Питер Шуйлер-Миллер

Пески веков

I

На уступ упала длинная тень. Я положил кривой нож, которым скоблил мягкий песчаник, и, сощурившись, посмотрел вверх, в сияние вечернего солнца. На краю ямы, свесив ноги, сидел человек. Он помахал рукой.

— Привет!

Наклонившись вперед, он приготовился спрыгнуть, но мой крик остановил его:

— Осторожней! Вы их раздробите!

Он разглядывал меня, соображая что к чему. На нем не было шляпы, и позолоченные солнцем белокурые кудрявые волосы светились как нимб.

— Ведь это же окаменелости, разве не так? — удивился он. — Сколько я ни видел ископаемых остатков, все они были окаменелыми, а значит твердыми. Так как же я могу их раздробить? Что вы такое говорите?

— То, что сказал. Это мягкий песчаник и кости в нем очень хрупкие. К тому же они очень старые. В наши дни динозавров уже не выкапывают киркой и лопатой.

— Угу, — он задумчиво потер нос. — Сколько им лет, как вы полагаете?

Я устало поднялся на ноги и начал стряхивать с бриджей песок, понимая, что мне не отделаться от расспросов. Кем он был — репортером или одним из двадцати с лишним фермеров, живших по соседству? От этого зависело, что ему ответить.

— Спускайтесь сюда. Тут нам будет удобнее говорить, — позвал я его. — Здесь рядом, в сотне метров есть спуск.

— Мне и тут удобно, — он откинулся назад, опершись на локти. — Что это за зверь? Как он выглядел?

Я почувствовал, что окончательно проиграл. Прислонившись к стене ямы, чтобы укрыться от солнца, я начал набивать трубку. Когда из вежливости я протянул ему пачку табаку, он покачал головой.

— Спасибо, у меня есть сигареты, — и он закурил. — Вы ведь профессор Белден, не так ли? Е. Дж. Белден. Е. означает Ефрат или что-то в этом духе. Впрочем, это ни в малейшей степени не мешает вашим раскопкам. — Он выпустил облачко дыма. — А чем вы орудуете?

Я протянул ему нож.

— Это специальный нож для того, чтобы зачищать вот такие кости. Образец, созданный у нас в музее. Когда мне было столько же лет, сколько вам сейчас, мы пользовались ножами, которыми мясники разделывают туши, костылями из шпал — всем, что попадалось под руку.

Он кивнул.

— Я знаю. Здесь копал еще мой отец. Одно из его увлечений. Когда он лишился ноги, то перешел на коллекционирование марок. — Внезапно он переменил тему разговора. — Это чудище, которое вы откапываете, как оно выглядело? При жизни, я имею в виду.

Я уже очистил почти половину скелета. Обводя его контуры ножом, я пояснил:

— Вот это череп. Это шея, позвоночник и то, что осталось от хвоста. Здесь была его левая передняя лапа. Можно различить остатки гребневидного выроста на черепе и приплюснутую морду, похожую на утиный клюв. Это один из многих видов траходонтов — утконосых динозавров, обитавших в воде. Они кормились у берегов водорослями и всякими побегами; некоторые из них увязали в трясине и тонули.

— Понятно. Здоровая скотина: передние лапы слабые, а задние сильные и хвост, как у кенгуру. Когда он уставал, садился на хвост. На голове рыбий плавник, и голова с клювом, как у утки. Он был покрыт чешуей?

— Сомневаюсь, — ответил я. — Вероятнее всего, у него были бородавки, как у жабы, или панцирь из костных щитков, как у аллигатора. Мы нашли к югу отсюда отпечатки кожи одного из его родственников, и они были именно такими.

Он снова кивнул — эдакий всезнающий и всепонимающий кивок, который всегда выводит меня из себя. Нащупав что-то в кармане пиджака, он вытащил не то маленький кожаный бумажник, не то записную книжку и порылся в ней. Потом наклонился, и что-то белое, планируя, опустилось возле моих ног.

— Похоже на этого? — спросил он.

Я поднял белый лист. Это был увеличенный снимок, сделанный малоформатной камерой. На нем был виден берег реки или озера, заросший камышом, узкая песчаная отмель, а дальше резные листья, похожие на листья древовидных папоротников. В воде, с сочным стеблем лилии, торчащим из приплюснутой пасти, стояла точная копия того животного, чей окаменевший скелет лежал у моих ног. Это был траходонт. Сходство было поистине поразительным — тяжелый зазубренный гребень, глянцевитая кожа с неровными пятнами темных бугорков, маленькие передние лапы с перепонками между пальцами.

— Отличная работа! — признал я. — Новое произведение Найта?

— Найт? — он был озадачен. — Ах да, музей зоологии. Нет, это моя работа.

— Вас можно поздравить, — заверил я его. — Даже не помню, видел ли я когда-нибудь муляж лучше. Для чего это — для кино?

— Кино? — в его голосе чувствовалось раздражение. — Я не снимаю фильмов. Это снимок. Я сфотографировал траходонта. Где-то в этих местах. Он был живым и жив до сих пор, насколько мне известно. Он гнался за мной.

Это было уже слишком.

— Послушайте, — сказал я, — уж не надеетесь ли вы втянуть меня в какой-то идиотский рекламный трюк? В таком случае вам не на что рассчитывать. Я ведь не вчера родился и всю жизнь имел дело с настоящей наукой, а не с дурацкими выдумками, на которых специализируются ваши пресс-агенты. Я работал на раскопках, когда вас еще на свете не было — и вашего отца тоже, — но и тогда здесь траходонты не гонялись за ловкими фотографами, допившимися до белой горячки. И не было здесь ни озер, ни древовидных папоротников, где они могли бы бродить. Если вам нужно заключение о муляже, воспроизводящем фауну мелового периода, так и скажите. Это отличная работа. И если вы имеете к ней отношение, то вы вправе гордиться. Только перестаньте молоть чепуху, будто вы сфотографировали динозавра, который стал окаменелостью уже шестьдесят миллионов лет назад.

Но он заупрямился.

— Это не розыгрыш, — озлился он. — Газеты тут ни при чем, и я не говорю чепухи. Я действительно сам сделал этот снимок. Ваш траходонт гнался за мной, и я убежал. В доказательство могу показать вам и другие снимки. Вот, пожалуйста.

К моим ногам с глухим стуком упал бумажник. Он был набит такими же фотографиями — увеличенными отпечатками снимков, сделанных малоформатной камерой. И, откровенно говоря, я ни разу в жизни не видел такого правдоподобия.

— Я сделал тридцать снимков, — сказал он. — Извел всю пленку и все они один другого лучше. Я могу сделать их сколько угодно.

О, эти фотографии! Они и сейчас стоят у меня перед глазами: ландшафт, исчезнувший на этой планете за миллионы лет до того, как первая землеройка начала сновать между стволами первобытных лесов умеренного пояса и стала предком человечества; чудовища, чьи погребенные в земле кости и отпечатки на камнях — единственная память о великанах, самых огромных из всех живых существ, гулявших когда-либо по земле; там были и другие траходонты, много траходонтов, целое стадо. Они пожирали молодые побеги на берегу озера или большой реки, и каждый чем-то отличался от остальных — тот, кто их изготовил, был настоящим художником. Это были коритозавры, подобные тому, которого я как раз откапывал, представители одной из наиболее известных разновидностей большой семьи траходонтов. Но их создатель проявил немалую изобретательность, наделив их своеобразным кожным рисунком и мясистыми выростами, которые — я в этом был уверен — не были отмечены ни у одной из известных науке окаменелостей.

И это еще не все. Там были фотографии растений крупным планом — деревья и низкий кустарник, и они представляли собой шедевр с точки зрения достоверности мельчайших деталей. Каждый лист папоротника был отчетливо виден вплоть до насекомых, которые ползали и собирались в кучки среди высохших листочков. Там были панорамы болотистых равнин с кучами гниющих морских водорослей, с высокой травой и еще более высоким тростником, среди которых паслись гигантские ящеры. Я разглядел еще две-три разновидности траходонтов и несколько небольших динозавров, а на заднем плане — чудовищную тушу, которая, вероятно, должна была изображать бронтозавра, каким-то образом переместившегося через несколько миллионов лет из юрского периода в меловой. Я указал ему на этот промах.

— Здесь вы ошиблись. Мы не нашли никаких следов, подтверждающих, что такие животные дожили до столь позднего этапа эры пресмыкающихся. Очень распространенная ошибка: ее делает каждый писатель-фантаст, когда пытается написать роман о путешествии по времени. Тиранозавр съедает бронтозавра, а ему в свою очередь вспарывает брюхо трицератопс. Дело в том, что этого просто не могло быть.

Мой собеседник сунул окурок в песок.

