Дюма Александр

Капитан Памфил

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Наконец, нам выпала счастливая возможность предложить вам историю занимательных и так нетерпеливо ожидаемых вами приключений капитана Памфила: потребовалось все то время, что прошло после выхода в свет первых четырех глав, напечатанных в «Воспоминаниях Антони», откуда мы их взяли, чтобы представить читателям единое и законченное целое, — потребовалось, повторяем, все время, прошедшее с тех пор и до сего дня, то есть около пяти лет, чтобы раздобыть документы, относящиеся к каждому из персонажей этой истории, ибо документы были рассеяны в четырех частях света и собрать их удалось благодаря любезности наших консулов. Справедливость требует заметить: сегодня мы с избытком вознаграждены за наши труды уверенностью, что знакомим публику с книгой, если не совершенной, то, по меньшей мере, настолько близкой к совершенству, что разглядеть небольшое расстояние, их разделяющее, сможет одна лишь критика, по обыкновению своему объективная и просвещенная.

I

ВВЕДЕНИЕ, ПРИ ПОМОЩИ КОТОРОГО ЧИТАТЕЛЬ ПОЗНАКОМИТСЯ С ГЛАВНЫМИ ДЕЙСТВУЮЩИМИ ЛИЦАМИ ЭТОЙ ИСТОРИИ И С АВТОРОМ, ЕЕ НАПИСАВШИМ

В 1831 году, проходя мимо двери Шеве, я заметил в его лавке англичанина, вертевшего в руках черепаху и приценивавшегося к ней с явным намерением превратить ее, как только она сделается его собственностью, в turtle soup[1].

Меня тронуло выражение глубокого смирения несчастного животного: подвергаясь осмотру, оно даже не пыталось укрыться под своим щитом от бесчеловечного гастрономического взгляда неприятеля. Мною внезапно овладело желание выхватить ее из кастрюли, в которую, казалось, уже погружались ее задние лапки; я вошел в лавку, где меня в те времена хорошо знали, и, подмигнув г-же Бове, спросил у нее, оставила ли она для меня черепаху, заказанную мною накануне.

Госпожа Бове поняла меня мгновенно, с сообразительностью, отличающей парижских торговцев, и, вежливо отняв животное у покупателя, сунула его мне в руки и с очень сильным английским акцентом сказала нашему островитянину, смотревшему на нее разинув рот:

— Простите, милорд, этот маленький черепаха, его продать месье сегодня утром.

— Ах, так это вам, сударь, — обратился ко мне на превосходном французском языке неожиданно произведенный в лорды англичанин, — принадлежит прелестное создание?

— Yes, yes[2], милорд, — отвечала г-жа Бове.

— Что ж, сударь, — продолжал он. — Из этого маленького животного выйдет отличный суп; приходится только сожалеть о том, что в данную минуту госпожа продавщица не располагает еще одним экземпляром той же породы.

— Мы have[3] надежда получить других завтра утром, — сказала г-жа Бове.

— Завтра будет слишком поздно, — холодно произнес англичанин. — Я уладил все свои дела, с тем чтобы сегодня ночью пустить себе пулю в лоб, но перед этим хотел бы поесть супа из черепахи.

С этими словами он поклонился мне и вышел из лавки.

«Черт возьми! — после минутного размышления сказал я себе. — Пусть этот благородный человек позволит себе хотя бы исполнить последнюю свою прихоть».

Я выбежал из лавки и, обращаясь к англичанину так же, как г-жа Бове, стал кричать:

— Милорд! Милорд!

Но я не знал, в какую сторону направился милорд, и не смог догнать его.

Я вернулся домой в раздумьях: моя гуманность по отношению к животному обернулась жестокостью по отношению к человеку. Странно устроен наш мир, где нельзя сделать добро одному, не причинив этим зла другому! Добравшись до Университетской улицы, я поднялся к себе на четвертый этаж и положил на ковер свое приобретение.

Это была простая черепаха самого заурядного вида: testudo lutaria, sive aquarum dulcium, что означает, в соответствии с мнением Линнея (из старых авторов) и Рея (из новых), черепаху болотную, или пресноводную[4].

Так вот, черепаха болотная, или пресноводная занимает в своем семействе ту ступень, которая у людей гражданских принадлежит лавочникам, а у военных — национальным гвардейцам.

Впрочем, это была самая странная черепаха из всех, когда-либо просовывавших четыре лапы, голову и хвост в отверстия панциря. Едва почувствовав под ногами пол, она доказала свою самобытность: направилась прямо к камину с такой скоростью, что мгновенно получила имя Газель; привлеченная отблесками огня, она стала прилагать все усилия к тому, чтобы пролезть между прутьями каминной решетки. Через час она, наконец, поняла, что желание ее невыполнимо, и решила вздремнуть; просунув предварительно голову и лапы в одну из ближайших к очагу щелей в решетке и избрав для себя таким образом температуру примерно от пятидесяти до пятидесяти пяти градусов тепла, она доставила себе своеобразное наслаждение. Это заставило меня поверить, что — по склонности ли ее, или волею судьбы — когда-нибудь ей предстоит быть изжаренной, и я лишь изменил способ приготовления, вытащив ее из котелка моего англичанина, чтобы перенести в свою комнату. Продолжение этой истории докажет, что я не ошибся.

Я должен был уйти и, опасаясь, как бы с Газелью не приключилось какого-нибудь несчастья, позвал слугу.

— Жозеф, — сказал я ему, когда он явился, — вы будете присматривать за этим животным.

Он с любопытством приблизился к Газели.

— Ах, вот оно что! — произнес он. — Это черепаха… Она может выдержать вес кареты.

— Да, мне это известно, но я не хочу, чтобы у вас когда-либо возникло желание проверить это на опыте.

— О, это не причинит ей вреда, — возразил Жозеф, стремившийся продемонстрировать мне свои познания в естественной истории. — Даже если ланский дилижанс ее переедет, и то он ее не раздавит.

Жозеф упомянул ланский дилижанс, поскольку был родом из Суасона.

— Да, — ответил я. — Думаю, большая морская черепаха, testudo mydas, выдержала бы такую тяжесть; но я сомневаюсь, чтобы вот эта, принадлежащая к самой мелкой разновидности…

— Это ничего не значит, — не соглашался Жозеф. — Они сильны как бык, эти мелкие зверюшки; поверьте, по ней воз проедет…

— Хорошо, хорошо; купите ей салата и улиток.

— Вот как! Улиток?.. Она что, чахоточная? Хозяин, у которого я служил перед тем, как поступить к вам, пил отвар из улиток, потому что был туберозный; и что же, это не помешало ему…

Я вышел, не дослушав конца истории; на середине лестницы я обнаружил, что забыл носовой платок, и пришлось сразу же вернуться. Я застал Жозефа, не услышавшего моих шагов, изображающим Аполлона Бельведерского: поставив одну ногу на спину Газели, другую он держал на весу, чтобы ни один гран из ста тридцати фунтов веса этого проказника не пропал даром для несчастного животного.

— Что вы делаете, болван?

— Я же вам говорил, сударь, — ответил Жозеф, очень гордый тем, что смог частично доказать мне свое предположение.

— Дайте мне платок и никогда не прикасайтесь к этому существу.

— Пожалуйста, сударь, — сказал Жозеф, протянув мне требуемый предмет. — Но совершенно незачем о ней беспокоиться… По ней вагон пройдет…

Я поспешил уйти, но не успел спуститься и на двадцать ступенек, как услышал голос Жозефа, закрывавшего дверь и бормотавшего сквозь зубы:

— Черт побери! Я знаю, что говорю… И к тому же каждый поймет, взглянув на строение этих животных, что заряженная картечью пушка могла бы…

К счастью, уличный шум помешал мне услышать окончание злополучной фразы.

Домой я вернулся, по обыкновению, поздно вечером. Едва войдя в свою комнату, я почувствовал, как под ногой у меня что-то хрустнуло. Вздрогнув, я поспешно перенес вес своего тела на другую ногу и снова услышал тот же звук: мне показалось, будто я наступил на яйцо. Я опустил свечу: ковер был покрыт улитками…

Жозеф добросовестно исполнил поручение, купив салат и улиток, сложил все это вместе с черепахой в корзину и поставил ее посреди моей спальни. Через десять минут комнатное тепло вывело улиток из оцепенения, а может, ими овладел страх быть съеденными, но вся процессия тронулась в путь и прошла немалую его часть, что легко было заметить по серебристым следам, оставленным ими на ковре и мебели.

Газель же осталась на дне корзины, поскольку не сумела вскарабкаться по ее стенкам. Однако наличие нескольких пустых раковин доказало мне, что бегство израильтян было недостаточно поспешным и некоторые из них попали ей на зубок, не успев пересечь Чермное море.

Я тотчас же произвел смотр войскам, передвигавшимся по моей спальне, совершенно не желая ночью подвергнуться нападению. Затем, осторожно собрав гуляющих правой рукой, я одного за другим вернул их в караульное помещение, которое держал в левой, и закрыл за ними крышку.

Через пять минут я понял, что, оставив в своей спальне весь этот зверинец, всю ночь не сомкну глаз: такой шум могла бы производить в мешке с орехами дюжина мышей; я решил отнести корзину в кухню.

Но по дороге я подумал, что, судя по тому, как взялась за дело Газель, к утру она умрет от несварения, если оставить ее среди такого изобилия пищи; в ту же минуту, словно по вдохновению, мне вспомнился стоявший во дворе чан, в котором владелец ресторана с нижнего этажа промывает рыбу: этот чан показался мне такой подходящей гостиницей для testudo aquarum dulcium, что я не видел необходимости ломать голову в поисках другой и, вытащив черепаху из ее столовой, препроводил к месту назначения.

Быстро поднявшись к себе, я уснул, уверенный в том, что я самый находчивый человек во всей Франции.

На следующее утро Жозеф, подойдя к моей кровати, разбудил меня словами:

— О сударь, вот это шутка!

— Какая шутка?

— То, что проделала ваша черепаха.

— А что?

— Ну вот, поверите ли, она вышла из вашей квартиры, уж не знаю, каким образом… спустилась с четвертого этажа и отправилась прохлаждаться в садок для рыбы.

— Дурак! Ты не догадался, что это я ее туда отнес?

— Ах, так!.. Тогда вы здорово промахнулись!

— Но почему?

— Почему? Потому что она слопала линя, роскошного линя весом в три фунта.

— Сходите за весами и принесите сюда Газель.

Жозеф отправился исполнять поручение, а я тем временем подошел к книжному шкафу, открыл Бюффона на статье о черепахах, желая проверить, относятся ли они к рыбоядным, и прочел следующие строки:

«Эта пресноводная черепаха, testudo aquarum dulcium (она самая!), предпочитает болота и стоячие воды; находясь в реке или в пруду, она без разбора набрасывается на любую рыбу, даже самую крупную: прокусив ей брюшко, она наносит ей глубокие раны и, когда рыба истечет кровью, жадно пожирает ее, оставляя лишь кости, голову и плавательный пузырь, который иногда всплывает на поверхность воды».

— Вот черт! — произнес я. — Господин Бюффон на стороне владельца ресторана: его слова могут оказаться правдой.

Я размышлял над возможностью этого несчастья, когда вернулся Жозеф, держа в одной руке обвиняемую, в другой — весы.

— Видите ли, — сказал он мне, — эти животные едят много, чтобы поддерживать силы, и в особенности рыбу, потому что она очень питательна; вы думаете, без этого могли бы они выдержать вес кареты?.. Посмотрите, какие крепкие матросы в морских портах: это оттого, что они едят только рыбу.

Я прервал Жозефа:

— Сколько весил линь?

— Три фунта, и слуга требует за него девять франков.

— И Газель съела его целиком?

— О, она оставила от него только хребет, голову и плавательный пузырь.

— Верно! Господин Бюффон — величайший естествоиспытатель[5]. И все же, — продолжал я вполголоса, — три фунта… по-моему, это уж слишком!

Я положил Газель на весы: вместе со своим панцирем она потянула всего на два с половиной фунта.

Из этого опыта не следовало, что Газель вовсе не виновна в преступлении, в котором ее подозревали, но, должно быть, ее злодеяние совершилось над китообразным меньшего размера.

Похоже, слуга из ресторана разделял это мнение, поскольку был весьма доволен пятью франками, полученными от меня в качестве возмещения убытков.

Приключение с улитками и несчастный случай с линем несколько охладили мой восторг по случаю нового приобретения; в тот же день, случайно встретив одного из моих друзей, чудака и гениального художника, в то время превращавшего свою мастерскую в зверинец, я предупредил его, что на следующий день собираюсь пополнить его коллекцию существом, принадлежащим к почтенному классу черепах; казалось, это весьма его обрадовало.

Газель провела эту ночь в моей спальне, и ночь прошла вполне спокойно из-за отсутствия улиток.

На следующее утро Жозеф вошел ко мне как обычно, скатал лежавший у моей кровати коврик, открыл окно и принялся трясти его, чтобы очистить от пыли; но внезапно он громко вскрикнул и высунулся в окно, словно хотел броситься вниз.

— Что такое, Жозеф? — наполовину проснувшись, спросил я.

— Ах, сударь! Дело в том, что ваша черепаха лежала на ковре, а я ее не заметил…

— И…

— И, право же, я сделал это нечаянно — стряхнул ее за окно.

— Болван!..

Я соскочил с постели.

— Надо же! — произнес Жозеф, чье лицо и голос вновь приняли успокаивающее выражение безмятежности. — Надо же! Она ест капусту!

В самом деле, животное, инстинктивно убрав все части тела в панцирь, случайно упало на рыхлую груду устричных створок, и это смягчило удар; найдя поблизости овощ по вкусу, черепаха тихонько высунула голову из-под щита и принялась завтракать так спокойно, будто и не падала с четвертого этажа.

— Я говорил вам, сударь, — повторял охваченный радостью Жозеф, — я же говорил вам, что этим животным ничего не делается! Так вот, видите ли, пока она ест, по ней карета проедет…

— Неважно, быстро спуститесь и принесите ее мне.

Жозеф повиновался. Тем временем я оделся, покончив с этим занятием до его возвращения, спустился к нему и застал его разглагольствующим посреди кружка любопытных, которым он объяснял, что же произошло.

Отняв у него Газель, я вскочил в кабриолет, который доставил меня к дому № 109 по улице Предместья Сен-Дени; там я поднялся на шестой этаж и вошел в мастерскую своего друга, в ту минуту занятого живописью.

Его окружали: медведь, игравший с поленом лежа на спине; обезьяна, сидевшая на стуле и по волоску ощипывавшая кисточку, и лягушка в банке с лесенкой, присевшая на третьей перекладине, — по этой лесенке можно было подниматься на поверхность воды.

Моего друга звали Декан, медведя — Том, обезьяну — Жак I[6], лягушку — мадемуазель Камарго.

II

КАКИМ ОБРАЗОМ ЖАК I ВОЗНЕНАВИДЕЛ ТОМА, И ВСЕ ИЗ-ЗА МОРКОВКИ

С моим появлением все изменилось.

Декан поднял взгляд от чудесной маленькой картины «Ученые собачки», хорошо вам всем известной (в то время он заканчивал ее).

Том уронил себе на нос полено, которым он играл, и, ворча, ушел в свою конуру, выстроенную между двумя окнами.

Жак I проворно бросил кисточку себе за спину и, подняв соломинку, невинно потащил ее в рот правой рукой, одновременно почесывая ляжку левой, и с блаженным видом закатил глаза.

Наконец, мадемуазель Камарго томно поднялась на следующую ступеньку своей лесенки, что в любых других обстоятельствах можно было бы рассматривать как предсказание дождя.

А я, остановившись на пороге комнаты, положил Газель у двери со словами:

— Дорогой друг, я принес это животное. Как видите, я держу слово.

Газель была не в лучшем виде: движение кабриолета сбило ее с толку, и она, вероятно желая собраться с мыслями и за время пути обдумать свое положение, целиком спряталась под щит; таким образом, то, что я положил на пол, выглядело просто-напросто пустым панцирем.

Однако Газель, обретя равновесие и ощутив, что под ней твердая почва, решилась высунуть нос в верхнее отверстие своего щита; безопасности ради эту часть ее особы благоразумно сопровождали передние лапки; в то же время, словно все члены черепахи дружно повиновались некоей упругой внутренней пружине, из нижнего отверстия панциря показались задние лапки и хвост. Через пять минут Газель подняла все паруса.

Все же она еще немного полежала в дрейфе, качая головой вправо и влево, будто пыталась сориентироваться; затем ее взгляд внезапно сделался пристальным, и она, устремившись к морковке, которая валялась рядом с ножкой стула, служившего пьедесталом Жаку I, помчалась вперед так быстро, словно бежала наперегонки с Лафонтеновым зайцем.

Жак I вначале довольно равнодушно следил за приближением вновь прибывшей, но, догадавшись, какую цель та себе наметила, стал проявлять признаки настоящей тревоги, выражавшейся в глухом ворчании; по мере продвижения черепахи это ворчание сменялось пронзительными криками, прерывавшимися зубовным скрежетом. Наконец, когда Газели оставался всего один фут до драгоценного овоща, возбуждение Жака стало походить на подлинное отчаяние: одной рукой он ухватился за спинку своего стула, другой — за покрытую соломой перекладину и, видимо в надежде устрашить прихлебателя, явившегося отнять у него обед, стал изо всех своих сил трясти стул, лягаясь, словно конь, и сопровождая эти действия жестами и гримасами, способными, на его взгляд, остановить бесстрастно приближавшегося врага. Но все было напрасно: Газель не замедлила своего движения. Жак I уже не знал, какому святому молиться.

К счастью для Жака, в эту минуту подоспела неожиданная помощь. Том, при моем появлении удалившийся в свою будку, в конце концов привык к моему присутствию и, как все мы, стал внимательно наблюдать за происходящим. Сначала его удивило, что неведомое животное, благодаря мне ставшее его сотрапезником, способно шевелиться, и по мере приближения черепахи к морковке он следил за ней со все возрастающим любопытством. И поскольку он сам не пренебрегал морковью, то, увидев Газель совсем рядом с драгоценным овощем, он быстро пробежал три шага, поднял свою огромную лапу и тяжело обрушил ее на спину несчастного создания. Газель, ударившись об пол плоской стороной панциря, тотчас спряталась под щит и застыла в неподвижности, не дойдя двух дюймов до снеди, пробудившей к тому времени вожделение троих. Том, казалось, сильно удивился, видя, как исчезают словно по волшебству голова, лапы и хвост. Он приблизил нос к панцирю и шумно подул в отверстия; в конце концов, как будто желая получше разобраться в странном устройстве предмета, оказавшегося перед его глазами, он поднял его и стал вертеть в лапах. После этого он, словно убедившись в нелепости своего предположения, что эта вещь живая и способна ходить, небрежно уронил ее, взял в зубы морковку и собрался вернуться в свою конуру.

Это совершенно не устраивало Жака: он не думал, что услуга, оказанная ему другом, будет испорчена таким эгоистическим поступком; но, не испытывая к своему приятелю такого же почтения, как к пришелице, он живо спрыгнул со стула, на котором благоразумно оставался в продолжение только что изображенной нами сцены; схватив одной рукой за зеленый хвостик морковку, которую Том держал за корешок, напрягая все силы, гримасничая, огрызаясь и щелкая зубами, он в то же время свободной лапой лупил по носу миролюбивого своего противника. Тот не давал отпора, но и не выпускал предмета ссоры и довольствовался тем, что прижимал уши и закрывал свои черные глазки всякий раз, как проворная лапка Жака приходила в соприкосновение с его толстой мордой. Наконец, как обычно и происходит, победа досталась не более сильному, а более наглому. Том разжал зубы, и Жак, счастливый обладатель морковки, прыгнул на лестницу с завоеванной наградой и спрятал ее позади слепка Малагутти, на полке, укрепленной в шести футах над полом. Покончив с этим делом, он спустился уже спокойнее, уверенный в том, что ни одному медведю и ни одной черепахе морковку там не достать.

Добравшись до последней ступеньки и собираясь спуститься на пол, он из осторожности задержался и, бросив взгляд на Газель, о которой забыл в пылу своей ссоры с Томом, заметил, что ее поза выглядит вовсе не угрожающей.

В самом деле, Том, как мы уже говорили, вместо того чтобы аккуратно положить черепаху, небрежно бросил ее на пол, и таким образом несчастное животное пришло в себя не в нормальном положении, то есть на животе, но опрокинутым на спину: эта поза, как всем известно, в высшей степени неприятна для любой особы, принадлежащей к черепашьему племени.

По выражению доверчивости, с каким Жак приблизился к Газели, легко было увидеть: он с первого взгляда решил, что приключившееся с ней несчастье привело ее в состояние полной беззащитности. И все же, оказавшись всего в полуфуте от monstrum horrendum[7], он приостановился, заглянул в повернутое к нему отверстие и стал с притворной беспечностью ходить вокруг черепахи, изучая ее примерно так же, как генерал осматривает город, когда собирается его осаждать. Закончив осмотр, он тихонько протянул руку и кончиком пальца дотронулся до края панциря, но тотчас же проворно отскочил назад и, не сводя глаз с занимавшего его предмета, принялся весело плясать на ногах и руках, сопровождая эти телодвижения своего рода победной песней, которую исполнял всякий раз, когда, преодолев затруднение или смело встретив опасность, считал, что может похвалиться своей ловкостью или отвагой.

Однако танец и песня внезапно оборвались: в голове Жака пронеслась новая идея, поглотившая все его мыслительные способности. Он внимательно посмотрел на черепаху, которой его рука своим прикосновением сообщила колебательное движение, длившееся благодаря сферической форме ее панциря, затем бочком, словно краб, приблизился к ней, а оказавшись рядом, встал, перекинул через нее одну ногу, будто садился верхом на коня, и мгновение смотрел, как черепаха шевелится между его ногами. Наконец он, казалось совершенно успокоенный глубоким изучением предмета, уселся на это подвижное сиденье и, толкнув его и не отрывая ног от пола, стал весело раскачиваться, почесывая себе бок и щурясь, что означало для тех, кто его знал, проявление непостижимой радости.

Внезапно Жак пронзительно вскрикнул, подпрыгнул на три фута вверх, упал на спину и, бросившись на лестницу, поспешил укрыться за головой Малагутти. Эта перемена была вызвана поведением Газели: утомленная игрой, явно не доставлявшей ей удовольствия, она наконец проявила признаки жизни, царапнув холодными острыми когтями плешивые ляжки Жака I, тем более потрясенного этим нападением, что ничего подобного он не ожидал.

В эту минуту вошел покупатель, и Декан знáком показал мне, что хотел бы остаться с ним наедине. Я взял свою шляпу и трость и вышел.

Я уже был на площадке, когда Декан меня окликнул:

— Кстати, приходите завтра провести с нами вечер.

— А что у вас завтра будет?

— Ужин и чтение.

— Вот как!

— Да, мадемуазель Камарго должна съесть сотню мух, а Жаден — прочесть рукопись.

III

КАКИМ ОБРАЗОМ МАДЕМУАЗЕЛЬ КАМАРГО ДОСТАЛАСЬ ГОСПОДИНУ ДЕКАНУ

Помимо устного приглашения, на следующее угро я получил от Декана отпечатанное письмо. Это удвоенное внимание имело целью напомнить мне о подобающем костюме: приглашенные будут приняты не иначе как в халате и домашних туфлях. Я явился точно в указанное время и был одет строго по форме.

