Владимир Гриньков

Убить страх

«Как дела, ментовская жена?»

Катя испуганно подняла глаза. Она сама не могла понять, чего испугалась, но на душе было мерзко, как будто ее неожиданно застали за каким-то неприглядным делом. Она инстинктивно прикрыла рукой листок бумаги с этой единственной написанной на нем фразой: «Как дела, ментовская жена?» Урок только начался, и класс еще не успокоился, в воздухе витал вольный дух пятнадцатиминутного перерыва, и никто-никто не смотрел на Катю, никто не выдал своего интереса к ней и к ее реакции на злополучный листок. Но ведь это сделал кто-то из них, кто-то один из ее тридцати гавриков, и теперь он сидел, возможно, тайком наблюдал за ней, и она чувствовала себя неуютно и мерзко под этим неуловимым потаенным взглядом. Листок был обычный тетрадный, в клеточку, и фраза эта дурацкая была написана обычной синей пастой, и вот эта обычность никак не укладывалась в Катиной голове. Она прикрыла глаза рукой, защищаясь от изучающего взгляда, и судорожно вздохнула. Ей стало так плохо, что захотелось плакать. Уйти в учительскую и разреветься там. Господи, откуда в них это, у этих пятнадцатилетних? Зачем они такие, почему? Что он хотел сказать этой запиской, ее неизвестный корреспондент? Что он презирает ее как жену милиционера? Или что он уже в восьмом классе и теперь ровня ей, училке? Зачем он это написал? Тут она подумала, почему именно «он»? Может быть – «она»? Нет, дерзость мальчишеская, девчонка на такое не способна. Все-таки – «он». Катя осторожно взглянула на класс, по-прежнему прикрывая глаза рукой. Кто же это пошутил с ней так жестоко? Или не пошутил?

– Тише, ребята, – сказала она, с удивлением обнаруживая, как тих и бесцветен ее голос. – Не шумите так. Тема сегодняшнего урока – роман Льва Николаевича Толстого «Война и мир».

Для начала он выкурил одну за другой две сигареты. Пуская дым кольцами, с удивлением обнаружил, что абсолютно спокоен. То есть как таковая присутствует осторожность, а вот страха нет, совершенно. Осознание этого придало ему уверенности. Теперь он чувствовал себя сильным. «Я – как зверь, вышедший на охоту, – подумал он. – Стремителен и ловок».

Стремителен и ловок – эта мысль понравилась ему больше всего. Он не жил сейчас, он играл какую-то роль, роль человека, о существовании которого раньше даже не догадывался. Он не знал, что может жить вот так: с щемящим чувством ожидания охоты, с уверенностью, что все будет хорошо! Он достал еще одну сигарету и закурил. Эта сигарета будет последней. Сейчас он докурит ее и пойдет. Ему было приятно это чувство томительного ожидания, и он оттягивал и оттягивал тот миг, когда надо будет подняться и идти. Он еще успеет. Сегодня его день. Где-то высоко в небе летел самолет, оставляя за собой длинную белую полоску. «Летит, занят своими делами. И никакого интереса к происходящему здесь, на земле». Летчик там, а он здесь. И у каждого из них свой путь и свои заботы. Он поднялся и осмотрелся по сторонам. Пустынное место, хорошее. Рано утром люди любят выгуливать здесь собак, а днем нет никого. Только эти деревья и он – охотник. На лес, правда, мало похоже, скорее на старый заброшенный парк, но это ничего. Он пошел между деревьями, изредка посматривая по сторонам, но вокруг по-прежнему было пустынно и тихо. Через несколько минут он вышел к тропе. Дождей не было уже несколько недель, и земля на тропе была утоптанная и гладкая – ничем не хуже асфальта. Он встал за дерево и застыл в ожидании. Здесь редко кто ходит. Закончив смену, заводские садятся в автобусы и едут в город, огибая этот лесок стороной. И только самые нетерпеливые бегут напрямик по тропе, выигрывая пять или десять минут.

Он потянулся за пачкой, но вдруг вспомнил, что сейчас курить ни в коем случае нельзя, и пожалел, что не выкурил еще одну сигарету там, на поляне. А здесь не надо оставлять лишних следов, ни к чему это.

Минут через пять он услышал шаги. Кто-то уверенно и быстро шел по тропе со стороны завода. Шаги были глухие и основательные. «Мужчина», – понял он, прижимаясь плотнее к стволу дерева. Это действительно был мужчина, лет сорока, лысоватый, с простым озабоченным лицом. Левую руку мужчина держал в кармане, а в правой дымилась сигарета. Мужчина прошел совсем близко, метрах в трех, и сюда, под дерево, потянуло сигаретным дымком. Через минуту мужчина исчез между деревьями, только дымок этот и остался.

Он подумал, что неплохо все-таки было бы закурить. Но сигарета помешает в случае чего. Он оперся на дерево и прислушался. Было тихо, только шелестела нежно листва. «Хорошо-то как», – подумал он. Напряжение исчезло совершенно, теперь он был совсем спокоен. Часы показывали половину третьего. Еще час здесь можно постоять, но не больше – потом появятся люди, возвращающиеся с первой смены, тогда уже здесь делать будет нечего. Он присел на траву, прислонившись спиной к дереву. Теперь тропа лежала у него прямо перед ногами, и он подумал, что все-таки расположился слишком близко, надо бы держаться подальше. И только он подумал об этом, как справа от него появилась женщина. Она несла две авоськи, тяжелые, судя по всему, и он успел, пригнувшись, метнуться за дерево и замереть, прежде чем она приблизилась. Она не видела его, так ему показалось, по крайней мере. На всякий случай он следил за ее лицом, но она шла, глядя себе под ноги, и казалась абсолютно спокойной. У этих пятидесятилетних теток обычно и бывают такие лица: невозмутимость им придают прожитые годы.

Когда женщина прошла, он понял, что просто должен покурить. Бросив взгляд на пустынную тропу, он развернулся и быстро пошел прочь, в сторону поляны, на которой сидел совсем недавно. Там, на поляне, он опустился в примятую траву и жадно закурил. Покончив с первой сигаретой, он тут же достал из пачки следующую, при этом его взгляд упал на часы. Три. Только теперь до него дошло, что все сорвалось, что сегодня уже ничего не будет, и это его взбесило. Он зло швырнул в сторону окурок и поднялся. Что ж, сегодня – не судьба! Он дошел до тропы, опять взглянул на часы. Надо уходить отсюда. Он придет сюда завтра, только сделает это несколько раньше. И тогда у него появится шанс.

Он вышел на тропу и зашагал к городу. При этом насвистывал песенку, но свист получился не удалой и не веселый: это он досаду свою, свое раздражение выпускал, как пар. За все время его никто не обогнал, никто не попался ему навстречу, и только минут через пять он увидел впереди девушку. Она, наверное, работала на заводе и опаздывала на вторую смену, потому что шла очень быстро, почти бежала, и он отметил, как очаровательно ее раскрасневшееся личико. Она даже не взглянула на него, пробежала мимо, и он при этом посторонился, уступая ей дорогу, а когда она пробежала, обернулся ей вслед. Ей лет двадцать, не больше, и она очень недурна собой – это он для себя отметил. Юбка на ней была короткая, и он, доставая из кармана кожаные перчатки, с металлическими кнопками на внешней стороне, смотрел, не отрываясь, на ее ноги. Когда она скрылась за деревьями, быстро пошел следом за ней, на ходу натягивая перчатки, и через минуту снова увидел ее. Это его подстегнуло, он пошел быстрее, временами переходя на бег, желая только одного – чтобы она не оглянулась и чтобы ему никто не помешал. Расстояние между ними сокращалось, и он уже видел родинку на шее девушки. И когда до нее оставалось метра четыре, он бросился к ней, не сводя взгляда с этой шеи и с этой родинки. Девушка слишком поздно услышала шум за своей спиной и лишь в последний момент попыталась оглянуться, но было уже поздно! Он уже настиг ее и, подпрыгнув, обрушился девушке на спину, одновременно обеими руками зажимая ей рот. Она рухнула как подкошенная и забилась в дорожной пыли, но он сидел на ней верхом и все сжимал и сжимал рот, так что она могла лишь мычать, исступленно и отчаянно пытаясь разжать его руки. Она даже пробовала царапаться, но ногти ломались о металлические кнопки, и он подумал с удовлетворением, что здорово угадал с этими перчатками: они спасут его руки. Девушка ослабевала, ее движения становились все бессмысленнее, сопротивление было уже вялым, а через минуту он почувствовал, как ее тело обмякло под ним, и тогда он ее отпустил. Она лежала, уткнувшись лицом в пыль, ее левая рука была неестественно подвернута, худенький локоть торчал кверху. Он стряхнул пыль со своих брюк, потом, хотя и не с первой попытки, взвалил девушку себе на плечи и быстро пошел прочь от тропы, к поляне, на которой курил сегодня. Девушка показалась ему тяжелой, и он весь взмок, пока дошел до места. На поляне он опустил девушку на траву, распрямился.

Она лежала на спине, раскинув руки, и он подумал, что она здорово перепачкалась в дорожной пыли. Прежде чем снять перчатки, он носком ботинка задрал повыше ее юбку, и теперь девушка нравилась ему еще больше: ее беспомощность придавала ему уверенности. Он бросил перчатки в траву и только теперь заметил, как дрожат его руки. Достал сигарету, закурил, но в горле было сухо, и он закашлялся, прикрыл рот рукой, боясь, что его услышат, потом загасил сигарету и подошел к девушке. Она по-прежнему не подавала признаков жизни. Он попробовал нащупать пульс, потом присложил ухо к ее груди, но не мог понять, жива она или нет. «А какая мне, собственно говоря, разница», – подумал он.

Первым делом он сорвал юбку, потом блузку, и хотя был сильно возбужден, но услышал, как кто-то невидимый крикнул невдалеке, но слов было не разобрать. Он вскочил на ноги и бросился к ближайшему дереву, пригнулся в тени. Опять раздался возглас, и только сейчас он понял, что голоса доносятся с тропы, рабочие пошли с завода, смена закончилась, и что ему это никак не угрожает. Он вернулся к девушке и сорвал с нее то, что на ней еще оставалось, только босоножки не тронул: ему почему-то это очень нравилось: голая, но в босоножках. Он здорово себя распалил и даже оборвал одну пуговицу, когда расстегивал брюки. С той же лихорадочной поспешностью он раздвинул девушке ноги и не лег, а упал на нее. Полуспущенные брюки мешали ему, но он боялся их снять совсем, в любую минуту ожидая опасности. Он слышал чей-то смех там, на тропе, но это его уже не пугало.

Насытившись, он упал в траву рядом с девушкой и лежал долго, минут десять, приходя в себя. Потом поднялся, встал над девушкой. «Небось была недотрогой, – подумал он. – А я вот – раз-два, и готово!» Он даже усмехнулся, так ему понравилась эта мысль, но усмешка получилась какой-то кривой, и он сам это почувствовал. Часы показывали половину четвертого. Пора было заканчивать.

Он извлек из кармана брюк нож с выкидным лезвием. Лезвие выскочило со слабым щелчком, он поднес его к ноздрям девушки, подержал немного, потом приблизил лезвие к своим глазам: лезвие не запотело. «Мертва», – понял он. Но для полной уверенности придется все доделать до конца. Он ударил девушку в живот, нож вошел в тело на удивление легко, потом ударил еще раз и еще. Его едва не стошнило от вида крови, и он отвернулся, чтобы ничего этого не видеть.

Нож он вытер блузкой, потом аккуратно сложил ее и сунул в заранее приготовленный пластиковый пакет. Теперь, после всего, он чувствовал себя неважно. Быстрее бы добраться до дома. Он пошел лесом, побоявшись выходить на тропу.

Толик в одной руке держал ложку, а в другой вертел листок бумаги.

– Может быть, это не про тебя! – с сомнением сказал он.

– Ну как же не про меня, – запротестовала Катя. – «Ментовская жена» – это ведь я. И листок подложили в классный журнал на той странице, где моя литература, понимаешь?

– Ну, ты права в общем-то, – согласился Толик и усмехнулся. – Если я – мент, следовательно, ты… – Он взглянул на жену и осекся. – Да не принимай ты так все близко к сердцу.

– Знаешь, Толя, мне так мерзко стало, когда я прочла. – Она зябко повела плечами. – Как-то нехорошо так…

– Приятного мало, – кивнул Толик. – Но и страшного ничего нет. Перебесятся, это у них сейчас возраст такой.