— Ну, не знаю, — сказал он. — Он там был, и я его сфотографировал, вот и все. Тиранозавров я не видел и ничуть об этом не жалею. Рассказы, которые вы так презираете, я читал. Хорошая штука — они возбуждают любопытство и заставляют думать. Трицератопсов — если вы имеете в виду здоровенных дьяволов с тремя большими рогами, торчащими на голове и на морде, — у меня полным-полно. Вы просто не дошли до них. Переверните еще три штуки.

Я решил не спорить с ним. Действительно, в пачке оказалась и фотография холмистой равнины с грядой гор в отдалении. Композиция была из рук вон плохой — любой студент додумался бы расположить макет так, чтобы задним фоном служил лес, типичный для мелового периода, — но и она, как предыдущие фотографии, подкупала удивительной достоверностью. И трицератопсов там действительно хватало — сотня или больше; они небольшими группами, по трое-четверо, тупо жевали жесткую траву, которая большими пучками росла на песчаной почве.

Я расхохотался:

— Кто вам сказал, что их надо расположить именно так? У вас прекрасные макеты, это лучшая работа из всех, какие я когда-либо видел, но вот такие небрежности и ошибки портят ее в глазах настоящего ученого. Пресмыкающиеся никогда не паслись стадами, а динозавры были всего лишь гигантскими пресмыкающимися. Отнесите-ка свои фотографии кому-нибудь, у кого есть время развлекаться. Меня они не интересуют.

Засунув фотографии в бумажник, я бросил его владельцу. Он не сделал никакой попытки его поймать. Секунду он сидел, глядя на меня, а потом, взметнув столб песка, оказался рядом со мной. Одним тяжелым ботинком он злобно вдавил в песок бедро моего динозавра, а другой обрушил на хрупкие ребра. Я почувствовал, что от возмущения сначала побледнел, а потом побагровел. Будь я на двадцать лет моложе, я бы сбил его с ног и спросил, не хочет ли он еще. Но он был так же красен, как и я.

— Черт возьми! — крикнул он. — Ни один лысый старый болтун не посмеет дважды назвать меня лгуном! Возможно, вы и разбираетесь в старых костях, но уж в живых существах вы ничего не смыслите. По-вашему, пресмыкающиеся никогда не пасутся стадами? А как же аллигаторы? А галапагосские игуаны? А змеи? Вы ничего дальше своего носа не видите и никогда не увидите! После того как я вам показал фотографии живых динозавров, сделанных вот этим аппаратом двадцать четыре часа назад и всего лишь в трех-четырех милях от того места, где мы с вами сейчас стоим, выбросить бы вам тут же на свалку ваши жалкие мертворожденные теории и заняться настоящей живой наукой! Да, я сфотографировал этих динозавров! И могу это сделать снова — в любое время, стоит мне только захотеть. И я это сделаю!

Он умолк, переводя дыхание. Я смотрел на него — ничего больше. Это самое лучшее средство, когда маньяк впадает в ярость. Он опять покраснел и смущенно улыбнулся. Потом поднял бумажник, упавший у стенки ямы. В нем было внутреннее отделение с застежкой, я в него не заглядывал. Он засунул туда большой и указательный пальцы, порылся и вытащил пористую, похожую на лоскут кожи полоску, покрытую чем-то вроде высохшей, лоснящейся слизи.

— Ну-ка скажите, что это, — потребовал он.

Я перевернул кусочек на ладони и внимательно его рассмотрел. Это был кусок скорлуповой оболочки — без сомнения, яйца пресмыкающегося, и довольно крупного — вот и все, что я смог определить.

— Вероятно, это яйцо аллигатора, или крокодила, или одной из крупных змей, — ответил я. — Все зависит от того, где вы его нашли. Полагаю, вы будете утверждать, что я держу яйцо динозавра — это совсем свежее яйцо!

— Я ничего не собираюсь утверждать, — возразил он. — Ваше дело решить, что это такое. Вы же специалист по динозаврам, а не я. Но если оно вам не нравится, то что вы скажете об этом?

На нем был спортивный пиджак и вельветовые бриджи вроде моих. Из большого бокового кармана он вытащил два яйца величиной с ладонь, серовато-белые, сильно помятые. Они были покрыты кожистой оболочкой, типичной для яиц пресмыкающихся. Он посмотрел их на свет.

— Вот это свежее, — сказал он мне. — Песок вокруг гнезда был еще влажным. А второе из того же места, где я взял кусок оболочки. В нем что-то есть. Если хотите, можете посмотреть, что внутри.

Я взял яйцо. Оно было тяжелое, тупой конец заметно потемнел вокруг небольшого рваного отверстия. Как он и сказал, внутри что-то было. Я заколебался. Мне казалось, что я поставлю себя в смешное положение, если разрежу яйцо. И все-таки…

Присев на корточки, я положил яйцо на гладкий обломок песчаника возле гротескного черепа с гребнем и разрезал оболочку.

От зловония я едва не упал в обморок. Внутри была зеленовато-желтая масса, типичная для испорченного яйца. Зародыш был хорошо развит, и по мере того, как я очищал его от зловонной массы, очертания его становились все более четкими. Бросив нож, я пальцами стер остатки вонючей слизи со скрюченного желеобразного эмбриона. Я медленно поднялся на ноги и посмотрел молодому человеку прямо в глаза.

— Где вы взяли это яйцо?

Он улыбнулся дразнящей улыбкой.

— Я уже говорил вам, что нашел его всего лишь в миле отсюда, за полосой джунглей, которые окаймляют болота. Там их было десятки — холмиков теплого песка вроде тех, что насыпают черепахи. Два из них я раскопал. Один был совсем недавно насыпан, в другом было много пустых оболочек и вот это. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Ну, и как же великий профессор Белден объяснит это?

Его слова подсказали мне ответ.

— Черепахи, — подумал я вслух. — Это может быть черепаха какого-нибудь редкого вида, или гибрид, или же недоразвитый уродец. Это должно быть так! Только так!

В его голосе почувствовалась усталость.

— Да, — сказал он безучастно, — это могло быть черепахой. Могло, но не было, только для вас это не имеет никакого значения. Фотографии могут быть подделкой, и не слишком талантливой. Они изображают то, чего, по мнению вашей проклятой науки о мертвых костях, быть не может. Ладно, ваша взяла. Но я побываю там еще раз и добуду доказательства, которые убедят вас и любого такого же твердолобого краснобая, что я, Теренс Майкл Алоизиус Донован, переступил через грань времен, шагнул в меловой период и счастливо и благополучно жил там за 60 миллионов лет до собственного рождения!

Он ушел. Я слышал, как он зашагал вверх по выемке, как осыпались мелкие камешки с края ямы. А я стоял и глядел на зеленоватую массу, жарившуюся под солнцем на ярко-красном песчанике. Это могло быть зародышем черепахи, неправильно сформировавшейся, так что верхний панцирь задрался зубчатым воротником за череп с клювом. Или же это могло быть чем-то другим…

А если это было чем-то другим, значит, в мире больше нет места логике и разуму и сумасшедший бредовый сон мальчишки стал реальностью, хоть он и не мог быть реальностью. Парадокс в парадоксе. Противоречие в противоречии.

Я собрал инструменты и отправился к себе в лагерь.

II

Все последующие дни мы очищали скелет коритозавра, потом запеленали его в холст, пропитанный алебастром, подготовив к длительному путешествию в музей: сначала в фургоне, потом на грузовике и на поезде. У меня оставалась примерно неделя, которую я мог провести по своему усмотрению. Но почему-то я, как ни старался, не мог забыть стройного светловолосого Терри Донована и те два странных яйца, которые он вынул из кармана.

Приблизительно в миле от лагеря я нашел остатки того, что в меловой период было морским пляжем. Там, где не произошло выветривания, рябь на песке, оставленная волнами, и норы червей сохранились нетронутыми. И еще — следы, просто изумительные, такие, какими мог бы гордиться любой музей. Миллионы лет назад тут проходили динозавры, большие и маленькие, и оставили на влажном песке свои следы. Они были засыпаны и сохранились, чтобы вызвать потом любопытство у тех, чьи покрытые шерстью предки бегали на четырех ногах.

За пляжем начинались болота и зыбучие пески. Возле камней в несметном количестве валялись рассыпающиеся в прах белые кости. Потребовались бы годы тщательнейшей работы для того, чтобы разобраться в этих беспорядочных массах. Я стоял с куском окаменелой кости в руках и смотрел на испещренную крапинками скалу, когда на склоне позади меня послышались шаги. Это был Донован.

Выглядел он теперь не таким самоуверенным. Он похудел, лицо его заросло щетиной. На нем были шорты и разорванная в клочья рубашка, а левая рука была прибинтована к боку полосками какой-то блестящей металлической ткани. В здоровой руке он держал самую странную из когда-либо виденных мною птиц.

