытия. Поэтому он велел Шпитальному, Князскому и Негошу собирать пленных, а сам с остальными поскакал прямо на орудия. Прислуга, не отстреливаясь, побежала к лесу. Офицер, размахивая револьвером, что-то кричал, требовал, но солдаты обегали его, устремляясь в самую чащу.

Дундич направил своего Мишку на офицера. Тот, почуяв опасность, укрылся за щитом пушки и попытался выстрелить. Дундич, бросив коня влево, с оттягом опустил шашку. Клинок, задев плечо офицера, врезался в сталь щита. Посыпались искры, раздался скрежет металла и вопль раненого. Конец шашки отлетел к ящикам со снарядами. Досадливо сплюнув, Дундич поскакал за убегающими, призывая их остановиться.

— Не стреляй! — кричал он своим бойцам, размахивая наганом. — Стойте! Стойте!

Но прислуга жалась к стволам сосен. Наконец Иван Антонович догнал бородача и, огрев его вдоль спины ременной плеткой, свирепо приказал:

— Стой, сволочь!

Тот скорчился и присел, потянув вверх руки.

— Не решай жизни! — заканючил батареец.

Но Дундич, не обращая на него внимания, устремился дальше, требуя от остальных бросить оружие и остановиться. Когда конские морды уперлись им в спины, обдавая жаром и ошметками пены, кадеты остановились. Не дав опомниться, красный командир велел немедленно повернуть назад и занять место у пушек. Но белые, со звериной опаской глядя на разъяренных красноармейцев, не двигались с места.

— Кто старший? — спросил Дундич, соскакивая с седла. — Ты старший? — ткнул плеткой мордастого фельдфебеля.

— Их благородие, — трясущимися губами прошептал тот. — Остались там, — махнул рукой в сторону батареи.

— Их благородие вознеслись туда, — вздернул карабин к небу Николай Казаков.

Фельдфебель стянул папаху, перекрестился.

— Стало быть, я теперь.

— Тогда вертайся к пушкам, — не давал ему опомниться Дундич. — Как можешь быстро-быстро.

— Дозволь дух перевести, — осмелел батареец, видя, что красные не собираются их расстреливать.

По-человечески Дундичу было жалко этих загнанных до пота, до одышки людей. И в другое время он разрешил бы им даже присесть, прилечь. Но не теперь. Тут каждая минута могла стоить жизни. И еще — ведь Буденный очень надеялся, что Дундич захватит батарею. Развернет ее против белых.

— Нет, дядя, — решительно воспротивился этой просьбе Дундич. — Отдохнешь потом. А сейчас — давай к пушкам.

Поняли белые, чего от них добиваются, переглянулись. Тут палка о двух концах: не подчинишься — уложат на месте, цацкаться не станут, исполнишь приказ, вернется генерал — трибунал обеспечен. Тут есть над чем голову поломать.

Тяжело дыша, побрели солдаты обратно. Ноги их еле поднимались от земли. Пройдут немного и снова переглядываются: не очень ли торопимся? Кажется, раскусил их уловку Дундич, сказал:

— Стойте.

Остановились.

— В шеренгу по два становись! — скомандовал Дундич. — У кого есть фабрика или завод — два шага вперед! Нет таких? У кого конные заводы, два шага вперед. И таких нет? У кого свои хутора и поместья…

Говорил Дундич, шагая вдоль строя и внимательно вглядываясь в изумленные лица артиллеристов. Те понуро смотрели на краскома: издевается, должно быть. Нашел богатеев.

— Значит, нет среди вас эксплуататоров? — угрожающе прозвенел сердитый голос Ивана Антоновича. — Какого же черта вы так усердно служите буржуям и генералам? Я могу очень просто обойтись без вас (тут он явно схитрил: из его отряда никто не мог обращаться с пушками). Поставлю своих орлов, а вас в расход. Но если вы не добровольцы…

— Нет! Не добровольцы, — дружно загудели пленные. — Мы мобилизованные. С нас подписку взяли.

— Какую подписку?

— Если мы того, значица, — начал объяснять за всех бородач, — то наши семьи того.

Дундич понял: эта остановка может легко превратиться в бесконечный митинг, но и гнать батарейцев под дулом карабина ему не хотелось по той простой причине, что подневольный воин уже не воин. А эти черти тем более могут провести буденовцев — будут лупить в белый свет как в копеечку. К одному орудию может встать сам Дундич. Он кое-что соображает в этих панорамах и буссолях, не забыл в артиллерийских мастерских. А к другим кого поставить? Эх, знать бы, давно обучил бы ремеслу наводчика троих-пятерых. А теперь вот возись со всякой контрой.

— Вы понимаете, — укоризненно глянул на артиллеристов Дундич. — Советская власть отдает вам все. Все, что есть на земле. А вы против этой власти.

— Мы б за нее горой, да только где она, мил человек? — выдвинулся вперед бородатый. — Вы нонче — тут, завтра — там, а нам куда податься? Была у нас в хуторе Советская власть. И что же она дала мне, к примеру? Да ничего, а господин Деникин обещает в случае победы и землицы прирезать, и коровенку лишнюю дать, и от продразверстки ослобонить…

«Да, — огорченно подумал Иван Антонович, слушая откровенно казака. — Этак он не то что не перейдет на нашу сторону, еще кого из наших к себе перетянет. Ишь, корову ему пообещали…»

— А где Деникин корову для тебя возьмет? — вдруг оживился Дундич. — Может, у князя или графа какого отнимет?

Артиллерист виновато-хмуро ухмыльнулся: знает, этого не произойдет ни при какой погоде. Понял его ухмылку и Дундич.

— То-то. Борода большая, а ума мало. У твоего же брата бедняка заберет. Тебе радость будет?

Насупились батарейцы. Горько им слушать такой упрек. Что они, разбойники какие, чтоб своих односельчан грабить? А с другой стороны, куда ни кинь — везде клин. Где действительно генералы наберут столько скота, что обещают своему воинству? Тут есть над чем покумекать. Допустим, уговорил их этот добрый и неглупый горец, и они согласились встать к орудиям. Так ведь наступает не Красная Армия, а — белая. Весь донской округ в их руках, вся Кубань, к Салу идут, там до Царицына рукой подать. Бог даст, к осени и в белокаменную вступят. Нет, тут с кондачка не решишь.

— Ну, так пойдете? — еще раз спросил Дундич. — Ты что молчишь? — спросил он фельдфебеля, заметив, что все пленные косятся на него.

— Я как все, — развел руки старый служака.

— Ты не хитри, Ерофей, — сказал в сердцах стоящий за ним артиллерист. — Ты теперь наш командир. Как скажешь…

— Вот это другой разговор! — обрадовался Иван Антонович, решивший в случае чего не церемониться с фельдфебелем.

Тот, очевидно, почуял настроение красного командира, поежился и, набычась, выдавил, точно горло сжала удавка:

— Я что ж, я понимаю…

— Идешь или нет? — подкинул и поймал наган Дундич.

— Иду… — не сказал, а выдохнул младший чин, но тут же словно опомнился и попросил: — Но в случае чего вы нас не покидайте, с собой забирайте. Так я гутарю, станишники?

— Верно! Так! А как иначе, — дружно загомонил строй.

— Давай в станицу! — приказал Дундич ординарцу. — Пусть Буденный быстрее отрывается и отходит к речке.

Казаков, забравшийся на колокольню, видел, что павловцы, спешившись в полверсте, стали подходить к буденовцам скрытно. И и это время из-за реки ударила батарея. Но только по позициям спешенного белого дивизиона.

Николаю было отлично видно, как первые же снаряды огненно-дымовой завесой отгородили белых от красных. Он тут же дал новые координаты. Второй залп пришелся в основном на коней и коноводов, притаившихся в балке. Казаки бросились к лощине, ловя мечущихся коней.

Теперь буденовцы, кажется, поняли, что батарея бьет не по ним. Но, вскочив в седла, они все-таки не бросились вдогонку. Очевидно, думали: чем черт не шутит, а вдруг промашка у батарейцев? Ждали третьего залпа. И он громыхнул над цветастой, как расписная шаль, степью, отгоняя белых от станицы. Наконец-то красные окончательно поверили в свое спасение и устремились на врага.

А Казаков уже наводил артиллеристов на новые цели: белый эскадрон, прорвав цепь в центре, устремился к реке, к тому самому месту, где переправился отряд Дундича. Тут батарея ничего не могла поделать, хотя Николай отчаянно вопил сверху:

— На плотину! На плотину!

Дундич понял, чем терзается разведчик, и крикнул ему, указывая за станицу:

— Гляди туда!

Белоказаки не успели подъехать к старой затопленной дамбе, как в упор ударили три пулемета, хорошо замаскированные в садовой зелени. Теперь белые рванулись вверх по реке. Очевидно, там бы;: брод. Ведь где-то павловцы переправились ночью. Если им удастся прорваться, думал Иван, натворят они бед. Надо не допустить их к броду.

И он перенес огонь батареи на кромку берега. Снаряды разорвались впереди конников, и, поняв, что посажены на мушку, те рванулись через огороды и сады на улицы станицы, но наперерез им шел полк, ведомый Буденным. Сзади теснили белые. Ситуация была самая нелепая. Дундич ничем не мог помочь своему комдиву. Оставалось лишь ждать и надеяться, что Буденный сомнет остатки эскадрона и оторвется от преследователей хотя бы на сотню метров, дав возможность прикрыть его огнем батареи.

Схватка была короткой. Не сдержав натиск, белые рассыпались по переулкам и базам, дав возможность полку подойти к берегу. И в это же время с противоположной стороны вновь заработала батарея, рассеивая лавину белых.

Почуян поддержку артиллерии, красные все чаще бросались в контратаки, оттесняя павловцев в степь. Из края на край станицы метались тачанки, там и сям преграждая путь белым. И в каждом таком броске им помогала артиллерия.

Дундич, бегая от пушки к пушке, восторженно вопил:

— Так их! Круши контру!.. Никакой пощады врагам мировой революции!

Через полчаса фельдфебель, показывая на разбросанные порожние ящики из-под снарядов, заметил:

— В таком темпе будем крушить, скоро сами сокрушимся…

— Больше нет? — удивился Иван Антонович.

— Здесь все, что привезли с собой.

— Где есть?

— В Богаевской.

— Далеко?

— Не дюже. Но там полная дивизия Улагая, — предостерег фельдфебель, почуяв в вопросе опрометчивое желание красного командира совершить заманчивый рейд в Богаевскую.

К счастью, этих полчаса хватило на то, чтобы окончательно рассеять белогвардейские эскадроны, заставить их снова отступить в степь и дать возможность буденовцам уйти в противоположную сторону.

Когда эскадроны переправились на другой берег, Семен Михайлович подошел к батарее, крепко обнял Дундича, поблагодарил артиллеристов и с тяжелым вздохом сказал:

— Пушки придется сбросить в речку.

Батарейная прислуга приуныла. Значит, обманул их этот, в малиновой гимнастерке. Раз орудия бросят в речку, артиллеристы останутся не у дел. Конечно, кто к седлу привычный, может попроситься в кавалерию. Но таких раз, два и обчелся. Уловил их настроение Дундич и смело возразил Буденному:

— Нет, товарищ комдив, не будем бросать пушки в воду.

У Семена Михайловича даже усы вздрогнули: опять партизанщина. Мало обоза, раненых. Еще эти железяки повесить на шею.

— Они же нам помогли, — не понял Дундич раздраженности Буденного.

— Я уже сказал спасибо, — чуть возвысил голос Буденный. — Снаряды вот-вот кончатся, а тогда что с ними будешь делать?

— Семен Михайлович, — умоляюще взглянул в глаза комдиву Дундич, — я им слово дал, что не брошу.

— Батарейцев не бросим. Кто хочет, идите ко мне, — обратился Буденный к артиллеристам. — Кто не хочет, ступайте по своим куреням. Вот такая вам от меня милость.

— Не могем мы, дорогой товарищ Буденный, — высунулся из строя фельдфебель. — К седлу мы не привычные, а по куреням… Ежели б там ваша власть была… Так что ты уж нас или забирай со всеми причиндалами, или… кончай зараз.

— Ну, ну, ты… что, — опешил комдив, не найдясь, как назвать служивого с желтыми лычками на черных погонах. — Раз товарищ Дундич слово дал, как же я могу? А чтоб никому не было накладно, — хитро сощурил он насмешливые глаза, — передаю вам, пушкари, своего лучшего разведчика.

Дундич рванулся к Буденному, хотел что-то объяснить, но комдив выпадом руки остановил его и заставил молча дослушать.

— Был он моим лучшим разведчиком. Надеюсь, будет вам таким же командиром.

— Покорно благодарим! — в один голос выкрикнули артиллеристы.

— Бели уж он вас сумел заставить лупануть по своим в такой критический момент, то представляю, что вы натворите теперь, когда мы принимаем вас в нашу Рабоче-Крестьянскую Красную Армию, — торжественно закончил короткую речь Буденный.

А Дундичу, который все еще стоял опешив, силясь осознать, за что он так жестоко наказан, сказал:

— Ты в дивизии, Иван. Тут всего шесть полков, двадцать четыре эскадрона. Весь на виду — какие могут быть «хочу — не хочу»? — И, отсекая лишние вопросы, подал команду: — Товарищ Дундич, готовьте батарею к переходу.

И тотчас прозвучала новая команда:

— Поэскадронно готовсь! Головным идет Ока Иванович. Замыкаю я.

Когда Семен Михайлович, стоя в тени развесистого вяза, глядел на проходившие части, он обратил внимание на горестный, прямо убитый вид Дундича. Тот ехал и как-то странно качал головой, словно убаюкивал свою боль-обиду. «Наверно, зря так сделал, — осудил себя комдив, — Он ведь признавался как-то, что милее коня для него ничего нет. И только смерть вышибет его из седла. А кого еще можно назначить? Он в ружейной мастерской, говорят, работал. Стало быть, какое-никакое понятие о железках имеет. Ну что уж так переживать? Не на веки вечные. Снаряды кончатся, сам бросит пушки где-нибудь в степи. А может, в Царицын доставит. Там-то она, эта батарея, считай, по горло нужна. Примут такой подарок с великой радостью». И эта мысль вдруг заставила его негромко окликнуть Дундича:

— Погоди, Ваня!

Дундич спрыгнул со своего рыжегривого Мишки, еще сохраняя на лице обиду, остановился возле Семена Михайловича, всем видом показывая покорность начальству.

— Слушай, браток, — заговорил Буденный, не замечая обиды новоиспеченного комбата. — Чего я надумал: привезти эту треклятую батарею в Царицын. Она ж там дороже золота.

Комдив заметил, как от его слов на бледном лице Дундича проступили пятна, а голова, опущенная на грудь, стала медленно подниматься. Значит, не зря товарищ комдив думал, как бы утешить своего лучшего разведчика. Вот ведь, на глазах оживает человек. Метко народ придумал: слово ранит, слово лечит.

— А я что предлагал? — одухотворилось лицо Дундича. — Батарейцы — красота, снаряды у кадетов отобьем.

— Вот то-то же, — нарочито-упрекающе заговорил Семен Михайлович. — Кому, кроме тебя, я мог поручить эту задачу? А ты — в амбицию! — Он помолчал, потом добавил: — Глядишь, еще награду какую-нибудь нам с тобой за пушки дадут.

— Хорошо бы шашку! — как-то само собой вырвалось у Дундича.

Надо сказать, что с шашками ему не везло. С той поры, когда прошлой осенью возле Орловки поломал он свой дамасской стали клинок, сколько у него их перебывало, а он чувствовал, что все не то. Или тяжелая, или легкая. В эфесе и то ни изящества, ни красоты, словно делали шашку в насмешку над тем, кому она достанется. А впрочем, так, наверное, казалось мнительному Дундичу. Другие же воевали с подобными клинками, и ничего, не жаловались.

— А мне бы, — в тон ему помечтал Семен Михайлович, — на каждый взвод по тачанке. А про твою шашку я уже давным-давно в Москву написал. Говорю: есть у меня такой рубака, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Да вот незадача — нечем ему кадетов крушить. Какую ни возьмет сабельку в свои богатырские руки, она точно ивовый прут. Так что думаю, дорогой братишка, делают в Москве для тебя необыкновенную шашку. Глядишь, приедем в Царицын, а она там дожидается тебя.

Так и не понял Дундич, серьезно говорил комдив или балагурил на радостях, что их короткая размолвка растаяла. Но где-то в тайнике души хранил надежду заполучить наконец добрый клинок.

С боями и потерями выходила дивизия из тылов Кавказской армии. Но в этих походах, дерзких ночных вылазках, дневных схватках закалился дух буденовцев, отточилась их храбрость, умножилась беззаветность. И стало ясно Буденному, если командование Южного фронта бросит сейчас на этот участок хотя бы еще одну кавалерийскую дивизию, остановят они врангелевцев, идущих на Царицын. И писал, и телеграфировал в штаб фронта Буденный, но оттуда — ни звука. А когда дивизия наконец пробилась к городу, ее встретили как спасительницу. Здесь никто не думал, что дивизии удастся после двухмесячного рейда по тылам белых возвратиться в Царицын.

На Александровской площади состоялся парад, на котором особо отличившимся полкам вручили Красные знамена, а бойцам и командирам — боевые награды. Дундича не было на площади. Он прощался со своей батареей, которая впоследствии, вопреки всему, не только не уменьшилась, а даже увеличилась на три орудия, отбитых у кадетов возле Аксайской…

Передавая батарею командиру артиллерии Южного участка, Дундич сказал:

— Верю, что не подведут!

— Уж если там не подвели, — ответил за комбата бородатый батареец, пришедший с ним из Константиновки, — здесь костьми ляжем, но контру остановим.

Только к вечеру добрался Дундич до штаба дивизии. Вошел в комнату и сразу обратил внимание на какую-то торжественность: все приодеты в новое, чистое, отутюженное, над карманами гимнастерок яркие банты. Он быстро стащил с головы папаху, стряхнул ею пыль с галифе и голенищ.

— Проходи, Ваня, вот сюда, — указал Семен Михайлович место в центре комнаты, а сам поднялся, шагнул к бурке, лежавшей на диване, пощупал что-то под ней и только после этого сказал: — Дорогой товарищ Дундич! Сегодня наш председатель ВЦИКа, а по-буржуйски — президент, значит, наградил особо отличившихся конников. И для тебя он подготовил подарок и просил вручить.

Семен Михайлович достал из-под бурки сверкнувшую никелем шашку, которая, как почудилось Дундичу, при прикосновении к ней издала неповторимый звон.

Буденный протянул оружие Дундичу.

— Погляди, подойдет? — спросил то ли с намеком, то ли действительно имея возможность заменить на другую.

Иван Антонович прикоснулся к эфесу и сразу почувствовал, что рукоятка точно прилипла к ладони и каждая складка ее так улеглась между пальцев, будто делалась шашка по слепку Дундичевой руки. И все было в самый раз — и линия лезвия, задиристо приподнятая, была именно такой, какой должна быть, а канавка, сбегающая сверху вниз, не бросалась в глаза глубиной, но придавала плоскости тонкое изящество. Но главное, что поразило Дундича, это надпись, выбитая по верхней кромке: «Бесстрашному и преданному борцу революции». Конечно же такую надпись можно было сделать только по просьбе комдива и только для него.

А Буденный, протягивая ножны, отделанные черным серебром, растроганно говорил:

— Это дорогая награда, Ванюша. От самого президента. Цени!

Он обнял и прижал к себе смущенного Дундича, который долго не отрывал лицо от прохладной эмали первого ордена комдива.

Духовой оркестр

Дивизия Буденного выходила из глубокого тыла белых. Выходила с боями по стенному весеннему бездорожью. И в такое тяжелое время, накануне праздника Первого мая, из дивизии исчез отряд разведчиков, которым командовал Дундич. Исчез не ночью, не в тумане, а средь бела дня.

Недалеко от станицы Аксайской дивизия наскочила на сильный заслон Улагая.

Генерал был в ярости, что Буденный со своей конницей разрушил все его планы. Вместо того чтобы идти победным маршем на Царицын, ему пришлось целый месяц гоняться за неуловимыми эскадронами буденовцев.

Прошло чуть больше года с того времени, когда небольшие отряды красных партизан Думенко и Буденного, объединившись, дали войску генерала Краснова первый бон. Лютая была сеча. Не выдержали белые и отступили.

Весть о первой победе красных облетела хутора и станицы. Поверили бедные казаки и иногородние, что можно бить великолепных наездников, можно побеждать обученных военным науками офицеров. И потянулись к Буденному не бойцы-одиночки, а целые отряды вооруженных казаков. Особенно много было среди них молодых, вчерашних фронтовиков-окопников. К лету восемнадцатого уже несколько полков сражались под красными знаменами. Осенью объединились в бригады. А зимой Реввоенсовет республики на Царицынской площади отмечал боевыми наградами первых героев Первой кавалерийской дивизии Красной Армии. Куда бы ни бросало командование фронта эту дивизию, всюду она с честью и доблестью выполняла приказ. Вот и этот глубокий рейд по тылам белых снова прославил красную кавалерию.

Понимало и белогвардейское командование силу и мощь крупных кавалерийских соединений, потому и решился Улагай на генеральное сражение. Под Аксайской он расставил заранее свои эскадроны таким образом, что вся низина перед станицей охватывалась подковой. Сам же встал на холме возле ветряка с перебитыми крыльями. Тут и оркестр полковой поставил. Приказал капельмейстеру играть бодрые марши, а когда буденовцы, как суслики, разбегутся по степи, исполнить гимн «Славься, славься!».

Видит Буденный — не избежать открытого боя. На ходу провел совещание штаба. Договорились скрыть за колонной тачанки и идти прямо по дороге, а подойдя метров на сто, развернуться и выпустить тачанки вперед. Пулеметами пробить брешь и ворваться в ряды врагов. Комдив верил: улагаевцы не выдержат сабельного удара его бойцов.

— Сбор назначаю в Абганерово. После прорыва веем идти туда, — предупредил Буденный командиров эскадронов.

В молчании двигались конники на позиции врага. Только слышен был цокот копыт, лошадиный храп да звон сбруи.

Вот уже до первых рядов осталось триста, двести метров. Белые не стреляют, чего-то ждут. Тут закралась тревога в сердце Буденного: а вдруг Улагай тоже держит в загашнике пулеметные тачанки? Полоснут с фронта или флангов. Семен Михайлович посмотрел на своих заместителей выжидающе, словно спрашивал: не пора ли открыть карты? Но те продолжали скакать как ни в чем не бывало. «Молодцы, — с восхищенном подумал комдив. — Железные нервы у ребят».

А белогвардейские офицеры тоже выжидающе смотрят на генерала: не пора ли дать команду «Шашки вон!» и во весь аллюр устремиться на красных конников? Но Улагай, надменно сощурив и без того узкие глаза, всем видом дает понять, что надо учиться выдержке, надо действовать так, чтобы ни один буденовец не ушел из мешка. А для этого придется набраться терпения и подождать минуту-другую: пусть красные тылами втянутся в выстроенную генералом подкову.

Когда до белых оставалось каких-нибудь полторы сотни метров, Буденный взметнул шашку над головой, и тотчас по этому сигналу эскадроны разомкнулись, устремившись на фланги казаков, и вылетела вперед дюжина тачанок. Пулеметы хлестнули разом. Белые, не ожидавшие такого маневра, опешили.

От передового полка красных отделилась небольшая группа всадников и с криком, свистом, стрельбой помчалась прямо на холм, где на рессорных дрожках чего-то требовал, кому-то приказывал Улагай. Впереди отряда на рыжем коне скакал всадник, в котором Буденный без труда узнал Дундича.

Казаки не успели даже произвести дружный залп. Смятые лошадьми, они шарахнулись в сторону, в их рядах образовалась брешь. В нее, как вода в промоину, сейчас же устремился головной полк дивизии. И когда красные смешались с белыми и начался рукопашный бой, тут уж ни пулеметы, ни винтовки генерала не могли помочь.

Охрана, застигнутая врасплох Дундичем, еле успела отогнать дрожки с Улагаем к станице. Видя бегство генерала, полки беспорядочно начали отходить за реку. Музыканты тоже повскакивали в седла и — в степь. Думали, красные скоро отстанут, пойдут своей дорогой на Царицын. Потому и свернули подальше от станицы. Скачут версту, скачут вторую, а буденовцы висят у них на хвосте. Чтобы легче лошадям было, побросали музыканты барабаны, литавры и медные трубы: потом, мол, соберем.

«Ну, придворные капель-дудки! — рассердился Дундич, приказав подобрать инструменты. — Не помогут вам ни боги, ни генералы». И когда оркестранты спустились в широкую впадину, Иван Антонович вышел дударям наперерез, направил наган на капельмейстера:

— Стоп, или я тебя сниму с коня вот этой штукой!

Понуро ждут музыканты своей участи. А Дундич, подъехав, велел всем спешиться и разобрать свои инструменты. Но те глядят на капельмейстера и не двигаются с места.

— Для чего нам трубы на том свете? — сказал капельмейстер. — Ведь все равно сейчас всех в расход пустите. Говорили господа офицеры, что красные пленных не берут.

— Ну! — повысил голос Дундич. — Оглохли, что ли? Как господам генералам, так с великой радостью трубили, а как пролетариату послужить, так и слух пропал?

— Что ж, ребята, — сказал загробным голосом капельмейстер, — Потешим красных перед кончиной.

Разобрали музыканты инструменты. Ждут, мнутся. А Дундич думает: можно теперь идти в Абганерово, а может, сначала послушать, как исполняет оркестр «Интернационал»? Посоветовался с товарищами. Те тоже не прочь оценить способности пленников.

Видят музыканты, что красные не спешат с расправой, и в их душах затлела надежда. Уж очень добродушный вид у буденовцев. При таком настроении и винтовку на безоружного не поднимешь. Приободрился капельмейстер и спрашивает:

— Так чем прикажете вас потешить: «Камаринской», «Прощанием славянки» или «Амурскими волнами»?

Достал из полевой сумки толстую, затертую на углах тетрадь и протянул Дундичу.

— Выбирайте, господин товарищ.

Иван Антонович бегло перелистал страницы и спросил:

— «Интернационал» есть?

— Нет, такого в репертуаре не держим, — чуть придрогнул голосом капельмейстер.

— Может, без нот сыграете? — спросил Дундич, видя искреннее огорчение пленников.

Но те отводят глаза в сторону: мол, мотива не знаем. Уловил их настроение командир отряда и говорит:

— А если мы вам споем, а вы за нами сыграете?

— Давайте попробуем, — согласился капельмейстер, видимо понимая, что игра стоит свеч.

Ну, начали! — произнес Дундич и сам запел глуховатым баритоном:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов…

Кивком головы он призвал товарищей поддержать его. Они подхватили второй куплет:

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем…

Припев уже пели дружно, на подъеме:

Это есть наш последний и решительный бой…

Капельмейстер, шевеля толстыми губами, что-то записал в тетради. Дундич заметил, как во время пения подтянулись не только бойцы, но и пленные.

— Сильная песня, — согласился капельмейстер. — И слова, как пики, в тело вонзаются.

— А написал их не какой-нибудь бард, а простой столяр Эжен Потье. Слыхал?

— Брехня это, по-моему, — не поверил музыкант. — Это все одно, как если бы я взял да и написал ораторию, а ее по всему миру разучили.

— И напишешь еще, — подбодрил пленника Иван Антонович.

— Богом не дано. И консерваторию не кончал.

— Я тебе что пел: «Ни бог, ни царь и не герой…» Уразумел? Ну, давай еще раз повторим.

…А в дивизии переполох: пропал отряд Дундича. Приказывает Буденный: снарядить несколько групп и послать в степь на поиски. Может, ведет Дундич бой и нуждается в помощи? Поскакали группы в разные концы. Ищут час, другой — нет Дундича. Возвратились, доложили, что в одной балке встретили белых. Они что-то непонятное играют — то ли «Это есть наш последний…», то ли «Боже, царя храни…».

— Где они? — спросил Буденный, садясь на коня. — А ну покажите мне тех музыкантов.

Промчались всадники километра два по степи, видят: в ендове горит костер, над блескучими жаркими языками, словно светляки, роятся искры, а вокруг бойцы сидят. Золотятся в их руках медные трубы. И что-то волнующе-знакомое играют музыканты.

Приосанился комдив, подкрутил кончики усов и дал шпоры своему Казбеку. Подскакал, осадил разгоряченного дончака, соскочил на мочажину и защелкал плеткой по голенищам сапог.

— Ты что же это, партизанская твоя душа, сидишь тут и в ус не дуешь? — с ходу начал отчитывать виновника Семен Михайлович. — Может, там уже дивизию смяли и растерзали, а ты тут музыку слушаешь!

Понурил голову Дундич. Молчит. Знает вспыльчивый характер комдива: возрази, когда не прав, — сверх меры схлопочешь. Видел же он, что дивизия опрокинула улагаевцсв, потому и погнался за музыкантами. Конечно, за задержку он готов держать ответ. Но ведь какой подарок подготовил! Неужто не оценит Семен Михайлович?

— Ну, что молчишь, как статуя? — приблизился к Дундичу комдив. — А если бы тебя ухлопали тут? Герой какой нашелся! И вы тоже хороши, — грозно глянул на стоящих разведчиков. — Вшестером решили отличиться.

— Не отличиться, — посмел подать голос Иван Шпитальный. — Музыкантов решили приобрести.

— Ишь, купец выискался.

Уловив перемену в настроении комдива, Дундич сказал, что очень ему захотелось преподнести Буденному к Первомаю подарок: чтобы вышла дивизия на парад со своим оркестром, и непременно с «Интернационалом».

— Ну, тогда другое дело, — завеселел Семен Михайлович и сунул плетку за голенище сапога.

Оглядел музыкантов, потрогал трубы и барабан, удовлетворенно крякнул и сказал:

— Мне хлопцы донесли, что видели отряд, но только улаганский: он играл что-то непонятное, вроде «Боже, царя храни!», Я сразу сообразил, что это не белые. Ну какие, к дьяволу, беляки осмелятся на всю степь греметь. До этого только наш Дундич может додуматься.

Генеральская уха

Коноводом у Дундича давно уже служил Яков Паршин. Слыл он в полку человеком рассудительным, бережливым и мастеровитым. В передышках между боями брал в руки шило, дратву и открывал сапожную мастерскую. При случае умел не хуже повара приготовить солдатский обед. А кроме всего прочего, берег гардероб Дундича, в котором было немало разных белогвардейских мундиров, погон штабе-и обер-офицеров, орденов и медалей разных держав — русских, немецких, французских. После каждого боя гардероб пополнялся и обновлялся заботливым Паршиным. Надо сказать, что и в бою он не отставал от своего командира.

Однажды Яков проявил такую находчивость, о которой долго вспоминали буденовцы.

Было это в начале лета девятнадцатого года. Дивизии Врангеля и Улагая шли на Царицын. Красная Армия отступала. По заданию командования буденовцы сдерживали белых. Ни днем, ни ночью не знали красные передышки. В бригадах кончались патроны, иссяк харч, в походных лазаретах скопилось много раненых и больных, а тут еще в каждой станице, в каждом хуторе подстерегали засады.

Пусть мелкие, но неприятные. Чтобы меньше терять бойцов, Буденный приказал днем уходить в балки, а ночью внезапно нападать на гарнизоны белых и отходить к Царицыну.

Как-то утром приходит Дундич в полк от комдива Городовикова и говорит, что в дивизии совсем кончается провиант и нужно разведать в ближайших станицах и хуторах наличие у богатых казаков хлеба и фуража.

Для операции отобрал Дундич с десяток бойцов. Скрытно подошел отряд к степной речке Аксай — притоку Дона. Только сунулись к стене камыша, увидели скачущих к реке белых.

Резво и беззаботно подъехали те к берегу, спешились, а двое, как на учениях, швырнули гранаты. Да так далеко, что возле камышовой чащи раздались глухие взрывы и поднялись над рекой высокие фонтаны воды.

Дундич решил, что белые обнаружили отряд, и уже поднял наган, чтобы ответить врагу, но в это время сильная рука Паршина отвела его в сторону.

— Не торопись, командир. Видишь, кадеты решили ухой нас угостить.

Не понял Дундич, смеется над ним боец или серьезно говорит, но стрелять не стал. Посмотрел на воду, а там плывет вверх брюхом оглушенная рыба. Казаки разделись, залезли в воду, фыркают, балагурят насчет генеральской ухи и собирают в мешки рыбу, которая покрупнее да пожирнее. А мелочь плывет вниз по течению к мосту.

— Ах, поганцы, — ругнулся Паршин, — какой частик бракуют.

— Не горюй, Яша, — успокоил его командир. — Сейчас заставим всю выбрать.

Приказал он своим бойцам незаметно продвигаться к мосту и оттуда неожиданно ударить по рыбакам, а Паршин снова его попросил:

— Не торопись, командир. У них там и на эскадрой не хватит. Пусть еще порыбалят.

— Вдруг уедут? — засомневался Дундич.

— Не уедут, — уверил Паршин. — Вон только подвода за уловом идет да приемщик едет.

Высыпали казаки рыбу в повозку, радуются удаче, просят у подъехавшего есаула по чарке самогона, а есаул перебрал рыбу и начал бранить казаков за нищенский улов и за то, что не поймали они ни одной благородной рыбы. Приказал сделать еще заход и непременно изловить царскую рыбу — стерлядку.

Услышал приказ Паршин, подмигнул своему командиру, а когда увидел, что из станицы выехали еще две подводы — одна походная кухня, а вторая бричка, доверху чем-то груженная, аж руки от удовольствия потер.

Между тем казаки бросили еще две гранаты, снова полезли в воду. Теперь уже молча собирали они свою добычу. Отбирали самых крупных сазанов. А стерлядки, как назло, ни одной не попадалось.

Тут уж бойцы радостно заулыбались, поняли: придется белым еще заход делать. А то что же за генеральская уха без красной рыбы. Так и оказалось. Не захотел есаул варить уху без стерлядки, велел еще раз попытать счастья, а подъехавшим казакам приказал расстелить брезент под ивами, расставить тарелки, бутылки, стаканы, нарезать хлеб, зелень. Повар с помощником должен был без промедления чистить и разделывать улов.

В третий раз казаки полезли в речку. Теперь они уже роптали, не выбирая слов, на свое начальство, из-за которого приходится до посинения купаться. Наконец попалась им пара добрых стерлядей.

— Это же наша кичига, — восхищенно шепнул Дундич, — Вкуснятина! — цокнул он языком. — Жалко, что мало.

Казаки меж тем вытащили рыбины на брезент, начали одеваться, а отряд Дундича тут как тут:

— Руки вверх!

Казаки опешили, а есаул — за кобуру. Не успел он выдернуть наган, как Дундич уже сидел на нем верхом. Связали есаула, заткнули ему рот кляпом, бросили в повозку с хлебом и вином, ловцам велели, не мешкая, двигаться на мост.

Переехали на ту сторону Аксая, спустились в лощину, где буденовцы оставили коней, а Паршин сказал повару:

— Ты даром время не теряй, заваривай юшку-то.

По дороге красные узнали, что казаки готовили обед генералу Улагаю.

Через некоторое время отряд Дундича возвратился в свою часть, а спустя полчаса полк с аппетитом ел наваристую уху и благодарил Дундича.

Но командир сказал, что на этот раз спасибо надо говорить Паршину, который посоветовал ему не стрелять, и генералу Улагаю, который захотел ухи отведать.

Секретный пакет

Только кавалеристы вышли со станции Большая Таловка, как над степью прострекотал аэроплан. Он был похож на книжную этажерку. Два легких крыла крепились к фюзеляжу из трубок, планок и проволоки. Моторы на такие самолеты ставились громоздкие, но несильные. Вдобавок они очень громко тарахтели. За шум пехота называла аэропланы «примусами».

Буденный тотчас отдал приказ:

— Знамена свернуть!

Такой приказ был необходим. Ведь никто не знал, чей это самолет — красных или белых. Если самолет свой, знамена можно быстро развернуть, а если белых, летчику трудно будет определить, чьи войска и что с ними делать: бросать на них бомбы или не бросать.

Буденный почему-то решил, что аэроплан этот не красный, хотя на нем не было никаких опознавательных знаков. «Если бы наш, — думал комдив, — меня бы предупредили. И летел бы он не с юга, а с севера пли востока».

Чтобы еще больше обезопасить свою конницу, Семей Михайлович дал команду по эскадрону, чтобы бойцы приветственно махали пролетающему самолету. И когда самолет, рокоча мотором, пролетел над шарахающимися лошадьми, летчик увидел, как конники машут ему руками, шлемами, саблями. Он сделал круг и еще раз пролетел над колонной. И снова повторилась та же картина: кавалеристы радовались встрече с железной птицей.

— Эге, товарищи, — довольно проговорил Буденный, видя, как самолет снова разворачивается и идет навстречу коннице. — Он хочет нам сообщить что-то. А ну, давай с дороги, освободите ему площадку.

Кавалеристы, расступились, образовав длинный широкий коридор, по которому мог бы свободно пройти целый крейсер, не то что маленький двухкрылый аэроплан.

Летчик увидел маневр кавалерии и стал резко снижаться. Пролетел мимо и еще раз внимательно оглядел войско: красных знамен нет — значит, свои.

Через минуту самолет, смешно прыгая на холмиках сусличьих пор, пробежал метров двести и остановился. Не выключая мотора, летчик поднял очки на лоб и поманил к себе кавалеристов, но те, продолжая махать руками и улыбаться, не трогались с места. Надрываясь, летчик крикнул:

— Ви казаки?

— Казаки! — дружно ответили конники. — Донцы!

— А мы кубанцы! — крикнули другие. — Казаки!

К самолету подъехал Буденный с несколькими командирами, все в наброшенных на плечи венгерках. Семен Михайлович махнул властно рукой, требуя заглушить мотор.

— Мамонтоф? — спросил пилот, показывая на усатого всадника.

— Да, Мамонтов, — подтвердил Буденный, подмигнув своим товарищам. Те охотно поддакнули.

Летчик заглушил мотор и спрыгнул на землю. Он сделал несколько приседаний, держась за поясницу, затем подошел к спешившемуся Семену Михайловичу и, порывшись с планшетке, достал большой пакет. Буденный небрежно разорвал плотную белую бумагу, не обращая внимания на пилота, который твердил одно и то же:

— Мамонтоф? Мамонтоф?..

Это был приказ командующего группой армий генерала Сидорина генералам Мамонтову и Савельеву. В нем предписывалось немедленно нанести удар Десятой армии красных, которая предприняла ряд активных действий на восточном участке фронта.

Стрелки усов Буденного от неожиданной удачи, казалось, вздернулись еще выше. Но пилоту он сухо сказал:

— За пакет благодарю. А теперь давай знакомиться: я Буденный.

Пилот недоверчиво покосился на кавалеристов, плотно окруживших самолет, и только сейчас увидел на шлемах красные звезды. Инстинктивно попятился к самолету, но привыкшие к эфесу руки конников словно клещи сдавили локти. Летчик начал кричать что-то на непонятном языке.

— А ну, товарищ Дундич, ты, говорят, мастак по-ихнему лопотать. Переведи-ка нам, — попросил Семен Михайлович.

Дундич знал, что самолеты в «белую армию чаще всего поступали из Франции или Англии. Он задал летчику несколько вопросов. На один из них пленник обрадованно закивал, что-то затараторил.

— Говорит, что англичанин. Немного понимает французский. Говорит, что он нейтральный и мы не имеем права задерживать его. Английская корона нам не простит, если мы убьем его.

— Ишь ты, нейтральный, — прищурился Буденный. — Корону вспомнил. Раз служит врагам революции, стало быть — контра. И я могу свободно поставить его к стенке.

Все вокруг одобрительно загудели.

Пилот испуганно заглянул в глаза Дундичу и что-то проговорил. Иван Антонович согласно кивнул и перевел:

— Спрашивает, испугались мы или расстреляем его.

— Там видно будет, — раздумчиво сказал Буденный и достал из планшета карту, — пусть покажет, где он должен был найти Мамонтова.

Дундич передал приказ летчику, и тот быстро начал бегать испуганным взором по карте. Палец его безуспешно блуждал по бумаге. Наконец пилот обреченно вздохнул и сказал по-русски:

— Нэт. Такой имя нэт карта.

Дундич расхохотался.

— Семен Михайлович, он же не умеет читать по-русски, он англичанин.

— Пусть назовет. Мы сами отыщем.

Летчик долго вспоминал. Потом почти по слогам сказал:

— Бу-тыл… Нэт… Бутирлимофка.

Затем Буденный сказал, чтобы Дундич спросил у пленного: не хочет ли он воевать против буржуев? Летчик покачал головой, и объяснил, что он не воюет ни за кого. Он работает за деньги. Идеи мировой революции его не волнуют. Его волнуют фунты стерлингов. Деникин хорошо платит. А сколько будут платить Советы?

— Миллион, — с легкой издевкой пообещал Семен Михайлович.

— Золотых?

— Керенских, — уже под дружный смех бойцов уточнил командарм.

— Такой валюты он не знает, — перевел Дундич. — Если б миллион золотых в месяц, тогда он согласен.