– Возраст возрастом, но пора бы и голову на плечах иметь.

– А они ее и имеют. – Толик отложил листок в сторону и зачерпнул из тарелки суп. – Только эта голова у них сейчас не тем занята.

Катя вздохнула.

– Знаешь, – сказала она, – в такие минуты чувствуешь себя абсолютно беззащитной. Вроде ничего страшного и не происходит, а вот плохо, и все тут.

Она придвинулась к мужу и прижалась к его плечу.

– Чудачка, – сказал Толик. – Все будет хорошо, вот увидишь.

Краешек листа Катя увидела сразу, как только взяла с полки в учительской классный журнал. Она не стала раскрывать журнал прямо здесь, а сделала это в коридоре, когда шла в класс. Листок опять был тетрадный, в клеточку, но записка уже состояла из двух фраз: «Как дела, ментовская жена? Спокойно ли спала?» Она едва не выронила журнал, так что Таисия Михайловна, шедшая ей навстречу, взглянула удивленно, но промолчала. Катя торопливо прошла мимо, а в голове стучало: «Спо-кой-но-ли-спа-ла», словно кто-то выстукивал странную мелодию маленькими молоточками. Перед дверьми класса она остановилась, собираясь с силами, но все было тщетно, и она, пряча глаза, вошла в класс и молча села за свой стол. Надо было начинать урок, но она словно забыла об этом, проклятая записка жгла карман, а в голове стучало: «Спо-кой-но-ли-спа-ла». Все-таки кто?

Сегодня у нее другой класс, но записку-то писал тот же человек, что и вчера: хотя буквы и печатные, но все равно это видно. Она поймала себя на мысли, что для нее время разделилось на две части – до появления первой записки и после. Что-то изменилось для нее в этой жизни, словно она неожиданно нажила себе врага, и этот скрытный враг, забавляясь ехидными записочками, словно выжидал чего-то, и от этого Катя чувствовала себя еще хуже. Она уже поняла, что теперь будет каждый раз открывать журнал с чувством страха – а вдруг? Это будет продолжаться долго, даже когда записки перестанут появляться. Страх быстро входит в нас, вот выдавливать его из себя – долго, потому что он долго помнится. А то, что это был именно страх, она не сомневалась. Не омерзение, не насмешка над чьей-то неумной шуткой, а именно страх. Почему – она и сама не могла себе ответить.

Записку Катя взяла с собой домой. Толик еще не вернулся с работы, и она неспешно разогрела ужин, потом пролистала газету, потом еще телевизор посмотрела – Толика все не было. Она привыкла к этому и уже не роптала, как прежде, но каждый раз ей было очень и очень одиноко одной в квартире, и она проклинала эту его работу и дулась на него, но все это – только до его прихода, а потом все забывалось, и так – до следующего раза.

Толик пришел часа через два. Он был хмур, и она сразу почувствовала, что что-то произошло, но не стала спрашивать ни о чем, а, чмокнув мужа в щеку, побежала снова разогревать ужин. Толик умывался долго, она слышала, как плещется вода, как Толик фыркает, и в этом его фырканье она неожиданно услышала – что? – злость! Он не расстроенный пришел, ее Толик, он злой пришел.

Толик вышел из ванной, держа в руках полотенце, молча сел на стул, уставился в стоящую перед ним тарелку. Катя подошла неслышно, осторожно положила ему руки на плечи, спросила тихо:

– Что случилось, Толя?

Он, не меняя позы, сказал:

– В леске возле завода нашли труп девушки. Извини меня, я очень устал – было много работы.

Катя присела рядом, отвернулась к окну. Это на ее памяти было первое убийство в их маленьком городке.

– А убийцу поймали? – Катя решилась спросить об этом только спустя полчаса.

Толик покачал головой. Они вдвоем сидели в комнате на диване.

– Ее нашли вчера вечером, – сказал Толик. – Мужики искали укромное место – выпить – и наткнулись на нее. Одежда сорвана, вся в крови.

– Ее… изнасиловали? – спросила, запнувшись, Катя.

– Да. Когда ее насиловали, она еще была жива. И только после всего ее несколько раз ударили ножом. Так, во всяком случае, утверждает Панаев.

– А Панаев – это кто?

– Наш эксперт. Девчонке было восемнадцать лет, бежала к заводу – там на проходной ее должна была поджидать мать. Мать ее не дождалась, а вечером, уже когда стемнело, побежала в милицию заявлять. Ну, а дочку ее к тому времени уже нашли, как раз на месте убийства бригада работала. Ее, мать-то, в машину посадили, и туда. Спрашивают: ваша дочь? А она только глянула – и сразу сознание потеряла. Сейчас в больнице.

– Что с ней?

– У нее сердце слабое. Врачи говорят: пока пятьдесят на пятьдесят, в смысле – выживет или нет.

– Вот зверь! – Катя судорожно вздохнула. – А его найдут?

– Должны найти, хотя кто знает.

– А что, бывает такое, что не находят?

– Бывает, – горько усмехнулся Толик. – Еще как бывает.

Катя прижалась к нему и замерла.

– У тебя-то как дела? – спросил Толик.

– У меня – нормально.

– Записки больше ментовской жене не пишут?

– Ой, написали, – встрепенулась Катя. – Сейчас покажу.

Она извлекла из сумочки сложенный вчетверо листок и протянула его мужу.

– Смотри-ка, о сне твоем беспокоится, – усмехнулся Толик, прочитав послание. – Вот наглец.

– Я не знаю, что делать. Мне так неприятно все это.

– Дай задание своим ученикам написать сочинение, тетради на проверку принеси домой, я эти тетради вместе с одной из подброшенных тебе записок передам нашему эксперту Панаеву, и через пару дней ты будешь знать фамилию шутника, – сказав это, Толик зевнул.

– Ну, ты такое скажешь, – Катя махнула рукой. – Эти твои полицейские методы…

– Не полицейские, а милицейские, – поправил Толик и погрозил ей пальцем. – Разница существенная.

– Тоже мне – разница, – усмехнулась Катя. – Полиция – милиция, две буквы всего различаются.

– Как с филологом я с тобой спорить не могу, – развел руками Толик. – Образование не позволяет.

Пакет с окровавленной блузкой он сжег на выходе из леса. Развел небольшой костер и сжег. Домой такие вещи не носить – это он сразу для себя решил. Ничего подобного дома находиться не должно. Прикурив от догорающего костра, он посидел еще немного, потом, взглянув на часы, спохватился: пора домой, он в это время обычно с работы и возвращается, не должна мать заподозрить, что он не с работы идет. Он встал, присыпал землей костер и быстро пошел в город.

Дома мать при его появлении вышла в прихожую.

– Как дела? – спросила.

– Ничего, ма, все нормально.

– Как твои бурсаки? – Она пэтэушников называла бурсаками.

– С ними все в порядке, ма. Прогуливают занятия потихоньку.

– Их дело молодое. Ужин греть?

– Я сначала в душ схожу, ма.

Заперевшись в ванной, он разделся и осмотрел свою одежду. Пятен крови не было, и это его успокоило. На всякий случай он все перестирал, после чего принял душ. Нож он почистил пастой и сунул его под ванну.

Мать хлопотала на кухне. Он присел на табурет, наблюдая за ее плавными, уверенными движениями.

– Хлеб черствый немного, – сказала мать. – Не было свежего в булочной.

– Ничего, – он махнул рукой. – Любой съем. Что-то я сегодня проголодался.

– Я тебе почему всегда и говорю: бери бутерброды на работу.

– Ма, ну хватит уже – сколько можно? – Он сделал вид, что рассердился.

– Я же как лучше хочу, – вздохнула мать. – Сын ты мне или не сын?

– Сын, – буркнул он.

После ужина он вышел на балкон, закурил. Стоял, опершись на перила, свесив голову. Мать вышла тоже, встала рядом. Сказала:

– Какой-то ты сегодня… – Замялась, подыскивая нужное слово, наконец нашла: – Усталый, что ли.

– День сегодня был хлопотливый, – сказал он и выпустил дым кольцами. – Устал я немного.

Кольца табачного дыма удалялись, растворяясь в воздухе.

– Да, работа есть работа, – кивнула мать, соглашаясь. – Только на пенсии и отдохнешь.

Через пару дней Толик поинтересовался:

– Ну, как там твой писатель?

– Какой писатель? – не поняла Катя.

– Который записки пишет.

– А, этот!.. – Она махнула рукой. – Пока больше ничем себя не проявил. Может, надоело?

Но на следующий день записка появилась. Она лежала в журнале на странице, которую Катя открыла. На этот раз от тетрадного листка оторвали четвертушку, и на ней корявыми печатными буквами было выведено: «Завтра начнем. Готовься».

Катя сжала листок в кулачке и беспомощно взглянула на класс. Она смотрела и не могла понять – кто? Кто из них? И что они собираются начинать завтра? К чему ей готовиться? Только сегодня она поняла, что тот, кто пишет ей эти записки, – не глупый шутник, нет. Он жесток, потому что знает: ожидание неведомой опасности – нелегкое испытание. И предлагает Кате пройти через это.

– Глупо! – вдруг громко сказала Катя, и весь класс, затихнув, стал смотреть на нее. – Глупо то, что ты делаешь!

Она смотрела в лица ребят и не видела ни одного насмешливого или испуганного взгляда, нет! Все смотрели на нее удивленно. Они не поняли, о чем идет речь. Или сделали вид, что не поняли. Катя резко поднялась и, всхлипывая, выбежала из класса. Обидно вдвойне, когда не знаешь, за что тебя наказывают.

Матери дома не было. Он зашел в ванную, на ощупь убедился, что нож лежит на месте. Щелкнул замок двери, и сразу же в прихожей вспыхнул свет.

– Это ты, ма? – он быстро распрямился, посмотрел в висящее на стене зеркало.

– Я, – отозвалась мать.

Он сделал безразличное лицо и вышел из ванной.

– Что делается! – вздохнула мать. – Слышал? Девушку убили!

– Нет, – он сунул руки в карманы брюк. – Ограбили, что ли?

– Изнасиловали. В лесочке, возле завода. А потом убили.

– А кто такая? Гулящая небось?

– Да нет. Говорят, хорошая была девочка.

– Чего же она по лесу шлялась?

– Она не шлялась. Она к заводу шла, чтобы с матерью встретиться.

– А-а, – протянул он. – Понятно. Поужинаем?

Мать прошла на кухню и спросила оттуда:

– Ты что будешь есть? Суп разогреть?

– Разогрей.

– Их там целая банда, – сказала мать.

– Кого их? – не понял он.

– Тех, что насиловали, – пояснила мать.

– Ты-то откуда знаешь? – удивился он.

– Женщины в магазине говорили.

– Ничего, всех поймают, – сказал он, успокаиваясь.

– Кто их знает, – вздохнула мать. – Их поймают, а они возьмут да откупятся. Что ты, милицию не знаешь?

– Так ведь здесь убийство, как же откупятся?

– А вот так и откупятся. Деньги дадут, а милиция за это посадит не их, а кого-нибудь невиновного. Вот тебя схватят и посадят.

– Да что ж ты такое говоришь-то, ма? – вздрогнул он.

– Это я так, для примера сказала, – махнула рукой мать. – Садись за стол, суп уже согрелся.

В учительской никого не было, только завуч Таисия Михайловна сидела за своим столом и листала ученические тетради.

– Здравствуйте, – сказала Катя.

– Доброе утро, Катенька. – Таисия Михайловна закрыла лежащую перед ней тетрадь и сняла очки. – Ваш муж, кажется, работает в милиции?

Катя молча кивнула.

– Ну что, не нашли еще убийцу той девочки?

– Нет, Таисия Михайловна, пока ищут.

Катя сняла с полки классный журнал и быстро его перелистала. Записки не было.

– Изверги какие-то, – сказала Таисия Михайловна и вздохнула. – Найти бы их и поотрывать руки-ноги.

– Когда-то за воровство руку отрубали, – покачала Катя головой. – А воруют по сию пору.

– Не руку надо рубить, а голову. – Таисия Михайловна пристукнула ладонью по крышке стола. – Чтобы неповадно было.

Катя неопределенно пожала плечами и вышла из учительской. Толик последние дни приходил домой поздно, был задумчив и хмур. Он подробно ни о чем не рассказывал, но как-то обмолвился, что на них это убийство «висит», и Катя поняла, что, пока убийцу не найдут, Толик будет постоянно пропадать на работе.