Он бросил ее к моим ногам. Она была лиловато-черной с голой красной головой и шеей в сережках. Ее хвост состоял из широких коротких перьев, росших парами на голом стержне, и во всем этом было что-то крысиное. Сгибы крыльев завершались тремя маленькими пальцами. Голова была длинной и узкой, как у ящерицы, с огромными круглыми глазами без век, а в клюве виднелись мелкие желтые зубы.

Я перевел взгляд с птицы на Донована. На этот раз он не улыбался. Его взгляд был устремлен на отпечатки.

— Значит, вы нашли пляж? — Голос его звучал устало и монотонно. — Это была песчаная коса между болотами и морем, куда они приходили кормиться и где служили пищей для других. Иногда они попадали в зыбучие пески и ревели до тех пор, пока их не засасывало. Видите ли, я побывал там. Птица оттуда, она была живой, когда и эти окаменевшие рассыпавшиеся кости принадлежали живым существам. Не только в том же геологическом периоде, но в том же самом году, в том же самом месяце, в тот же день! Вот вам доказательство, от которого вы не можете отмахнуться. Исследуйте птицу. Вскройте. Делайте с ней все, что хотите. Но на этот раз вы должны мне поверить! На этот раз вы должны мне помочь!

Я наклонился и поднял птицу за длинные чешуйчатые ноги. Уже много миллионов лет на нашей планете не жили и не могли жить подобные птицы. Я подумал о тридцати фотографиях, запечатлевших невозможное, о яйцах, которые он мне показывал: одно свежее, а другое с зародышем, принадлежавшим, как можно предположить, неизвестному виду черепах.

— Хорошо, — сказал я. — Можете на меня рассчитывать. Что вам нужно?

Он жил в трех милях отсюда, на безлесой равнине. Дом представлял собой модернистскую коробку, окруженную высокими тополями на берегу небольшого водохранилища. Гидростанция на плотине давала электроэнергию — а что еще было нужно для создания удобств и комфорта в пустыне?

Одно крыло дома было без окон — глухие стены и ряд вентиляционных отверстий на покатой крыше. Я понял, что это лаборатория. Донован отпер железную дверь и рывком распахнул ее, пропуская меня вперед.

Я очутился в просторном помещении. В углу возле стены, отделяющей флигель от жилого дома, стоял письменный стол, а над ним висела полка с книгами. Противоположную закрывал большой распределительный щит, по сторонам которого располагались два огромных генератора постоянного тока. Шкафы и длинный лабораторный стол, заваленный мелкими приборами, завершали обстановку. Больше там не было ничего, если не считать машины, стоявшей на бетонном полу посредине лаборатории.

Она была похожа на свинцовое яйцо метра три в высоту и полтора в ширину. Машина была смонтирована на раме из стальных перекладин, опиравшихся на массивные изоляторы. Через открытую дверцу можно было заглянуть внутрь машины — там едва поместился бы один человек; в свинцовую стенку кабины был вделан изолированный щит управления с множеством циферблатов и переключателей. От щита управления в бакелитовый пол уходили толстые кабели, а к стальной основе были приклепаны два больших медных бруска. Генераторы, питавшие невидимую батарею, глухо гудели, и в воздухе чувствовался слабый запах озона.

Донован захлопнул дверь лаборатории и запер ее изнутри.

— Вот оно, Яйцо, — сказал он. — Я вам все покажу позже, сначала выслушайте меня. Только помогите мне перевязать руку.

Я разрезал его рубашку и размотал прозрачную металлообразную повязку, которая туго прибинтовывала его руку к телу. Я увидел глубокую рваную рану, как от удара зазубренным ножом. Обе кости предплечья были размозжены. Рана была промыта и смазана каким-то ярко-зеленым снадобьем с незнакомым мне запахом. Кровотечение остановилось, и против ожидания я не заметил никаких признаков воспалительного процесса.

Он ответил на мой немой вопрос:

— Мазь и повязка ее — Ланы. Один из ваших маленьких подопечных — в первый раз я таких не видел — захотел меня слопать. — Он порылся в нижнем ящике письменного стола. — Здесь нет ни одной чистой тряпки, — сказал он. — А искать в доме мне некогда. Придется вам использовать то же, что и было.

— Подождите, — запротестовал я, — нельзя оставлять такую рану без обработки. Это дело серьезное. Вам надо показаться врачу.

Он покачал головой.

— Некогда. Чтобы добраться сюда из города, доктору понадобится два часа. Со мной он провозится еще час. А мои аккумуляторы зарядятся через сорок минут, и я сразу же отправлюсь обратно. Выломайте пару дощечек из ящика для апельсинов, вон там в углу, и наложите мне новую повязку. Этого будет достаточно.

Отодрав тонкие дощечки, я сделал лубок и, убедившись, что кости стали на место, туго перебинтовал руку странной серебристой тканью. Завязав свободные концы петлей, я накинул ее ему на шею. После этого я пошел в дом за чистой одеждой для него. Когда я вернулся, он уже разделся и умывался над раковиной. Я помог ему надеть нижнее белье, натянул на него рубашку и бриджи, обул в высокие ботинки, включил электрическую бритву и наблюдал, как он водил ею по квадратному подбородку.

Он ухмыльнулся.

— А вы, профессор, молодец, — сказал он мне. — Ни одного вопроса, а, готов побиться об заклад, они так и вертятся у вас на языке. Ничего, я вам все расскажу. А дальше — хотите верьте, хотите — нет.

Посмотрите, вон там, на столе позади вас, лежит пружина. Это спираль, плоская металлическая полоска, свернутая так, что получилось тело, имеющее объем. Если вы нанесете на нее друг под другом две метки, то расстояние между ними по прямой составит около пятнадцати сантиметров. А можно прямо перескочить с витка на виток. Если пружину сжать, ваши метки сойдутся — вот так. Расстояние, разделяющее их по прямой, осталось прежним, но в то же время они теперь совсем рядом.

Вы знаете, как Эйнштейн представлял себе Вселенную: пространство и время взаимосвязаны в четырехмерный континуум, который изгибается и закручивается самым причудливым образом. Может быть, Вселенная замкнута, а может быть, нет. Может быть, она расширяется, как воздушный шар, который надувают, а может быть, уменьшается, как тающая градина. Ну, так я знаю, какую форму она имеет. Я это доказал. Она имеет форму спирали, как эта пружина. Временна́я спираль!

Понимаете, что это означает? Вот смотрите, я вам покажу. Видите первую засечку на пружине? Это настоящее. Это сегодня. Дальше следует будущее. Вот здесь завтра, а здесь следующий год. А вон там — еще более отдаленное время, один полный виток как раз наверху, точно над первой меткой.

Теперь следите. Я могу перейти из сегодня в завтра — вот так, двигаясь вместе с временем по пружине. Так это и происходит. Только по законам физики — энтропия и прочее — назад пути нет… Однонаправленное движение. И вы не можете двигаться быстрее, чем пожелает вести вас время. Но это если вы следуете пружине. А можно пойти напрямик!

Вот две мои метки — наше сегодня и два года спустя. По спирали их разделяют пять сантиметров, но я сжимаю пружину, и они соприкасаются. От одного витка к другому можно, так сказать, построить мост и перейти прямо во время, отстоящее от нашего на два года. Можно шагнуть и в другую сторону — на два года в прошлое.

Вот и все. Время свернуто спиралью, как пружина. Какая-то прошедшая эпоха в истории Земли лежит рядом с нашими днями, отделенная от них всего лишь неосязаемой гранью, сфокусированными силами, которые мешают нам ее увидеть или попасть в нее. Прошлое, настоящее, будущее — бок о бок. Но их отделяют друг от друга не два-три года, не сотня лет. По спирали от нас до них шестьдесят миллионов лет!

Я сказал, что с одного витка времени можно перескочить на другой, если построить мост. И я построил такой мост — вот это Яйцо. Я создал силовое поле, неважно как, оно, преодолевает невидимый барьер между нашей эпохой и соседствующей с ней. Электромагнитный толчок отправляет машину в заданном направлении — вперед или назад. Так я оказался в эпохе динозавров — перенесся на шестьдесят миллионов лет назад.

Он замолчал, словно давая мне возможность возразить ему. Но я ничего не сказал. Я не физик, и, если все было так, как он говорил, если время действительно было спиралью с примыкающими друг к другу витками и если его свинцовая машина могла служить мостом между ними, тогда и фотографии, и яйца, и птица — все становилось возможным. А ведь они были не просто возможностью — я видел их своими глазами.