— У меня во всем банке нет таких денег сегодня, — чистосердечно признался Буденный. — Да и не нужны мне золотые наемники. Ну, что будем делать с этим экспонатом?

— В расход! — грозно и весело загудели кавалеристы, окружившие пилота. Некоторые направили стволы карабинов на самолет.

Летчик закрыл собой машину, смотрел в лицо Буденному, что-то лопотал.

— Обещает уехать в Лондон, — перевел Дундич.

Тогда Буденный велел англичанину дать подписку, что он не будет больше воевать против Советской республики. Тот с готовностью достал из планшета бумагу и карандаш, стал писать. Пока обязательство переписывали с английского на русский, летчик, обходя самолет в сопровождении бойцов, проверял тросы, щупал обшивку крыльев, хлопал удовлетворенно по мотору.

— А с «примусом» что будем делать? — спросили у Буденного бойцы. — Хозяин вроде думает на нем в Лондон возвращаться.

— Передайте пехоте, — распорядился комдив. — Авиация нам нужна не меньше, чем Деникину. А англичанина в дрожки и на станцию. Чтоб духу его здесь не было.

Дундич слышал, как летчик, глядя остановившимся взглядом на самолет, бормотал: «Лучше смерть, лучше смерть…» И вдруг спросил, может ли что-нибудь изменить решение Буденного. Дундич перевел твердое «нет». Пилот оторвался от аппарата и пошел прочь, не оглядываясь.

— Разрешите я провожу англичанина до станции? — обратился Дундич к комдиву.

— Ты? — изумился Буденный, — Ах да, он же безъязыкий. Давай прояви гостеприимство: какой-никакой, а иностранец.

…Дундич с десятком товарищей догнал дивизию в конце перехода. Спешился у штаба. Дождавшись, когда Буденный отпустил командиров, зашел к нему и положил на стол конверт.

— Что это? — комдив подозрительно уставился на бумажный прямоугольник, силясь угадать, какую тайну он в себе содержит.

Дундич загадочно молчал. Буденный вскрыл плотно заклеенные концы конверта, начал читать. Уже первые строки, судя по выражению лица, ошеломили его.

Писал, оказывается, генерал Шкуро. Зная, что Мамонтов рыщет по тылам Девятой армии красных, он просил его связаться с бывшим начальником ее штаба, который, «к счастью», назначен на днях командующим, человек «надежный», Шкуро советовал на него «целиком положиться» для закрепления успеха вешенских повстанцев.

— Ну, проклятая контра! — выругался Буденный. Вызвал начальника связи, — Срочно дай шифровку в штаб фронта, чтоб не упустили гадюку. То-то гляжу, беляки лупят их и в хвост и в гриву, а они ни мычат ни телятся. Срочно!.. Ну, рассказывай, где взял письмо, Иван. Да садись ты!

— У англичанина, — коротко ответил Дундич и сел, подобрав шашку.

— У летчика?! Ах ты… Где он?

— Посадил в поезд, как вы приказали.

— Как — в поезд? Да ведь он надул нас! Подожди… а как ты выудил у него письмо?

— А ля гер ком а ля гер. «На войне, как на войне», — говорят французы.

— Как на войне, я знаю, — насупился Буденный. — Почему ты решил тряхнуть его еще разок?.. Чего ты молчишь? Ладно… Отпустил и отпустил, чего теперь. Говори!

— Мне показалось, Семен Михайлович, что он боялся не так, как боится человек, опасаясь за свою жизнь. Он боялся как торговец, который хочет сохранить свой товар, свой бизнес. Он ошибся, сев в наше расположение, и откупился приказом Мамонтова. Так? Но потом мы отняли у него средство передвижения, и он спросил, может ли что-нибудь изменить это решение. Так? Вы ответили: «Нет». Он понял, откупиться больше не удастся. А я догадался, что у него в запасе есть кое-что еще. Ведь чем-то он надеялся изменить ваше решение.

— Верно, — подумав, сказал Буденный. — И что же ты сразу не взял его под микитки?

— Тогда ведь дрожки могли и не понадобиться, товарищ комдив?

Буденный хмуро посмотрел на улыбчивого подчиненного.

— Думаешь, сделал лучше?

— Не знаю, — уклончиво ответил Иван. — Я подумал так: если бы я, Иван Дундич, отправившись однажды с важными сведениями на дорогой машине, вернулся бы без нее, да еще пакет оставил у врага, что бы вы сказали? — Буденный спрятал глаза, кашлянул. — Вот! На войне главное — доверие между соратниками, правда? Потерявший доверие — никому не нужный труп.

— Ну ты это брось, Ваня. — Пряча усмешку в усах, Буденный встал. Поднялся и Дундич. — Тебе я верю как себе. Спасибо. — Руки разводчика и комдива слились в крепком пожатии. — Но специального толмача для «разговоров» с Антантой, пожалуй, в штаб выпишу.

Они поняли друг друга и дружно от души расхохотались.

Рейс вне расписания

На рассвете белые начали теснить полк Стрепухова к крайним улицам Дубовки. Ныло ясно, что они приняли полк за более крупное соединение, брошенное на штурм города. Стрепухов считал, что задание он выполнил. Значит, можно было не очень упираться и отходить.

В это время в предрассветной мгле кто-то заметил на рейде баржу. С помощью цейсовского бинокля различили на мачте катера трехцветный флаг Российской империи. Выходило, что у красных под боком стояла баржа врангелевцев. Когда она подошла, кто на ней, почему команда не снялась с якоря ночью, когда в городок ворвался полк? Эти вопросы теперь не давали покоя Петру Яковлевичу. Вдруг там боеприпасы, фураж, продовольствие, в которых так нуждался корпус Буденного? Тогда Семен Михайлович ни в жизнь не простит такую оплошность.

Срочно стали допрашивать пленных, что за баржа, когда прибыла, что доставила. Большинство казаков недоуменно таращили глаза, вглядываясь в силуэт судна: сами первый раз видим.

Лишь раненый поручик Ярцев оказался в курсе. Баржу доставили вчера вечером из Царицына. Насколько ему известно, на ней содержатся пленные красноармейцы, работники Совдепии, не успевшие убежать из города или оставшиеся для подпольной работы, но выслеженные контрразведкой Врангеля. Как сообщили начальнику гарнизона Дубовки, поскольку царицынская тюрьма забита до отказа, а подозрительных все доставляли, генерал приказал часть заключенных перевести в Дубовскую тюрьму, просторную и, в основном, пустующую. Почему буксир не увел ее обратно, услышав на берегу выстрелы, он, Ярцев, не знает.

— Кто должен встречать баржу? — спросил Стрепухов, с беспокойством прислушиваясь к ружейной перестрелке, доносившейся со стороны балки.

— Начальник местной тюрьмы и я.

— Вас знают на баркасе?

Ярцев неопределенно пожал плечами.

Мир тесен.

Петр Яковлевич провел по лицу рукой, словно хотел разгладить оспинки.

Теперь, зная, что на барже свои, он должен что-то сделать, чтобы освободить пленников. Но что? Самое лучшее — затребовать баркас к пристани. А вдруг в это время белые ворвутся на набережную и перехватят баржу? Посадить в лодки бойцов и направить их к баркасу? Взять судно на абордаж? Но там могут встретить пулеметы.

В штаб вошел ординарец Дундича.

— Кадеты мост взяли, заходят в наш тыл!

«При таких темпах через полчаса могут быть здесь», — отметил Стрепухов и приказал Шпитальному:

— Оставьте Оленью балку и отходите сюда. Дундичу вели срочно ко мне!.. Вы можете выехать к баркасу? — спросил раненого поручика, в изнеможении опустившегося на стул.

Крупные капли пота выкатывались у того из-под густого чуба и торопко стекали по гладкому высокому лбу. Ярцев, придавив правый бок, виновато улыбнулся:

— Вряд ли… А впрочем…

Он тяжело вздохнул, надеясь этим заглушить боль, понимая, что его отказ может лишь ускорить конец. Ведь ему лучше любого рядового и даже унтера известно, что красные не милуют пленных офицеров, тем более в такой критической ситуации, какая сложилась сейчас. Для буденовцев она оказалась такой же неожиданной, какой была всего несколько часов назад для гарнизона Дубовки. Кто бы мог подумать вчера вечером, что отошедшие к самому Камышину красные сумеют так стремительно пройти степной пустошью более ста верст. И если вчера они не расстреляли Ярцева, то лишь потому, думал он, что надеялись получить из его уст какие-то важные для себя данные. Во всяком случае, не о барже. Но ни о чем другом краском его не спрашивает.

А Петр Яковлевич в это время думал, что, конечно, Ярцев не жилец. Если бы не такой поворот, они могли бы прооперировать поручика, попытаться спасти, ведь совсем еще зеленый. Но теперь надо, очевидно, дать ему спокойно отойти в лучший из миров. Так, наверное, и поступил бы Стрепухов, если бы не судьба заключенных на барже. Начальник тюрьмы сбежал, а Ярцев сказал, что лишь им двоим было поручено встретить катер. Стрепухов пришел к единственному выводу: ночью белые не рискнули подъехать к берегу потому, что услышали выстрелы. Они решили дождаться утра и выяснить обстановку. Но теперь она не устраивала красных. Стрепухов понимал, что через полчаса, самое многое через час его полк вынужден будет оставить городок. Но он также понимал, что всю жизнь будет казнить себя за то, что не смог ничего придумать для спасения товарищей, томящихся в черном чреве баржи.

Ожидая Дундича и наблюдая, как штабисты бросают свое хозяйство в брички, тачанки, двуколки, Стрепухов все с большей тоской глядел на катер, до которого — рукой подать. Вот когда вспомнилась поговорка: близок локоть… А там, Петр Яковлевич был уверен, не десять и даже не сотня заключенных. В такую гробницу сот пять-шесть можно запихать. Как-то мгновенно всплыло в памяти то холодное весеннее утро, когда его везли в подобной барже по Енисею. Выло это после пятого года: их полк отказался разгонять демонстрации москвичей. И было ему тогда, наверное, ничуть не больше, чем этому поручику. Военно-полевой суд отправил урядника-бунтаря в Сибирь, к Ледовитому океану. Тогда на барже их ехало более трехсот человек.

«Здесь путь короткий, — думал Стрепухов, — стало быть, могли привезти столько, сколько влезет в трюм. Мне бы эту силушку, — мелькнула заманчивая мысль, но тут же потухла: нет же ни винтовок, ни коней. — Да не стой ты пеньком! — обругал себя Петр Яковлевич. — Любой ценой притащи сюда баржу. Отпусти арестованных на все четыре стороны. И то какую большую пользу сослужишь. Ярцева отвезти туда, но баркас должен причалить».

Во дворе показался Дундич. Стрепухов рванулся ему навстречу, верил: тот придумает что-нибудь.

— Понял? — переспросил Стрепухов, нетерпеливо натягивая трензеля. — Спаси товарищей.

— Где свидимся? — спросил Дундич, заметив, что весь штаб уже на колесах.

— Гони в Пролейку, — ответил Стрепухов, давая шпоры своему коню. Уже в воротах уточнил: — Еще лучше в Балы клей.

Дундич кинул повод Шпитальному, взбежал на крыльцо. Там часовой встретил его вопросом:

— С этими что будем делать?

Боец кивнул на крепостные ворота амбара, за которыми глухо гудели пленные.

— Погоди! — отмахнулся от него Дундич. — Дай офицера глянуть. Тогда решим. У нас в запасе полчаса…

— Это я самокрутку выкурю, — начал обстоятельно объяснять часовой, но, так как Дундич уже скрылся за дверью, обратил свою речь к Шпитальному: — Верно, земляк? Говорю, если я сверну да выкурю одну добрую цигарку, вот тебе и нету этих минут?

А Дундич спросил у поручика, кто еще из офицеров сидит в сарае. Ярцев ответил:

— Судя по тому, что допрашивали одного меня, других вам взять не удалось.

— Ну, а шинель офицерскую можно найти быстро-быстро?

— Посмотрите в кладовке, — посоветовал поручик. — Если ваши товарищи не утащили…

И, когда Дундич попросил своего ординарца принести из чулана офицерскую шинель, пленный удивленно посмотрел на человека в красном: выходит, генерал Павловский уже в Дубовке, если они решили переодеваться в мундиры белой армии, чтобы выбраться из города.

Дундич примерил шинель с погонами капитана. Великовата, но ничего, сойдет. Сказал, чтоб Шпитальный тоже надел шинель беляка, хотя бы с плеча пленного, потом обратился к Ярцеву:

— До берега доберетесь?

— С вашей помощью попытаюсь. — Он приподнялся, придерживая перевязку на правом боку. — Что вы хотите делать? — спросил поручик, догадываясь, что ошибся. Нет, этот красный задумал не удирать, воспользовавшись шинелью капитана, а остаться в тылу и привлечь к участию в своей афере его, поручика Ярцева, обещавшего барону Врангелю служить, не жалея живота. Кажется, так оно и случилось…

— Поедете со мной на баркас. Вы — поручик Ярцев, я — начальник тюрьмы. Как его?..

— Капитан Черкесов.

Как обычно, Дундич очень быстро принимал решение. Сначала в его голове созревала концовка операции, а детали накапливались уже по ходу ее. Вот и сейчас он все рассчитал. Чтобы добраться до катера на лодке, хватит десять минут, берег вот он — рядышком, а там, на судне, он скажет команде все, что необходимо, лишь бы этот раненый офицер не выдал его. Выдаст — операция провалится. Конечно, Дундич для себя найдет выход. Перестреляет команду, а еще лучше бросит в рубку гранату, прыгнет в лодку. Вдвоем со Шпитальным они наделают шума. Но не это заботит сейчас Дундича. Как увести баржу вверх, хотя бы до Камышина, который вчера взял Буденный, о чем вряд ли знают на буксире?

Где-то за шелевочным забором взвился черно-рыжий столб дыма, раздался грохот, заскрипели доски, задребезжали стекла. И взрыв осенил Дундича.

— О, эврика! — воскликнул он, поддерживая поручика И направляя его к двери. — Ваня, бери сажай в седло. Едем. А ты, — обернулся к часовому, — выпускай их. Гони на берег. Сажай в лодки. Пусть гребут на ту сторону. Уразумел?

Серо-суконная поверхность Волги обдала прохладой, упругой волной прибивала рыбацкую шаланду к берегу. Шпитальный, погружая весла по самый валик, наваливался на них с таким рвением, что уключины готовы были вырваться из гнезд.

— Жми, Ваня! — просил Дундич, оглядываясь на пустынный берег. Вот-вот там могли появиться белые. Тогда они без особого труда расстреляют одинокую лодку, барахтающуюся на высокой зыби.

Поручик, привалившись к борту, с тоской смертника глядел на незадачливого гребца. Наконец он простонал:

— Меньше опускай весло.

Ординарец послушался совета пленника. Теперь он почувствовал, как лодка легче пошла вперед, то зарываясь, то вскидывая над гребнями острый нос. На катере заметили рыбацкую шаланду, и команда, собравшись возле рубки, пристально следила за ней и за тем, что происходило на берегу. Дундич тоже оглядывался назад. К счастью, белые еще не ворвались на набережную: выстрелы гремели где-то на окраине. Стрепухов держал слово. Когда команда катера различила на шинелях офицерские погоны, она стала охотно и дружно помогать Шпитальному советами:

— Загребай левой! Бери выше!

До борта баркаса оставалось метра два. Дундич потребовал бросить причалок. С третьей попытки удалось схватить пеньковую чалку и подтянуть лодку к судну. Дундич, еще раз оглянувшись на город, с помощью матроса поднялся на палубу. Среди черных бушлатов выделил серую шинель поручика, представился:

— Начальник тюрьмы Черкесов. — И, не дав возможности вступить с собой в беседу, приказал: — Это Ярцев. Он ранен. Помогите поручику. Где доктор?

Эта решительность, бесцеремонность чуть не взбесила начальника конвоя, но, стараясь сохранить самообладание, он ответил:

— Доктора нет.

В свою очередь он поинтересовался: разве нельзя было сделать перевязку на берегу? Дундич обжег молодого офицера разъяренным взглядом.

— Не видите, что там творится? Красные ворвались в Дубовку.

— Произошло ужасное, — слабым голосом произнес раненый, не отводя взгляда от лица Дундича. И было что-то недосказанное в этой реплике, сквозила горькая тоска в голосе, но ни начальник конвоя, ни речники не поняли истинного смысла слов поручика.

Побледневший вдруг капитан судна выступил вперед:

— Я говорил, надо сниматься с якоря.

— Чем скорее, тем лучше, — поддержал его Дундич, не спускавший глаз с Ярцева. Но тот, кусая до крови губы, теперь думал лишь об одном, как скорее прекратить свои мучения. — Иван, — распорядился Дундич, — помоги отвести господина поручика в кубрик. Надеюсь, бинты, вата у вас есть? — повернулся к речнику.

— Разумеется. Тащи якорь! — крикнул капитан на баржу, когда моторист спустился в машинное отделение. Загремела тяжелая якорная цепь, наматываясь на барабан лебедки.

— Сколько их там? — кивнул Дундич на баржу.

— Около трехсот. У меня приказ: в случае чего затопить баржу, — попытался восстановить свое единоначалие поручик, видя, что судно заражается анархией.

— Передайте их мне. Я подпишу бумагу.

Капитан катера озабоченно глянул на Дундича, потом на поручика. Для него главное сейчас было увести судно из-под обстрела, который мог начаться в любую минуту. Он готов был отдать команду обрубить канат. И черт с ней, с баржой и тремястами арестантами. Он осуществил бы свой замысел, если бы не конвоиры. Перевозить их на катер ему не хотелось по двум причинам. Первая — терять драгоценное время, вторая — подвергать судно перегрузке.

— Решайте, господа, — обратился он к офицерам. — Времени в обрез.

Дундич давно уже решил увести баржу в Балыклей. Он это сделает любой ценой. Пристрелить нагловатого поручика внутренних войск не составляет особого труда. Но этот вариант он оставит на крайний случай, если тот не подчинится ему, старшему по званию. Будет совсем неплохо, если он доставит в штаб Буденного двух белых офицеров. Правда, на Ярцева мало надежды. Но этот ретивый стригунок пригодится — ведь он только что из Царицына. Вот почему Дундич набрался терпения и ждал, что ответит поручик. Офицер, удовлетворенный тем, что капитан не дает команду на отправку судна, а прибывший на катер начальник тюрьмы, хотя и старший по званию, терпеливо ждет его окончательного мнения, смягчился.

— Что вы предлагаете? — обратился он к Дундичу.

— Гнать на Балыклей.

— А вдруг и там красные…

— Откуда, с неба?

— А здесь откуда? — с порядочной долей иронии поинтересовался начальник конвоя.

— Прорвались из Ерзовки, — не моргнул глазом Дундич, давая понять, что красные появились со стороны Царицына, а не Камышина.

— Господа, — нетерпеливо показал на часы водник, — время…

— Хорошо, — согласился с Дундичем поручик. — Под вашу личную ответственность. Пошел! — отдал он приказ капитану и направился в кубрик.

Дундич неотступно последовал за ним. Его волновал один вопрос: как поведет себя Ярцев, узнав, что они взяли курс на Балыклей? Ведь ему одному известно, что доставивший его на катер офицер никакой не начальник тюрьмы.

Ярцев лежал с закрытыми глазами на узком длинном рундуке, заменяющем скамейку и кровать в тесном кубрике. Шпитальный приподнялся, готовый в мгновение ока исполнить приказ своего командира. Но Дундич успокоительно кивнул ординарцу. После этого Иван приложил палец к губам и прошептал:

— Задремал.

— Иди наверх, гляди, чтоб не свернул с курса, — распорядился Дундич, приближаясь к иллюминатору.

За мутными стеклами вздрагивающего корпуса хлестала накатистая волна. Наверное, от этого в кубрике было сумрачно и свежо. Такое же ощущение, очевидно, было у начальника конвоя, потому что он, усевшись на противоположную скамью, глубоко закутался в шинель. Дундичу показалось, что белогвардеец продолжает рассматривать его с недоверием, и вот-вот может наступить момент, когда он наберется мужества и потребует предъявить документы. Но прошло несколько минут, а офицер молчал, испытующе разглядывая «начальника тюрьмы». Впрочем, теперь, когда они остались наедине, Дундича мало тревожила настороженность поручика. С Ярцевым тот не мог переброситься даже парой слов, чтобы получить подтверждение своим догадкам, а с бухты-барахты требовать удостоверение личности вряд ли осмелится.

Поэтому Иван Антонович достал портсигар, протянул его спутнику. Тот отказался и, взглянув на спящего поручика, попросил:

— Идите курить на палубу.

«Ну, гусь», — только и успел подумать Дундич, пряча портсигар в карман, как дверь растворилась и в проеме показалось лицо речника.

— По берегу скачут всадники. По-моему, это наши…

— Чего они хотят? — угрюмо спросил офицер.

— Требуют остановиться.

— Хотят, чтобы мы подобрали их, — предположил Дундич. — Сможем? — взглянул на поручика, заранее уверенный в том, что тот не согласится причалить к берегу: не окопник, как Ярцев, а охранник. У этой категории офицеров, как он успел заметить за годы войны, своя рубашка ближе к телу. Пусть хоть сколько делает вид, что думает. Ответ заготовлен давным-давно.

Чутье не подвело и на этот раз.

— Исключено, — отрезал белогвардеец. И, когда капитан захлопнул дверь кубрика, добавил с презрением — Как проскакали Дубовку, так пусть добираются до Балыклея.

— Это жестоко, господин поручик, — якобы обиделся Дундич, сердце которого наполняла радость.

И, словно разделяя эту радость, ветер разогнал тучи над рекой, выпустил в голубой просвет яркое, почти горячее солнце. Оно сделало очертания правого, крутого берега более контрастными. Светотени создавали впечатление необыкновенности. Пологие балки с изумрудными склонами и отвесные бока оврагов, напоминающие крепостные стены, избушки, пепельно-серые, как вяленая вобла, над зарослями краснотала — пушистые папахи верб и стройные султаны тополей, золотистые пески прибрежья — вся эта картина наполняла душу Дундича каким-то необъяснимым желанием жить и жить.

Меньше чем через час капитан снова заглянул в кубрик и сообщил, что впереди Балыклей. И только теперь начальник конвоя с сожалением покинул удобный угол. Он все еще с надеждой посмотрел на спящего поручика и направился к выходу. Дундич последовал за ним.

Стоя слева по борту, они с одинаковой затаенностью вглядывались в берег, в просмоленный бок неказистого дебаркадера. На флагштоке не было никакого флага. Отсюда трудно было различить, кто встречает баржу. Пожалуй, они вместе подумали об одном и том же: необходимо попросить бинокль у речника. Но тот опередил их движение загадочным многозначительным монологом.

— Ну, ну, доложу я вам, господа офицеры. По-моему, хрен редьки не слаще. И теперь самое время нам с вами воздать молитву Николаю-угоднику, развернуться на сто восемьдесят градусов и, несолоно хлебавши, отбыть восвояси.

— Что вы там мелете? — не выдержали нервы у поручика.

— По-моему, нас встречают «товарищи».

— Какие «товарищи»? Дайте бинокль.

Пробежав окулярами по борту пристани, поручик увидел двух водников и одного солдата. Ни на берегу, ни на взвозе — никого. «Померещилось усатому черту, — в сердцах решил офицер. — Ведь просил же: не пей».

Когда буксир поравнялся с дебаркадером, поручик приказал:

— Глуши мотор! Спросим.

Капитан повернул к себе медный наконечник рупора и крикнул:

— Машина, стоп!

Задохнувшись, движок мелко вздрогнул и заглох.

— Ста-арик! — сложил лодочкой ладони поручик. — Кто в селе?

— А вам кого надоть? — в свою очередь полюбопытствовали с пристани.

— Ты не хитри, старый хрен! — рассвирепел капитан катера.

— Это ты, что ль, Панкрат? — удивился пожилой волгарь, приложив руку к козырьку старой форменной фуражки. — Чаво понапрасну лаисся? Свои здеся.

— Ты можешь позвать кого-нибудь из офицеров? — спросил поручик.

— Они тама, наверху, сбегать, что ли?

— Пошли кого-нибудь.

— Как сказать-то: требуют или просют?

Во время этой сцены Дундич спокойно раскуривал папиросу, пряча ее в рукав шипели. Его тоже удивила пустынность берега: неужели Стрепухов не добрался сюда, неужели в селе снова белые, следует ли причаливать, не лучше ли двигаться дальше до Камышина? Пока матрос пойдет в село, можно все обдумать не спеша. Он глянул на Шпитального. Круглая физиономия ординарца сияла, словно начищенная риза иконы. Неужели он что-то приметил? Тот подмигнул.

Матрос скрылся в шкиперской, Дундич бросил окурок за борт, решительно опустил руку в карман и сказал тоном, не допускающим возражений:

— Ваша миссия окончена, поручик. Теперь я отвечаю за все. Причаливай!

— Слушаюсь, — покорно сказал капитан, наклоняясь к наконечнику рупора. — Тихий вперед! — дал он команду мотористу. Потом прошел на корму и крикнул на баржу: — Причаливаем! Готовь швартовы! — Вернулся в рубку, молча оттеснил рулевого от штурвала и осторожно стал подводить баржу к пристани.

— Вас ничего не смущает? — наконец опомнился поручик, — Вы так уверены, что здесь свой?

— Я доверяю ординарцу. У него на своих собачий нюх.

С треском и скрежетом борт баржи притерся к борту дебаркадера, катер, сдав чуть вниз, пришвартовался к барже. В наступившей тишине сквозь плеск волны слышались голоса в трюме баржи.

А вверху раздалась четкая команда:

— Выходи по одному! Винтовки складывай сюда! Кто при чинах — налево!

Почуяв недоброе, речник шепнул Дундичу:

— Влипли! Рубим концы и разворачиваемся.

— Глуши мотор и давай наверх, — тоже шепотом, сквозь смех, приказал Иван Антонович.

Первым на палубу баржи поднялся поручик. Дундич обратил внимание, что он сначала качнулся назад, а затем замер как вкопанный.

Через перила свесилась голова Стрепухова:

— Живые?! Ну; великое тебе спасибо, дорогой мой товарищ! — Радость подмывала командира полка. — Я как увидел, что вы двинулись, так аллюром сюда.

Часть освобожденных влилась в полк Стрепухова, остальные — измученные, больные, истощенные — после обеда снова заняли места на барже, и катер, теперь под надежной охраной красных, взял курс на Камышин, а полк, выполнив отвлекающий маневр, поспешил на соединение с дивизией, которая получила приказ прорвать фронт в районе железнодорожной ветки Арчеда — Себряково.

Истории с бронепоездом

В последних числах августа девятнадцатого года все дивизии корпуса Буденного двигались от Камышина к Михайловке.

Шедшая впереди корпуса разведка узнала, что на запасных путях станции Себряково стоят три бронепоезда. Чтобы они не достались красным, белые уже взорвали два, а команда третьего перебила своих офицеров, заперлась в вагонах и стреляет в каждого, кто пытается приблизиться.

Приехав к разведчикам, Семен Михайлович предложил план захвата крепости на колесах. Он велел конникам спешиться на окраине и тайно пробраться к железнодорожной насыпи, к длинным каменным сараям-пакгаузам, которые прикрывали станцию с запада.

До крайних дворов все шло лучше некуда. Но вот перед бойцами открылся большой пустырь, поросший высокой пожухлой травой. Как быть? Идти в рост — сразу заметят. Ползти по-пластунски — далеко, с полверсты. Буденный приказал разбиться на группы и короткими перебежками приблизиться к пакгаузам.

Дождались, когда заходящее солнце ослепило бойницы и, пригибаясь, бросились к железной дороге. Белые заметили разведчиков слишком поздно — пулеметы уже не доставали бегущих. А бойцы, стреляя по смотровым щелям, поднимались на паровоз и вагоны. Испугалась команда, что красные могут подложить динамит под паровоз, отворила бронированные двери и вывесила флаги капитуляции.

Подъехали после боя конармейцы к бронепоезду, трогают его руками, проверяют: верно ли, что он весь железный? Удивляются, как это удалось, не потеряв ни одного человека, захватить такую грозную машину.

А Дундич в это время сидел на сложенных шпалах и терпеливо ждал, пока санитарка Агриппина Зотова сделает ему перевязку. Вгорячах не заметил, как ударился коленкой о подножку, и вот — открылась старая рана.

Только санитарка закончила перевязку, разыскал его Семен Михайлович и сказал:

— Жалко, что живого Мамонтова никак не захватим, ну да ладно, пока и этот сойдет, — и показал на средний вагон. А там по зеленой броне белой краской сделана надпись: «Бронепоезд имени генерала Мамонтова».

— Это вам подарок, — весело сообщил Дундич. — Эту похабную надпись мы аллюром сотрем и нарисуем другую.

Дундич, припадая на ногу, направился было к бронепоезду, но комкор остановил его, задумчиво потянул кончик большого уса, сказал:

— В лазарет не пошлю, все равно удерешь. А чтобы поменьше ходил, назначаю тебя командиром этой машины.

Дундич хотел возразить, сказать, что никогда не имел дела с такими машинами, но посмотрел на строгое лицо комкора и осекся. Понял: будет перечить, угодит в госпиталь.

— Слушаюсь, товарищ Буденный!

— То-то, — подобрел Семен Михайлович. — Чтоб утром бронепоезд был готов к походу.

А утром адъютант Буденного доложил, что бронепоезда на станции нет. Не поверил командир корпуса: как так нет, не может того быть, чтобы Дундич не выполнил приказ. Велел поискать в тупике за водокачкой или возле угольного склада. Но бронепоезд пропал как сквозь землю провалился.

Не выдержал Семен Михайлович, сам поехал на станцию. Спрашивает стрелочника, не видел ли он бронепоезд имени генерала Мамонтова.

— Нет, такого не видел, — отвечает железнодорожник. — А вот бронепоезд имени товарища Буденного прошел часа в три ночи в сторону Царицына.

Не на шутку встревожились в штабе корпуса.

Еще бы! Ведь южнее Михайловки во всех станицах были белоказаки. Что затеял Дундич? Почему и куда самовольно угнал бронепоезд?

— А может быть, он его обкатывает? — предположил командир полка.

Наконец разыскали одного казака, который рассеял все сомнения.

— Он в Колдаиров поехал, — объяснил донец.

— Как — в Колдаиров? — не поверил Буденный. — Там ведь кадеты?

А дело было так. В полночь к бронепоезду, который уже носил имя товарища Буденного, подъехало несколько казаков. Они сообщили Дундичу, что в хуторе Колдаирове белоказаки взяли в плен раненых разведчиков, которые скрывались в доме учительницы Марии Самариной. Белогвардейский офицер предупредил Марию, если она до утра не согласится стать его женой, то будет расстреляна вместе с пленными красноармейцами.

Гневом разгорелись глаза Дундича. Его лучшие друзья в беде! Разве может он допустить, чтобы кадеты издевались над дорогими ему людьми? Горячий по натуре, Дундич на миг забыл о дисциплине красного бойца и о том, что за самовольство ему может крепко влететь от командования. Он позвал своего ординарца Шпитального, велел ему разбудить машиниста и кочегара, чтобы те поднимали пары. Затем кавалеристы с трудом втащили на бронированную платформу трех коней. Медленно ворочая тяжелыми колесами, паровоз потянул состав на главный путь.

Когда подъехали к станции, Дундич вошел в кабинет диспетчера и велел передать по всей дороге приказ о пропуске бронепоезда под командованием полковника Дундича.

— Гони аллюром! — приказал Дундич машинисту, но тот возразил, мало ли что надумают беляки — могут рельсы разобрать, мост взорвать.

Посадил отважный разводчик двух красноармейцев на крышу вагона, дал им свой бинокль и велел следить за дорогой. Увидят подозрительное, пусть немедленно сообщат ему.

На нервом же разъезде белые, узнав, что идет бронепоезд, не встретили его с почетом, но и не задержали. Может, благоразумно решили не связываться с этим красным дьяволом, который прошлым летом наводил на них ужас на коне. А теперь что он может натворить на своей адской машине?

Набирая скорость, бронепоезд шел в сторону Царицына. Громыхали на стыках рельсов тяжелые колеса. Дундич, откинув щит смотровой щели, подставил разгоряченное лицо струе студеного ветра. Глядя на проплывающие верхушки деревьев заградительной полосы, на звездное небо, прижавшееся к самой земле, он в который раз укорял себя за то, что побоялся взять Марийку, когда полк уходил из хутора. Она была готова идти за ним хоть на край света. Но, глядя на ее юное заплаканное лицо, Иван Антонович почему-то вдруг представил любимую девушку нелепо убитой в каком-нибудь бою. Ведь она не только не умела владеть оружием, она даже боялась взять в руки наган или шашку. «Зачем мне наган? — смеясь, отвечала Мария на его предложение учиться стрелять. — Ведь у меня есть ты, моя самая лучшая защита». Эти слова сегодня звучали в его ушах горьким укором, насмешкой. Какой ненадежной оказалась его защита!

С той первой встречи в хуторской школе он уже не мог представить свою дальнейшую жизнь без Марии, Маняши. И вообще он тогда впервые ощутил полноту земного счастья. Теперь у него было все — боевые друзья, отличные кони, прекрасная шашка, подаренная самим Калининым, была первая большая любовь. В сущности, оказалось, не так уж много надо человеку, чтобы быть счастливым. Вечерами они уходили в левады, расстилали видавшую виды бурку и, сидя близко друг к другу, рассказывали о своем прошлом, мечтали о будущем. Восторженно, как мальчишка, он говорил ей о своей матери, сестре, о том, как красиво у них в деревне весной. После победы он непременно повезет ее в Сербию, покажет матери. Та примет ее, полюбит. Он знает свою мать, как самого себя. Мария верила каждому слову любимого. Не смущаясь, жарко обнимала Ивана, целовала жесткий подбородок, ясные лукавые глаза. И на первое же предложение стать его женой, не колеблясь, дала согласие.

Они тихо вошли в летнюю кухню, где Анна Григорьевна стряпала нехитрый ужин, и Иван Антонович попросил руки ее дочери. Мать растерянно и даже испуганно посмотрела на них, возбужденных, счастливых. Она радовалась за дочь, но чувство суеверного страха оказалось сильнее материнской любви. Анна Григорьевна тотчас представила мужа, выражение его лица. Нет, не даст он родительского благословения дочери. А если она весь грех возьмет на свою душу, что он сделает с ней по возвращении? И мать, обливаясь слезами, попросила их повременить со свадьбой до возвращения отца, пусть он сам решает.

— Мама, мама! — сокрушенно вздохнула Мария. — Разве ты не знаешь, как он решит? Что же ты счастье мое разбиваешь!

И вышла, увлекая за собой ошарашенного Дундича. До сих пор ему казалось, что Анна Григорьевна благосклонно относится к его ухаживаниям за Марией, что он нравится будущей теще, недаром же она старалась положить ему в тарелку лучший кусок. А на поверку выходит — ею руководит не симпатия, а страх.

Утром, к удивлению Дундича, мать извинилась перед ним и пообещала:

— Как в мае исполнится ей осьмнадцать, так возьму грех на свою душу. А пока понесите уж крест…

Но в марте они ушли в знаменитый рейд по тылам мамонтовцев и вот только теперь возвращаются к этому маленькому, но бесконечно дорогому хутору в Задонье. Да и что это за возвращение! Разве о таком мечтал Дундич? Может, он уже опоздал. Может, она сломилась. А ведь насильно мил не будешь.

«Сам виноват, сам виноват», — стучало в его тяжелой голове.

Чувствуя состояние своего командира, Шпитальный подсел к нему и успокоительно сказал:

— Не терзайся, Иван Антонович, успеем.

И тотчас колеса веселее стали отстукивать это обнадеживающее «успеем, успеем». И эта надежда возрастала и крепла по мере того, как бронепоезд, минуя разъезды и полустанки, прошел без единого выстрела длинный перегон до станции Арчеда. Так же, не сбавляя скорости, провел машинист свой паровоз и второй отрезок до станции Лог. Здесь тоже красных встретило гробовое молчание и жуткая настороженность.

На ближайшем переезде приказал Дундич своим бойцам взять на прицел косогор и дорогу на Колдаиров, а сам с ординарцем вывел коней и поскакал в хутор.

На околице возле древнего ветряка спросил мельника:

— Много в хуторе кадетов?

Старик посмотрел на Дундича, узнал его и засмеялся:

— Как прослышали на станции, что ты едешь, деру дали в Белуженский, должно, за подмогой.

Галопом пустили коней Дундич и Шпитальный. Въехали на просторный двор Самариных. Иван Антонович вбежал в дом, увидел Марию, перевел дух, точно кремнистый жернов свалил со спины.

Еще бы! Успел-таки. Вот она — живая, невредимая, такая милая, дорогая, которую он теперь ни на шаг от себя не отпустит. Пусть ее мать трупом ляжет на пороге, пусть мир перевернется, но она будет его! Хватит для них испытаний. Она смотрит на него так же завороженно, как там, в школе, при первой встрече. Как он мог подумать, что она согласится выйти замуж за кого-то еще, кроме него!

Словно не было бессонной ночи, словно не висел груз горечи на душе. Стало легко и радостно. Но вдруг кольнула сердце тревожная мысль.

— Где раненые?

Анна Григорьевна ответила за Марию:

— Третьего дня увезли в И ловлю. Там, гутарят, порешили.

Долго стоял Дундич молча, наливаясь гневом, потом протянул руку к Марии и сказал властно:

— Собирайся!

Она с первой минуты его появления только и ждала этого слова. Рванулась в горницу и уже через минуту появилась оттуда с узелком, говоря с придыханием, глотая слезы:

— У меня все готово… Хотела бежать… А утром мельник сказал — ты едешь… Ну, мама, прощай… Не суди строго…

Анна Григорьевна с робкой надеждой взглянула на дочь, на нежданного зятя, но, прочитав в глазах Дундича непреклонность, торопливо обняла Марию, приговаривая:

— Дай вам бог… Пошли вам господи…

Они прощались, а Шпитальный торопил командира, говорил, что на бугре верховые показались. Это белые увидели, что в хутор вошел не эскадрон, и осмелели.

— Ну, мамаша, не обессудь, — сказал Дундич, подталкивая Марию к выходу.

Когда выехали за мельницу, кадеты с другого конца ворвались в хутор. Подъехали к дому Самариных, взводный спросил у Анны Григорьевны, правда ли красных было двое. И крикнул своим:

— Догнать наглецов!

Кинулись казаки в погоню. Но трудно им догнать испытанных в сотнях атак коней Дундича. А когда увидели бронированные вагоны, грозящие пулеметными дулами, поспешили повернуть обратно.

К полудню бронепоезд возвратился в Михайловку. На перроне выстроился почти весь штаб корпуса во главе с Буденным. Увидели они своего любимца живым и невредимым — лица просветлели. Дундич легкомысленно подумал, если они радуются, значит, все обойдется миром. А может, еще и наградят…

Буденный все с той же улыбкой подошел к Дундичу и неожиданно взмахнул плеткой, хотел опоясать, да железная рука Щаденко сдавила запястье. Разгневанный комкор, отбросив плеть, вплотную приблизился к ошеломленному виновнику.

— Ты что же, партизанская твоя душа, играешь на моих нервах?! — гремел он на весь перрон. — Сколько я с тобой нянькаться буду! Думаешь, если любимец, если братом зову, так тебе все с рук сойдет?

Дундич хотел попросить прощения, но не смог: обидно, что Буденный не оценил его риска во имя любимой. И не только. Он ведь привез ценные сведения. Если кадеты одного Дундича испугались, что с ними будет, когда корпус двинется на Царицын.

— Молчишь, анархист несчастный! — не унимался Семен Михайлович. — У нас корпус — высший разряд кавалерии! Понимаешь, сколько людей на тебя смотрит? Три дивизии, восемнадцать полков. Тут не затеряешься, как в армейском соединении… Сдай оружие и на гауптвахту. Десять суток!

В это время Щаденко настойчиво тянул его за рукав и косил глазами за спину Дундича.

Увидел Буденный возле вагона молодую черноволосую казачку, прижимающую кончики узелка к заплаканным глазам, смягчился.

— Невеста или уже жена? — строго посмотрел на замкнутое лицо Дундича.

— Невеста, — поспешила на помощь другу Самарина. — Хотели сегодня обвенчаться, да вот вы…

— Ну конечно, я виноват, — обиженно произнес Буденный и резко добавил: — Уведите его с глаз моих! А ты, невеста, в лазарете побудешь.

— Я на машинке умею печатать.

— Хорошо. Зачислим в штаб. А жених пусть на губе посидит. До воскресенья, — сократил он срок наказания наполовину.

Но и дня не пришлось Дундичу находиться под арестом. Перед ужином часовой доставил «штрафника» к тому самому бронепоезду «Имени товарища Буденного». Подвел к вагону, в котором Дундич привез Марию, стукнул прикладом в металлическую дверь. Та могучим войсковым барабаном загудела и отворилась.