Мастерская художника представляет собой забавное зрелище, когда ради приема гостей хозяин развешивает по четырем стенам сокровища, привезенные из четырех частей света. Вы думаете, что вошли в жилище артиста, но оказываетесь посреди музея, какой сделал бы честь не одному французскому префектурному центру. Эти доспехи, представляющие средневековую Европу, относятся к различным царствованиям и формой своей выдают время изготовления. Вот этот панцирь с вороненым нагрудником, с острым блестящим ребром и выгравированным распятием, у подножия которого изображена Пресвятая Дева за молитвой и сделана надпись: «Mater Dei, ora pro nobis»[8], был выкован во Франции и поднесен королю Людовику XI, и тот велел повесить его на стене своего старого замка в Плесси-ле-Тур. А вон другой панцирь — его грудь колесом еще хранит следы ударов палицы, от которых он защитил своего хозяина, он погнут на турнирах императора Максимилиана и пришел к нам из Германии. Еще один, с рельефным изображением подвигов Геракла, несомненно вышел из флорентийских мастерских Бенвенуто Челлини, а может быть, его носил король Франциск I. Канадский томагавк и нож для снятия скальпа приплыли из Америки: одним разбивали французские головы, другим сдирали кожу с надушенными волосами. Вот индийские стрелы и крис: наконечники первых и лезвие второго губительны, потому что отравлены соком яванских трав. Эта изогнутая сабля закалена в Дамаске. Вот ятаган, на лезвии которого столько зарубок, сколько голов он снес, был вырван из рук умирающего бедуина. Наконец, вот это длинное ружье с серебряным прикладом и серебряными ложевыми кольцами привезено из Казбы — возможно, Изабе, выменявшим его у Юсуфа на набросок алжирского рейда или рисунок с изображением форта Императора.

Теперь, когда мы один за другим рассмотрели эти трофеи, за каждым из которых стоит целый мир, окиньте взглядом столы: на них разбросаны в беспорядке тысячи разнообразных предметов, и кажется, что они сами изумлены тем, что их собрали вместе. Здесь японский фарфор, египетские статуэтки, испанские ножи, турецкие кинжалы, итальянские стилеты, алжирские туфли без задников, черкесские ермолки, истуканы с берегов Ганга, альпийский хрусталь. Смотрите: вам хватит этого на целый день.

У вас под ногами лежат тигровые, львиные и леопардовые шкуры, добытые в Азии и Африке; над головой — распростертые, будто наделенные жизнью крылья: морская чайка, застывшая в миг, когда волна изгибается и падает, а она пролетает под ее сводом, словно под аркой; баклан, что, завидев на поверхности воды рыбу, складывает крылья и камнем обрушивается на нее; кайра, ныряющая, когда охотник направляет на нее ружье, и вновь показывающаяся вне пределов досягаемости; наконец, зимородок, этот альцион древних, чье оперение сверкает самыми яркими оттенками аквамарина и ляпис-лазури.

Во время вечернего приема у художника особенного внимания любителя заслуживает коллекция разнородных трубок, уже набитых и ожидающих, словно Прометеев человек, что для них похитят небесный огонь. Знайте: не существует ничего более своенравного и прихотливого, чем характер курильщика. Один предпочитает простую глиняную трубку, которую наши старые ворчуны метко прозвали носогрейкой: ее скромно набивают ординарным табаком французской государственной монополии, так называемым капральским. Другой может поднести к своим изнеженным губам лишь янтарный мундштук арабской трубки с длинным чубуком, которую заполняет черный алжирский или зеленый тунисский табак. Этот, важный, будто куперовский вождь, размеренно попыхивает трубкой мира с мэрилендским табаком; руку другого, более чувственного, чем набоб, обвила, словно змея, гибкая трубка индийского кальяна, допускающая латакийский пар к его устам лишь охлажденным и благоухающим розами и росным ладаном. Есть и такие, что привычно предпочитают пенковую трубку немецкого студента и крепкую бельгийскую сигару из мелко нарубленных листьев воспетому Ламартином турецкому наргиле и табаку Синая (его репутация поднимается и падает в зависимости от того, где он собран — на горе или на равнине). Наконец, прочие — оригинальности ради или из прихоти — вывихивают себе шею, поддерживая гургури негров в вертикальном положении, пока услужливый друг, забравшись на стул, пытается посредством горящих углей и дыхания слабой груди сначала высушить, а потом зажечь глинистую траву Мадагаскара.

Когда я вошел к нашему амфитриону, каждый приглашенный уже сделал свой выбор и все места были заняты. Но при моем появлении гости потеснились, и все чубуки — деревянные и глиняные, роговые и из слоновой кости, из жасмина и янтаря — движением, своею точностью сделавшим бы честь роте национальной гвардии, оторвались от страстно сжимавших их губ и протянулись ко мне. Жестом поблагодарив присутствующих, я вытащил из кармана лакричную бумагу и принялся с ловкостью и терпением старого испанца скручивать в пальцах маленькую андалусскую сигару.

Через пять минут атмосфера, в которую мы погрузились, способна была привести в движение паровое судно в сто двадцать лошадиных сил.

Насколько позволял дым, можно было разглядеть, помимо приглашенных, обычных сотрапезников, с которыми читатель уже познакомился. Это была Газель, которая начиная с этого вечера занималась странным делом: поднималась по мраморному камину, чтобы погреться под лампой; она чрезвычайно рьяно предавалась этому невероятному упражнению. Это был Том, на которого Александр Декан опирался словно на диванную подушку и который время от времени поднимал из-под хозяйской руки свою славную голову, шумно дул, отгоняя щекотавший ему ноздри дым и с тяжелым вздохом вновь укладывался. Это был Жак I, сидевший на табурете рядом со старым своим другом Фо, который при помощи плетки довел его воспитание до той степени совершенства, какой оно достигло, и к которому Жак испытывал глубочайшую признательность, а главное — которому слепо повиновался. Наконец, в центре круга и в своей банке находилась мадемуазель Камарго, чьи гимнастические и гастрономические подвиги должны были доставить особенное удовольствие в этот вечер.

Дойдя до этого места, мы должны бросить взгляд на прошлое и сообщить читателю, какое небывалое стечение обстоятельств привело к тому, что мадемуазель Камарго, родившаяся на равнине Сен-Дени, оказалась в компании Тома, уроженца Канады, Жака, увидевшего свет на побережье Анголы, и Газели, выловленной в болотах Голландии.

Известно, какое оживление царит в парижских кварталах Сен-Марген и Сен-Дени, когда сентябрь приносит с собой открытие охоты; вам повсюду встречаются горожане, возвращающиеся с канала, куда они отправились набить себе руку, стреляя по ласточкам; у каждого ружье на плече, собака на поводке; каждый дает себе слово не быть в этом году таким мазилой, как в прошлом, и останавливает всех знакомых вопросом: «Любите ли вы перепелок и куропаток?» — «Да». — «Отлично! Я пришлю вам их третьего или четвертого числа следующего месяца…» — «Благодарю вас». — «Кстати, я восемью выстрелами убил пять ласточек». — «Превосходно». — «Неплохое попадание, не так ли?» — «Великолепное». — «Прощайте». — «До свидания».

Так вот, в конце августа 1829 года один из этих охотников вошел в двери дома № 109 улицы Предместья Сен-Дени, спросил привратника, у себя ли г-н Декан, и, получив утвердительный ответ, поднялся по ступенькам, волоча за собой собаку и задевая дулом ружья за все углы, на шестой этаж лестницы, что вела в мастерскую нашего знаменитого живописца.

Он застал там лишь его брата Александра.

Александр — один из тех умных и своеобразных людей, в ком с первого взгляда узнаешь артиста; они были бы способны на многое, если бы слишком глубокая лень не мешала им серьезно заняться чем-то одним; инстинктивно угадывая прекрасное и подлинное, они распознают его везде, где бы ни встретили, нимало не заботясь о том, признано ли другими и подписано ли известным именем вызвавшее их восторг произведение. К тому же он славный малый в полном смысле слова, всегда готовый вывернуть карманы наизнанку ради друга; подобно всем, кто слишком занят одной мыслью, которая стоит того, он легко поддается на уговоры, но не по слабости характера, а из нелюбви к спорам и из страха перед утомлением.

Находясь в подобном расположении духа, Александр легко дал вновь прибывшему уговорить себя, что с большим удовольствием откроет вместе с ним охоту на равнине Сен-Дени, где в том году, как говорили, куропатки встречались выводками, перепелки — стаями, а зайцы — стадами.

В результате этой беседы Александр заказал себе охотничью куртку у Шеврёя, ружье — у Лепажа и гетры — у Буавена; все это обошлось ему в шестьсот шестьдесят франков, не считая разрешения носить оружие, выданного ему в префектуре полиции по представлении свидетельства о благонравии и добропорядочности, которое без возражений выписал ему комиссар его квартала.

Тридцать первого августа Александр заметил, что ему недостает лишь одного, чтобы сделаться заправским охотником, — собаки. Он тотчас отправился к человеку, который вместе со своей сворой позировал его брату для картины «Ученые собачки», и спросил, нет ли у того чего-нибудь подходящего.

Хозяин ответил, что у него есть животные, обладающие в этом отношении удивительным инстинктом и, перейдя из комнаты в смежную с ней псарню, в один миг сорвал с чего-то вроде черно-белого брике[9] украшавшие его треуголку и фрак, немедленно вернулся с ним назад и предъявил его Александру как пса чистой породы. Гость заметил, что у этого породистого пса, вопреки всем принятым обыкновениям, стоячие заостренные уши, на что хозяин возразил: Лав — англичанин, а у английских собак носить такие уши считается проявлением самого лучшего тона. Поскольку, если хорошенько разобраться, это могло оказаться правдой, Александр удовлетворился объяснением и увел Лава с собой.

На следующее утро, в пять часов, наш охотник разбудил Александра, спавшего сном невинности, жестоко выбранил его за лень и попрекнул опозданием, из-за которого они, когда придут на место, найдут выжженную равнину.

И в самом деле, по мере того как они приближались к заставе, выстрелы раздавались громче и чаще. Наши охотники ускорили шаг, миновали таможню, устремились в первый же проулок, ведущий к равнине, влетели в капустную грядку и попали к разгару настоящего авангардного боя.

Надо видеть своими глазами равнину Сен-Дени в день открытия охоты, чтобы представить себе это безумное зрелище. Ни один жаворонок и ни один воробей не пролетит без того, чтобы его не приветствовали тысячью ружейных выстрелов. Если он упадет — тотчас же раскрываются три десятка ягдташей, тридцать охотников вступают в спор, тридцать собак начинают грызться между собой; если он продолжит свой путь — все взоры приковываются к нему; если он сядет — все бегут к нему; если взлетит — все стреляют. То здесь, то там несколько дробинок, предназначенных представителям животного мира, достаются людям: стоит ли мелочиться! Впрочем, существует давняя поговорка парижских охотников, утверждающая, что свинец — друг человека. Таким образом я приобрел трех друзей, которых четвертый всадил мне в ляжку.

Запах пороха и звук ружейных выстрелов произвели свое обычное действие. Едва почуяв первый и услышав вторые, наш охотник бросился в самую гущу и немедленно принял участие в адском шабаше, втянувшем его в свой круг.

Александр, не такой впечатлительный, шел более умеренным шагом; за ним неотступно следовал Лав, не отрывая носа от каблуков хозяина. Однако каждому известно, что ремесло охотничьей собаки заключается в том, чтобы бегать по полям, а не проверять, в порядке ли подметки наших сапог, и, естественно, через полчаса Александр об этом подумал. Поэтому он взмахнул рукой и приказал Лаву:

— Ищи!

Лав немедленно поднялся на задние лапы и принялся танцевать.

— Смотри-ка! — произнес Александр, опустив приклад ружья на землю и уставившись на своего пса. — Похоже, Лав, помимо своего университетского образования, обладает еще и склонностью к изящным искусствам. Кажется, я сделал очень удачное приобретение.

И все же, поскольку Александр покупал Лава для охоты, а не для танцев, он, воспользовавшись минутой, когда тот встал на все четыре лапы, приказал ему более выразительным жестом и громким голосом:

— Ищи!

Лав улегся, вытянулся, закрыл глаза и притворился мертвым.

Александр, взяв лорнет, посмотрел на Лава. Умное животное застыло в совершенной неподвижности: ни один волосок на его шкуре не дрогнул, можно было поверить, что он уже сутки как скончался.

— Это очень мило, — продолжал Александр. — Но, друг мой, сейчас совершенно не время предаваться забавам: мы явились охотиться, так и будем охотиться. Ну, скотина, давай!

Лав не шелохнулся.

— Сейчас увидишь! — сказал Александр, выдернув из земли жердь, подпиравшую горох, и направился к Лаву с намерением обломать ее о спину собаки.

Едва Лав увидел палку в руках у хозяина, он вскочил и с удивительно смышленым видом стал следить за всеми его действиями. Заметив это, Александр отложил наказание и, надеясь, что на этот раз собака, наконец, послушается его, протянул перед Лавом жердь и в третий раз приказал:

— Ищи!

Лав собрался с силами и перепрыгнул через палку.

Он восхитительно умел делать три вещи: танцевать на задних лапах, притворяться мертвым и прыгать через палку в честь короля.

Александру в ту минуту третий талант показался не более ценным, чем два других, и он сломал палку о спину Лава, с воем убежавшего после этого к нашему охотнику.

Когда Лав бежал к нему, тот выстрелил, и совершенно случайно невезучий жаворонок, в которого он попал, свалился в собачью пасть. Лав, возблагодарив Провидение за такую благодать и не разбираясь, была ли птичка зажарена, быстро проглотил ее.

Наш охотник набросился на несчастного пса с самыми ужасными проклятиями, схватил его за горло и сжал с такой силой, что вынудил разинуть пасть, как ни мало тому хотелось это делать. Охотник в бешенстве засунул руку ему в глотку и вытащил оттуда три перышка из хвоста жаворонка. Что касается тела, о нем следовало забыть.

Законный владелец жаворонка поискал в кармане нож, собираясь выпотрошить Лава и таким образом вновь вступить в обладание своей дичью. Но на его беду и к счастью для Лава, накануне вечером он одолжил нож жене, чтобы заранее заточить вертела, на которые он нанижет своих куропаток, и та забыла вернуть ему оружие. Вынужденный вследствие этого прибегнуть к менее жестокому способу расправы, он ударил Лава ногой с такой силой, что мог бы выбить ворота, бережно спрятал в свой ягдташ три спасенных перышка и изо всех сил крикнул Александру:

— Будьте спокойны, дорогой мой, никогда больше я не стану охотиться вместе с вами: ваш прохвост Лав только что сожрал у меня великолепную перепелку! Ах, негодяй, только подойди!..

Лав и не думал к нему подходить. Напротив, он со всех ног улепетывал в сторону хозяина, доказывая тем самым, что, если разобраться, он все же предпочитал удары палкой пинкам.

Между тем жаворонок пробудил аппетит Лава, и пес, поскольку время от времени перед ним взлетали особи, принадлежавшие, казалось, к той же породе, стал бегать во всех направлениях, явно надеясь, что в конце концов ему снова выпадет такая же удача.

Александр с большим трудом поспевал за ним и на бегу проклинал себя: Лав шел по следу зверя способом, противоположным тому, что был принят у других собак, то есть носом кверху и хвостом книзу. Это означало, что зрение у него было лучше обоняния, и подобная перестановка физических свойств была несносной для хозяина собаки; Лав бежал в сотне шагов впереди него, поднимая дичь на расстоянии двух ружейных выстрелов и лаем загоняя ее в кусты.

Так продолжалось весь день.

К пяти часам вечера Александр проделал примерно пятнадцать льё, а Лав — больше пятидесяти; один изнемог от крика, другой — от лая; что касается охотника, то он, окончив свою миссию, распростился с обоими и отправился стрелять бекасов в болотах Пантена.

Внезапно Лав сделал стойку.

Эта стойка была такой крепкой, такой неподвижной, что можно было подумать, будто он, подобно собаке Кефала, обратился в камень. Для Александра это зрелище было так ново, что он, забыв об усталости, побежал сломя голову, боясь, не собьет ли Лав свою стойку, пока он приблизится на расстояние выстрела. Но ни малейшей опасности не было: Лав прирос к земле всеми четырьмя лапами.

Оказавшись рядом с ним, Александр проследил за направлением его взгляда и увидел, что он устремлен на пучок травы, в котором мелькнуло что-то серенькое. Решив, что это отбившаяся от своей стаи молодая куропатка, и более полагаясь на свой картуз, чем на ружье, он положил оружие на землю, снял картуз и, подкравшись поближе, как делает ребенок, когда хочет поймать бабочку, накрыл им неведомую добычу. Торопливо просунув руку под картуз, он вытащил лягушку.

Другой отбросил бы ее шагов на тридцать; Александр, напротив, подумал, что, поскольку Провидение таким чудесным образом посылает ему это привлекательное животное, у него есть на лягушку какие-то тайные виды и она предназначена для великих свершений.

Вследствие этого он бережно поместил ее в свой ягдташ, благоговейно принес к себе домой, сразу по возвращении переселил в банку, из которой мы накануне доели последние вишни, и вылил ей на голову всю оставшуюся в графине воду.

Такая забота могла бы показаться невероятной со стороны человека, который обзавелся лягушкой менее сложным способом, чем это сделал Александр; но Александр знал, во что ему обошлась эта лягушка, и обращался с ней соответственно.

Она обошлась ему в шестьсот шестьдесят франков, не считая разрешения на ношение оружия.

IV

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, КОМАНДУЮЩИЙ ТОРГОВЫМ БРИГОМ «РОКСОЛАНА», ПООХОТИЛСЯ НА БЕРЕГАХ РЕКИ БАНГО БОЛЕЕ УДАЧНО, ЧЕМ ЭТО СДЕЛАЛ АЛЕКСАНДР ДЕКАН НА РАВНИНЕ СЕН-ДЕНИ

— О! — произнес доктор Тьерри, войдя в мастерскую на следующий день. — У вас новый жилец.

Не обращая внимания на дружеское ворчание Тома и пленительные гримасы Жака, он направился к банке, содержавшей мадемуазель Камарго, и погрузил в нее руку.

Мадемуазель Камарго, не зная о том, что Тьерри весьма сведущий врач и чрезвычайно умный человек, стала грести лапками и поплыла по кругу так быстро, как только могла; но это не помешало доктору в следующее мгновение схватить ее за заднюю лапку и извлечь головой вниз из ее жилища.

— Ах, вот как! — сказал Тьерри, вращая ее примерно так же, как пастушка крутит веретено. — Это rana temporaria[10], взгляните: ее назвали так из-за этих двух черных пятен, идущих от глаз к барабанным перепонкам; она может жить как в проточной воде, так и в болотах; некоторые авторы называют ее немой лягушкой, потому что она квакает под водой, в отличие от зеленой лягушки, способной квакать лишь над водой. Будь у вас две сотни таких, я посоветовал бы вам отрезать у них задние лапки, приправить их, как фрикасе из цыплят, послать к Корселе за двумя бутылками бордо-мутона и пригласить меня на обед. Но, поскольку у нас всего одна лягушка, мы удовольствуемся тем, что, с вашего позволения, проясним с ее помощью один до сих пор не решенный научный вопрос, хотя на этот счет существует мнение, поддерживаемое многими естествоиспытателями, а именно: эта лягушка может оставаться без еды в течение шести месяцев.

С этими словами он выпустил из рук мадемуазель Камарго, и та немедленно совершила два или три кругосветных плавания по своей банке со всем радостным проворством, на какое способны были ее лапки; затем, увидев попавшую в ее владения муху, она выскочила на поверхность воды и с жадностью ее проглотила.

— Эту я тебе еще прощаю, — сказал Тьерри. — Но смотри, чтобы тебе ее хватило на сто восемьдесят три дня.

Дело в том, что, к несчастью для мадемуазель Камарго, 1831 год был високосным: наука благодаря этому выиграна двенадцать часов.

Мадемуазель Камарго, казалось, нисколько не была встревожена этой угрозой, голова ее по-прежнему весело торчала над водой, а все четыре лапки лениво вытянулись в совершенной неподвижности и поддерживали ее в таком же равновесии, как будто она покоилась на твердой почве.

— А теперь, — произнес Тьерри, выдвинув ящичек стола, — позаботимся о меблировке для пленницы.

Он достал из ящичка два патрона, буравчик, перочинный нож, две кисти и четыре спички. Декан молча и ничего не понимая следил за его действиями, которые доктор совершал с тем же тщанием, как если бы готовился к хирургическому вмешательству; затем он высыпал порох в лоток для нагарных щипцов, оставив пули, и бросил Жаку металлическую оправу и барсучий волос, оставив черенки[11].

— Что это, черт возьми, вы здесь мастерите? — спросил Декан, отнимая у Жака две свои лучшие кисти, — вы разоряете мое заведение!

— Я делаю лестницу, — серьезно объяснил Тьерри.

В самом деле, он просверлил с помощью буравчика обе свинцовые пули, укрепил в отверстиях черенки кистей, а в эти черенки, предназначенные сделаться стойками, вставил поперек спички: они должны были служить ступеньками. Через пять минут лестница была готова и опущена в банку, у дна которой ее удерживали своим весом две пули. Едва мадемуазель Камарго стала владелицей этого предмета мебели, она тотчас его опробовала и, словно желая убедиться в его прочности, поднялась до последней ступеньки.

— Будет дождь, — сказал Тьерри.

— Черт! — откликнулся Декан. — Вы думаете? А мой брат сегодня собирался снова поохотиться!

— Мадемуазель Камарго не советует ему это делать, — ответил доктор.

— Каким образом?

— Я только что избавил вас, дорогой друг, от покупки барометра. Каждый раз, как мадемуазель Камарго взберется на свою лесенку, это будет предвещать дождь; если она с нее спустится, можете с уверенностью ждать хорошей погоды; если же она станет держаться на середине, не выходите без зонта или плаща: переменно! переменно!

— Так-так-так! — сказал Декан.

— Теперь, — продолжал Тьерри, — мы закроем банку пергаментом, как будто в ней еще лежат все вишни.

— Пожалуйста, — произнес Декан, протягивая ему то, что он просил.

— Мы закрепим его веревочкой.

— Вот они.

— Затем я попрошу у вас воск! Хорошо… Огня! Так… а чтобы я был уверен в своем опыте (он растопил воск, запечатал узел и приложил к печати свой перстень), вот и все на полгода. А теперь, — продолжал он, проделав с помощью перочинного ножа несколько отверстий в пергаменте, — теперь дайте перо и чернила!

Вы когда-нибудь просили перо и чернила у художника? Нет? И не просите; он поступит так же, как поступил Декан: предложит вам карандаш.

Тьерри взял карандаш и написал на пергаменте:

«2 сентября 1830 года».

Итак, с того вечера, о котором мы попытались дать представление нашему читателю, прошло ровно сто восемьдесят три дня — иначе говоря, шесть месяцев и двенадцать часов. Все это время мадемуазель Камарго — неизменно и ни разу не сбившись — предсказывала дождь, ясную погоду и переменную облачность: аккуратность тем более примечательная, что за весь этот срок лягушка не проглотила ни крошки.

Вот почему, когда Тьерри, достав часы, объявил, что истекла последняя секунда шестидесятой минуты двенадцатого часа, и внесли банку, собравшихся охватила жалость: они увидели, в каком бедственном положении находилось несчастное существо, пролившее в ущерб собственному желудку столь яркий и столь важный свет на темный вопрос науки.

— Взгляните! — с победным видом сказал Тьерри. — Шнейдер и Рёзель были правы!

— Правы, правы, — произнес Жаден, взяв банку и поднеся ее к глазам. — Мне еще никто не доказал, что мадемуазель Камарго не скончалась.

— Не стоит слушать Жадена, — возразил Флер. — Он всегда был в наихудших отношениях с мадемуазель Камарго.

Взяв в руки лампу, Тьерри поместил ее позади банки.

— Смотрите, — пригласил он. — Вы увидите, как бьется ее сердце.

Действительно, мадемуазель Камарго так исхудала, что стала прозрачной как хрусталь, и можно было разглядеть всю ее кровеносную систему; можно было даже заметить, что у ее сердца был всего один желудочек и одно предсердие; но работа этих органов была такой слабой и Жаден был так недалек от истины, что не стоило опровергать его слов: несчастному животному и десяти минут не оставалось жить. Ее задние лапки стали тонкими, словно ниточки, а вся задняя часть тела соединялась с передней лишь при помощи костей, образующих систему, благодаря которой лягушки прыгают, а не ходят. Кроме того, на спине у нее вырос какой-то мох, под микроскопом выглядевший настоящей водяной растительностью с камышами и цветочками. Тьерри в качестве ботаника стал даже уверять, что эта неприметная поросль принадлежала к семейству мастиковых деревьев и кресс-салатов. На эту тему никто спорить не решился.

— А теперь, — сказал Тьерри, когда все по очереди внимательно осмотрели мадемуазель Камарго, — мы должны дать ей спокойно поужинать.