Катя щелкнула замком, открыла дверь класса. Она не стала включать свет, только раздвинула пошире шторы. Солнечные лучи пронизывали пыльное пространство класса и упирались в висящую на стене доску со следами плохо вытертого мела. А сверху, из-под потолка, Кате игриво подмигивал Маяковский. Он небрежно держал своими любвеобильными губами папиросный окурок, и Катя подумала, что это безобразие – печатать для школы портреты поэта, где он изображен с папиросой. Она еще успела подумать, что этот портрет надо заменить на какой-либо другой, и тут до нее дошло, что раньше папиросы этой не было. Удивленная, она подошла ближе и только теперь поняла, что сигарета настоящая. Кто-то аккуратно проделал отверстие в портрете и вставил туда окурок. А выше, над головой Маяковского, Катя увидела написанное карандашом: «Как и обещал». И ниже стояла дата – вчерашнее число, это чтобы она, Катя, не сомневалась, когда именно вставлен окурок.

Первым ее порывом было пойти к Таисии Михайловне, но потом, подумав, Катя подставила стул и сняла портрет. Пока он полежит у нее в столе. А дальше будет видно.

Свистнув на входной стрелке, прошел одинокий тепловоз, и опять стало тихо. Заходящее солнце отражалось в переплетении рельсов, рождая миллионы бликов. Дальше, метрах в пятистах, желтело аккуратное здание вокзала. Начальник станции что-то втолковывал мужчине деревенского вида, но слов было не разобрать – далеко. Чуть в стороне, у выходной стрелки, копошились две женщины в оранжевых жилетах. Одна из них время от времени била кувалдой по рельсу, и звук удара – звонкий и резкий – прилетал сюда, в лесок, чтобы затеряться между деревьев.

Он сидел, прислонившись к дереву спиной, и курил, пуская дым кольцами. Беря сигарету в руки, он видел, что его пальцы мелко подрагивают. Но это был не страх – он не боялся. Со стороны можно было подумать, что он дремлет, если бы не дымящаяся сигарета. Шелест листвы, такой же, как и в прошлый раз, навевал спокойствие.

Докурив сигарету, он лениво поднялся и пошел прочь от станции. Лесок вскоре кончился, и он остановился, не выходя на открытое место. Огромный пустырь, давно превращенный в свалку, тянулся до самых домов. Дома не были видны, их закрывали деревья, и только телевизионные антенны торчали среди листвы. Он окинул пустырь взглядом и, убедившись, что с этой стороны леска никого нет, вернулся на прежнее место, к железной дороге. У здания вокзала теперь никого не было, и ветер гнал по пустому перрону обрывки газет. Женщины-ремонтницы по-прежнему возились на рельсах.

Он опустился в траву и достал новую сигарету. Часы показывали шесть. Если так пойдет дальше, сегодня он останется ни с чем. Уже прошли две электрички, но почти все пассажиры ушли на привокзальную площадь, к автобусу, а сюда, через рельсы и пустырь, людей пошло очень мало, по пальцам можно было пересчитать, и держались они кучками, так что он даже не стал подниматься с травы – сидел, покуривая, и следил равнодушным взглядом за перепрыгивающими через рельсы людьми.

Минут через десять он услышал шаги. Кто-то шел по шпалам, но иногда оступался, попадая ногой в щебенку, и тогда слышался характерный звук. Он, пригнувшись, встал за деревом. Теперь ему хорошо была видна до сих пор скрываемая кустарником. Одна из женщин-ремонтниц шла по шпалам, держа на плече кувалду. Она приближалась, и он уже смог рассмотреть ее лицо. Ей было лет сорок, а может, и меньше – поди пойми. Женщина дошла до небольшой будки, сложенной из красного кирпича, и скрылась за дверью.

Он скользнул взглядом по рельсам и теперь увидел вторую женщину в оранжевом жилете. Та шла по дальней от него колее и уже подходила к станции. Закончили работу, понял он. Кирпичная будка была совсем близко, метрах в тридцати от того места, где он прятался. Оглянувшись, он достал из кармана перчатки с металлическими кнопками и, пригибаясь, пошел к будке. Дверь была приоткрыта. Он потянул за ручку, дверь скрипнула. Женщина как раз стягивала с себя оранжевый жилет. Кроме нее, в будке никого не было.

– Привет, – сказал он, прикрывая за собой дверь.

Женщина молча и настороженно следила за ним. Он смотрел ей прямо в глаза и видел, как в них зарождался страх. Тогда он достал из кармана нож и, подняв его на уровень глаз, нажал на кнопку. Лезвие выскочило с резким щелчком. Женщина попятилась, но, наткнувшись на стену, остановилась.

– Раздевайся, – сказал он. – Все с себя снимай.

Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле, и она лишь замотала головой. Он подошел к ней и кончиком ножа ткнул ей в шею:

– Ты слышала про убитую девчонку возле завода? С тобой будет то же самое, если начнешь ломаться.

И ткнул больнее. Тогда женщина заплакала и сказала:

– Только не надо меня убивать, пожалуйста.

Едва он вошел в квартиру, мать выглянула из комнаты и покачала головой:

– А я тут волнуюсь. Чего же ты так долго?

Он махнул рукой – не спрашивай, мол.

– Умывайся, и на кухню, – сказала мать. – Я тоже с тобой поужинаю.

Он зашел в ванную, устало прислонился к стене.

– Второе будешь кушать? – крикнула мать из кухни.

– Нет.

Он запер дверь и вытянул из кармана нож. Потрогал пальцем бурые разводы на лезвии и вздохнул – придется повозиться. Сегодня было слишком много крови.

Дверь мастерской открылась, и в проеме появилась голова Авдотьина.

– Привет! – сказал Авдотьин. – Как дела?

– Нормально. – Он выключил станок, и в мастерской сразу стало тихо. – У тебя сейчас урок?

– Ага. – Авдотьин вошел в мастерскую и прикрыл за собой дверь. На нем было кимоно.

– Мешковато оно на тебе висит, – сказал он.

– Ты о чем? – спросил Авдотьин.

– О кимоно.

– А-а, так полагается, чтобы движения не сковывало. – И Авдотьин неожиданно и резко ударил ногой по станине станка. – Вот так.

– Станок сломаешь – директриса с меня шкуру спустит, – сказал он и потер глаза. Все-таки он не выспался сегодня.

– Как ты насчет этого? – спросил Авдотьин и щелкнул себя пальцем по кадыку.

– Сегодня, что ли? – Он наконец перестал тереть глаза и вытянул из пачки сигарету.

– Ну да, после работы, – сказал Авдотьин. – У меня есть.

Он прикурил и, прежде чем погасить спичку, увидел маленькое бурое пятнышко на рукаве своей рубашки.

– Чего молчишь? – спросил Авдотьин.

Пятнышко было совсем маленькое, но рядом с ним он увидел еще одно, и еще, и еще. Черт, да он весь в крови, как это вчера просмотрел? Он убрал руку за спину, но, скользнув взглядом по рубашке, увидел, что и на груди есть пятна. Одно, у кармана, было совсем большое.

– Хорошо, – сказал он. – После уроков, ладно?

– Договорились, – кивнул Авдотьин. – Слушай, что мне сегодня директриса сказала…

– Давай потом, а? – попросил он. – У меня еще куча работы. Вечером расскажешь, да?

Авдотьин кивнул и пошел к дверям. В дверях он остановился и спросил:

– А закуска у тебя есть?

– Я схожу сейчас в магазин, возьму чего-нибудь, – сказал он.

Когда Авдотьин вышел, он запер дверь на ключ и снял с себя рубашку. Похоже, что ее уже не отстираешь, слишком много кровавых пятен. Кляня себя за невнимательность, он затолкал рубашку в тигель, плеснул туда немного растворителя и поджег. Домой придется идти в спецовке. Он поворошил в тигле рубашку, потом присел на верстак и закурил. Надо же было так перепачкаться.

– Он вчера еще одну женщину убил, – сказал вечером Толик. – Вот так-то.

Катя сразу поняла, о чем он говорит.

– Он ее подкараулил возле железнодорожной станции. Там будка такая есть, для путейцев, в ней он ее и убил. А перед этим изнасиловал.

Катя поджала губы.

– Это маньяк, – сказал Толик. – Этот кошмар будет продолжаться, пока его не поймаем.

– Он что – местный?

Толик пожал плечами:

– Вполне возможно. Но его пока никто не видел. Кроме двух убитых женщин, естественно.

– Какой кошмар, – прошептала Катя. – Как это все ужасно. Что должны чувствовать эти женщины в такую минуту?

– Я бы и сам хотел это знать, – сказал Толик. – Послушай, вот если женщина попадает в такую ситуацию, как она себя ведет?

Катя вздохнула:

– Откуда же я знаю?

– Предположим, ты оказалась один на один с насильником. Помощи ждать неоткуда. Что ты будешь делать? Отбиваться?

– Каким образом? Он ведь мужчина. – Катя покачала головой.

– Он тебе говорит – раздевайся. Что тогда?

– Ты такие вопросы задаешь, – вздохнула Катя.

– И все-таки.

– Я не знаю, Толя. Наверное, разденусь.

И, увидев, как взметнулись кверху брови мужа, добавила:

– В такую минуту очень хочется жить. Поэтому я так говорю.

– Но ведь ему все равно живой свидетель не нужен. Он убьет потом женщину.

– Человеку свойственно надеяться до последней секунды, – пожала плечами Катя. – И поэтому до последней секунды женщина будет делать все, чтобы остаться в живых.

После небольшой паузы она спросила:

– Ты меня как милиционер спрашиваешь или как мужчина?

Толик уловил разницу, поморщился:

– Спрашиваю как милиционер, а слушаю как мужчина.

И добавил:

– Каждый мужчина в душе немного насильник.

Наутро к нему в мастерскую заглянул Авдотьин:

– Как голова? Бо-бо?

Он поморщился:

– Иди ты! – и передразнил, скривив рот: – Бо-бо.

– Ничего, не впервой – пройдет, – рассмеялся Авдотьин. – Новость слышал?

– Какую? – спросил он без всякого интереса. У Авдотьина все новости были связаны с женщинами.

– У всех мужиков кровь будут брать на анализ.

– Это еще зачем? – удивился он.

– Да из-за маньяка этого, который двоих изнасиловал. Теперь вот кровь сдавать будем.

– А что, маньяк свою кровь оставил где-то там, или как это понимать? – Он присел на стул и положил ладони на колени, чтобы не дрожали, проклятые.

– Говорят, по сперме определяют группу крови мужика. Вот им для чего наша кровь и нужна. У меня, к примеру, четвертая группа.

– Группа крови?

– Да. Вот они получат данные и сравнят. А у маньяка, допустим, группа крови первая. Значит, я здесь ни при чем.

– А если… совпадет. – Ему вдруг стало жарко, и он расстегнул пуговицу на рубашке.

– Ну… – Авдотьин задумался. – Наверное, сразу устроят проверку – где был в тот день, кто может подтвердить.

– И что, всех-всех проверят? Это же сколько людей.

– Наверное, всех. Директриса уже получила команду всех подчиненных ей мужчин отправить в поликлинику. Так что готовься, после обеда пойдем.

Когда Авдотьин вышел, он уронил голову на руки и застонал. Сегодня ему впервые по-настоящему стало страшно.

В поликлинике была очередь. Он с тоской окинул взглядом толпящихся в коридоре мужиков. Вот дела начнутся, если он сейчас скажет: «А ведь это из-за меня здесь собрались, ребята». Наверное, примут за ненормального. Авдотьин нашел место у окна, махнул ему рукой: иди сюда, мол. Он сделал вид, что не заметил, прислонился к стене. Очередь продвигалась медленно. Время от времени из кабинета выходила медсестра и объявляла:

– Товарищи! У кого нет с собой паспортов? Без паспортов анализы не берем.

Мужики переругивались негромко. Он пытался уловить, о чем говорят люди вокруг, но маньяка поминали редко, да и то с беззаботной усмешкой. Только раз какой-то мужчина вышел из кабинета с гримасой страдания на лице и сказал громко:

– Поймать бы этого ублюдка! Всю руку из-за него продырявили.

Он с неприязнью посмотрел на мужчину и тут же отвел взгляд. Авдотьин уже стоял у самых дверей, он вставал на цыпочки и махал рукой:

– Слушай, наша очередь! Иди сюда!