— Как видите, обычные парадоксы тут не приложимы, — продолжал Донован. — Убийство собственного дяди, одновременное пребывание в двух местах и прочее… Виток времени равен шестидесяти миллионам лет. Можно перейти с одного витка на другой, проскочив шестьдесят миллионов лет, но нельзя сделать скачок на более короткое расстояние, не прожив этих дней. Если я перенесусь сейчас на шестьдесят миллионов лет назад или вперед и проживу там четыре дня, то вернусь сюда во вторник, то есть через четыре дня, считая от этой минуты. Вопрос о том, чтобы отправиться в будущее, узнать обо всех чудесах науки, а затем вернуться обратно и изменить судьбу человечества, также отпадет, так как шестьдесят миллионов лет — слишком большой срок. Вряд ли к этому времени на Земле еще будут жить люди. А если и будут, если я узнаю их секреты и вернусь обратно — это окажется возможным только потому, что цивилизация грядущего возникнет благодаря моему возвращению в мое время. Это звучит довольно дико, но так оно и есть.

Донован замолчал, уставившись на тускло-серый корпус Яйца. Он перенесся мыслями в прошлое — на шестьдесят миллионов лет назад, в эпоху, когда владыками Земли были гигантские динозавры. Он видел стада трицератопсов, пасущихся на лугах мелового периода, наблюдал, как нежились в укромном болоте представители неизвестного науке вида бронтозавров, следил за археоптериксами, лилово-черными, с крысиными хвостами — они пронзительно кричали, сидя на древовидных папоротниках. И он видел не только их!

— Я расскажу вам все, — заговорил он. — А поверите вы мне или нет — дело ваше. Потом я снова отправлюсь в прошлое. Может, вы допишете конец этой истории, а может, и нет. Шестьдесят миллионов лет — большой срок!

Он рассказал мне все: как он разработал теорию временной спирали, как возился с математическими расчетами пока все не сошлось, как строил маленькие модели машин, которые устремлялись в никуда и исчезали, как наконец построил Яйцо, машину, достаточно большую, чтобы в ней мог уместиться человек, и в то же время достаточно маленькую, чтобы энергии, вырабатываемой его генераторами, хватило бы для прыжка с одного витка на другой и обратно, как вышел из закрытой тесной кабины внутри Яйца в мир окутанных испарениями болот и пустынь, за шестьдесят миллионов лет до появления человека.

Вот тогда-то он и сделал те снимки. Тогда-то за ним, мыча и ревя, словно гигантская корова, и погнался коритозавр, которому он помешал пастись. Ему удалось ускользнуть от разъяренного ящера, и он осторожно пошел дальше через причудливые буйные заросли, отмахиваясь от москитов величиной со слепня и увертываясь от гигантских стрекоз, которые, устремляясь вниз, на лету хватали москитов. Там, где кончились заросли, он увидел, как небольшая безрогая динозавриха вырыла яму в теплом песке и отложила двадцать яиц. Когда животное ушло вперевалку, Донован взял одно свежее яйцо — то самое, которое потом показывал мне, — а второе выкопал из другого гнезда. Он сделал много фотографий, у него были вещественные доказательства. Но солнце уже клонилось к закату. Со стороны соленых болот, тянувшихся вдоль морского берега, доносились звуки, которые не предвещали ничего хорошего. И он вернулся назад в свое время. А я посмеялся над ним и над его доказательствами и назвал свихнувшимся жуликом!

Тогда он снова отправился в прошлое. На этот раз он захватил с собой ружье — огромное ружье, которым еще его отец бил слонов в Африке. Зачем он его взял, я не знаю. Возможно, чтобы застрелить трицератопса, раз уж я не поверил фотографиям, и привезти в качестве трофея нескладную трехрогую голову. Но, конечно, он не смог бы доставить ее в наше время, потому что даже с одним ружьем еле помещался в Яйце. Он захватил рюкзак с припасами и водой — тамошняя вода не внушала ему доверия, — и был полон решимости оставаться в прошлом столько, сколько потребуется, чтобы добыть для меня и мне подобных неопровержимые доказательства.

За болотами на горизонте тянулась холмистая гряда. Донован рассудил, что там могут водиться существа значительно меньших размеров, чем гиганты, которых он видел в море и на болотах, где вода поддерживала их огромные неуклюжие тела. И вот, захлопнув дверь Яйца и закидав его ветками папоротника, чтобы замаскировать от любопытных динозавров, он пошел через равнину на запад.

Стада трицератопсов не обращали на него ни малейшего внимания. Он предположил, что трицератопсы способны увидеть его, только когда он оказывался совсем близко от них. Впрочем, и тогда они не обращали на него ни малейшего внимания. Это были травоядные ящеры, а существа размером с человека не представляли для них никакой опасности. Только однажды, когда он чуть было не споткнулся о двухметрового малыша, дремавшего в высокой траве, один из старших испустил громоподобное шипение и побежал к нему рысцой с покрасневшими глазами, выставив вперед три острых рога.

Он встречал много небольших динозавров, легких и быстроногих, которые при виде его не проявляли такого безразличия. Некоторые из них были достаточно велики, чтобы ему становилось не по себе от их интереса к его особе. И в первый раз в этом мире он выстрелил, когда тварь величиной со страуса наклонила голову и бросилась на него с самыми дурными намерениями. Пуля разнесла голову ящера, когда он находился шагах в двадцати от Донована, но тело продолжало стремительно бежать вперед, так что он еле успел увернуться. Наконец оно рухнуло на землю и замерло. Донован развел костер и поджарил кусок мяса этого динозавра. По его словам, оно было похоже на мясо игуаны, которое, как он тут же добавил, очень напоминает куриное.

Наконец он вышел к ручью, текущему с холмов, и решил для большей безопасности идти вдоль него. Ил по берегам засох, сохранив следы ящеров, с которыми он пока еще не встречался и не хотел бы встретиться. Вспомнив, что я говорил о них, он догадался, что это могли быть тиранозавры или какие-нибудь их родичи, такие же большие и опасные.

Между прочим, я забыл сказать о самом главном. Как вы помните, Донован в первую очередь стремился доказать мне и всему миру, что он побывал в меловом периоде и свел самое близкое знакомство с его флорой и фауной. Он был физик по призванию и, как всякий талантливый физик, любил изящные доказательства. Перед тем, как снова отправиться в меловой период, он поместил в свинцовый куб три стержня чистого хлорида радия, оставшихся от прежнего эксперимента, а куб запер в стальной ящичек. Недостатка в деньгах у него не было, а кроме того, он надеялся возместить все расходы сторицей.

Когда он вышел из Яйца в роковой второй раз, он прежде всего выкопал глубокую яму на берегу в плотном песке, подальше от линии прилива, и закопал ящик. Неподалеку от своего дома он видел ископаемые окаменелости, отпечатки волн на песчанике и верно угадал, что они относятся примерно к той эпохе, куда он попал. Если я или кто-то другой, столь же заслуживающий доверия, выкопал бы коробку одним временным витком позже, она бы не только стала убедительным доказательством того, что Донован совершил путешествие во времени — внутри куба он нацарапал свое имя и дату, — но анализ радия, точное определение того, какое его количество перешло в свинец, позволило бы установить, сколько лет назад он закопал коробку. Донован разом доказал бы правильность своих утверждений и обогатил мировую науку двумя фундаментальными открытиями: точной датировкой мелового периода и знанием расстояния между витками в спирали времени.

В конце концов Донован добрался до истоков ручья, бравшего начало в загроможденной валунами расселине. Местность была совершенно безводной и пустынной, и он начал подумывать о том, чтобы вернуться обратно. Вокруг не было видно ни одного живого существа, за исключением маленьких млекопитающих, похожих на коричневых мышей. Ночью они забрались к нему в рюкзак и съели хлеб, взятый им с собой. Он запустил в них камнем, но они спрятались среди валунов, а ружье на слонов не годилось для таких маленьких животных. Он пожалел, что не захватил с собой мышеловку. Мышь он мог бы привезти обратно в кармане.

III

Утром над местом его ночлега пролетели какие-то птицы. Они отличались от той, которую он убил позже, и напоминали чаек, и он решил, что за холмами, в том направлении, куда они летели, находится либо низменность, покрытая лесом, либо морской залив. Как выяснилось позже, он был прав.

Холмы оказались вершинами крутого кряжа, вставшего над равниной, как Апеннины. К югу он граничил с морем, вдаваясь в него узким полуостровом. Когда-то уровень моря был выше, и песчаные низины, где теперь паслись стада трицератопсов, были покрыты водой. А в выветренных известняковых утесас чернели многочисленные пещеры, некогда вымытые волнами. Стоя у их подножья, Донован посмотрел назад на песчаную равнину, туда, где за полосой прибрежных джунглей темнело море. К линии горизонта косяками плыли какие-то животные величиной с кита, но Донован забыл взять с собой бинокль и теперь не мог разглядеть их как следует. Впрочем в эту минуту его больше занимал вопрос, как взобраться на кряж.