— И что она будет есть? — спросил Флер.

— Ее ужин у меня с собой в этой коробочке.

И Тьерри, приподняв пергамент, выпустил в верхнюю часть банки, оставленную для воздуха, такое количество мух, у которых недоставало одного крыла, что сделалось очевидным: все утро он посвятил их поимке, а всю вторую половину дня занимался тем, что калечил их. Нам показалось, что мадемуазель Камарго хватит этих мух еще на пол-года, и один из нас даже высказал это мнение вслух.

— Ошибаетесь, — возразил Тьерри. — Через четверть часа не останется ни одной мухи.

Самый недоверчивый из нас невольно выразил жестом сомнение. Тьерри, которому первый успех придал уверенность, отнес мадемуазель Камарго на ее обычное место, даже не удостоив нас ответом.

Он не успел еще сесть, как отворилась дверь и вошел хозяин соседнего кафе с подносом, на котором стояли чайник, сахарница и чашки. Следом за ним появились два официанта: они принесли в продолговатой ивовой корзинке солдатский пайковый хлеб, сдобную булочку, листья салата и множество разнообразных маленьких пирожных.

Солдатский хлеб предназначался Тому, булочка — Жаку, салат — Газели, а пирожные — нам. Сначала подали еду животным, затем объявили людям, что они могут угощаться сами как им угодно. Мне это кажется — если нет иных мнений — наилучшим способом принимать гостей.

На некоторое время воцарился беспорядок, пока каждый устраивался в соответствии со своими вкусами и желаниями: Том с ворчанием унес хлеб в свою конуру; Жак со своей булочкой скрылся за бюстами Малагутти и Раты; Газель медленно потащила свой салат под стол. Что касается нас, то мы, как это обычно делается, взяли левой рукой чашку и правой — пирожное или vice versa[12].

Через десять минут не осталось ни чая, ни пирожных.

Тогда позвонили, и хозяин кафе явился на звонок вместе со своими присными.

— Еще! — приказал Декан.

Хозяин, пятясь и кланяясь, вышел и отправился исполнять полученное приказание.

— Ну а теперь, господа, — сказал Флер, насмешливо взглянув на Тьерри и почтительно на Декана, — я думаю, что в ожидании, пока мадемуазель Камарго закончит ужин, а нам принесут еще пирожных, неплохо бы заполнить паузу чтением рукописи Жадена. В ней повествуется о первых годах жизни Жака Первого, которого все мы имеем честь знать достаточно близко и к которому питаем интерес слишком сердечный для того, чтобы мельчайшие собранные о нем сведения не приобрели огромного значения в наших глазах. Dixi[13].

Каждый из нас наклонил голову в знак согласия, а один или двое даже захлопали в ладоши.

— Жак, друг мой, — произнес Фо (в качестве наставника он состоял в наиболее близких отношениях с героем этой истории). — Вы видите, что речь о вас; идите сюда.

Сразу же за последними двумя словами он издал особый свист, так хорошо знакомый Жаку, что умное животное одним прыжком соскочило со своей полки на плечо того, кто к нему обратился.

— Хорошо, Жак; просто прекрасно быть послушным, особенно когда у тебя рот полон булочек. Приветствуйте этих господ.

Жак по-военному поднес руку ко лбу.

— И если ваш друг Жаден, который будет читать вашу историю, сделает на ваш счет какие-либо клеветнические намеки, скажите ему, что он лжец.

Жак в знак полного понимания закивал головой сверху вниз.

Дело в том, что Жак и Фо действительно были связаны гармоничной дружбой. Это была (в особенности со стороны животного) привязанность, какую уже не встретишь среди людей. На чем же она держалась? Надо признать, к стыду для обезьяньего рода, что наставник приобрел это прискорбное влияние на своего ученика не обогащая его ум, как поступал Фенелон с великим дофином, но потворствуя его порокам, как делала Екатерина по отношению к Генриху III. Так, прибыв в Париж, Жак был всего лишь любителем хорошего вина — Фо сделал его пьяницей; он был всего лишь сибаритом наподобие Алкивиада — Фо превратил его в циника школы Диогена; он был утончен, как Лукулл, а стал благодаря Фо таким же чревоугодником, как Гримо де ла Реньер. Правда, вместе с этим моральным растлением ему было привито множество приятных физических умений, делавших его весьма выдающимся животным. Он отличал свою правую руку от левой, притворялся мертвым в течение десяти минут, танцевал на канате не хуже г-жи Саки, отправлялся на охоту с ружьем наперевес и ягдташем за спиной, показывал свое разрешение носить оружие полевому сторожу и свой зад — жандармам. Короче, это был очаровательный негодяй, лишь по ошибке родившийся при Реставрации, вместо того чтобы родиться при Регентстве.

Когда Фо стучался в уличную дверь — Жак вздрагивал; когда он поднимался по лестнице — Жак чувствовал его приближение, повизгивал от радости, прыгал, словно кенгуру, на задних лапах; стоило Фо открыть дверь — Жак бросался в его объятия, как делают еще во Французском театре в драме «Два брата». Словом, все, что принадлежало Жаку, принадлежало Фо, и Жак готов был вытащить для него булочку из собственного рта.

— Господа, — сказал Жаден. — Если вам угодно сесть и зажечь ваши трубки и сигары, я готов начать.

Все повиновались. Жаден прокашлялся, открыл рукопись и прочел то, что последует ниже.

V

О ТОМ, КАК ЖАКА I ВЫРВАЛИ ИЗ ОБЪЯТИЙ УМИРАЮЩЕЙ МАТЕРИ И ОТНЕСЛИ НА БОРТ ТОРГОВОГО БРИГА «РОКСОЛАНА» (КАПИТАН ПАМФИЛ)

Двадцать четвертого июля 1827 года бриг «Роксолана» вышел из Марселя; это судно должно было взять груз кофе в Мокке, пряностей — в Бомбее и чая — в Кантоне, а для того чтобы пополнить запасы провизии, зашло на стоянку в залив Сен-Поль-де-Лоанда, расположенный, как известно каждому, в центре Нижней Гвинеи.

Пока совершался обмен товарами, капитан Памфил, для кого это путешествие в Индию было десятым, взял ружье и в семидесятиградусную жару стал подниматься вдоль берега реки Банго. Капитан был величайшим охотником перед Богом из всех живших на земле со времен Нимрода.

Он не прошел и двадцати шагов среди высоких трав, окаймлявших реку, как почувствовал под ногой что-то круглое и скользкое, как ствол молодого деревца. В тот же миг он услышал пронзительный свист, и в десяти шагах перед ним поднялась голова огромного удава, на чей хвост он наступил.

Любой другой человек на его месте ощутил бы, без сомнения, некоторый страх, если бы ему угрожала эта чудовищная голова с глазами, сверкавшими кровавым блеском, подобно двум карбункулам; но удав не знал капитана Памфила.

— Разрази тебя гром небесный, чертова рептилия! — сказал капитан. — Думаешь, я тебя испугаюсь?

И в тот миг, когда змея разинула пасть, он послал в нее пулю, пробившую ей нёбо, а затем вышедшую через верхнюю часть черепа. Змея упала мертвой.

Капитан спокойно перезарядил ружье. Потом он вытащил из кармана нож, приблизился к животному, вспорол ему брюхо, вырезал из утробы печень, как велел Товии ангел, и после недолгих поисков нашел в ней голубой камешек размером с лесной орех.

— Хорошо! — произнес он.

И положил камень в мешочек, где уже находилась дюжина ему подобных. Капитан Памфил ученостью не уступал мандарину: он прочел сказки «Тысячи и одной ночи» и искал волшебный безоар принца Карам-аль-Замана.

Решив, что он нашел этот камень, капитан продолжил охоту.

Четверть часа спустя он увидел, как зашевелилась трава в сорока шагах впереди него, и услышал страшный рев. Все живые существа, казалось, узнали по этому реву хозяина джунглей: птицы перестали петь; две газели в испуге умчались на равнину; дикий слон, стоявший на холме в четверти льё от этого места, поднял хобот, готовясь к бою.

— Прру! Прру! — подал голос капитан Памфил, словно желая вспугнуть стаю куропаток.

Услышав этот шум, проснувшийся тигр поднялся, ударяя себя хвостом по бокам. Это был королевский тигр огромного размера. Одним прыжком он приблизился к охотнику на двадцать шагов.

— Ты шутишь! — сказал ему капитан Памфил. — Неужели ты думаешь, что я выстрелю в тебя с такого расстояния и испорчу твою шкуру? Прру! Прру!

Вторым прыжком тигр приблизился было еще на двадцать шагов, но прогремел выстрел, и в то мгновение, когда зверь уже касался земли, пуля попала ему в левый глаз. Тигр перекувырнулся, как заяц, и тотчас издох.

Капитан Памфил спокойно перезарядил ружье, вытащил из кармана нож, перевернул тигра на спину, рассек шкуру у него на животе и содрал ее, как кухарка снимает шкурку с кролика. Потом он нарядился в мех своей жертвы, как поступил за четыре тысячи лет до него Геракл Немейский (капитан Памфил вел от него свой род в качестве марсельца), а затем продолжил охоту.

Не прошло и получаса, как в реке, вдоль берега которой шел капитан, послышался сильный шум. Поспешив к воде, он увидел гиппопотама, двигавшегося против течения и время от времени поднимавшегося на поверхность отдышаться.

— Черт возьми! — воскликнул капитан Памфил. — Он поможет мне сберечь стекляшек на шесть франков!

Это была обычная цена быка в Сен-Поль-де-Лоанда, а капитан Памфил известен был своей бережливостью.

Вот почему он последовал за гиппопотамом, продвижение которого выдавали лопавшиеся на поверхности воды пузырьки воздуха, и, когда показалась огромная голова, охотник выбрал единственное уязвимое место и послал пулю в ухо животному. (Капитан Памфил с пятисот шагов попал бы Ахиллесу в пятку.)

Чудовище несколько секунд кружилось с устрашающим ревом, колотя по воде ногами. На мгновение могло показаться, что гиппопотама поглотит водоворот, вызванный его собственной агонией. Но вскоре силы его иссякли и он закачался на воде как мешок. Постепенно вместо черной шершавой кожи его спины стала видна гладкая белесая кожа живота. Сделав последнее усилие, зверь рухнул ногами вверх на прибрежную траву.

Капитан Памфил спокойно перезарядил ружье, вытащил из кармана нож, срезал деревце толщиной с палку для метлы, заострил один конец, расщепил другой, воткнул острый конец в живот гиппопотама, а в расщепленный конец вставил листок из своей записной книжки, на котором карандашом написал:

«Повару торгового брига “Роксолана” от капитана Памфила с охоты на берегах реки Банго».

Затем капитан толкнул животное ногой, и оно поплыло по течению, безмятежно спускаясь по реке, словно чемодан коммивояжера с привязанным к нему ярлыком.

— Так! — сказал капитан Памфил, увидев, что провизия верным путем следует к его судну. — Мне кажется, я вполне заслужил завтрак.

И, поскольку он был единственным человеком, нуждавшимся в признании справедливости этой истины для того, чтобы немедленно сделать из нее выводы, капитан расстелил на земле тигровую шкуру, уселся на нее, достал из левого кармана флягу рома и поставил ее справа от себя, из правого кармана извлек роскошный плод гуаявы и положил его слева, а из охотничьей сумки — сухарь, поместив его между ногами. Затем капитан принялся набивать свою трубку, чтобы после еды ему не пришлось делать ничего утомительного.

Вам случалось видеть, как Дебюро заботливо готовит для себя завтрак, который потом съедает арлекин? Не правда ли, вы помните выражение его лица, когда он, обернувшись, видит, что его стакан пуст, а яблоко украдено? Да? Теперь взгляните на капитана Памфила, увидевшего, что его фляга с ромом опрокинута, а гуаява исчезла.

Капитан Памфил, которого введенная министром внутренних дел предварительная цензура отнюдь не лишила слова, издал самое великолепное ругательство, какое только вылетало из провансальского рта с самого основания Марселя. Но, не обладавший легковерием Дебюро, читавший древних и новых философов и узнавший от Диогена Лаэртского и от г-на де Вольтера, что не бывает следствий без причины, он немедленно стал искать причину, следствие которой нанесло ему такой ущерб. Но он ничем себя не выдал, не сдвинулся с места и делал вид, будто грызет свой сухарь. Только голова у него в течение пяти минут вращалась, как у китайского болванчика. Но это движение не приносило никаких результатов до тех пор, пока какой-то предмет не свалился неожиданно ему на голову и не застрял у него в волосах.

Капитан поднес руку к ушибленному месту и нашел там кожуру от своей гуаявы. Он поднял голову и увидел прямо над собой обезьяну: она сидела на ветке и корчила гримасы.

Не сводя глаз с похитителя, капитан Памфил потянулся к ружью и, уперев приклад в плечо, выстрелил. Обезьяна упала к его ногам.

— Ай-ай! — сказал капитан Памфил, бросив взгляд на свою новую добычу. — Я убил двуглавую обезьяну.

В самом деле, животное, покоившееся у ног капитана, имело две совершенно отдельные, ясно различимые головы. Это явление было тем более примечательным, что одна из голов была мертвой, с закрытыми глазами, тогда как другая голова была жива и глаза у нее были открыты.

Желая разобраться в этом странном вопросе естествознания, капитан Памфил поднял чудовище за хвост, внимательно осмотрел, и удивление его тотчас же рассеялось. Обезьяна оказалась самкой, и вторая голова принадлежала ее детенышу; он сидел у нее за спиной в момент выстрела и упал вместе с матерью.

Капитан Памфил, которого не заставила бы пролить слезу даже преданность Клеобиса и Битона, взял малыша за шиворот и вырвал его из объятий трупа. Некоторое время он рассматривал его не менее пристально, чем мог бы это делать г-н де Бюффон, затем, с глубоко удовлетворенным видом поджав губы, воскликнул:

— Черт возьми! Это каллитриш! В марсельском порту за него можно получить пятьдесят франков как один лиар!

И он посадил детеныша в свою сумку.

Затем капитан Памфил, оставшийся голодным вследствие описанного нами происшествия, решил продолжить путь к заливу. Впрочем, хотя его охота продолжалась не больше двух часов, он убил за это время удава, тигра, гиппопотама и поймал живую обезьяну. Многие парижские охотники, потрать они даже целый день, удовольствовались бы такой добычей.

Поднявшись на палубу брига, капитан увидел, что вся команда суетится около гиппопотама, благополучно прибывшего к месту назначения. Корабельный лекарь вырывал у него зубы, чтобы сделать из них рукоятки ножей для Вильнава и вставные челюсти для Дезирабода. Боцман, сняв с него кожу, разрезал ее на узкие ремни: из них получатся хлысты для собак и линьки, которыми колотят юнг. Наконец, повар заготавливал бифштексы из филейной части и антрекоты из тонкого края для капитанского стола; остальную часть туши он нарежет большими кусками и засолит для команды.

Капитан Памфил был так доволен всем этим, что отдал приказ о внеочередной раздаче рома, а юнге, приговоренному к семидесяти ударам линьком, уменьшил наказание на пять ударов.

Вечером команда приготовилась к отплытию.

Пополнив таким образом запас провизии, капитан Памфил счел излишней стоянку у мыса Доброй Надежды и, оставив справа острова Принс-Эдуард, а слева — Мадагаскар, устремился в Индийский океан.

«Роксолана» бодро шла с попутным ветром, делая свои восемь узлов, что, по словам моряков, для торгового судна очень хорошая скорость; вдруг впередсмотрящий крикнул с мачты:

— Прямо по курсу парус!

Капитан Памфил, взяв подзорную трубу, навел ее на судно, о появлении которого сообщил ему матрос, затем посмотрел на него невооруженным глазом, снова навел трубу и минуту пристально вглядывался вдаль. После этого он позвал помощника и молча вложил инструмент ему в руки. Помощник немедленно поднес трубу к глазу.

— Ну, что, Поликар, — спросил капитан, когда счел, что тот, к кому он обращался, имел достаточно времени вдоволь наглядеться на предмет, о котором шла речь. — Что ты скажешь об этом плашкоуте?

— Скажу, капитан, что, право же, вид у него странный. Что касается флага, — он снова поднес к глазу подзорную трубу, — пусть меня черти изжарят, если я знаю, какую державу он представляет: это желто-зеленый дракон на белом фоне.

— В таком случае падайте ниц, друг мой, потому что перед вами судно, принадлежащее сыну солнца, отцу и матери рода человеческого, царю царей, великому императору Китая и Кохинхины; более того, округлившиеся формы и черепашья походка этого судна говорят мне о том, что оно возвращается в Пекин не с пустым брюхом.

— Дьявольщина! — сказал в ответ Поликар, почесав ухо.

— Что ты думаешь о возможной встрече?

— Думаю, это было бы забавно…

— Не правда ли?.. Что ж, я тоже так думаю, дитя мое.

— Значит, надо…

— … вытащить на палубу весь железный лом и распустить паруса до последнего дюйма.

— А вот и они в свою очередь нас заметили.

— Дождемся темноты, а до тех пор станем двигаться умеренно, чтобы они ничего на заподозрили. Насколько я могу судить о ходе этого судна, к пяти часам мы окажемся в его кильватере; всю ночь мы будем плыть борт о борт, а утром поздороваемся с ним.

У капитана Памфила была своя система. Вместо того чтобы нагружать свое судно балластом в виде булыжников или чугунных чушек, он ставил в трюм полдюжины Фальконетов, четыре или пять каронад двенадцатого калибра, пушку восьмого калибра, к этому он на всякий случай прибавлял несколько тысяч зарядных картузов, полсотни ружей и два десятка абордажных сабель. Когда представлялся случай, подобный тому, какой выпал на этот раз, капитан приказывал поднять на палубу все эти пустячки, установить на опоры фальконеты и каронады, оттащить на корму пушку восьмого калибра, раздавал своим людям ружья и начинал применять то, что он называл своей системой обмена. Именно эти приготовления к торгу и увидела на следующее утро команда китайского судна.

На борту императорского корабля царило глубокое изумление. Капитан, видевший накануне торговое судно, спокойно уснул, выкурив свою трубочку опиума. Но оказалось, что за ночь кошка превратилась в тигра и теперь зверь показывал ему свои железные когти и бронзовые зубы.

Когда к капитану Као-Киу-Коану пришли с сообщением о том, в каком положении оказался его корабль, он досматривал восхитительный сон: сын солнца только что отдал ему в жены одну из своих сестер, и таким образом капитан становился зятем луны.

Поэтому он никак не мог понять, чего хочет от него капитан Памфил. К тому же тот говорил на провансальском языке, а новобрачный отвечал по-китайски. В конце концов на борту «Роксоланы» отыскался уроженец Прованса, немного знавший китайский язык, а на борту судна, принадлежавшего великому императору, — китаец, сносно объяснявшийся на провансальском, и два капитана смогли договориться.

В результате переговоров половина груза, находившегося на императорском судне (капитан Као-Киу-Коан) незамедлительно переместилась на торговый бриг «Роксолана» (капитан Памфил).

Этот груз состоял как раз из кофе, риса и чая, и капитану Памфилу незачем теперь было заходить ни в Мокку, ни в Бомбей, ни в Пекин, что давало ему возможность сберечь немало времени и денег.

От этого капитан пришел в такое прекрасное расположение духа, что, проходя мимо острова Родригес, купил там попугая.

Приближаясь к Мадагаскару, капитан заметил, что запас пресной воды на исходе, но стоянка у мыса Сент-Мари была небезопасной для судна, нагруженного так, как «Роксолана», и он решил идти до залива Алгоа без остановок. Там во время погрузки бочек к нему приблизился вождь гонакасов, за ним следовали два человека, которые несли на плечах (примерно так, как посланцы евреев несли виноградную кисть из Земли обетованной) великолепный слоновый бивень: этот образчик вождь Утаваро (что на языке гонакасов означает «сын Востока») принес на берег, надеясь получить большой заказ.

Осмотрев бивень, капитан Памфил нашел слоновую кость превосходной и спросил у гонакасского вождя, во что ему обойдутся две тысячи слоновых бивней, подобных этому. Утаваро ответил, что это будет стоить ровно три тысячи бутылок водки. Капитан хотел поторговаться, но сын Востока стоял на своем, уверяя, что цена вовсе не завышена. Капитан вынужден был согласиться на условия негра; впрочем, если принять во внимание, что прибыль от сделки должна была составить около десяти тысяч процентов, цена не была чрезмерно высокой. В ответ на вопрос капитана, скоро ли можно ожидать поставки товара, Утаваро потребовал два года; этот срок чудесно согласовывался с обязательствами капитана Памфила, и два почтенных негоцианта, обменявшись рукопожатием, расстались совершенно очарованные друг другом.

И все же, какой бы выгодной ни была эта сделка, она терзала торговую совесть благородного капитана: невольно он думал о том, что, если слоновая кость так дешева на восточном берегу Африки, он мог бы купить ее за полцены на западном берегу, где слоны водятся в таком огромном количестве, что даже дали свое имя одной из рек. Желая это выяснить, капитан, дойдя до тридцатого градуса широты, приказал взять курс на берег, но ошибся на четыре или пять градусов и подошел к устью реки Оранжевой вместо устья реки Слонов.

Это обстоятельство его не слишком обеспокоило: расстояние было таким незначительным, что никоим образом не должно было повлиять на цену бивней. Он приказал спустить шлюпку на воду и поднялся по реке к столице малых намакасов, до которой было два дня пути от берега во внутреннюю часть страны. Вождь Утавари только что вернулся с большой охоты; он убил пятнадцать слонов, поэтому в образцах недостатка не было, и капитан мог убедиться: они еще лучше предложенных ему Утаваро.

Следствием этого явилась сделка между Утавари и капитаном, для последнего еще более выгодная, чем та, что он заключил с Утаваро. Сын Запада отдавал две тысячи слоновых бивней за полторы тысячи бутылок водки: эта цена была вдвое ниже той, какую запросил его коллега; подобно ему, Утавари просил на выполнение заказа два года. Капитан Памфил не стал спорить из-за этой отсрочки, напротив, она его устраивала: он мог отправиться за двумя грузами, совершив всего одно путешествие. Утавари и капитан в знак заключения сделки обменялись рукопожатием и расстались лучшими друзьями. И бриг «Роксолана» продолжил свой путь в Европу.

* * *

Когда Жаден дочитал свою историю до этого места, часы пробили полночь — урочный час почти для всякого, кто обитает выше шестого этажа. Все поднялись, собираясь расходиться, но Флер напомнил доктору Тьерри о том, что ему предстоит произвести еще одну проверку. Взяв в руки банку, доктор показал ее всем присутствующим. В ней не осталось ни одной мухи, а мадемуазель Камарго раздулась до размеров индюшачьего яйца и блестела, словно начищенный сапог. Прощаясь с доктором Тьерри, каждый из нас выразил восхищение его безграничной ученостью. Наутро мы получили письмо следующего содержания:

«Господа Эжен и Александр Декан имеют честь известить Вас о скорбной утрате, постигшей их в лице мадемуазель Камарго: в ночь со 2 на 3 марта она скончаюсь от несварения желудка. Приглашаем Вас на траурный обед, который состоится в доме покойной 4-го числа текущего месяца, ровно в пять часов вечера».

VI

О ТОМ, КАК ЖАК I НАЧАЛ ОЩИПЫВАТЬ КУР И ЗАКОНЧИЛ ТЕМ, ЧТО ОЩИПАЛ ПОПУГАЯ

Сразу после траурного обеда, закончившегося к семи или восьми часам вечера, мы попросили Жадена продолжить рассказ, возбудивший в прошлый раз наше живейшее любопытство. Мадемуазель Камарго была весьма привлекательна, но ее уединенный образ жизни в те шесть месяцев и один день, что она провела в мастерской Декана, помешал ей оставить глубокий след в умах и сердцах постоянных посетителей художника. Из всех нас у нее были наиболее близкие отношения с Тьерри, но и они ограничивались научным интересом, поэтому мы недолго предавались сожалениям о ее кончине: безмерная польза, извлеченная из этой смерти наукой, смягчила горечь утраты. Так что читатель легко поймет, что мы вскоре вернулись к занимательным приключениям нашего друга Жака, изложенным таким правдивым, добросовестным и умелым рассказчиком, как Жаден, кого уже прославила в качестве художника прекрасная картина «Коровы», а в качестве повествователя — «История принца Анри», созданное в соавторстве с г-ном Дозá произведение[14], еще до своего выхода в свет уже пользующееся заслуженной известностью. Жаден, не заставив долго себя упрашивать, достал из кармана рукопись и продолжил свою историю с того места, на котором остановился.