До сих пор не мог понять Иван Антонович, что надумал комкор. Решил, что переводят его из одного карцера в другой. Какая разница, где отбывать наказание, в летней кухне с самодельной решеткой на окне или в железном вагоне. Но, оказавшись в тамбуре и увидев Надежду Ивановну Буденную с яркой астрой на широком лацкане праздничного костюма, почувствовал учащенное сердцебиение. Знал: там, где Надежда Ивановна, никогда не бывает плохо. Предчувствие не обмануло и сегодня. Жена комкора приложила палец к губам, слегка кивнула в сторону салона и предупредила: — Как войдешь, ничему не удивляйся. Попроси прощения у Семена. Меня не выдавай. Уговорили мы его всем женотделом свадьбу вашу сыграть.

Дундич не верил своим ушам. Он ожидал услышать в этом вагоне любые слова, но не такие, которые сдавили горло и мешают даже поблагодарить Надежду Ивановну. Пока он искал пуговицу воротника, часовой вложил в его руку ремень, велел подпоясаться и идти на доклад к комкору.

— Я ваш должник на всю жизнь, — шептал Дундич, подталкиваемый к двери.

Не ласково и не сурово встретил его Буденный. Вопросительно вскинулась правая бровь, когда глянул на жену: не проболталась? Надежда Ивановна сделала вид, что сама видит Дундича первый раз с той поры, как он был наказан. Иван Антонович попросил прощения за свою провинность и разрешения вновь принять свой отряд, с которым готов хоть сейчас идти в разведку и в атаку…

— Не торопись, — загадочно улыбнулся командир корпуса. — Погляди на товарищей. Думаешь, ради чего они собрались?

Дундич посмотрел преувеличенно округленными глазами на командиров дивизии и бригад и пожал плечами, дав понять, к удовольствию командующего, что разгадать эту тайну он не может.

— То-то, — крутнул кончик уса Семен Михайлович. — Думаешь, один ты сюрпризы умеешь преподносить. Нет, братишка, мы тоже горазды.

Он сделал размыкающий жест рукой, и расступившиеся командиры пропустили вперед Марию в белом платье и с белой наколочкой на высокой короне. Дундич порывисто протянул руки своей суженой и благодарно поглядел на Буденного.

— Согласен взять ее в жены?

— Молю вас, товарищ Буденный, удостойте чести — благословите.

— Да я же не поп, — рассмеялся комкор. — Ни иконы, ни креста у меня нет. Разве плеткой…

Все засмеялись, а Буденный притронулся к плечам молодых и задушевно сказал:

— Любите друг дружку, дорогие мои…

А утром началось наступление красной конницы на Воронеж. Иван Антонович, передав бронепоезд другому командиру, принял дивизион для особых поручений при комкоре.

Внезапность

За неширокой, с песчаными берегами речкой Медведицей, где развилка уводила одну дорогу на хутор Теркин, а другую на станицу Усть-Медведицкую, отряд Дундича спешился. Над пойменным лугом колыхался туман, размывая очертания окрестностей. «Тут легко напороться на кадетов», — решил Иван Антонович, разглядывая местность.

Опасения были оправданными. Вторую неделю буденовцы, идя на Воронеж, никак не могли настичь конницу Мамонтова, которая заблаговременно уходила, нападая на тылы бригад и полков. Теперь Буденный решил хитростью выманить Мамонтова на открытый бой. В разные места он направил отряды разведчиков, за которыми следовали полки. Отрядам был дан приказ: в бой с разъездами белых не вступать, отходить, увлекая за собой.

Всматриваясь в слоистую туманную даль, Дундич сказал Паршину:

— Пройди в талы, а мы с Ваней тут подождем.

Шпитальный распластался на дороге, прижавшись ухом к земле.

Слух у него был необыкновенно острый. Малейший звук различал чуть ли не за версту.

«Должны вот-вот появиться, — думал командир разведки. — Завтрак кончился, солнце не припекает». Он, присев на корточки, внимательно смотрел в напряженное лицо ординарца. Тот пожал плечами: ничего, мол, не чую. И лишь когда туман постепенно начал оголять комли корявых осокорей и карагачей, подпаленную августом траву, почудилось ординарцу, что где-то за дальней кущей зацокали копыта. Он сделал предостерегающий жест.

— Посчитаем, сколько, и решим, что с ними делать, сказал Ива Антонович, расстегивая ворот френча.

Минут через десять привидениями выплыли из парного марева первые всадники. Ехали неспешно, как показалось Дундичу, — сторожко. «Неужели предупреждены кем-то?» тревожно кольнула мысль. Он приложил ладонь ко рту. Все шорохи, кроме шороха листьев, исчезли. «Хорошо, что коней отвели в балку, подумал Дундич. — Даже если они хрумтят или звенят уздечками не слышно. Можно было и самим поглубже уйти в талы, но теперь поздно».

От группы всадников отделились двое, взяли влево, еще двое — вправо. Отъехав метров на пятьдесят от дороги, остановились возле кустарника, спешились, пригнулись, прочесали глазами местность. Вытянув шеи, навострили уши. Кажется, все спокойно. Вернулись, доложили унтеру. Снова тронулись; так же чутко, по-волчьи, ощущая всем телом утреннюю притаенность пойменной тишины.

Дундич насчитал две дюжины казаков и пулеметную тачанку, замыкающую разъезд. Конечно, с ними можно потягаться, используя внезапность, но… приказ комкора был иным. Надо выманить основные силы мамонтовцев. А если их на этом участке нет? Значит, нужны точные данные. Как их добыть?

Пока Дундич искал лучший вариант выполнения приказа, конники отъехали на такое расстояние, что не стало слышно даже стука копыт. На всякий случай командир послал двух бойцов вперед: вдруг за разъездом движется полк? А Шпитальному приказал аллюром добраться до штаба четвертой дивизии — предупредить Городовикова о разъезде белоказаков.

— Скажи Оке Ивановичу, — наказывал Дундич, держась за уздечку чалого, — как услышит тут выстрелы, пусть скорее посылает эскадрон.

— Все исполню, — обнажил белые крепкие зубы в улыбке ординарец. — А если они не дойдут сюда? — вдруг осадил он своего чалого жеребца.

— Как — не дойдут? — не понял Дундич. — Куда же они денутся? Дорога одна. Увидят полк Вербина — и назад.

— Пойма велика, товарищ командир, — объяснил свое сомнение Шпитальный. — «Могут они и вправо и влево податься.

— Пусть у тебя об этом не болит голова, — успокоил его Дундич. — Примем все меры. А ты давай во весь карьер.

Ускакал ординарец, а командир перевел половину отряда на другую сторону дороги. Поделился с бойцами своей задумкой: внезапно напасть на разъезд белогвардейцев, когда он будет возвращаться назад. Дундич выбрал удачный ориентир — высокий тополь, свечкой торчащий метрах в тридцати от кустарника.

— Как унтер доберется до тополя, — предупреждал командир каждого бойца, — тогда стреляй.

Предположение Дундича точно оправдалось. Солнце еще не успело растопить остатки тумана, винтующего на дне балки, а разъезд белых уже возвращался из Арчединки. По отрывочным возбужденным разговорам красные поняли, что унтеру и его соратникам удалось обнаружить основные силы буденовцев и, не ввязываясь в драку, благополучно отойти. Теперь об этом необходимо быстрее предупредить его превосходительство.

Как только спина унтера спряталась в тень тополя, внезапным громом раскатился по займищу первый залп. Почти весь его заряд пришелся на тачанку с пулеметом и унтера. Испуганные кони с диким ржаньем и храпом рванулись из постромок, опрокинули тачанку, подмяли под себя сбитых седоков.

Второй залп прогремел так же неожиданно. На этот раз буденовцы не кричали «ура», не свистели, не улюлюкали, стремясь нагнать побольше страху на врага. Стреляли молча, с остервенением, желая одного — не дать никому уйти. Наконец, поняв, что бьют сзади, казаки начали разбегаться по заливному лугу, скрываясь в зарослях краснотала.

И только тогда прозвенела команда:

— Но коням!

В это время со стороны Арчединки выкатился конный рассыпной строй двадцать четвертого полка. И как нельзя кстати: со стороны займища на отряд Дундича выдвинулась огромная кавалерийская масса. Наверное, мамонтовцы решили, что их разъезд напоролся на основные силы красных и теперь волей-неволей настала пора принять открытый бой.

А Буденный только и ждал этого. В обход белым уже скрытно двигался двадцать первый полк. Пока мамонтовцы разворачивали свои сотни для атаки, он обрушился на них с фланга.

Давно у буденовцев не было такой сечи. Никто из них не забыл, как конница Мамонтова, прорвав фронт, углубилась в тыл Красной Армии на двести километров. Белые не только расстреливали и вешали активистов, грабили их дворы, они выжигали целые деревни, угоняли стада, диким зверством надеялись вселить вечный страх в сердца людей. Но не страх — лютую ненависть к себе пробудили они у мужика и горожанина. После этого рейда к красным шли семьями.

И вот настал час расплаты. Дундич, заметив в рядах белогвардейцев полковника, направил своего Мишку на него. Офицер, признав во всаднике того красного дьявола, за которого Мамонтов обещал тысячу «колокольчиков», решил попытать счастья. Собрав вокруг себя с десяток казаков, он смело пошел навстречу Дундичу.

Не дожидаясь удара, Иван Антонович выстрелил в первого всадника. Тот повис на шее коня. Белые замешкались. Этого замешательства хватило, чтобы достать клинком другого и перепрыгнуть на коня полковника. Стиснутый в объятиях Дундича, офицер заорал, а конь, бешено вращаясь на месте, мешал белым сразить Ивана Антоновича саблей или пулей.

— Поворачивай к нашим! — приказал Дундич полковнику, уперев ему в бок дуло нагана.

И когда сильная лошадь одним броском очутилась перед строем красных, разведчик выстрелил несколько раз в наседающих кадетов.

Около тополя он спешился и передал пленника караульному, а сам, перезарядив барабан нагана, снова вскочил на прибежавшего следом Мишку и наметом погнал его туда, где не смолкал звон сабельной стали, трещали выстрелы, порой заглушая гром сечи, кричали люди и ржали лошади.

Не выдержав, мамонтовцы начали отходить к Дону, но не многим из них удалось добраться до белолобых круч правого берега.

По долгу братства

После того случая, когда Дундич сумел заманить полк мамонтовцев возле станицы Арчединки, стали белые действовать еще скрытнее, но и свирепее… И трудно было понять штабным, кто у кого орудует в тылу. Корпус ли Буденного, перерезав железную дорогу Царицын — Грязи, или корпус Мамонтова, пробившийся до самого Тамбова.

И если бы конники Семена Михайловича, не гоняясь за полками Мамонтова, взяли направление на Воронеж, город, скорее всего, не достался бы Деникину. Но перед корпусом была поставлена определенная оперативная задача: продвигаясь вперед, не давать возможности белым закрепляться и не забывать, что за спиной у него висит Кавказская армия барона Врангеля.

С боями пробились на земли Хоперского округа. В хуторах и станицах их встречали как желанных друзей-товарищей. На своей шкуре испытали казаки и иногородние порядки, принесенные царским генералом. Уж лучше большевистская продразверстка, говорили они, нежели деникинская конфискация так называемых излишков провианта и фуража.

— То-то, — говорил Семен Михайлович. — Так-то бы спервоначалу поступали, разве допустили б мы эту белую сволочь до самой Москвы? Ни в жизнь. А теперь сколько кровушки понапрасну проливаем. Ну ладно, казаки, на том и порешим, — заканчивал он очередной летучий митинг. — Ступайте по своим куреням. Делов-то у каждого невпроворот. Зима подступает.

На хуторах уже вовсю хозяйничал сентябрь. Кистью с позолотой прошелся по при лескам и садам, подрумянил клены и осины, пупырьями вздул огороды, выдавливая из земли клубни картофеля и свеклу, усыпав бахчи гололобыми тыквами и черномазыми кругляшами подсолнуха. Требовала заботы и чудом уцелевшая живность…

Двадцать четвертый полк, которым временно командовал Дундич, прорывом от Борисоглебска выбил белоказаков из поселка со странным названием Кочерга. Тут, как и повсюду, конников встретили с распростертыми объятиями. Как водится, провели короткий митинг. Поднаторевший на пламенных речах комкора, Иван Антонович обрисовал международное положение, сказал об успехах Красной Армии и, пожелав жителям поселка успехов и счастья, распустил их по домам. Но не успели они дойти до своих дворов, как отступившие в займище казаки так поднажали, что пришлось красным отойти.

В этом бою успел заметить Дундич, как боец Антон Больде, недавно пришедший в его отряд, упал с седла и, прикрываясь карабином, отполз в заросли терна. Мелькнула тогда у него мысль: раз спрятался в кустах, значит, жив, сумеет уйти от гибели. А когда бой кончился, Дундича вдруг стала есть тоска за судьбу своего земляка Больде. Ведь кадеты, возвратившись, начнут искать раненых. И, конечно, никакие заросли терна не спрячут Антона да и других товарищей.

Вспомнился наказ Буденного: «Землячка-то береги, Ванюша. Храбрых у нас с тобой много, а вот чтоб с таким музыкальным слухом да таким голосом — раз-два… Может, артистом будет, а чем черт не шутит — глядишь, композитором или капельмейстером… сочинит про нашу красную кавалерию такой марш, что от него аж мурашки по коже пробегут… Так что береги его, браток, очень тебя прошу…»

Дундич не понимал, как можно уберечь настоящего бойца от смерти или хотя бы ранения. Не пускать в атаку? Тогда нужно держать при кухне или обозе. Но разрешать участвовать в вылазке, в разведке? Тогда нужно приписать к штабу, к интендантской службе. Но Антон Больде, потомок Наполеона, как он в шутку говорил о своей родословной, родился для разведки и боя.

— Ну вот, называется, сберег, — закручинился Иван Антонович. И эта досада вдруг породила в нем дерзкую мысль — обойти село и ударить неожиданно по белым. Но теперь ударить так, чтобы они навсегда забыли дорогу к Кочерге.

Оставил Дундич на месте эскадрон. Велел Негошу через определенные интервалы появляться на бугре, тревожить дозоры белых, но в бой не ввязываться, тотчас уходить к железнодорожной станции, а сам с двумя эскадронами решил лесом обойти кадетов и ударить с тыла. Не было особых надежд на то, что это спасет раненых товарищей. Но все-таки лучше, чем сидеть сложа руки.

«…Лишь бы дотянули до леса», — думал Антон о своих товарищах, когда с перебитыми ногами сумел скрыться в терновых зарослях. Не успел выйти из лазарета, и вот снова беда на его голову. Только на этот раз, кажется, не миновать суровой участи. И он приготовился к тому, чтобы достойно принять смерть. В магазине карабина еще были патроны.

И вдруг услышал Антон шелест раздвигаемых кустов. Уже ищут, подумал Больде и приготовился стрелять.

— Тут он, — услышал за спиной радостный шепот. И удивился, что не испугался голоса, а, напротив, обрадовался, будто почуял, что вместе с ним пришло спасение. — Дядя! — негромко окликнула его девочка лет десяти. — Мы вас ищем, ищем. Идите скорее к нам, — и, увидав его окровавленные руки и ноги, испуганно зажмурилась, поняла, что боец никуда не может идти, его нужно тащить, и позвала нетерпеливо: — Папа, Настя, сюда скорее… Он сильно раненный.

Больде смотрел на востроглазую девчушку и от волнения не мог произнести ни слова. А ему нужно было что-то сказать и девочке, и тем, старшим, которых она звала. Но он молчал. Опустившийся перед ним на колени старик, с подбитыми густой сединой висками и бородой, стащил с него сапоги и протянул девочке:

— На-ка, Анка! Пополощи их в речке и кинь в траву.

Потом, осматривая раны Антона, сокрушался:

— Эх, мать честная. Хорошо он тебя, — говорил старик, накладывая на горло повязку, — как лозу рубанул. Моли бога, что не отделил голову от туловища…

Антон чувствовал, что ничего не может сказать в ответ, боялся, если откроет рот, хлынет оттуда кровь. Потому еще крепче сжимал зубы и только улыбался этому чужому человеку с грубыми и вместе с тем ласковыми руками.

— Но ничего, паря, — успокоил его старик. — Поставим мы тебя на ноги. Есть у нас трава такая целебная. От всяческих хворей и ранений… Женат? — вдруг ни с того ни с сего спросил он. Антон отрицательно качнул головой. — Считай, до свадьбы заживет. Дочка, — обратился к девчушке, которая осторожно выглядывала из-за кустов на улицу: не покажутся ли кадеты? — Помоги, Настенька, дотащить парня до двора. Поддерживай ноги… Ты уж потерпи, паря, — обратился к Антону, беря его под мышки.

Старик был крепкий, сильный. Это Больде почувствовал по хватке.

Его затащили в сарай, где было сумеречно, пахло сеном и навозом.

А на улице уже появились казаки, вернувшиеся с поля боя. Они громко кричали, свистели, улюлюкали, то ли подбадривая себя, то ли нагоняя страху на притаившихся за заборами жителей. В переулке сухо треснул первый выстрел. Что он означал? Может, белые добили кого-то из раненых, а может, попала под горячую руку нерасторопная курица. У них — на все пуля.

— С ума сошел, старый, — сказала, появляясь в дверях, хозяйка. — Сейчас по дворам начнут шастать. Ступай в избу. Мы одни управимся.

Но хозяин и сам понял, вот-вот нагрянут кадеты, и если найдут раненого, то устроят скорый суд не только над буденовцем, но и над ним, кочегаром Григорием Смирновым. А то, чего доброго, не пожалеют его девок с бабой. Права жена, скорее нужно уносить куда-то парня.

— Давай, — скомандовал Григорий Прокофьевич, снова подхватив раненого под мышки. — К речке.

— Да знаю, знаю, — так же разгоряченно ответила жена, отстраняя мужа. — Ступай в дом.

Но Григорий Прокофьевич пронес еще несколько шагов тяжелую ношу и, лишь когда за их забором замаячили головы казаков, побежал к воротам, запертым деревянным брусом.

— Эй, хозявы, отворяйте! — приказали с улицы. — От кого заложились?! От своих освободителей! Отворяйте, пока не разнесли весь курень к едрене фене…

Смирнов уже не бежал, а шел к калитке, озираясь в сторону огорода, где только что скрылись его женщины.

— Возвернулись, соколики, — презирая себя за слащавость в голосе, почти прокричал Смирнов, возясь с деревянной щеколдой. — Один секунд, — обещал он, медленно двигая брусок по железным скобам.

И как только калитка отворилась, в нее, пропихивая друг друга, вломились три казака. Один из них оттолкнул хозяина.

— Соколики, говоришь? — наливаясь кровью, заорал он. — Ах ты, образина, — замахнулся плеткой. — Сказывай, где хоронишь краснюка?

— Господь с вами, — ошарашенно вытаращил глаза Смирнов. — Какого краснюка?

— Не играй с огнем, дед! — властно пробасил казак с широкой лычкой на погонах, входя во двор. — Суседи видали. Так что давай показывай, куды схоронил ранетого.

— По злобе это, господин унтер, — сказал безжизненным голосом Григорий Прокофьевич, уже заранее ощущая жар плетки на своей спине.

— А ну, пробегите, — кивнул унтер рядовым. — В сараюшку, на погребец и на чердак. Найдем, борода, к стенке вместе поставим, — пообещал он обомлевшему от страха Смирнову.

В то время когда казаки направились по указанным местам, с огорода вернулась жена Смирнова. Она несла два кочана капусты. Встретив казаков во дворе и почуяв беду, вида не подала, как добрая хозяйка спросила:

— Прокофьич, никак, у нас гости? Что же ты их во дворе держишь, зови в хату…

— Сами войдем, ежели нужда будет. Без приглашениев, — ответил унтер и тут же спросил: — Может ты, баба, скажешь, где схоронили ранетого краснюка?

— Кабы видела, сынок, непременно сказала, — кротко ответила Смирнова, по лицу мужа догадавшаяся, что Григорий ее Прокофьевич ни словом не обмолвился. — А чего это ребятки по сараям да погребам шастают? — уже осмелев и обнаружив непорядок, сама перешла в наступление хозяйка. — Пойду догляжу, а то, не ровен час, стащат…

— Прикуси язык, баба! — потребовал унтер. — Всыплю дюжину горячих, век будешь помнить, как оскорбление наносить донцам-молодцам. Ну, что там? — обратился он к вернувшимся казакам.

— Захоронили, как покойника, — сказал тот, который толкнул Григория Прокофьевича.

— В хлеву, должно, был, — доложил другой. — Навроде кровями пахнет.

— Вы же в прошлую субботу поросенка там прирезали, — напомнил им Смирнов, с лица которого сошли все краски, кроме белой.

— Ты еще и поросенком нас укоряешь! — с маху огрел плеткой спину хозяина унтер-офицер. — Мы за вас жизню кладем, а тебе поросенка жалко. А ну, скидовай портки.

Скуля от боли, Смирнов упал на колени, начал молить:

— Ваше благородие, не виноватый, оговорили. Вот как перед богом…

— Срамно ведь так, сынок, — начала усовещать разбушевавшегося казака жена Григория Прокофьевича.

— Скидовай, мать твою так! — уже в бешенстве орал унтер, во что бы то ни стало решивший сорвать злость на этом трепещущем от страха старике.

— А может, набрехал Кондратка? — усомнился один из казаков.

— Какая же ему корысть — брехать? — ввязался пожилой, — Он человек надежный. А ты, Смирнов, не кочевряжься. Сполняй приказание. Сам ведь знаешь, как у нас, у казаков: начинают пороть, опускай ниже штаны…

— Да ведь если б виноватый, — смиренно сложил руки на груди Григорий Прокофьевич.

— Ежели б виноватый, мы б тебя давно в расход пустили, — вроде стал отходить унтер, на которого повлияли и сомнение одного, и горькая шутка другого. А с другой стороны, думал казак, куда же девался тот, в синей поддевке, которого он выбил из седла и успел еще полоснуть по ногам. Не мог же он далеко уползти или взлететь на небо. — Ну, хрен с тобой, не хочешь снимать портки, я тебя и так угощу.

Не успел Григорий Прокофьевич отскочить или прикрыться руками, как на его спине от лопатки до поясницы припечаталась плеть. Входя в раж, унтер бил с оттягом, чтоб не только рубаха рвалась лентами, кожа снималась как шелуха.

Сколько бы это продолжалось, неизвестно, но с околицы вдруг ударил пулемет, почти тут же загрохотало и со стороны займища. И казаки, как щепки в половодье, схлынули со двора, заметались по улице, не зная, в какую сторону скакать.

Пока шел бой, Аня с Настей то и дело прикладывали к пылающему лбу Антона смоченную холодной речной водой тряпку. А как только выстрелы и крики перекочевали на южную окраину, к ним прибежала мать. Увидала, что дочери живы и раненый, хоть и страшно бледный, с заостренными чертами лица, еще дышал, снова заторопилась на улицу, чтобы перехватить любого красного всадника, сообщить ему о товарище, попавшем в беду.

По ее следу приковылял отец, опустился перед Антоном на колени, приложил лохматую голову к его груди, послушал, стучит ли сердце, и счастливо заплакал. Тут и девчонки ударились в рев, но плакали они не оттого, что спасли раненого, а оттого, что вся рубаха на спине отца пропиталась кровью.

Такими и застал их Дундич, приведенный матерью. Сначала командир подумал, что они льют слезы над умершим Антоном, но, услышав стоны раненого друга, обрадованно крикнул ординарцу, чтоб немедленно разыскал фельдшера Лиду и срочно привел сюда со всеми необходимыми причиндалами.

— Забирайте его ради всех святых да увозите поскорее, — попросил Григорий Прокофьевич, — не ровен час, вернутся супостаты.

Дундич не нашел слов, которые разуверили бы Смирнова, а, взяв его горячую руку в свою ладонь, лишь произнес:

— Спасибо, отец.

Прибежала Лидия Остановка с большой брезентовой сумкой, увидала певуна и гармониста, отодвинула от него всех и, присев на корточки, попросила принести много воды.

— Жить будет? — спросил Дундич, когда она прикладывала к носу Больде вату, пропитанную нашатырным спиртом.

Фельдшер не ответила. Но лишь Антон тягуче простонал, открыл глаза, Лидия Остаповна по одному, ведомому только ей признаку улыбнулась. «Будет. Все сделаю, но выхожу», — прочитал Дундич в ее взгляде.

— Антоша! — потянулся к другу Дундич. Лида говорит: будешь жить.

— Буду, — заверил командира боец и обрадовался, что, сказав первое слово, не почувствовал солоноватого привкуса крови во рту. Значит, не рассекла казацкая шашка его соловьиное горло. Значит, на роду ему написано не только жить долго, но греть душу товарищей своей песней.

И Дундич в это время думал о том, что не зря он сделал обходной маневр, вовремя вышиб кадетов из поселка, сберег еще одного храброго бойца для Красной Армии.

Послание его превосходительству

Дундич не удивился, что его ни свет ни заря вызвали в штаб корпуса. В огромной комнате дворянского особняка на длинном дубовом полированном столе была разложена похожая на простыню карта Южного фронта. Склоненные над картой Буденный и Зотов о чем-то разговаривали.

Иван Антонович щелкнул каблуками сапог и поднес руку к папахе, но Семен Михайлович опередил доклад, подойдя к своему любимцу и протянув ему широкую жесткую ладонь.

— Слыхал, Ванюша, — заговорил командир корпуса, подводя Дундича к столу, — соседи наши перешли в наступление? Уборевич взял Орел! — Он протянул прокуренный указательный палец к жирному кружку, правее которого было написано «Орел». — Теперь дело за нами.

— Идем на Воронеж? — догадался Дундич. — Готов хоть сейчас.

— Точно, идем, но пока не все. — Семен Михайлович пошевелил пышными усами, глянул на начальника полевого штаба корпуса. Степан Андреевич кивнул, как бы говоря: не томи парня. — Можешь ты съездить в гости к моему старинному приятелю генералу Шкуро?

Дундич снова уловил на своем лице выжидательно-озорной взгляд. «Испытывает? Или шутит?» — подумал Иван Антонович, но, стараясь попасть в тон командующему, ответил:

— Зачем так издалека, Семен Михайлович?

— Э, брат, — цокнул губами комкор, — тут мне поспешность не нужна. Нужна твоя высокая сознательность. Я же тебя не в дивизию генерала Покровского хочу послать, а к самому волку в пасть.

— Какой он волк?! — вставил реплику Зотов. — Овца в волчьей шкуре.

— Ну, не скажи, Степан, — серьезно возразил Буденный. — Вспомни его рейд по нашим тылам. А его телеграмму из Харькова помнишь?

— Забыть такое? — посуровел Зотов. — Век не забуду, какой урон нанес нам этот бандит.

— Ну, то-то.

Дундич тоже помнил прорыв белых севернее Царицына. Тогда тысячи его братьев — сербов, хорватов, черногорцев — были зарублены, захваченные врасплох на иловлинских лугах, все еще хранивших следы паводкового размыва. С той поры он питал особую ненависть к белоказачьему генералу и искал случая схватиться с ним в открытом бою. Но такого случая не представилось до сих пор. А вот теперь командир корпуса спрашивает, может ли он съездить в гости к Шкуро.

— В качестве парламентера? — стараясь разгадать замысел Буденного, спросил Дундич.

— Можно и так считать. Но без белого флага.

— Не томи парня, Михалыч, — снова встрял в разговор Зотов.

Буденный уселся на край стола, закурил и взял большой пакет.

— Хочу я честно предупредить того бандюгу, что иду на Воронеж и чтобы он приготовился к встрече красной кавалерии.

— Давайте пакет, — потянулся Дундич к командующему. — Доставлю точно по адресу.

— Знаешь, где находится у них штаб?

— Язык до моря доведет.

— На Большой Дворянской, в гостинице «Бристоль», — дал справку Зотов и спросил Буденного: — Прочтем ему?

— На, читай, — разрешил Семен Михайлович.

Степан Андреевич извлек из плотного конверта лист гербовой бумаги, развернул его и, пригласив Дундича сесть, прочитал:

— «Его превосходительству генерал-лейтенанту А. Г. Шкуро Завтра мною будет взят Воронеж. Обязываю все контрреволюционные силы построить на площади Круглых рядов. Парад буду принимать я. Командовать парадом приказываю тебе, белогвардейский ублюдок. После парада ты за все свои злодеяния, за кровь и слезы рабочих и крестьян будешь повешен на телеграфном столбе там же на площади Круглых рядов. А если тебе память отшибло, то напоминаю: это там, где ты, кровавый головорез, вешал и расстреливал трудящихся и красных бойцов. Мой приказ объявить всему личному составу воронежского белогвардейского гарнизона. Буденный».

— Ну как? — не без гордости за сочиненное письмо полюбопытствовал Семен Михайлович.

— Красота! — пружинисто поднялся со стула Дундич. Надо срочно везти.

— Надо, — согласился Буденный, останавливаясь около Дундича. — Помни, Ваня, в самое логово едешь, будь предельно осторожен. Ни в какие авантюры не ввязывайся. На первой же заставе передай пакет и аллюром назад.

— Как — на заставе? — опешил Дундич. — Приказано лично. Для чего же адрес дан?

— Ну, ну, горячая головушка, — усмехнулся Зотов. — Он и впрямь собрался предстать лично перед Шкурой. Ты ему внуши, товарищ Буденный, пусть ваньку не валяет, иначе вся обедня кобыле под хвост попадет.

— Смотри по обстановке, — рассудительно заметил Буденный. — но голову не теряй. Она теперь не тебе одному принадлежит, но и Марусе.

— Спасибо за совет, — поблагодарил Дундич, тронутый заботой комкора, который оказался хорошим тамадой на их свадьбе, веселым балагуром, лихим плясуном и отличным гармонистом. — И пакет доставлю, и голову принесу обратно.

— Чин выбирай посолиднее, — посоветовал Зотов.

— Здесь все будет чин чином, — отшутился Дундич.

— Ступай, наряжайся, бери личную охрану и заходи за пакетом.

…Выехали после завтрака. Лесной просекой прошли версты три, прежде чем заметили на косогоре сияющий шлем большой церкви Сверились по карте: Рамонь. От нее до города шесть верст. Здесь, по данным разведки, расположен узел связи дивизии. Дундич оглядел своих. Ни дать ни взять сидят в седлах гусары. Хоть сейчас на парад. С такими не то что к Шкуро — к самому Деникину можно пожаловать.

— Урядник Шпитальный, ко мне, остальные идут метров на десять. Стрелять только по моей команде. А в случае чего действуйте по обстановке…

Ехали смело, с разговорами, шутками, дымили папиросами, выданными интендантами корпуса специально для случая. Табак кисловатый, дым вонючий. Нет никакого сравнения с моршанской махоркой, не говоря уж о самосаде.

Возле утлого мостика через ручей остановила застава. Из палатки, замаскированной в кустах, вышел франтоватый поручик. Увидев две голубые полоски на желтых погонах, представился:

— Поручик Нуждин. Начальник караула узла связи.

— Красота! — восторженно воскликнул Дундич, легко соскользнув с седла. — Князь Дундадзе, — покровительственно протянул руки поручику. — Командир седьмого гусарского полка группы генерала Савельева.

— Очень рад личному знакомству, — восхищенно поглядел на полковника Нуждин. — Премного наслышан о лихих гусарах вашего сиятельства.

— Виктор Захарович направляет мой полк в личное распоряжение Андрея Григорьевича.

— Это превосходно, господин полковник, — подобострастно произнес начальник караула. — Нужен крепкий кулак. До вас дошли сведения: красные захватили Орел? А у нас под носом безнаказанно действуют буденовские головорезы.

— Да, дорогой друг, мне известны последние сообщения с военного театра. Как видите, — кивнул он в сторону своего отряда, — даже я не решаюсь следовать один. Виктор Захарович приказал взять сторожевое охранение.

— Без этого теперь нельзя, — подтвердил поручик. И вдруг спросил — Может быть, вас препроводить в штаб его превосходительства, господин полковник?

— Я хотел бы связаться с его превосходительством по телефону, уточнить маршрут своего полка, — ответил Дундич. — А тогда отправлюсь в с Бристоль».

— Сейчас обеспечу вам связь, — привычно щелкнул каблуками поручик, скрываясь в палатке.

Дундич выразительно глянул на своих товарищей. Этот взгляд лучше слов говорил: будьте готовы ко всему. Хотя поручик не потребовал документов, даже не выяснил, откуда следует полковник с охранением, Дундича насторожило его заинтересованное предложение сопровождать отряд до штаба Шкуро. Может, поручик, уйдя в палатку, сообщает своему командованию о появлении группы? Дундич стремительно направился к палатке. Поручик растерянно держал трубку полевого телефона над аппаратом.

— Вот досада, — отчаяние сквозило в голосе молодого офицера. — Телефон не работает. Свинцов! — крикнул он, не поворачивая головы. — Пошли проверить линию!

— Слушаюсь, ваше благородие, — звонко ответили снаружи.

Поручик, торопливо надевая шинель, извинился перед полковником:

— Думаю, ждать нет резона, ваше сиятельство. Я провожу вас в штаб узла связи. Оттуда легче соединиться с Андреем Григорьевичем.

У Дундича еще раз шевельнулось подозрение: очень уж настойчиво предлагает себя в проводники этот франт. Неужели что-то заподозрил и теперь хочет лично передать полковника в руки генерала?

— А как же караул, дорогой друг? — с очаровательной улыбкой предостерег он Нуждина.

— Разрешите откровенно, ваше сиятельство? — глянул поручик в настороженные глаза полковника.

Тот кивнул и, достав золотой портсигар, вынул папиросу, предложил Нуждину.

Оказалось, после вчерашней пирушки у госпожи Пайковой, на Московской двадцать один, поручик страдал головной болью, а сердце его съедала черная ревность: разошлись ли его собутыльники или кое-кому подфартило, и он теперь нежится в пуховых перинах Веры Васильевны? А тут такой удобный случай, вместе с князем он легко доберется до Дворянской, а там до особняка Панковой один переулок.

Полковник слушал сочувственно. Не дав закончить, уже весело приказал одеться и быть его сопровождающим.

В помещении узла связи их встретил пожилой капитан. Узнав, в чем дело, начальник узла беспомощно развел руками:

— Телефон не работает. Очевидно, где-то на линии диверсия. Выясняем. Могу предложить, господин полковник, телеграф.

— Буду весьма признателен.

Дежуривший у аппарата унтер-офицер связался со штабом Шкуро, но оттуда ответили, что генерал занят. Но его поручению вести разговор будет начальник штаба полковник Бантовский.

— Передавайте, — несколько огорчился молодой князь. — Седьмой гусарский полк группы генерала Савельева прибыл в распоряжение генерала Шкуро и ждет дальнейших приказаний.

— Карту! — обратился капитан к поручику, прочитав сообщение из Воронежа.

Нуждин взял со стола десятиверстку.

«Держитесь южнее станции Графская, которую мы оставляем. Форсированным маршем следуйте до станции Отрожка. Ясно?» — выдавил аппарат длинную ленту, испещренную черными буквами.

— Ясно, — ответил Дундич, обдумывая, как теперь быть с пакетом.

Можно передать капитану и попросить срочно доставить в штаб. Но кто знает, попадет ли письмо лично генералу или его прочтет адъютант? И вообще, мало ли что может случиться с нарочным. Надо попытаться побывать в штабе самому. Конечно, риск огромный. Можно нарваться на личного знакомца князя. Но волков бояться — в лес не ходить…

— Когда примут в штабе? — спросил Дундич унтер-офицера, будто тот мог сам решить вопрос.

Спустя несколько минут пришел ответ: «Буду рад личному знакомству через час».

Дундич с легким вздохом взглянул на циферблат. Офицеры сделали то же самое. «Полчаса до города, полчаса назад. По дороге можно повредить линию связи. Рискнем», — принял он решение и снова наклонился к телеграфисту.

— Буду в сопровождении поручика Нуждина, — продиктовал Дундич.

Просветлевшее лицо поручика тут же потускнело, как только Бантовский сообщил, что ждет полковника Дундадзе одного.

Выйдя из дома, Дундич приказал адьютанту Казакову вести полк на станцию Отрожка, держась южнее Графской, пока сам он со Шпитальным, Скирдой и Князским нанесет визит в город. Когда Дундич попросил Нуждина проводить его адъютанта до лесной просеки, тот, в свою очередь, обратился с просьбой к полковнику поручить одному из своих телохранителей передать записку хозяйке дома по указанному адресу. Дундич вручил послание поручика Шпитальному, и они расстались добрыми друзьями.

Въехали в старинный парк, Дундич попросил Шпитального прочитать все же, что пишет «наш друг».

— «Милая Верочка! Страдаю. Передай с подателем для меня бутылочку коньяка. Серж», — то и дело ухмыляясь, прочитал ординарец.

— Заедем? — с надеждой спросил Князский.

— Заедем! — пообещал Дундич. — После штаба.

На Большой Дворянской не только не чувствовалось приближение фронта, но не было заметно вообще, что Воронеж прифронтовой город. Мелькали фаэтоны, дрожки, кареты; красочные вывески магазинов, кафе, ресторанов зазывали желающих утолить голод и жажду: огромные афиши кинематографа приглашали публику посмотреть последнюю ленту с участием несравненной Веры Холодной; праздная публика медленно фланировала по тротуарам. И если бы не группы офицеров возле штабных зданий да редкие патрули, можно было бы подумать, что Воронеж находится вообще на невоюющей территории.

Вот и сияющий огромными голубыми окнами «Бристоль». Дундич, передав повод Шпитальному, поправил папаху, одернул бурку и, приложив руку к груди, убедился — пакет на месте, сердце стучит не громче обычного. Внешне все выглядит нормально, но, взглянув на приятелей, заметил их необычное волнение: как-никак, а ведь к самому идет. Вдруг примет «сей минут», вскроет, прочтет — ноги не успеешь унести. Хотел что-то сказать, передумал, привычно ободряюще подмигнул. Для верности расстегнул — по забывчивости — кобуру, на всякий случай.

С необыкновенной легкостью — все-таки сильно напряжены нервы — открыл огромную дверь. Не обратив внимания на часового, шагнул в прохладную полутьму вестибюля, направился к столу под высоким зеленым торшером. Навстречу нехотя поднялся капитан с черной повязкой на рукаве. В свете торшера сверкнул серебряный череп. «Из личной охраны», — догадался Дундич, чувствуя, как неприятный холодок пробирается к сердцу.

Сколько раз встречался он с врагом один на один не в сабельной атаке, а в штабах, ресторанах, на квартирах. Казалось, пора бы привыкнуть, поверить в свои возможности. Нет, всякий раз, особенно поначалу, он волнуется больше обычного. Вот и сейчас главное — соблюсти выдержку. Не дать повода не только заподозрить, но даже усомниться. Побольше уверенности в себе, этакой легкости в разговоре, умения ошеломить каким-нибудь пикантным пустячком, недавно происшедшим в верхах, вовремя дать понять о твоей более чем широкой осведомленности, а если к тому же выпадет мизерный случай и ты сумеешь рассказать новый анекдот, тебе цены не будет, особенно среди молодых. Не один раз Дундича выручала выдержка, это истинное вхождение в образ созданного его воображением человека.

— Как прикажете доложить? — вежливо, но холодно спросил капитан.

— Командир седьмой гусарской группы генерала Савельева князь Дундадзе к полковнику Бунтовскому.

— Полковник только что уехал в штаб, — так же холодно ответил капитан, а на удивленный взгляд князя добавил: — Здесь осталась резиденция его превосходительства, а штаб перебрался на Николаевскую — Заметив, что полковник продолжает над чем-то размышлять, уже любезнее поинтересовался: — Чем еще могу быть полезен князю?

Дундич достал пакет и, глядя прямо в нагловатые глаза офицера, с оттенком легкой обиды за столь холодный прием произнес:

— Лично князю — ничем, а его превосходительству Виктору Захаровичу. — Положил пакет на бемское стекло, уставленное телефонами, бронзовым чернильным прибором, заваленное бумагами. — Просил вручить в собственные руки.

Капитан осмотрел конверт, без подписи, без печатей, но тщательно заклеенный, и сказал:

— Передам после отдыха.

Дундич коротко кивнул и неспешно направился к двери.

«Это красота, что генерал отдыхает, — облегченно думал Дундич, садясь в седло. — Значит, у нас есть время посетить полковника Бантовского и уточнить с ним позиции гусарского полка».

Без особого труда они отыскали штаб, и через несколько минут формальностей молодой полковник был принят начальником штаба.

В квадратном кабинете со сдвинутыми штофными портьерами возле камина за журнальным столиком в портшезах сидели, кроме Бантовского, еще два офицера. Язычки пламени искрились в рубиновой жидкости бокалов. В комнате пахло сигарами и вином. Дундич аппетитно потянул воздух.

— Прошу, князь, — любезно пригласил Бантовский. — «Мускат», «Бордо»?

— Предпочитаю «Цинандали», — отшутился полковник, — Печень пошаливает. В следующий раз непременно составлю вам компанию. А сейчас долг службы. Разрешите уточнить позицию, господин полковник?

— Жаль, — искривил пухлые губы Бантовский. — Вот здесь, восточнее поселка, справа от полка Семенова.

Пока Бантовский водил кончиком карандаша по карте, Дундич наметанным глазом успел зафиксировать жирные линии соединений и частей, расположенных вокруг Воронежа.

Бросив карандаш, полковник протянул руку.

— Желаю удачи.

— Благодарю, господин полковник.