Тут-то он и совершил свою первую большую ошибку.

Ему бы следовало помнить: всякий склон, ведущий вверх, предполагает другой склон, ведущий вниз. Разумнее было бы пойти вдоль гряды и попасть в лежащую за ней долину или попросту обогнуть утесы. Вместо этого он повесил на шею ружье и стал карабкаться на обрыв.

Наверху было плато. Выветривание, длившееся веками, превратило его в чашу, усеянную остроконечными пиками с зелеными пятнами растительности у оснований. Следовательно, здесь была вода и, возможно, животные, которых он мог сфотографировать или убить. Животные, обитающие в такой небольшой котловине, должны быть сравнительно небольшими, решил Донован.

Но он забыл о пещерах у подножья обрыва. Они представляли собой выбитые волнами туннели, уходившие глубоко в утесы, и некоторые из них, вполне возможно, другим концом выходили на плато. К тому же животные, обитавшие на плато, когда оно еще было берегом моря, могли остаться на нем и после того, как море отступило. Но было ли такое животное местным уроженцем или пришельцем, оно в любом случае могло оказаться голодным, очень голодным. И оказалось!

Раздалось такое шипение, что у Донована волосы встали дыбом. Хотя тварь, которая короткими прыжками появилась из-за нагромождения скал, была только на полтора метра выше Донована, а длина ее зубов не превышала двадцати сантиметров, она все-таки могла бы проглотить его в один прием — с ружьем и всем остальным.

Он побежал. Он бежал как заяц, петляя между пиками, проскальзывая в расщелины, слишком узкие для чудовища, карабкаясь по осыпям, на которые взобралась бы не всякая обезьяна. Но чудовище хорошо знало этот лабиринт и бросалось наперерез Доновану, так что он все время слышал за своей спиной топот тяжелых лап. Вдруг длинная извилистая расселина вывела Донована к отвесному выступу. Внизу он увидел вонючее, курящееся испарениями болото, которое кишело тварями, похожими на крокодилов — только немного покрупнее. На краю выступа его поджидало чудовище.

Один прыжок — и оно оказалось между ним и расщелиной. Донован попятился к скале, медленно поднимая ружье. Чудовище какое-то мгновение наблюдало за ним, затем подняло огромный хвост, наклонилось вперед на огромных задних лапах и помчалось на него, работая когтистыми передними лапами, как спринтер руками.

Донован вскинул ружье, выстрелил — и его обдало фонтаном клокочущей крови. Пуля попала чудовищу в горло. Дергающиеся лапы выбили ружье из рук Донована. Гигантские челюсти сомкнулись на его вскинутой левой руке, дробя кости. Донован закричал, а чудовище вздернуло его вверх, и он повис на сломанной руке в трех метрах над землей. Но тут смерть настигла чудовище, оно упало и забилось в судорогах на окровавленных камнях. Челюсти разжались, и, собрав остатки сил, Донован отполз подальше от дергающихся когтей. Потом он поднялся на ноги, привалился спиной к скале — и увидел перед собой второе чудовище!

Это был его преследователь, побывал же Донован в зубах у конкурента. Чудовище выпрыгнуло из темного ущелья и остановилось обнюхать зверя, которого убил Донован. На его коричневой броне заиграло солнце. Перевернув огромный труп, оно вцепилось в мягкое брюхо, затем выпрямилось — из пасти у него свисали большие куски окровавленного мяса — и посмотрело Доновану прямо в глаза. Сантиметр за сантиметром Донован пытался втиснуться в расщелину скалы, к которой он прислонялся. Переступив через убитого родича, чудовище надвинулось на Донована. Оскаленная морда наклонилась, и Донована обдало вонючим дыханием.

И тут чудовище вдруг исчезло!

Это был не сон. Скалы остались, остался труп второго чудовища, но первое пропало! Исчезло бесследно. Только облачко голубоватого пара медленно расплывалось в лучах солнца. Облачко пара и голос! Женский голос, говоривший на незнакомом языке.

Она стояла на скале над ним. Почти одного с ним роста, с очень белой кожей и очень черными волосами. Ее фигуру плотно облегала широкая полоса ткани, отливающей металлическим блеском. Но руки и одна нога оставались открытыми. У нее было сложение настоящей богини, а ее голос заворожил Донована, хотя его рука мучительно болела. В одной руке у нее была небольшая черная трубка, сужающаяся к переднему концу и с упором для пальцев. Она навела ее на Донована и что-то повелительно сказала, по-видимому, о чем-то спрашивая. Он улыбнулся, попытался подняться на ноги, но потерял сознание.

В себя он пришел только через двое суток. Была ночь. Он лежал в палатке где-то неподалеку от моря — было слышно, как волны накатываются на твердый песок. В шум моря вплетались и другие ночные звуки — отдаленный рев огромных пресмыкающихся, а иногда и пронзительное яростное шипение. Эти звуки казались нереальными. Ему чудилось, будто он плывет в легкой серебристой дымке, и в раненой руке в такт прибою все билась и билась боль.

Потом он сообразил, что дымка была светом луны, а серебром отсвечивало одеяние девушки. Она сидела в ногах его постели, возле входа в палатку, и отблески луны играли у нее в волосах, уложенных короной вокруг головы. Ему показалось, что перед ним заколдованная принцесса из какой-то волшебной сказки.

Он заметил движение и обнаружил, что они здесь не одни: за невысоким бруствером, сложенным из камней, лежали, скорчившись, несколько мужчин. В руках они держали такие же трубки, как и у девушки, а возле стояли треножники с блестящими параболическими рефлекторами — возможно, это тоже было оружие. Бруствер, решил Донован, служил скорее для маскировки, чем для защиты, — он помнил разрушительную силу маленькой трубки и понимал, что обыкновенная куча камней не могла бы ей долго противостоять. Но, может быть, их противники — люди мелового периода, волосатые дикари, вооруженные камнями и палками, — не располагают совершенным оружием.

Но тут он опомнился. Ведь в меловой период людей не было! Все млекопитающие Земли тогда исчерпывались мышеподобными сумчатыми животными, которые опустошили его мешок. Но кто же тогда эта девушка и как она сюда попала? Кто эти мужчины, охранявшие ее? Может, они… неужели они тоже путешественники во времени, как и он сам?

Резким движением он сел, и от этого голова у него сразу закружилась. Лунный свет замерцал, поплыл. К его губам прижалась маленькая мягкая ладонь, ласковая рука обняла его за плечи, укладывая обратно на подушки. Девушка что-то крикнула, один из мужчин поднялся и вошел в палатку. Он был очень высок, выше двух метров, с серебристыми белыми волосами и черепом необычной формы. Равнодушно глядя на Донована, он задал девушке какой-то вопрос на том же неизвестном языке.

Она ответила, и Донован почувствовал в ее голосе беспокойство. Мужчина пожал плечами и вышел из палатки. Прежде чем Донован понял, что происходит, девушка подхватила его на руки как ребенка и направилась к выходу.

Ростом Терри Донован равен почти двум метрам и весит около ста килограммов. Он изогнулся, словно капризный ребенок. Девушка не ожидала ничего подобного, и они оба шлепнулись наземь. Донован оказался сверху и, по-видимому, ушиб ее. Его руку пронизала отчаянная боль, но он вскочил на ноги и здоровой рукой помог девушке встать. Они рассерженно уставились друг на друга, и тут Терри вдруг расхохотался.

Этот заразительный хохот разрядил напряжение, но тут же начались неприятности. Что-то ударило о бруствер и с визгом пролетело над их головами, а затем еще что-то описало дугу в лунном свете и упало к их ногам. Это был металлический шар размером с человеческую голову, и он жужжал, как часы, начинающие бить.

Донован молнией рванулся вперед. Он подхватил шар здоровой рукой и бросил его как можно дальше в ту сторону, откуда он прилетел, потом схватил девушку и пригнул ее к земле. Шар взорвался в воздухе, выбросив яркое белое пламя, которое, произойди взрыв поближе, оставило бы от них один пепел, однако взрыв этот был абсолютно беззвучным. Не было слышно и треска ружейных выстрелов, хотя пули барабанили по брустверу и свистели над их головами с весьма неприятным упорством. Палатка превратилась в лохмотья, и Донован, вырвав шест, обрушил ее на землю, чтобы лишить врагов удобной мишени.

Однако те уже успели хорошо пристреляться. Едва Донован укрылся за бруствером, как почти над самым его ухом раздался зловещий визг пули. Он принялся шарить руками по земле и внезапно нащупал какой-то знакомый предмет — его ружье! Рядом лежал патронташ. Зажав приклад между колен, он убедился, что ружье заряжено, а затем осторожно приподнялся и выглянул из-за бруствера.