* * *

Попугай, купленный капитаном Памфилом, был великолепным экземпляром какаду — белоснежный, с черным, как эбеновое дерево, клювом и желтым, словно шафран, хохолком, поднимавшимся и опускавшимся в зависимости от хорошего или дурного настроения птицы, придавая ей то притворно-добродушное выражение бакалейщика в картузе, то грозный вид национального гвардейца в медвежьей шапке. Кроме внешней привлекательности, Катакуа обладал множеством приятных способностей: он одинаково хорошо говорил на английском, испанском и французском языках, пел «God save the king!»[15] не хуже лорда Веллингтона, «Pensativo estaba el cid»[16] — совершенно как Дон Карлос, а «Марсельезу» — как генерал Лафайет. Понятно, что при таких филологических наклонностях попугай не замедлил в обществе команды «Роксоланы» расширить круг своих познаний и, когда через неделю на горизонте показался остров Святой Елены, начал мастерски божиться по-провансальски, к великому восторгу капитана Памфила, который, как старинные трубадуры, говорил только на лангедоке.

Проснувшись, капитан Памфил обходил свое судно, проверяя, занят ли своим делом каждый человек и на месте ли каждая вещь. Приказав раздать матросам суточный рацион водки и распределив между юнгами удары линька; оглядев небо, изучив море и определив направление ветра; наконец, обретя ту безмятежность духа, какая дается сознанием исполненного долга, капитан в сопровождении Жака, который рос на глазах, разделяя с пернатым соперником всю привязанность хозяина, направлялся к попугаю и давал ему ежедневный урок провансальского языка. Если капитан Памфил был доволен учеником, он просовывал между прутьями клетки кусочек сахара — награду, казалось весьма ценимую Катакуа и вызывавшую жгучую зависть Жака. Случалось, какое-либо внезапное происшествие отвлекало внимание капитана; тогда Жак приближался к клетке и к полному отчаянию Катакуа действовал так ловко, что чаще всего кусок сахара доставался не тому, кому был предназначен, и тот, потрясая лапкой и подняв дыбом хохол, оглашал воздух самыми грозными своими песнями и самыми страшными ругательствами. Что касается Жака, он с невинным видом оставался поблизости от темницы, где бесновался обворованный попугай; если Жак не успевал сгрызть сахар, он засовывал остаток за щеку, оставляя его там потихоньку таять, а сам почесывал бока и блаженно жмурился (единственной карой за его преступление была необходимость пить сахар, вместо того чтобы его съесть).

Каждому ясно, что это посягательство на его движимое имущество было для Катакуа чрезвычайно неприятным, и как только капитан Памфил к нему приближался, попугай исполнял весь свой репертуар. К несчастью, ни один из наставников не научил его кричать «Держи вора!», и капитан, пребывая в уверенности, что попугай съел свое лакомство, а его выходки (они были не чем иным, как формальным обвинением!) вызваны удовольствием видеть хозяина, ограничивался нежным почесыванием птичьей головы. Катакуа до известной степени ценил эту ласку, но все же больше ценил упомянутый кусочек сахара. В конце концов Катакуа понял, что ему самому придется позаботиться о возмездии. Однажды, когда Жак, украв сахар, снова просунул руку в клетку, чтобы подобрать крошки, Катакуа повис на одной лапе и, делая вид, что занимается гимнастикой, поймал большой палец обезьяны и впился в него клювом. Жак пронзительно взвизгнул, ухватился за снасти и поднялся, насколько хватило дерева и пеньки. Остановившись в самой высокой точке судна, он с жалобным видом вцепился в мачту тремя лапками, а четвертой тряс, будто в ней было кропило.

Настал час обеда. Капитан Памфил посвистел Жаку, но тот не отозвался; это молчание столь не соответствовало распорядку дня обезьяны, что капитан Памфил забеспокоился. Он снова свистнул, и на этот раз в ответ послышалось ворчание, раздавшееся словно с облаков. Подняв глаза, капитан увидел Жака, который давал свое благословение urbi et orbi[17]; между ним и капитаном произошел обмен сигналами, в результате выяснилось, что Жак упорно отказывается спуститься. Капитан Памфил, приучивший свою команду к беспрекословному повиновению, не желал позволить обезьяне нарушить дисциплину. Он взял рупор и позвал Двойную Глотку. Требуемое лицо, поднявшись задом наперед по трапу из кухни, тотчас явилось и приблизилось к капитану с видом примерно таким, с каким собака, которую дрессирует сторож, подходит к нему за наказанием. Капитан Памфил, не любивший утруждать себя ради подчиненных, молча указал юнге на упрямца, корчившего гримасы на своей жердочке. Мгновенно поняв, что от него требуется, Двойная Глотка ухватился за ведущую к вантам лестницу и вскарабкался по ней с ловкостью, доказывавшей, что капитан, удостоив его этим опасным поручением, сделал правильный выбор.

На решимость капитана повлияло еще одно рассуждение, основанное полностью не то чтобы на изучении сердца, но на знании желудка: Двойная Глотка был занят только на кухне, и к его почетным обязанностям с уважением относилась вся команда, а в особенности Жак, предпочитавший эту часть судна всем остальным. Поэтому Жак был связан тесной дружбой с этим новым персонажем, только что выведенным нами на сцену и обязанным своим выразительным прозвищем, которое заменило его подлинное имя, той легкости, с какой он благодаря занимаемой им должности мог обедать прежде других, что не мешало ему обедать еще раз после всех остальных. Так вот, Жак понял Двойную Глотку, Двойная Глотка также понял Жака, и следствием этого взаимопонимания явилось то обстоятельство, что Жак, не пытаясь бежать, как он не преминул бы поступить, будь за ним послан любой другой человек, проделал половину пути ему навстречу, и два друга встретились на перекладине грот-брамселя, откуда немедленно спустились (один на руках у другого) на палубу, где их ждал капитан Памфил.

Капитану Памфилу было известно лишь одно средство, исцеляющее раны любого происхождения: компресс из водки, тафии или рома; поэтому, смочив тряпку одной из вышеупомянутых жидкостей, он обернул ею раненый палец Жака. Почувствовав прикосновение спирта к живому мясу, Жак ужасно сморщился; но, увидев, как Двойная Глотка, воспользовавшись тем, что капитан отвернулся, поспешно проглотил оставшуюся в стакане жидкость, в которой смачивали тряпку, он догадался: лекарство, причиняющее боль, может оказаться благотворным питьем. Сделав такой вывод, он высунул язык и осторожно лизнул повязку; затем, понемногу войдя во вкус, стал просто-напросто сосать свой большой палец; поскольку капитан приказал смачивать повязку каждые десять минут, а его приказания исполнялись точно, через два часа Жак начал моргать глазами и сонно покачивать головой. Лечение шло своим чередом, Жаку оно все больше нравилось; в конце концов он мертвецки пьяным свалился на руки своему другу Двойной Глотке, а тот отнес раненого в каюту и уложил его на свою собственную постель.

Жак проспал двенадцать часов подряд. Как только он проснулся, его взгляд прежде всего упал на друга-юнгу, занятого ощипыванием курицы. Это зрелище не было новым для Жака, однако на этот раз оно, казалось, особенно заинтересовало его; он тихонько встал, приблизился к Двойной Глотке, не сводя с него глаз, и, сидя неподвижно все время, пока длилась процедура, и пристально наблюдая за ней, стал изучать приемы, которыми пользовался этот труженик. Когда курица была ощипана, Жак, еще ощущавший некоторую тяжесть в голове, поднялся на палубу подышать свежим воздухом.

На следующий день по-прежнему дул попутный ветер. Видя, что все идет так, как ему хотелось бы, и не считая нужным везти в Марсель оставшихся на судне кур и уток (которых, впрочем, он и покупал не с целью наживы), капитан приказал — под тем предлогом, что здоровье его пошатнулось, — ежедневно подавать ему, кроме буйабеса и куска гиппопотама, только что убитую птицу, отварив или зажарив ее. Через пять минут после того как было отдано это распоряжение, послышался предсмертный крик гибнущей под ножом утки.

Услышав его, Жак поспешно спустился с грот-рея (не знающий его эгоистического нрава мог бы подумать, что он спешит на помощь жертве) и бросился в каюту. Он нашел там Двойную Глотку, добросовестно исполнявшего обязанности поваренка, продолжая ощипывать птицу, пока на ее теле оставался хотя бы легчайший пушок. Как и в прошлый раз, Жак, казалось, чрезвычайно заинтересовался происходящим. Затем он снова поднялся на палубу, в первый раз после приключившегося с ним несчастья приблизился к клетке Катакуа и долго ходил вокруг нее, стараясь держаться подальше от клюва попугая. Наконец, улучив подходящую минуту, он ухватил перо хвоста какаду и — хотя Катакуа хлопал крыльями и ругался — так сильно дернул, что оно осталось в его руках. Этот опыт, каким бы незначительным он ни показался на первый взгляд, все же, по-видимому, доставил Жаку огромное удовольствие. Он стал приплясывать на месте, подпрыгивая и падая на все четыре лапы, что служило у него выражением высшей степени удовлетворения.

Тем временем судно на всех парусах неслось в Атлантический океан. Берег скрылся из вида; кругом остались лишь вода и небо, создавая впечатление лежащего за горизонтом бескрайнего простора. Изредка пролетали только крупные морские птицы, путешествующие с одного континента на другой. Капитан Памфил, доверившись инстинкту Катакуа, который должен был подсказать попугаю, что его крылья слишком слабы для долгого перелета, открыл темницу своего воспитанника и позволил ему свободно порхать среди снастей. Катакуа, вне себя от радости, немедленно воспользовался разрешением — взлетел на брам-стеньгу, уселся там и, к большому удовольствию команды, исполнил весь свой репертуар (он один производил больше шума, чем двадцать пять смотревших на него матросов).

Пока на палубе продолжалось это представление, в каюте разыгралась сцена другого рода. Жак, следуя своей привычке, приблизился к занятому ощипыванием птицы Двойной Глотке, и на сей раз юнга, заметив неведомый доселе интерес своего приятеля к этому занятию, решил, что открыл в нем доселе неведомое призвание к работе поваренка. Двойной Глотке пришла в голову удачная идея: поменяться с Жаком ролями и, отныне заставив его ощипывать кур и уток, самому сидеть сложа руки и наблюдать, как тот действует. Поскольку Двойная Глотка принадлежал к числу тех решительных натур, у кого исполнение не отстоит от замысла, он тихонько подошел к двери и закрыл ее, затем на всякий случай вооружился хлыстом, заткнув его за пояс штанов таким образом, чтобы рукоятка торчала на виду, после чего вернулся к Жаку и сунул ему в руки утку, которая должна была утратить оперение в руках юнги, одновременно показав пальцем на рукоятку хлыста и собираясь в случае возникновения спора обратиться к этому орудию как к третейскому судье.

Но юнге не пришлось прибегнуть к подобной крайности: то ли его догадка была верной, то ли новая способность, которую приобретал Жак, казалась последнему необходимым дополнением ко всякому хорошему воспитанию, но он, зажав утку меж колен, как делал у него на глазах его наставник, принялся за работу с рвением, избавившим Двойную Глотку от каких-либо насильственных действий по отношению к обезьяне. По мере того как исчезали перья, обнажался пушок, а пушок уступал место нагой плоти, Жака все сильнее охватывал восторг, и, полностью закончив работу, он пустился в пляс, как сделал накануне у клетки Катакуа.

Двойная Глотка, со своей стороны, тоже радовался; он упрекал себя лишь в одном: что не воспользовался раньше склонностями своего приспешника; но он пообещал себе не дать остыть этому пылу и на следующий день, в тот же час, при тех же обстоятельствах, приняв те же меры предосторожности, устроил второе представление вчерашней пьесы. Успех был не меньшим, чем во время премьеры, так что на третий день, признав Жака равным себе. Двойная Глотка повязал ему свой кухонный передник и полностью доверил ему заботу об индюках, курах и утках. Жак оказался достойным оказанного доверия и через неделю оставил своего учителя далеко позади по части быстроты и ловкости.

Бриг тем временем шел подобно волшебному кораблю. Он оставил за кормой родной берег Жака, слева по борту и вне пределов видимости — острова Святой Елены и Вознесения и на всех парусах летел к экватору. Был один из тех дней, когда небо тропиков словно давит на землю. Рулевой в одиночестве стоял у штурвала, впередсмотрящий устроился на вантах, а Катакуа — на своем рее; что до остальной части команды, то каждый искал прохладу там, где надеялся ее найти, а сам капитан Памфил, заставив Двойную Глотку обмахивать его павлиньим хвостом, растянулся на подвесной койке и курил гургури. Жак, как ни странно, не стал на этот раз ощипывать свою курицу, положил ее нетронутой на стул и снял кухонный передник. Казалось, он, как и все прочие, был изнурен жарой или погружен в свои размышления. Однако его расслабленное состояние продержалось недолго. Он кинул вокруг себя быстрый и умный взгляд, затем, словно испугавшись собственной дерзости, подобрал перо, потащил его в рот, равнодушно уронил и, моргая, стал чесать бок. И вдруг одним прыжком — самый дотошный наблюдатель усмотрел бы в этом лишь простой каприз — оказался на первой перекладине лестницы. Там он еще минуту помедлил, щурясь на солнце сквозь люк, потом беспечно поднялся на палубу, словно зевака, не знающий, чем заняться, и отправляющийся искать развлечений на Итальянском бульваре.

Добравшись до последней ступеньки, Жак увидел, что палуба пуста: можно было подумать, что покинутое судно плывет само по себе. Эта безлюдность, казалось, как нельзя больше устраивала Жака: он снова почесал бок, шелкнул зубами, подмигнул, два раза подпрыгнул, в то же время взглядом отыскивая Катакуа, и в конце концов обнаружил его на его обычном месте; попутай хлопал крыльями и во все горло распевал «God save the king!». Тогда Жак будто бы перестал обращать на него внимание, устроился на бортовом ограждении как можно дальше от бизань-мачты, на самом верху которой сидел его враг, затем полез по реям, ненадолго задержался на марселях, взобрался на фок-мачту и отважился перебраться на трос, ведущий к бизань-мачте. Добравшись до середины этой зыбкой дороги, он повис на хвосте, выпустив снасть из всех четырех лап, и стал раскачиваться головой вниз, будто только за этим сюда и явился. Затем, убедившись, кто Катакуа нет до него никакого дела, Жак потихоньку приблизился к нему, притворяясь, что думает о чем-то другом, и, когда пение и радость соперника были в самом разгаре (попугай орал во всю мочь и размахивал в воздухе своими оперенными конечностями, словно пытающийся согреться кучер), прервал и его арию, и его восторги, крепко схватив попугая левой рукой за то место, где крылья соединяются с телом. Катакуа отчаянно завопил, но никто не придал этому значения, настолько вся команда изнемогала от духоты и зноя, который потоками изливало на них стоявшее в зените солнце.

— Гром небесный! — произнес внезапно капитан Памфил. — Вот это явление: снег на экваторе…

— Ну нет! — ответил Двойная Глотка. — Это не снег; это… Ах, черт!

И он бросился на лестницу.

— Ну, так что же это такое? — приподнявшись на койке, спросил капитан Памфил.

— Это Жак ощипывает Катакуа, — крикнул сверху Двойная Глотка.

Капитан огласил свое судно одним из самых великолепных ругательств, какие только раздавались на экваторе, и сам поднялся на палубу, в то время как команда, внезапно разбуженная словно от взрыва в констапельской, лезла наверх через все отверстия, какие только есть в остове корабля.

— Ах, негодяй! — закричал капитан Памфил, хватая свайку и обращаясь к Двойной Глотке. — Что же ты делаешь? Ну, берегись!

Двойная Глотка, уцепившись за снасти, взбирался по ним ловко, словно белка, но чем быстрее он двигался, тем больше старался Жак: перья Катакуа образовали настоящую тучу и падали декабрьским снегом. Катакуа, со своей стороны, увидев приближающегося юнгу, заорал еще громче, но в миг, когда его спаситель протянул к нему руку, Жак, которому до сих пор словно бы не было дела до всего происходящего на судне, решил, что достаточно хорошо справился со своей обычной работой, и выпустил из рук врага, оставив ему перья лишь на крыльях. Катакуа, совершенно помешавшийся от боли и страха, забыл, что он утратил противовес хвоста; некоторое время он порхал самым нелепым образом и в конце концов упал в море, где и утонул, поскольку лишен был перепонок на лапах.

* * *

— Флер, — прервав чтеца, сказал Декан. — У тебя хороший голос, крикни дочке привратницы, чтобы она принесла нам сливок, у нас они кончились.

VII

КАК ВЫШЛО, ЧТО ТОМ ОБНЯЛ ДОЧКУ ПРИВРАТНИЦЫ, НЕСШУЮ СЛИВКИ, И КАКОЕ РЕШЕНИЕ БЫЛО ПРИНЯТО ПО ПОВОДУ ЭТОГО СОБЫТИЯ

Флер открыл дверь и вышел на лестницу, чтобы исполнить просьбу, затем вернулся, не заметив, что Том, вышедший вслед за ним, остался за дверью. Потом Жадена, прервавшего свою историю на смерти Катакуа, попросили продолжить чтение.

— С этого места, господа, — сказал он, показав, что рукопись закончилась, — написанные мемуары сменятся простым изложением, поскольку события, о которых нам осталось рассказать, довольно незначительны. Жертва, принесенная Жаком морским богам, сделала их благосклонными к судну капитана Памфила, так что остаток пути прошел без новых приключений. Единственный раз Жаку грозила смертельная опасность, и вот как это случилось.

* * *

На широте мыса Пальмас, в виду Верхней Гвинеи, капитан Памфил поймал в своей каюте великолепную бабочку, настоящий летающий тропический цветок, с крыльями пестрыми и сверкающими, словно грудка колибри. Капитан, как мы видели, не пренебрегал ничем, что могло принести ему хоть какую-то выгоду по возвращении в Европу, поэтому он как можно аккуратнее, чтобы не залоснился бархат крыльев неосторожной гостьи, поймал ее и приколол булавкой к обшивке каюты. Среди вас не найдется ни одного, кто не видел бы агонии бабочки, кто, охваченный желанием сохранить в коробке или под стеклом милое дитя лета, не заглушил бы при помощи этого желания голос своего чувствительного сердца. Так что вам известно, как долго бьется и извивается на пронзившем ее тело стержне несчастная жертва собственной красоты. Бабочка капитана Памфила прожила так несколько дней; крылья ее трепетали, словно она сосала нектар цветка, и это движение привлекло внимание Жака, который взглянул на бабочку краешком глаза, притворившись, что вовсе на нее не смотрит, а когда капитан отвернулся, подскочил к стене и, решив, что создание такой замечательной раскраски должно годиться в пищу, с обычной своей прожорливостью ее проглотил. Повернувшись к Жаку, капитан Памфил увидел, что тот подпрыгивает и кувыркается; вместе с бабочкой бедняга проглотил острую медную булавку: она застряла у него в горле, и теперь он задыхался.

Капитан, не знавший причины, которая вызвала эти гримасы и конвульсии, подумал, что обезьяна веселится, и некоторое время забавлялся ее безумствами. Но, видя, что эти выходки не прекращаются, что голос акробата все более напоминает голос полишинеля и, вместо того чтобы сосать свой большой палец, как он привык делать после лечения, Жак по локоть засовывает руку себе в глотку, капитан заподозрил: за всеми этими прыжками скрывается нечто более существенное, чем желание развлечь хозяина. Он направился к Жаку; бедняга вращал глазами, не позволяя усомниться в природе испытываемых им ощущений, и капитан Памфил, заметив, что его любимая обезьяна определенно собирается умирать, громко стал звать доктора, и не потому, что так сильно верил в медицину, а для того, чтобы потом ему не в чем было себя упрекнуть.

От жалости к Жаку в голосе капитана Памфила звучало такое отчаяние, что на этот зов прибежал не только доктор, но все, кто его услышал. Одним из первых явился Двойная Глотка; призыв капитана оторвал его от исполнения повседневных обязанностей: в руке у него были порей и морковка, которую он как раз в это время чистил. Капитану незачем было объяснять причину своих криков, ему достаточно было указать на Жака, продолжавшего корчиться от боли посреди каюты. Все засуетились вокруг больного; доктор заявил, что у Жака кровоизлияние в мозг и что данная порода обезьян в особенности подвержена этой болезни, поскольку имеет привычку висеть на хвосте, вызывая этим, естественно, прилив крови к голове. Вследствие этого необходимо было без промедления пустить Жаку кровь, но в любом случае, раз доктора не позвали при первых признаках несчастья, он не отвечает за жизнь обезьяны. После такого предисловия доктор извлек свой набор инструментов, выбрал ланцет и велел Двойной Глотке держать пациента, чтобы не вскрыть ему артерию вместо вены.

Капитан и вся команда верили доктору, поэтому с глубоким почтением выслушали его ученые рассуждения, главный довод которых мы уже привели; лишь Двойная Глотка в сомнении покачивал головой, ибо он испытывал к доктору застарелую ненависть, и вот почему. У капитана Памфила были засахаренные сливы, которыми он очень дорожил, поскольку получил их от своей супруги. Однажды выяснилось, что количество этих засахаренных слив, запертых в особом шкафчике, сильно уменьшилось, и капитан собрал команду, желая узнать имена воров, осмелившихся покуситься на личные припасы высшего начальства на «Роксолане». Никто не сознался в преступлении, Двойная Глотка в том числе; однако прежде за ним такое водилось, и капитан, по достоинству оценив его запирательство, спросил у доктора, нет ли какого способа узнать правду. Доктор, избравший правилом для себя девиз Жан Жака «vitam impendere vero»[18], ответил, что нет ничего проще и для этого есть два верных способа: первый и более быстрый — вспороть брюхо Двойной Глотке, потратив на эту операцию семь секунд; второй способ заключался в том, чтобы дать юнге рвотного, которое подействует более или менее быстро в зависимости от того, насколько сильным будет средство, но в любом случае процедура отнимет не более часа. Капитан Памфил, склонный к умеренности, выбрал рвотное; преступника немедленно силой заставили его принять, после чего двоим матросам было строго приказано не спускать с юнги глаз.

Ровно через тридцать девять минут вошел доктор с пятью сливовыми косточками в руке: для пущей безопасности Двойная Глотка счел нужным проглотить и их, а теперь вернул против своей воли. Преступление было явно доказано, так как перед тем Двойная Глотка утверждал, что уже неделю не ел ничего, кроме бананов и винных ягод, и наказание не заставило себя ждать: виновного приговорили провести две недели на хлебе и воде, а после каждой еды ему полагалось на десерт двадцать пять ударов линьком, которые боцман аккуратно ему и отсчитывал. Следствием этого небольшого происшествия явилось, как мы уже сказали, то обстоятельство, что Двойная Глотка от всей души возненавидел доктора и с тех пор не упускал ни одного случая доставить ему какую-либо неприятность.

Итак, Двойная Глотка был единственным, кто не поверил ни единому слову из всего сказанного доктором; в болезни Жака он распознал симптомы, прекрасно знакомые ему самому: юнге довелось испытать их, когда его застали пробующим капитанский буйабес и он вынужден был проглотить кусок рыбы, не успев вытащить из него кость. Поэтому Двойная Глотка инстинктивно обвел глазами каюту, пытаясь по аналогии догадаться, какому искушению могло подвергнуться чревоугодие Жака. Бабочка исчезла вместе с булавкой; этого оказалось достаточно, чтобы юнге открылась вся истина: бабочка в животе у Жака, а булавка — в его же горле.