Когда они снова появились на Большой Дворянской, Князский напомнил о записке поручика.

— Можно, — согласился Дундич. — Пока ого превосходительство отдыхают, штабисты пьют вино, мы закусываем.

Конечно, они могли без промедлений покинуть город, но Ивану Антоновичу очень хотелось самому узнать, какое впечатление произведет послан не. Он верил, что, ознакомившись с приказом красного командира, Шкуро потребует разыскать наглецов, доставивших пакет. И тогда они, вдосталь насладившись погоней за призраками, уедут знакомой дорогой в расположение своего корпуса. «А если генерал проглотит пилюлю? — вдруг встревожился Дундич. — Тогда надо еще что-то придумать, чтобы всколыхнуть это волчье логово. Что-нибудь придумаем».

Не успел Дундич с товарищами закончить поздний обед за обильным столом хлебосольной подруги Нуждина, как затрещал телефон. Вера Васильевна, подняв трубку к маленькому розовому уху, едва не выронила ее. Она стояла бледная, с удивленно-испуганными глазами, а вздрагивающие губы шептали:

— Господи! Ужас какой!

— Что вас так обеспокоило? — поднялся Дундич.

— Красные в городе! — шепотом произнесла хозяйка.

Это недоразумение, — попытался успокоить ее Иван Антонович.

Но Панкова, еще больше бледнея, шептала:

— Нет, нет. Мне сообщил положительный человек из штаба. Они вручили его превосходительству ультиматум! Только вчера генерал говорил, что он здесь навечно…

Дундич повернул ликующее лицо к товарищам. Вот оно, началось то, чего ждал, ради чего рисковал, и на этот раз жизнью. Оправдалась надежда. Нужно спешить увидеть в глазах врагов страх.

— Извините, очаровательная, долг службы. Господа, за мной!

Теперь Большая Дворянская и прилегающие к ней улицы были совсем не похожи на те, что видели они днем. Как ветром сдуло с тротуаров праздную публику, куда-то стремительно летели конные упряжки, мостовая гудела от копыт. На углах стояли патрульные. Не раздумывая, Дундич пристроился в хвост колонне всадников в черных шинелях. «Красные! Красные!» — доносилось до ушей Дундича с разных сторон. Где-то в противоположном конце улицы раздались винтовочные выстрелы. Сотня перешла на галоп.

На перекрестке с Николаевской Дундич отделился от казаков и устремился к старинному особняку с внушительной колоннадой высокого портика. Вот знакомые зашторенные окна, из которых едва пробиваются призрачные полоски света.

— Давай, — скомандовал Дундич Скирде, показывая на окна второго этажа.

Боец ловко выбросил руку выше головы, и почти тотчас раздался треск разбитого стекла и грохот разорвавшейся гранаты.

— Красные! — в отчаянии кричали за спиной Дундича.

И он, поддавшись всеобщему настроению, уже радостно, истошно завопил:

— Красные! Красные в городе!

Свернув в боковую аллею, четверка перевела коней на размашистую рысцу и, слушая крики и редкие выстрелы, направилась к Рамони, но теперь уже не большаком, а лесными тропами, чтобы миновать знакомый кордон.

— Жалко поручика, — посочувствовал Князский, когда церковная колокольня спряталась за косогором. — Ждет небось, сердечный, коньячок-то.

— Да, забыли захватить презент, — согласился Дундич.

Князский опустил руку в сумку и протянул Дундичу темную бутылку. А шустрый ординарец уже держал стакан.

— За здоровье князя Дундадзе? — спросил Князский, откупоривая бутылку.

— К черту князя, — задумчиво произнес Иван Антонович. — За наш успех, товарищи!

Вторая встреча

Октябрьский ветер — листобой — с силой рвал полы шинели, сбрасывая с чубатых голов высокие серые папахи, черным парусом надувал широкие бурки, срывал холодные колючие снежные иглы с набрякших туч.

Вот в такую погоду красная конница шла на Воронеж. Впереди четвертой дивизии двигалась разведка. Одну группу бойцов возглавлял Дундич. Он перешел речку у Рамони и теперь приближался к городу с севера. То и дело отворачивая лицо от очередного снежного шквала, Дундич радостно восклицал:

— Красота! Какая красота!

Его ординарец Иван Шпитальный не разделял восторженного настроения командира.

— Какая ж краса? — сердито бубнил Шпитальный. — Холодно, как в той Гренландии.

— В такую погоду добрый хозяин собаку из дома не выгоняет, — поддержал Шпитального другой разведчик. — А нас куда черти несут? Напоремся на засаду…

— Типун тебе на язык, — пожелал говорившему Николай Казаков. — Какая сейчас засада?! Белякам сны райские снятся.

— Красота, Казаков! — «похвалил бойца Дундич.

На рассвете вышли к северной окраине Воронежа. Прямо за мостом раскинулся густой старинный парк. В конце центральной аллеи заблестели окна. «Особняк, — решил разведчик и натянул повод. — Туг ухо надо держать востро, да и глядеть в оба». Он внимательно присмотрелся к особняку и понял, что это тот самый дом, где у генерала Шкуро последние дни размещался корпусной штаб и где он познакомился с молодцеватым полковником Бантовским.

В парке шум ветра казался сильнее. За каждым деревом и кустом чудились люди. Но все-таки тут было теплее: деревья защищали бойцов от пронизывающих порывов.

Когда весь отряд подтянулся к командиру, Дундич вывел бойцов на главную аллею и, показав на белеющие колонны высокого портика, передал через плечо команду:

— Надо тихо, как кошка.

Вдруг впереди по мерзлой земле дробно зацокали кованые копыта, и скоро из боковой аллеи на главную выехали легкой рысью трое верховых. Вслед за ними показалась тачанка, запряженная тройкой великолепных белоснежных рысаков.

«Белые, — сразу догадался Дундич. — Удирают, не иначе. И, видно, не рядовые, а золотопогонные особы». Руки привычно и ловко достали из нагрудного кармана френча полковничьи погоны и подтолкнули их под воротник полушубка. Заметив движение командира, Шпитальный нацепил на свои плечи погоны урядника, а Казаков — подъесаульские.

Верховые тоже увидели всадников на аллее… Но они не знали, кто их встречает. Может быть, своя охрана?

Дундич решительно направил рыжего Мишку к тачанке. Но дорогу ему преградили казаки.

— Куда? — спросил один из них.

Красный командир, не обращая внимания на вопрос, продолжал понукать коня. Наконец, заметив на плечах неизвестного тускло отсвечивающие погоны, всадник дернул левый повод, и его лошадь уступила место рыжему скакуну.

— Какая часть? — властно спросил Дундич, увидев в тачанке двоих мужчин и женщину. Они плотно закутались в тулупы, и только высокие папахи выдавали их принадлежность к большим армейским чинам.

— Это штаб, — охотно подсказал Дундичу один из сопровождающих.

— Что? — загремел Дундич. — Бросили документы?

— Никак нет. Все в саквояже.

Недовольный допросом, один из седоков резко отбросил тулуп и поднялся во весь рост. Дундич быстро глянул на погоны. Два темных канта по желтому полю: полковник. «Жаль, что не сам Шкуро, — подумал Дундич, подводи Мишку к облучку, повозки. — Но и эти пригодятся».

— Я спрашиваю, — трубным голосом заговорил высокий полковник с нафабренными усами, — на каком основании вы задерживаете нас?

— Да, — не вытерпел второй седок, — кто вы такой, черт возьми?

— Я начальник штаба корпуса полковник Бантовский, — вежливо, но грозно ответил Дундич, надеясь этим сразу обескуражить неизвестных.

Второй в ужасе схватился за папаху и прокричал:

— Какая наглость! Это я начальник штаба корпуса его превосходительства Андрея Григорьевича. Это я полковник Бантовский!

Пока полковник доказывал свою причастность к штабу Шкуро, разведчики по взмаху руки своего командира плотно окружили тачанку и охранение.

— Предъявите ваши документы! — продолжал разгневанный белогвардеец.

— Пожалуйста, — любезно ответил Дундич и, опустив в карман руку, выхватил гранату.

— Руки вверх!

И тотчас Казаков и Шпитальный ловко прыгнули с коней в повозку, обезоружили полковника и передали тяжелый саквояж Ивану Скирде.

Когда Иван Шпитальный потянул на себя дамскую сумку, он получил от женщины такую пощечину, что отпрянул и растерянно спросил:

— Может, ее в расход, товарищ Дундич?

Услышав имя буденовского разведчика, полковник Бантовский вздрогнул. Он пристально вгляделся в лицо всадника и узнал в нем командира седьмого гусарского полка князя Дундадзе, недавно заходившего к нему в штаб. Правда, окна были зашторены, и в комнате стоял густой мрак. Но тот же тонкий нос, та же щеточка усов. Бантовский даже привстал, чтобы окончательно убедиться, что не ошибся. И, видимо надеясь на чудо, примирительно сказал:

— Послушайте, князь. К чему этот маскарад? Перепугали Веру Андреевну, испортили настроение нам с полковником. Я надеюсь, что наша вторая встреча…

— Будет последней, — договорил Дундич.

По дорогам парка зацокали сотни копыт. Это первые эскадроны четвертой дивизии ворвались в город. Увидев Дундича возле тачанки, командир дивизии Ока Иванович Городовиков спросил:

— Кто же они такие?

— Начальник штаба корпуса полковник Бантовский. — опередил Дундича молодцеватый пленник.

— А ты? — ткнул комдив нагайкой другого.

Второй полковник сник и, обхватив руками голову, укоризненно выговаривал спутнице:

— Все из-за ваших тряпок, графиня.

И даже когда Городовиков опять спросил, кто они, полковник, не отвечая, продолжал возмущаться.

— Порученец генерала Шкуро, — представил его Бантовский и, в свою очередь, спросил: — Вы — разведка или это обещанное Буденным наступление?

— Оно самое, — весело удовлетворил любопытство пленника Дундич. — Слушайте, — он поднял руку.

Издалека, с южной окраины, доносились разрывы снарядов.

— Ну, товарищ Дундич, — приказал комдив, — доставь этих господ Семену Михайловичу и догоняй нас.

Дундич пересел на тачанку. Шпитальный и Казаков встали на подножки по бокам. Весело взметнулся ременной кнут, и сытые, застоявшиеся рысаки рванули с места.

Деликатное дело

Он давно не встречался с такой красотой, ни прошлой зимой в степном междуречье, ни позапрошлой в Сербиянке под Одессой, где был размещен их лагерь военнопленных. На дворе только начинался ноябрь, а снегу выпало уже по колено. И стужа стояла лютая — февральская.

Бойцы, едущие за ним, спорили. Кто-то сказал: первый снежок — не лежок, скоро жди слякоти. Другой, напротив, уверял: раз первопуток по влажной земле — зима будет ранняя. Но в одном сходились спорящие стороны: много снега — хорошо для хлебопашца. Даст бог, одолеем к весне всю контру, вернемся по куреням, избам да хатам, выйдем на свою делянку, да размахнись удаль молодецкая — как ковырнем землю-кормилицу, бороной распушим словно лебедушку, кинем в нее, талую да теплую, зернышко.

Чувствовалась в этом мирном хозяйском разговоре тоска по дому, по работе в поле, в хлеву. И хотя Дундичу очень далеко было до родимых мест, но и он иногда ловил себя на мысли: скорее спять военный мундир, вместо эфеса зажать ручку плуга и, навалившись грудью, «идти вслед за опрокидываемым пластом.

Он не был прирожденным земледельцем. В их деревеньке Грабовац наделы были до смешного малы. Вот на Дону, в Поволжье, хоть справа налево, хоть слева направо, хоть перед собой прямо смотри — не увидишь конца. Там, в Колдаирове, когда после рейда ому дали краткосрочный отпуск, они с Петром Самариным пахали от зари до зари. И эта изнурительная работа была ему всласть. Он понимал, особенно после той памятной поездки в Москву с хлебным эшелоном, что чем больше хлеба, тем меньше голодных, обездоленных.

Не знает Иван Антонович, кто убрал ниву Самариных, да и убрал ли. Может, стоит промерзлая пшеница на корню, побросала зерно на каменистую землю и печально шелестит порожним колосом. Но не хочется верить, что такова судьба у его поля. Пусть уж кадеты, которые до глубокой осени держали оборону в тех местах, пусть уж они скосят и обмолотят хлеба. Знал из рассказов Марии и Петра, каким рачительным хозяином был их отец. Да и теща его, Анна Григорьевна, женщина еще крепкая, работящая.

Особенно много таких дум приходило к нему в госпитале. Ночи в палате были особенно длинные и томительные. Днем время скрадывалось посещениями друзей, Марии, забавными байками однополчан, а ночью, в темноте, прислушиваясь к боли собственных ран, которые почему-то раскалялись именно тогда, когда все затихало, замирало в мерном сне, он думал о том, о чем сейчас говорят за его спиной бойцы.

Позавчера он не выдержал и упросил под честное слово госпитального врача выписать его домой. Он уже знал, что Мария в селе Михайловке сняла комнату, которую она называла домом. Комнатка в два оконца, низкая и узкая, как карцер, показалась ему роскошным номером богатого отеля. Он даже не обратил внимание, что вся обстановка состояла из кровати, комода да стола. Зато какой белизной сияло все. И ничуть не напоминало палату. Не пахло карболкой и йодом, спиртом и тленом. После бани в обыкновенном хозяйском корыте он завалился спать. И впервые за две недели в его тяжелой голове не успела зародиться ни одна тревожная думка, когда он прикоснулся к пахнущей морозной свежестью наволочке.

Он смежил веки, когда солнышко по-особому ласково заглядывало в левое оконце, а проснулся, когда оно бросило свой луч в правое. Но проснулся он не от солнечного луча, а от трепетного шепота Марии:

— Хворый он еще…

— Кто хворый? — спросил Дундич, с удовольствием потягиваясь в теплой постели. Поняв, что речь идет о нем, сказал: — Я здоров.

— Обманываешь, девонька, — не без иронии заметил пожилой порученец штаба. — Буденный, он лучше знает, кто больной, кто здоровый. Так что, сокол, зараз собирайся и до штаба.

Комкор неподдельно обрадовался, видя Дундича снова крепко стоящим на ногах. К удовольствию Ивана Антоновича, на этот раз ому дали возможность медленно (он все еще не без труда говорил по-русски) и от этого немного торжественно представиться:

— Товарищ комкор, командир дивизиона для особых поручений Дундич явился после излечения для дальнейшего прохождения службы в рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Перевел дух, словно выпил добрую чарку, и шагнул в глубь просторной прокуренной комнаты.

Видя его бледность, худобу, Буденный чуть было заколебался: не рано ли потревожил? Но, заглянув в искрящиеся озорные глаза, успокоился: в самый раз.

Он заботливо усадил Дундича на стул, велел принести чаю. Сам сел напротив, стал расспрашивать про госпитальное житье-бытье, про раны, про осколки, которые лучше любой собаки дают ему знать о предстоящей перемене погоды. Назвал несколько фамилий командиров, которым повезло меньше, чем Дундичу: над их могилами уже взметнулись клинки и дело мировой революции теперь доделывают без них.

Ведя беседу, Буденный несколько раз внимательным взглядом как бы ощупывал Дундича: точно ли перед ним герой Воронежа, не надломили ли его волю последняя сеча, больничная койка и тоскующая по нему гимназисточка, которая под любым предлогом (комкору уже доложили, как встретила порученца) хочет задержать любимого в своей уютной комнатке хоть еще несколько дней? Кажется, нет. Все тот же он — жизнерадостный, нетерпеливый до новых поручений, весь нацеленный на горячее дело. Понял комкор и другое: рано еще Дундича посылать в атаку, даже в разведку. Пусть немного окрепнет, притрется к седлу, привыкнет к эфесу шашки и рукоятке нагана.

Выпив чай, Дундич поблагодарил за угощение и, достав золотой портсигар, протянул комкору душистую папиросу, но Буденный, отклонив его руку, вынул кисет и ровными долями свернутую газету.

— Так зачем вызывали, товарищ комкор? — спросил Дундич, выпустив первый клубок белесоватого дымка.

Буденный ждал этого вопроса. Именно почему-то сейчас. Поэтому стрелки его усов дернулись, заколебались от легкого смешка.

— Дело дюже деликатное, братец…

«Неужели насчет Марийки хочет что-нибудь сообщить? — обожгла сознание неприятная мысль. Он знал, что на его красавицу жену заглядывается не один и не два человека в штабе. И не раз доводилось ему нечаянно слышать мужские откровенные разговоры о достоинствах машинистки. Но на все его безосновательные укоры Мария с достоинством отвечала, что живет с ним по любви, а не по принуждению. А что чешут языки, так на каждый роток не накинешь платок. Случалось и такое, что мудрый казак Зотов советовал Дундичу увезти молодую от греха подальше, в Колдаиров. Не об этом ли хочет завести речь Буденный, раз о деликатности вспомнил? И хотя Мария ни разу не пожаловалась на неуют походной круговерти, сердцем чуял, что нелегко ей. Тут же решил: «Если ничего такого не скажет про нее, а просто предложит — отвезу».

Заметив перемену в лице Дундича, Буденный поспешил открыть секрет. Антанта прислала Деникину новенький госпиталь, но он не успел доехать до места назначения, задержали на Графской. Кое-кто из персонала удрал, а многие остались в надежде на скорую выручку. Они еще не верят, что красные взяли Воронеж. Ведет себя персонал странно. Врачи, сестры — сплошь женщины — заперлись в одном вагоне, где медикаменты и инструменты, и на все уговоры отвечают: если красные вздумают ломать двери, они обольют все спиртом и подожгут. Второй день упорствуют. Вот и надумал Буденный направить к ним Дундича. Не погибать же добру.

— Какая же тут деликатность, товарищ комкор? — расслабился Дундич, у которого гора свалилась с плеч.

— А как же? — удивился Буденный. — Очень даже. Ведь женщины. Да не абы какие, а, должно, из бывших. Они при одном слове «красный» в обморок падают. А ты им должен доказать, что и мы обхождение имеем, и даже при случае по-французски можем. У тебя с ними дюже это получается, — хохотнул комкор, очевидно вспомнив фельдшерицу Лидию Остаповну.

— Спасибо за комплимент, — поднялся Дундич. — Только у меня до вас просьба тоже есть.

— Давай, браток.

— Марийке про то деликатное дело ни слова.

— Могила, — заверил Буденный.

И вот Дундич с отрядом верных товарищей едет выполнять необычное поручение комкора. Перед отрядом поставлена задача: любой ценой сохранить эшелон и перетянуть персонал на службу к красным. Как будет выполнять приказ, Дундич еще толком не знал, но ему верилось, что операция на сей раз будет бескровной. Ведь сказал же Семен Михайлович, что врачи и сестры угрожали покончить с собой, но ни одного выстрела из вагона не прозвучало.

Настроение было хорошим, и от этого все вокруг казалось нереально красивым. Березы и ели, утопающие в снегу, гигантские папахи на верхушках деревьев, звонкое цоканье копыт по наезженной дороге, резкий скрип, словно испуганный вскрик, разорванной морозом сосны — все это не пугало, не настораживало, а смешило, радовало. Точно не могли они случайно наткнуться на белогвардейский разъезд, точно не могла подстеречь их мамонтовская засада, ехали они вольно, непринужденно.

Санитарный эшелон, поблескивая краской и чистыми стеклами, стоял в тупике. Двери вагонов были открыты. Бойцы помогали санитарам поднимать носилки, подсаживали раненых, кидали вслед за ними в тамбуры вещмешки, шинели, самодельные костыли. И лишь возле первого от паровоза вагона не было никакой суеты. Только поеживаясь и пританцовывая, прохаживались часовые. От коменданта Дундич узнал, что эшелон решено направить в Воронеж, а этот вагон оставить в тунике.

— Здесь, что ли, заговорщики? — спросил Дундич, чтобы уточнить обстановку.

— Тута, — пробурчал часовой. — Чистые волчицы, а не бабы.

В вагоне, очевидно, было холодно: окна успели покрыться серебристыми резными узорами. Кое-где из этой белизны проглядывали расплывающиеся к краям глазки. Дундич постучал ножнами шашки по среднему окну. В туманном слюдяном овале появилось вялое лицо. Дундич выразительно кивнул на тамбур. С той стороны отрицательно качнули белокурой головой. Испугавшись, что женщина скроется, Дундич почти крикнул:

— Мадемуазель, силь ву пле!..

Женщина удивленно приоткрыла рот. Чтобы лучше разглядеть всадника, она подула на стекло, протерла его ладошкой, затем кончиком оренбургской шали. Теперь, когда их разделяло лишь голубоватое стекло без налета изморози, Дундич успел заметить, что женщина была не так изломана жизнью, как показалось вначале. Не ускользнуло от его взгляда, что рядом с первым заголубели проталины еще нескольких глазков. Он понимал: пока их занимало любопытство, надо что-то придумать.

Медленно шевеля губами, он произнес по-французски:

— Мадемуазель, мне нужно сказать вам два слова.

Женщина не слышала его голоса и не поняла, о чем ее просят.

Но не отошла от окна, помахала ладошкой возле проталины. Дундич снова кивнул в сторону тамбура. Очевидно, в вагоне произошла какая-то короткая перепалка: на место блондинки в голубой глазок глянуло теперь уже лицо, действительно давно утратившее признаки даже среднего возраста. «С этой будет посложнее», — подумал Иван Антонович, чертыхаясь про себя, но продолжая терпеливо улыбаться. Стараясь изо всех сил, он снова повторил просьбу. На этот раз стекло было поспешно протерто лайковой перчаткой, и ему дали понять, что он должен идти к тамбуру.

Дундич легко прыгнул на подножку, дернул ручку, но дверь не поддавалась. В тамбуре раздался грохот, очевидно порожних, ящиков, и вороватый голос спросил:

— Кто вы?

Дундич решил не выходить из роли. Вспоминая французский, сказал, что он надпоручик Сербской королевской армии и что у него для пленниц есть важное сообщение.

— Ты чего там лопочешь? — ожесточились часовые, но комендант, которому Дундич представился, прикрикнул на них.

В тамбуре о чем-то перешептывались. Дундич терпеливо ждал, чувствуя, как холод пробирается под китель, заковывает ноги.

— Говорите, — попросили с той стороны двери.

— Вы должны довериться мне, — становился нетерпеливым надпоручик. — Никто, кроме меня, не войдет в вагон.

Очевидно, даже дав клятву, некоторые обитатели вагона не хотели погребать себя в спиртовом пламени. В тамбуре снова о чем-то заспорили. Из спора он понял одно: Елену Васильевну просили открыть дверь. Видимо, старшая доказывала подчиненным, что у них нет никакой гарантии безопасности. Младшие стояли на своем, резонно заметив, что, если бы большевики хотели их гибели, они давно бы забросали вагон гранатами. А тут такой шанс. Может быть, действительно им ниспослано спасение.

— Прикажите вашим солдатам отойти от вагона, — наконец тоном ультиматума предложили из тамбура.

— Я клянусь вам честью, что никто, кроме меня, не войдет.

— Открывайте же, Елена Васильевна, — нетерпеливо потребовали там. — Или мы это сделаем без вас.

И почти тотчас дверь открылась настолько, насколько хватило, чтобы в пространство мог протиснуться человек. Едва Дундич ступил в тамбур, дверь наглухо захлопнулась и лязгнули запоры.

— Ваше негостеприимство может кончиться для меня воспалением легких, — одновременно укоряя и пытаясь обворожить улыбкой, сказал Дундич.

— Эта беда легко поправима, — приятным грудным голосом произнесла закутанная в пуховую шаль женщина с падающими на чистый лоб белокурыми прядями. — К тому же, лучше поздно, чем никогда — мье во тар ке жаме. Не правда ли?

В салоне было теплее, чем в тамбуре, — горел, равномерно шипя, примус, трепетали огоньки спиртовок. Но воздух от беспрерывного сгорания кислорода был спертым, смрадным. На женщинах, в большинстве совсем юных (хорошо, если успели закончить гимназию), поверх офицерских шинелей, полушубков, дох, манто были накинуты госпитальные одеяла. С прирожденным любопытством и немалой долей страха они изучали вошедшего. Многие из них не изменили позы, но некоторые нетерпеливо встрепенулись. Усталость и отчаяние в их глазах сменились надеждой.

— В порядке профилактики, — протянула Дундичу мензурку белокурая. — Предпочитаете запивать или разбавлять?

— Ваше здоровье, милые дамы.

Дундич лихо звякнул шпорами. Одним глотком опрокинул спирт и тотчас почувствовал, как огненные струи разлились по стылому телу. Та, которую называли Еленой Васильевной, протянула бутерброд с ветчиной.

— Не томите, поручик, — сказала она, когда Дундич перестал жевать.

— Мадам, — сделал скорбную мину разведчик, — я должен огорчить вас. Красные действительно не только взяли Воронеж, но и вышли в тыл Деникину. Корпуса Мамонтова и Шкуро отошли в Нижнедевицк и Бычки.

— И они не придут нам на помощь? — побледнела Елена Васильевна.

— Боюсь, что нет.

— Господи, что же нам делать? — обратилась она почему-то к Дундичу, стоящему под образом святого Георгия Победоносца.

Ее искренний испуг передался остальным. Кое-кто, уткнувшись в муфты, всхлипнул, кое-кто с ненавистью и презрением смотрел теперь на Дундича, а некоторые, наполнив мензурки спиртом, с отвращением цедили перехватывающую дыхание жидкость.

Стоя у двери, Дундич обдумывал, как теперь поступить. Передать им приказ Буденного сдаться или, продолжая изображать спасителя, пуститься в обсуждение возможных вариантов побега, или пристрелив старую ведьму, пообещать, что так поступят с каждой, кто сейчас же не выйдет из вагона? А может, согласиться с комендантом и посмотреть, насколько хватит их рыцарского духа, когда останутся в отцепленном вагоне? Дундич долго не произносил ни слова. Первой не выдержала Елена Васильевна.

— Ну что же вы молчите? — простерла она руки в перчатках.

— Мадам, я подумал, что вы обращаетесь к господу! — разогретый спиртом, весело отпарировал Дундич, кивнув на икону.

Дамы повеселели. Если этот непонятный надпоручик способен еще шутить, значит, дела их не так безнадежны. Они превратились все во внимание и слух.

— У вас три пути (о четвертом Дундич решил умолчать). Первый — сдаться на милость победителей. Второй — выполнить свою клятву, но в вагоне, который останется в тупике. И третий — попытаться бежать.

— Только не первый, — решительно сказала Елена Васильевна.

— Но почему? — возразила белокурая. — Если я буду личной пленницей поручика, меня это вполне устраивает.

— Опомнитесь, Татьяна Лазаревна!

— Пытаюсь, графиня, — с горькой усмешкой сказала женщина.

В голове Дундича созрел мгновенно еще один план: воспользоваться тайным раздором, расколоть группу.

— Вы достойны более высокого покровительства, — словно не замечая горечи в словах молодой женщины, польстил ей Иван Антонович.

Разговор принимал тот полусерьезный, полушутливый оборот, в котором каждая фраза по желанию сторон могла толковаться как кому вздумается. Все зависело от настроя собеседников. Елена Васильевна, кажется, поняла, что дальнейшее присутствие парламентера не сулит того, на что она втайне надеялась, и жестко сказала:

— Вы должны простить Татьяну Лазаревну. Она сегодня с утра не в своей тарелке. Думаю, что нам удобнее будет поразмышлять в моем купе.

— Ну нет, графиня, — раскинула руки, став в проходе, Татьяна Лазаревна. — Будем решать нашу судьбу сообща.

— Вы невыносимы! — в сердцах сказала Елена Васильевна и, вырвав у одной из дам пузырек, приказала: — Перестаньте лакать эту дрянь!

— У вас есть что-нибудь лучше? — с наигранно-наивным видом спросила та.

— Я тоже хочу с поручиком, — сказала сидящая возле окна, тщетно пытаясь подняться.

— Постыдитесь, Лариса! — одернула ее Елена Васильевна. — Что скажет Виктор…

— Виктор — подонок, — вызывающе заметила Татьяна Лазаревна. — Впрочем, как и все, кто еще позавчера клялся нам в любви и верности.

— Святая правда, Танюша, — отозвалась сидящая возле окна.

Дундича радовала перепалка. И хотя он чувствовал себя не очень уютно в перестрелке слов и глаз, но решил пока не вмешиваться.

— Накануне клялся, что вы ему дороже жизни, — задумчиво произнесла Татьяна Лазаревна. — Но, удирая, захватил саквояж, а не вас.

— Это переходит всякие границы! — все еще надеялась навести порядок Елена Васильевна.

— Границы чего?

— Приличия.

Кто-то зло хихикнул, кто-то откровенно издевательски заахал, кто-то нарочно громко звенькал горлышком бутылки о стакан. Женщины выходили из повиновения. Можно было понять: не все хотят принести себя в жертву во имя ложно рыцарских убеждений.

Первой трезво оценила обстановку Татьяна Лазаревна. Она подошла к окну и убежденно сказала;

— Если они хотели бы нашей гибели или позора, мы давно не сидели бы здесь. Но они проявили высокую гуманность, дали нам возможность определить собственную судьбу. И решила: отдаюсь на милость победителей. Я верю в их великодушие. Поручик, скажите, что мне делать?

— Что вам делать? — переспросил Дундич, чувствуя, что самое трудное — истеричность — позади. — По-моему, теперь самое время заняться своим прямым делом — помочь раненым и больным.

— Скажите, поручик, — обратилась к нему Елена Васильевна, — мы можем надеяться на безопасное возвращение в Ростов?

— В любое время. Но хочу вам открыть военную тайну, — слукавил Дундич. — Скоро мы будем и там.

— Ну что ж, — смиренно взглянула на висевший в проеме образок Елена Васильевна, — на все твоя воля, господи.

Когда женщины гуськом направились за Дундичем в тамбур, он почувствовал, что, несмотря на холод, капли пота ползут из-под каракуля папахи.

Отряд вернулся в штаб к закату. Буденный встретил усталого Дундича настороженным взглядом. Упреждая его вопросы, Иван Антонович сказал:

— Эшелон ушел в Воронеж.

— А дамы, дамы? — нетерпеливо вышел из-за стола комкор.

— Некоторые остались, а большинство попросились в Ростов. Я отпустил их. Дозвольте присесть? Ну, дорогой Семен Михайлович, — проговорил Дундич утомленно, — в другой раз ни за какие награды не пойду на такое деликатное дело. Лучше в атаку, на пулеметы.

— А я тебе что говорил, — ласково сказал Буденный, снимая с него папаху. — Как будет по-парижски: все хорошо, что хорошо кончается?

— Ту э бьен, ки финн бьен.

— Вот такие финики, дорогой…

За ваше завтра

— Ну как, брат, крепко в седле сидишь? — спросил Буденный, имея в виду недавние госпитальные бдения Дундича.

Иван Антонович озорно глянул на штабистов и предложил:

— Пойдемте, ударимся на шашках.

Не ожидавший такого ответа, комкор опешил.

— Нет, Ванюша, на ристалище с тобой не пойду, — сказал под легкий смешок собравшихся, — потому как ты мне живой нужен, а вот в другой раз непременно ударимся… на плетках…

В комнате еще больше оживились. Знали, как ловко орудует ременной плетью Буденный. Но комкор серьезно сказал:

— Я к тому про седло спросил, что хочу доверить тебе не всяких там мамзелей, а жизнь самого главного человека в нашем государстве.

Дундич от удивления даже побледнел: неужели ему доверят охранять Ленина? Ну как заставят ехать без промедления? А у него вид не очень подходящий. Попросишь отсрочку, другому передадут поручение. Эти мысли пронеслись в горячей голове серба. Но он вовремя собрал волю, чтобы не выдать чрезмерной взволнованности каким-нибудь неуместным вопросом, и решил ждать дальнейших слов Буденного.

— Ты знаешь, кто у нас самый главный человек в государстве? — спросил комкор.

— Ленин, — не раздумывая, уверенно выпалил Дундич, посмеиваясь в душе над наивным вопросом комкора: нас голыми руками не возьмешь.

— Ленин — это вождь мирового пролетариата, всех угнетенных, — тоже со знанием дела начал растолковывать Буденный. — И тут не про него речь.

Дундич сразу потускнел. Он-то думал, что пошлет его Семен Михайлович в Москву или, в крайнем случае, в Воронеж, встретить Ленина и доставить его в корпус живым и невредимым. Кто еще, кроме Ленина, вдруг стал самым главным человеком в России?

— Ты не огорчайся, не огорчайся, — перешел на спешную речь комкор, уловивший перемену в настроении Дундича. — Я не шучу. Я вполне серьезно говорю. Если упадет хоть волос с головы этого человека, то у тебя голова полетит.

Буденный оглядел Дундича и, остановив взгляд на черных ножнах, отделанных серебряной чеканкой, что-то вспомнил и спросил:

— Не забыл, чью шашку носишь?

— Свою, — не понял Дундич.

Я в том смысле интересуюсь, не забыл, кто тебе ее подарил:

— Президент республики, — вспомнил Дундич рейд по деникинским тылам, переход из Сальских степей к Царицыну. — Такое не забывается.

— То-то, — удовлетворенно проговорил комкор. — Смекай, Ваня, жизнь какого человека тебе вверяю.

Дундич снова был ошеломлен сообщением.

— Калинина встречать?

— Не встречать. Проводить. Его уже тут встретили. — Темные глаза комкора сузились то ли в усмешке, то ли в ярости. — Он, видишь ли, без охраны ехал.

— Перебили?

— Нет, — успокоил Буденный. — Он храбрее нас с тобой. Решил один ехать. Ну, правда, не один, а вдвоем… А ты что, не слыхал ничего? Тебе Марии не рассказывала?

— До того ли им было, — укорил комкора Зотов. Его намек поддержали дружным смехом.

— Жеребцы, — незлобно пожурил их Буденный. — Девка две недели без милого дружка, а вы «гы-гы». Не слушай их, Ваня, садись. Я тебя введу в курс дела.

Смущенный и немного расстроенный, Дундич прошел к дальней от стола табуретке, настороженно сел.

Закурив козью ножку, Семен Михайлович рассказал, изображая — уже, наверное, в который раз — в лицах, как встретили в конном корпусе Михаила Ивановича Калинина.

— Я аккурат собрался в четвертую. Глядь, вваливаются во двор розвальни в сопровождении двух молодцов. Соскакивают ребята с коней, и один прямехонько ко мне. Другой, гляжу, карабин навскидку держит. А в санях, закутанные в тулупах, два бородача сидят. «Разрешите доложить, товарищ Буденный, — говорит первый молодец. — Так что доставили в целостности двух буржуев или купцов. Драпали из Воронежа к Мамонтову, да на нас напоролись». — «А вы кто такие?» — пытаю хлопца. «Разъезд второй бригады прославленной шестой кавдивизии». — «Ну, а на што мне эти буржуи? — говорю коннику из прославленной шестой. — Веди куда следует». Седоки, услыхав мою фамилию, начали было из-под тулупов выбираться. Но другой паря щелкнул затвором и прикрикнул: «Сиди и не шевелись, контра». А гражданин в очках, с бородкой клинышком, как малому дитю разобъяснять начал, что-де они с Григорь Иванычем не контра. «Вон, слышите, — обратился ко мне докладывающий, — говорят, что они не контра, а старосты». Ну, я подумал, что они церковные старосты, и велел ребятам отвезти их к попу. Пленники рассмеялись. «Да они не к попу просятся, а к вам, — уточнил парень. — Говорят, что старосты они не простые, а всероссийский да украинский». Тут я оторопел немножко. Глянул вот так на пассажиров и подумал: брешут.

В комнате засмеялись, потому что уже знали о промашке комкора.

— Если б, думаю, такие начальники ехали, да чтоб без охраны, да чтоб меня не предупредили, не может того быть. Но на всякий случай спрашиваю: «А документы у них проверили?» — «Проверили, — отвечает конвойный. — Вот они, ихние книжечки». И начал рыться в карманах бекеши. Вышел тут комиссар, взял одну книжечку, заглянул в нее и враз меня толк локтем. Я тоже — усы в ту книжицу. Глядь, а там подпись стоит: Ульянов, а в скобках: Ленин. Поднял я глазищи к верху бумаги, а там написано, что удостоверение сие выдано Михаилу Ивановичу Калинину. Председателю Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Чтоб тебе понятнее было, ВЦИКа нашего. Вот тут я зашелся яростью на своих бойцов и начал стыдить их. А они мнутся да бестолково отнекиваются: неграмотные, мол, мы, какой с нас спрос? Еще скажи спасибо, что в расход не пустили. Было такое намерение: расстрелять буржуев, а тулупы ихние взять себе. На том свете для чего им тулупы? А тут стужа вон какая стоит. Да тот дед с клинышком говорит: «Вы, ребята, расстрелять нас всегда успеете, а отвезите-ка лучше нас к Буденному». Туг отделенный и приказал доставить их в целости и сохранности ко мне. Нет, представляешь, какой конфуз вышел? Ну, подбежал я к саням. Прошу прощения за темноту нашу. А сам-то впервые вижу Калинина, а уж про Петровского и говорить не приходится. Слыхом слыхал, а видеть-то не довелось. Ну нее равно, классовое чутье у нас должно быть? Должен я по обличью отличать контру от своего?

Буденный говорил азартно, смеясь, а Дундич страшно переживал за любимого комкора и жалел, что не его отряд натолкнулся на сани. Тогда бы такого позора не пало на весь знаменитый красный конный корпус. А Буденный продолжал:

— «Вы не беспокойтесь, товарищ Калинин, говорю, я этих орлов крепко накажу». А он вдруг руками замахал да как запротестовал. «Нет, говорит, этого вы не сделаете. Они же не расстреляли нас». «Так хотели же!» — «Сами виноваты, — говорит Калинин, — что без охраны поехали, что вас не предупредили. И очень хорошо, что они встретили, а то ведь очень просто могли на беляков наскочить». Вот, брат, какая история приключилась, пока ты отсутствовал.

Из дальнейшего рассказа Дундич узнал, что председатели ВЦИКа и ЦИКа Украины побывали в четвертой дивизии, а сегодня показали им «атаку» сводного образцового дивизиона. Очень они остались довольны. Настаивали на участии в настоящем бою, но тут весь комсостав на них «навалился». Еле отговорили почетных гостей, а теперь упросили в Москву ехать. Сейчас они отдыхают, а через часок должны отправиться в обратный путь. И уж тут комкор принял все меры безопасности. Решил отобрать для сопровождения председателей самых-самых. Главным образом из тех, кто имеет какой-нибудь подарок Калинина: саблю, наган, часы, портсигар.

— Назначаю тебя, товарищ Дундич, — торжественно сказал Буденный, — командиром этого почетного эскорта.

— Спасибо за доверие, товарищ комкор! — вскинулся Иван Антонович. — Разрешите переодеться?

Когда через полчаса Дундич появился снова в штабе, все невольно залюбовались им. Новенький белый полушубок, перетянутый ремнями, ладно облегал его статную фигуру. От красных галифе в комнате словно стало теплее, будто принес с собой Дундич жаркое пламя костра. Сапоги блестели так, что в них отражались половицы. А каракулевая белая папаха с малиновым верхом делала его высоким и строгим.

— А вот и наш герои, — сказал Буденный, обращаясь к двум бородачам.

Оба они были невысокие, но кряжистые. Оба в очках. Только один с бородкой клинышком, окаймленной сединой, другой — с более окладистой темно каштановой, придающей лицу черты земского доктора или молодящегося купца. Из-под прозрачных линз на Дундича удивленно глянули добродушные глаза.

Первым протянул суховатую сильную ладонь тот, у кого бородка клинышком, и представился:

— Калинин, Михаил Иванович.

Левую руку Дундича захватил второй.

— Петровский, Григорий Иванович.

— Мы про вас уже наслышаны, товарищ Дундич, — сказал Калинин, внимательно разглядывая кавалериста.

— И ожидали увидеть если не Илью Муромца, — поддержал разговор Петровский, — то уж, по крайней мере, Алешу Поповича.

Дундичу было, жаль, что он чем-то разочаровал таких дорогих гостей корпуса. Не они первые удивляются несхожести портрета, созданного по рассказам, с оригиналом. От этого начало беседы всегда выходило каким-то натянутым, скомканным. Вот и сейчас Иван Антонович не знал, как реагировать на реплику Петровского. На помощь пришел Калинин, который без тени недоверия спросил:

— Может быть, поведаете, товарищ Дундич, как вы отвозили письмо генералу Шкуро?

— Эту историю он вам по дороге расскажет, — подошел к ним Буденный. — Путь у вас не близкий, Михаил Иванович, так что вы всю его биографию узнаете. Как эскорт? — обратился он к Дундичу.

— Все готово, товарищ комкор.

— Где полусотня?

— На площади.

— Все так одеты, как ты?

— Нет, кто в чем.

— Пойдем поглядим, — сказал Буденный, накинув на смоляную шевелюру черную низкую папаху. — Мы мигом, — извинился перед гостями. — А вы пока чайку на дорожку попейте.

— А мы хотели с товарищем Дундичем за знакомство по чарочке опрокинуть, — с сожалением проговорил Михаил Иванович.

— И попью, — сказал Дундич.

Буденный хитро усмехнулся:

— Сам же рассказывал, как с графинями спирт хлестал.