– Я сейчас, – кивнул он. Ему стало совсем плохо.

Когда Авдотьин скрылся за дверью, он вышел на улицу, сел на лавочку и закурил. Сигарета в его руках мелко дрожала. Группа крови у него вторая. Если возьмут на анализ и сравнят, то сразу начнут проверять: где был в тот день? И что он им скажет? Что был дома? А кто может подтвердить? Только мать. Но ведь ей придется что-то объяснять. Догадается. И тогда… А что тогда?

– Ты где пропадаешь? – Авдотьин появился на крыльце. – Очередь пройдет.

– Я сейчас, – сказал он, не делая ни малейшей попытки подняться.

Авдотьин присел рядом, хлопнул себя по колену ладонью:

– Представляешь, история: захожу я в кабинет, а там врачиха сидит. Я глянул: ба, вот так встреча…

– Слушай… – Он наконец решился. Сидел, глядя на улетающий сигаретный дым, и говорил медленно, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее:

– Тут такое дело… В общем, влип я. Помнишь, месяц назад практикантка у нас была? Ну та, приезжая?

– А-а, эта, как ее? Людка, что ли?

– Вот-вот, она. Зашла как-то ко мне в мастерскую, ну, слово за слово, в общем, дал я ей прикурить. – Он усмехнулся развязно, чтобы Авдотьин понял, о чем идет речь.

– Так ты ее… Ух ты! – восхитился Авдотьин. – А такую недотрогу из себя строила.

– Лучше бы она ее и дальше строила, – сказал он. – В общем, заразила она меня, шлюха. Если я сейчас кровь сдам, они меня сразу расколют, понял?

– Чего ж не понять, – пробормотал Авдотьин. – Сразу в диспансер упекут, да и с работы выгонят, пожалуй.

– Вот и я такого же мнения, – сказал он. – Ума не приложу, что мне делать.

– Не паникуй! – Авдотьин хлопнул его по плечу. – Я сейчас за тебя пойду и сдам. Давай твой паспорт.

– Ты же только что оттуда вышел. Врачиха увидит тебя и…

– Ха, врачиха! – развеселился Авдотьин. – Я же тебе недорассказал. Так вот, захожу я в кабинет, а там сидит эта краля.

– Какая краля?

– Врачиха. Я с ней два месяца назад в пансионате отдыхал. Я с ней там состыковался, и к нам еще одна парочка примкнула, такая же вольная. Вот время было! Красота! Представь: ночь, костерок догорает, на пляже никого – только мы четверо. И мы лезем в воду…

– Ты думаешь, она пойдет тебе навстречу из-за того, что вы там купались по ночам?

Авдотьин посмотрел на него и громко рассмеялся:

– Ничего-то ты не понял! Выражаясь твоими словами, она пошла мне навстречу еще там, в пансионате. И после всего, что между нами было, для нее написать нужную мне справку – пара пустяков. Какая у тебя группа крови?

– Четвертая, – соврал он.

– Как у меня, – сказал Авдотьин. – Мы с тобой кровные братья.

Он вышел через пару минут, помахивая листком бумаги с липовым штампом:

– Вот и все дела. Я сказал, что у тебя запой и сам ты прийти не можешь.

Он почувствовал облегчение и понял, что все уже позади.

– Нет, но ты все-таки расскажи, как это у тебя с Людкой получилось, – сказал Авдотьин. – Честно говоря, я от тебя не ожидал такой прыти.

– А чего с этими бабами цацкаться, – буркнул он. – У меня с ними разговор короткий.

Вечером Катя не пошла домой, а села на автобус, чтобы добраться до Петровки – так назывался новый район на окраине города. Здесь все еще было грязно и неуютно. Строители ушли совсем недавно, оставив после себя горы мусора.

Катя вышла из автобуса на конечной остановке. Дальше дороги не было. Две женщины сидели на лавочке под навесом. Катя спросила у них, где тут двадцатый дом. Женщины завертели головами, рассматривая дома-близнецы, потом одна из них неуверенно сказала:

– Вот этот, наверное, – и показала рукой. – Его два месяца назад сдавали. Еще не все жильцы въехали.

– И без газа сидят, – вставила вторая. – Им газ не подвели. Дом комиссия приняла, а газа нет.

По вытоптанной тропинке Катя пошла к дому. Какой-то мужчина на балконе третьего этажа красил перила. Двое мальчишек пробежали мимо Кати, волоча старую детскую коляску без одного колеса. «Поздно вечером здесь страшно, – подумала Катя. – Людей почти нет». В этом доме жил ее ученик. Мальчишка уже четвертый день отсутствовал на уроках.

Катя вошла в подъезд. Здесь было тихо и сумрачно, и она не сразу увидела мужчину, стоящего у двери одной из квартир. Тот взглянул на Катю и отвернулся. Она вызвала лифт и терпеливо стояла, глядя прямо перед собой и вслушиваясь в дыхание стоящего у двери человека. Створки лифта открылись, Катя переступила порог и нажала кнопку четвертого этажа. Но двери не успели закрыться, потому что мужчина неожиданно подскочил к лифту и, обеими руками раздвинув створки, вошел, потеснил Катю и нажал кнопку девятого, верхнего этажа.

– Мне на четвертый, – пробормотала Катя, прижимаясь спиной к стенке и непроизвольно поднимая сумочку на уровень груди.

Мужчина молча смотрел на нее. Лифт медленно пошел вверх. «Мне на четвертый», – хотела повторить Катя, но слова застряли у нее в горле. Ей бросилось в глаза, что мужчина небрит, и это почему-то испугало ее еще больше. Вздрогнув, лифт остановился. Мужчина посторонился, пропуская Катю, она бочком выскользнула и нажала кнопку звонка у ближайшей двери. Она слышала, как мужчина повторно нажал кнопку, и лифт уехал. Тогда Катя прислонилась к косяку двери и тяжело вздохнула. Дверь открылась.

– Вам кого? – спросила немолодая женщина. Она вся была перепачкана известкой.

– Айрапетяны здесь живут? – спросила Катя.

– Не знаю я никаких Айрапетянов, – буркнула женщина и захлопнула дверь.

Только сейчас Катя увидела номер квартиры. Конечно, это не та. Ей нужна соседняя. Снизу кто-то быстро поднимался. Катя нажала кнопку звонка соседней квартиры. Мальчишка лет семи появился у нее за спиной, остановился, потом, после недолгого раздумья, сказал:

– А там нет никого, тетя. Они за вещами уехали на старую квартиру.

– А мальчик с ними был? – спросила Катя.

– Гарик, что ли?

– Да, Гарик.

– И Гарик с ними поехал. Он помогает вещи носить.

Катя развернулась и стала быстро спускаться по лестнице. Мальчишка перегнулся через перила и смотрел ей вслед, пока она не исчезла.

– Я боюсь его, Толя. – Катя плотнее запахнула халат и съежилась, словно ей было холодно. – Я не знала, что бывает так страшно. Когда этот дядька ворвался в лифт следом за мной, я чуть сознание не потеряла. Какой-то животный был страх.

– Ты пока не очень-то разгуливай, – сказал Толик. – Нельзя предугадать, где он появится в следующий раз. К тому же оба раза он выходил на охоту вечером, как раз когда ты обычно возвращаешься домой.

– Быстрее бы его поймали.

– Ищем, – сказал Толик. – Сейчас берем анализы у всех – нам будет легче. Еще кое-какие меры предпринимаем. Поймаем, вот увидишь.

Катя словно не слышала, что говорил ей муж.

– Знаешь, – прошептала она, – я сегодня бежала домой и в каждом шедшем навстречу мужчине – в каждом! – видела врага.

– Все боятся, – вздохнул Толик. – Панаев наш уже который день дочку из дома не выпускает. Ввел, говорит, в своей семье чрезвычайное положение.

Толика вызвали на работу ночью. Дежурный позвонил по телефону и, не объясняя причин, попросил срочно приехать. Толик понял, что это связано с маньяком, и не ошибся. Боркин, начальник отдела, сидел в своем кабинете и накручивал диск телефона. Увидев Толика, он положил трубку и сказал:

– Он опять напал на женщину. Сегодня вечером, возле старого моста. Женщина осталась жива, но состояние ее тяжелое. Врачи не дают никаких гарантий.

– Она в сознании?

– Пока нет. Но приметы маньяка уже есть.

– Откуда?

– Что-то у него там сорвалось на этот раз, женщина начала кричать. Неподалеку проходил мужчина, бросился на крик. Маньяк дважды ударил женщину ножом и побежал. Мужчина его видел, хотя рассмотрел не очень хорошо. Сейчас поезжай в больницу, подежурь там. Как только потерпевшая придет в сознание, допроси ее. Там Никифоров дежурит в палате на всякий случай.

Толик посмотрел вопросительно.

– Она пока единственный свидетель, который видел насильника в лицо, – пояснил Боркин.

– Ты сегодня неспокойно спал, – сказала ему утром мать. – Вскрикивал во сне, разговаривал с кем-то. Снилось что-то?

– Не помню, – буркнул он.

– Иди умывайся – и за стол.

Он порезался, бреясь, но не стал смывать кровь, стоял, смотрел в зеркало, как тоненькая алая струйка сбегает по скуле. Надо же было вчера так оплошать. Как она умудрилась вывернуться и закричать? Он вздохнул.

Без настроения позавтракав, пошел на работу. Директриса встретила его в коридоре, поинтересовалась самочувствием. Он отшутился, но настроение ухудшилось еще больше. Надо взять себя в руки. К обеду он почти совсем успокоился, а когда появился Авдотьин, был уже в норме.

– Слушай, – сказал Авдотьин, – как ты сегодня насчет того, чтобы выпить?

– Я – за, – кивнул он. – Твое предложение очень кстати.

– Мои предложения всегда кстати, – сказал Авдотьин. – Ну что, теперь-то поймают маньяка?

– Поймают, наверное, – бесстрастно ответил он, пожимая плечами.

– Она небось описала его приметы, – продолжал Авдотьин.

– Кто – она? – не понял он.

– Ну, женщина эта, на которую он вчера напал. Она же жива осталась.

– Жива? – Ему показалось, что пол поплыл под его ногами.

– Ага, в больнице лежит. А ты разве не слышал? Все об этом говорят.

Он оперся рукой о станок, хотел сказать что-то, но не получилось, он закашлялся.

– Ничего, ничего, – засмеялся Авдотьин. – Это дело известное – надо горло промочить. – И вышел.

«Сволочь, – с внезапной яростью подумал он. – Алкаш чертов». Если только Авдотьин не соврал, ему крышка.

Утром Катя обнаружила в классном журнале очередную записку: «Почему снят портрет Маяковского? Это же классик. Прошу вернуть на место». Впервые за эти дни она не испугалась, а только смотрела с безразличием на лежащий перед ней листок бумаги. У нее появился новый страх. А старый остался в прошлом.

За окном первоклашки добросовестно тащили в школу свои неподъемные портфели. Славик Бекетов из 7-го «А» оглянулся – не видит ли кто – и запустил камнем в сидящую на заборе кошку. Та оказалась проворнее Славика и спрыгнула на землю прежде, чем камень до нее долетел. Аня, преподаватель биологии, вышла из зеленого «жигуленка» и направилась к школе. Через минуту она заглянула к Кате и произнесла беззаботно:

– Привет!

– Привет! – отозвалась Катя. – Ножками мы не любим на работу ходить?

– Меня муж теперь возит, – сказала Аня. – Все из-за маньяка этого.

Она вошла в класс, прикрыла за собой дверь.

– Слушай, Кать, ну что – поймают его или нет? Что муж-то говорит?

– Говорит, должны поймать.

– А мой вчера кровь сдавал на анализ. Пришел – ругается. Говорит: черт знает что, у всех мужиков берут кровь. А если в Москве такой заведется, тоже у всех будут брать? Сколько там у них жителей? Миллионов десять есть? Вот пусть у пяти миллионов мужиков кровь и берут, чтобы одного-единственного поганца выловить.

– Ну, у нас-то городок маленький, – улыбнулась Катя, но улыбка получилась невеселой.

– Городок маленький – ловить будет легче, – объявила Аня. – И женщина эта жива осталась, так что недолго ему теперь гулять придется, соколу ясному.

Кассирша была занята разговором.

– Три сорок семь, – сказал он, протягивая пятерку. – В первый отдел.