Едва доктор с ланцетом в руке приблизился к Жаку, которого держал Двойная Глотка, как последний, к крайнему изумлению и великому возмущению капитана и всей команды, заявил, что доктор ошибся: Жаку нисколько не угрожает апоплексический удар, но он может задохнуться, у него нет пока что ни малейшего прилива крови к мозгу, а есть застрявшая в пищеводе булавка. Произнеся эти слова, Двойная Глотка воспользовался для лечения Жака средством, неоднократно помогавшим ему самому: он стал беспрерывно засовывать обезьяне в горло лук-порей, случайно оказавшийся у него в руке, когда он прибежал на крик капитана; таким образом он с нескольких попыток протолкнул в более широкий проход застрявшее в узких путях инородное тело. После этого, совершенно уверенный в успехе операции, он посадил умирающего на середину каюты, где тот, вместо того чтобы совершать свои невероятные прыжки, какие проделывал на глазах у всей команды пять минут назад, немного посидел в полной неподвижности, словно желая убедиться, что боль действительно прошла, затем моргнул, почесал живот и пустился в пляс на задних лапах (как уже известно нашим читателям, таким способом Жак выражал высшую степень удовлетворения). Но этим все не кончилось. Чтобы нанести репутации доктора последний удар, Двойная Глотка протянул выздоравливающему морковку, которую он принес с собой, и Жак, очень любивший полакомиться этим овощем, немедленно схватил морковку и тотчас без остановок сгрыз, чем доказал, что его пищеварительная система в полном порядке и только и ждет работы. Новоявленный лекарь торжествовал. Доктор же поклялся отомстить за себя, если юнга заболеет, но, как назло, во все время пути Двойная Глотка лишь один раз, на широте Азорских островов, страдал легким несварением желудка, которое вылечил сам способом древних римлян — сунув два пальца в рот.

Бриг «Роксолана» (капитан Памфил), совершив благополучный переход, прибыл 30 сентября в порт Марсель, где капитан выгодно сбыл чай, кофе и пряности, которые выменял в Индийском архипелаге у капитана Као-Киу-Коана. Что касается Жака I, то он был продан за семьдесят пять франков Эжену Изабе, который уступил его Флеру за турецкую трубку, а тот обменял его на греческое ружье Декана.

Вот так и получилось, что Жак перебрался с берегов реки Банго на улицу Предместья Сен-Дени, в дом № 109, где его воспитание, благодаря отеческой заботе Фо, было доведено до известной вам степени совершенства.

* * *

Жаден скромно раскланивался в ответ на аплодисменты присутствующих, когда из-за двери послышался громкий крик. Мы выскочили на лестницу и увидели, что бедная дочка привратницы, почти лишившись чувств, лежит в объятиях Тома; испуганный нашим внезапным появлением, медведь пустился бежать вниз по лестнице. В ту же минуту мы услышали новый крик, еще более пронзительный, чем первый: старая маркиза, уже тридцать пять лет обитавшая в четвертом этаже, выглянула на шум с подсвечником в руке и, оказавшись лицом к лицу с беглецом, лишилась чувств. Том поднялся на пятнадцать ступенек, обнаружил открытую дверь на пятом этаже, вошел как к себе домой и попал на свадебный обед. На этот раз послышались завывания, и гости с новобрачными во главе устремились на лестницу. В одно мгновение весь дом, от подвала до чердака, высыпал на площадки, все говорили одновременно, и, как всегда бывает в подобных случаях, никто никого не слышал.

Наконец удалось добраться до сути. Девушка, поднявшая тревогу, рассказала, что она поднималась в темноте, держа в руках сливки, которые ее просили принести, и вдруг почувствовала, как кто-то обнял ее за талию. Решив, что эту вольность допустил какой-то наглый жилец, она ответила на проявление нежности крепкой пощечиной. Получив оплеуху, Том заворчал, в один миг раскрыв таким образом свое инкогнито. Девушка, в ужасе оттого, что она оказалась в лапах медведя, а не в объятиях человека, как ей это представилось, испустила тот самый крик, на который мы вышли; наше появление, как уже было сказано, испугало Тома, а испуг Тома стал причиной всех последовавших затем событий: обморока маркизы и беспорядочного бегства всех, кто присутствовал на свадьбе.

Александр Декан, состоявший с медведем в наиболее близких отношениях, вызвался извиниться за него перед обществом и, желая показать уживчивый нрав Тома, предложил отправиться за ним куда угодно и привести его назад, как святая Марта привела тараску — на простой шелковой голубой или розовой ленточке. Тогда один юный плут лет двенадцати — пятнадцати, выступив вперед, протянул Александру подвязку новобрачной, подобранную им под столом: он собирался нацепить ее на кого-нибудь из гостей, но в это время начался переполох. Александр с лентой в руках вошел в столовую и увидел медведя: тот с удивительной ловкостью разгуливал по накрытому столу и как раз доедал третью ромовую бабу.

Этот новый проступок его погубил: к несчастью, молодой муж разделял вкусы Тома, и он воззвал к любителям ромовых баб: поднявшийся тотчас неистовый шум не могла успокоить покорность, с какой бедняга Том последовал за Александром. У дверей их ждал владелец дома, которому маркиза объявила, что съезжает с квартиры. Новобрачный, со своей стороны, заявил, что не останется в этом доме и четверти часа, если не добьется возмездия: прочие жильцы вторили ему. Видя, что его дом вот-вот опустеет, хозяин побледнел и сказал Декану, что при всем желании не сможет оставить его под своим кровом, если он не избавится немедленно от животного, в подобный час и в приличном доме подающего столь серьезный повод к возмущению. Декан, которому Том начал надоедать, оказывал сопротивление лишь для того, чтобы добиться благодарности за свою уступку. Он дал честное слово, что Том на следующий же день покинет этот дом и, желая успокоить жильцов, требовавших немедленного изгнания медведя и уверявших, что в случае задержки они не станут ночевать в своих квартирах, спустился во двор, заставил Тома, хотелось ему того или нет, войти в собачью конуру, затем повернул ее отверстием к стене и завалил камнями.

Обещание, за которым последовало столь блистательное начало его исполнения, удовлетворило жалобщиков: дочка привратницы утерла слезы, маркиза ограничилась третьим нервным припадком, а новобрачный великодушно объявил, что за неимением ромовой бабы он съест сдобную булочку. Все разошлись по своим квартирам, и через два часа снова воцарилось полное спокойствие.

Том вначале попытался, подобно Энкеладу, сбросить навалившуюся на него гору, но, увидев, что с этим ему не справиться, проделал в стене дыру и вылез в сад соседнего дома.

VIII

КАК ТОМ ВЫВИХНУЛ ЗАПЯСТЬЕ СОЛДАТУ МУНИЦИПАЛЬНОЙ ГВАРДИИ И ПОЧЕМУ ОН ИСПЫТЫВАЛ СТРАХ ПЕРЕД ЭТИМ ДОСТОЙНЫМ УВАЖЕНИЯ ВОЙСКОМ

Жилец нижнего этажа дома № 111 был немало удивлен, когда на следующее утро увидел медведя, прогуливающегося среди грядок в его цветнике; он поспешил захлопнуть дверь своего подъезда, открытую им с целью самому совершить моцион в том же месте, и попытался сквозь стекла разглядеть, каким путем проник в его владения этот любитель садоводства. К несчастью, проем был скрыт сиренью, и осмотр, сколь долгим он ни был, все же не дал удовлетворительных результатов жильцу нижнего этажа дома № 111. Тогда он, по счастью подписчик «Конституционалиста», припомнил, что несколько дней тому назад читал в газете сообщение из Валансьена о том, как этот город стал ареной весьма необычного явления — там выпал дождь из жаб, сопровождавшийся раскатами грома и вспышками молний, и такой обильный, что крыши домов и улицы были сплошь покрыты земноводными, но как только дождь прошел, небо, за два часа до того пепельно-серое, приобрело оттенок индиго. Подняв глаза, подписчик «Конституционалиста» увидел черное как чернила небо и, не в силах объяснить себе присутствие в его саду Тома, решил: сейчас произойдет нечто подобное случаю в Валансьене с той только разницей, что вместо жаб станут падать медведи, и это не более удивительно — просто град из медведей крупнее и опаснее. С этой мыслью он повернулся к своему барометру: стрелка указывала на дождь и бурю. В это мгновение послышались раскаты грома и комнату озарила синеватая вспышка молнии. Подписчик «Конституционалиста» понял, что нельзя терять ни минуты и, опасаясь, что его кто-нибудь опередит, послал своего камердинера за комиссаром полиции, а кухарку — за капралом с девятью солдатами, чтобы в любом случае находиться под защитой гражданских властей и под охраной военной силы.

Тем временем у входа в дом № 111 стали толпиться прохожие, видевшие, как оттуда выскочили перепуганные лакей и кухарка. Были высказаны самые бессмысленные предположения, затем был подвергнут допросу привратник, но и он не оправдал надежд, ибо знал не больше других и мог лишь сообщить, что опасность, какого бы рода она ни была, исходила из здания, расположенного между двором и садом. В это время на крыльце, выходившем во двор, появился подписчик «Конституционалиста»: он был бледен, дрожал и звал на помощь; Том, привыкший к человеческому обществу, заметил его сквозь стекло двери и рысью побежал знакомиться, но подписчик «Конституционалиста», не догадываясь о его намерениях, увидел объявление войны там, где речь шла о простом проявлении вежливости, и благоразумно отступил. Добравшись до двери во двор, он услышал, как затрещали стекла в двери, выходящей в сад, и его отступление превратилось в беспорядочное бегство; как мы и сказали, беглец явился взорам любопытствующих и зевак, знаками показывая, что он терпит бедствие, и изо всех сил призывая на помощь.

Однако случилось то, что всегда бывает в подобных обстоятельствах: вместо того чтобы откликнуться на призыв, толпа рассеялась; остался твердо стоять лишь находившийся в ее рядах солдат муниципальной гвардии. Направившись к подписчику «Конституционалиста», он поднес руку к своему киверу и спросил, чем может служить; но тот, к кому он обращался, утратил дар речи и только показывал пальцем на открытую дверь и на крыльцо, с которого ему пришлось с такой поспешностью спуститься. Догадавшись, что опасность исходит оттуда, муниципальный гвардеец храбро выхватил свой тесак, поднялся на крыльцо, вошел в открытую дверь и оказался в квартире.

Первое, что он увидел, войдя в гостиную, была добродушная физиономия Тома: стоя на задних лапах, медведь просунул сквозь окно голову и передние лапы и, опершись на деревянную раму, с любопытством оглядывал незнакомую комнату.

Солдат муниципальной гвардии резко остановился, при всей своей храбрости не зная, как поступить: идти вперед или пятиться назад; но Том, едва заметив его, уставился на него диким взглядом, шумно засопел, словно испуганный бык, и, поспешно убрав голову из окна, пустился со всех четырех ног бежать в самый дальний уголок сада, явно показывая, что мундир муниципальной гвардии внушает ему ужас.

Прежде мы изображали нашим читателям Тома как животное рассудительное и здравомыслящее, поэтому теперь вынуждены просить у них позволения ненадолго прервать наше увлекательное повествование, чтобы объяснить происхождение этого страха, который можно было бы счесть преждевременным, поскольку он не был вызван никакими проявлениями враждебности к нему и, следовательно, мог бы бросить тень на безупречную репутацию Тома.

Это произошло в один из вечеров масленицы 1831 года от Рождества Христова. Том находился в Париже не более шести месяцев, но артистическая среда, в которой он жил, уже настолько смягчила его нрав, что он сделался одним из самых приятных медведей, каких только можно встретить: он шел открывать дверь, услышав звонок, целыми часами нес караул, стоя на задних лапах и держа алебарду в передней лапе, и танцевал менуэт Экзоде, с бесконечным изяществом закинув за голову палку от метлы. Весь день, к большому удовольствию находившихся в мастерской, он предавался этим невинным развлечениям, и только что уснул сном праведника в шкафу, служившем ему конурой, когда кто-то постучал в уличную дверь. В тот же миг Жак так явно выразил знаками радость, что Декан угадал: пришел горячо любимый наставник обезьяны.

В самом деле, когда дверь отворилась, появился Фо, одетый паяцем, и Жак бросился в его объятия.

— Ну хорошо, хорошо! — сказал Фо и, поставив Жака на стол, вручил ему свою тросточку. — Вы прелестное животное. На плечо! На караул! Целься! Пли! Превосходно! Я закажу для вас полную форму гренадера, и вы будете стоять на часах вместо меня. Но сейчас у меня дело не к вам, а к вашему другу Тому. Где эта тварь?

— Я думаю, в своей будке, — ответил Декан.

— Том, иди сюда, Том! — крикнул Фо.

Том глухо заворчал — это означало, что он прекрасно понял, о ком идет речь, но нисколько не торопится откликнуться на приглашение.

— Ну, — произнес Фо, — разве так надо отвечать, когда я к вам обращаюсь? Том, друг мой, не вынуждайте меня прибегнуть к насилию.

Том вытянул лапу и выставил ее из шкафа наружу, не позволяя увидеть какую-либо другую часть своей особы, а затем принялся жалобно и продолжительно зевать словно ребенок, которого будят, а он не решается по-другому выразить свой протест против тирании наставника.

— Где палка от метлы? — с угрозой в голосе поинтересовался Фо, с грохотом переставляя дикарские луки, сарбаканы и удочки, громоздившиеся за дверью.

— Он уже здесь! — воскликнул Александр, указывая на Тома: услышав хорошо знакомый шум, медведь проворно поднялся и теперь вразвалку с невинным и добродушным видом приближался к Фо.

— В добрый час! — отозвался Фо. — Так ведите себя полюбезнее, когда ради вас приходят из кафе Прокопа в предместье Сен-Дени.

Том стал качать головой вверх и вниз.

— То-то же. Теперь пожмите руки вашим друзьям. Чудесно!

— Ты берешь его с собой? — спросил Декан.

— Поведу его немного поразвлечься, — ответил Фо.

— И куда вы вдвоем отправитесь?

— На маскарад, только и всего… Ну, Том, дружок, пошевеливайся, мы наняли фиакр повременно.

И Том, словно поняв важность последнего довода, вприпрыжку сбежал по ступеням; Фо следовал за ним. Кучер фиакра опустил подножку, и медведь с помощью Фо сел в экипаж, как будто всю жизнь только этим и занимался.

— Ух ты, вот здорово переоделся! — сказал кучер. — Прямо, можно подумать, настоящий медведь. Куда же вас отвезти, судари мои?

— В Одеон, — ответил Фо.

— Гррр! — проворчал Том.

— Ну-ну, не надо сердиться, — отозвался кучер. — Хоть это довольно далеко, но я довезу вас хорошо.

И в самом деле, через полчаса фиакр остановился у дверей театра. Фо вышел первым, расплатился с кучером, затем помог выйти Тому, купил в кассе два билета и беспрепятственно прошел мимо контролера.

Когда Том второй раз обходил по кругу фойе, за ним начали следовать по пятам. Подлинность, с которой вновь прибывший воспроизводил повадки животного, чью шкуру он носил, поразила нескольких любителей естествознания. Любопытствующие подходили все ближе и, желая проверить, распространяется ли его способность к подражанию и на голос, дергали его за хвост или щипали за ухо.

— Гррр! — ворчал Том.

У всех собравшихся вырвался общий крик восторга: голос был удивительно похож на медвежий.

Фо повел Тома в буфет и угостил его пирожными, которые тот очень любил. Медведь проглотил несколько штук, настолько хорошо изображая прожорливость, что зрители так и прыснули со смеху; затем Фо налил воды в стакан, и Том, изысканно взяв его лапами, как имел обыкновение поступать, когда Декан оказывал ему честь, допуская к своему столу, одним глотком осушил содержимое.

Теперь восторг публики дошел до предела, и, когда Фо захотел покинуть буфет, он оказался в таком плотном кольце, что начал опасаться, не воспользуется ли Том когтями или зубами, чтобы оттуда выбраться, а это осложнило бы положение.

Поэтому Фо отвел Тома в уголок, заставил прислониться к стене и приказал стоять смирно вплоть до нового распоряжения. Как мы уже говорили, для Тома стоять на часах было привычным занятием, превосходно согласовывавшимся с его леностью. Он точнее выполнял приказ, чем многие знакомые мне солдаты национальной гвардии, и терпеливо нес свою службу, пока его не сменяли. Один арлекин предложил ему свою деревянную саблю, чтобы дополнить пародию, и Том важно положил тяжелую лапу на игрушечное оружие.

— Знаете ли вы, — обратился Фо к любезному сыну Бергамо, — кому вы только что одолжили свою саблю?

— Нет, — ответил арлекин.

— И вы не догадываетесь?

— Совершенно.

— Ну, посмотрите хорошенько. По изяществу его движений, по наклону шеи к левому плечу, как у Александра Великого, по безупречности в подражании голосу… как!.. вы не узнаете?

— Честное слово, нет!

— Одри, — таинственно произнес Фо. — Одри в своем костюме из «Медведя и паши».

— Да нет же, он играет белую медведицу.

— Вот именно! Он взял шкуру Верне, чтобы его не узнали.

— Ну и шутник! — сказал арлекин.

— Гррр! — проворчал Том.

— Теперь я узнаю его голос, — согласился собеседник Фо. — О, удивительно, как я раньше не догадался. Скажите ему, чтобы он сильнее изменил голос.

— Да, да, — ответил Фо, направляясь в сторону зала. — Но, чтобы он оставался забавным, не надо слишком надоедать ему. Я попробую добиться, чтобы он станцевал менуэт.

— В самом деле?

— Он мне это пообещал. Передайте это вашим друзьям, чтобы никто не сыграл с ним дурной шутки.

— Не беспокойтесь.

Фо вышел из круга, а арлекин, совершенно очарованный, переходил от маски к маске, сообщая новость и повторяя рекомендации, после чего каждый скромно отступал назад. В это время послышались звуки галопа, и все, кто находился в фойе, устремились в зал; но прежде чем последовать за прочими, веселый арлекин на цыпочках приблизился к Тому и, склонившись к его уху, прошептал:

— Маска, я тебя знаю.

— Гррр! — ответил Том.

— О, сколько бы ты ни говорил «гррр-гррр», ты станцуешь менуэт, не правда ли, ты будешь танцевать менуэт, Мареко моего сердца?

Том покачал головой вверх-вниз, как имел обыкновение делать, когда его о чем-то спрашивали, и арлекин, удовлетворившись этим утвердительным ответом, отправился на поиски коломбины, чтобы танцевать галоп.

Том остался наедине с продавщицей прохладительных напитков. Он не двигался с места, но глаза его неотрывно были устремлены на прилавок, где пирамидами возвышались груды пирожных. Продавщица, заметив его пристальное внимание к своему товару, решила воспользоваться случаем и протянула к Тому руку с тарелкой; тот осторожно взял одно, потом второе, третье… продавщица без устали предлагала, Том без устали принимал, и в результате этого взаимодействия к тому времени, как закончился галоп и танцоры вернулись в фойе, Том приступил ко второй дюжине пирожных. Арлекин завербовал пастушку и пьеретту и привел этих дам танцевать менуэт.

На правах старого знакомого он приблизился к Тому и сказал ему на ухо несколько слов. Том, благодаря пирожным пребывавший в чудесном настроении, ответил самым любезным ворчанием. Арлекин обернулся к зрителям и объявил, что сеньор Мареко с огромным удовольствием исполнит просьбу собравшихся. При этих словах загремели рукоплескания и раздались крики: «В зал! В зал!»; пьеретта с пастушкой взяли Тома каждая за одну лапу; Том, как галантный кавалер, позволил себя вести, с удивлением поглядывая то на одну, то на другую танцовщицу, и вскоре оказался с ними на середине партера. Каждый занял свое место: одни в ложах, другие на балконах, большая часть собралась в кружок; оркестр заиграл.

Менуэт был триумфом Тома и хореографическим шедевром Фо, так что первые же движения принесли танцору несомненный успех, не перестававший возрастать, и к последним фигурам восторг публики дошел до исступления. Тома торжественно внесли в литерную ложу, пастушка сняла свой венок из роз и возложила ему на голову, весь зал аплодировал, и кто-то в восхищении крикнул:

— Да здравствует Мареко Первый!

Том с удивительным изяществом оперся на барьер своей ложи; в это время послышались первые такты контрданса, и все поспешили в партер, за исключением нескольких придворных нового короля, оставшихся подле него в надежде раздобыть билет на представление; но на все их просьбы Том отвечал лишь своим неизменным «гррр».

Шутка становилась однообразной, и придворные мало-помалу удалились от упрямого министра великого Шахабахама, признав, что из него вышел бы канатный плясун, но как собеседник он полное ничтожество. Вскоре никто, кроме трех или четырех человек, не обращал на него внимания, а еще через час о нем совершенно забыли: так проходит мирская слава.

Пришло время расходиться; партер поредел, ложи опустели; сквозь окна фойе проникло несколько бледных лучей. Билетерша, делая обход, услышала храп, доносившийся из литерной ложи первого яруса и выдававший присутствие какой-то задержавшейся маски; открыв дверь, она обнаружила Тома: утомленный бурной ночью, которую ему пришлось провести, он забился в дальний угол ложи и сладко уснул. На этот счет существуют строгие правила, и билетерша обязана точно их исполнять, поэтому она вошла в ложу и со всей учтивостью, какая отличает достойный уважения общественный класс, к коему она имела честь принадлежать, сообщила Тому, что вскоре пробьет шесть часов утра, — вполне подходящее время для того, чтобы вернуться к себе домой.

— Гррр! — проворчал Том.

— Я прекрасно понимаю, милейший, что вы спите, — продолжала билетерша, — но вам гораздо лучше будет в вашей постели; идите, идите же. Ваша жена, должно быть, беспокоится. Право же, он меня не слышит! Крепкий же у него сон!

Она похлопала его по плечу.

— Гррр!

— Ну, довольно, довольно; нашли время интриговать! К тому же, прекрасная маска, я вас знаю. Смотрите, уже гасят все огни — и рампу и люстру! Прикажете позвать фиакр?

— Гррр!

— Ну, полно, полно, полно, зал Одеона — это вам не постоялый двор, отправляйтесь! Ах, вот как вы отвечаете? Фу, как некрасиво, господин Одри! Бывшей артистке! Что ж, господин Одри, я позову охрану: полицейский комиссар еще не лег спать. Ах, вы не желаете подчиняться правилам? Вы меня ударили кулаком?.. Вы бьете женщину? Ну, это мы еще посмотрим. Господин комиссар! Господин комиссар!

— Что случилось? — откликнулся дежурный пожарный.

— Сюда, господин пожарный! Ко мне! — кричала билетерша.

— Эй, муниципальная гвардия!

— Что такое? — спросил командовавший патрулем сержант.

— Это мамаша как бишь ее там зовет на помощь, она в литерной ложе первого яруса.

— Мы идем туда.

— Сюда, господин сержант! Сюда! — продолжала кричать билетерша.

— Мы пришли, пришли. Где вы, душенька?

— Не бойтесь, здесь нет ступенек. Идите сюда! Сюда! Он в углу, у двери. Ах, разбойник! Он силен как бык!

— Гррр! — ворчал Том.

— Вот, слышите? Скажите мне, разве это речь христианина?

— Ну, приятель, — произнес сержант (его глаза привыкли к темноте, и он разглядел Тома). — Мы все знаем, что значит быть молодым; послушайте, я сам не меньше других люблю повеселиться, не правда ли, мамаша? Но я строго придерживаюсь правил: пришло время возвращаться на отцовскую или супружескую гауптвахту. Прибавить шагу, вперед марш! Левой! И поживее!

— Гррр!

— Это очень мило, и мы чудесно подражаем голосам животных, но перейдем к следующему упражнению. Ну, приятель, давайте выйдем добровольно. Ах, мы не хотим? Мы угрожаем? Хорошо, сейчас мы посмеемся. Хватайте этого весельчака и тащите к двери.

— Он не хочет идти, сержант.

— Ну, и что, а для чего у наших ружей приклады? Ну, давайте, по спине и по икрам.

— Гррр! Гррр! Гррр!

— Бейте, бейте.

— Послушайте, сержант, — произнес один из гвардейцев. — Сдается мне, это настоящий медведь: я схватил его за шиворот, и у него шкура не отстает от мяса.

— Если это медведь, тогда обращайтесь с животным как можно осторожнее: хозяин заплатит нам за него. Сходите к пожарному за фонарем.

— Гррр!

— Все равно, медведь он или нет, — сказал какой-то солдат, — он получил хорошую трепку; если есть у него память, он не забудет муниципальную гвардию.