— А-а, — понимающе поддержал комкора председатель ВЦИКа, — тогда конечно. Значит, с рабоче-крестьянским классом не желаете?

— Очень желаю, — поглядел на Калинина Иван Антонович.

— Тогда налейте нам символическую, — попросил Калинин.

— Я не буду, — приподнял руку Дундич. — Приедем на место, передам вас другой команде, тогда с большой радостью. Целый стакан!

— Не обижайтесь, Михаил Иванович, — вступился за своего подчиненного Буденный. — Он у меня при исполнении не потребляет. За что и люблю, и ценю. Потому могу поручить ему любое дело. А на дорожку самое милое дело чаек с медком да с чабором. Так прогревает…

Комкор распахнул дверь и кивком головы пригласил Дундича на улицу. Когда выехали со двора, Буденный сказал:

— В дивизион я один съезжу, а ты по-скорому домой, валенки надень. Я твоему ординарцу специально выделил. И бурку не забудь. — И, не ожидая возражения, дал шпоры Казбеку.

На станцию выехали с таким расчетом, чтобы вернуться засветло. Проводы были теплыми. За легкими санями, запряженными парой крепких орловских рысаков, до околицы ехал почти весь штаб и резервный дивизион. Бойцы с подъемом пели:

Гремят мятежные раскаты,

Гудит набата красный звон,

Мир угнетенья, мир проклятый

До основанья потрясем…

И близок день, вернется воин

С полей войны под мирный кров,

И будет новый мир построен,

Мир без тиранов и рабов.

Как только въехали в лесную чащу, посыпал будто пропущенный через сито снежок. Пружинистые ветки елей тянулись к всадникам забинтованными лохматыми лапами. Порой они не выдерживали бремени снега, с глухим шорохом сбрасывали его с себя, заставляя лошадей вздрагивать, дыбиться и прижимать уши. Тишина, робкий солнцегрев, разлитый по разномастной зелени хвои, располагали к несуетной беседе и задушевным песням.

Дундич ехал обочь саней и охотно отвечал на все вопросы почетных пассажиров. С особым удовольствием рассказал он, как после его посещения штаба Шкуро по всему городу были развешаны приказы о необходимости поимки красного дьявола и тому, кто выполнит приказ, обещалась награда в десять тысяч золотых рублей.

— Когда я узнал, что для Шкуро моя голова такая дорогая, хотел пойти в штаб генерала, — совсем развеселился Дундич, — Приду и скажу, думаю, вот я — Дундич. Сам себя привел. Давай десять тысяч. Буденный не разрешил. Сказал, что беляки обманут, голову снимут, а деньги не отдадут.

— Да зачем же вам деньги, если голову снимут? — серьезно спросил Калинин.

Я бы их в фонд мировой революции отдал, — без смеха ответил Дундич.

— Нет, товарищ, — ласково сказал Михаил Иванович, — вы не знаете настоящую цену своей голове. Сражаясь за светлое завтра, вы, воины Рабоче-Крестьянской Красной Армии, каждый день можете отдать свое самое прекрасное — сегодня. У меня создалось такое впечатление, что вы порой напрасно рискуете жизнью, как будто любуетесь, видя костлявую на своих плечах. Я вас очень прошу: берегите себя. Ведь у вас еще все впереди.

— Если все будут беречь себя, — сказал задумчиво Дундич, — кто же в атаку пойдет?

— Беречь — совершенно не значит прятаться за спины товарищей, — возразил Калинин. — Наш великий полководец Суворов учил своих солдат побеждать не числом, а уменьем.

— Я так и воюю, — вновь оживился Дундич. — Я один, их десять. Я их бью. Я один, их двадцать. Я их бью. Как по-другому воевать, не знаю. И знать не хочу!

— Вы прекрасно бьете врага. Мы с Григорием Ивановичем еще раз убедились, что конница Буденного высоко несет знамя революции. И пора уже на базе корпуса создать первую советскую Конную армию. Об этом мы доложим Владимиру Ильичу.

Прощаясь в вагоне, Дундич доверительно попросил:

— Вам товарищ Буденный уже говорил. Я тоже хочу передать товарищу Ленину… Скажите ему, что в красной коннице есть такой Дундич из Сербии. Он просит, чтобы Ильич жил долго-долго на страх мировому капиталу. Еще скажите, что я очень хочу увидеть его.

— Обязательно передам. Обязательно, — растроганно пожал его руку Калинин.

Возвращались засветло. Цокали копыта, звенели уздечки, всхрапывали кони, негромко пели бойцы. На душе было радостно оттого, что все обошлось без происшествий. Ехавший впереди отряда Дундич то присоединялся к поющим, то, вдруг замолкая, думал о чем-то. Может быть, о своей судьбе, которая так щедро дарила ему дружбу и товарищество с замечательными людьми, о необыкновенной доле сражаться за светлое завтра всего человечества, рискуя каждый день расстаться со своим прекрасным сегодня.

Триста метров

Только что на плацу зачитали приказ о преобразовании корпуса в Первую Конную армию. Едва улеглось ликующее «ура», а Дундича уже поджидали в штабе.

— Ну, Ваня, добрую депешу я получил, — сказал командарм, словно готовился передать ему поздравление, по меньшей мере, Реввоенсовета. — Один пленный рассказал, что наш общий знакомец генерал Шкуро в специальном поезде удирал. По подсчетам железнодорожников, должен он скоро прибыть на станцию Новый Оскол. Можешь-ты тот поезд задержать или свалить под откос?

Дундич, обрадованный заданием, не стал долго думать. Он уже привык к тому, что удача сопутствует ему всюду.

— Непременно, товарищ команданте, — весело ответил он, мешая русские и сербские слова.

Они подошли к карте. Буденный показал, где находится мост, переезд, станция, откуда отойдет поезд. Объяснил, как лучше подъехать незамеченным.

— В драку не ввязывайся. Задержи или сбрось под откос. А дальше видно будет.

Отряд шел легкой рысью вдоль железнодорожной линии. Ветер выжимал из глаз слезы, иней подбеливал усы, бороды, брови. Лошади зябко вздрагивали. Дундич плотнее запахнул полы дубленого полушубка, нахлобучил папаху на глаза, но все равно чувствовал, как донимает холод.

Третью зиму встречает он вдали от родной Сербии. Но прошедшие две ему казались теплее. Та, которую он провел в Одессе, была почти такая же мягкая, как у него дома. «Что ни говори, — думал Дундич, — но море свое делает. А может, зима мне показалась тогда не лютой, потому что я больше месяца в госпитале провалялся?» Тогда его сильно ранило в грудь. Его отряд охранял банк республики. На банк напали то ли анархисты, то ли гайдамаки…

В прошлом году, когда он воевал под Царицыном, зима тоже не была такой студеной. Может быть, потому, что два раза уходили они сначала с бригадой, а потом с дивизией Буденного в глубокие рейды по тылам белых. И доходили до самого Маныча, а на душе теплело при мысли, что в хуторе его ждет Мария.

Теперь армия двигается снова на юг. Хотя до Черного моря очень далеко, Дундич не сомневается: дойдут они до Крыма и до Одессы.

Как начал Дундич думать о теплом море да о неоглядных степных просторах, вроде бы и теплее стало. Потом понял: не от воспоминаний потеплело, а оттого, что ветер изменил направление — стал дуть в спину. Повеселел командир, повеселел отряд. Глядел Дундич на своих товарищей, на то, как они оттирают искрящийся, словно парча, иней с башлыков, папах и усов, с непослушных чубов, и ободряюще подмигивал им.

— Дальше пойдем, как под парусами, — радостно заметил боец, должно, недавний моряк.

Действительно, взбодрившиеся кони, перейдя на крупную рысь, быстро понесли всадников к станции. Ехали, озорно переговариваясь и даже напевая. И только брат Марин, голосистый и обычно веселый казак Петр, ехал молча. Дундич спросил шурина, о чем тот задумался. Петр не очень весело усмехнулся.

— Вспомнил позавчерашний бой. Под Талами. Нагнал одного бородача и струхнул. Показалось, батя. Чуть было из-за этой оплошности жизнью не поплатился. Пока я раздумывал, как быть, он, проклятый, пикой на меня. Спасибо Князскому. Уложил того кадета. Разглядел его. Слава богу, не батя. А то ведь какой грех пришлось бы на душу взять.

Дундич понимал состояние Петра. Ему было хорошо знакомо это сыновье чувство, когда самый родной человек — отец — становится врагом. Иван Антонович сам когда-то пережил подобную трагедию. И порой со страхом думал о том, что, возвратись в Грабовац, так же как и Петр, безоружным вряд ли пойдет на встречу с родителем, который не захочет уступить ни одной овцы из своей отары, ни одного коня из собственного табуна.

— Считай, два года воюем на разных сторонах, — признался Петр, — а поверишь, Ваня, дня не проходит, чтобы я об том не вспоминал. Как припомню его кровяные глазищи и рот, сведенный ором, думаю: «Ну, гад, попадись!» И аж не верю, что это он когда-то катал меня на себе, брал на рыбалку, на охоту, как спали вместе на сеновале, в поле на борозде.

Петр опять припомнил, как вернулся в хутор январским морозным солнечным днем. В первую минуту встречи честно сказал, что вместе с дружками решил податься на Тихий Дон, чтобы помочь казакам по примеру питерских большевиков сбросить с шеи атаманов и дармоедов. Отец строговато посмотрел на сына. Потом сказал, чтоб тот пожил под родимой крышей, помог наладить хозяйство, а погодя разберутся, что к чему.

Вечером за штофом казенной водки они продолжили разговор. Начался он с безобидных казацких подначек. Когда отец передал сыну бутылку: «У тебя рука потверже», — Петр лихо плеснул водку в стакан. Отец предостерегающе поднял палец:

— Это куда ж ты столько?

Петр не смутился. Подсунул посуду отцу со словами:

— Это ж тебе, батя.

Алексей Петрович осклабился, попросил:

— Ну, тогда плесни еще чуток.

Сын плеснул и выжидательно глянул в лицо отцу.

Тот требовательно сказал:

— Еще!

— Так сколько тебе?

— Ай краев не видишь? — уже слегка вспылил отец.

Налитая всклень водка чудом не пролилась на скатерть.

— С возвращеньицем! — сказал Алексей Петрович и тут же осторожно заговорил о том, что вот они имеют возможность выпить и хорошо закусить. А все почему? Потому что во веки веков казаки жили одной семьей, дружной и вольной, не пускали в свой круг хохлов и иногородних, которые только смутой сердце тешут. — Бог им судья! — подытожил мысль отец и потянулся своим стаканом к стакану сына. — Пущай они сами по себе, а мы сами по себе.

— Нет, батя! — чокнулся сын с отцом. — Так больше не будет! — Он залпом выпил и бросил в рот ядреный нежинский огурчик. — Не согласный я с твоей теорией. Как я теперь стал большевиком-коммунистом, теория у меня другая, ленинская.

Алексей Петрович аж поперхнулся. Вот те на! Он тех бунтовщиков-коммунистов еще в пятом году нагайкой уму-разуму учил. А выходит, зараза эта не только не истреблена, а разносится хуже чумы, даже в его собственный дом проникла.

— Это что же за теория у тебя такая — ленинская? — с издевкой спросил Алексей Петрович.

— Владыкой мира будет труд! — не обратив внимания на интонацию отца, как по писаному произнес Петр. — Полезность каждого человека в обществе будет определяться не сословием, а личным трудом.

— Больно мудрено гутаришь, сынок, — отодвинул от себя стакан отец. — Не для меня, старого, такие слова. Не понял я, к какому же сословию причислят твои большевики нас, казаков?

— Как и всех, — жестко сказал сын. — Одних к трудящимся, других к мироедам.

Широкое лицо отца, поросшее темной густой бородой, медленно запунцовело. Но он не дал волю гневу, натянуто спросил:

— К примеру, меня куды же?

— Не малый, — недобро усмехнулся Петр, — сам должон разуметь.

— Не виляй языком, как девка подолом, — навалился на стол отец.

— Ну, хватит вам, кочета! — вмешалась в их спор мать. — Ты, Петруша, уважение прояви к старшему. Будто отец не своим горбом все это нажил?

— А зачем нам столько добра?

— Чтобы жить по-людски, — простодушно объяснила мать.

— А другие пусть по-скотски? — снова ожесточился Петр. — Нет, маманя, так дальше не будет!

— А как же будет? — тяжело поднялся отец.

— Будет все поровну, по справедливости поделено.

— Кто же свое добро по охоте отдаст? — как на несмышленыша поглядела мать на сына.

— Отберем, — спокойно и оттого с оттенком жестокости сказал Петр, тоже поднимаясь из-за стола и направляясь к вешалке.

— А вот это видал? — кричал ему в спину отец, протягивая кукиш. — Я за свое добро и сына родного порешу!

В ту же ночь Петр уехал в Качалинскую, где однополчанин Костя Булаткин создавал первый красногвардейский партизанский кавалерийский отряд.

— Вот так мы расстались с родителем, — закончил молодой Самарин. Рассказав, он почувствовал какое-то облегчение.

Эту перемену в его настроении уловил Дундич, поэтому попросил:

— Давай песню.

— Какую?

— Про казака.

— А у нас, донцов, все песни про казаков.

Дундич посмотрел на Самарина, увидел, что тот дурачится, и ему самому стало весело. Несколько минут оба беспричинно смеялись. Наконец Дундич вытер рукавом слезящиеся глаза и притворно вздохнул:

— Ох-охо-хо, как бы нам плакать не пришлось, добре уж мы развеселились…

Самарин тоже перестал смеяться, но настроение у него осталось задорное, и он сказал:

— Это пусть теперь Шкуро с Мамонтовым плачут, а мы посмеемся. И попоем. — Петр подбоченился, поправил папаху и вполголоса запел:

Полем едет казак на заре.

На ем шашечка вся в серебре,

На ем лихочко — черный чекмень,

Со звездой киверок набекрень.

Пел он легко, свободно, кидал голос вверх, басил на низах. А когда переходил на дискант, Дундич закрывал глаза и, казалось, видел перед собой любимую, вспоминал, как там, в талах на берегу Иловли, Мария пела только для него одного. Правда, те песни были про нежную и вечную любовь, про разлуки с милым, про какие-то маньчжурские края, куда уехал воевать молодой казак.

А Петр вполголоса тосковал по степи:

Сизый-сизый туман в поле пал

Едет полем боец — заскучал:

Ой ты, память-змея, отвяжись

Иду в бой я за вольную жисть!

Последние слова повторил и Дундич глуховатым баритоном.

Проехали еще с полверсты. Ветер стал совсем стихать, небо на западе прояснилось, на краю его зажегся закат. Дундич достал из кожаного планшета десятиверстку, посмотрел на линию, отмеченную в штабе: отряд идет вроде правильно. Где-то вот-вот должен показаться переезд, а за ним, в километре, — мост. От моста до станции — рукой подать. Но надо ли туда идти? Это он решит на месте. Белые, конечно, не ждут с этой стороны буденовцев. «Главное, — подумал он, — не спугнуть человека на переезде. Если тот сумеет позвонить на станцию, операция может провалиться».

Иван Антонович засунул карту на место. Щурясь, посмотрел на светлую солнечную полоску горизонта и понял, что сейчас его отряд виден издалека. Он принял решение: перебраться на другую сторону железнодорожной насыпи.

Кони, храпя и круто выгибая шеи, вынесли всадников на полотно. Быстро пересекли колею заснеженной дороги и почти скатились с откоса. Здесь сразу стало холоднее. Пришлось снова поплотнее запахнуться, поглубже нахлобучить шапки и папахи. Но зато тут было безопаснее, густая тень скрывала кавалеристов.

Наконец впереди мелькнул зеленый огонек семафора. «Неужели незаметно проскочили разъезд и мост?» — засомневался Дундич. Но тут же увидел маленькую сторожку путевого обходчика и успокоился. Значит, до станции не меньше пяти километров, а до моста — с километр. «В сторожке может находиться охрана белых», — подумал Дундич и, пощупав в кармане погоны ротмистра, повернулся к своему ординарцу:

— Ваня, меняй декорацию.

— Слушаюсь, товарищ Дундич, — охотно отозвался Шпитальный, заранее радуясь новой проделке своего командира. Он достал из сумки погоны урядника терско-кубанской дивизии.

Приказав отряду войти в придорожный лес и двигаться скрытно к сторожке, командир со Шпитальным направились к переезду.

Кроме путевого обходчика, в тесной комнате сидел еще усатый солдат, на красных погонах которого стояла цифра «22».

Увидев перед собой молодцеватого ротмистра с тонкими ниточками усов под прямым носом, солдат неторопливо поднялся с кровати, поставил на край тумбочки эмалированную кружку и встал по стойке «смирно». В движениях солдата не чувствовалось ни угодничества, ни страха. В глазах его Дундич уловил скорее равнодушие утомленного человека.

— Чаи распиваете? — угрожающе спросил он, видел, что солдат не торопится представиться, и чувствуя, что дальнейшее молчание не в их с ординарцем пользу: на черной курпейчатой папахе Шпитального кровяной капелькой краснела звездочка.

— Только зашел, господин ротмистр, — запоздало оправдываясь, доложил солдат.

Дундич повернулся к Шпитальному, сорвал с его головы папаху и предложил:

— Ну что, урядник, попьем и мы чайку?

Иван сунул папаху за пояс и сел возле печки на чурбак. Потер озябшие руки, предвкушая ароматный чай, настоянный на пахучих стенных травах.

Обходчик освободил для офицера табуретку, достал из стола стакан, наполнил чаем и вежливо пригласил к столу. Затем протянул кружку Шпитальному.

— Поезд не прозеваем? — спросил Дундич, отхлебывая подсахариненный чай.

— Не должны, — ответил солдат, поглядев на лакированный деревянный ящик телефона, висящий возле двери, — Обещали сообщить, как выйдет со станции.

— Телефон действует? — спросил обходчика Дундич и тотчас снял трубку, резко повернул рукоятку и, подув в трубку, попросил: — Алло, дорогая, мне нужен штаб его превосходительства… поспешайте, поспешайте… Алло, штаб?.. Какой пост охранения?.. Это говорит князь Дундадзе из бригады его превосходительства Савельева… Кто у телефона? Ну вот что, дорогой кацо, давай мне штаб его превосходительства… Уже выехали?! Давно?..

Дундич повесил трубку, дал отбой и, вынув из нагрудного кармана большие круглые золотые часы, открыл крышку. В теплой тишине тесной сторожки раздался перезвон серебряных колокольчиков, вызванивающих мелодию марша. Разведчик мельком глянул на стрелки и задумался. Через сорок — пятьдесят минут штабной поезд Шкуро будет здесь. Как задержать его? На мосту усиленная охрана. Без боя можно подойти, даже можно войти на мост, но убрать или хотя бы обезвредить сторожевую команду так просто не удастся. А у них там телефон. Моментально сообщат по линии, и операция, считай, провалилась.

Часы кончили вызванивать марш, Дундич захлопнул крышку и, продолжая думать о предстоящем деле, спросил то ли часового, то ли железнодорожника, то ли своего ординарца:

— Где же нам лучше, их встретить?

— Хотите уехать с ними? — спросил обходчик.

Дундич с хитринкой улыбнулся.

— Красота, мастер! Можешь остановить поезд здесь?

— Но могу, ваше благородие, — развел руками путеец.

— А если разобрана дорога? — настаивал разведчик.

— Меня расстреляют. Вот он тут и сидит для того.

Солдат виновато посмотрел на обходчика и нехотя пояснил ротмистру:

— Приказ…

— Надо идти на мост, — решительно поднялся Иван Шпитальный и натянул шапку на круглую, коротко стриженную голову.

Дундич тотчас увидел огонек звездочки на черной мерлушке и, сорвав шапку, приказал:

— Охолонись!

Но разгоряченный Шпитальный снова нахлобучил шапку и упрямо повторил:

— На мосту остановим.

Солдат подозрительно посмотрел на ротмистра и урядника. Уж очень вольготно ведет себя урядник. В Добровольческой армии не поговоришь с офицером. А тут ни дать ни взять — товарищество. Он на всякий случай потянулся к винтовке, но Дундич необъяснимо как оказался около и отвел руку солдата от оружия.

— Сиди! — приказал. — Не мешай думать. Остановим поезд — поедешь с нами, а то достанешься красным. А ты как разговариваешь с офицером? — повернулся к Ивану. — Разболтались!

— Виноват, ваше благородие, — картинно подтянулся Шпитальный, выкатив и без того большие глаза.

— То-то же, — удовлетворенно произнес Дундич. — Давайте идите на проверку участка, — предложил он железнодорожнику и солдату. — Быстро-быстро! — начал раздражаться офицер, видя, что те не очень спешат. — Скоро будет поезд. Урядник, проводи их и позови мне фельдфебеля Казакова.

Шпитальный, взяв карабин наперевес, выразительно качнул вороненым стволом и пропустил вперед солдата и обходчика. Скоро из-за двери раздался его звонкий голос: «Казаков, к ротмистру!»

Дундич прижался лбом к маленькому окошку и стал глядеть, когда скроются в темноте три фигуры. Как только они начали сливаться с горизонтом, Дундич сказал вошедшему Казакову:

— Быстрее несите динамит!

— Где будем закладывать? — возбужденно спросил разведчик, — На переезде?

— Нет. Там, дальше, метров триста. Они увидят зеленый свет. Подумают, все в порядке, дадут полный ход…

Через несколько минут разведчики поднесли мешки динамита, подрыли мерзлую землю под рельсами, протянули бикфордов шнур. Все это замаскировали снегом.

Не успели закончить работу, как в будке зазвенел телефон.

Сначала звонки раздавались длинные и размеренные но через несколько секунд они стали короткие, раздраженные.

— Дундич, скорее! — позвал Казаков.

Дундич вбежал в сторожку, снял трубку.

— Вы что там, спите? — раздался сердитый бас на другом конце провода. — Доложите обстановку на участке.

— Кто его спрашивает? — спокойно ответил Дундич, чтобы выиграть время.

— Начальник караула, поручик Нуждин. Кто у аппарата? Рядовой Смирнов?

— Нет, — ответил Дундич. — Сейчас позову. — Он подозвал Казакова, сказал, чтобы тот назвался Смирновым и вел переговоры с поручиком.

Казаков согласно кивнул, улыбнулся и приложил черную трубку к уху.

— Рядовой Смирнов слушает, господин поручик… Выходил по нужде, — бодро ответил он. — Это говорил с вами железнодорожный мастер. — Казаков озорно глянул на Дундича. — Обстановка нормальная, господин поручик… За свой участок ручаюсь головой… Слушаюсь, господин поручик.

Казаков торопливо бросил трубку на рычаг и сказал:

— Беляк говорит, что поезд приближается к мосту, идет очень осторожно. Но если у меня на участке все в порядке, он прибавит скорость. Минут через десять будет здесь.

— Быстрее, — нетерпеливо распахнул дверь Дундич — беги к Шпитальному, передай, чтоб шли обратно. Други, — обратился командир к бойцам, которые, закончив работу, ждали его команду. — Все в лес. Тут будем мы с Ваней и Казачком. После взрыва стреляйте по окнам и дверям.

Вернувшихся в сопровождении Казакова и Шпитального солдата и путевого обходчика связали. Взяв у путейца фонарь, Дундич поставил его у своих ног. Когда железнодорожника вталкивали в дом, он крикнул:

— Глядите не поверните красным светом, пропадет весь ваш спектакль!

— Учи ученого, — весело сказал Казаков, запирая за ним дверь.

Они со Шпитальным побежали за переезд и метрах в трехстах от сторожки залегли в снегу на отколе, а Дундич, переложив наган в карман полушубка, взял фонарь и оглядел его со всех сторон.

Где-то далеко темное небо прорезалось несколькими светлыми точками. Дундич повернул к ним зеленое стекло своего фонаря, и тут же, словно его заметили с паровоза, раздался гудок. Дундич поднял фонарь и махнул им из стороны в сторону. Тусклые огни становились все светлее, а гул тяжелых колес все сильнее сотрясал железнодорожное полотно. Поезд шел, набирая скорость. Вот на подножке первого вагона мелькнул зеленый огонек проводника, и Дундич качнул своим фонарем.

Гремя колесами и бросая в лицо Дундича снежную колючую пыль, поезд промчался мимо поста обходчика, и не успел еще растаять во тьме красный огонек последнего вагона, как впереди раздался взрыв. Объятые пламенем паровоз и первые вагоны будто игрушечные закувыркались по крутой насыпи. Дундич видел, как из последних вагонов выпрыгивали люди и бежали к лесу.

Иван Антонович бросил фонарь и с наганом в руках помчался к месту крушения. Столкнувшись с первым бегущим, Дундич спросил, где вагон его превосходительства.

— Шестой, — озираясь, ответил встречный. — Только его превосходительства там нет.

— Как — нет?

— Он еще утром выехал в неизвестном направлении. В будке есть телефон? — спросил белогвардеец и, махнув рукой на остолбеневшего Дундича, побежал к сторожке.

Дундич кубарем скатился с откоса и в этой кутерьме едва отыскал своих помощников.

— Генерала нет. Рисковать не будем… Давай отходить.

Когда красные разведчики были далеко от догорающего состава, Дундич удовлетворенно сказал:

— Хорошую мы им пробку забили. День будут вынимать, не вынут. Они день будут стоять, мы день будем идти вперед. Красота!

«Гром победы»

Гарнизон станции ждал красных со стороны Воронежа, а командарм Буденный принял решение перейти ледяную мелководную речку Олым, миновать село Алисово и напасть на станцию с запада.

Впереди армии, как всегда, шла конная разведка во главе с Дундичем. Появление красных на станции Суковкино было как снег в июле. Немногочисленный гарнизон даже не проснулся. А его начальник, молодой штабс-капитан, выругал Дундича, когда тот попытался разбудить его.

В это время к Дундичу подлежал встревоженный Казаков. Таким Иван Антонович редко видел своего боевого помощника. «Неужели мы попали в ловушку?» — обожгла догадка.

— Что случилось, дорогой Казачок? — внешне безучастно спросил он, приближаясь к окну, надеясь что-то разглядеть на перроне.

— Понимаешь, штука какая, — быстро заговорил Николай. — Там в комнате тарахтит такой коробок с колесами, из него бумажная лента, как червяк, ползет.

— Телеграф действует! — обрадовался Дундич, стирая пот со лба. — Где телеграфист? Ищи. Аппарат не трогай.

Казаков убежал, а Дундич дулом маузера бесцеремонно стал шевелить белого офицера.

— Встать! — крикнул Дундич. — Красные взяли станцию.

Это сообщение подействовало на штабс-капитана. Увидев перед собой человека в бурке и папахе со звездой, он испуганно признался, что сочувствует красным, знает, что Мамонтов и Шкуро будут разбиты, и потому просит не убивать его.

Дундич велел ему одеться и идти в аппаратную. В зале ожидания конармейцы, уже обезоружив гарнизон, уводили солдат в свободное помещение багажного отделения. Дундич приказал одному бойцу скакать к Буденному и доложить, что станция в наших руках.

В аппаратной Казаков держал под наганом перепуганного бледного телеграфиста и требовал, чтобы он читал сообщение. А у того от страха пропал дар речи.

Дундич засмеялся, приказал Николаю убрать пистолет, положил свою тяжелую руку на плечо телеграфисту и спокойно сказал:

— Не бойтесь, пленных не убиваем. Вот посмотрите на своего начальника, — он кивнул на штабс-капитана, который стоял тут же и грыз ногти. — Он тоже жив. Вы должны нам помочь. Откуда телеграмма и о чем?

— Со станции Касторной, — наконец пролепетал телеграфист, протягивая трясущимися руками бумажную ленту. — Сначала спрашивали, что у нас нового, а теперь волнуются, почему молчим.

— Господин штабс-капитан, — повернулся Дундич к офицеру. — Почему вы молчите? Отвечайте! — И жестом пригласил его к аппарату.

Офицер молчал. Он думал, что красные взяли станцию малыми силами и теперь, сообщив об этом на Касторную, уйдут отсюда, и если его не расстреляют буденовцы, то пустят в расход свои.

Догадавшись, почему перепугался офицер, Дундич сказал ему:

— Слово чести, я вас не трону. Выполняйте мой приказ. Скажите, что красные напали неожиданно, вы отбиваетесь, но вам нужна срочная подмога. Пусть пришлют полк.

Штабс-капитан осмелел и начал медленно диктовать телеграфисту.

Через несколько минут был получен ответ. С Касторной спрашивали, кто у аппарата. Начальник гарнизона назвал себя.

— А кто он? — спросил Дундич.

С далекой Касторной ответили: «С вами говорит начальник штаба полковник Архангельский. Ждите помощь. Их превосходительство высылает в ваше личное распоряжение бронепоезд «Слава офицерам».

— Сколько у нас минут? — спросил Дундич штабс-капитана.

— Около часа.

— Казачок, иди к приятелям, скажи, чтобы все нацепили погоны. У кого нет, пусть возьмут у пленных. А вам, — обратился Дундич к офицеру, — придется временно расстаться с шинелью и папахой.

Когда разведчики переодевались, станцию приехал первый полк Конной армии.

Вошедший в вокзал Семен Михайлович увидел Дундича в погонах штабс-капитана и сразу понял, что этот отчаянный серб опять что-то придумал. Дундич рассказал командарму о своем плане захвата бронепоезда. Семен Михайлович, не найдя в его задумке изъяна, похвалил:

— Молодец, Ванюша. Только чин у тебя дюже маленький. Белые не захотят тебе подчиниться.

— Парадом будете командовать вы, товарищ командарм.

— Так у меня нет генеральских погонов, — засмеялся Буденный.

Но Дундич уверил, что белые выполнят любой приказ красного командарма.

— Ладно, уговорил, сынок, — милостиво согласился командарм принять участие в представлении. — Пошли в аппаратную. Необходимо уточнить: не передумал ли генерал и когда точно прибудет бронепоезд.

Запросили еще раз Касторную. Оттуда подтвердили, что помощь в пути и с минуты минуту должна быть на месте.

Скоро из-за поворота показался бронепоезд. Сначала он шел быстро, но потом сбавил скорость и к станции подходил осторожно, будто опасаясь чего-то. Жерла пушек были направлены в сторону вокзала. Белых удивила тишина и порядок на станции. Никаких следов недавнего сражения. На пустынном перроне стоят несколько солдат и штабс-капитан.

Бронепоезд, тяжело вздохнув, остановился. В одном из вагонов с грохотом распахнулась тяжелая дверь. На перрон спрыгнул капитан. Он небрежно козырнул молодому стройному штабс-капитану и спросил:

— Где красные? Что вы подняли панику? Что делать моей команде?

Дундич лихо звякнул шпорами, козырнул и доложил:

— Атака отбита. Команде построиться на перроне.

— Что дальше? — нетерпеливо спросил приехавший.

— Не могу знать. Все дальнейшие приказы вы получите от командующего.

— Он здесь? — удивился капитан.

— Так точно. Там, — указал рукой на вокзал.

Капитан подошел к распахнутой двери вагона и крикнул:

— Все на перрон!

Солдаты начали строиться вдоль вагонов. После построения Дундич скомандовал:

— Направо! Шагом ма-а-арш!

И только когда капитан вошел в здание вокзала и увидел Буденного, он понял, что бронепоезд стал легкой добычей дерзкого штабс-капитана. Однако было поздно. Под дулами винтовок и наганов команда дружно складывала оружие. А Дундич со своими бойцами уже осматривал вагоны. В мгновенье ока полковой художник успел замазать старую надпись и сделать новую. Теперь под парами стоял готовый в любую минуту ринуться в бой бронепоезд «Гром победы».

Подаренный белым генералом лично Дундичу, как шутили буденовцы, он долго еще служил верой и правдой Первой конной. И действительно нес с собой гром победы.

Загадка капитана Беседина

После Касторной мамонтовцы никак не могли остановить буденовцев. Не было у них времени, чтобы сгруппироваться и дать решительный бой.

Поэтому к Бутурлиновке белые стягивали не только кавалерийские полки, но и пехоту с артиллерией. Из разных мест шли к главной штаб-квартире обозы и воинские соединения.

А у красных на исходе были боеприпасы, с продовольствием и фуражом тоже дело обстояло не блестяще: ведь они несколько дней, не ожидая, пока подтянутся тылы, гнали белых от Воронежа.

Однажды вечером начальник полештарма Зотов вызвал Дундича и сказал:

— Слушай, дорогой товарищ, сейчас на Таловой наши связисты перехватили мамонтовскую телефонограмму. В ней генерал требует какого-то капитана Беседина под усиленной охраной немедленно направить в Бутурлиновку. В противном случае сорвется утреннее наступление. Как ты думаешь, зачем одному капитану усиленную охрану? И почему из-за него может сорваться наступление?

Большие карие глаза серба засветились озорными огоньками.

Он всегда радовался новым трудностям, которые нередко выпадали на его долю на тревожных дорогах войны.

— Эх, Степан Андреевич, — весело упрекнул он начальника полевого штаба армии, — зачем спрашивать у маленького надпоручика Дундича? Ты, красный генерал, лучше меня знаешь обстановку. Скажи, что делать, и я сделаю!

Зотов серьезно сказал:

— В данную, конкретную минуту всем думать надо. Я же тебя позвал не ребус разгадывать, а военную тайну Мамонтова открыть.

Дундич увидел, что Зотов не шутит, перестал улыбаться. Поглядел на других работников штаба. Те сидят, думают, переговариваются вполголоса между собой, туда-сюда водят пальцами по карте-десятиверстке. Дундич тоже — к карте. Посмотрел на кружочек станции Бутурлиновка и на ниточку дороги, ведущую к ней. Потер жесткими пальцами высокий гладкий лоб и спросил у Зотова:

— Когда перехватили бумагу?

— Да не бумагу, а подслушали телефонограмму. Час назад.

— Та-ак, — раздумчиво произнес разведчик и сделал несколько шагов по комнате.

Все в штабе притихли. Они знали: раз Дундич задумался, значит, он что-то придумает. Не раз выручал находчивый серб товарищей не только в сабельном бою, в лихой разведке, но и в разгадывании хитрых штабных тайн.

— Откуда должен ехать капитан? — спросил Дундич, останавливаясь перед Зотовым.

— Если бы знал мужик, куда упадет, солому бы подложил, — ответил начальник штаба. — Но сдается мне, что Беседин этот сидит, например, на Елань-Каленовской. По железной дороге идти не может. Мы перерезали ее. Ну и что из этого?

— А то, — оживился Дундич, склоняясь над картой. — Сколько верст от нее до Бутурлиновки?

— Сорок, не меньше.

— Час уже едет. Десять верст проехал. Еще час будем думать, он еще десять проедет. Разрешите, Степан Андреевич, встретить господина Беседина. Привезу его в штаб, пусть сам раскроет карты.

— Ох и горяч ты, товарищ Дундич, — попытался охладить серба Зотов. — Все у тебя просто, как в петровских потешных баталиях, получается.

— Что верно, то верно, — согласился Дундич, — пока все получается. Поверь, что и на этот раз получится.

Он трижды сплюнул через левое плечо, чем вызвал оживление штабистов. Зотов качнул головой, то ли осуждая, то ли гадая:

— Думаешь, это поможет?

— До сих пор помогало, — как на духу признался Дундич.

И тебе советую, Степан Андреевич, верь в приметы. Вот третьего дня птичка прилетела на форточку и жалобно так: чвирь-чвирь. Думаю, быть беде. Точно. Паршина тяжело ранило. Какой коновод был…

— Ну ладно байки травить. Ты давай говори по существу.

— Я по существу. Привезу Беседина в штаб, узнаете.

— Доверь ему, Степан Андреевич, — попросили штабисты.

— Хорошо, езжай, — сдался Зотов. — только возьми с собой эскадрон.

— Зачем? Мне хватит хлопцев.

— Ну ладно, не по-моему и не по-твоему. Бери полсотни и езжай. Будешь спорить — другого пошлю, — решительно закончил начальник штаба.

— Есть, командир, — лихо откозырял Дундич, а про себя удивленно подумал: «Зачем для захвата одного капитана я должен вести полусотню?»

В ноябре темень накрывает степь быстро. Не успеет стылое солнце уйти за равнинный срез, как тяжелый мрак окутывает пашню, дороги, леса. В такую ночь отряд копытил целину, чтобы на середине маршрута перехватить белогвардейского офицера. По всем расчетам, за два часа загадочный капитан проехал не больше половины пути.

Отряд красных разведчиков шел осторожно. Никто не курил, громко не разговаривал. И в этой относительной стенной тишине вдруг затарахтела подвода…

Дундич сразу натянул повод. Конь замер на полушаге. По рядам прокатилась еле слышная команда:

— Стой!

Теперь где-то слева было слышно монотонное поскрипывание колес, тарахтенье повозок на выбоинах невидимой дороги. Нет-нет да и раздастся ругань, видимо возницы. До боли в перепонках напряг Дундич слух: должны же там произнести слово «товарищ» или «господин». И вот он слышит:

— Далеко еще, вашбродь?

Все ясно. Белый обоз. Отсюда не видно — большой, средний или маленький. Но что это беляки, сомнений нет. А может быть, это едет загадочный капитан Беседин?

Дундич повернулся к Ивану Шпитальному и спросил:

— Погоны есть у всех?

Большинство красных конников имело погоны белоказачьих полков и бригад. Особенно в избытке появилось этого добра после Касторной. Многие бойцы украсили погонами гривы своих лошадей. Уже через несколько минут почти все разведчики нацепили знаки различия белоказачьих частей. Дундич дал легкие шпоры Мишке, и тот мелкой рысью вынес его к обочине дороги. Теперь ему была видна бесконечная и темная, как ночь, вереница подвод. Он повернулся к Казакову и предупредил:

— Казачок, следи за моими руками.

У него с хлопцами была разработана целая система условной сигнализации, понятная лишь его конникам.

— Ваня, — попросил он ординарца, — марш с кем-нибудь наперед, на первом перекрестке повернешь обоз к Таловой.

После этих указаний Дундич вынул наган из кобуры и направил Мишку наперерез обозу. Он ехал и думал, что сейчас самое главное — ошеломить противника, не дать ему возможности определить, кто перед ним и в каком количестве. Очень может быть, что это капитан Беседин ведет обоз в Бутурлиновку.

Подождав, пока всадники из охранения близко подошли к притихшему отряду, Дундич громко спросил:

— Стой, кто идет?

Темные силуэты замерли. Лязгнули затворы винтовок. Еще секунда — и может начаться перестрелка. Отряд ввяжется в нее, и капитан Беседин ускользнет, а может, тут нет Беседина, и тогда Дундичу вообще ни к чему эта встреча. Он решил идти ва-банк. Дундич спросил:

— Капитан Беседин, вы?

От группы отделилась одинокая фигура. Всадник вплотную подъехал к Дундичу, приложил руку к меховой шапке.

— Штабс-капитан Беседин. С кем имею честь?

— Полковник Дундадзе. Послан лично его превосходительством для усиления охраны. — Дундич говорил уверенно. Теперь у него не было ни капли сомнений: Беседин сопровождает обоз. — Константин Константинович опасается, как бы вы вместе с обозом не попали в лапы буденовцев.

Беседин щелкнул крышкой портсигара. Достал папиросу. Прикуривая, задержал огонек в ладони. В дрожащем свете успел разглядеть золотистые погоны с двумя просветами. Успокоенно сказал полковнику:

— Напрасно беспокоились. У меня надежная охрана. Я взял сотню двадцать первого казачьего полка.

— Думаю, с комендантской ротой охрана будет надежнее, — подчеркнуто заметил Дундич.

— Так точно, — согласился штабс-капитан и подал команду стоящим вдали всадникам: — Господа, прошу продолжать движение.

В это время Дундич поднял над головой руку. Казаков с половиной отряда переехал на другую сторону дороги.

Дундич и Беседин ехали немного впереди головной подводы. Они разговаривали о последних операциях красных под Воронежем и в районе Касторной.

— Завтра этой банде наступит конец, — самодовольно заявил Беседин.

— Да, да, — согласился Дундич. — В штабе уже все готово. Ждут ваш обоз. Вы полностью взяли грузы?

— Так точно, господин полковник. Еле-еле разместил. Двести подвод не хватило. Пришлось конфисковать пятьдесят у местных куркулей. Представляете, сколько винтовок, патронов, снарядов я везу его превосходительству, — не говорил, а ворковал штабс-капитан, доверительно наклоняясь к полковничьим погонам.

Слушая попутчика, Иван Антонович напряженно всматривался и вслушивался в ночную степь. Ведь там в любую минуту могли показаться действительные посланники Мамонтова. Иногда Дундичу казалось, что Шпитальный уже схвачен и весь его отряд ждет засада. Минуты пути тянулись томительно долго. Наконец на дороге показался всадник. Даже в темноте по посадке в седле Дундич узнал своего ординарца. Молодецким голосом Иван доложил господам офицерам, что его специально выделили проводником обоза.

— В этом степу дорог что волос у лешака в бороде, — оживленно рассказывал Шпитальный господам офицерам. — По какой ни пойдешь, все едино попадешь в рай.

— Ну, ну, урядник, — грозно прервал его полковник.