Кассирша недовольно на него посмотрела, но деньги взяла, успев еще сказать подруге:

– Что ты говоришь? Ну надо же, – и повернулась к нему наконец: – Что вы сказали?

– В первый отдел три сорок семь, пожалуйста, – повторил он.

– А самое обидное, что она одна только и видела маньяка в лицо, – сказала подружка кассирше, продолжая прерванный разговор.

– Но она хоть успела его приметы описать? – спросила кассирша, нажимая на кнопки.

Кассовый аппарат заурчал и выстрелил чек.

– В том-то и дело, что нет, – сказала подружка. – Она в сознание так и не пришла.

– Вам еще что-то? – спросила кассирша.

– Нет-нет, – поспешно ответил он и отошел на два шага, делая вид, что пересчитывает сдачу.

– У меня там одноклассница бывшая работает медсестрой, – донеслось до него. – Рассказывает, что день и ночь возле той женщины милиционер дежурил, все ждал, когда она в сознание придет, чтобы с нее показания снять. А оно видишь как обернулось.

Он выскочил на улицу, сжимая в руках неотоваренный чек, и там, на крыльце, расхохотался громко, приседая и колотя себя по коленям ладонями. «Не приходя в сознание! – ликовал он. – Не приходя в сознание!» И хохотал, счастливый.

Мальчишка с мороженым испуганно посмотрел на него и перешел на противоположную сторону улицы.

– Значит, все-таки умерла, – сказал Боркин и забарабанил пальцами по крышке стола.

– У нас еще приметы есть, – подсказал Толик.

– А-а, брось, – Боркин махнул рукой. – Что это за приметы? Рост средний, волосы темные, одет в брюки и рубашку. Под эти приметы и ты подходишь. Сумерки уже были, так что мужик тот плохо насильника рассмотрел. Да и подслеповат он, как мне кажется. И приметы эти липовые – только от желания помочь хоть чем-то. А ты говоришь, – и Боркин опять махнул рукой. В этом его жесте сквозила досада. – Весь отдел на ногах, а толку – ноль.

– Найдем, – сказал Толик.

– Не надо мне этих пионерских обещаний! – взорвался Боркин. – Мне предложения нужны, понял?

– А у меня есть предложение, – сказал Толик. – Ему надо приманку подпустить.

– Приманку? – протянул Боркин. – А ведь это мысль, пожалуй.

Поначалу он обосновался на автобусной остановке. Здесь, под навесом, стояла лавочка, и он сидел, вытянув ноги, и провожал взглядом проносящиеся мимо автомобили. Сразу за дорогой начиналось большое поле. Урожай уже собрали, и оно было перепахано. Из развороченной земли торчали золотистые стебельки.

Потом он подумал, что не стоит ему сидеть здесь, на виду, поднялся и спустился от дороги вниз. По тропинке он дошел до леска и здесь с тропинки свернул, прошел еще немного и сел в траву. Теперь ему была видна автобусная остановка, а чуть левее, если повернуть голову, – начало тропинки. Если по этой тропе пройти через лесок, то вскоре выйдешь на городскую окраину, в район одноэтажных домов, прячущихся в тени фруктовых деревьев.

Здесь, на остановке, обычно выходили пассажиры междугородных транзитных автобусов, идущих из областного центра, или, как здесь говорили, из столицы.

Он докурил сигарету и лег в траву. Подумал, что все прохладнее становится с каждым днем и скоро будет совсем холодно. Тогда, наверное, придется временно прекратить свои набеги, переждать холода. Потом он вспомнил себя и свои мысли месячной давности, когда еще не началось это.

Все оказалось не так сложно и страшно, как представлялось раньше, и болезненное напряжение первых дней сменилось чем-то похожим на азарт. Да, он не боялся теперь – его боялись, и это придавало ему уверенности. Он был вольным охотником, охотником в краю, где очень много дичи, и когда он думал о себе так, то чувствовал, что становится сильнее. И смелее. Он так задумался, что не услышал, как подошел к остановке автобус. Открылась дверь, и пассажиры, человек десять, ступили на землю и, вытянувшись гуськом, пошли по тропинке к леску. Он даже не пошевелился, потому что понял, что бесполезно: женщин было всего три, и шли они посередине, так что нечего было и думать идти за ними. Когда люди скрылись за деревьями, он достал из кармана пачку сигарет и закурил. Нет, положа руку на сердце, можно признаться, что были за все это время два момента, когда он здорово испугался. Первый раз – когда сдавали кровь, а второй – когда узнал, что женщина жива, та женщина, которая закричала. Тогда он оплошность допустил, конечно, в этом нет никакого сомнения. Место было выбрано не очень удачно: пустынное-то оно пустынное, но люди ходят там чаще, чем ему хотелось бы. И чего его туда потянуло? Он вздохнул и повернулся на другой бок, чтобы лучше видеть дорогу. Едва он улегся поудобнее, как на обочине притормозил малинового цвета «жигуленок», и из него вышла девушка. Она вытянула из салона большую черную сумку и захлопнула дверцу. «Жигуленок» прошумел колесами по щебенке и, выехав на асфальт, стал стремительно набирать скорость. Девушка поставила сумку на землю и, немного разведя в стороны руки, с удовольствием потянулась. «Издалека едет, из столицы», – понял он и повел взглядом вдоль дороги. Шоссе было пустынно. «Хорошо, – подумал он. – Только бы она не ждала себе попутчиков идти через лесок».

Девушка наклонилась к сумке, достала зеркальце и помаду и начала красить губы. Он, лежа в траве, следил за ней из своего укрытия. Она стояла спиной к солнцу, и зайчик от зеркала дрожал на ее лице. Наконец она закончила, спрятала вещи в сумку и, подхватив ее в руку, пошла по тропинке к лесу. Когда девушка подошла ближе, он смог рассмотреть ее и понял, что это, судя по всему, первокурсница, едущая к родителям в гости: не девушка даже, а девочка, потому что крашеные губы на ее мордашке не смотрелись совсем – рано ей еще краситься. Она прошла совсем недалеко от него, и он, выждав несколько мгновений, поднялся из травы и мягко пошел параллельно тропе, а через минуту уже увидел девчонку. Та шла довольно быстро и за все время ни разу не оглянулась назад. Убедившись в этом, он вышел на тропу и пошел, стараясь выдерживать дистанцию, иногда теряя девчонку за очередным поворотом и сразу же вновь ее настигая.

Когда он понял, что шоссе осталось далеко позади, он быстро натянул свои перчатки и прибавил хода. Здесь была небольшая ложбинка, и девчонка, спустившись в нее, пропала из его поля зрения. Он сразу перешел на бег и через несколько мгновений добежал до того места, где тропинка спускалась в ложбинку. Девчонка уже была внизу, теперь ей предстоял подъем, а сумка у нее была тяжелая, и она сразу потеряла в скорости, и когда он понял это, бросился, не раздумывая, вниз, и ему оставалось до девчонки каких-нибудь пять метров, когда та услышала за спиной шум и резко обернулась. Она испугалась – это он точно видел, – но не закричала и не попятилась, а неожиданно для него бросила свою сумку на землю и метнулась по тропе вверх. Он не успел отвернуть в сторону, наткнулся на сумку и упал, больно ударившись обо что-то коленом, а когда вскочил, девчонки уже не было в ложбине, и только шум там, наверху, подсказал ему, что надо догонять ее, потому что еще пяток минут, и она выскочит к домам, и тогда… Он вскочил и помчался по тропе и, когда поднялся из ложбины наверх, снова увидел девчонку! Она была уже далеко, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы нагнать ее. Но однако, когда между ними осталось метров двадцать, девчонка неожиданно свернула с тропы и побежала по траве, постепенно забирая вправо. Он сразу понял, зачем она это сделала: сейчас будет небольшой ельничек, потом, сразу за ним – пустырь, но на пустыре она уже почти в безопасности: там, за пустырем, метров через триста, – круг автобуса, там почти всегда есть люди, и если она выскочит на пустырь и начнет кричать – тогда все, приплыли.

Девчонка уже скрылась в ельнике, он рванулся следом, отбрасывая руками от лица еловые лапы, и вдруг увидел девчонку прямо перед собой, она стояла на небольшой поляне и смотрела не на него, а куда-то в сторону, и когда он тоже выскочил на поляну, понял, почему она остановилась. Чуть в стороне, под елями, стояла легковушка, а возле нее – двое молодых парней. Первым его желанием было броситься обратно, затеряться среди елей, но ноги словно приросли к земле, и он стоял как вкопанный, не в силах сделать ни шага. Так они и стояли все вчетвером: он, запыхавшаяся девчонка и два парня с гаечными ключами в руках. Стояли и смотрели друг на друга. Он опустил руку в карман брюк и сжал нож, лихорадочно соображая, что ему теперь предпринять.

– Ну, – сказал один из парней. – Что такое?

Ему показалось, что парень говорит неуверенно, вроде заикается даже. Второй тем временем зыркнул по сторонам. Стоп! Он даже зубы сцепил от своей догадки, так неожиданна она была. Девчонка, дура, все еще стояла и хлопала глазами, не понимая, что же здесь все-таки происходит. А он уже понял! Он понял, почему эти ребятки выглядят так неуверенно! Они же курочат автомобиль! Они уже сняли с него оба передних колеса и теперь потрошат двигатель.

– Что случилось-то? – повторил парень свой вопрос.

– Собака, – сказал он.

– Что? – удивился парень.

– Собаку я ищу, – сказал он. – Кокер. Рыжая такая, с длинными ушами. – Он по-прежнему сжимал нож в кармане. – Гулял с ней по лесу, а она вдруг как сиганет в сторону.

Парни переглянулись.

– Не, – сказал тот, что пониже. – Здесь ее не было.

– А может, была? – Он уже начал играть с этими щенками, они ведь поддались ему, запели так, как он хотел. Девчонка во все глаза пялилась на него.

– И ты не видела? – спросил он у нее.

Она хотела что-то сказать, но не смогла. «Слабовато соображает, – подумал он. – Совсем запуталась». Парни переминались с ноги на ногу.

– Ну надо же, – сказал он с досадой. – Если бы вы знали, сколько я за нее денег заплатил.

– Не видели мы ее, – упрямо повторил парень. – Стороной, видать, пробежала.

– Придется искать. – Он развернулся и быстро пошел прочь, спиной чувствуя взгляды.

И когда он скрылся, один из парней зло прикрикнул на девчонку:

– А ты чего здесь шляешься?

– Я… Я шла, – с запинкой сказала она. – А он погнался за мной.

– Иди отсюда! – сказал парень. – «Погнался», – передразнил он. – Собаку он ищет, понятно?

– Я сумку там бросила свою, – сказала девчонка. – На тропинке. Боюсь идти.

– Ты местная? – спросил парень.

– Да, – кивнула она. – Я возле парикмахерской живу.

– Вот и иди домой.

– Сумка, – начала было девчонка.

– Папу-маму возьмешь с собой и пойдешь за своей сумкой, – сказал парень. – А нам некогда. Не видишь – поломались мы, ремонтироваться надо, – и он показал рукой на стоящую без передних колес машину. – Топай, топай, некогда нам. Вот тут, за елками, круг автобуса. Знаешь?

– Знаю, – сказала девчонка и заплакала.

– Иди отсюда! – прикрикнул парень. – Нам еще тут твоих соплей не хватало.

Девчонка, спотыкаясь, быстро пошла в сторону остановки.

– А ведь он соврал насчет собаки-то, – сказал парень что пониже.

– С чего ты взял? – спросил второй, делая вид, что копается в моторе.

– Ты его перчатки видел? Какой идиот в такую жару в перчатках ходит?

– Такой, как ты, идиот и ходит! – взорвался парень. – Тебе же сказали: собака пропала, чего тебе еще надо? С тобой, дураком, вечно в какую-нибудь историю вляпаешься! – Он в ярости швырнул гаечный ключ в кусты. – Все, хватит, пошли!

– Куда пошли? А машина?

– Ты хочешь, чтобы нас здесь накрыли? Черт с ней, с этой колымагой.

Они подхватили по колесу и пошли по краю ельника, не выходя на открытое место. Когда им пришло время разойтись в разные стороны, тот, что повыше, сказал:

– Тот тип, который нам про собаку грузил, понял, что мы машину курочим, – я по его глазам видел. Так что пусть он спокойненько свою собаку ищет: наше дело – сторона. Понял? Иначе загремим мы с тобой, и передачи нам носить никто не будет.