— Вот то, что вы просили, — протягивая фонарь, предложил один из патрульных.

— Поднесите свет к лицу обвиняемого.

Солдат повиновался.

— Это морда, — объявил сержант.

— Господи Иисусе! — пробормотала билетерша, отступая. — Настоящий медведь!

— Ну да, настоящий медведь. Надо посмотреть, есть ли у него документы, и отвести его домой. Возможно, за него дадут вознаграждение. Наверное, это животное заблудилось и, поскольку ему нравится бывать в обществе, пришло на бал в Одеон.

— Гррр!

— Вот видите, он мне отвечает.

— Постойте, постойте, — произнес солдат.

— Что такое?

— У него на шее висит мешочек.

— Откройте его.

— Записка!

— Читайте.

Солдат достал записку и прочел:

«Меня зовут Том; я живу на улице Предместья Сен-Дени, дом № 109; в моем кошельке сто су: сорок на оплату фиакра, три франка для тех, кто проводит меня до дома».

— Истинная правда, вот сто су! — воскликнул гвардеец.

— У этого гражданина все в полном порядке, — признал сержант. — Два добровольца отведут его к законному месту жительства.

— Я, — хором откликнулись гвардейцы.

— Никаких льгот в обход закона. Все только по старшинству. Пусть прибыль от этого дела достанется самым заслуженным. Идите, ребята.

Два муниципальных гвардейца подошли к Тому, набросили ему на шею веревку и для большей надежности три раза обернули ее вокруг морды. Том не оказал ни малейшего сопротивления: удары прикладом сделали его на редкость сговорчивым. Отойдя от Одеона шагов на сорок, один из гвардейцев предложил:

— Вот что: погода сейчас отличная, может быть, не будем нанимать фиакр, пусть этот гражданин прогуляется.

— А мы получим по пятьдесят су вместо тридцати.

— Принято единогласно.

Через полчаса они стучали в дверь дома № 109. С третьего раза им отворила не совсем проснувшаяся привратница.

— Смотрите, мамаша-резвушка, — обратился к ней гвардеец, — вот один из ваших жильцов. Признаете ли вы, что это частное лицо принадлежит к вашему зверинцу?

— Еще бы, — ответила привратница, — это медведь господина Декана.

В тот же день Одри принесли домой счет за пирожные на сумму семь франков пятьдесят сантимов. Но министр Шахабахама I легко доказал свое алиби: он дежурил в Тюильри.

Что касается Тома, с тех пор он испытывал беспредельный страх перед достойным уважения войском, которое наградило его ударами приклада по спине и заставило идти пешком, хотя он заплатил за фиакр.

Поэтому читатель не удивится, узнав, что при виде показавшегося в дверях гостиной муниципального гвардейца Том немедленно отступил в самую глубину сада. Ничто так не прибавляет человеку храбрости, как зрелище бегущего врага. Впрочем, как мы и говорили, этот муниципальный гвардеец был не лишен смелости, и он погнался за Томом; медведь, прижатый к стене, попытался было на нее влезть, но после двух или трех попыток увидел, что на это рассчитывать нечего, встал на задние лапы и приготовился обороняться, применив в этих обстоятельствах приемы бокса, преподанные ему его другом Фо.

Гвардеец тоже не зевал и напал на противника по всем правилам искусства. После третьего выпада он сделал финт головой и нанес удар ногой; Тому удалось отразить его по второй позиции. Гвардеец угрожал Тому прямым ударом; Том снова перешел к защите, перехватил оружие и, вцепившись изо всех сил лапой в гарду сабли врага, так резко дернул его за руку, что вывихнул ему запястье. Гвардеец выронил саблю и оказался во власти противника.

К счастью для последнего и к несчастью для Тома, в эту минуту подоспел комиссар; увидев в происходящем акт неповиновения вооруженным силам, он вытащил из кармана шарф, трижды обмотал его вокруг своего живота и, почувствовав себя под защитой, приказал капралу с девятью солдатами спуститься в сад и готовиться к бою, а сам остался на крыльце командовать.

Том, озабоченный этими приготовлениями, позволил муниципальному гвардейцу удалиться (при этом тот поддерживал свою правую руку левой); сам же он остался неподвижно стоять у стены.

Начался допрос. Том обвинялся в ночном проникновении со взломом в жилой дом и в совершении покушения на убийство должностного лица — покушения, не удавшегося по причинам, не зависевшим от воли преступника; будучи не в состоянии представить свидетелей защиты, он был приговорен к смертной казни, вследствие чего капралу было предложено привести приговор в исполнение, и тот отдал приказ солдатам зарядить ружья.

В толпе, явившейся следом за патрульными, воцарилось глубокое безмолвие, нарушаемое лишь голосом капрала: он командовал расстрелом и последовательно руководил его ходом, считая до двенадцати. Все же после команды «целься» он счел своим долгом в последний раз оглянуться на комиссара, и тогда среди присутствующих послышался сочувственный шепот, но комиссар полиции, которого побеспокоили во время завтрака, был непреклонен и в знак подтверждения приказа поднял руку.

— Пли! — скомандовал капрал.

Солдаты повиновались, и несчастный Том, простреленный восемью пулями, упал замертво.

В это время Александр Декан вернулся домой с письмом от г-на Кювье: он открывал перед Томом двери Ботанического сада и обещал ему жизнь более долгую, чем у Мартена.

IX

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ УСМИРИЛ БУНТ НА БОРТУ БРИГА «РОКСОЛАНА» И ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ПОТОМ

Том был уроженцем Канады; он принадлежал к травоядной породе, которая обычно обитает в горах, расположенных между Нью-Йорком и озером Онтарио; но зимой, когда снег прогоняет медведей с обледеневших вершин, множество изголодавшихся зверей иногда спускаются до самых предместий Портленда и Бостона.

А если теперь нашим читателям хочется узнать, каким образом с берегов реки Святого Лаврентия Том перебрался на берега Сены, пусть они соблаговолят перенестись в конец 1829 года и последовать за нами через весь Атлантический океан. Там, между Исландией и мысом Фарвель, они увидят идущий своим умеренным ходом бриг нашего давнего друга капитана Памфила, изменившего на этот раз пристрастию к Востоку, — он направился к полюсу, но не для того чтобы, подобно Россу или Парри, отыскивать проход между островом Мелвилл и островом Банкс; нет, цель его была более практичной, а главное — более корыстной: капитан Памфил, которому оставалось ждать еще два года, пока будет готов для него груз слоновой кости, воспользовался этим обстоятельством, чтобы попытаться распространить в северных морях ту систему обмена, какую он, как мы видели, столь успешно применял в Индийском архипелаге. Арена его прежних подвигов становилась бесплодной вследствие его частых встреч с плавающими в тех широтах судами; впрочем, он нуждался и в перемене обстановки. Только на этот раз капитан Памфил искал не пряности или чай, теперь он имел дело главным образом с ворванью.

Зная привычки нашего отважного флибустьера, читатель поймет, что тот не тратил времени, чтобы набрать в свою команду матросов-китобоев, и не обременял свое судно баркасами, тросами и гарпунами. Он удовольствовался тем, что перед выходом в море осмотрел фальконеты, каронады и пушку восьмого калибра, служившие, как мы уже говорили, балластом, проверил ружья, приказал наточить абордажные сабли, запасся продовольствием на шесть недель, прошел Гибралтарским проливом и к сентябрю, то есть к тому времени, когда промысел в самом разгаре, поднялся до шестидесятого градуса широты и немедленно приступил к делу.

Капитан Памфил, как мы видели, очень любил приходить на готовенькое, поэтому он имел дело преимущественно с судами, по ходу которых узнавал, что они надлежащим образом загружены. Нам известна его манера действовать в этих деликатных обстоятельствах, и он не внес в нее никаких изменений, несмотря на изменившиеся координаты, — стало быть, незачем говорить о ней нашим читателям, и мы ограничимся сообщением о том, что она полностью себя оправдала. У него было всего-навсего пятьдесят пустых бочек на борту, когда случай свел его вблизи Ньюфаундлендской банки с судном, возвращавшимся с ловли трески. Нам известно, что капитан Памфил, занимаясь крупными спекуляциями, в то же время не пренебрегал и мелкими, так что он не стал упускать случая пополнить свой груз. Взамен пустых бочек, перекочевавших на рыболовное судно, последнее сочло за удовольствие прислать на «Роксолану» пятьдесят бочек с рыбой. Поликар заметил, что полные бочки были на три дюйма ниже пустых, но капитан Памфил соблаговолил извинить эту неточность, приняв во внимание, что треска была свежепосоленной; он лишь заглянул в каждую бочку, желая убедиться, что рыба хорошего качества, затем, в ходе осмотра, он приказывал заколачивать бочки одну за другой и переносить их в трюм, за исключением одной, оставленной им для личного потребления.

Вечером, когда он собирался сесть за стол, к нему зашел врач. Он явился просить от имени команды уступить ей три-четыре бочки свежей трески. Уже месяц как вышли все припасы и матросы питались лишь китовым мясом и котлетами из тюленя. Капитан Памфил спросил, испытывают ли они недостаток в пище, на что врач ответил, что упомянутой пищи еще довольно много, но она того рода, какой и в свежем виде омерзителен на вкус, и в соленом ничем не лучше. Капитан Памфил на это сказал, что ему очень жаль, но у него есть заказ от торгового дома «Беда и компания» из Марселя как раз на сорок девять бочек соленой трески и он не может нарушить слово, данное таким хорошим клиентам. Впрочем, если команде хочется свежей трески, она может наловить ее для себя, в чем капитан предоставляет матросам полную свободу и не чинит никаких препятствий.

Врач ушел.

Через десять минут капитан Памфил услышал шум.

Множество голосов призывали взяться за оружие, а один матрос крикнул:

— Да здравствует Поликар! Долой капитана Памфила!

Капитан решил, что пора ему показаться. Он встал из-за стола, сунул за пояс пару пистолетов, зажег свою носогрейку, что делал лишь в сильный шторм, взял сплетенную с особой тщательностью парадную плетку, которой пользовался в незабываемых обстоятельствах, и поднялся на палубу, где уже начался мятеж.

Капитан Памфил ходил среди разделившейся на группы команды, поглядывая направо и налево, чтобы узнать, есть ли среди его людей хоть один наглец, который осмелится с ним заговорить. Постороннему показалось бы, что капитан Памфил совершает обычный обход, но для команды «Роксоланы», давно с ним знакомой, это было совсем другое дело. Все знали: если капитан Памфил не произносит ни слова — это верный признак, что он готов взорваться, а сейчас его молчание было устрашающим. Наконец, сделав два или три круга, он остановился перед своим помощником, казавшимся не менее других причастным к восстанию.

— Поликар, друг мой, — спросил он. — Можете ли вы сказать мне, какой ветер дует?

— Но, капитан, — ответил Поликар, — ветер… Вы сказали… ветер?

— Да, ветер… какой он?

— Право, не знаю, — признался Поликар.

— Что ж, тогда я вам это скажу!

И капитан Памфил с невозмутимым спокойствием стал изучать темное небо, затем, протянув руку по направлению ветра, по матросской привычке свистнул и, наконец, повернувшись к своему помощнику, продолжил:

— Так вот, Поликар, приятель, я сам скажу вам, какой сегодня ветер дует: ветер порки.

— Я об этом догадывался, — сказал Поликар.

— А теперь, любезный Поликар, сделайте одолжение, скажите мне, что сейчас посыплется?

— Что посыплется?

— Да, градом.

— Право, не знаю, — ответил Поликар.

— Так это будут удары линьком, мой милый, удары линьком. Поэтому, если ты боишься дождя, Поликар, друг ты мой, живо убирайся в каюту и не выходи оттуда, пока я тебе не прикажу; ты меня понял, Поликар?

— Понял, капитан, — сказал Поликар, спускаясь по трапу.

— До чего умен этот парень, — прибавил капитан Памфил.

Затем он еще два-три раза обошел палубу кругом и остановился перед плотником, державшим в руке пику.

— Здравствуй, Жорж, — обратился к нему капитан. — Что это у тебя за игрушка, друг мой?

— Но, капитан… — пробормотал плотник.

— Господи помилуй, да это же моя трость для выколачивания пыли.

Плотник выронил пику; капитан подобрал ее и переломил пополам, как будто это был ивовый прутик.

— Мне все ясно, — продолжал капитан Памфил. — Ты собирался выбить пыль из своей одежды. Прекрасно, друг мой, прекрасно! Чистота — половина добродетели, как говорят итальянцы.

Он знáком подозвал двоих подручных.

— Эй, вы, идите сюда, возьмите каждый по этой тросточке и хорошенько выбейте пыль из куртки бедняги Жоржа, а ты, Жорж, мальчик мой, оставь свое тело внутри, прошу тебя.

— Сколько ударов, капитан? — спросили подручные.

— Да по двадцать пять с каждого.

Приговор был приведен в исполнение, подручные действовали поочередно и размеренно, как пастухи Вергилия; капитан считал удары. На тринадцатом Жорж лишился чувств.

— Хорошо, — сказал капитан. — Отнесите его в койку. Остаток он получит завтра: каждому по заслугам.

Приказ был исполнен. Капитан сделал еще три круга и в конце концов остановился рядом с матросом, крикнувшим: «Да здравствует Поликар! Долой капитана Памфила!»

— Ну, как поживает твой прелестный голосок, Гаэтано, дитя мое? — спросил капитан.

Гаэтано хотел ответить, но, как ни старался, из его горла выходили лишь невнятные и всхлипывающие звуки.

— Черт возьми! — воскликнул капитан. — Мы потеряли голос. Гаэтано, мальчик мой, это опасно, если не заняться лечением. Доктор, пришлите-ка мне четверых лекарских учеников.

Четыре человека по указанию доктора приблизились к Гаэтано.

— Идите сюда, милашки мои, — позвал капитан, — и в точности исполняйте приказ: возьмите веревку, перебросьте ее через блок и одним концом обвяжите шею этого честного парня вместо галстука, а за другой конец тяните до тех пор, пока наш приятель не поднимется на высоту в тридцать футов; вы его оставите в таком положении на десять минут, а когда опустите, он будет болтать не хуже дрозда и заливаться скворцом. Поживее, милашки мои.

Расправа началась и свершилась в полном безмолвии. Сам капитан Памфил так внимательно наблюдал за казнью, что дал погаснуть своей носогрейке. Через десять минут безжизненное тело мятежника упало на палубу. Доктор, подойдя к нему, убедился, что матрос действительно мертв; тогда ему привязали одно ядро на шею и два — к ногам, после чего бросили тело в море.

— А теперь, — сказал капитан Памфил, вынув изо рта погасшую трубку, — отправляйтесь все вместе зажечь мою трубку, и пусть мне ее принесет только один из вас.

Матрос, стоявший ближе других к капитану, выказывая ему глубочайшее уважение, принял из рук начальника протянутую им святыню, затем в сопровождении всей команды спустился по трапу в твиндек, оставив капитана наедине с доктором. Мгновение спустя появился Двойная Глотка с зажженной трубкой.

— Ах ты разбойник! — воскликнул капитан. — Чем ты занимался, пока эти честные парни прогуливались по палубе, беседуя о своих делах? Отвечай, негодник!

— Признаюсь, — ответил Двойная Глотка, взглянув на капитана и увидев, что опасаться нечего, — я обмакивал хлеб в похлебку, чтобы узнать, хороша ли она на вкус, и пальцы в соус, проверяя, в меру ли он посолен.

— Ну, что ж, шалопай, возьми себе лучшую часть похлебки и лучший кусок из кастрюли, остальное скорми моей собаке. Что касается матросов, то в течение трех дней они будут сидеть на хлебе и чистой воде, это предохранит их от цинги. Пошли обедать, доктор.

И капитан, спустившись в свою каюту, приказал поставить прибор для гостя и продолжал есть свежую треску с таким видом, словно между первым и вторым блюдом ничего не произошло.

Встав из-за стола, капитан снова поднялся на палубу для вечернего обхода. Все было в полном порядке: вахтенный матрос — на своем месте, рулевой — у штурвала, впередсмотрящий — на мачте. Бриг шел под всеми парусами, честно делая свои восемь узлов. Слева лежала Ньюфаундлендская банка, справа — залив Святого Лаврентия; дул вест-норд-вест, обещавший продержаться; таким образом, можно было рассчитывать на спокойную ночь после бурного дня. Спустившись в каюту, капитан снял сюртук, закурил трубку и встал у окна, глядя то на табачный дым, то на струю за кормой судна.

Капитан Памфил, как мог судить о нем читатель, обладал скорее своеобразным умом, чем поэтическим и живым воображением, однако он был настоящим моряком, и сияние луны, в прекрасную ночь серебрившей океанские волны, не могло не заставить его отдаться мечтательности, к какой располагает всех моряков стихия, среди которой они обитают; он провел таким образом около двух часов, наполовину свесившись из окна, не слыша ничего, кроме плеска волн, не видя ничего, кроме косы Сент-Джонс, таявшей на горизонте, словно морской туман. Внезапно он почувствовал, что его крепко схватили за ворот рубашки и за штаны; в то же время две руки, столь вольно с ним обращавшиеся, использовали его тело как рычаг: одна надавила, другая приподняла, и ноги капитана Памфила, оторвавшись от земли, тотчас поднялись выше его головы. Капитан хотел позвать на помощь, но не успел; едва он открыл рот, особа, проделавшая над ним этот странный опыт, нашла угол наклона туловища капитана достаточным и отпустила одновременно воротник и штаны. Капитан Памфил, повинуясь не по своей воле законам равновесия и притяжения, почти отвесно нырнул головой вниз и исчез в струе за кормой «Роксоланы», продолжавшей легко и быстро идти, не подозревая, что она утратила своего капитана.

На следующее утро, поскольку капитан, против обыкновения, не совершил обхода палубы, в десять часов доктор вошел в его каюту и обнаружил, что она пуста. Мгновенно среди команды распространилась весть об исчезновении хозяина; командование судном по праву переходило к помощнику, поэтому Поликара вытащили из каюты, где он послушно сидел под арестом, и объявили его капитаном.

В первую очередь новый командующий приказал выдать каждому порцию трески, двойную порцию водки, а Жоржу — причитающиеся ему двадцать ударов палкой.

Через три дня после описанного нами события никто на борту «Роксоланы» и не вспоминал о капитане Памфиле, словно этот достойный моряк никогда не существовал.

X

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ДУМАЯ, ЧТО ПРИСТАЛ К ОСТРОВУ, ВЫСАДИЛСЯ НА КИТА И СТАЛ СЛУГОЙ ЧЕРНОГО ЗМЕЯ

Когда капитан Памфил вынырнул на поверхность воды, бриг «Роксолана» был слишком далеко, чтобы его могли услышать, и он решил не расходовать напрасно силы, не кричать, а попытался определить, где он находится и какой берег ближе всего. Решив, что это должен быть остров Кейп-Бретон, капитан направился к нему, сверяясь с Полярной звездой, оставшейся справа от него.

Капитан Памфил плавал как тюлень, и все же через четыре или пять часов он начал уставать; впрочем, небо хмурилось, солнце, направлявшее его путь, скрылось, и он, подумав, что пора отдохнуть, перестал плыть матросским стилем на боку и перевернулся на спину.

В таком положении он провел около часа, делая лишь самые необходимые движения, чтобы удержаться на поверхности воды, и глядя, как одна за другой гаснут на небе звезды.

Читатель поймет, что, как бы философски ни был настроен капитан Памфил, он мало веселого мог найти в своем положении. Превосходно зная очертания берегов, он понимал, что до любого из них ему остается три или четыре льё. Почувствовав прилив сил после недолгого отдыха, который он себе позволил, капитан поплыл дальше, и тут он заметил в нескольких футах перед собой какую-то черную поверхность, которую раньше нельзя было увидеть в темноте. Он принял ее за островок или скалу, забытые мореплавателями и географами, и, направившись к ней, вскоре достиг берега. Но ему стоило большого труда на него выбраться, до того скользкой оказалась беспрестанно омываемая волнами земля. Все же после нескольких попыток он добился своего и оказался на маленьком выпуклом островке длиной от двадцати до двадцати пяти шагов, возвышавшемся над водой примерно на десять футов и совершенно необитаемом.

Капитан Памфил быстро обошел свои новые владения. Земля была голой и бесплодной; единственное исключение — деревце толщиной с палку от метлы, длиной от восьми до десяти футов и совершенно лишенное ветвей и листьев, а также несколько еще мокрых травинок, указывающих на то обстоятельство, что во время морских бурь волна полностью покрывала скалу; именно этим капитан Памфил и объяснил чудовищное упущение географов, пообещав себе, как только он вернется во Францию, написать для Общества путешествий ученый доклад и указать в нем на ошибку своих предшественников.

Он дошел до этого места в своих планах и замыслах, когда ему послышался поблизости говор. Капитан огляделся, но, как мы уже сказали, ночь была темной и ничего не было видно. Он снова прислушался и на этот раз ясно различил несколько голосов, однако слов нельзя было разобрать; капитан Памфил хотел окликнуть говоривших, но, не зная, кто приблизится к нему в темноте — враги или друзья, — решил подождать дальнейших событий. В любом случае остров, на который он высадился, был не так далеко от земли, чтобы стоило опасаться голодной смерти в таком оживленном месте, как залив Святого Лаврентия. Поэтому капитан Памфил решил сидеть смирно до рассвета, чтобы самому себя не выдать; в соответствии с этим решением он отправился на другой конец своего острова, как можно дальше от того берега, где слышалась человеческая речь, в некоторых случаях пугающая людей больше, чем рев дикого зверя.

Снова воцарилась тишина, и капитан Памфил начал надеяться на благополучный исход, когда почувствовал, что земля задрожала под его ногами. Прежде всего ему на ум пришло землетрясение, но на всем своем острове он не видел даже самой маленькой горки, напоминающей вулкан; тогда он вспомнил, что часто слышал рассказы о подводных образованиях, которые внезапно появляются на поверхности воды и остаются там иногда в течение нескольких дней, месяцев, а то и лет, дают время обосноваться колониям, засеять землю, построить хижины, а потом, когда пробьет их час, внезапно разрушаются, как и образовались, без видимой причины, мгновенно скрываются, увлекая за собой слишком доверчивое население, расположившееся на них. В любом случае капитан Памфил не успел ни посеять, ни построить, ему не приходилось сожалеть ни о хлебе, ни о домах, и он собрался продолжать свое плавание, радуясь тому, что чудесный остров пробыл над водой достаточно долго и он на нем отдохнул. Так вот, целиком положившись на волю Божью, он вдруг заметил, к большому своему удивлению, что земля не погружается в море, но как будто плывет, оставляя за собой след, подобный струе за кормой судна. Капитан Памфил оказался на плавучем острове; для него повторилось чудо Латоны, и он направлялся на каком-то неведомом Делосе к берегам нового мира.

Капитан Памфил столько всякого повидал в своей бродячей и полной приключений жизни, что такими пустяками его трудно было удивить; он только отметил, что его остров, проявив сообразительность, на какую никак нельзя было рассчитывать, направился прямо к северной оконечности Кейп-Бретона. Поскольку капитану безразлично было, куда направиться, он решил не возражать, позволив острову спокойно плыть по своим делам, и воспользоваться этим обстоятельством, чтобы передвигаться вместе с ним. Но движение сделало скользкую почву еще более опасной, и капитан Памфил, хоть и хорошо переносил качку, тем не менее поднялся на возвышенную часть острова и, держась за одинокое и лишенное листвы дерево, казалось отмечавшее его центр, стал смиренно и терпеливо ожидать дальнейших событий.

Временами, когда ветер прогонял тучи, показывалась какая-нибудь звезда, сияющая, словно алмаз в небесном уборе; в эти более светлые промежутки времени капитану Памфилу, который весь обратился в зрение и слух (и это легко понять), представлялось, будто он видит черную точку маленького островка, указывающего путь большому острову, двигаясь примерно в пятидесяти шагах впереди него, и, когда волна менее шумно билась о склоны его владений, до ушей капитана с дыханием ветра снова доносились те же голоса, что он уже слышал, неясные и невнятные, как шепот духов моря.