— Виноват, вашбродь, — осекся Шпитальный. — Но вы не сумлевайтесь: я вас выведу, куда след.

Они проехали еще около часа, прежде чем штабс-капитан остановился, достал из полевой сумки карту, разложил ее на загривке коня и осветил лучом карманного фонаря. Дундич тоже наклонился над картой. Правую руку он предупредительно опустил в карман, где лежал наган. Беседин отвернул манжет и поглядел на циферблат часов. Его беспокойство тотчас передалось ехавшим сзади подъесаулу и вахмистру. Они подъехали к начальнику конвоя.

— Что случилось, господа? — недоуменно поднял брови Дундич, уклоняясь от света фонарика штабс-капитана.

— Полчаса назад мы должны были проехать Бутурлиновку, — с металлическим звоном в голосе отчеканил Беседин.

— Ваши часы спешат, штабс-капитан. — Дундич демонстративно достал свои и открыл крышку. — На моих четверть второго. Точно по Гринвичу. Скоро сосновый бор. За ним наш финиш.

— Вы не находите, господин полковник, — уже мягче спросил штабс-капитан, — что проводник увел обоз несколько в сторону?

— Нет, — сухо ответил полковник. — Он надежный служака. Поехали, господа, время не терпит. Урядник, — позвал он Шпитального, — где подъесаул Казаков?

— Охраняет обоз с тыла, — ответили из темноты.

Дундичу стало ясно, что весь караван в двести пятьдесят подвод окружен бойцами, и его напряжение, вызванное подозрительностью Беседина, стало постепенно спадать. Дундич ласково потрепал гриву коня и незаметно придавил шпорами его бока. Мишка перешел на легкую рысь. Этим движением Дундич показал Беседину, что он действительно спешит. Штабс-капитан догнал полковника и поехал нога в ногу с Дундичем.

Чем ближе подходили они к темному бору, шумящему, словно море, тем радостнее становилось на душе разведчика.

И наконец, словно из-под земли грозный окрик и щелчок затвора:

— Стой! Кто идет? Пароль?

— Я и штабс-капитан Беседин! — торжественно ответил разведчик, ликуя в душе, что его опасному путешествию наступает конец и что загадки капитана Беседина больше не существует. Его ответ был паролем.

Один из дозорных подошел к всадникам. В нем Дундич узнал Зотова. Тот тоже убедился, что перед ним Дундич, и кому-то скомандовал:

— Давай!

И сейчас же в черное глухое небо взлетели, упираясь в низкие снеговые тучи, две яркие, как вспышки молнии, ракеты.

Беседин и его попутчики, щурясь, оглянулись и увидели, что весь огромный обоз плотно окружен кавалерийскими порядками. А впереди всадников, грозно нацелясь пулеметами, стояли знаменитые буденовские тачанки.

— Ясно, штабс-капитан, — спросил Дундич, доставая на всякий случай наган, — какой надежный у вашего обоза конвой? Сейчас вы сообщите Мамонтову, что доставили груз в целости и сохранности в распоряжение командарма Буденного.

— Я так и предполагал! — с отчаянием воскликнул офицер, покорно передавая Дундичу свой револьвер. — Я хотел спросить у вас документы, но меня смутили погоны и обезоружила ваша решительность.

Пуд соли

На станции Бахмут были соляные шахты. Когда туда ворвалась конная разведка Дундича, бойцы забыли обо всем на свете и начали набирать соль во что попало и сколько можно было увезти в седле.

Дундич не ругал своих конников, только поторапливал их. Дело в том, что в Красной Армии, да и во всей Советской республике, не хватало соли. Редко видели ее и буденовцы. Вот почему они так жадно накинулись на белые кучки, разбросанные возле складов и железнодорожных путей.

Иван Антонович набил торбу и теперь стоял с подветренной стороны старого каменного дома, вглядывался в тихие улицы Бахмута и вспоминал, как полтора года назад приехал сюда со споим отрядом. Тогда с солью тоже было плохо, по решению местного ревкома его товарищи и сам он были направлены на шахту, где буквально в поте лица кирками и лопатами добывали драгоценную соль. Красные торопились отправить ее в центральную Россию, пока еще железнодорожная ветка находилась в руках Советской власти.

А с запада и юга на Бахмут уже напирали гайдамаки, поддерживаемые немецкими войсками. Белые рвались в Донбасс. Армии Ворошилова и Сиверса с огромным трудом сдерживали их натиск. И еще вспомнил Дундич, что именно здесь его однополчанин Благомир Джолич позорно предал отряд и то святое дело, верой и правдой служить которому до последней капли крови клялись он в лагере военнопленных… С тех пор он ничего не знал о Джоличе, забывать стал, а сегодня все проявилось в памяти, точно произошло вчера.

Неожиданно из ближайшего переулка показались всадники. Дундич резко свистнул. Это был сигнал опасности. Его бойцы тут же приладили погоны, вскочили в седла.

Подъехавший офицер представился начальником патруля и распорядился: отряду есаула помочь обозникам генерала Улагая, которые едут на погрузку соли.

— Его превосходительству мы никогда не отказываем в помощи, — озорно подмигнув своим товарищам, согласился Дундич и попросил поторопить обоз.

Как только белые отъехали, Дундич сказал:

— Придется задержаться. Не будем же мы с плотвой возвращаться, когда можем доставить к корпусному столу стерлядку.

Скоро у ворот шахтоуправления стояли двое часовых в погонах ставропольского казачьего полка, над входом появилась фанерная вывеска: «Комендатура», а на дверях кабинета бывшего управляющего трафарет: «Комендант».

В кабинете сидело несколько человек, одетых в белоказачьи мундиры. Дундич, довольно потирая руки и хлопая по плечу Казакова, приговаривал:

— Привезем целый-целый обоз соли. Хлеб — соли, борщ — соли, чай — соли. Красота!

Со склада шахтоуправления бойцы принесли несколько кусков мороженого мяса, пару буханок хлеба, кочаны капусты, и сейчас же в кабинете жарко затрещала круглая железная печь «буржуйка». Где-то достали кастрюлю. Заварили щи.

Во дворе ординарец Дундича готовился к встрече гостей. Чтобы сразу же поразить воображение приезжающих, Шпитальный развесил на веревке на самом видном месте два кителя с полковничьими погонами.

Через час к шахте подъехали легкие сани с двумя офицерами. Увидев вывеску, белые спросили, где можно найти коменданта.

Дундичу доложили о первых охотниках до соли. Он послал Казакова навстречу офицерам. Казаков, в накинутой на плечи черной венгерке, отороченной белым мехом, и надвинутой на затылок белой высокой папахе, похожий на только что испеченного прапорщика, выскочил на крыльцо и хлебосольным хозяином начал приглашать господ офицеров на шулюм из телятины. Белые поблагодарили прапорщика, но спросили, где же соль, которую они должны срочно погрузить, пока на станцию не ворвались буденовские головорезы.

— Не волнуйтесь, господа, — успокоил их Казаков. — Соль под вами. Мы стоим на соли.

Офицеры недоверчиво поглядели себе под валенки, но, кроме снега, ничего не увидели. Николай начал им разъяснять, что это он выразился фигурально. Но соль действительно есть. Она в шахте. Если господам поручикам угодно спуститься в шахту, они увидят несметную кладовую.

— Но, — предупредил гостей Казаков, — прежде всего разрешите ваши полномочия.

Офицеры, задетые недоверчивостью молодого голубоглазого прапорщика, предъявили удостоверения и распоряжение на отпуск соли.

Прапорщик ввел их в кабинет коменданта, у двери которого стоял гвардейского телосложения казак. Дундич неторопливо протянул руку за документами, которые передал ему Казаков. Посмотрев их, поднялся и оглядел вошедших.

— Двести пятьдесят пудов соли, — сказал Дундич, кладя в папку распоряжение, — это много господа. У нас есть пудов сто, не больше.

— Но это приказ его превосходительства, господин комендант, — возразил поручик. — Кроме того, нам велено взорвать шахту после загрузки обоза.

— Это мы сделаем без вас, — жестко сказал Дундич, приглаживая широкой ладонью светлые волосы. — Где такой приказ?

— Это устный приказ господина Улагая. Вы разве не знаете, что красные уже рыщут вокруг станции?

— Кто это вам сообщил? — недобро усмехнулся Дундич.

— Наша разведка.

— А наша разведка что сообщает, товарищ Казачок? — повернулся к Николаю командир.

Услышав слово «товарищ», поручики потянулись к оружию, но на них уже смотрело несколько стволов. Дундич приказал им положить пистолеты и вести себя благоразумно, выполнять приказы не генерала Улагая, а командира буденовской разведки.

— Первое, что я вам прикажу, — сказал Дундич, — спуститься в шахту и добыть своими руками по одному пуду соли. Потом вы дадите расписку, что теперь и во веки веков не будете воевать против Советов. Только тогда я обещаю вам сохранить жизнь.

— Еще едут, — доложил Казаков, глянув во двор.

— Проводи господ офицеров в шахту, — приказал Дундич Николаю, а сам снова сел за стол. — Скирда, — позвал он бойца, стоящего у двери, — зови сюда всю охрану обоза, а пропускать будешь по одному. И чтобы документы готовили, они нам пригодятся.

Пока Дундич принимал солдат и младших офицеров из охраны обоза, во двор въехало десятка два саней.

Всех возниц тоже пропустили через кабинет коменданта.

Каждого вошедшего обезоруживали и приказывали тихо, без шума спуститься в шахту и добыть мешок соли.

Когда было поднято на-гора около сотни мешков, Казаков сказал, что к шахте скачет тот самый начальник патруля, который направил их сюда.

— Встретим как лучшего друга, — весело сказал Дундич. — Но на всякий случай всем быть готовыми.

— Что за ерунда, господин есаул? — с порога начал возмущаться начальник патруля, за которым вырос, как гора, Иван Скирда. — Кто вам разрешил именоваться комендантом? Я приказал убрать всю эту декорацию, но ваши люди не подчиняются. Я вынужден арестовать вас и препроводить в комендатуру.

— Господин капитан, одну минуту, — спокойно сказал Дундич, удобно усаживаясь на край стола.

Возмущенный наглостью есаула, начальник патруля потянулся за пистолетом, но Скирда так сдавил его руку, что офицер застонал.

— Что все это значит? — грозно спросил капитан, глядя, как Дундич играет маузером.

— А то, господин золотопогонник, что не вы меня, а я вас арестовал. И быть тут комендантом мне разрешил Буденный. Он же приказал мне поступать так, как я найду нужным. Особенно это относится к пленным. Вы понимаете, господин капитан, что всех пленных мы не можем увезти с собой. А оставлять вас здесь опасно.

Офицер стал клясться, что он не доброволец, его мобилизовали деникинцы.

— Хорошо, — принял решение Дундич. — Положите оружие. Вы поедете с нами. На заставах будете называть пароль. Помните, малейшая неточность в поведении может до срока оборвать вашу жизнь. А сейчас вы отправите весь патруль в обратный конец города.

Уже стемнело, когда к последней заставе подъехали два всадника. Один — молодой энергичный есаул, другой — немного растерянный медлительный капитан. За всадниками тянулась длинная вереница саней, охраняемая полсотней казаков.

На требование часового капитан назвал пароль. Есаул предъявил разрешение на вывоз соли, подписанное генералом Улагаем. Часовые пожелали всадникам счастливого пути, и скоро обоз скрылся в ближайшей лощине, а затем растаял в заснеженной безбрежной степи.

Даешь Ростов!

Четвертой кавдивизии во взаимодействии с шестой было приказано первой войти в Ростов. Едва ускакал порученец Буденного, комдив-четыре Ока Иванович Городовиков стал советоваться со своими штабными: кого послать в разведку?

— Для этого дела лучше Дундича не подберешь, — сказал начальник штаба.

— Знаю, знаю, — согласился Городовиков и с сожалением добавил: — Но Дундич теперь назначен командиром дивизиона для особых поручений при командарме. Да к тому же он еще из госпиталя не вышел.

— Уже вышел, — раздался радостный окрик с порога.

Все повернулись к двери. Там стоял улыбающийся Дундич.

После ранения под Воронежем, когда он в густом тумане напоролся на казаков из охраны генералу Шкуро, Ивана Антоновича не видели в штабе четвертой дивизии.

…В то утро улицы освобожденного Воронежа, словно реки в половодье, бурлили от шествий ликующих горожан, а Иван Шпитальный с группой бойцов в тревоге и тягостных раздумьях переезжал от полка к полку, от лазарета к лазарету, надеясь что-то узнать о своем командире.

Дундича они нашли в беспамятстве на узкой аллее парка, сбегающей к Вороне. Он привалился к заиндевелому карагачу, очевидно пытаясь подняться. Но сил не хватило. Шпитальный еще издали узнал огненно-рыжего Мишку. Верный конь, продрогший за ночь, продолжал стоять над недвижным Дундичем, согревая его своим дыханием. А вокруг, пугаясь людских голосов, понуро бродили длиннохвостые лошади, чьи хозяева еще вчера лихо гарцевали перед генералом и господами офицерами, клянясь не пустить красных кавалеристов в Воронеж. И вот сегодня они бездыханно лежат на припорошенной колючим снегом жесткой земле. Шпитальный с товарищами насчитали двадцать четыре трупа. Это было невероятно, сказочно. Они знали, что их командир вступал в бой с пятью, шестью, даже с десятью кадетами, но чтоб один против двадцати четырех — в такое не верилось.

И тем не менее, это было так.

А через день, когда в госпитале побывал корреспондент губернской газеты «Коммуна», о подвиге легендарного серба узнали все.

Но молодой закаленный организм все выдюжил, превозмог. И вот Иван Антонович вновь уже в боевых порядках родной конницы. Узнав, что штаб Городовикова разместился в двухэтажном особняке, недалеко от собора, Дундич поспешил туда, надеясь услышать, где сейчас его полк, его друзья-товарищи.

Городовиков встретил Дундича по-отечески. Пошел ему навстречу, крепко обнял, облобызал.

— Ну рад. Ну рад я, Ванюша! — тихо и ласково говорил Ока Иванович. — Вовремя ты пришел. Идем на Ростов!

То ли от мороза, то ли от волнения бледное лицо Дундича порозовело. Он крепко пожимал руки товарищей и говорил:

— Ростов — красота! Даешь Ростов!

Когда волнение немного улеглось, Городовиков спросил:

— Командарм тебя видел?

— Нет. — Большие глаза серба наполнились грустью. — Лучше пока не надо.

— Почему? — не понял Ока Иванович.

— Я сбежал из госпиталя. Надоело в кровати отлеживаться.

— М-да, — задумчиво протянул комдив, решая, как ему теперь поступить.

О том, что Дундич появился в дивизии, через несколько минут будут знать все. Значит, и командарм. Узнает — взгреет, прежде всего Городовикова. Чувствовал такую опасность и Дундич. И потому решил попросить своего комдива скорее отправить его в разведку.

— Лучше бы тебе разыскать Семена Михайловича, — заколебался Ока Иванович.

Давая такой совет, комдив где-то в глубине души чувствовал, что Дундич, уйдя из штаба, скорее всего, будет искать свой полк, хотя он теперь формально не числится в нем. Штабисты, видя нерешительность комдива, тоже начали просить Городовикова разрешить Дундичу принять участие в разведке.

— Ох, отчаянная ты голова! — говорил Городовиков; вроде бы укоряя, но и с нежностью в голосе. — Случится с тобой что, мне ведь прощения не будет.

— Теперь не случится, — уверенно сказал Дундич, словно он действительно был заговорен от грядущих несчастий.

Через несколько минут во дворе особняка собрались все разведчики. Городовиков оглядел эскадрон и, поднявшись на крыльцо, сказал:

— Дорогие товарищи! На вас возложена большая задача. Вы должны подойти к городу и разведать, сколько там беляков. Помните, в Ростове нас ждет рабочий народ, там есть подпольные организации большевиков, постарайтесь найти их. Расскажите, что мы несем раскрепощение и свободу трудовым людям.

Разведка направилась в сторону поселка Берберовка. Сразу за околицей лошади начали глубоко проваливаться в снег, порой по самое брюхо. Каждый шаг вперед давался с трудом. Кони храпели, соря ошметками пены.

Едва выбрались на пригорок, увидели внизу огоньки.

— Казачок! — повернулся Дундич к Николаю.

— Я здесь! — откликнулся Казаков.

— Иди тихо-тихо. Смотри и слушай. Если нет ничего подозрительного, стучи в окно.

Скоро темная венгерка Казакова растворилась во мгле. Только было слышно, как режется сапогами снег. Наконец и этот звук стих, Прошла минута, другая. Дундич тоже спрыгнул с коня, передал повод Шпитальному.

— И я с тобой! — видя намерение командира, сказал ординарец.

— Я быстро! — решительным жестом остановил Дундич Шпитального.

Но тот сделал прыжок и оказался перед своим командиром.

— Не пущу одного, — вспомнил ординарец строгий наказ Городовикова: «Смотри, Иван, случится что с Дундичем, — голову сниму, не посмотрю, что ты самый мой дорогой боец».

Они быстро спустились с пригорка. Подошли к саду, за которым едва тлел огонек. В это время у хаты залаяла собака и раздался ласковый голос Казакова:

— Кутек, молчи. Мы же свои!

Пес словно понял человека, умолк.

Казаков аккуратно постучал в окно. И тотчас, будто там ждали стука, в сенях раздался старческий голос:

— Кто там? Я больной. У меня тиф.

— Папаша, — позвал Казаков. — Выйди на минуточку.

Звякнул откинутый крючок, и в дверях показался человек в валенках и полушубке, наброшенном на плечи.

— Папаша, здесь какие-нибудь части есть?

— Да кто тут будет, на окраине-то. А в городе есть. Но я больной и ничего не знаю.

Дундич приблизился к старику и сказал:

— Но бойся, отец, мы — буденовцы.

Старик вдруг засуетился, приговаривая: «Ах ты, господи!» Он в нерешительности потоптался и спросил:

— А правду ли вы говорите? Не обманываете?

— На, дед, читан мою красноармейскую книжку, — протянул ему документ Казаков. — А это видишь, — показал он звезду на папахе.

— Родненькие! — задрожал голос хозяина, — А мы уж и не чаяли. Сейчас! Сейчас! — Он суетился, не зная, то ли приглашать гостей в хату, то ли идти вместе с ними дальше. Потом, что-то вспомнив, сказал: — Господи, да что же я. Может, вы кушать хотите?

— Пег, отец, — дотронулся до его полушубка Дундич. — Нам некогда.

— Ну да, понятно, — пробормотал старик. — Я сейчас. Внучок только что вернулся из города.

Но внук, не ожидая зова, уже стоял за спиной деда.

— Дедушка правду говорит — тут никого нет, — обратился он к Дундичу. — А вон там, на Второй Сквозной, в каменном доме, гармошка играет, офицеры гуляют. Вы подождите, я сейчас сбегаю, узнаю: не разъехались они?

Паренек хотел шмыгнуть к калитке, но Дундич остановил его:

— Подожди, юнак! Ты можешь дело испортить.

— Да что вы, — обиделся парнишка. — У меня батя тоже в Красной Армии. Я вам помогу. Я уже и стрелять умею. Я этих гадов — вот так, — он выразительно рубанул рукой по воздуху.

Дундич добродушно усмехнулся, оглядел исхудавшего мальчишку, в чунях, замасленной, не по плечу куртке, драном малахае, и успокоил его:

— Еще успеешь.

В это время подошли остальные бойцы сотни. Дундич тут же направил двоих в штаб дивизии с донесением о том, что на окраине города белых нет. Коноводы подвели лошадей. Быстро вскочили в седла. Дундич протянул руку подростку:

— Садись. Покажешь тот дом.

Возле дома с резной парадной дверью остановились. Ворота открыты. Кругом ни души. «Ушли», — обожгла сердце догадка. Дундич поглядел на парнишку, тот недоуменно выпятил губы, соскочил с холки на землю, побежал к крыльцу. По панели дошел до окна. Что-то увидев внутри дома, призывно замахал рукой.

Въехали во двор. Дундич взвел курок нагана и толкнул ногой дверь. Она с шумом распахнулась. Из большой залы летели в холодную ночь звуки вальса. Навстречу вышла разгоряченная вином и весельем женщина. Увидев странных пришельцев, она крикнула в комнату:

— Господа! Какие-то солдаты!

Но ее крика никто не услышал, или на него не обратили внимания. Дундич легко отстранил женщину, стремительно вошел в залу и приказал:

— Руки вверх!

Офицеры медленно поднимали руки. Прапорщик с двумя георгиевскими крестами на кителе, шатаясь, подошел к Дундичу, всмотрелся в его папаху и тут же подавленно произнес:

— Господа, даруйте мне жизнь. Я вам пригожусь.

— Кто такой? — спросил Дундич.

— Начальник сторожевого охранения.

— Вот это сазан, — пошутил Казаков.

— Добре! — согласился Дундич. — Поедешь с нами. Но помни!

Под конвоем офицеры были отправлены в штаб, а отряд Дундича в сопровождении начальника караула двинулся дальше. На первой же заставе Новочеркасской дороги часовой потребовал остановиться.

— Не видишь, кто едет? — зло спросил прапорщик.

— Виноват, не угадал! — взял солдат под козырек.

Часового тут же обезоружили. В это время возвратились первые гонцы и сообщили, что наши полки уже вошли на окраину Нахичевани.

Впереди показалась базарная площадь. Над ее приземистыми лабазами, ларьками, шинками, крытыми рядами возвышалась колокольня. В чуткой тишине рассвета за церковью раздалось несколько выстрелов, и в ответ им с колокольни застрочил пулемет. Пули прожужжали над головами разведчиков. Дундич взмахом руки велел всем укрыться за углом. В это время из ворот соседнего дома вышли двое. Один — высокий, худой, с винтовкой, другой — низкий, толстый, идет вперевалку, держа в левой руке большой крест, а в правой — наган. Наткнувшись на конников, толстый спросил:

— Вы кто, миленькие? За царя-батюшку, за Русь святую аль за кого?

— Не видишь, что ли? — спросил Казаков.

Человек поднял высоко крест и хорошо поставленным голосом пропел:

— С рождеством Христовым вас, соколики! — Он широко перекрестил кавалеристов и спросил: — Что новенького в городе?

— Ничего, батюшка. Все идет по-старому, — входя в роль, ответил Казаков.

— А что там за стрельба?

— Так это наши бьют врагов.

— Споспешествуй вам бог в делах, — пожелал священник и только тут заметил красную полосу на папахе всадника. Кажется он сообразил, с кем встретился: обе его руки медленно начали подниматься вверх.

— Брось эту штуку, — потребовал Дундич, показывая на наган. — Не к лицу тебе, святой отец, ходить с пистолетом. Лучше пойдем богу помолимся. Веди нас на колокольню.

Спешившись, Дундич подтолкнул онемевшего попа. Только они вышли из-за угла, вновь загрохотал, ослепляя вспышками, пулемет Священник было попятился, но Дундич, держа его за шиворот толкал вперед. Тот воздел руки кверху и во всю мощь легких закричал:

— Окаянные! В кого… В кого стреляете…

Не прошло и пяти минут, как с колокольни был сброшен пулемет, а затем раздался резкий короткий свист.

Из-за церковной ограды выехала группа всадников. Присмотрелись — лошади куцехвостые. Оказалось, это разведка двадцать второго полка, шедшая с севера. Не успели перекинуться короткими сообщениями, к ним подбежали двое парней в рабочих спецовках Казаков спросил:

— Кто такие?

— Рабочие с табачной фабрики Асмолова.

— Куда бежите?

— Домой.

— Белых здесь много?

Рабочие переглянулись и промолчали.

— Не бойтесь, товарищи, — пришел им на помощь Казаков. — Мы красные. Из Первой Конной. Слыхали про такую?

И вдруг, не сговариваясь, парни сорвали с головы шапки и ликуя, начали кричать:

— Ура! Ура!

Что за шум? — подбежал Дундич. — Не надо так громко. Но рабочие, приплясывая и обнимаясь, продолжали кричать «ура». Из-за низких ларьков показалась целая толпа мужчин и женщин. Со слезами начали они обнимать и целовать разведчиков и их коней. Пожилой мужчина прерывисто говорил Дундичу:

— Не теряйте время. Скорее к кафешантану. Там у беляков совещание…

— Какой шайтан? Где он? — нетерпеливо натянул повод горячий Негош.

— Не шайтан, голубок, а кафешантан. Это клуб такой, где собираются буржуи, чтобы повеселиться, — охотно объяснил рабочий.

— Где это? — поднимаясь в седло, спросил Дундич.

— Мы вас проводим. Тут недалеко.

Через два квартала остановились, окружив большой дом с высокими ярко освещенными окнами. Часть бойцов спешилась и вместе с Дундичем устремилась к двери. Настойчивый стук не пробудил тишину в доме.

— Именем Красной Армии! — громко потребовал Дундич.

Но там словно все вымерло.

— Ничего, — успокоительно сказал пожилой рабочий. — Мы знаем другие ходы в здание.

Но в это время дверь внезапно распахнулась, и буденовцев ослепил залп. Вслед за тем на крыльцо выбежало несколько офицеров. Стреляя перед собой, они кинулись к сараю, где стояли оседланные лошади. Раздался треск и звон разбитого стекла: белогвардейцы начали прыгать из окон в сугробы. Но их быстро и ловко обезоруживали и отводили в сторону.

Через несколько минут во дворе все стихло. Десятка два беляков лежало возле крыльца, на заснеженной клумбе, около коновязи. Остальные, злые и перепуганные, плотно жались к стене длинной конюшни.

Когда вышли на Боготяновский проспект, услышали беспорядочную стрельбу впереди, в стороне Садовой. Поспешили туда. Но не проехали и сотни метров, как увидели большую черную автомашину, устремившуюся к железнодорожному вокзалу. Автомобиль, буксуя, шел тяжело, словно вез не пассажиров, а ящики со свинцом. Объехав квартал, Дундич с бойцами перекрыл дорогу и, нацелив наган на водителя, крикнул:

— Стой! Стреляю!

Слабо взвизгнули тормоза. Шофер повернул голову к сидящему рядом офицеру, укутанному в дорогую меховую шубу. Тот сдвинул со лба папаху и высокомерно спросил:

— Кто такие? Что вам нужно? Кто приказал нас задерживать? Не видите, машина командования?

Офицер кивнул шоферу, давая этим понять, что разговор со встречными всадниками окончен и они могут следовать дальше. Мотор взревел, машина дернулась и тут же застряла в сугробе.

И сразу же зло и решительно клацнули затворы карабинов.

— Стой! — властно потребовал Дундич. — Ну-ка, господа офицеры, вытряхивайтесь к чертовой матери, раз не понимаете слов.

Кроме водителя, в автомашине было три офицера и две женщины. Сидевший впереди офицер сбросил шубу, и разведчики увидели погоны полковника. Его усталое, и глубоких складках лицо теперь выражало наигранную радость.

— Зачем же столько шума, господа? — начал он несколько укоризненно отчитывать стоявшего перед ним Дундича. — Мы же сами едем к вам. Учли, так сказать, обстановку, поняли, что продолжать борьбу бесполезно, и решили перейти на вашу сторону добровольно.

В это время одна из женщин, выпростав руки из меховой муфты, возмущенно крикнула:

— Что вы говорите, Дмитрий Петрович! Это же хамы, голодранцы, босяки. Они убьют нас.

В окружившей машину толпе загудели, кто-то насмешливо произнес:

— Ничего, барыня, мы скоро оденемся.

Но женщина, не замечая ничего вокруг, продолжала истерически кричать:

— Да что же это такое? Караул!

Под смех бойцов Дундич сказал:

— Вы угадали, мадам, перед вами караул красных конников. И он сопроводит вас в целости и сохранности до места назначения.

— И чем скорее, тем лучше, — настоятельно попросил полковник. — Мы дадим вашему командованию ценные сведения.

Пока полковник усаживался, набрасывая на плечи шубу, один из офицеров, прикрывавший лицо меховым воротником, резко выпрямился. В его руке блеснуло дуло маузера. Но выстрела не последовало — шашка Негоша, молнией скользнув из-за плеча белогвардейца, выбила оружие в снег. Тот с повисшей рукой откинулся к спинке сиденья, и Дундич без труда узнал в офицере Благомира Джолича.

Почему-то он всегда верил, что когда-нибудь их пути-дороги сойдутся. И Джоличу придется ответить за предательство в Бахмуте. Но встреча рисовалась ему где-то в отдаленном будущем, а тут вдруг — как выстрел в заповеднике. Какие-то две-три секунды бывшие однополчане успели посмотреть друг другу в глаза, но сколько было сказано!

— Петро, — поразительно спокойно обратился Дундич к Негошу, — дай ему свою шашку.

Негош и другие бойцы удивленно взглянули на командира.

Серое, почти землистое лицо Джолича дернулось.

— Я выше твоего великодушия, — сказал он. — И не принимаю твой вызов. Дуэли не будет. И эффекта, на который ты надеешься, тоже не будет.

Джолич, зажав левой ладонью рану, вышел из машины и, не глядя ни на кого, направился к двухэтажному особняку.

Дама, только что визжавшая о помощи, оцепенело смотрела в спину Джоличу, будто умоляя его оглянуться, сказать, что надумал. И он оглянулся. Посмотрел сначала на нее, потом на Дундича. Тот спрыгнул с коня и, слегка прихрамывая, пошел за бывшим однополчанином. Двое бойцов двинулись за ними, но Дундич жестом велел им оставаться на месте.

— Я не хочу, чтобы она это видела, — сказал Джолич, понуря голову.

Так и шли они, один поглаживая пораненную руку, другой — холодную сталь нагана.

Через несколько минут из-за угла раздался одиночный выстрел, который был похож на треск сухой сломанной ветки.

Дундич возвращался к машине, заложив руки за спину. Глядя на его лицо, можно было без труда догадаться, что он сейчас далеко от этой площади, от Ростова, от всего, что окружало его. Невидящими глазами он посмотрел на пассажиров, и те опустили взор. Они понимали; от желания этого человека зависит их судьба.

— Скирда, — подходя к своему коню, распорядился командир. — Препроводи господ в штаб.

— Надо узнать, кто они такие, — посоветовал Казаков. — Может, зря возимся? Пустить их в расход.

— Я начальник артиллерии западного фронта, — поднялся и четко доложил первый офицер. Он рассчитывал на милость победителей.

— Графиня Делимбовская, — с вызовом открыла свою фамилию недавно истерично кричавшая дама, надеясь этим удивить окружавших ее всадников.

Третий пассажир, едва-едва приоткрыв отекшие от длительной попойки веки, отрекомендовался:

— Майор Чернов, адъютант его превосходительства Голубинцева.

— А я педикюрша его превосходительства, — сказала вторая дама и, уловив недоумение на лицах красноармейцев, вспыхнула.

— Это що це таке? — спросил Казакова сосед.

— Личная полюбовница, должно быть, — ответил тот, не задумываясь.

Напряжение разрядилось негромким смехом. Дундич сказал:

— Отвезите их в штаб. Там разберутся.

Слева из прилегающих к проспекту улиц плотными рядами вылетели конармейцы. В морозном воздухе над сверкающими клинками, над трепещущими красными знаменами покатилось слитное с конским топотом: «Да-а-ешь Рос-тов! Да-а-ешь!» Редкие выстрелы тонули в пучине голосов.

Первые полки Красной Армии ворвались в город. Навстречу им бежали толпы рабочих с красными повязками на рукавах, на шапках, на папахах. Люди бросались к лошадям, хватали бойцов за полы шинелей, обнимали кавалеристов. И что-то говорили, показывая в разные стороны.

А заставы белых, уже не оказывая сопротивления, откатывались к железнодорожному вокзалу. Оттуда доносились частые разрывы снарядов и то короткие, то длинные пулеметные очереди.

Но судьба города уже была решена. Ничто не могло остановить наступательного порыва буденовцев. И порукой тому было по-прежнему несмолкаемое грозное и решительное «Даешь Ростов!».

Еще раздавались там и сям вспышки ружейной перестрелки, еще на донской круче в районе моста бойко стучали пулеметы, а в центре города толпы жителей радостными криками приветствовали освободителей, улюлюканием и озорным смехом сопровождали каждую колонну пленных.

Только на опустевшей привокзальной площади Дундич обратил внимание на необычно ярко-оранжевую стену. Он повернул голову на восток, и на его лицо, усталое, осунувшееся от бессонной ночи, ласково прыгнул зайчик январского восхода.

Боярыня Морозова

Каких только необычных внешне, экзотических даже фигур не встречалось на революционных фронтах гражданской воины! Дисциплина в Красной Армии строилась на ходу. И единой формой не все части были обеспечены. Донашивались запасы одежды, сохранившиеся от старой армии. Наряду с этим среди командного состава были приняты френчи западных образцов, в кавалерии — рейтузы (чакчиры) и венгерки.

Весной восемнадцатого года приказом наркомвоендела была учреждена комиссия по выработке формы обмундирования, даже объявлен открытый конкурс. В нем участвовали такие видные художники, как Васнецов и Кустодиев. В январе девятнадцатого получил одобрение головной убор — шлем «богатырка». Первыми его надели иваново-вознесенцы, вступившие в отряд Михаила Васильевича Фрунзе, и шлем перекрестили во фрунзевку. Значительно позже он стал называться буденовкой.

Ровно через год после создания комиссии были установлены первые образцы новой формы одежды: пехотные и кавалерийские шинели, называемые кафтанами, из сукна защитного цвета, летняя рубаха, петлицы и кожаные лапти. Кафтаны и рубахи имели на груди по три застежки в виде хлястиков-планок из цветного сукна, различавшегося, как и петлицы, по роду войск, бойцы называли их «разговорами».

Однако вплоть до конца гражданской войны, как свидетельствуют новейшие справочники, «большая часть личного состава Красной Армии донашивала форму одежды старой армии». Значит, бывали и всякие исключения.

…После взятия Ростова наутро был назначен смотр частей. На рассвете отделенный Иван Середа поднял на ноги своих бойцов. Стали они коней чистить, амуницию в порядок приводить, карабины проверять. Одним словом, честь по чести готовиться к параду. Пришло время строиться, хватился отделенный — матроса нет, того, которого он сам на поруки взял. Случилось это так.

В бою под Новочеркасском эскадрой долго не мог прорвать линию обороны белых. Только конники приблизятся к окопам на пятьсот — шестьсот метров, как оттуда начинает бить пулемет. Несколько раз захлебывалась атака. Наконец, красные решили спешиться и по-пластунски подобраться к белякам.

И когда Иван Середа, богатырского сложения и такой же силы казак, подполз к брустверу, то увидел в длинном глубоком окопе лишь двоих убитых да возле пулемета то ли уснувшего, то ли мертвого матроса. Под большую голову матрос подложил руку. Услышав шорох, он быстро поднял усталое серое лицо, и пальцы его судорожно сжали рукоятку. Не помнит Иван Середа, как поднялся над пулеметчиком, как занес над ним приклад, опомнился, только когда оказался сбитым с ног. Так это было неожиданно и обидно для него, что от злости он зубами заскрежетал, будто гвозди грыз. Его, первого полкового силача, гнувшего подковы, как озерные камыши, свалили с ног. И кто? Какой-то матрос в черном бушлате. Рванулся Середа к своему врагу, ухватил его за вытянутую руку и бросил через себя. Вылетел матрос за бруствер, кинулся бежать. Видит, а кругом поднялись красные солдаты. Понял он, что не уйти ему живым, и сам прыгнул на Середу.

Долго бились они. То один, то другой оказывался на земле. И все-таки Иван пересилил. Подмял под себя, так схватил за глотку, что в матросовых глазах небо из голубого превратилось в серое, блеклое, воздух, хотя его вокруг океан, перестал поступать в легкие. Понял матрос — красный боец убивает его в честном рукопашном бою. И жалко ему стало расставаться с белым светом. Из последних сил сдавил он руку Середы и выдохнул:

— Не убивай! Пощади!

И все вокруг Ивана загалдели:

— Пощади его, Иван! Не убивай матроса!

Отпустил его Середа. Приподнялся матрос, привалился широкой спиной к стенке окопа, вытер рукавом капли пота с лица и притих.

Хотели того матроса вместе с другими пленниками отправить в тыл, но он попросил взять его к себе в отделение. Пообещал верой и правдой служить Красной Армии.

— Обманули меня мамонтовцы, — сказал он Ивану, — будто вы пленных не берете. Вот я и дрался до последнего дыхания. А теперь вижу что все это баланда.

Поверил ему красный боец и пошел с ним в штаб полка. Идут они по улице, разговаривают о жизни.

— Ты из помещиков или буржуев? — решил уточнить Иван, почему матрос дрался до последнего. Хотелось узнать, что защищал его пленник: свой завод, свой табун, свою землю?

— Смеешься, братишка, — с обидой в голосе произнес тот. — Вырос в сиротском приюте. Потом попал на флот. Не могу я тебе ни словами сказать, ни пером описать, какая была жизнь от склянки до склянки. В преисподней, должно быть, чертям легче живется. А тут одна революция да другая. Ну, у нас на корабле целая буза произошла. Одни к Ленину подались, другие к Керенскому примкнули, а третьи, вроде меня, олуха небесного, вольной жизни захотели хлебнуть, в анархисты ударились.

— Так ты из породы бандитов? — разочарованно произнес Иван.

— Нет, братишка. Посуди сам. В контру я не пошел, потому как там нужно своего брата бедняка к стенке ставить. У большевиков все ничего, да жрать нечего. А у нас, анархистов, свобода. Хочешь ешь, хочешь ней…

— Кто же это вам еду, питье давал?

— Сами брали. Раз взяли, два взяли, третий — по зубам полу чили. Рванули на вольный Дон с корешами. Думали: перебьемся Не получилось. Деникин нас мобилизовал. Узнали нашу биографию и сказали, что каждого анархиста большевики в черный список занесли. Будто комиссары такой приказ дали своим солдатам: где бы ни встретил анархиста, убей его. Вот так-то, братишка.

— М-да, — неопределенно промычал Иван.

Нравилось ему откровение матроса, и в то же время коробило честного буденовца это признание. Он даже шаги замедлил, размышляя.

Приостановился и пленный. Выжидательно глянул на Середу и спросил:

— Передумал на поруки брать?

— Да нет, — тряхнул чубом Иван, как бы выбрасывая из головы сомнения. Полез в карман шароваров за кисетом, пояснил:

— Посмалить захотелось.

Только оторвали бумажки на цигарки, в конце хутора раздалось несколько выстрелов. Тотчас тревожно загудел колокол.

— Белые! Белые! — кричали скакавшие навстречу кавалеристы.

Середа и матрос побежали к бойцам, которые выводили за ворота лошадей, впряженных в тачанку. Матрос, как кошка, прыгнул в тачанку и слился с пулеметом.

— Давай развертывай! — скомандовал Середа.

Лишь выехали они на дорогу, как показались первые всадники.

Коми шли галопом. Зловеще сверкали клинки. Вот выкатилось и утробное «ура!». Белые думали, что уже ошеломили красных и смяв их передовую часть, не встретят серьезного сопротивления… Но в это время заработал пулемет, и прямой, кинжальный огонь начал выбивать из седла одного седока за другим.

Стоило белым на несколько секунд замешкаться, как на них со всех сторон посыпался град пуль. К первому пулемету присоединилось еще несколько. Белые кое-как развернулись в улице и начали отходить.

После боя пришли в штаб полка. Иван рассказал командиру о необыкновенном пленнике, как бы между прочим заметил, что не кто иной, как матрос, своим пулеметом первый остановил ворвавшихся в хутор кадетов, и попросил под личную ответственность оставить его в своем отделении.

— Что ж, раз он пришелся тебе по душе, — трезво рассудил Стрепухов, — бери.

Смерил матроса оценивающим взглядом: коренастый как кряж, глаза не отводит, хоть хмуро, по смотрит прямо на собеседника. Поверил Петр Яковлевич в честное намерение пленного, сказал:

— Надеюсь, что сделаешь из него хорошего революционного бойца.

— Сделаю, — как за себя поручился Иван.

Дали матросу верхового коня. Выбрали характером поумеренней да рысью не лихого. Но и на таком сидел он как на табуретке.

— Ничего, — успокоил его Середа. — Пока мы всю контру уничтожим, будешь ты добрым казаком.

Но не только неумением красиво гарцевать на лошади выделялся матрос среди казаков отделения Середы. Больше всего выделялся он своим костюмом — черным коротким бушлатом, расклешенными внизу брюками и бескозыркой, ленточки которой пообтрепались и укоротились, а бронзовая краска, которой было написано название корабля, стерлась. Сколько раз говорил Середа матросу, чтобы он переоделся, но тот и слушать не желал. Мало-помалу все привыкли к его костюму и не приставали с просьбой надеть серую шинель, сапоги, шапку.

А в день смотра мороз выдался — хоть носа на улицу не кажи Выбежал матрос к своему коню, поскреб его, почистил, руки у него закоченели, ноги одеревенели, зубы, будто стеклянные, стучат. Мат рос — в комнату к печке. А после печки на улице еще холодней. Вот тут он вспомнил уговоры бойцов надеть шинель, сапоги да ушанку. Стал спрашивать у интендантов лишнюю шинель или шапку, а у тех ни одного комплекта на его рост.