Пуля ударила в камень совсем рядом, и его щеку обожгли горячие брызги свинца. Девушка вскрикнула. Она упала на колени возле палатки, и он заметил, что ей рикошетом оцарапало руку. Увидев кровь на ее белой коже, он пришел в ярость. Рывком поднявшись на ноги, он положил ружье на бруствер и принялся вглядываться в темноту.

Метрах в пятидесяти от баррикады начинались джунгли — стена кромешной тьмы, откуда невидимый противник вел бесшумную стрельбу. Сперва он ничего не различал в этом непроницаемом мраке, но потом ему показалось, что по опушке почти у самой границы лунного света скользит смутное пятно. Донован прижался щекой к ружейному ложу и напряг зрение, стараясь поймать на мушку этот серый силуэт. Вот он снова мелькнул. Грянул выстрел, и из мрака донесся вопль. Нет, он не промахнулся!

До наступления рассвета он еще два раза стрелял по мелькающим теням, но безрезультатно. Рядом с ним старший из четырех мужчин — тот, кого он увидел первым, — перевязывал девушке руку. Остальные трое были по виду ровесниками Донована; головы у них были той же странной формы и волосы такие же белые, как и у их товарища. Казалось, Донован их совершенно не интересовал, и они не обращали на него ни малейшего внимания.

IV

Едва небо позади них посветлело, Донован тщательно осмотрелся по сторонам. Их маленькая крепость находилась на вершине утеса, нависавшего над морем. Внизу от моря в глубь суши тянулись соленые болота, окаймленные джунглями. На ничейной земле между утесом и джунглями Донован увидел корабль, каких ему еще не приходилось видеть.

Огромная сигара с зияющими дюзами на носу и корме и рядами иллюминаторов. Она была величиной с океанский лайнер. Взглянув на нее, Донован понял, откуда взялись люди, союзником которых он случайно оказался. Пришельцы из космоса — из другого мира!

Открытое пространство между космическим кораблем и бруствером было усеяно трупами. К большому камню привалилось тело юноши — во всяком случае, Доновану он показался почти мальчишкой. Донован отвел взгляд, но тотчас же снова взглянул на юношу. Тот пошевельнулся!

Донован нетерпеливо повернулся к остальным. Они непонимающе уставились на него. Он схватил ближайшего мужчину за плечо и показал на юношу. В глазах мужчины появился холодный блеск, и Донован увидел, что остальные повернулись в ту же сторону, сжимая свои смертоносные трубки. Он выругался. Олухи бесчувственные! Бросив ружье к обутым в сандалии ногам девушки, он прыгнул на бруствер. Тут он представлял собой отличную мишень, но выстрела не последовало. Мгновение — и он уже бежал к раненому, петляя между беспорядочно разбросанных глыб. Еще минута — и он благополучно скользнул в углубление за валуном и, приподняв юношу, прислонил его к своему колену. Пуля царапнула юношу по голове, вырвав длинную полоску кожи.

Донован вскинул руку юноши к себе на плечо и поставил его на ноги. Прямо над его головой просвистела пуля, и он понял, что стреляют с плато. Прежде чем он успел упасть на землю, вторая пуля попала в юношу, которого он поддерживал. Тот дернулся и безжизненно повис на плече Донована.

Осторожно опустив труп под прикрытие валуна, Донован подумал, что это, пожалуй, начало конца. Под огнем с двух сторон маленькая крепость продержится недолго. Он увидел, как на склоне, гораздо ниже плато, возникло облачко пара, и понял, почему защитники крепости не отвечали на выстрелы врага. Радиус действия проклятых трубок был очень мал! Наверное, потому-то враги предпочли трубкам пневматические ружья — или во всяком случае что-то, что стреляет пулями. Тем больше оснований спасать собственную шкуру, пока еще возможно. Он скользнул за большой камень, потом выпрямился и опрометью кинулся под защиту деревьев.

Вокруг него свистели пули, отлетая рикошетом от камней. Одна пробила пустой рукав, а другая царапнула по высокому кожаному ботинку. Стреляли сзади — с плато над лагерем. Добравшись до леса, Донован обернулся и впервые увидел врагов.

Они залегли длинной цепью на вершине плато. Каждый держал в руках что-то вроде ружья с толстым стволом и с громоздким приспособлением возле затвора. Пока он смотрел, они поднялись и начали осторожно спускаться по склону горы, стреляя на ходу.

Их кожа была темно-голубой, волосы — золотисто-рыжие. На них были шорты и рубашки медно-красного цвета. Донован понял, что они направляются к небольшому отрогу, откуда без труда смогут перестрелять одного за другим всех защитников маленькой крепости. А покончив с ними, бросятся в погоню за ним, Донованом. Если немедленно отправиться в путь, может быть, он сумеет выйти через джунгли к удобному перевалу через гряду и добраться до Яйца. Он почти наверное успеет. Но как же девушка? Уйти значило обречь ее на верную смерть, остаться было равносильно самоубийству.

Судьба распорядилась за него. Со стороны бруствера донесся грохот его ружья, и он увидел, что один из голубых подпрыгнул и упал как подкошенный. Остальные растерянно остановились, а затем бросились назад, к скалам. Прежде чем они успели укрыться, упало еще двое, и Донован заметил над бруствером черный затылок девушки и приклад, упиравшийся ей в плечо.

Это решило дело. При виде такого мужества сама мысль о бегстве показалась ему постыдной. Донован осторожно высунул голову из кустов и посмотрел налево и направо. Метрах в тридцати от него, у опушки, валялся труп голубого. Рядом лежало странное ружье. Донован втянул голову обратно в кусты, а затем начал пробираться через заросли к голубому.

Удача ему не изменила и на этот раз. Ружье оказалось целым, а рядом лежал пояс, набитый маленькими металлическими кубиками, похожими на патроны. Он повернул тяжелое дуло вверх и нажал на вделанную в приклад кнопку. Раздался чуть слышный треск, и пуля разорвала листья древовидного папоротника. Он снова нажал на кнопку, и ему на ладонь упал пустой кубик. Донован внимательно его осмотрел. Ага! Необходимо снять предохранительную крышечку, иначе пуля не попадет в ствол. Он вставил на место заряженный кубик и вновь выстрелил. Вторая пуля, свистнув, унеслась в небо. Тогда, зажав ружье под мышкой, Донован продумал обходной маневр.

Радиус действия этого оружия был ему примерно известен, и, даже не зная его устройства, стрелять из него Донован научился. Если он сумеет пробраться на восток по берегу моря, то, возможно, ему удастся взобраться на кряж, зайти голубым в тыл и застигнуть их врасплох. Тогда, если из крепости его поддержат, победа им обеспечена.

Придумать этот план было легче, чем выполнить его. Когда у вас одна рука сломана, а в другой приходится тащить десятикилограммовое ружье, хорошего альпиниста из вас не получится. Донован пробрался по зарослям и дюнам, громоздившимся между морем и подножьем кряжа, а потом пустился бежать во всю мочь и бежал, пока не удостоверился, что ни с утеса, ни с плато его уже нельзя увидеть. Тогда он повернул от моря и, стиснув зубы, начал взбираться на кряж.

Иногда ему приходилось балансировать на вершинах скал, острых и узких, как иглы, — так во всяком случае он утверждал. А порой он буквально шагал по воздуху. Каким-то чудом он все-таки добрался до плато и, высунув голову из-за темно-красного выступа, увидел весьма любопытную сцену.

Десять голубых залегли у гребня на краю плато. Вершина утеса была в пределах досягаемости их ружей, но они не решались подняться и стрелять, потому что кто-то бил по ним из ружья Донована. Кто-то невидимый (Донован не сомневался, что это была девушка) подкрался к ним с севера, как он — с юга. В жилах Донована взыграла воинственная кровь ирландских предков. Он положил ствол своего ружья на уступ, упер приклад в сгиб здоровой руки и навел ружье на двух голубых, прятавшихся бок о бок в неглубокой расселине. Потом он нажал кнопку и не отпускал ее.

Ружье работало как пулемет — и с такой же отдачей. Прежде чем оно вырвалось из его руки, один из врагов был убит, двое бились как рыбы на суше, а остальные бросились бежать. Едва они вскочили с земли, как девушка открыла стрельбу из ружья Донована. Тут на плато вскарабкались спутники девушки, сжимая в руках трубки, и уцелевшие голубые один за другим исчезли. Через минуту все было кончено.

Донован медленно спустился вниз по склону. Навстречу ему шла девушка. Теперь она показалась ему моложе, чем накануне, — гораздо моложе, но юной мягкости и нежности в ней не было и следа. Он подумал, что суровостью она не уступит самому суровому мужчине. Она мелодично произнесла несколько слов приветствия и протянула Доновану его ружье.