И только когда на востоке стало рассветать, капитан Памфил окончательно во всем разобрался и изумился: как же он, с его-то умом, не осознал своего положения? Маленький островок, двигавшийся впереди, оказался лодкой с командой из шести канадских дикарей; большой остров, на котором находился он сам, — китом, которого бывшие союзники Франции тащили на буксире; лишенное веток и листьев дерево, служившее ему опорой, было убившим морского гиганта гарпуном: войдя в рану на четыре или пять футов, он торчал вверх еще на восемь или девять.

У гуронов, увидевших, что им досталась двойная добыча, вырвался возглас изумления; но они тотчас рассудили, что показывать свое удивление недостойно мужчины, и продолжали молча грести к берегу, не обращая более никакого внимания на капитана Памфила. Сам он, видя, что дикари, несмотря на кажущуюся беспечность, не спускают с него глаз, изобразил полную безмятежность, хотя в действительности странное его положение внушало ему немалое беспокойство.

Когда кит был примерно в четверти льё от северной оконечности Кейп-Бретона, а лодка остановилась; но огромная туша, продолжая двигаться в заданном направлении, мало-помалу приблизилась к суденышку вплотную. Тогда тот, кто казался в команде главным, высокий и крепкий малый пяти футов восьми дюймов ростом, разрисованный синей и красной красками, с татуировкой в виде черной змеи на груди и хвостом райской птицы, вплетенным в единственную прядь волос, оставленную на его выбритой голове, сунул свой большой нож за пояс набедренной повязки, взял в правую руку томагавк и медленно, с достоинством направился к капитану Памфилу.

Со своей стороны, капитан Памфил, повидавший всевозможных дикарей — от тех, что покидают «Лa-Куртий» в первый день Великого поста, до обитателей Сандвичевых островов, злодейски убивших капитана Кука, — спокойно ждал его и, казалось, не обращал на него ни малейшего внимания.

Гурон остановился в трех шагах от европейца и стал смотреть на него; капитан Памфил, решив ни на шаг не отступать, в ответ уставился на гурона с тем же спокойным и безмятежным видом, какой напустил на себя дикарь. Наконец, после десяти минут взаимного изучения, гурон произнес:

— Черный Змей — великий вождь.

— Памфил из Марселя — великий капитан, — ответил тем же провансалец.

— Но почему, — продолжал гурон, — мой брат покинул свой корабль и сел на кита Черного Змея?

— А потому, — ответил капитан Памфил, — что команда выбросила его в море, он устал плыть и устроился отдохнуть на первом, что ему подвернулось, не заботясь о том, кому это принадлежит.

— Хорошо, — сказал гурон. — Черный Змей — великий вождь, и капитан Памфил станет его слугой.

— Ну-ка повтори, что ты сказал, — перебил его насмешливо капитан Памфил.

— Я говорю, — продолжал свою речь гурон, — что капитан Памфил будет грести на лодке Черного Змея, когда он будет на воде; понесет его палатку из бересты, когда он станет путешествовать по суше; разжигать для него костер, когда наступит холод, и отгонять мух в жару; починит его мокасины, когда они износятся; взамен всего этого Черный Змей даст капитану Памфилу остатки своего обеда и ненужные ему самому старые бобровые шкурки.

— А если эти условия не понравятся Памфилу и Памфил не согласится на них? — спросил капитан.

— Тогда Черный Змей снимет с Памфила скальп и подвесит его перед своей дверью рядом с теми скальпами семи англичан, девяти испанцев и одиннадцати французов, которые уже там находятся.

— Хорошо, — согласился капитан, видя, что сила не на его стороне. — Черный Змей — великий вождь, и Памфил будет ему служить.

После этих слов Черный Змей сделал знак команде, дикари тоже высадились на кита и окружили капитана Памфила. Вождь что-то сказал своим людям, и они немедленно принесли на тушу много маленьких ящичков, бобра, двух-трех птичек, убитых стрелами, и все, что необходимо для разведения огня. Тогда Черный Змей сел в пирогу, взял в каждую руку по веслу и стал грести к берегу.

Капитан засмотрелся на удалявшегося великого вождя, восхищаясь скоростью, с какой летела по воде маленькая лодка; тем временем к нему приблизились три гурона: один развязал его галстук, второй снял с него рубашку, а третий стащил с него штаны, в кармане которых были часы; на смену им пришли двое других, один из них держал в руке бритву, второй — своего рода палитру, составленную из маленьких ракушек, наполненных желтой, красной и синей красками; они знáком велели капитану Памфилу лечь; пока остальная часть команды раскладывала костер, как будто это был настоящий остров, ощипывала птиц и потрошила бобра, эти двое занялись туалетом нового своего товарища: один выбрил ему голову, оставив лишь прядь, какую дикари обыкновенно сохраняют, другой обмакивал свою кисть в разные краски и водил ею по всему телу капитана, разрисовывая его по последней моде щёголей с берегов реки Оттава и озера Гурон.

Покончив с этой предварительной обработкой, оба лакея капитана Памфила отправились: один — за пучком перьев, вырванных из хвоста птицы, которую тем временем опаливали, второй — за шкурой бобра, чье мясо начали жарить; вернувшись со всем этим к своей жертве, они укрепили пучок перьев в единственной пряди, оставшейся от прежней шевелюры капитана, и обвязали ему бедра шкурой бобра. Закончив процедуру, один из гуронов подставил капитану Памфилу маленькое зеркальце: он выглядел омерзительно!

Тем временем Черный Змей добрался до берега и направился к довольно большому дому, белевшему на фоне моря и заметному издали; вскоре он вышел оттуда вместе с человеком в европейском платье и, насколько можно было судить по его жестам, сын безлюдных степей показывал представителю цивилизации добычу, захваченную им в открытом море и привезенную ночью к берегу.

Вскоре житель Кейп-Бретона в свою очередь сел в лодку с двумя рабами и, подплыв к киту, обошел его кругом и осмотрел, но высаживаться все же не стал; затем — вероятно убедившись, что гурон не обманул его, — повернул обратно к острову, где его ждал неподвижно сидевший вождь.

Через минуту рабы белого человека отнесли разнообразные предметы, которые на таком расстоянии трудно было разглядеть, в пирогу краснокожего; вождь гуронов снова взялся за весла и стал грести к недолговечному острову, где он оставил свою команду и капитана Памфила.

Он высадился в то самое время, когда бобровое мясо и дичь в меру зажарились, съел хвост бобра и птичьи крылышки, а остатки своего обеда, по установившемуся обычаю, отдал слугам и, казалось, очень рад был среди них увидеть капитана Памфила.

Потом гуроны принесли вождю отнятые у пленника трофеи, чтобы он выбрал среди доспехов, полученных в качестве военной добычи, то, что больше всего ему понравится.

Черный Змей довольно презрительно осмотрел галстук, рубашку и брюки капитана; напротив, часы, которыми он явно не умел пользоваться, стали предметом его особого внимания. Покрутив и повертев их во все стороны, подвесив за маленькую цепочку, покачав на большой, он решил, что имеет дело с живым существом; он поднес часы к уху, внимательно послушал, как они идут, еще немного покрутил в руках, стараясь понять устройство, затем приложил одну руку к сердцу, а другой снова поднес хронометр к уху; окончательно убежденный в том, что часы — животное, поскольку пульс у них бьется наподобие его собственного, бережно уложил их рядом с черепашкой размером не больше пятифранковой монеты и толщиной с половинку грецкого ореха: он бережно хранил ее в коробочке, богато инкрустированной ракушками (легко догадаться — черепашка была частью личного сокровища вождя). Наконец он, как будто удовлетворенный своей долей добычи, оттолкнул ногой галстук, рубашку и брюки, великодушно предоставив их в распоряжение команды.

Покончив с едой, Черный Змей, гуроны и пленник сошли с кита в пирогу. Теперь капитан Памфил увидел, что принесенные дикарями предметы были: два английских карабина, четыре бутылки водки и бочонок пороха; Черный Змей, считая ниже своего достоинства самому возиться с китом, которого он убил, выменял на него у колониста алкоголь, оружие и боеприпасы.

В эту минуту обитатель Кейп-Бретона снова появился на берегу в сопровождении пяти или шести рабов, сел в лодку большего размера, чем та, в какой он совершал первую свою поездку, и опять вышел в море. В миг, когда он отошел от берега, Черный Змей приказал всем покинуть кита, чтобы не внушать никаких опасений новому владельцу туши. После этого началось обучение капитана Памфила. Один из гуронов, рассчитывая поставить его в затруднительное положение, дал ему весло; но Памфил, прошедший путь от юнги до капитана, так легко, умело и ловко управлялся с этим орудием, что Черный Змей в знак своего полного удовлетворения дал ему поцеловать свой локоть.

Тем же вечером вождь гуронов и его команда высадились на большом утесе, стоявшем посреди залива Святого Лаврентия на некотором расстоянии от другого, меньшего утеса. Одни немедленно начали ставить берестяную палатку (дикари Северной Америки почти постоянно носят с собой такие палатки, отправляясь в путешествие или на охоту). Другие, рассыпавшись вокруг скалы, принялись искать в углублениях устриц, мидий, морских ежей и прочие дары моря, набрав такое количество их, что, когда Великий Змей насытился, осталось еще довольно еды для всей команды.

Покончив с ужином, Великий Змей приказал принести коробку, в которую он спрятал часы, чтобы взглянуть, не случилось ли с ними чего-нибудь. Как и утром, он взял их с величайшей осторожностью, но тотчас же заметил, что сердце их перестало биться. Он поднес часы к уху и ничего не услышал; тогда он попытался согреть их своим дыханием, но, видя бесплодность всех своих стараний, с выражением глубокого презрения протянул часы прежнему владельцу со словами:

— Держи свою зверюшку, она сдохла.

Капитан Памфил, весьма дороживший своими часами — ведь их ему подарила жена, — не заставил вождя повторять это дважды и надел цепь себе на шею; он был счастлив вновь вступить в обладание своим брегетом; заводить его он поостерегся.

С рассвета они продолжили свой путь на запад, вечером высадились в маленькой уединенной бухточке острова Антикости, а на следующий день, около четырех часов пополудни, обогнув мыс Гаспе, вошли в реку Святого Лаврентия, по которой должны были подняться до озера Онтарио, откуда великий вождь рассчитывал попасть в озеро Гурон, на берегу которого стоял его вигвам.

XI

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПЯТЬ ДНЕЙ ПОДНИМАЛСЯ ПО РЕКЕ СВЯТОГО ЛАВРЕНТИЯ, А К ВЕЧЕРУ ШЕСТОГО ДНЯ СБЕЖАЛ ОТ ЧЕРНОГО ЗМЕЯ

Капитан Памфил, как мы видели, смирился со своей участью быстрее и легче, чем можно было бы ожидать от такого жестокого и независимого человека. Дело в том, что в течение бурной своей жизни — мы показали читателю лишь наиболее блестящую сторону ее — он попадал в самые разные положения и вследствие этого привык быстро принимать окончательные решения. Вот и сейчас, видя (как мы уже упомянули), что сила не на его стороне, он немедленно почерпнул из запасов философии, сберегаемых им для подобных случаев, показное смирение; на эту удочку и попался Черный Змей, хотя он и был очень хитер.

Справедливости ради прибавим, что капитан Памфил, любитель великого искусства мореплавания, не без удовольствия предался непосредственному изучению той стадии, какой это искусство достигло у диких народов Верхней Канады.

Шпангоуты лодки, в которую сел шестым капитан Памфил, были сделаны из очень прочного, но в то же время гибкого дерева и покрыты сшитыми между собой кусками бересты; швы были крепко просмолены. Внутри лодка была выложена очень тонкими еловыми дощечками, находившими одна на другую, словно черепица на крыше.

Наш беспристрастный наблюдатель не мог не оценить по достоинству труд мастеров, создавших средство передвижения, благодаря которому он, хоть и вопреки своей воле, отправился с севера на юг; одним-единственным жестом — но жестом знатока — он показал, как ему нравится легкость лодки. Действительно, эта легкость давала ей два огромных преимущества: во-первых, при равном числе гребцов она меньше чем за пять минут намного обогнала бы самую лучшую английскую лодку; второе, чисто местное преимущество, заключалось в том, что ее легко можно было вытащить на сушу и два человека без труда могли нести лодку в тех случаях, когда пороги, часто встречающиеся на этой реке, порой вынуждают мореплавателей идти вдоль берега два или три льё. Правда, эти два преимущества уравновешены одним недостатком — малейшее неверное движение мгновенно опрокидывает суденышко. Но это неудобство перестает существовать для людей, которые, подобно канадцам, живут в воде столько же, сколько на суше. Ну а капитан Памфил, как мы видели, принадлежал к семейству тюленей, ламантинов и прочих амфибий.

К вечеру первого дня плавания по реке лодка остановилась в маленькой бухточке у правого берега. Команда немедленно вытащила лодку на сушу и стала устраиваться на ночлег на земле Нью-Брансуика.

Черный Змей был так доволен смышленым и послушным рабом в те двое суток, которые они провели вместе, что не только, как и накануне, отдал ему лакомый кусок от собственного ужина, но и подарил шкуру буйвола с несколькими волосками — она должна была служить ему подстилкой, однако пленник вынужден был обойтись без одеяла. Но, поскольку наши читатели вспомнят (если обладают хорошей памятью), что всю его одежду составляла шкурка бобра, покрывавшая тело от нижних ребер до середины ноги, они не удивятся тому, что достойный негоциант, привыкший к климату Сенегамбии и Конго, почти всю ночь провел передвигая с места на место своего бобра и стараясь таким образом поочередно согреть разные части своей особы. Однако у всего есть хорошая сторона, и бессонница помогла ему узнать, что он вызывает у своих спутников упорное недоверие: при малейшем движении с его стороны он видел, как приподнимается чья-то голова и два глаза, по-волчьи сверкающие в темноте, тотчас устремляют взор на него. Капитан Памфил понял, что за ним наблюдают, и осторожность его удвоилась.

На следующее утро гуроны пустились в дорогу еще до рассвета; они все еще не покинули устья реки, такой широкой в этом месте, что она кажется впадающим в море озером. Ничто не мешало ходу лодки, течение почти не ощущалось: направление ветра, попутного или противного, не имело большого значения для суденышка. По обеим сторонам глазу открывались бескрайние просторы, растворяющиеся на горизонте в голубом небе, а на фоне его белыми точками виднелись дома. Время от времени в тех далях, где взгляд, затерявшись, переставал что-либо различать, показывались снежные вершины гор, принадлежавших к той цепи, что тянется от мыса Гаспе до истоков реки Огайо; но расстояние было очень большим, и невозможно было определить, небу или земле принадлежит это мимолетное видение.

Весь день прошел среди этих пейзажей, в которые капитан Памфил, казалось, пристально вглядывался и которыми любовался; однако эти впечатления, как бы ни были они сильны, ни на миг не отвлекли его от выполнения матросских обязанностей. Черный Змей, которому он вдвойне угодил своим хорошим вкусом и доброй службой, в минуту досуга протянул ему уже набитую трубку. Капитан Памфил тем выше оценил эту милость, что был лишен подобного удовольствия с тех самых пор, как Двойная Глотка зажег его носогрейку, погасшую во время бунта на «Роксолане», поэтому он, поклонившись, произнес:

— Черный Змей — великий вождь!

На эту любезность Черный Змей в свою очередь ответил:

— Капитан Памфил — верный слуга.

На этом беседа завершилась, и оба принялись дымить.

Вечером гуроны высадились на острове; церемония ужина свершилась как обычно, ко всеобщему удовлетворению. Но опыт предыдущей ночи вызвал у капитана Памфила тревогу: как ему удастся защититься от холода, более сильного, как известно каждому, на окруженном водой острове, чем на лесистом континенте? Развернув свою буйволиную шкуру, он обнаружил внутри шерстяное одеяло: решительно, Черный Змей был не таким уж плохим хозяином, и, не будь у капитана Памфила других планов на будущее, возможно, он остался бы у него на службе; но, как ни приятно было ему лежать на острове посреди реки Святого Лаврентия, подстелив под себя шкуру буйвола и укрывшись шерстяным одеялом, он предпочитал свою койку на борту «Роксоланы». Однако, хотя его временное ложе ей уступало, капитан, тем не менее, проспал на нем до рассвета беспробудным сном.

На третий день к одиннадцати часам вдали показался Квебек. Капитан надеялся, что Черный Змей остановится в этом городе, поэтому, едва увидев его, принялся грести так усердно, что уважение к нему со стороны великого вождя сильно возросло, но вместе с тем это рвение помешало капитану уделить водопаду Монморанси столько внимания, сколько тот заслуживал. Однако его предположение было ошибочным: лодка прошла перед гаванью, обогнула мыс Диаминт и пристала к берегу против водопада Шодьер.

Было еще совсем светло, и капитан Памфил смог полюбоваться великолепным зрелищем воды, падающей с высоты в сто пятьдесят футов на ширине в двести шестьдесят; снежной пеленой, покрывающей ковер зелени, и скалами, изредка возвышавшими над чудесными лесами по берегам свои белые вершины, которые были лишены растительности и напоминали старческие лбы. Ужин и ночевка прошли как обычно.

На следующий день лодку спустили на воду с зарей. Несмотря на свой философский настрой, капитан Памфил начинал ощущать некоторое беспокойство. Он не мог не видеть, что, забираясь в глубь континента, он удаляется от Марселя и побег становится более трудным делом; теперь он греб с небрежностью, какой великий вождь у него еще не замечал, но которую прощал ему за прошлые заслуги; вдруг взгляд пленника остановился на горизонте; весло замерло в руках, отчего (поскольку матрос у противоположного борта продолжал грести) лодка два раза повернулась вокруг своей оси.

— Что случилось? — спросил Черный Змей, приподнимаясь со дна лодки, где он лежал, и вынув изо рта трубку.

— Дело в том, — протянув руку к югу, ответил капитан Памфил, — что или я перестал понимать в навигации, или на нас надвигается довольно странная гроза.

— И где мой брат видит какой-нибудь знак, указывающий на то, что Господь приказал буре: «Шуми и разрушай»?

— Черт возьми! — возразил капитан. — На нас несется черная как чернила туча.

— У моего брата глаза крота, — продолжал вождь. — То, что он видит, вовсе не туча.

— Шутник! — сказал капитан Памфил.

— У Черного Змея орлиный глаз, — ответил вождь. — Пусть белый человек подождет, а потом решает.

В самом деле, мнимая туча двигалась вперед с такой скоростью и силой, какой капитан никогда не замечал ни у одной настоящей тучи под любым ветром; три секунды спустя наш достойный моряк, хоть и доверял своему опыту, вынужден был в нем усомниться. Не прошло и минуты, как все его недоумения окончательно рассеялись и он признал, что Черный Змей был прав: туча оказалась не чем иным, как несметной стаей летевших на юг голубей.

В первое мгновение капитан Памфил не поверил своим глазам: птиц было так много и они летели с таким шумом, что нельзя было представить себе подобную тучу, даже если бы в нее собрались все голуби на свете. Небо, еще сохранившее лазурный цвет на севере, на юге было полностью покрыто чем-то вроде бескрайней серой пелены, причем так далеко, насколько достигал взгляд. Вскоре эта пелена закрыла солнце, мгновенно преградив путь его лучам. Казалось, навстречу мореплавателям двигались сумерки. В тот же миг над лодкой пронесся с невероятной скоростью своеобразный передовой отряд, состоявший из нескольких тысяч птиц; почти сразу же вслед за ним последовала главная армия, и дневной свет померк, словно между небом и землей простерлось крыло бури.

Капитан Памфил, остолбенев от изумления, взирал на это чудо природы; индейцы же, привыкшие к этому зрелищу, возобновлявшемуся для них каждые пять-шесть лет, напротив, испускали радостные крики и готовили стрелы, собираясь воспользоваться посланной им Богом крылатой манной небесной. Черный Змей спокойно и неторопливо тоже заряжал ружье, показывая этим, что он глубоко убежден в беспредельности живой тучи, проносящейся над его головой. Наконец он поднес ружье к плечу и, не дав себе труда прицелиться, выстрелил; на мгновение открывшееся отверстие, похожее на просвет колодца, пропустило луч света и немедленно затянулось снова; десятков пять голубей, попавших в очерченную дробью окружность, дождем посыпались в лодку и вокруг нее; индейцы подобрали всех птиц до одной, к великому удивлению капитана Памфила, который не видел никакого смысла в том, чтобы так стараться, когда еще одним или двумя выстрелами и даже не отклоняясь вправо или влево команда лодки могла убить необходимое для своего пропитания количество голубей. Но, обернувшись, капитан увидел, что вождь снова улегся, положил ружье рядом с собой и взял трубку.

— Черный Змей уже закончил свою охоту? — спросил капитан Памфил.

— Черный Змей одним выстрелом убил достаточно голубей для своего ужина и ужина его свиты; гурон не поступает как белый человек, бесцельно уничтожающий создания Великого Духа.

«Вот как, — сказал самому себе капитан Памфил. — Недурное рассуждение для дикаря; но я был бы не прочь увидеть еще три или четыре прорехи в этом пернатом саване, простертом у нас над головами, хотя бы для того чтобы убедиться, что солнце по-прежнему на своем месте».

— Взгляни и успокойся, — сказал ему вождь, указав рукой на юг.

В самом деле, по южной стороне небосклона начал разливаться золотистый свет, на севере же, напротив, пейзаж был погружен во мрак; должно быть, голова колонны достигла, по меньшей мере, устья реки Святого Лаврентия. Она проделала за четверть часа тот путь, который лодка прошла за четыре дня. Впрочем, серая пелена продолжала двигаться так, словно духи полюса тащили ее к себе, и свет с той же быстротой, как прежде тьма, стремительными потоками заливал горы, струился в долинах и растекался по прериям. Наконец летучий арьергард дымкой скользнул по солнечному лику, и светило, освободившись от последнего покрова, продолжало улыбаться земле.

Как бы храбр ни был капитан Памфил и как бы ни мала была опасность, заключавшаяся в явлениях, которые только что происходили перед его глазами, все же ему было не по себе, пока длилась эта искусственная ночь. Поэтому он с искренней радостью приветствовал свет, снова взялся за весло и принялся грести; прочие слуги Черного Змея тем временем ощипывали голубей, убитых выстрелом из ружья их предводителя и их собственными стрелами.

На следующий день лодка прошла мимо Монреаля, как раньше — мимо Квебека; Черный Змей не проявил ни малейшего желания останавливаться в этом городе, напротив, он сделал знак гребцам направиться к противоположному берегу реки. Вождь обитавшего там индейского племени, куривший сидя на корточках у воды, обменялся с Черным Змеем несколькими словами на незнакомом капитану языке. Через четверть часа гуронам встретились первые пороги, но, вместо того чтобы попытаться преодолеть их с помощью крюков, укрепленных на этот случай на дне лодки, Черный Змей приказал пристать к берегу и вышел из лодки; капитан Памфил последовал за ним. Гребцы подняли лодку на плечи, вся команда потянулась за ними и, не пытаясь преодолеть течение, спокойно шла по берегу реки. Через два часа пороги остались позади, лодку снова спустили на воду, и она полетела по реке.

Так они плыли около трех часов. Внезапно спутники капитана Памфила оторвали его от размышлений, хором издав радостный вопль, к которому не присоединился лишь их вождь. Этот крик был вызван зрелищем не менее любопытным, чем вчерашнее; но на этот раз чудо произошло в воде, а не в небесах. Стая черных белок перебиралась с востока на запад, как за день до того с юга на север перемещались голуби, и плыла через реку Святого Лаврентия. Без сомнения, белки уже давно собрались на берегу и ждали благоприятного ветра: ширина реки в этом месте почти четыре мили, и эти зверюшки, хотя они отличные пловцы, не смогли бы ее переплыть без посланной им Богом помощи. В самом деле, через час после того, как с гор Портленда и Бостона задул приятный бриз, вся эта живая флотилия сошла на воду и безмятежно плыла через реку с попутным ветром, распустив хвосты вместо парусов и работая лапками ровно столько, сколько было необходимо, чтобы удерживать заданное направление.