Покрутился матрос, попрыгал то на одной, то на другой ноге потер сизые уши и исчез. Скоро выход, а его все нет. Стали уже не которые поговаривать, что испугался матрос холода да у какой-нибудь солдатки на печи спрятался, а другие договорились до того, будто сбежал он снова к белякам. Но Иван Середа не верит россказням, надеется, что вот-вот появится красная от мороза физиономия его пленника.

Не дождался. Уже стал выводить свое отделение со двора на Садовую улицу к месту сбора полка, глядь, а навстречу едет верхом на лошади, ну ни дать ни взять, старинная барыня: в плюшевой красной шубе, отороченной по манжетам чистым собольим мехом, да воротником шалевым из серебристой черно-бурой лисы; островерхая шапка из колонкового меха блестит на морозе янтарными бусинками. И спина лошади покрыта не какой-нибудь суконной попоной, а дорогим ковром старинной персидской или кавказской работы.

Подъехала та барыня поближе — все отделение Середы так и грохнуло, схватившись за животы: в барыне угадали матроса. Может быть, долго бы еще потешались буденовцы над своим товарищем, но тут раздалась команда строиться поэскадронно.

Замерли кавалеристы в строю. Ждут приближения командарма. Подъехал Буденный и, поздоровавшись с бойцами, сразу обратил внимание на необычного кавалериста, спрашивает у комполка Стрепухова:

— А это что у тебя за боярыня Морозова?

Тут уж у всех терпение лопнуло, и эскадрон, а за ним бригада и целая дивизия разразились хохотом. А матрос, виновато глядя на командарма, сказал, что костюм этот он попросил в музее на время лютых морозов. До первого боя, а там он обязательно добудет себе шинель и шапку.

Посмеялся командарм над его нарядом и спрашивает у Середы:

— Добрый он боец?

— Дюже добрый.

— Так почему же он в таком костюме на парад вышел? Нашего Дундича решил переплюнуть?

— Он форс держал, товарищ командарм. А теперь мороз прижал, так он не постеснялся бабскую шубу напялить.

— Ну ладно, — примирительно сказал Буденный, — в первом бою чтоб переоделся.

Смеясь над матросом, никто, конечно, не думал, как поможет эта шуба конникам. В атаке под Батайском, когда конники спешились и пошли на проволочные заграждения, матрос первым добежал до линии, снял шубу, бросил ее на проволоку и пошел по ней к оковам врага. Вслед за ним кинулись другие бойцы. Они уже были близко возле траншей, и в это время матрос покачнулся и упал.

И только когда хоронили его, выяснилось, что никто не знает ни его фамилии, ни имени. В карманах у него документов не оказалось. Так и похоронили в братской могиле безымянного героя, который остался в памяти буденовцев матросом и «боярыней Морозовой».

Попал как-то в свой бывший полк, где летом восемнадцатого был заместителем командира, Дундич. Погоревали со Стрепуховым о боевых товарищах, сложивших головы за правое дело. С улыбкой, как бы расставаясь с прошлым, вспомнил Иван Антонович свои партизанские замашки. Между прочим, попросил Петра Яковлевича показать ему матроса, про которого в Ростове рассказывал Буденный. Помолчали. Потом Дундич сказал, видно, давно выношенное:

— Знаешь, Петр Яковлевич, революция ставит под свое знамя каждого, кто честен. Раньше или позже. Неважно, как одет пришедший в Красную Армию. Важно, что здесь, — он прижал руку к сердцу.

Высший знак отличия

Наконец-то пришел в понизовье март. Дни стояли серые, унылые. Солнце никак не могло пробиться сквозь толщу сплошных облаков, обложивших город. Ветер то и дело потрошил их, сбрасывая на землю крупный влажный снег. А деникинцы не сдавались, цеплялись за каждый окоп в степи, не говоря о хуторах и станицах.

Давно бы могли ринуться красные берегом моря к Новороссийску и Сухуми, да мешали тому рывку не только остатки Добровольческой армии, но и снегопады и морозы. А теперь, считай, что одна сила уходит от деникинцев — слабеет с каждым днем мороз. Да и снег хоть и сыплется из туч, но не тот, что лежит долго; поедом едят его задышавшие паром проталины.

Глядя на этот молчаливый поединок, буденовцы верили: не сегодня завтра протрубят трубачи общий сбор и двинется, на этот раз неудержимо, конная лавина по степным и предгорным дорогам, выбивая остатки корпусов Покровского, Павлова, Султан-Гирея. Скорее бы, скорее пришла весенняя круговерть! И не верующие ни в бога, ни в черта кавалеристы истово призывали всевышнего ниспослать на землю тепло, по которому так стосковалась душа.

Было удивительно наблюдать необычную картину. Конники, отведенные на отдых или на доформирование, сидя на скамеечке, на связке бревен, на завалинке, могли подолгу смотреть, как рождается и скатывается на острие малахитовой сосульки скупая, как мужская слеза, холодная капля. Тюкнувшись о кирпич тротуара или булыжник мостовой, капля, точно взрывная волна, отбрасывала людей памятью от ростовских улиц к родным куреням и избам, к тем вольным наделам давно не паханной земли, которую передала им Советская власть в вечное пользование.

Но чтобы прикоснуться к ней плугом, сохой, бороной, нужно было здесь, у берега Черного мори, сокрушить Деникина, генерала умного, дальновидного, стратега и тактика редкого дарования. Умел белый генерал потрафить и мужику, и родовитому дворянину. Иначе не смог бы объединить такую массу людей, которая докатилась до Орла и Тулы, зажала железными клещами Москву. И если бы не конный корпус Буденного, рванувшийся на Воронеж, неизвестно, чем бы все это закончилось. Помня лихие, просто дикие набеги корпуса Шкуро, стокилометровые рейды кавалерии Мамонтова, в штабе Первой Конной все до мелочей стремились предусмотреть, предугадать в грядущих боях-походах. У всех свежо в памяти неудачное наступление на Батайск. Помнится и прорыв на Торговую, когда бежавший в степь генерал Павлов сумел собрать свое войско и неожиданно нагрянуть на станцию. Если бы не железное хладнокровие Климента Ефремовича Ворошилова, как знать, удалось бы многим из тех, кто обстоятельно рассуждает теперь о приближении весны, сидеть по завалинкам.

В штаб Ивана Антоновича пригласили перед ужином. На столе, как всегда, лежала большая карта, испещренная сине-красными стрелами, кружками, пунктирами и жирными линиями предполагаемых передовых. Возле каждого кружочка, прямоугольника наименование частей Южфронта и противостоящих им соединений белых армий. Буденный в который раз убеждал своих начдивов, что только неожиданность решит успех операции.

— Чтобы обеспечить такую внезапность, нужны сведения не с потолка, а самые реальные, — говорил он, обращаясь к начальнику штаба армии. — А ты пользуешься данными недельной давности. Не-дель-ной!

— Ну что могло произойти за неделю? — вяло оправдывался начальник штаба. — Они как сайгаки скачут сейчас по степи. А мы тут сидим, гадаем на кофейной гуще. Я вас не узнаю, Семен Михайлович.

— Он меня не узнает! — хлопнул ладонями по галифе Буденный. — Скажи ему, Климент Ефремович.

Ворошилов наклонился над картой, будто видел ее впервые, долго и пристально изучал топографические знаки.

— Прав Семен Михайлович, — спокойно заговорил он. — Сведения недельной давности нас не могут удовлетворить. — Присел на край стула, пригласил остальных придвинуться ближе и тихо сказал: — Прав командарм, когда требует досконального знания обстановки. Мало нам Батайска и Егорлыкской?

Штабные и командиры промолчали.

— Теперь, — продолжил Ворошилов, — когда мы стоим накануне нашей полной и окончательной победы над Деникиным, мы не можем надеяться на авось. Сейчас успех дела будет зависеть не только от командиров, но и от каждого бойца. Чтобы боец мог действовать успешно, мы должны вооружить его как политическим сознанием, так и военным искусством.

Дундич, слушая Ворошилова, никак не мог понять, почему он говорит так долго и сердито. Можно подумать, что красноармейцы не очень сознательны и бьются с врагом лишь благодаря приказам. Но это же не так. Взять хотя бы дивизион для особых поручений. Что ни воин, то орел! А то, что воевали иногда по принципу «Даешь!», так это же не от хорошей жизни. Когда там было вести глубокую разведку?

— Чтобы еще выше поднять моральный дух наших чудо-богатырей, — четко и торжественно звучал голос Климента Ефремовича, — укрепить в их сердцах неудержимый наступательный порыв, Реввоенсовет республики принял решение — и наперед скажу, что оно целиком и полностью одобрено ВЦИКом, — о награждении лучших бойцов и командиров Конармии высшим знаком отличия — боевым орденом Красного Знамени…

Сообщение было встречено гулом. Ворошилов поднял руку. В наступившей тишине вновь зазвучал его голос:

— Сегодня получена телеграмма. Для вручения орденов и других ценных подарков к нам выехал чрезвычайный комиссар товарищ Орджоникидзе.

Снова разноголосица заполнила комнату. Зашелестели газеты, защелкали портсигары. Синеватые дымки потянулись к потолку.

— Награды мы вручим перед наступлением. А в оставшиеся дни необходимо провести глубокую разведку, — закончил выступление Ворошилов и поднялся. — Вопросы есть?

— Есть, — встал перед ним Дундич. — Когда можно выходить?

— Ты завтра выйдешь, сынок, — сказал Буденный, опережая Ворошилова. — Со своими орлами отправишься в Новочеркасск. Встретишь Орджоникидзе со специальным поездом.

Дундич вскинул большие глаза на командарма: опять тот отстраняет его от любимого дела, все жалеет, бережет. Доктор бережет — курить категорически запретил, жена бережет — даже по праздникам рюмку не поднесет, а если где у друзей перепадет, то Марийка обещает с жалобой пойти не только к лекарю, но добраться до самого Ворошилова. Вот и получается, что его как несмышленого ребенка со всех сторон оберегают.

Ничего не сказал Дундич командарму, но, когда все разошлись, напомнил Буденному:

— Я у тебя для особых поручений.

— А это и есть самое особое поручение, — жестко ответил Семен Михайлович. — И не канючь! Думаешь, не знаю, что ходишь с перевязанным боком. Все знаю. Снимешь повязку, тогда хоть к черту на рога пошлю. Вот так-то, брат.

Разоблаченный Дундич пристыженно опустил глаза. Кто мог донести командарму, что в последней операции под Егорлыкской шальная нуля поцарапала правый бок? Рана совсем пустяковая. Вгорячах даже не почувствовал боли. Лишь когда теплая струйка скатилась к коленке и ушла в сапог — догадался, что ранен. И Лида, точно почуяла беду, оказалась рядом. Можно сказать, силой затащила его в первую хату, перебинтовала и велела немедленно отправляться в лазарет. Иван благодарно улыбнулся своей давней пленнице и взял слово с нее, что рана, бинты и этот разговор останутся между ними. «Обещала ведь! — с досадой отметил про себя Дундич. — А может, Мария? Не Буденному, конечно, а его Надежде, которая как нянька ухаживает за нею с декабря, когда на станции Сватово ее свалил брюшной тиф».

— Гадай теперь, гадай, — насмешливо сказал командарм, глядя в смущенное, задумчивое лицо Ивана. — Как будто я сам без глаз. Не вижу, как ты руку волочишь к папахе.

Вдруг расслабившись, Буденный мечтательно, по-родительски, заговорил:

— Думка у меня, браток, есть. Хочу я вручить высшую награду Советской республики тебе живому, а не возложить ее на крышку гроба. А в боях-походах мы еще не раз побываем, потому как на наш с тобой век всяческой контры хватит.

…Утро выдалось как по заказу. Солнце пробило пелену туч, а ветер отогнал их к займищу. Гремели оркестры, дробь подков. К главной улице города — Садовой — стекались полки Конармии. Недалеко от собора соорудили просторную деревянную трибуну. Перед ней выстраивались поэскадронно. Немного отдохнувшие, посвежевшие, отогретые бойцы занимали места с шутками, перекличками, с лихими песнями.

Дивизион Дундича выстроился прямо перед трибуной. Лично он никому ничего не говорил о беседе с Буденным, но Петр Негош, потирая ладони, крякал, будто уже опрокинул стакан первача. Бойцы дивизиона также загадочно поглядывали на своего командира. А когда на трибуну поднялся командный состав и над площадью стала устаиваться тишина, Негош с деланным ужасом посмотрел на новый полушубок Дундича и спросил:

— Где же дырка?

Иван Антонович смутился, досадливо отмахнулся от надоедливого земляка, но про себя подумал: зря не проколол, теперь не привинтят орден, а отдадут в руки, и никто не увидит, как будет сверкать на груди командира награда его разведчикам.

Между Буденным и Щаденко встал низкорослый, но широкий в плечах, круглолицый грузин, которого Дундич сопровождал от Новочеркасска. Это был посланец Москвы Григорий Константинович Орджоникидзе, которого товарищи в поезде называли Серго. Орджоникидзе снял островерхий шлем, и ветерок сразу приподнял над его большим лбом смоляную прядь.

Но первым речь держал Щаденко.

Обращаясь к эскадронам, он сказал:

— Товарищи бойцы, командиры и политработники героической Первой Конной! Товарищи трудящиеся славного города Ростова! Сегодня мы с вами собрались на этой главной улице, чтобы воздать должное нашим славным героям, чудо-богатырям, водрузившим красное знамя свободы над Воронежем, Донбассом и колыбелью казачьей контрреволюции Ростовом-на-Дону.

Ликующее «Ура!» утопило все городские шумы, рванулось в тесноту прилегающих к площади улиц.

— Слово для приветствия и вручения наград предоставляется члену Реввоенсовета фронта товарищу Григорию Константиновичу Орджоникидзе.

Новая волна ликования прокатилась над городом.

Орджоникизде говорил, слегка покачиваясь, изредка выбрасывая сильный кулак, когда хотел подчеркнуть значимость своих слов.

— Отмечая боевые заслуги Первой Конной, — звенел, набирал силу голос Орджоникидзе, — Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет и Реввоенсовет республики сегодня вручают особо отличившимся полкам и бригадам свои Красные знамена. ВЦИК и Реввоенсовет уверены, что эти знамена будут с честью пронесены вами через все бои до окончательного разгрома Деникина, до полной победы над мировой контрреволюцией!

С небывалой силой площадь взорвалась восторгом. Дундич не слышал своего голоса в этом мощном многоголосье. Но от собственного крика вздрагивала и радостно замирала душа.

Выкликаемые Буденным, один за другим поднимались на трибуну командиры полков. Бережно и вместе с тем твердо сжимали холодное древко знамени, вскидывали его над головой, целовали кумачовый бархат и клялись…

Начали награждать героев.

Буденный и Щаденко попеременно называли фамилии, а Орджоникидзе передавал в руки отличившихся ордена вместе с маленькой книжицей. Вот и дошли до буквы «Д». Иван Антонович, оправив портупею, напрягся. Его движения не ускользнули от подчиненных. Они ласково переглянулись. И вот наконец Щаденко прочитал:

— «Товарищ Дундич Иван Антонович, состоя в рядах Красной Армии с момента ее зарождения, являл собой пример беззаветного мужества и героизма, верности и преданности великому делу русской революции, принимал активное участие в боях и, будучи неоднократно раненным, не покидал строя, чем воодушевлял красноармейцев на подвиг. Учитывая исключительные заслуги, Реввоенсовет на своем заседании от 28 февраля 1920 года постановил: наградить командира дивизиона для особых поручений при командарме Дундича Ивана Антоновича высшим знаком воинского отличия — орденом Красного Знамени…»

Сколько позже ни силился Дундич вспомнить момент церемонии, но так и не смог. Словно влили в него кружку доброй старой сливовицы, и затуманила она не только очи, но и память. Гул над площадью стоял неимоверный, будто грохотали все барабаны и литавры, будто гудела медь всех оркестров, будто залпами била целая батарея.

Смутно помнил, как обнимали и целовали его друзья-товарищи, как что-то отвечал на поздравления, но на всю жизнь запомнил, как встретила его Мария. Едва встав с постели после болезни, она прижалась исхудалым лицом к его угластому подбородку, к его обветренным щекам, к горячим от волнения губам и, захлебываясь от радостных слез, говорила:

— Ваня, какое счастье! Тебе первому из всех интернационалистов…

Мария где-то нашла кусок бархата яркого клубничного цвета, вырезала кружок и, проколов в нем дырку, привинтила орден к френчу мужа.

— Расскажи, как там было, — тормошила она Ивана.

— Ну, назвали Дундич… Слез с коня, пошел. Вручили.

— Просто вручили, и все?

— Нет. Говорили.

— Что говорили?

— Ну, все говорили.

— А потом?

— Обнимали, целовали.

— Как я? — лукавинка промелькнула в ее темных глазах.

— Нет, — откровенно признался он. — Ты лучше.

— А потом что было?

— Фотографировали… Сперва всех, а после каждого… Скоро подарю тебе…

Полюбовавшись орденом на френче, Дундич резонно заметил:

— Летом буду носить здесь, а теперь привинтим на полушубок. Пусть все видят. Как будто он у всех есть. Дали одному, а заслужил весь дивизион.

Верьте в мечту товарищи!

Еще четверть часа назад он вместе с делегатами и гостями Девятого съезда российских коммунистов нещадно хлопал в ладоши, приветствуя великого вождя революции и мирового пролетариата, а теперь всласть дышит весенним прозрачным воздухом, будто впервые открывая для себя мир. Например, такого количества скворцов, обыкновенных черных скворцов с ярким металлическим блеском на крыльях, голове, спине он не видел давно. Может, не замечал прежде, не обращал внимания? А может, на самом деле птицы прятались где-то в теплых краях и вот теперь, почуяв мировую весну, поверив в нее, слетелись со всех концов света, чтобы держать совет, как жить дальше? Вот и пролетарии всего мира присылают в Москву своих представителей. Не золото везут обратно, не вагоны с оружием, не эшелоны добра отгружают. Нет этого ничего у молодой Советской республики. Не может она сегодня поделиться с братьями и куском хлеба. Только идеи, только мысли шлет Москва за кордоны. Но какие! Они страшнее пушек, танков, аэропланов, которыми так щедро снабжает Антанта всех, кто идет против Советов. Потому что это идеи о неизбежности победы труда над капиталом на всей земле.

Вот какие чувства обуревали Дундича, пока он смотрел, как скворцы с упоением чистят перья, громко перекликаются, легко поднимаются над башнями Кремля, над куполами его церквей и соборов. Их маковки снова напомнили ему о родной деревеньке, отчем крове и матери, с ее всепонимающим и всепрощающим взглядом. Как-то они там, доведется ли встретиться? Ведь не известно, когда закончится эта гражданская. Да и будет ли она последней в его жизни?

Задумчивость Ивана Антоновича прервал Сердич:

— Иво, время… Тебе пора идти.

— Почему только мне? И тебе тоже. Разве ты не хочешь увидеть Ленина поближе, Данило?

— Я?.. В группе Буденного одни орденоносцы. Ты же знаешь, Семен Михайлович любит преподносить своих орлов по высшему разряду. А у меня…

— Не ерунди. Чем ты виноват, что тебя послали учиться в Академию? Вернешься в армию — получишь орден. Не так?

— Так-то так…

Дундич обнял друга:

— В общем, я договорился с Буденным. Говорю, дескать, и первоконники грызут генштабовскую науку. Ленин оценит.

— Ну, а командарм?

— Сказал: «Нехай будет для круглого счета, хитрюга». Идем!

По парадной дворцовой лестнице, на марше которой уже ждал их Буденный с группой, они поднялись в небольшой холл, откуда направились в длинный полутемный коридор, запруженный народом. Дым, гомон, толкотня. Все обычно и буднично. Дундич, боясь отстать, потеряться в этой кутерьме, вцепился в рукав гимнастерки командарма.

До сегодняшнего дня, даже до этой вот самой минуты Иван Антонович мало надеялся на тот счастливый случай, который сведет его с глазу на глаз с таким человеком, как Ленин, не верил, что будет иметь возможность сказать ему лично… Но что? Ведь никто не имеет права пустой болтовней отнимать у вождя мирового пролетариата драгоценные минуты. Хотя, рассказывают, он даже пьет чай с мужиками из деревни, не говоря уже о курсантах, которые несут охрану его кабинета и квартиры. Это скорее байка, но приятная. Где, когда, при какой власти царь или премьер-министр вместе с мужиком чаи распивал? Видимо, и понимая, что у Ленина столько дел и забот, тысячи людей не просто хотят, а жаждут встречи с ним.

Дундич едва заметно подталкивал Буденного. Нетерпение его возрастало, когда командарм, отвечая на чье-то приветствие, останавливался, интересовался жизнью, здоровьем встречного. Дундичу казалось, что именно в это время кто-то опередит их куда-нибудь уведет Ленина.

— Ну, что ты, братец, меня все толкаешь? — вышел из себя командарм, когда Дундич особенно настойчиво попытался продвинуть его вперед. — Успеем. Товарищ Ленин — человек дисциплинированный. В отличие от некоторых, — глаза Буденного сузились в насмешке. — На бронепоезде никуда не уедет, — напомнил он давнюю историю. — Ты же понял, браток, почему мы победили контру? Потому, что у нас железная дисциплина сверху донизу, — повторил он слова Владимира Ильича из доклада съезду.

— Понял, понял, — нетерпеливо заверил Дундич. — Ну, а вдруг…

— Никаких «вдруг», — сказал как отрубил Семен Михайлович но двинулся вперед быстрее, чем шел до сих нор.

Шедший следом Ворошилов улыбался.

Перед высокой белой, с позолоченной лепниной дверью конармейцев остановил курсант с винтовкой:

— Прошу подождать. Сейчас явится начальник караула.

Дундич заметил, как моментально лицо командарма из добродушного сделалось жестким, словно встал на пути прославленного полководца не кремлевский курсант, а, по меньшей мере, ординарец генерала Мамонтова.

— Товарищ Ленин нас ждет. Я Буденный.

— Я знаю, товарищ Буденный, — ответил с почтением курсант, — но велено о вас доложить.

Курсант открыл дверь и кого-то попросил:

— Позовите товарища Петрова. Скажите, сам Буденный ожидает.

Буквально через минуту явился начальник караула, взглянул на часы и жестом пригласил за собой.

Миновав небольшую залу, они оказались снова в каком-то коридоре, но уже тихом и безлюдном.

— Не советую вам, товарищи, упоминать о юбилее, — смущенным говорком прошелестел сопровождающий. — Очень сердится…

Через восемнадцать дней Владимиру Ильичу исполнялось пятьдесят лет. Многие делегации съезда предлагали скромно, но торжественно отметить эту дату на специальном заседании: посланцы с мест от имени всей партии хотели выразить вождю огромную любовь и признательность.

Буденный опять было вспылил: не жаловал он непрошеных советчиков. Но тут они увидели Ленина. Он сидел на диване, по-детски подвернув под себя ногу, и быстро писал в блокноте, положенном на колено. Эта домашняя поза, никак не рассчитанная на внешний эффект, вызвала жаркую волну в груди Дундича: Ленин, показалось ему, нуждался в защите — человеку, так погруженно думающему обо всех, не хватает времени подумать о себе.

Начальник караула поднял предостерегающе руку и подошел к дивану:

— Владимир Ильич… Привел.

Ленин вскинул голову, порывисто встал, засовывая блокнот в карман черного двубортного пиджака, и шагнул навстречу.

— Очень рад вас видеть, дорогие товарищи, — обращаясь ко всем, протянул он руку Ворошилову и Буденному. — Мне доложили, что добрались вы благополучно, устроились нормально. Но я хочу знать от вас, Семен Михайлович, как на самом деле обстоят дела.

— Да слава богу, — не раздумывая и сильно волнуясь, ответил Буденный.

— «Слава богу»? — склонил голову к плечу Ленин. — По-русски это значит — хорошо?

— Извините, Владимир Ильич. Это я так, сгоряча… — начал оправдываться командарм.

— Так, батенька, значит, «слава богу»? — и негромко, но довольно звонко засмеялся.

И эта закавыка с богом, и этот смех сняли то неизбежное напряжение, которое ощущалось при первых минутах встречи.

Дундич, приблизившись к дивану, остался за плечом Буденного.

Он старался не только не двигаться, но и притаенней дышать, чтобы не пропустить ничего из того, что здесь произойдет.

Владимир Ильич сказал, что они — почетные гости съезда, потому что главные герои разгрома Деникина. Передышка досталась республике недешево. Велики ли потери в Конармии?

— Больше косит тиф, — после некоторой паузы ответил Ворошилов. В полукольце командиров молчаливо одобрили такой ответ.

И Ленин оценил уклончивость комиссара армии.

— Значит, много. — Из глаз Ленина исчезло недавнее тепло, губы искривила горькая усмешка. — Или вши победят социализм, или социализм победит вшей — так стоит сегодня вопрос. В городе и деревне жертвы сыпняка огромны. Новый враг не божье наказание за грехи большевиков. Он следствие: недостатка продовольствия, недостатка топлива, которые усугубляются транспортной разрухой. Вы сражались на Украине и Кубани. Мешочники и спекулянты вам досаждали?

— С каждым эшелоном… Гроздьями висят…

— Это означает, что война переменила фронт и формы. Антанта теперь взяла в союзники наши нехватки. Она хочет спекуляцию сделать интернациональной. Хочет наше хозяйственное строительство превратить в мирное разложение Советской власти…

«Ну что же все-таки в нем такого необыкновенного, что притягивает миллионы людей?» — думал Дундич, вглядываясь в лицо Владимира Ильича. Сеточка морщинок возле глаз, по обе стороны клиновидной рыжеватой бородки то и дело возникали и исчезали на щеках ямки. И над этим, в общем-то обычным, лицом пожилого, дьявольски усталого человека необыкновенно рельефно нависал выпуклый гладкий лоб. Казалось, именно он, этот высокий лоб, придавал всему лицу, даже всему облику вождя то выражение величайшей мудрости, проницательности, человечности, о которой Дундич, как и все конармейцы, был премного наслышан. А потом он обратил внимание, что глаза Ленина, постоянно излучающие искорки то веселого вдохновения, то озабоченности, то гнева, когда речь заходила о врагах, делали лицо неописуемо живым, энергичным. И что-то еще, что-то еще…

— Вы слышали отчет ЦК? — спросил Ленин. Не все гости ответили утвердительно, потому что не все успели в Москву к открытию съезда. — Сейчас все внимание партии сосредоточивается на вопросах трудовой дисциплины, которая есть гвоздь всего хозяйственного строительства социализма, и глубже — основа нашего понимания диктатуры пролетариата. Вы люди военные, и мне с вами на эту тему говорить легко. Вы понимаете, что дисциплина, пока не станет сознательной, пока не имеет в фундаменте своем преданности делу, связана с принуждением. И большевики не боятся криков и воплей буржуазной демократии, которая носится со словами «свобода» и «равенство», не желая признать, что свобода для грабежа рабочих, равенство сытого с голодным суть преступления против трудящихся. Разве возможно было вам в бою допустить свободу невыполнения приказа или свободу дезертирства? Почему же сейчас мы должны дать свободу шкурникам и саботажникам терпеть равенство бездельника с тружеником?

— К стенке тунеядцев ставить! — сказал кто-то из командиров.

И Дундич был целиком «за», вспомнив свой, не очень удачный теоретический диспут с бандитом-анархистом. («Личность свободна? Все равны?» — давил демагогией Жмуренко. А он «мекал»…) Теперь-то он знает, что свободен лишь тот, кто жертвует собой на благо других.

— К стенке? То есть расстреливать? — Ленин с прищуром повернулся на голос. — Мы боремся со спекулянтами и прямыми вредителями. Но победить в хозяйственных задачах так, как в военных, нельзя. Победить кавалерийским наскоком нельзя. Тут нужна длительная работа, работа на десятилетия, по единому плану. Мы два года создавали боеспособную армию. А сейчас нам надо организовать по-новому труд, создать новые формы привлечения к труду, подчинения трудовой дисциплине миллионов производителей. Рабочий класс должен сорганизовать производство так же эффективно, как он сорганизовал Красную Армию, которая совершила чудо. Каждый рабочий должен проникнуться сознанием, что он правит страной. Это задача бескровная, но архитрудная. Самопожертвование в будничной, рутинной обстановке неизмеримо труднее. И тем ценно.

В памяти Дундича всплыли слова юного Коцюбинского, на митинге в лагере для военнопленных, о том, что коммунизм будет построен не сегодня и не завтра. Выходит, неплохо соображал тот безусый главком не только в вопросах войны, но и мира. А может, это ленинская мысль? Юрий услышал ее и передал другим, и слова эти, запав в душу Дундича, учили его воевать бесстрашнее и грознее, чтобы хоть на немного приблизить желанную цель.

— Однако, товарищи, извините за уклончивость, которую я, наверное, перенял у Климента Ефремовича, — Ленин бросил лукавый взгляд на Ворошилова, — но разговор с военными о делах невоенных я затеял неспроста. Чтобы перевести все хозяйство на мирные рельсы, нам нужен прочный мир. А обеспечить его для народа в обстановке, когда империалисты вооружены до зубов и лишь ждут удобного момента, можете только вы, воины Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Владимир Ильич заговорил о том, что если Красная Армия не завершит до весны окончательный разгром деникинских банд, из Крыма непременно выползет барон Врангель, и у Советского правительства нет никакой гарантии, что не навяжут новую войну польские империалисты.

— Хотя мы их предупредили, — очень жестко сказал Владимир Ильич, — что если они сунутся, то получат такой урок, который не забудут никогда! Верно?

— Правильно! Не забудут! — сдержанно загудели конармейцы.

Дундич, кажется, понял, что еще делало Ленина необыкновенным — умение, говоря со всеми, говорить с каждым. Цепкий взгляд его живых карих глаз останавливается на тебе лишь на мгновение, но мгновения эти, стократно повторяясь, создают тот незримый, но прочный мост доверия, по которому убежденность вождя переливается в тебя, становится твоею убежденностью. «Посмотрев в глаза он заглянул в душу», — так в горских сказаниях говорится о провидцах, о людях, которым окружающие верят беззаветно. Вот почему человек, оказавшись в большой группе слушающих вождя, с полным правом мог потом сказать: «Ленин говорил со мной».

Владимир Ильич обвел лица командиров и спросил, может ли Советское правительство и впредь, как всегда до этого, положиться на Конармию.

— Может, — твердо ответил командарм. — Вот вернемся со съезда и потопим врангелевцев в море. Со всеми иностранными помощниками.

— Чем скорее, тем лучше, — коротко откликнулся Ленин и добавил: — Мы готовы заключить мир с любым государством. Но империалисты не могут нам простить Октябрьской революции, которая возвестила начало их краха. И поэтому вместо мирных переговоров готовят новые военные авантюры…

Тут Владимир Ильич посмотрел на дверь, будто за ней стояли те, кто не хочет садиться за стол диалога с Россией. Так показалось Дундичу. На самом же деле до слуха Ленина долетел звонок, зовущий делегатов в зал. Перерыв окончился. Буденный круто повернулся к товарищам:

— Задержали Владимира Ильича. Он с нами и не отдохнул.

— Не беспокойтесь, товарищ Буденный, — не поддержал командарма Ленин. — Беседа с вами для меня была самым лучшим отдыхом.

Прежде чем расстаться, Владимир Ильич попросил Семена Михайловича и Климента Ефремовича подготовить докладную о нуждах Первой Конной. Затем, прощаясь с каждым за руку, он желал товарищам удачи, успехов в ратном деле, выражал надежду на новые встречи. Наконец, Ворошилов представил Сердича и Дундича.

— Вы ведь понимаете, товарищи, — сказал Ленин, — что у нас, в России, война скоро кончится, а у вас, в Сербии, все еще впереди.

И я от души желаю вам скорейшего и благополучного возвращения на родину.

Буденный и Ворошилов как-то неопределенно хмыкнули. Ленин стремительно повернулся к ним:

— Что означают ваши смешки, товарищи?

— Не может Дундич уехать в Сербию, Владимир Ильич, — заметил командарм. — Мы его в прошлом году обвенчали с донской казачкой.

— Ах, вот оно что. — Из прищуренных глаз Ленина брызнули озорные огоньки. — Казачки, говорят, народ боевой и решительный. Не захочет ехать с вами, что тогда?

Дундич, не ожидавший, что разговор вдруг примет подобный оборот, перейдет с проблем государственных к его личным, даже растерялся и не знал, что и как отвечать. Ведь до этого он всерьез не думал, что однажды наступит тишина на всей… ну, если не на всей, то на большей части земли, и им, воинам революционной Красной Армии, будет приказано расседлать коней, сдать оружие на склад и отбыть домой. Домой, значит, в Сербию. Тем более что к тому времени и на его родине наверняка совершится революция и к власти придет трудовой народ. А если вдруг произойдет, как в Венгрии — контра задушит Советскую власть, — тогда он поедет один. Не для того, чтобы гнуть хребтину на буржуев и помещиков, а чтобы создать партизанские отряды и громить вражьи силы. До тех пор, пока отряды не перерастут в регулярную армию, способную уничтожить поработителей.

И он, горячась и сбиваясь на родную речь, так, наконец, и ответил, чем вызвал добрую улыбку вождя. А потом Ленин серьезно сказал:

— И все-таки верьте в свою мечту. — Он бережно коснулся бархата, обрамляющего орден на груди Дундича, и заглянул в глубину его широко открытых глаз. — Ведь мы боремся не только за интересы русского трудящегося люда, но и за интересы пролетариата всего мира. Рабочие всех стран смотрят на нас с надеждой, и мы не обманем этих надежд. Вы верите в это, дорогой товарищ?

— Верю! — подтянулся Дундич.

— Потому и дерется как лев, — поддержал его Ворошилов.

За дверью прозвенел второй звонок. Гости, оглядываясь, потянулись к выходу. А Владимир Ильич, приветливо помахивая рукою негромко говорил:

— Мы очень рассчитываем на вас, товарищи.

И точно эхо многотысячного, единого в своем порыве голоса всех конармейцев, прозвучало заверение Буденного:

— Не подведем, Владимир Ильич!

…Когда повестка дня съезда была исчерпана, делегаты проголосовали за предложение провести заседание, посвященное чествованию Владимира Ильича. Проголосовали, несмотря на возражение юбиляра. Ленин, очевидно, настолько неловко чувствовал себя в роли получающего по заслугам, что после выступления второго оратора покинул зал. Для Дундича это был незабываемый урок скромности.

В нем еще долго звучали слова ленинской заключительной речи: «В этой работе организации, в которой мы, русские, были слабее других, в этой работе самодисциплины, в этой работе умения отбрасывать постороннее и добиваться главного, ничего быстро не сделаешь, и в этой области сбора хлеба, ремонта транспорта, восстановления хозяйства, которое двигается только вершок за вершком, где подготовляется почва и делается малое, но прочное, — в этой работе на нас смотрят рабочие всех стран, ожидая наших новых побед!»

«Вы верите в это, дорогой товарищ?» — слышал дальше Дундич родной картавящий голос. И мысленно повторял, как клятву: «Верю!»

Рассвет на взморье

С каменистого крутояра открывалась такая ширь, что никаких глаз не хватало окинуть ее разом.

Вчера вечером, когда вслед за стремительно отступавшим корпусом Султан Гирея красные ворвались в этот приморский городок, Дундич не доскакал до причала, откуда, укрываясь дымовой завесой, отчалили последние пароходы с деникинцами. Смертельно усталый — давало знать недавнее ранение — он едва добрался до домика, приготовленного им с Марией заботливым ординарцем, и заснул, лишь прислонив голову к подушке. И так же неожиданно проснулся, словно что-то тугое ударило в уши. Первой мыслью было: неужели бой? Резко вскинул голову. Выстрелов не слышно, но что-то, напоминающее дальние раскаты грома или батарей, било в перепонки. Взглянул на спокойное лицо жены. Неужели не слышит? Позавидовал. Подпер голову рукой.

«У-у-ух!» — доносилось снизу, из-под обрыва.

Затем наступила короткая тишина и снова:

«У-у-ух!»

И тут осенило: море!

Да, видно, забыл Иван, как рокотало оно под боком целых две недели, пока добирался к дядьке в Америку. Только там, на пароходе, этому неумолчному грохоту сопутствовала постоянная качка, она муторила душу, выдавливала из орбит глаза, вырывала из горла стон. Такой же немилосердной была и обратная дорога. Шесть лет минуло с той поры. Шесть лет. А как всполошило память!

Правда, с морем он встречался и совсем недавно, в Одессе. Но почему-то там не слышал шума прибоя. Должно быть, заглушали его разрывы снарядов и дробная скороговорка пулеметов.

И вдруг смертельно, как в минуты короткой передышки, захотелось курить. Осторожно спустился с кровати. Мария привычно протянула руку, желая обнять мужа, но ладонь уперлась в теплую наволочку. Он успокоительно погладил ее по голове, по коротким, после тифа, волосам.

Она тут же открыла глаза.

— Что это? — смятенно спросила, остановив зрачки на окне.

Он хитровато улыбнулся.

— Угадай.

Видя перед собой его спокойное лицо, она все же тревожно спросила:

— Неужели кадеты возвращаются?

С того света обратной дороги нет, — тихо сказал Иван.

— А те, которые уплыли?

— Они не вернутся, — заверил Иван. — Мы их будем догонять и догоним, милая моя Марийка. Теперь скоро.

— А что же это там? — приподнялась она.

— Угадай.

Нет. Она не могла угадать. Ведь она никогда не слышала моря.

— Море, — выдохнул он. — Оно всегда шумит…

Мария прислушалась и прочла Пушкина…

И долго, долго помнить буду

Твой гул в вечерние часы.

Несомненно, эти строки поэт читал, стоя перед бунтующей стихией. Но она-то не прощается, а только встречается с морем. И тут нужны другие слова. А может, слов не надо, а стоит накинуть сарафан, кацавейку, натянуть яловые сапожки да бежать к синему морю-океану, куда столько месяцев рвалась буденовская конница. Рвалась потому, что все знали: не за что будет белякам уцепиться на берегу. Значит, кончится поход, завершится война. И вернутся они с милым да суженым в родной Колдаиров, брякнутся в ноги отцу-матери, попросят родительского благословения да заживут так дружно и любо, что весь Дон будет завидовать счастливой паре.

— Ой, Ванюша! — припала она горячим лицом к груди мужа. — Это же конец! Нашим мукам, разлукам конец. Нашему счастью начало.

Ее слова взволновали, потому что он сам только что думал приблизительно так. Он прижал ее худенькие плечи к себе и, задыхаясь от радости, бормотал:

— Лада моя, ладушка. Скоро не будет у тебя этих косточек, этих тоненьких пальчиков, этих маленьких волос. Будешь ты такая, как прежде. Самая красивая.

Мария расцепила руки и отвердевшим голосом спросила:

— А теперь кто же самая красивая? Уж не Лидка ли рыжая?

— Нет, нет, — горячо отверг он ее напрасные подозрения, ты и теперь самая, самая… Но я хочу, чтобы ты была еще лучше, чтобы твои не сказали, что я тебя заморил…

— А у самого что осталось, Ванюша, — пьяная от его слов, не спросила, а утвердительно сказала Мария. Кости да кожа. Живого места на теле не найдешь. Рубцы да шрамы. И никакое мясо их не затянет.

— И не надо, — вдруг согласился Дундич и, глядя в омуты зрачков, как во что-то очень далекое, попросил: — Детей надо. Сынов. Рубцы и шрамы покажу им. Гордиться станут.

— Теперь уж скоро, должно. Как шашку скинешь, — ответила Мария, точно ей было не девятнадцать, а далеко за тридцать.

Он нередко удивлялся ее житейской мудрости, унаследованной от тихой матери и предприимчивого отца. Другие в ее возрасте живут, не оглядываясь и вперед не загадывая. Взять ту же Лидку. Сколько раз, заколдованно глядя на него, без стеснения просила подарить ей сына. И уверяла, что обличьем будет казачонок в мать, а смелостью, лихостью — в отца. У Марии же наоборот — он просит, а она чего-то выжидает, о чем-то тревожится. Да как не тревожиться. Не завороженный он ни от шашки, ни от пули. Правда, говорят, что в рубашке родился, да уж больно непрочная рубашка. Считай, с декабря семнадцатого и по сей день — двадцать ранений.

Прошлепал босыми ногами к окну. Присел на табуретку. В один миг скрутил цигарку. С шипеньем и треском разгорелась махорка. Захватывающая дух острота, вроде холодной воды, остудила нутряной ныл.

Мария лежала притихшая, вся обращенная к морю. И лишь когда он бросил окурок в форточку, она поднялась.

— Пойдем к морю? — смиренно попросила мужа.

И вот они стоят на каменистом крутояре. Молча прижались друг к другу. Смотрят вдаль. Слушают утреннюю побудку моря. А ветер, будто скульптор, ощупывает их, прикасается плотно, забирается в каждую складку одежды. Кажется, лепит их фигуры на века.

Они смотрят на черное, с белыми пересветами раздолье, и каждый видит за его кромкой свое. Он — гористую Далмацию, крохотную деревеньку, красная черепица которой теперь утонула в кипени сплошных вишенников. Она — родное Придонье с лугами в размоинах, с пшеничными нивами…

Разные думы, но в одном сходятся: оба прикидывают, как скоро они увидят въяве отчий край. Наконец, Дундич тяжело вздохнул и признался:

— Не скоро, видно, шашку сниму.