Дальше по склону они спускались уже вместе. Донован отдал девушке подобранное им ружье, и она его внимательно осмотрела, потом крикнула что-то дожидавшимся их мужчинам, и те стали обыскивать трупы голубых, ища патроны. Через полчаса все они уже были в низине, в тени громадной ракеты. Мужчины перенесли снаряжение с утеса и теперь грузили его в корабль, а Донован и девушка стояли снаружи, отдавая приказания. Вернее, приказания отдавала она, а он просто наблюдал. Но вдруг он вспомнил, кто он и где находится. Одно дело — помочь этим людям в их небольшой междоусобице, и совсем другое — уехать с ними бог знает куда. Он взял девушку за руку.

— Мне надо идти, — сказал он.

Конечно, она не поняла того, что он сказал, но нахмурилась и задала несколько вопросов на своем языке. Он ухмыльнулся. Способностей к языкам у него было не больше, чем у нее. Ткнув пальцем себя в грудь, он показал на восток, где по его расчетам находилось Яйцо, весело помахал ей рукой и пошел прочь. Она резко крикнула, и тотчас все четверо мужчин бросились за ним.

Донован молниеносно вскинул ружье одной рукой, выстрелил, и первый преследователь упал. Ружье вырвалось из его руки, но, прежде чем остальные успели добежать до него, он перепрыгнул через труп и притянул девушку к себе с такой свирепой силой, что она совсем задохнулась. Мужчины остановились, опустив трубки. Еще секунда, и он разлетелся бы на атомы, но ни один из них не осмелился пустить в ход трубку, опасаясь задеть девушку. Глядя поверх ее черных волос, он встретил взгляд их холодных жестоких глаз.

— Бросайте оружие! — приказал он. — Или я сверну ей шею! — Они продолжали стоять неподвижно. — Слышите?! — рявкнул он. — Сейчас же бросайте!

Они поняли его тон. Три трубки упали на землю. Подтолкнув девушку вперед, Донован втоптал трубки в песок.

— Отойдите подальше! — скомандовал он. — Идите! Ну!

Они отошли. Отпустив девушку, Донован отпрыгнул назад и схватил ружье. Мотнув головой в сторону корабля, он сказал:

— Ты пойдешь со мной.

Секунду она смотрела на него с непроницаемым видом, потом молча прошла мимо него к берегу. Через минуту дюны заслонили троих мужчин, стоявших возле корабля, а затем и сам корабль.

V

Так Донован отправился в обратный путь к Яйцу, и каждый шаг этого пути таил в себе загадку. Девушка не пыталась убежать. После первой мили Донован зашагал рядом с ней. Прошло несколько часов, а они все еще устало брели вдоль гряды. Хотя его рука заживала с поистине чудесной быстротой, пережитое напряжение дало о себе знать — рана горела и ныла. Это его раздражало, и он опять пошел сзади девушки, как вдруг нарастающий рев заставил его посмотреть вверх.

Это был корабль. Он летел высоко, но внезапно с невероятной скоростью спикировал прямо на них. На высоте метров триста он выровнялся, и вниз ударил фиолетовый луч, скользнувший всего в каком-нибудь метре от девушки. Песок в этом месте расплавился, а девушка, петляя как испуганный заяц, побежала под защиту скал. Донован кинулся за ней.

В миле от них корабль развернулся и опять со страшным ревом устремился к ним. В подножье обрыва чернела пещера. Девушка скрылась в темном провале, и в тот момент, когда Доновану показалось, что от шума ракетных двигателей его барабанные перепонки вот-вот лопнут, он юркнул в пещеру вслед за ней. Луч полоснул по скале над его головой, и капельки расплавленной породы опалили ему спину. Девушка прижималась к стене пещеры, но, едва увидев его, побежала дальше, в темноту.

Ему надоела эта игра в прятки, и с твердым намерением немедленно все выяснить он догнал девушку, схватил за плечо и повернул к себе.

И сразу же почувствовал себя полным дураком. Как он ей втолкует, что ему нужно? А сам он был не в силах разобраться в этой проклятой истории. Он заставил девушку пойти с ним и ее же собственные спутники пытались ее сжечь. Ее, а не его. Какое-то его действие почему-то навлекло на девушку ненависть сородичей. Бросить ее одну в диком краю, где на каждом шагу встречаются голодные динозавры, когда за ней гонятся убийцы, он не мог, но он не мог и взять ее с собой. В Яйце с трудом помещался один человек. Положение было безвыходным.

За его спиной песок заскрипел под чьими-то ногами. В тусклом свете он увидел, как расширились от страха глаза девушки. Он обернулся. У входа в пещеру виднелись силуэты двух мужчин. Один из них медленно поднял трубку.

Донован плечом толкнул девушку к стене и выстрелил. Но в тот же миг их трубки выбросили весь свой заряд, и своды пещеры над входом обрушились с оглушительным грохотом.

Взрывная волна швырнула Донована на землю. Раненая рука стукнулась о камень, и его захлестнула волна боли. Эхо громового удара медленно замирало в глубине пещеры. Затем наступила полная тишина.

Рядом с ним кто-то пошевелился. Мягкие тонкие пальцы дотронулись до его лица, нащупали плечо, руку. Девушка что-то умоляюще шептала. Донован с трудом поднялся на ноги и стал ждать, что последует дальше. Девушка мягко взяла у него из рук ружье, и, не успел он опомниться, как она повела его в кромешной тьме в глубь пещеры.

Пока они медленно шли в темноте, он обдумывал все происшедшее и сопоставлял факты, нащупывал какую-то логику в этой бредовой цепи событий.

Прежде всего — сама девушка. Ракета и вера Донована в данные палеонтологии, хотя он и пытался опровергать эту науку, подсказывали ему, что она прилетела на Землю с какой-то другой планеты. В любом случае она принадлежала к человеческой расе и, очевидно, занимала на своей родине какое-то важное положение.

Донован некоторое время размышлял на эту тему. По-видимому, политические или религиозные распри на какой-то планете привели к беспощадной войне. Иначе чем объяснить ярость, с которой противники истребляли друг друга? Девушка со своими телохранителями укрылась на необитаемой планете. Почему-то противные стороны стремились во что бы то ни стало захватить ее. Голубые отыскали ее и окружили утес, где она укрылась. И тут на сцене, перепрыгнув через шестьдесят миллионов лет, появился Терри Донован.

Дальше все запутывалось. Девушка, отправившись на разведку, спасла его от динозавра, готовившегося закусить им. Ну, это бы сделал кто угодно. Потом она унесла его к себе в лагерь. Терри покраснел при мысли, какой дурацкий у него, наверное, был вид. И они поставили его на ноги с помощью своей чудотворной зеленой мази. Затем завязалась схватка, и он помог им взять верх.

Но он не собирался присоединяться к их шайке и, когда они собрались в путь, он тоже решил отправиться восвояси. Но ничего не получилось.

Девушка попробовала удержать его силой — то ли из романтических побуждений, что, впрочем, было сомнительно, то ли потому, что нуждалась в хороших бойцах. Справиться с ним они не сумели, после чего началось самое худшее.

По-видимому, ему не следовало хватать ее у них на глазах. Это его прикосновение, акт физического насилия, что-то изменило в ситуации. Словно девушка была богиней, утратившей свою божественную сущность, или жрицей, которую его прикосновение осквернило. Она это сразу поняла. Она знала, что от телохранителей ей нельзя ждать пощады. Вот почему она пошла с ним без сопротивления. Как ни странно, в погоню за ними отправились не сразу. Только когда мужчины вернулись в ракету — только когда они получили приказ от кого-то, кто находился в ракете, — они сделали попытку убить девушку.

Следовательно, в ракете кто-то был! Донован вновь задумался. Жрец, требующий строжайшего исполнения заветов своего бога? Или политик, плетущий сложную интригу? Или предатель, служащий интересам голубых? Но ни одно из этих предположений не объясняло ни поведения девушки, ни того, почему этот воображаемый вершитель судеб, если он во время боя действительно находился в ракете, не сделал ничего, чтобы помочь той или другой стороне одержать победу. Почему преследование началось только через несколько часов? И уж совершенно не ясно было, что же ему делать с девушкой, когда они доберутся до Яйца, если это им вообще удастся.

Некоторое время они поднимались вверх, и тут Донован увидел впереди проблески света. Девушка отпустила его руку и пошла быстрее. Но как она могла так быстро и уверенно идти по запутанному лабиринту в полном мраке? Видела ли она в темноте или отыскивала путь с помощью неизвестного ему шестого чувства? Еще одна загадка в цепи окружавших ее тайн.

Когда они выбрались наружу, он чуть было не пустился в пляс от радости. Они прошли под кряжем и оказались у подножья обрыва, на который он вскарабкался три дня назад. Знакомый ландшафт: прорезанная оврагами бесплодная равнина, болота, полоски джунглей и рифы, о которые разбивались маслянистые волны. Там, в нескольких милях к северу, было спрятано Яйцо. Там безопасность, дом — но только для одного.