– А что, я ничего, – отозвался его напарник, пожимая плечами. – Чего ж тут непонятного: собака пропала у человека. Этот… как его… вроде рокера…

– Кокер.

– Вот-вот, кокер. Рыжий, и ухи у него длинные.

– Да не ухи, а уши.

– А я и говорю – уши, – обиделся невысокий. – Чего ты постоянно на меня орешь?

– Дурак ты потому что. Потому и ору.

– Батюшки, да ты никак подстригся! – всплеснула руками мать.

– Ну, подстригся – и что теперь? – сказал он с досадой. – Шел с работы – дай, думаю, постригусь. И нечего трагедию из этого делать.

– Да я ж разве делаю трагедию? Я же сама тебе давно говорила…

– Ну хватит, ма! – сказал он.

Мать поджала губы и скрылась на кухне. Он встал перед зеркалом, всмотрелся в свое отражение. Да, прическа у него теперь аховская, сам на себя не похож. Это хорошо, этого ему и надо. И бриться он теперь не будет. Отпустит бороду, как у режиссера Соловьева. Ребятки те в милицию вряд ли пойдут – у них, похоже, у самих рыльце в пуху. А девчонка дома ляпнет, конечно. Испугалась она здорово, так что родителям расскажет обязательно. И тогда все будет зависеть от того, как она это преподнесет. Если скажет, что испугалась какого-то идиота, который потерял свою собаку, это одно. А если скажет, что за ней в лесу погнался парень, тогда дело обстоит совсем иначе, родители могут и заявить. Будут искать, и вот тут-то ему стрижка короткая и бородка и сослужат службу. И одежду теперь носить надо другую, а эту запрятать подальше. Посмотрим еще, чья возьмет.

Мать выглянула из комнаты:

– Ты где пропал?

Он отвел взгляд от своего отражения, но промолчал.

– Какой-то ты сегодня… – сказала мать. – Устал на работе?

– Устал, – кивнул он. – На работе.

– Привет, – сказал Толик. – Надеюсь, я не опоздал?

– Полночь еще не пробила, значит, пришел вовремя, – вздохнула Катя. – Раздевайся, сыщик, и сразу – на кухню.

Толик снял туфли и прошел в комнату. Катя на кухне погремела посудой, потом появилась в дверях.

– Я уже накрыла на стол. Давай поужинаем.

Толик бросил на диван папку, которую до сих пор держал в руках. Из папки выскочили несколько фотографий и веером разлетелись по дивану. Катя зацепилась взглядом за одну из них, наморщила лоб, всматриваясь.

– Вот черт! – с досадой сказал Толик и потянулся к фотографиям, торопясь их убрать.

Но Катя уже разобралась, что там сфотографировано, и Толик увидел, как она закусила губу. Досадуя на себя, он быстро собрал фотографии и, сунув их в папку, распрямился.

– Он что – груди им отрезает? – спросила Катя едва слышно. Он не знал, что ей ответить. Тогда она развернулась и вышла из комнаты. Толик потоптался на месте, потом тоже пошел на кухню. Катя сидела на табурете и, закрыв лицо руками, плакала.

– Доброе утро, Катенька. – Таисия Михайловна улыбнулась приветливо.

– Здравствуйте, Таисия Михайловна. – Катя взяла с полки классный журнал и по привычке быстро его пролистала. Записки не было.

– Погода какая установилась, – сказала Таисия Михайловна. – Самые грибы сейчас пойдут. Вы ходите по грибы?

– Я не умею их собирать. Из меня грибник никудышный.

– А мы всей семьей ходим. Дочка вот с зятем приедут на следующей неделе, мы все и пойдем. Только бы маньяка до того времени поймали. – Таисия Михайловна засмеялась, но смех ее был какой-то неестественный, и только сейчас Катя поняла, к чему был весь этот разговор.

– Не поймали его еще, – и ей самой показалось, что голос ее звучит как-то виновато.

– Что ж он неуловимый такой! – сказала Таисия Михайловна, и непонятно было, с досадой она говорит или с сарказмом.

Открыв класс, Катя положила журнал на стол и раздвинула шторы. В класс заглянула Аня, бросила:

– Привет! – и исчезла так же внезапно, как и появилась.

– Привет! – крикнула ей вдогонку Катя и засмеялась.

Она села за стол, пододвинула к себе журнал, и на столе, на том месте, где лежал журнал, увидела выцарапанную чем-то острым фразу, не фразу даже, а так, два слова: «Ментовская жена». Вот тебе и на, а она-то думала, что ее неизвестный дружок угомонился.

– У тебя машина, кажется, с затемненными стеклами? – спросил Боркин.

– С затемненными, – подтвердил Толик.

– Вот и хорошо. Как раз твоя шпионская машина нам и сгодится. К нам из столицы едет приманка, как ты ее назвал, девушка эффектной наружности. В прошлом году «на нее» в Киреевске насильника поймали. Теперь она нам поможет.

– А кто она такая? – спросил Толик.

– В областном управлении работает, отвечает там за несовершеннолетних.

– А вот это – насильников ловить – хобби у нее, что ли?

– Хобби, – усмехнулся Боркин. – Если это можно так назвать. В общем, так. Она приедет сегодня волгоградским поездом. Но мы договорились, что сойдет она не у нас, а на предыдущей станции, в Озерках, – это чтобы никто ее случайно не увидел. Посадишь ее на заднее сиденье своего шпионского лимузина и привезешь сюда. Подвезешь к заднему крыльцу, прямо к двери, чтобы она не маячила лишний раз. Задача ясна?

– А как я ее узнаю там, в Озерках? Вам ее описали?

– В самых общих чертах, – сказал Боркин. – Мне сказали так: встречайте ослепительную длинноногую блондинку в непристойно короткой юбке.

– Ошибиться будет трудно, – пробормотал Толик.

– И я так подумал, – усмехнулся Боркин.

Ослепительная длинноногая блондинка в непристойно короткой юбке была единственной пассажиркой, вышедшей из поезда в Озерках. Вещей у нее не было, только небольшая сумка в левой руке. Блондинка оглянулась по сторонам и направилась к Толику.

– Здравствуйте, – сказала она. – Вы из милиции?

– А как вы догадались? – опешил Толик. – На перроне столько людей, а вы подошли именно ко мне.

– Да у вас на лице написано, что вы милиционер, – рассмеялась блондинка.

– Давайте сумку, помогу, – буркнул Толик.

– Спасибо. – Она отдала сумку, а сама пошла рядом. – Меня Светланой зовут. А вас?

– Анатолий.

Толик открыл заднюю дверцу, положил на сиденье сумку:

– Прошу.

– Ого, – сказал Светлана. – Это ваша машина?

– Моя.

– Шикарно.

Толик сел за руль, завел двигатель.

– У вас курить можно? – спросила Светлана.

– Можно. – Толик увидел в зеркало, как она достала из сумки пачку сигарет.

– Говорят, вы в Киреевске в прошлом году насильника поймали? – спросил он.

Светлана рукой разогнала дым, пожала плечами:

– Не я, конечно, поймала, а тамошние ребята. Мое дело было ходить по улицам – и все.

– Долго?

– Что долго?

– Ходили по улицам долго?

– А, вот вы о чем. Неделю. Как раз на седьмой день его и взяли.

– Страшно было ходить?

– В первый день, конечно, страшно. Все мерещилось, что он уже за мной крадется. А потом, когда пообвыкла, даже скучно было. К концу той недели я начала думать, что вообще ничего не получится, что зря мы все это затеяли. Оказалось, не зря – клюнул, голубчик.

– Он что – напал на вас?

– Конечно, напал. Я даже пикнуть не успела. Хорошо, что неподалеку наши были – они-то и скрутили этого парня.

– А вы?

– А что я? Разревелась. Он мне так горло сдавил, когда напал! Думала – помру.

Она затянулась и отвернулась к окну. Толик видел, как подрагивает в ее руках сигарета.

– Приметы его у вас есть? – неожиданно спросила Светлана.

– Чьи? Насильника? Горе, а не приметы: среднего роста, темные волосы, одет в брюки и рубашку.

– Я вас начинаю бояться, – усмехнулась Светлана. – Очень уж приметы вам соответствуют.

– Вы правы, – вздохнул Толик. – У нас таких полгорода. Я же вам сказал: горе, а не приметы.

Слева от дороги начался лесок.

– Вот здесь он убил свою первую жертву, – сказал Толик. – В этом леске.

Светлана повернула голову к окну. Деревья проносились мимо, выстраиваясь в сплошную зеленую стену.

Они так и промолчали весь остаток пути. Лишь когда машина остановилась у крыльца райотдела, Толик спросил, глядя в пространство прямо перед собой:

– Скажите честно – неужели действительно по моему лицу видно, что я работаю в милиции?

Светлана рассмеялась:

– Нет, конечно. Просто вы недавно приезжали к нам в областное управление, я видела вас мельком в коридоре. Вы тогда были в форме, а у меня хорошая память на лица. Вот так-то, товарищ капитан.

Толик дождался, пока она выйдет из машины и захлопнет за собой дверцу, и только после этого с силой хлопнул ладонью по рулевому колесу и сказал сам себе:

– А ведь вас сегодня облапошили как мальчишку, товарищ капитан.

– Места он любит безлюдные, – сказал Боркин. – Все больше по лесопосадкам промышляет, на городских окраинах. Далеко от города не уходит, и это очень любопытная деталь. Если еще вспомнить, что он всегда выходит на свою охоту в одно и то же время, можно предположить, что у него есть лишь небольшой отрезок времени, когда он относительно свободен. Как это понять? У него что – режим? Или устоявшийся распорядок жизни, изменение которого вызовет подозрения? А с чьей стороны подозрения? Соседей? Родственников? Мне кажется, внешне он должен производить неплохое впечатление и жить достаточно тихо и размеренно. Он самый обычный человек, этот насильник.

– Тот, в Киреевске, работал в заводском отделе кадров, и у него было трое детишек, – негромко сказала Светлана. – И еще он вел на общественных началах секцию по легкой атлетике.

– То-то и оно, – вздохнул Боркин. – На лбу у него не написано, что он негодяй. Ну, ладно, вернемся к нашим баранам. Наш клиент, если его можно так назвать, не любит дважды нападать в одном и том же месте, а предпочитает каждый раз что-нибудь новенькое. Поэтому сразу отбросим те места, где он уже наследил. Что мы имеем в результате? Остается еще два района, где есть лесопосадки и где люди появляются лишь эпизодически. Там и будем искать встречи с ним.

– Только ты не прогуливайся там, как по набережной, – попросил Толик. Он уже перешел на «ты» и чувствовал, что Светлана принимает это.

Они сидели в Толиной машине: Толик с напарником впереди, Светлана – на заднем сиденье.

– Все должно быть естественно, – сказал напарник. – Мы для того и сумку эту дурацкую раздобыли, чтобы казалось со стороны – торопится через лесок затурканная очередями и семьей женщина.

– Да поняла я все, – вздохнула Светлана. – Сколько можно об одном и том же?

– Ну, ладно. – Толик стрельнул взглядом вдоль пустынной улицы, упирающейся в лесок. – Значит, пройдешь через лесок, постоишь там, на дороге, потом иди назад. За леском еще одна машина, ты ее увидишь – красный «Москвич», – там тоже наши. И не бойся, мы будем рядом.

– А я и не боюсь. – Светлана взялась за ручку дверцы. – Я пошла?

Толик еще раз обвел взглядом улицу и кивнул. Светлана хлопнула дверцей и пошла по тротуару к леску.

– А ты точно сказал – дурацкая какая-то сумка у нее, – пробормотал Толик. – И где такую выискали?

– В универмаге купили, – усмехнулся напарник и вытянул из кармана этикетку. – Лично покупал. Краснохолмская фабрика галантерейных товаров.

– Руки им повыдергивать надо, – пробурчал Толик. Он достал из кобуры, спрятанной на боку, пистолет, снял его с предохранителя, передернул затвор и опять, поставив пистолет на предохранитель, спрятал его в кобуру.

– Ты помнишь уговор? На связь выхожу только я.

– Помню, – кивнул напарник.