— Почему же, Ванюша?

— В Крыму еще Врангель сидит, а после двинемся мы с Данилой Сердичем в родную Сербию. Сбросим в Адриатическое море собственных буржуев и помещиков. А уж тогда, если не позовут нас на помощь пролетарии других стран, тогда уж повешу я свою дорогую шашечку на ковер, на самое почетное место, и возьмусь за машину, которая вместо лошади землю пахать будет.

Не чувствовал, что ли, Иван, что своим рассказом-мечтой убивает в Марийке всякую надежду на скорое свидание с Колдаировом, на родительское благословение? Мария медленно, постепенно, как пароход от пристани, отходила от мужа, стоящего уже не на каменистом крымском взвозе, а где-нибудь на остроребрых береговых скалах Адриатики, где волны, как ковыли, не меняют цвета гребней, оставаясь вечно седыми.

И все, о чем мечталось потаенно и открыто всего несколько минут до рассветного часа, было разрушено безжалостными, как прибой, словами Дундича. Особенной болью кольнуло признание Ивана о том, что не на Дон рвется он после Крыма, а в далекую Сербию. А там один бог ведает, куда вдруг позовут товарищи пролетарии из других стран.

Когда Дундич оторвался от своих мыслей, увидел Марию поодаль от себя, зябко кутающуюся в шаль, сиротливо притулившуюся к глинобитному торцу невзрачной хибары. Подставляя лицо первым лучам солнца, пошел к ней. Положил руки на плечи, глянул виновато и преданно в ее грустные глаза, сказал:

— Ты прости меня, непутевого. Но мое счастье настанет, когда всем будет хорошо.

Мария и ждала и не ждала иного. Она слишком хорошо узнала за эти месяцы своего суженого. И если бы он сейчас сказал что то другое, она растерялась бы, не знала, что делать, как вести себя Но Дундич не изменил себе, и она покорно прижалась к нему.

Море, кажется, менее гулко рокотало внизу, не гремело в ушах. Наверное, так и было, если оба они услышали торопливую дробь кованых сапог по каменным ступенькам. Дундич посмотрел вверх и увидел ординарца. Шпитальный, придерживая шашку, бежал вниз. Заметив Дундича, крикнул:

— Товарищ командир. В штаб кличут.

— Не знаешь — зачем?

— Потребовал пан Пилсудский всю Украину по самый Днепр присоединить к Польше, — словами кого-то из штабных ответил Шпитальный. — А наши показали ему, — зыркнул на Марию, выразительно кашлянул, — это самое, фигуру…

— Вот глупый, — раздосадованно сказал Дундич. — Не послушал товарища Ленина. Ведь он всех панов предупредил: не лезьте, получите такой урок, что не забудете его никогда… — в его памяти тотчас всплыла недавняя поездка в Москву. — Скажи, сейчас буду.

Когда ординарец скрылся, повернулся к Марии, тихо сказал:

— Сама видишь, не могу шашку снять.

— Вижу, — со вздохом согласилась Мария и в первый раз за утро улыбнулась.

Они медленно поднимались в гору, а море посылало им вслед вечный, долго живучий потом в памяти гул.

Трудная минута

Весной двадцатого года Первая Конная была брошена на запад.

Частые дожди раскиселили степные дороги. Было трудно двигаться вперед.

Когда подходили к Гуляй Полю, Семен Михайлович приказал Дундичу отправиться в разведку и из каждого пункта присылать нарочного с донесением.

В отряде было тридцать бойцов. Все под стать своему командиру: храбрые, находчивые. Кони у них резвые и выносливые.

В ту пору по лесам и степям скрывались не только разбитые белогвардейские части, но также банды «зеленых» и петлюровцев, «желтых» и махновцев.

Заехав в прилесок, где молодая зелень закрывала коней и всадников, разведчики из-за кустов стали пристально просматривать дорогу. Никого.

Еще продвинулись на километр, наткнулись на небольшой хуторок. Бойцы проверили — ничего опасного. Дундич приказал связному скакать к Буденному и доложить, что армия может идти вперед. Другого бойца оставил в хуторе готовить квартиры.

Вечером отряд разведчиков добрался еще до одного хутора. Дундич послал и отсюда бойца с пакетом в штаб, а сам решил двигаться дальше.

Только выехал за ворота, а хуторские ребятишки тут как тут. Смотрят с удивлением на его кумачовый бант, на котором сверкает боевой орден. Восхищаются его конем, саблей в черных ножнах с серебряной чеканкой. Посмотрел Дундич на них, и его усталое лицо просветлело. Очень уж он любил детей и при случае непременно катал кого-нибудь из мальчишек на своем коне.

Дундич наклонился к одному, хотел было посадить его к себе в седло, но ребята вдруг загалдели:

— Не надо его, дядя! Не надо!

— Почему? — удивился командир.

— Он с махновцами на тачанке, катался, — объяснил ему карапуз в больших чоботах.

— Тогда ты садись, хлопчик, — весело скомандовал Дундич, беря его за протянутую руку.

Счастливый и гордый, уселся впереди него мальчишка. Отъехав недалеко от двора, Дундич спросил:

— Тебя как звать?

— Митькой.

— А давно у вас махновцы были?

— Не… Когда бабку Лукерью хоронили. И сегодня хотели приехать, велели самогон гнать, гусей жарить… Злющие они, страсть! А самый вредный — одноглазый Петька Чернобровый. Он нагайкой огрел меня. И обещал еще выпороть. За то, что я ихнему пулемету дуло глиной заткнул.

— Ты — красота, Митька! Но теперь не бойся, не придут они, — сказал Дундич, прижимая хлопца к груди. — Встанем за околицей и не пустим. А сейчас, друже, — домой.

Но мальчик не хотел слезать с коня.

— И я с вами, — умолял он Дундича.

— Нет, нет, — решительно сказал командир. — Слушай приказ: марш до хаты! — И он опустил хлопца на землю.

Было уже совсем темно, когда буденовцы выехали на большой степной шлях. За день лошади устали, да и бойцы притомились, Ехали осторожно, медленно. Мешали дорожная грязь и дегтярная тьма: в двух шагах ничего не видно. «Так легко и на засаду напороться», — подумал Дундич и увидел впереди огонек, вроде кто-то прикуривает. Только он предупредил бойцов об опасности, как сосем рядом услышал голос:

— Кто такие?

В тот же момент Дундич увидел перед собой дуло пистолета и белую повязку на едва различимом лице.

«Махновцы», — молнией пронеслось в голове. Нет, не уйти от них на измученных конях его маленькому отряду! И в то же мгновение возник смелый план.

— Убери пушку, Чернобровый, — властно потребовал Дундич. — Своих, Петро, не угадываешь?

Как только одноглазый опустил руку, Дундич выстрелил в него и громко скомандовал:

— Полк, огонь!

Тотчас справа и слева раздались ружейные выстрелы.

— Засада! — закричали бандиты. — Тикайте, хлопцы!

Пришпорили коней махновцы и — врассыпную. Под одним из них красные убили лошадь. Он вскочил и поднял руки.

Когда остальные махновцы были далеко от хутора, Дундич спросил пленного:

— Это была ваша разведка?

— Ни. Все вийско.

— А сколько сабель?

— Та пятьсот с гаком.

Дундич посмотрел на буденовцев и засмеялся.

— Пацан — красота! Помог в трудную минуту. — Лихо сверкнули карие глаза командира. — Ура Митьке, юному буденовцу!

И бойцы негромко, но дружно крикнули:

— Ура Митьке!

Свадьба

На дальнем бугре мелькнула фигура всадника и тут же исчезла. Это насторожило Дундича. Он твердо знал, что впереди отряда не было красноармейских частей. Иначе для чего бы Буденному посылать разведку. А вот махновцы шкодили. В одном селе спалили хату председателя Совета; в другом разграбили обоз продразверстки, отобранное раздали крестьянам, а бойцов, выпоров шомполами, пустили на все четыре стороны, в третьем распяли на кресте, прибив гвоздями тужурку и сапоги, секретаря комсомольской ячейки.

Командование армии вынуждено было бросить против Махно большие силы. Но хитрый атаман ловко избегал встреч с эскадронами, предпочитая неожиданно появляться в тылу обозов.

— Ну, вражий сын! — свирепел Буденный после каждого доклада о стычках с махновцами. — Попадешься ты мне, оборотень.

И вот теперь, увидев загадочного всадника, Дундич прижал голенищами бока коня и бросил его в бешеный галоп. Выскочил на бугор и застыл в изумлении: навстречу двигалась шумная, процессия из подвод, кибиток и тачанок без пулеметов. Лошади, повозки, люди были украшены рушниками, лентами, лазоревыми цветами. Почти на каждой подводе разухабисто заливалась гармонь, звенели бубенцы. Разбойный свист заглушал слова нестройной песни.

— Свадьба! — сразу определил Николай Казаков.

— Сам вижу, — удивленно произнес командир, а про себя подумал: «Какая, к дьяволу, сейчас может быть свадьба?» Но припомнил свою женитьбу, потеплел лицом. Действительно, любви дела ист ни до войны, ни до смерти. Пришла пора — хоть помирай, а люби. А окончательно умилил Дундича красный флаг, резво трепетавший над цыганской кибиткой.

И вспомнил Иван свадьбы в родном селе. Задолго до венчания на доме невесты отец разваливал дымоходную трубу. И все знали: скоро в этом дворе запахнет жареной бараниной, кукурузными лепешками, скоро не только по усам польется голубой плавац, сладкий дынчач и мягкая сербская ракия… Иногда в Грабоваце можно было наблюдать странное зрелище — стоят пять-шесть домов подряд с разваленными трубами, а хозяевам радость — они гуляют…

Ехавшие впереди легких дрожек два большеусых хохла в свитках и высоких папахах, красные от самогона и весеннего солнца, держали наготове четверти первача. Поравнявшись с Дундичем и осоловело глядя на его кумачовый бант, сразу признали в нем командира. Низко поклонились, вытерли руки о концы расшитых рушников, откуда-то из глубины шаровар достали стаканы, и самогон, плескаясь и булькая, полился через края.

— Родимые, выпейте за здоровье молодых!

Дундич решил было потянуться к стакану, но Николай Казаков, который, сколько помнит Иван Антонович, на дух не принимал сивухи, твердо сказал:

— При деле мы непьющие.

— Я не пьющий, не курящий и на девок не смотрящий, — сказал один шафер другому, и тот от хохота согнулся пополам. Остряк одним духом одолел стакан, хрустнул огурцом. — Знаемо, боитесь, шоб не отравили. Вот дурни! Це ж наш комиссар женится. Снизу доверху дюже красный. Побачьте.

Всадники отвели коней, и Дундич увидел в дрожках каменное курносое лицо длинноволосого жениха, словно вдавленного в сиденье, и дородную молодуху в цветастой кофте и бархатной кацавейке. На высокой черной короне сплетенной косы небрежно болталась пришпиленная фата. Невеста чем-то напоминала Марию, то ли большими наивными глазами, то ли бровями вразлет. И Дундич почему-то искренне пожалел плюгавого мужичка, действительно сверху донизу красного. Красное лицо, обрамленное рыжей густой прической, красный, почти как у Дундича, френч, красные галифе с леями. И в довершение ко всему кумачовый бант на груди.

— Надо бы проверить документики, — сказал Казаков, давно доставший из вместительной деревянной кобуры обыкновенный наган.

Дундич снисходительно засмеялся. Чудак Казачок. Неужели не верит, что это настоящая свадьба? Зачем же формальностями портить людям настроение? И так уже обидели отказом выпить за здоровье молодых. Он глянул на Негоша. Тот не улыбался, пристально изучал седоков на подводах. А там парни и девки, мужики и бабы, сидя и полулежа, обнявшись, продолжали горланить песни и растягивать мехи гармошек.

— Ну, что гам? — вдруг гортанно крикнул жених, обращаясь к своим проводникам.

— Да ось той шпендик требуе документы, — ответил прибауточник, запуская руку в глубокий карман шаровар. После некоторого затруднения извлек помятый листок и протянул Дундичу. — Вот он, треклятый свиток. Що в ем написано, не знаю. Но печатку со звездой бачишь? То-то.

Дундич передал бумагу Казакову. Тот, с трудом разбирая украинские слова, прочитал, что какой-то предукома удостоверяет гражданский брак Панаса Голобородько и Оксаны Грищенко. Заверено личной подписью и фиолетовой печатью.

— Что ж, поздравляем, — сказал Дундич, обращаясь к молодым. Затем спросил у шаферов: — Вы из ближней деревни?

— Из самой ближней.

— Махновцев там нет?

— Были две недели назад. Теперь немае. Кажуть, тот Махно в Гуляй Поле сидить.

— Ну, счастливо вам! — тронул поводья Дундич.

Но один из шаферов снова протянул ему стакан, а жених попросил:

— Добрый человик, выпей за наше счастье. И хлопцы пусть примут.

Негош с готовностью протянул руку к стакану. Четверть пошла по рукам.

— Вот уважили! Вот спасибо! — нетвердо стоя на ногах, благодарил красноармейцев жених. Потом попросил шафера-хохотуна: — Подари им ярку, пусть шашлыком закусят. Гарные хлопцы. — Он толкнул в спину возницу, тот натянул вожжи, и сытые рысаки, гордо вскинув головы, легко покатили дрожки.

С гигиканьем, улюлюканьем, посвистом и звоном пролетела свадьба мимо отряда. Только легкая пыль еще не разбитой дороги осталась висеть в неподвижном воздухе.

Отряд неспешно двинулся дальше. Казаков, который так и не притронулся к угощению, пропустил вперед товарищей, оглянулся и обомлел: миновав лощину, повозки разворачивались широким фронтом. Так поступали сами конники, когда готовили пулеметную атаку.

И чутье не обмануло молодого разведчика. С бугра гулко ударил пулемет.

— Вот так свадьба! — только и успел сказать Казаков.

А Дундич, вскинув кони свечкой, обнажил шашку.

— За мной! — прозвенел, как сабельный удар, его голос.

Заметив решительный разворот отряда, часть бандитов, явно не ожидавших, что красные осмелятся двинуться на пулемет, порезала постромки, вскочила в седла и пустилась наутек, рассыпавшись по целине.

Дундич не выпускал из виду легких дрожек жениха и его охраны.

Выскочив из-за лесистого поворота, отряд уперся в речку, по-весеннему наполненную до краев. Единственный мост был забаррикадирован брошенными повозками. Пока разобрали затор, пока снова вскочили в седла — след банды простыл. Но отпечатки копыт и подков привели всадников в ближайший хутор.

Ожидая, что их здесь встретят бандиты, конармейцы прошли околицей и ворвались на улицу с противоположной стороны. Каково же было их изумление, когда, кроме хуторян, они никого не нашли. Те радостно приветствовали буденовцев и уверяли, что никаких махновцев не видели.

Однако от Дундича и его товарищей не ускользнула любопытная деталь: в некоторых дворах стояли строевые кони с дымящейся шерстью и дико ходящими боками. Но жители в один голос твердили, что кони их, и они только что прискакали на них с поля. Обыскав огороды, погреба и сеновалы, буденовцы никого не обнаружили.

Только во время обыска Дундич почувствовал, как саднит правая нога. Оказывается, в горячке он не заметил, как пуля, разорвав голенище, пробила ногу. Правда, ранение было пустяковое, но все равно неприятно, что пришлось кровью расплачиваться за свою доверчивость.

Кое-как стащили сапог, перевязали рану, И все это делали с беззлобными подначками. Дундич хотел попросить, чтоб не очень-то живописали Буденному их встречу со «свадьбой», но решил, что предупреждением лишь вызовет лишние насмешки.

Вечером, докладывая командарму о происшествии, Дундич, насмехаясь над собой, рассказал и про красный флаг над кибиткой, и про печать со звездой, и про стакан самогона. А когда обрисовал портрет «жениха», Буденный насупился:

— Чует мое сердце, что это был батька. Патлы поповские, нос картошкой, и голос скрипит, как старая осина. Ну точно Махно. И горилкой, говоришь, угостил? — издевался командарм, и сердясь, и жалея Дундича. — И еще зарубку на память оставил. Хорошо, что на ноге, а мог бы и на лбу.

Дундич, опираясь на суковатый дрючок, придвинул перевязанную ногу в тапочке к сапогу и попросил разрешения вновь скакать в тот хутор. Пообещал все перевернуть вверх тормашками, но доставить в штаб Махно.

— Это другие сделают, — все еще сердясь, проговорил Семен Михайлович. — А ты давай аллюр три креста в лазарет. Покажись фельдшеру. Не приведи бог, заражение произойдет. — Видя нетерпеливое движение Дундича, резко закончил: — Кругом марш! И чтоб до полного выздоровления на глаза не показывался.

Через неделю, провожая Дундича с Марией в отпуск в станицу Иловлинскую, уже добродушно напутствовал:

— Свадьбы объезжай стороной. И водку с кем попадя не пей. Потому как ты не просто боец Красной Армии, а герой, отмеченный высшим орденом Советской республики. И веди себя соответственно. Ты же в Конной армии, Вани, в Первой! Четыре дивизии, двадцать четыре полка, девяносто шесть эскадронов. А еще приданная пехота? Ответственность! Тут любой твой поступок зачтут сразу тысячи людей.

— Ну да-а, — в тон командарму протянул Дундич. — Вот в пределах фронта было бы легче.

Буденный уловил иронию, махнул рукой.

— А-а, брось, Ваня. А то, глядишь, дадут мне командовать фронтом, что я тогда тебе скажу? Сошлюсь на все вооруженные силы республики? Нет, брат, в Красной Армии, видать, мы с тобой всегда будем на виду. По высшему разряду…

Последняя атака

Над городом пуржила тополиная метель. Пушинки прибивались к обочинам, к заборам, ложились на карнизы крыш, придавая улицам и строениям прелесть ранней пимы. Изредка под легким ветерком вздрагивали тяжелые кроны вековых тополей. Кажется, ничто и никогда не нарушало этой душной, — сонной тишины маленького украинского городка. Но ведь еще вчера здесь гремели взрывы гранат, строчили пулеметы, в стальном скрежете схлестывались шашки, падали на мостовые, в придорожную лебеду сраженные, а живые, заглушая и взрывы и скрежет, кричали каждый свое, но слышалось только одно бесконечное «а-а-а».

А сегодня он спокойно едет по этой выбитой мостовой и под легкий цокот Мишки думает о том, что вот такой же белесоватый пух стелился под ноги им с Марией, когда он провожал ее в далекий хутор Колдаиров. На крыльце их встретили мать и отец. Рано поседевший, кряжистый, как карагач, казак неспешно спустился со ступенек и протянул руки к дочери, трижды ткнулся густой бородой в изможденное тифом лицо Марии. Потом повернулся к жене и распорядился:

— Чего окаменела, мать? Принимай блудную дочь. Пока мать, всхлипывая, целовала дочь, отец, как дотошный хозяин скотину, разглядывал Дундича. Он не знал, как вести себя с зятем, о лихости которого был наслышан.

Не спешил в объятья тестя и Дундич. Откровенно говоря, не таким представлялся ему Алексей Петрович, хуторской атаман и есаул красновцев. Вспоминая рассказы Петра, Дундич надеялся встретить чуть ли не былинного богатыря со звероватым лицом. А перед ним стоял хоть и крепкий, но уже стареющий человек с большими черными глазами, которые подарил дочери. Не было в тех глазах ни ненависти, ни счастливой искры, рожденной встречей. Была виноватость. Точно такая же, какую видел он в глазах Марии в первый день их знакомства.

— Ну, что же мы стоим посреди база? — как бы опомнившись, заговорил хозяин. — Проходи в дом. — И, подумав, как теперь называть приехавшего, выдавил: — Зятек. Там и погутарим.

Но поговорить толком им не пришлось. Перекусив налегке, молодых отправили в горницу отдыхать.

Вечером старик часто и подолгу задерживался то в коровнике, то в курятнике, то в сарае, тщательно складывая кизяки.

И лишь утром, прощаясь возле калитки, произнес то, что, наверное, хотел сказать при первых минутах:

— Ты не дюже серчай на меня за то, что я немало вашей кровушки пролил… За веру свою воевал. Только ваша вера сильнее оказалась. Ваш верх вышел. Словом, так: спасибо тебе, что с Марией у вас все честь по чести. Возвертайся. Будем друг к дружке притираться… Петру при случае передай: пущай простит отца. Я его давно простил.

При этом разговоре он не находил места своим рукам. Понимал Самарин, что при проводах должен обняться со служивым: ведь не в гости уезжает — на войну. В крайнем случае, хоть поручаться. Ан нет, не хватило духу. Руки его то вскидывались, то зарывались в бороде, то прятались за спину. И чтобы как-то благополучно завершить расставание, старик велел женщинам прощаться, а сам, глядя под ноги, ушел в хлев, будто позвало его туда что-то неотложное.

Две недели минуло с той поры, а Дундич ясно видит перед собой встречу и проводы в хуторе.

Его мысли прервал Буденный, окликнув с балкона двухэтажного каменного особняка:

— Поспеши, Иван Антонович, я ж тебя как господа бога жду.

Уже в комнате, раскуривая козью ножку, Семен Михайлович поинтересовался, как Дундич отвез молодую жену, и, услышав ответ, сразу приступил к делу:

— Тридцать шестой остался без командира. Придется тебе принять полк.

Но Дундич вдруг заупрямился:

— Не могу я командовать полком. Говорю по-русски плохо, писать не умею, читать не умею. Маринка пишет, прошу Петра: читай, пожалуйста. Дорогой Семен Михайлович, дозволь в разведку!

Пуская сизый дым через широкие ноздри, Буденный нетерпеливо проговорил:

— В разведку через неделю пойдешь. А сейчас принимай полк. «Не умею, не умею»! передразнил он своего любимца. — А я умею? По приказали, и командую армией. Знаешь, есть такое слово: надо? — Семен Михайлович придавил указательным пальцем козью ножку и сердито произнес: — Понимаешь, отчаянная твоя голова, надо!

— Понимаю! — подтянулся Дундич.

— А через неделю вернешься в свой дивизион, — подобрел командарм. — Ну, поехали.

Так Дундич вновь появился в тридцать тестом полку, с которым прошел от донских хуторов до Воронежа, Донбасса, Ростова, Майкопа. Теперь этому полку предстояло освобождать города и села Западной Украины от белополяков.

Дундич отлично понимал, что война с панской Полыней — последняя война молодой Советской республики. Правда, в Крыму заперся барон Врангель, в лесах и степях Украины еще бродят недобитые банды националистов. Но бойцы чувствовали и верили, что идут последние месяцы войны, скоро на огромной территории от Тихого океана до Карпатских гор наступит мир. И чтобы приблизить этот праздник, Дундич не хотел сидеть ни одного дня без дела.

Вскоре после взятия красными Новограда-Волынского армия двинулась на Ровно. Но белополяки, хотя и не могли смириться с потерей своих бастионов, теперь больше думали не о захвате Киева, а о спасении Варшавы. Вот почему, оголив другие участки фронта, бросили они сюда основные силы. Если в мае здесь существовало равновесие, то в июне против изможденных полков красной кавалерии сражались полнокровные дивизии улан и пехотинцев. И все-таки Первая Конная продолжала теснить, их.

После двухдневного штурма тридцать шестой полк ворвался в Ровно. Над ратушей затрепетал красный флаг.

…Дундич выехал на окраину города и сказал своему ординарцу:

— Штаб разместим здесь.

Он указал на двухэтажный дом под черепицей. С фасада к дому примыкали широкая лестница и большой железный балкон.

Дундич привязал Мишку к перилам и легко взбежал на балкон. Наполовину застекленная дверь была полуоткрыта. Он заглянул в комнату и сразу заметил беспорядок, который за эти годы привык видеть в домах, покидаемых беженцами. Особенно боялись красных ясновельможные паны. А перед бегством старались переломать всю мебель, порубить сады, выбить стекла, разрушить печи и стены.

Хозяева этого дома не успели расправиться со своим жильем. На столе лежал ворох белья, на диване громоздились узлы, в серванте стояла посуда.

Дундич наклонился через перила и сказал бойцам:

— Заводите коней во двор, располагайтесь внизу, а телефон давайте сюда. Начальнику штаба скажите, чтобы шел наверх.

Уже через несколько минут в комнатах был наведен порядок. Узлы бросили в чулан, расставили по местам стулья, вставили в окна недостающие стекла. Над крыльцом прибили красный флаг, а на двери фанеру с надписью «36-й кавполк 6-й кавдивизии 1-й Конармии».

Дундич подошел к открытому окну и выглянул на улицу. Собственно, улица уже кончилась. Перед ним раскинулось городское кладбище с деревянными крестами, мраморными памятниками, каменными надгробьями. Где-то там есть свежая могила конармейцев, погибших при штурме города Ровно. А сколько братских могил разбросано по всему пути красной кавалерии! Пожалуй, не счесть. От его интернационального отряда осталось трое: он, Негош и Князский…

От тяжелых мыслей Дундичу стало душно. Он расстегнул воротник гимнастерки. Нервно качнул головой и отошел от окна. Штабисты уже собрались вокруг карты.

Пятый день Дундич командует полком. На просьбу прислать замену командир дивизии Тимошенко ответил:

— Ты же лев, Дундич. Неужели льву нужен начальник? — И хитро посмотрел на серба.

— Я скоро уйду в штаб армии, — серьезно предупредил комдива Дундич.

— Вот когда уйдешь, тогда буду ломать голову о замене. А пока командуй.

И вот он командует. А какое же это командование, когда-ты хочешь идти и идти без остановки вперед, а тебя, словно коня в ночном, стреножили и не разрешают дальше окрестностей Ровно выезжать, да еще велят готовиться к обороне?

После обеда выехали к железной дороге, соединяющей станцию с сахарным заводом. Здесь решили занять оборону. Дундич увидел на далеком взгорье группу всадников. Подумал: «Тут как тут. Александрию отбили, теперь к Ровно подбираются».

Вдоль берега неширокой Горыни Дундич со своими бойцами проехал ближе к Шпановским высотам. Земляной форт, остатки древней крепостной стены были очень удобны для длительной круговой обороны. Кроме того, с форта все было видно на много верст кругом. Командир полка тут же решил занять форт и оставить там небольшой дозор с пулеметами.

— За мной! — скомандовал Дундич и направил своего коня к кургану.

Всадники двигались цепочкой по узкой меже. Справа и слева стояла рожь. Глядя на хлеба, Дундич вспоминал донские раздольные нивы, восковые волны пшеницы. «Теперь колдаировцы в поле. — подумал Иван, убирают урожай. Марийка пишет: «Жду к ноябрьским домой». «Раньше будем!» — мысленно обещает он. Говорят, что Городовиков вырвался уже за Луцк, дошел до Львова. «Разгромим панов, скажем рабочим и крестьянам: «Правьте своей Польшей». А сами вернемся домой. И тогда не только поляки все трудящиеся на земле поймут, что новая Россия, революционная, ленинская, друг меньших народов».

Размечтавшись, Дундич не заметил, как Мишка вынес его на гребень холма к замшелым стенам. Действительно, обзор отсюда был не худший, чем с колокольни городского собора. И еще раз подумал Дундич, что Шпановский форт отдавать врагу нельзя.

Около железнодорожного полотна загремели одиночные выстрелы. Поднес к глазам бинокль. Из леса к насыпи бежали бойцы, отстреливаясь.

Еще не зная, что будет дальше, Дундич приказал одному из своих:

— Аллюр три креста в штаб, поднимай полк, веди сюда!

Не успел гонец спуститься с высоты, как из зарослей граба, что рос вдоль Горыни, раздалось несколько выстрелов.

— Беляки, беляки! — кричал Шпитальный, показывая в сторону села Александрии.

Пехота шла развернутым строем, подминая колосья сотнями сапог, на ходу дала залп по высоте.

Дундич мгновенно сообразил: белополяки идут на Ровно с трех сторон. Значит, они отбросили двадцать четвертый полк от Луцка, а тридцать пятый от Александрии.

— Ваня! — приказал Дундич Шпитальному. — Лети к железнице, передай приятелям, чтоб отходили сюда.

Ординарец скатился с почти отвесной стены форта в густую, рожь. И по ней побежал, едва пригибаясь.

— Красота, Ваня! — кричал ему вслед командир, радуясь, что малый рост ординарца тут пригодился как нельзя кстати.

Дундич повернулся к товарищам и сказал:

— Коней уберите под стену. А все — ложись кругом. Будем держаться до прихода полка.

— А вон ляхи на плот становятся! — указал в сторону реки Казаков.

— Дай карабин! — попросил командир и лег, удобно раскинув ноги у подножья полуобвалившейся башни.

Раздался выстрел. Солдат, стоявший на плоту, плюхнулся вводу. Остальные отбежали в заросли кустарника. Дундич приподнял голову. Только что шедший развернутым строем полк вдруг исчез. Командир понял: цени залегли во ржи. Это был непонятный маневр. И лишь на железнодорожной насыпи продолжался бой. Там, не жалея патронов, стреляли с той и другой стороны.

— Казачок, — позвал Дундич, — следи за левым флангом. Петро, а ты — за правым.

Сам Дундич не спускал глаз с железной дороги. Он то и дело хватался за бинокль, разыскивая в густых хлебах своего ординарца. Вот Иван выбрался к невысокой насыпи. Метнулся из конца в конец, очевидно ища командира батальона. И вот уже красноармейцы по одному, по два начали спускаться с откоса и отходить в сторону форта. Когда последние бойцы вместе со Шпитальным спрятались во ржи, на насыпи появились одинокие фигуры офицеров. Они сначала робко, затем смелее и смелое вставали во весь рост и кричали своим солдатам, идущим из леса. Наконец их набралось не меньше роты. Пальцы сами тянулись к курку, но Дундич понимал: выстрелами отсюда вряд ли их достанешь. Когда враги открыли стрельбу по хлебному массиву, командир полка приказал:

— Прикрыть огнем!

В это время связной Дундича, не доезжая Ровно, встретил командарма. В сопровождении начальника штаба Зотова и адъютанта Зелинского Семей Михайлович шел на рысях к форту. В полуверсте от него двигались ряды кавалеристов.

— Товарищ командарм! — приложил руку к фуражке связной. — Шпановские высоты и станцию обходят с трех сторон.

— Много?

— Нет числа! Прут и прут.

— Что я говорил, — заволновался Зотов. — Надо отходить, Семен Михайлович.

— Не спеши, Зотов, — остановил его командарм. — Кто там бьется?

— Дундич думает, что двадцать четвертый.

— А Дундич как туда попал? — встревоженно напружинился в седле Буденный.

— Выехали для обзора местности.

— Ах, вражий сын! — заворчал командарм. — В самое пекло лезет. Ну-ка, хлопец, гони своего маштака обратно и скажи Дундичу, чтоб немедля отходил к городу. Мы его прикроем. Главное, надо узнать поточнее, сколько пилсудчиков идет на нас. Ежели дивизия, выстоим.

— Армии! — округлив глаза, поклялся боец. — Там и пешие, и конные!

— Ну, ну! — одернул его командарм. — Давай гони, а ты, — повернулся он к адъютанту, — подтяни тридцать шестой полк..

Дундич все чаще оглядывался на лес, откуда выбегает темная пыльная дорога, по ней должна прийти помощь.

Двадцать четвертый полк, не поднявшись на форт, залег по склону. Противник не давал бойцам окопаться, беспрерывно стрелял. А буденовцы не могли отвечать тем же: патроны были на исходе. Дундич чувствовал, как удавкой сжимается кольцо вокруг них. Он уже не раз хотел поднять свой отряд и врубиться во вражеские цепи, чтобы выйти из окружения, но тут же вспоминал о свободной дороге на Ровно и оставался.

— Что будем делать? — подполз к нему Шпитальный, когда с соседней высоты начали прицельно бить по отряду.

— Пробиваемся на Ровно, — принял решение Дундич, — Сейчас вскочим на коней и — в лоб. Ошеломим, сомнем и выведем полк из кольца.

— О то гарно! — одобрил задумку командира Иван.

— Беги к хлопцам, — приказал Дундич. — Передай, чтоб они вместе с нами поднимались в атаку.

Шпитальный перемахнул через стенку и бросился по склону к кустарнику, за которым залегли бойцы двадцать четвертого полка.

Дундич в последний раз оглянулся на лес. Серое от усталости и пыли лицо засветилось радостной улыбкой: он увидел буденовцев, спешащих на помощь. Оторвавшись от группы, во весь опор гнал коня к форту его связной. Он размахивал буденовкой и что-то кричал. Дундич, забыв об опасности, выскочил в проем степы и тоже замахал шапкой связному и далеким всадникам.

— Эгей, хлопцы! Давай до нас!

Затем повернулся к лошадям, заложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. Мишка радостно заржал и, вырывая чембур из рук коновода, помчался к хозяину.

— По коням! — скомандовал Дундич, легко поднимаясь в седло. Он развязал тороки, достал френч, горскую шапочку, вынул наган и взял в левую руку саблю. — Идем прямо навстречу нашим! — торопливо объяснял Дундич, ожидая, пока бойцы сядут на коней.

Белополяки тоже заметили всадников, показавшихся из-за леса со стороны Ровно. Они не знали, чьи это части, и поэтому прекратили огонь. Этим и решил воспользоваться Дундич. Он дал шенкеля Мишке, и тот, привыкший понимать своего хозяина по малейшему движению, сильным броском вынес его из укрытия на склон.

— За мной! — призывно зазвенел в тишине голос командира. — Вперед!

Его увидели в цепи залегшего полка, его увидели командарм и бойцы тридцать шестого полка.

Его отлично видели враги.

В красном френче, красных галифе, в красной шапочке горца, на золотистом коне, Дундич казался огненной птицей, неудержимо летящей вперед.

В едином порыве поднялся полк. Дундич уже подскакал к ржаному нолю, увидел, как некоторые легионеры — из слабонервных — поднялись и побежали к железнодорожной насыпи, к реке… Все это отлично видел в бинокль и командарм. И его сердце наполнялось теплой, отеческой радостью за неустрашимого сына далекой Сербии.

Над полем, над волнами ржи неумолчно гремело и перекатывалось грозное, ликующее «ура». Дундичу казалось, что и на этот раз будет так, как всегда. Вот-вот разорвут кольцо, выйдут к своим и снова понесут на кумачовых знаменах, на обожженных боями устах крылатое «Даешь!».

И когда до вражеских цепей, залегших во ржи, оставалось не больше полусотни метров, когда Дундич, выкинув вверх руку со сверкающей шашкой, мимолетно глянул на свой отряд, откуда-то сбоку раздалась короткая пулеметная очередь. И Дундич не понял, почему его шашка улетела вперед коня, уткнулась в рожь. Он еще слышал «ура», выстрелы, звон клинков, потом на мгновение слух занял шелест колосьев…

Иван Шпитальный со всей сплои прижал шпоры к бокам лошади, стараясь пробиться к тому месту, где как в водовороте, видел он, метался испуганный конь Дундича. Но наступавшие цепи противника оттеснили его.

Шпитальный расстрелял все патроны из карабина по наседающим врагам и галопом поскакал за своими. Он кричал, требовал, чтобы они остановились. Но его никто не слышал. Неумолчно продолжали бить из ржи пулеметы, хлопали винтовочные выстрелы, и что-то тяжелое грохотало в небе. Это колобродившие над головой тучи неожиданно разразились буйной грозой.

Догнав у леса своих, Шпитальный, глотая слезы, сообщил друзьям страшную весть. Конники скорбно глянули в ту сторону, куда совсем недавно вел их в свою последнюю атаку Дундич.

А белополяки, охватывая фланги красных, нескончаемыми цепями шли и шли к городу.

И так же нескончаемо лил дождь. Небо то и дело прорезывалось ослепительными вспышками и после каждой вспышки, казалось, обрушивалось на мокрую землю.

— Я пойду туда, — просился несколько раз Шпитальный у командарма. — Разыщу своего командира.

Но Семен Михайлович отрицательно качал головой:

— Потерпи до утра, Ванюша.

Едва забрезжил рассвет, Шпитальный в жупане и желтолампасных галифе, в четырехугольной конфедератке улана вскочил в седло и лесной тропой выехал к Шпановским высотам. По насыпи железной дороги, по склону форта, вдоль межей поля, группами и в одиночку ходили и перебегали легионеры. За спиной Шпитального негромко и опасливо заржала лошадь. Что-то очень знакомое почудилось ординарцу в этом тревожном зове. Он вернулся в лес и тут среди густых зарослей граба и клена увидел Мишку. Конь тоже узнал Ивана. Он подошел к нему, ткнулся холодной мордой в колени, тяжело и шумно вздохнул, потом, понурив голову, побрел по высокому житу к тому месту, откуда вчера впервые за два года вышел без хозяина.

Шпитальный поправил конфедератку и тронулся за Мишкой. Исподлобья внимательно следил за легионерами. Наготове держал наган. Но солдаты не обращали внимания на всадника. Только однажды пехотинец указал на понурого Мишку и что-то крикнул Шпитальному, Тот махнул рукой, отвяжись, мол, и сейчас же почувствовал, как вспотела ладонь, зажавшая рукоятку нагана.

Дорога показалась Шпитальному бесконечной, пока через триста — четыреста шагов конь Дундича не встал, потянулся мордой к земле и снова тревожно и тихо заржал. Иван глянул вниз. Среди полегших и вытоптанных стеблей лежал его любимый командир… Левую руку он прижал к груди, будто и мертвый клялся кому-то в верности, а правую вытянул вперед, словно искал оброненную шашку…

Ординарец наклонился, вцепился в широкий командирский ремень, рванул Дундича на себя. В один миг положил тело через седло и, ударив гнедого шпорами, крупным галопом погнал его к лесу. Конь Дундича с высоко вскинутой головой легко бежал впереди. Легионеры, сначала безразлично смотревшие на странного всадника, кажется заподозрив что-то, требовательно замахали руками и винтовками. Однако седок, нахлестывая коня плеткой, уходил все дальше и дальше. Вот уже несколько пуль пропело возле самого уха Ивана. Но он еще сильнее прижимал к себе тело Дундича, не щадил коня.

Жаркое июльское солнце повисло над тихими улицами Ровно, когда Шпитальный остановился возле углового дома с красным флагом над парадным входом.

Вечером траурное шествие, которое возглавлял легковой автомобиль, медленно плыло по главной улице от штаба армии к парку князей Любомирских. На кумачовых и черных лентах венков горели слова: «Бессмертному Дундичу, красному командиру и другу, на вечную братскую память», «Отважному борцу», «Бесстрашному воину», «Вечная память бойцу за рабоче-крестьянское дело».

Дундича хоронили на главной аллее парка, под сенью кленов и каштанов. Над свежей могилой горестно сжал фуражку Ворошилов, проглотив подкативший к горлу ком, медленно говорил:

— Сегодня мы предаем земле тело героя из героев. Подлая рука панских наймитов вырвала из наших рядов красного серба Дундича…

Он передохнул, скинул с высокого лба каштановую прядь и, глядя на гроб, сказал:

— Красный Дундич! Кто может сравниться с тобой сказочной храбростью и лихостью в бою?!

И тысячная толпа, запрудившая аллеи парка, улицу, клятвенно подтвердила:

— Никто!

— Кто может сравниться с тобой ненавистью к врагу и презрением к смерти?! — звенел, набирая силу, голос Климента Ефремовича.

И снова над городом прогудело:

— Никто!

— Кто может сравниться с тобой в доброте и товарищеской сердечности?!

И в третий раз люди, провожающие Дундича, единым голосом заверили:

— Никто!

Когда последние слова прощальной клятвы конармейцев потонули в троекратном ружейном залпе, оркестр заиграл «Интернационал». Это был тот самый оркестр, который Дундич отбил в донских степях у генерала Улагая. И тот самый капельмейстер. Полнолицый человек, когда-то споривший с сербом, стоял теперь с глазами, полными слез, и лишь изредка качал лысеющей головой в такт мелодии пролетарского гимна.

А Иван Шпитальный, прислонившись к шершавому стволу клена, все не верил, что он похоронил своего командира, друга и брата. Казалось, что Дундич, словно вестник грядущей победы, скачет где-то далеко впереди всех красных полков. И нету в целом свете такого коня, который может догнать этого необыкновенного всадника.

Content

Владимир Богомолов
Повесть о красном Дундиче

Слово к читателю

Клятва

Разведка

Операция «Монастырь»

Хлеб революции

В донском хуторе

Красный дьявол

Странная пленница

Жертва мундира

Случай в засаде

Подвиг бронедивизиона

Поворотный день

Сигнал тревоги

Ледоход

Тайна комдива

Шашка президента

Духовой оркестр

Генеральская уха

Секретный пакет

Рейс вне расписания

Истории с бронепоездом

Внезапность

По долгу братства

Послание его превосходительству

Вторая встреча

Деликатное дело

За ваше завтра

Триста метров

«Гром победы»

Загадка капитана Беседина

Пуд соли

Даешь Ростов!

Боярыня Морозова

Высший знак отличия

Верьте в мечту товарищи!

Рассвет на взморье

Трудная минута

Свадьба

Последняя атака