Казалось, девушка поняла, о чем он думает. Она ласково положила руку ему на плечо и улыбнулась. С этой минуты она подчинялась ему. Но тут она увидела страдание в его глазах. Теперь он сам не понимал, как у него хватило сил терпеть такую боль — казалось, всякий другой на его месте давно бы умер. Девушка осторожно сняла повязку и легонько ощупала руку, проверяя положение сломанных костей. По-видимому, она осталась довольна, во всяком случае, ободряюще улыбнулась ему, достала из сумки, висевшей на поясе, баночку с мазью и вновь наложила ее на рану.

Его обожгло точно огнем, потом сильный жар пополз по руке и боку, разлилось приятное тепло и боль стала постепенно затихать. Девушка скатала грязные бинты в клубок и бросила их. Затем, прежде чем Донован сообразил, что происходит, она оторвала от своего одеяния полоску металлической ткани и туго прибинтовала руку Донована к боку.

Отступив назад, девушка удовлетворенно оглядела его, а потом занялась ружьем, которое взяла у Донована. Она нажала кнопку, и пустой кубик — заряд выскочил на ее ладонь. Они поглядели друг на друга. Это было их единственное оружие, а заряжать его было нечем. Донован пожал плечами: не все ли теперь равно? Девушка, повторив его жест, швырнула ружье на землю. Донован и девушка повернули к морю, туда, где их ждало Яйцо.

Небо — вот чего стал бояться Донован. От динозавров можно было убежать или обмануть их. Небольшого динозавра он, пожалуй, сумеет одолеть, особенно в ее присутствии. Но огненные лучи, бьющие с неба, когда кругом на несколько миль нет никакого укрытия, — совсем другое дело. Как ни странно, но девушка, по-видимому, не испытывала страха. Ее голос звучал радостно и очень приятно, и Доновану даже показалось, будто он улавливает, что она говорит о неуклюжих чудовищах, которые портили ландшафт мелового периода.

Донован не имел ни малейшего желания провести ночь в джунглях, поэтому они не торопились. У него были спички, которые она с любопытством осмотрела. Есть было нечего, но это их не беспокоило. Между ними воцарилось молчаливое согласие, и Донован наслаждался дружеской атмосферой.

VI

Любая дорога когда-то кончается. К полудню они уже стояли возле корпуса свинцового Яйца. Один из них — но только один — мог совершить обратный прыжок. Яйцо не вместило бы двоих, да и энергии в аккумуляторах не хватило бы на то, чтобы перенести их вместе через временной барьер. Если отправить девушку, то она окажется в мире, бесконечно удаленном от ее мира, враждебном и незнакомом, где она ни с кем не сможет объясниться. Если вернется Донован, то ему придется оставить ее здесь одну, без еды, без каких-либо средств защиты от ящеров и людей, причем она даже не узнает, что ее судьба будет зависеть от какой-то случайности, которая произойдет через шестьдесят миллионов лет.

Решение могло быть только одно. Она положила руку ему на плечо и легонько подтолкнула его к открытой двери Яйца. Он и только он мог отправиться за помощью и вернуться сюда. Максимум через шесть часов Яйцо будет готово к новому прыжку.

Доновану повезло. Поваленные древовидные папоротники затрещали, и перед Яйцом появился небольшой динозавр, держа в пасти бьющуюся птицу. Донован с громким воплем бросился к нему. Динозавр от неожиданности выронил птицу и скрылся. Так он заручился доказательством, которое должно было убедить меня в достоверности его истории и обеспечить им мою помощь.

Донован шагнул в машину. Перед тем, как дверь захлопнулась, он увидел, что девушка подняла руку, прощаясь с ним. Когда дверь снова открылась, он шестьдесят миллионов лет спустя шагнул на бетонный пол своей собственной лаборатории.

Он начал с того, что включил генераторы, заряжающие аккумуляторы Яйца. Потом в доме и в лаборатории собрал необходимые вещи: ружье, съестные припасы, воду, одежду. Затем отправился искать меня.

И вот он сидит передо мной: сломанная рука обмотана странной металлической тканью, рана намазана ароматной зеленой мазью. В Яйце к куче припасов прислонено ружье. Что все это означает? Мистификацию, разработанную с невероятной тщательностью, ради какой-то непостижимой цели? Или все это правда, какой бы невероятной она ни казалась?

— Через десять минут я отправляюсь, — сказал Донован, — аккумуляторы заряжены.

— Но чем я могу помочь? — спросил я. — Ведь я не механик и не физик.

— Я отправлю ее в настоящее, — объяснил он. — Сейчас я покажу вам, как надо включить генераторы — это сущий пустяк, и, когда все будет готово, вы пошлете пустую машину туда, за мной. Если я задержусь, позаботьтесь, пожалуйста, о девушке до моего возвращения.

Я старательно запомнил все, что он мне показал, всю последовательность операций. Затем, ровно через четыре часа после того, как он бросил к моим ногам эту невероятную птицу, я увидел, как свинцовая дверь Яйца захлопнулась. Гул генераторов перешел в пронзительный визг. Огромную машину словно окутала черная завеса — паутина пустоты, слившаяся в единый провал, уходивший в бесконечность. Потом он исчез. Лаборатория была пуста.

Яйцо не вернулось — ни в тот день, ни на следующий. Сколько я ни ждал его, оно так и не вернулось. В конце концов я уехал. Я рассказал историю Донована — как я ее когда-то услышал, — надо мной посмеялись, как прежде смеялся я сам. Только мне известно еще и то, о чем никто не знает.

В этом году на раскопки выделены новые фонды. Я все еще главный палеонтолог музея, и, хотя меня все чаще встречают скрытыми улыбками, мне предоставили возможность продолжать работу, которую я вел в прошлые сезоны. Я с самого начала знал, чем я займусь. Душеприказчики Донована разрешили мне изучить расположение древнего мелового берега, проходящего по его земле. Я помнил, что Донован сообщил мне о том, каким он увидел этот берег, и сохранил карандашный рисунок, который он нарисовал на старом конверте, пока рассказывал. Я знал, где он закопал ящик с радием. И возможно, в этих окаменевших песках, сохранившихся нетронутыми почти с начала времен, Донован и спрятал свинцовый куб в герметическом стальном ящике.

Но ящика я так и не нашел. Если он все-таки там, то теперь его скрывает толща горных пород, и, чтобы убрать эти тонны камня, потребовались бы тысячи долларов и многие месяцы работы. Но мы расчистили участок берега, где спрессованный песок сохранил четкими и ясными следы, оставленные в те далекие дни: рябь отлива, борозды морских червей, ползавших по отмели, отпечатки ног мелких рептилий, которые пожирали то, что выбрасывало на берег море.

Две параллельные цепочки следов пересекают этот песок, который был влажным от волн мелового моря. Они тянутся рядом по двенадцатиметровой плите из песчаника, которую я нашел, и обрываются там, где их когда-то слизнул прилив. Это отпечатки маленьких странных сандалий и резиновых подметок туристских сапог — следы мужчины и женщины.

На песках мелового периода отпечатался и третий след: огромные, вывернутые наружу, трехпалые отпечатки, похожие на следы гигантской птицы, кое-где наложились на первые два следа. Шестьдесят миллионов лет назад такие отпечатки оставляли могучие тиранозавры и их меньшие братья. Отпечаток громадной лапы покрыл следы обеих ног девушки, когда она на мгновение остановилась рядом с мужчиной. И они тоже исчезают у края воды.

Вот и все — вернее, почти все. В четырех-пяти сантиметрах от того места, где следы пропадают и где накатывавшиеся на пляж волны разгладили песок, он когда-то расплавился и образовал воронку из зеленоватого стекла. Она похожа на фульгуриты, которые оставляет молния, ударившая в железоносный песок, а иногда и поврежденный кабель высокого напряжения. Только мне еще никогда не приходилось видеть фульгурит такой правильной формы.

Два года назад я был свидетелем того, как Терри Донован вошел в свинцовое Яйцо, стоявшее на полу его лаборатории, и исчез вместе с ним в пустоте. Он не вернулся. Следы, о которых я рассказал, — отпечатки на песках мелового периода очень отчетливы, но кроме меня их видели только помогавшие мне рабочие. Углубления в песчанике не напоминают им следов человека. Ведь они хорошо знают — сколько раз они слышали это от меня за те годы, которые мы проработали вместе, — что шестьдесят миллионов лет назад на Земле не было людей. Наука утверждает — а ведь наука всегда права! — что в меловой период только огромные динозавры могли оставить следы, запечатлевшиеся в песках веков.

Перевод с английского С. Михайловой

Content

Питер Шуйлер-Миллер
Пески веков