Толик вылез из машины. Светлана уже сошла с асфальта, и до ближайших деревьев ей оставалось идти метров пятнадцать. Толик перешел на другую сторону улицы и направился следом. Когда Светлана исчезла за деревьями, он ускорил шаг, но, дойдя до леска, не вошел в него, а повернул налево и пошел по траве и только метров через сто, оглянувшись, свернул под деревья. Он отметил про себя, что его «жигуленок» уже переместился и встал возле самого леска, там, где заканчивался асфальт.

Светлану Толик увидел минуты через три. Она шла по тропинке с чрезвычайно озабоченным лицом, какое и должно быть у обремененной заботами женщины. Толик держал ее в поле своего зрения, успевая одновременно поглядывать по сторонам. Вокруг, однако, никого не было. Он даже не видел своих ребят, которые одновременно с ним сопровождали Светлану.

Минут через пять лесок закончился, и Светлана вышла к шоссе. Здесь она опустила на землю сумку и с видимым удовольствием распрямилась. Толик не стал выходить из леска, а присел в траву, чтобы не маячить. На другой стороне дороги, метрах в пятидесяти, он видел красный «Москвич». Капот автомобиля был открыт, и два парня сосредоточенно копошились в двигателе. Светлана тоже их увидела, но не проявила ни малейшего интереса, стояла, глядя вдоль дороги в противоположную от «Москвича» сторону.

Толик достал рацию, сказал в нее негромко:

– Вызываю на связь Второго.

Рация захрипела, и он услышал голос напарника:

– Второй здесь.

– Как у тебя дела?

– Пока все спокойно.

– Обращаюсь ко всем, – сказал Толик. – Кто-нибудь видел что-то заслуживающее внимания?

Светлана уже подхватила сумку и пошла обратно в лесок. Рация молчала – значит, все было спокойно. Светлана пересекла открытое место и очутилась между деревьями. Толик поднялся и оглянулся по сторонам. И тут в рации щелкнуло, и напарник Толика быстро произнес:

– Говорит Второй! Только что в лесок вошел парень, идет в вашу сторону. Ему лет тридцать, волосы темные, одет в коричневую рубашку и брюки серого цвета.

В рации щелкнуло.

– Я – Четвертый, – сказал невидимый человек. – Парня вижу, иду за ним.

Толик спрятал рацию и побежал по траве параллельно тропинке. Светлана уже скрылась за деревьями.

Уговор был такой: она идет через лесок к шоссе и обратно. Если все нормально, она выходит из леска и на ближайшей автобусной остановке сидит минут двадцать, после чего все опять повторяется: лесок – шоссе – лесок – и опять автобусная остановка.

Если бы не эта сумка. Мало того, что тяжелая – еще и сковывает движения. К вечеру она ног не будет под собой чувствовать.

Ей оставалось пройти по леску совсем немного, когда из-за поворота показался парень.

Парень быстро шел ей навстречу, и руки он держал в карманах. Светлана скосила глаза вправо, влево, но никого не увидела. Не меняя выражения лица, она продолжала идти, но тяжести сумки уже не ощущала – было не до нее. Когда до парня оставалось метров пять, он неожиданно остановился посреди тропы и, не вынимая рук из карманов, широко улыбнулся. Светлана тоже остановилась и опустила сумку на землю.

– Здравствуйте, – сказал парень. – Вам помочь? – и сделал шаг навстречу.

Светлана отступила на шаг. Теперь сумка стояла между ними.

– Чего молчишь? – спросил парень.

Больше всего ее пугали вот эти руки в карманах.

– Уйдите с дороги, – сказала она. – Я тороплюсь.

– Пожалуйста. – Парень посторонился и теперь стоял в траве, насмешливо глядя на Светлану.

Она взяла в руку сумку и медленно пошла по тропинке. Сделав два шага, она оказалась возле парня. Парень неожиданно выдернул руку из кармана и схватил Светлану за плечо. В тот же момент он как-то нелепо взмахнул руками и рухнул на землю. Толик ударил его еще раз и с помощью подоспевшего помощника надел на парня наручники.

– Что вам надо? – взвыл парень и перевернулся на спину.

– Тише, приятель, – попросил Толик. – Не кричи. Из милиции мы, понял?

– Прав таких не имеете! – закричал парень. – Что я такого сделал?

– Мы решили не ждать, что ты будешь делать дальше, – пояснил второй милиционер.

– Не испугалась? – спросил Толик.

Светлана посмотрела на него и ничего не ответила.

– А что мы должны были делать? – угрюмо спросил Толик. – Ждать, пока он нож достанет или еще какой фокус выкинет?

– Ты не ершись, – посоветовал Боркин и забарабанил пальцами по столу. – Если бы он оказался насильником, я бы тебе сейчас благодарность объявил. А коль уж вы мне приволокли обыкновенного донжуана – извольте получить свою долю шишек. Логика жизни, ничего не поделаешь.

Он замолчал. Толик сидел, опустив голову. Светлана смотрела в окно.

– Что с парнем этим будем делать? – спросил Толик. – Надо его отпускать.

– Нельзя его отпускать сейчас, – не согласился Боркин. – К вечеру он уже по всему городу растрезвонит, что милиция ловит в лесу маньяка. И тогда Светлане придется собирать вещички и отбывать восвояси – не клюнет маньяк, испугается. Придется пока этого любителя женщин упрятать на пятнадцать суток, чтобы не мешал.

– Как же вы его упрячете?

– За хулиганство, милый мой, за хулиганство. К девушке он приставал, понял? Так что пятнадцать суток ему обеспечены.

В квартире было сумрачно. Толик заглянул в комнату. Катя сидела в кресле перед телевизором, но телевизор был выключен.

– Интересная передача? – спросил он.

Катя встрепенулась и провела ладонью по лицу, словно сняла паутину.

– О чем грустишь? – Толик опустился на корточки рядом с креслом, заглянул в лицо жене.

– Я вот что подумала, – сказала Катя и повернулась к Толику. – Я поняла его.

– Кого?

– Того, который убивает женщин. Его нельзя бояться. Ему нравится страх жертвы – вот для чего он все это делает. Разве ему нужна женщина? Я не верю, что он не может найти себе подругу. Ему нужно другое. Помнишь, ты спросил меня, что я буду делать, если окажусь с ним один на один?

Она положила свою руку на руку Толика.

– Так вот, я даже не подумаю ему подчиниться. Повиновение – это то, чего он добивается. Ему нравится униженная женщина.

– И что же ты будешь делать?

– Не знаю, – она покачала головой. – Наверное, я вцеплюсь ему в лицо.

– Пусти, больно. – Толик выдернул руку из Катиной ладони.

Даже в сумерках на коже были видны следы ногтей.

Авдотьин заглянул к нему после обеда. В мастерской никого из посторонних не было, Авдотьин вытянул из сумки бутылку водки.

– О-па! Видал фокус?

Он покачал головой:

– Сегодня ничего не получится. Занят я. Давай завтра, а?

– Так она же скиснет до завтра, водка-то, – ухмыльнулся Авдотьин. – Это такой продукт, который долго не лежит.

– Не могу, – упрямо повторил он. – Сказал же – завтра.

– Ну, как знаешь. – Авдотьин спрятал бутылку в сумку и пошел к двери. – Тогда до завтра.

– Пока, – сказал он.

Когда дверь за приятелем закрылась, он достал из шкафчика перчатки. Зачем-то потрогал металлические кнопки на них, после чего спрятал перчатки в карман. Потом извлек из ящика с инструментом нож, нажал на кнопку – лезвие выскочило с характерным щелчком.

– Послушай! – раздалось в дверях.

Он бросил нож в ящик с инструментом, быстро повернулся, загораживая ящик собой. В дверях мастерской стоял Авдотьин.

– Совсем забыл сказать тебе: раз уж мы с тобой договорились на завтра – прихвати что-нибудь из дома на закусь.

– Хорошо, – буркнул он, по-прежнему не двигаясь с места. – Принесу.

– Ну, пока, – сказал Авдотьин и исчез, хлопнув дверью.

Он взял нож в руки, утопил лезвие в корпус и спрятал в карман брюк. И только теперь почувствовал, как пересохло у него горло. «Испугался, – понял он. – Этот идиот меня заикой сделает».

Выйдя из здания училища, он сел в автобус. Людей было много, он протиснулся на заднюю площадку и встал у окна. Чем дальше они удалялись от центра, тем меньше становилось людей в салоне. Через десять минут он вышел из автобуса, прошел немного и свернул на тихую неширокую улочку. Здесь никого не было, если не считать какой-то женщины на противоположном тротуаре. Она шла немного впереди, и он не стал ее обгонять, оставляя ее перед собой. Он подумал поначалу, что женщина сейчас свернет к одному из домов, но потом понял, что идет она к шоссе: там, где улочка заканчивалась, начинался небольшой лесок, а дальше, за ним – шоссе. Он это знал.

Женщина шла к шоссе, и когда он понял это, то прибавил шаг, потому что надо было опередить и войти в лесок раньше нее! Там будет такая тропинка, и в одном месте кусты очень-очень близко к ней подходят, к тропинке этой. Он обогнал женщину, да это и немудрено было сделать – у нее была какая-то нелепая сумка, судя по всему тяжелая, и поэтому женщина шла медленно. Он так далеко вырвался вперед, что потерял женщину где-то за растущими по обеим сторонам улицы деревьями, и, чтобы дать ей время приблизиться, встал за дерево и начал прикуривать. Улица по-прежнему была пустынна – только он и эта женщина. И еще какая-то машина у обочины. Машина стояла немного дальше, метрах в пяти от него, стекла у нее были затемненные, и было не разобрать, кто там сидит, и только чей-то локоть торчал из открытого окна.

Женщина появилась между деревьями, и теперь он видел ее лицо. Лет тридцать и при этом потрясающе красива, отметил он про себя. Ее лицо показалось ему чуточку надменным, но эта надменность очень быстро исчезает – он знал это! Раньше, до ВСЕГО, он тушевался при виде таких женщин, ему казалось тогда, что они его презирают. Нет, не презирают, а не замечают вовсе, и это было еще более унизительно. Его просто не замечали, и он думал, что они имеют на это право. Только теперь он узнал, как заблуждался и как быстро маска безразличия сменяется другой. Тогда он почувствовал себя сильным. Он был хозяином в этой жизни, и хозяином их жизни тоже был он. «Я не буду ее душить. Я выйду ей навстречу и сразу, без предисловий, ударю ножом. Сегодня все будет немножко иначе, чем обычно».

Он проводил женщину взглядом, отметил, что у нее красивые ноги. Она понимает это, носит короткую юбку, даже чересчур короткую. Заносчивая тварь. Он сунул руку в карман, чтобы почувствовать в ладони нож. Да, надо выскочить и сразу ударить. Теперь надо так попробовать. Он бросил окурок на землю и вышел из-за дерева. Женщина уже подходила к леску. Какой-то странный треск раздался впереди, он даже не понял сначала, в чем дело, и вдруг металлический голос произнес:

– Я – Первый. Вызываю Второго.

И человек в стоящей на обочине машине сказал:

– Я – Второй. Она прошла меня, сейчас приближается к вам.

Он попятился, потому что понял уже, что означают этот треск в машине и эти слова, а белокурая длинноногая женщина скрылась тем временем между деревьями, и человек в машине сказал:

– Она вошла в лесок.

– Понял тебя, – отозвался металлический голос. – Вижу ее.

Он развернулся и быстро пошел прочь. Потом не выдержал и побежал. Он бежал и ждал, что вот-вот кто-то нагонит его и… И что?

Но никто не нагонял его. Он добрался до дома, заперся в ванной и долго рассматривал свое отражение в зеркале. Только когда домой пришла мать, он вышел из ванной.

– Кушать будешь? – спросила мать.

– Чуть попозже, – отозвался он. – Вот только покурю…

«Они охотятся за мной, – думал он. – И я начинаю бояться. Если и следующая моя попытка окажется неудачной, я сломаюсь. Я обязательно должен ее прикончить – вместе с ней я убью свой страх».

Кого конкретно он имел в виду, он и сам не знал. Женщина, желательно молодая, все прочие данные – по обстоятельствам.

Светлана бродила по этому проклятому леску шестой день. Она изучила тропинку от домов к шоссе до мельчайших подробностей. Первые дни она была очень напряжена, но постепенно чувство тревоги как-то притупилось, и она уже несколько раз поймала себя на мысли, что ей скучно. На третий день она наотрез отказалась брать с собой тяжелую сумку, и пришлось срочно добыть для нее пластиковый пакет с ручками, в который она сложила кипу старых журналов – для вида.

Толик приходил домой мрачный. Когда Катя решилась спросить у него, как идут дела, он не выдержал и сказал в сердцах:

– Черт бы его побрал, этого маньяка! Как в воду канул. Пропал, и неизвестно, где его теперь искать, убийства эти нераскрытые на нас висят.

В школьном коридоре Катю нагнала Таисия Михайловна.

– Добрый день. – Она тронула Катю за рукав. – Как наши дела?

– Нормально. – Катя пожала плечами.

Уроки уже закончились, и женщины шли по пустому коридору. Только чуть впереди, у окна, стоял Ерохин из 8-го «Б».

– Что муж ваш рассказывает, если не секрет? – Таисия Михайловна улыбнулась, но улыбка получилась натянутой.

– Он одно говорит: «ловим». – Катя вздохнула.

Они поравнялись с Ерохиным, и тот обернулся, сказав запоздало:

– Здравствуйте! – и опустил руки по швам.

– Здравствуй, Дима, – отозвалась Таисия Михайловна и опять повернулась к Кате.

– Извините, я сейчас. – Катя подошла к Ерохину и заглянула за его спину.

«Бон Джови» – было выцарапано на подоконнике, только у буквы «И» не хватало завершающей палочки.

– Не успел дописать? – сочувственно поинтересовалась Катя. – Дай-ка мне то, что у тебя в руке.

Ерохин спрятал руку за спину.

– Дай, – повторила Катя.

– Дима, что там у тебя? – спросила Таисия Михайловна.

Ерохин опустил голову и протянул Кате шило. Ручка у шила была деревянная. Катя опять взглянула на надпись на подоконнике и вспомнила выцарапанное на ее столе: «Ментовская жена».

– Так это ты, дружок? – сказала она удивленно. – Менты ментами, но зачем же мебель было портить?

– Это вы о чем? – спросил Ерохин и густо покраснел.

– Как это «о чем»? – возмутилась Катя. – О «ментовской жене». Или это не ты?

Ерохин молчал и кусал губы.

– Я не пойму, – начала было Таисия Михайловна.

– Я объясню вам, – кивнула Катя и повернулась к мальчишке. – Иди, Дима. Я позже с тобой поговорю.

Ерохин пошел вдоль коридора.

– Так что случилось? – спросила Таисия Михайловна.

– Пойдемте в учительскую, я вам все расскажу.

Когда они вдвоем выходили из школы, из-за дерева вынырнул Ерохин. Не поднимая глаз, он произнес:

– Екатерина Сергеевна, извините меня. Но только, пожалуйста, родителям ничего не говорите.

– И ты еще набрался смелости! – задохнулась от возмущения Таисия Михайловна, но Катя дотронулась до ее руки и сказала с укоризной:

– Таисия Михайловна! Мы же с вами договорились, – и повернулась к Ерохину. – Хорошо, Дима, твои родители ни о чем не узнают. Но я хотела бы поговорить с тобой завтра. Хорошо?

Ерохин поднял глаза и сказал, запинаясь:

– Спасибо, Екатерина Сергеевна, спасибо! – Развернулся и быстро пошел прочь.

– Напрасно вы так, Катенька. – Таисия Михайловна покачала головой.

– Его родители бьют за малейшую провинность, – тихо сказала Катя. – Резиновым шлангом от стиральной машины.

– Как… шлангом? – Таисия Михайловна посмотрела вслед быстро удаляющемуся Ерохину.

– Да, шлангом, – кивнула Катя. – Засовывают голову между прутьями кровати и бьют. После этого на теле остаются синие рубцы.

– Вы их видели? – упавшим голосом спросила Таисия Михайловна.

– Да. Когда он приходит в белой рубашке, синие полосы видны даже сквозь нее.

Они шли по улице.

– Вам, наверное, на автобус надо? – спросила Таисия Михайловна.

– Ничего, мне и пешком недалеко. – Катя показала рукой вперед. – Возле двухэтажного здания поверну направо и через десять минут буду дома.

На углу они расстались. Катя, чтобы сократить расстояние, пошла дворами и через пять минут очутилась перед распахнутыми воротами. За забором высилось недостроенное здание новой городской больницы. Рабочий день у строителей уже закончился, и на стройке было пустынно и тихо, только висящий на крюке подъемного крана металлический поддон покачивался и скрипел. Дорога здесь была разбита самосвалами, и Катя пошла вдоль забора, потому что там было ровнее.

Ее удивило, что на стройке не было сторожа. Всегда представляла, что должен сидеть дед с ружьем и охранять кирпичи, но никого не было, и поэтому в воздухе не тишина висела, а «жуть», как в таких случаях говорила Катина мама. Прямо под забором были сложены штабеля плит, и только ближе к зданию, возле рельсов башенного крана, оставался проход. Обойдя плиты, Катя очутилась между вагончиками, которые служили строителям раздевалками, и, пройдя между ними, увидела первого за все это время человека. Рыжий парень сидел на лавочке и курил. Видимо, это и был сторож. Парень скользнул по Кате взглядом и отвернулся. Рядом с ним на лавочке лежали перчатки: не строительные, а кожаные, черные, с металлическими кнопками с наружной стороны. «Чудак какой, – подумала она. – Еще не настолько холодно, чтобы носить перчатки». Пройдя немного, она оглянулась. Рыжий парень по-прежнему сидел на лавочке, но теперь он натягивал перчатки на руки. На фоне серого вагончика лицо парня казалось мертвенно-бледным.

Кате опять пришлось идти вдоль забора, хотя земля и здесь почему-то была в рытвинах, и приходилось опираться на забор рукой, чтобы не упасть. Она уже почти прошла этот участок, когда услышала за спиной шорох. Оглянуться даже не успела: кто-то с силой сдавил ей рот и пригнул к земле. Катя пыталась высвободиться, но тот, сзади, ударил ее под колено, Катины ноги подломились, и она упала, больно ударившись плечом. Она уже поняла, что это тот, рыжий, и билась под ним, как будто хотела развернуться и заглянуть ему в глаза, но она не этого хотела, конечно, она жить хотела, а парень все сжимал ей рот и нос, она даже не могла вздохнуть, и рассудок ее мутился от недостатка воздуха, но больше всего – от прямо-таки животного ужаса, охватившего ее. Действовал один лишь инстинкт. Катя пыталась укусить его руку, но кожа перчаток была грубая и не поддавалась, а через минуту она уже и укусить не могла – в глазах почему-то стало красно, какие-то точки поплыли, и Катя провалилась в пустоту.

Толик спросил ее: «Зачем ты делаешь это?». «Я хочу проверить себя», – ответила Катя. Она подошла к рассыпанным на полу осколкам и потрогала их босой ногой. «Острые?» – спросил Толик. «Еще какие, – кивнула Катя. – Помоги мне раздеться». – «Может быть, не надо?» – «Надо, Толик. Тело должно быть обнажено, иначе зачем же это все было затевать Расстегни сзади пуговицы». Она почувствовала, как он дергает пуговицы, и попросила: «Осторожнее, не оборви». Но он все равно был груб. Тогда она поняла, что муж недоволен ее действиями. Легко скинув платье, она легла спиной на стекла и почувствовала боль. «Ну как?» – спросил Толик. Она не ответила, попробовала пошевелиться, чтобы лечь поудобнее, но боль только усилилась. Тут Толик закричал: «Серега! Серега!» «Какой Серега?» – удивилась Катя и открыла глаза. Она не поняла сразу, где находится: взгляд уперся в нависавшую над ней бетонную плиту, тогда она скользнула взглядом ниже и увидела рыжего парня, стоящего спиной к ней. Увидела и вспомнила, что с ней было.

Но где она теперь? И почему так больно спине? Она шевельнулась и вдруг поняла, что лежит на бетонном полу в недостроенном здании больницы, где нет даже наружных стен. Лежит совершенно голая, и больно ей оттого, что бетонные крошки впились ей в тело. А парень этот рыжий стоит у самого края плиты и смотрит куда-то вниз, и даже со спины видно, как он напряжен. «Серега!» – донесся снизу мальчишеский голос, и второй отозвался наконец: «Чего тебе?» Оба они зашушукались о чем-то внизу.

Катя скользнула взглядом по полу и увидела свою одежду: скомканная, она лежала неподалеку, и пуговки на блузке были оборваны – рыжий, видимо, не церемонился, когда срывал с нее одежду. Совсем рядом, у бедра, Катя увидела сумочку. Она была расстегнута, и Катя видела расческу и платочек вышитый. С платочка ей улыбался веселый цыпленок. Клювик у цыпленка был красненький и лапки тоже красненькие, но лапок Катя сейчас не видела – какая-то деревяшка закрывала их, и Катя не сразу сообразила, что это такое. Рыжий парень по-прежнему смотрел вниз, и Катя потянулась рукой к сумочке. Вот на этом движении, когда она начала действовать, к ней вернулась способность мыслить, она вспомнила – это же шило Ерохина! Деревянная ручка с вставленным в нее коротким острым стержнем. Шило было маленькое и свободно уместилось в Катиной ладони. Руку она положила на пол, чтобы шило оказалось под ней. После этого она прикрыла глаза и сквозь прищуренные веки стала наблюдать за парнем. Страха в обычном понимании у нее не было, она просто лежала и ждала, сама удивляясь своему спокойствию. Парень наконец повернулся к ней, и она смежила веки, чтобы не выдать себя дрожанием ресниц. Он подошел вплотную, и она слышала его дыхание совсем рядом. Он пошуршал чем-то, потом взял Катины ноги и раздвинул их, согнув одновременно в коленях. Кате вдруг стало нестерпимо стыдно, и ей захотелось сдвинуть ноги, прикрыть наготу, но нельзя было сейчас пошевелиться, от этого зависело все, и главное, что решалось – будет ли она жить! Она так и осталась лежать, ожидая развязки.

Дыхание парня неожиданно приблизилось вплотную к ее лицу, он нависал над ней, упираясь руками в пол, и тогда Катя, открыв глаза, спокойно и расчетливо ударила его шилом в лицо. И испугалась, потому что он вдруг страшно закричал и вскочил на ноги. Катя видела, что рыжий закрыл лицо руками, так что даже его глаз не было видно, и между его пальцами струилась кровь. Катя поднялась и пошла к парню, а он пятился от нее, но Катя очень спокойно рассудила, что должна ударить его еще, пока он не пришел в себя, ведь не надо его бояться, этого рыжего. И она ударила его вновь, стараясь попасть в лицо, но попала в руку, и парень закричал во второй раз, и тогда она ударила его еще, и еще! Правую руку она ему, кажется, сильно поранила: кровь стекала по рукаву рубашки, парень мычал и все пятился, пятился от Кати, а она стояла, замерев, хотела крикнуть, но слова застревали в горле. Парень уже дошел до края перекрытия и последний шаг сделал. Одной ногой стоя уже в пустоте, он взмахнул руками, и Катя увидела его искаженное гримасой страха лицо, вымазанное кровью, а в следующий миг парень сорвался, и Катя не видела его уже, а лишь слышала крик, но крик был недолгий, потом донесся странный звук – будто хлопок, – и все смолкло. Катя подошла к краю и с опаской взглянула вниз.

Рыжий упал на лежащую на земле плиту, и Катя поняла, что он уже мертв. Чуть дальше она увидела двух мальчишек. Это, наверное, и были те самые Серега и его приятель, чьи голоса Катя слышала. Мальчишки пятились от лежащего на плите человека, потом одновременно развернулись и бросились прочь. У пролома в заборе они столкнулись и после секундного замешательства выскочили наружу, унося прочь свой мальчишеский ужас.

И только тогда Катя почувствовала холод. Ее знобило, и даже когда она оделась, это ей не помогло. Она хотела спуститься вниз, но ноги подкашивались, и она села на пол, привалившись к колонне.

Где-то высоко-высоко в небе гудел самолет, такой далекий и благополучный, и дела ему не было до Кати, а Катя сидела здесь, в недостроенной больнице, одинокая и беспомощная, и когда она подумала об этом, ей стало так жалко себя, что она расплакалась. Теплые капли слез пробегали по ее щекам и падали на расстегнутый ворот блузки, а Катя даже не могла застегнуться, потому что пуговицы были оборваны.

Она нашла их, но не все – маленькие кружочки с перламутровым отливом. Их пять было, а нашлось четыре. Значит, одной не хватает – закатилась куда-то, наверное.

Content

Владимир Гриньков
Убить страх