Дикари любят полакомиться мясом белки еще больше, чем мясом голубя, поэтому команда лодки тотчас приготовилась к охоте на переселенцев; сам великий вождь, казалось, не пренебрегал подобным развлечением. Он взял сарбакан, открыл берестяную коробочку, восхитительно украшенную мехом лося, и достал из нее десятка два крошечных стрел длиной не больше двух дюймов и тонких, как стальная проволочка; один конец такой стрелы был заострен, на другом был укреплен пушок чертополоха таким образом, чтобы заполнить трубку, из которой пускали стрелу. Два индейца последовали его примеру, еще двоим приказали грести. Что касается капитана Памфила, то ему, как и последнему из команды, поручили подбирать убитых зверьков и извлекать из их трупов маленькие орудия, с помощью которых индейцы собирались лишать жизни белок. Через десять минут лодка подошла на расстояние выстрела и охота началась.

Капитан Памфил был ошеломлен: ему никогда не доводилось видеть подобной ловкости. Индейцы попадали в ту белку, в какую они целились, с тридцати и сорока шагов, почти всегда — в грудь, так что уже десять минут спустя довольно большая поверхность воды оказалась покрытой убитыми и ранеными зверьками. Когда число павших на поле боя приблизилось к шестидесяти, Черный Змей, верный своим принципам, подал знак прекратить бойню. Его люди повиновались с покорностью, сделавшей бы честь дисциплине прусского отряда; беглецы же, которым на этот раз пришлось поработать одновременно хвостом и лапками, поспешно выбрались на сушу. Индейцы и не думали их преследовать.

Охота заняла совсем немного времени, но этого оказалось довольно для того, чтобы на небе незаметно для гуронов собралась гроза. Капитану пришлось прервать свою работу на половине и принять участие в предельно простом маневре: вместе с тремя индейцами он должен был грести к берегу, куда Черный Змей надеялся высадиться прежде чем разразится буря. К несчастью, ветер, как мы сказали, дул именно с того берега, до которого следовало добраться; быстро поднимались волны, и через минуту могло показаться, что лодка вышла в открытое море.

В довершение всех невзгод настала ночь, и теперь река освещалась лишь вспышками молний. Маленькая лодка, словно ореховая скорлупка, то взлетала на гребень волны, то падала вниз, каждую минуту рискуя перевернуться. И все же она приближалась к берегу, уже видневшемуся темной чертой, несмотря на ночной мрак; внезапно лодка, летевшая стрелой, рухнула с гребня волны на скалу и разбилась, словно была стеклянной.

Теперь каждый, забыв о своих спутниках, думал только о себе и плыл к берегу. Черный Змей выбрался на него первым. Он сразу же стал тереть один о другой кусочки сухого дерева и разжег большой костер, чтобы все могли к нему присоединиться. Эта мера оказалась не напрасной: через десять минут вся команда, направляемая спасительным светом этого маяка, собралась — за исключением капитана Памфила — вокруг великого вождя.

XII

О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПРОВЕЛ ДВЕ ОЧЕНЬ БЕСПОКОЙНЫЕ НОЧИ: ОДНУ НА ДЕРЕВЕ, ДРУГУЮ В ХИЖИНЕ

ПЕРВАЯ НОЧЬ

Благодаря тому, что мы взяли на себя труд представить нашим читателям капитана Памфила как первоклассного пловца, они, как мы надеемся, не слишком встревожились, увидев его падающим в воду вместе со своими спутниками. В любом случае поспешим успокоить их сообщением о том, что после десяти минут ожесточенной борьбы со стихией он живым и невредимым выбрался на берег.

Едва он отряхнулся от воды (ввиду скудости его костюма эта процедура была недолгой), как увидел костер, зажженный Черным Змеем с целью собрать вокруг себя товарищей по несчастью. Капитан немедленно повернулся спиной к этому сигналу и поспешил от него удалиться.

Хотя великий вождь в те шесть дней, которые они провели вместе, оказывал ему утонченные знаки внимания, капитан Памфил постоянно питал надежду с ним расстаться и из страха, что второго такого случая ему не представится, решил воспользоваться первым. Невзирая на окружавший его мрак и бурю, капитан углубился в леса, что тянулись от берегов реки к подножию гор.

Капитан Памфил шел около двух часов; затем, подумав, что между ним и его врагами достаточно большое расстояние, решился, наконец, отдохнуть и обдумать, каким образом можно лучше провести ночь.

На уют нечего было рассчитывать: у беглеца только всего и было, что его одежда из бобровой шкуры, которая должна была временно заменить ему и подстилку и одеяло; он заранее чувствовал озноб при мысли о предстоящей ночи; но послышавшиеся с трех или четырех сторон от него отдаленные завывания заставили его отвлечься от первоначальной заботы и задуматься о другой, более тревожной. В этих звуках капитан Памфил узнал ночной вой голодных волков, которых так много в лесах Канады, что порой им недостает пищи и они выходят на улицы Портленда и Бостона.

Он не успел еще принять какого-нибудь решения, когда вой раздался снова, и на этот раз ближе к нему. Нельзя было терять ни минуты; капитан Памфил, весьма развитый физически, наряду с другими своими выдающимися дарованиями отличался еще умением взбираться по деревьям не хуже белки; приметив дуб подходящей толщины, он обхватил его руками, словно собирался вырвать с корнем из земли, и в ту минуту, когда встревоживший его вой послышался в третий раз и всего в пятидесяти шагах, достиг первых сучьев. Он не ошибся: волки из стаи, рассыпавшейся по окружности диаметром примерно в целое льё, почуяли его и во весь дух неслись к центру, где надеялись найти ужин. Они опоздали: капитан Памфил уже взобрался на верхний сук.

Однако волки не сочли себя побежденными: голодный желудок прибавляет упрямства. Они собрались у подножия дерева и принялись выть так жалобно, что капитан Памфил, хотя и был смелым человеком и находился вне всякой опасности, не мог не почувствовать страха, услышав этот печальный и протяжный вой.

Ночь была темной, но все же не настолько, чтобы он не разглядел во мраке рыжеватые спины врагов, напоминавшие волны покрытого барашками моря; к тому же каждый раз, когда один из них поднимал голову, капитан Памфил видел два горящих в темноте угля; в иные минуты, выражая общую обманутую надежду, все эти головы поднимались разом и земля казалась усеянной подвижными карбункулами, сталкивавшимися между собой и сплетавшимися в причудливые дьявольские вензеля…

Но вскоре из-за того, что он пристально всматривался в одну точку, взгляд его затуманился, подлинные очертания сменились призрачными, и даже разум его, постепенно помутившийся под воздействием неведомой ему доселе тревоги, перестал ясно сознавать реальную опасность и бредил сверхъестественными опасностями. Вместо хорошо известных четвероногих, двигавшихся у него под ногами, ему явилась толпа существ — ни людей, ни животных; ему мерещились демоны с огненными глазами — они держались за руки и плясали вокруг него сатанинский танец; усевшись верхом на суку, словно ведьма на палке метлы, он казался себе центром адского шабаша, где ему суждено сыграть свою роль.

Головокружение увлекало капитана вниз; он инстинктивно почувствовал, что, если он поддастся этому притяжению, то погибнет; собрав все телесные и духовные силы для последнего разумного поступка, он крепко привязал себя к стволу дерева веревкой, удерживавшей у него на пояснице бобровую шкуру, и, вцепившись обеими руками в сук, откинул голову назад и закрыл глаза.

Тогда безумие и бред окончательно овладели им. Сначала капитан Памфил ощутил, что его дерево колышется, наклоняясь и выпрямляясь, словно мачты на судне в бурю; затем ему показалось, что оно старается вырвать свои корни из земли, подобно человеку, пытающемуся вытащить увязающие в болоте ноги. После недолгой борьбы дуб победил; из раны в земле хлынули потоки крови, и волки принялись ее лакать; дерево воспользовалось их жадностью для того, чтобы скрыться, и стало убегать, но толчками, как инвалид, прыгающий на своей деревянной ноге. Вскоре пища иссякла, и волки, демоны, вампиры, от кого отважный капитан, как ему казалось, избавился, пустились за ним в погоню; их вела старуха, лица которой нельзя было разглядеть, с ножом в руке; и все это неслось в бешеной гонке.

Наконец дерево — уставшее, запыхавшееся, задыхающееся, — казалось, выбилось из сил и улеглось на землю, словно отчаявшийся человек, и тогда к нему приблизились, по-прежнему предводительствуемые старухой, волки и демоны с горящими глазами и обагренными кровью языками. Капитан с криком хотел было протянуть руки, но в тот же миг за его головой раздался пронзительный свист и по всему его телу пробежал холод: ему почудилось, будто ледяные кольца сжимают и душат его; постепенно давление уменьшилось, призраки исчезли, завывания стихли, дерево еще несколько раз содрогнулось, и вновь воцарились мрак и безмолвие.

Понемногу тишина успокоила нервы капитана Памфила; его кипящая кровь, воспламененная горячкой, охладилась, его чувства пришли в равновесие и вернулись из призрачных сфер, где они блуждали, к осязаемой реальности; оглядевшись, он вновь оказался в своем сумрачном, безлюдном и безмолвном лесу. Капитан ощупал себя, желая убедиться, что это действительно он, и в конце концов осознал свое положение таким, как оно было в действительности: он сидел верхом на суку, привязанный к стволу, ему было не так удобно, как на койке «Роксоланы» или на буйволовой шкуре великого вождя, но, по крайней мере, он был защищен от нападения волков (впрочем, они уже исчезли). Опустив взгляд к подножию дуба, капитан как будто различил бесформенную и подвижную массу, обвившуюся вокруг ствола; но вскоре чудившиеся ему жалобы стихли, предмет, на который были устремлены его глаза, застыл в неподвижности, и капитан Памфил подумал, что все это было продолжением его ужасного сновидения, и он, задыхающийся, обливающийся потом, смертельно усталый, наконец уснул настолько спокойным и глубоким сном, насколько позволяло ему неустойчивое положение, в каком он расположился на дереве.

Он проснулся на рассвете, разбуженный щебетом тысячи разнообразных птиц, весело порхавших под сплошным куполом леса. Открыв глаза, он прежде всего увидел раскинувшийся над его головой огромный зеленый свод, сквозь который проскальзывали первые косые лучи солнца. Капитан Памфил по природе своей не был набожен, однако, как все моряки, ощущал величие и могущество Господа: постоянное созерцание Океана пробуждает это чувство в глубинах души у тех, кто неустанно бороздит его бескрайние пустыни. Поэтому прежде всего он возблагодарил того, кто держит в своей руке засыпающий и просыпающийся мир; затем, после минутного безотчетного созерцания неба, он опустил взгляд на землю и тотчас нашел объяснение для всех своих ночных впечатлений.

В двадцати шагах вокруг дуба земля, словно плугом, была вспахана нетерпеливыми когтями волков, а у самого подножия дерева две трети истерзанного и бесформенного тела одного из этих животных торчало из пасти громадного удава, хвост которого, обвиваясь вокруг дерева, поднимался на высоту семи или восьми футов. Капитану Памфилу угрожали опасные противники, уничтожавшие друг друга: волки под ногами и змея над головой; услышанный им свист, холод, который он ощутил, кольца, сдавившие его, были свистом, холодом и кольцами рептилии, обратившей в бегство осаждавших его хищников; лишь один из них остался в смертоносных объятиях чудовища и был раздавлен извивами змеи. Движение дерева, чудившееся капитану, было содроганиями волчьей агонии; затем победившая змея начала заглатывать противника и, как обычно поступают удавы, переваривала первую половину добычи, пока вторая оставалась снаружи и ждала своей очереди быть поглощенной.

Капитан Памфил некоторое время сидел неподвижно, устремив глаза на зрелище под своими ногами; ему много раз доводилось видеть в Африке и в Индии подобных змей, но никогда еще — при таких впечатляющих обстоятельствах; и, хотя он прекрасно знал, что в таком состоянии рептилия не может причинить ему никакого вреда, все же стал искать способ спуститься вниз, не соскальзывая вдоль ствола. Для начала он развязал удерживавшую его веревку, затем стал задом наперед двигаться по ветви, пока она не согнулась; тогда, надеясь на ее гибкость и используя тяжесть собственного тела, он повис на руках и оказался так близко от земли, что мог беспрепятственно выпустить из рук свою опору. Обстоятельства сложились благоприятно, капитан отпустил ветку и невредимым оказался на земле.

Он поспешил удалиться, но часто оглядывался назад. Капитан шел навстречу солнцу; в лесу не была проложена ни одна тропинка, но, благодаря инстинкту охотника и знаниям моряка, ему достаточно было бросить взгляд на землю и на небо, чтобы тотчас сориентироваться. Он шел вперед без колебаний, словно хорошо знал эти безлюдные места; чем дальше он углублялся в чащу, тем более величественным и диким выглядел лес. Листва на деревьях становилась такой плотной, что лучи солнца уже не могли проникнуть сквозь лес; деревья росли тесно, прямые и устремленные вверх, словно колонны, поддерживающие зеленый купол, который не пропускал света. Ветер проносился над ним, не опускаясь в царство теней: казалось, с самого сотворения мира эта часть леса дремала, погрузившись в вечные сумерки.

В тусклом полусвете капитан Памфил видел больших птиц, породу которых он не мог определить, и крылатых белок, легко перепрыгивавших и перелетавших с ветки на ветку. В этом своего рода преддверии рая все словно утрачивало свой естественный первоначальный цвет, окрашиваясь в пепельные тона ночных бабочек. Лань, заяц и лиса, вспугнутые шумом шагов нарушившего их покой человека, сохраняя различие очертаний, казались одинаково облаченными в мох, по которому они неслышно бежали.

Время от времени капитан Памфил замирал с остановившимся взглядом: гигантские рыжие грибы, прислонившись друг к другу наподобие щитов, сливались в группы, напоминая окраской и размерами лежащих львов, и он, прекрасно зная, что царь зверей не обитает в этой части своей империи, вздрагивал при виде их.

Большие ползучие растения-паразиты, которым словно не хватало воздуха, обвивались вокруг деревьев, росли вместе с ними, цепляясь за ветки, гирляндами протягиваясь с одного на другое, пока не достигали свода. Там, извиваясь, словно змеи, они раскрывали навстречу солнцу свои благоухающие пунцовые чашечки, а те, что расцвели на полдороге, бледные, болезненные, лишенные аромата, будто завидовали счастью подруг, гревшихся в сиянии дня и улыбке Господа.

К двум часам у капитана Памфила засосало под ложечкой и он вспомнил, что накануне не поужинал, а час завтрака давно прошел. Он огляделся кругом: птицы по-прежнему порхали среди деревьев, крылатые белки не переставали прыгать с ветки на ветку, как будто проделали весь путь вместе с ним; но у него не было ни ружья, ни сарбакана, чтобы охотиться на них. Он попробовал бросить в них несколько камней, но вскоре понял, что от этих упражнений его аппетит разыграется, но они не помогут ему утолить голод. Поэтому он решил найти какую-нибудь растительную пищу. На этот раз ему повезло больше: после недолгих, но тщательных поисков, затрудняемых полумраком, он нашел два или три корня вроде чуфы и несколько растений из тех, что в просторечии называются карибской капустой.

Этого было довольно, чтобы заморить червячка; но капитан Памфил, человек предусмотрительный, подумал о том, что, едва утолив голод, он почувствует жажду; поэтому он решил отправиться на поиски ручейка, как перед тем разыскивал коренья. К несчастью, найти его было труднее.

Он внимательно прислушался, но до него не донеслось никакого журчания; он втянул воздух, стараясь уловить хотя бы слабые испарения, но под этим гигантским куполом не было ни малейшего дуновения, воздух был тяжелым и густым: животные и принужденные стелиться по земле растения дышали им с трудом — казалось, в нем трудно было выжить.

Однако капитан Памфил нашел выход: он подобрал острый камень и, вместо того чтобы продолжать бесполезные поиски, стал переходить от дерева к дереву, пристально изучая каждый ствол; наконец он как будто нашел то, что искал, — великолепный клен, молодой, гладкий и крепкий. Обхватив ствол левой рукой, правой он пробил кору острым камнем. Тотчас из раны брызнуло несколько капель драгоценной крови растения, из которой канадцы делают сахар лучше тростникового. Удовлетворенный результатом опыта, капитан спокойно уселся у подножия своей жертвы и начал завтракать. Покончив с этим, он припал пересохшим ртом к ране, откуда, словно из родника, бил сок, и снова отправился в дорогу — свежий, бодрый и крепкий как никогда.

К пяти часам вечера капитану показалось, что в потемках забрезжил свет. Ускорив шаг, он вышел на край леса, подобного Дантову, — этот лес как будто не принадлежал ни жизни, ни смерти, но какой-то промежуточной, безымянной власти. И тогда ему почудилось, что он погружается в океан света; он бросился в его волны, позолоченные лучами заходящего солнца, подобно пловцу, который долгое время пробыл на дне моря, зацепившись за ветку коралла или будучи схвачен полипом, а теперь освободился от смертоносной помехи, поднимается на поверхность воды и дышит.

Он добрался до одной из тех обширных степей, что лежат озерами зелени и света среди бескрайних лесов нового континента; по другую сторону ее снова тянулась темная, глухая стена деревьев, над которой прихотливо изгибались в последних лучах солнца снежные вершины гор, извилистой цепью разделяющих весь полуостров.

Капитан огляделся с довольным видом: он понял, что не сбился с пути.

Наконец его взгляд остановился на вьющемся вдали белесом столбе, который, расплываясь, поднимался к небу. Ему не понадобилось долго его изучать, чтобы узнать в нем дым, идущий из хижины, и почти сразу же он решил идти к ней, кто бы там ни ждал — друг или враг; воспоминание о проведенной ночи мгновенно и окончательно определило это его решение.

ВТОРАЯ НОЧЬ

Отыскав в высокой и густой траве тропинку, которая могла вести из леса к хижине, капитан Памфил пошел по ней, хотя несколько опасался часто встречающихся в этих местах змей.

По мере приближения к служившему ему ориентиром столбу дыма перед ним вырастала хижина, стоявшая на опушке леса; прежде чем он успел до нее дойти, стемнело; но ночью ему легче было искать дорогу.

Дверь располагалась с той стороны, с которой пришел путник; в глубине хижины горел огонь: казалось, кто-то нарочно зажег в глуши маяк, чтобы указать капитану Памфилу путь. Время от времени на фоне пламени вырисовывался черный силуэт проходившего перед очагом человека.

Подойдя поближе, капитан понял, что это женщина, и почувствовал себя увереннее. Добравшись наконец до порога, он остановился и спросил, не найдется ли для него местечка у очага, который он заметил издалека и к которому так долго стремился.

В ответ раздалось ворчание. Капитан истолковал его в свою пользу, вошел и уселся на старую табуретку, стоявшую на подходящем расстоянии от огня и словно поджидавшую его.

Напротив него, опершись локтями о колени и закрыв лицо руками, сидел на корточках неподвижный, словно бездыханная статуя, молодой краснокожий индеец из племени сиу; рядом с ним был его большой кленовый лук, а у ног лежала груда птиц, похожих на голубей, и несколько мелких зверюшек, пробитых стрелами. Ни появление, ни поведение Памфила вроде бы не нарушили того внешнего безразличия, под которым дикари скрывают вечное недоверие, вызываемое у них приближением цивилизованного человека (по одному лишь звуку шагов путника молодой индеец не мог не узнать в нем европейца). Капитан Памфил со своей стороны вгляделся в него с пристальным вниманием человека, знающего, что на один шанс встретить друга у него десять шансов встретить врага. Затем, поскольку этот осмотр не сообщил ничего нового по сравнению с тем, что можно было увидеть сразу, капитан, пребывая в прежней неуверенности, решился заговорить с индейцем.

— Мой брат уснул, — спросил он, — раз даже не поднимает головы при появлении друга?

Индеец вздрогнул и, ни слова не сказав в ответ, приподнял голову и пальцем показал капитану на свой глаз, вышедший из орбиты и висящий на нерве; из глазницы, которую он прежде занимал, стекала на нижнюю часть лица и на грудь струйка крови; затем, молча и даже не застонав, индеец снова уронил голову на руки.

Стрела переломилась в тот миг, когда индеец натянул тетиву своего лука, и обломок тростника выбил ему глаз; капитан Памфил понял все это с первого взгляда и не стал задавать дальнейших вопросов: сила души этого дикого степного воина вызывала у него уважение. Он обратился к женщине:

— Путник устал и голоден; не может ли его матушка дать ему ужин и постель?

— Под золой лежит пирог, а в этом углу — медвежья шкура, — ответила старуха. — Мой сын может съесть пирог и лечь спать на шкуре.

— А нет ли у вас еще чего-нибудь? — продолжал капитан Памфил (после скудного обеда в лесу он не прочь был получить более плотный ужин).

— Конечно, у меня есть еще кое-что, — сказала старуха, подскочив к капитану Пафмилу и жадно уставившись на золотую цепь, висевшую у него на шее с тех пор, как великий вождь вернул ему часы. — У меня… Какая красивая цепь у моего сына!.. У меня есть соленое мясо буйвола и хорошая дичина… Как бы мне хотелось иметь такую цепочку!

— Что ж, несите вашего соленого буйвола и ваш паштет из лани, — сказал капитан Памфил, не отвечая на желание старухи ни обещанием, ни отказом. — А если у вас где-нибудь в уголке припасена бутылка кленовой водки, я думаю, она будет на месте в таком хорошем обществе.

Старуха удалилась, время от времени оборачиваясь, чтобы еще раз взглянуть на украшение: ей явно хотелось его получить; наконец она приподняла тростниковую циновку и ушла на другую половину хижины. Едва она скрылась, как молодой сиу живо поднял голову.

— Знает ли мой брат, куда он попал? — тихо спросил он у капитана.

— Ей-Богу, нет, — беспечно ответил тот.

— А есть ли у моего брата какое-нибудь оружие, чтобы защитить себя? — еще тише продолжал индеец.

— Никакого, — ответил капитан.

— Тогда пусть мой брат возьмет вот этот нож и не спит.

— А как же ты? — не решаясь принять предложенное ему оружие, спросил капитан Памфил.

— У меня есть томагавк. Тише!

Сказав эти слова, молодой дикарь снова закрыл лицо руками и замер в неподвижности. Старуха приподняла циновку: она принесла ужин. Капитан сунул нож за пояс; старуха опять бросила взгляд на его часы.

— Мой сын, — сказала она, — встретил белого человека на тропе войны; он убил белого человека и взял у него эту цепь, а потом тер ее, чтобы на ней не осталось следов крови. Вот почему она такая блестящая.

— Моя мать ошибается, — возразил капитан Памфил, начинавший догадываться о неведомой опасности, о которой предупреждал его индеец. — Я поднялся по реке Оттава до Верхнего озера, чтобы поохотиться на буйвола и на бобра; потом, когда у меня стало много шкур, я пошел в город и половину обменял на огненную воду, а вторую половину — вот на эти часы.

— У меня двое сыновей, — продолжала старуха, поставив мясо и водку на стол. — Они уже десять лет охотятся на буйвола и на бобра, но ни разу не отнесли в город достаточно шкур, чтобы вернуться с такой цепью. Мой сын сказал, что он голоден и хочет пить. Мой сын может пить и есть.

— А мой степной брат не ужинает? — спросил капитан Памфил, обращаясь к молодому сиу и придвигая свой табурет к столу.

— Боль насыщает, — даже не пошевелившись, ответил молодой охотник. — Я не чувствую ни голода, ни жажды; меня клонит ко сну, и я буду спать. Пусть Великий Дух охраняет моего брата!

— Сколько же бобровых шкур отдал мой сын за эти часы? — перебила их старуха, возвращаясь к интересующему ее предмету.

— Пятьдесят, — сказал наугад капитан Памфил и набросился на филейную часть буйвола.

— У меня здесь есть десять медвежьих шкур и двадцать бобровых; я дам их моему сыну за одну только цепочку.

— Цепь приделана к часам, — возразил капитан. — Их нельзя разъединить; впрочем, я не желаю расставаться ни с тем ни с другим.

— Хорошо, — с хитрой улыбкой согласилась старуха. — Пусть мой сын оставит их себе!.. Всякий живой человек распоряжается своим имуществом. Только мертвые не владеют ничем.

Капитан Памфил бросил быстрый взгляд на молодого индейца, но тот, казалось, спал глубоким сном; тогда он вернулся к своему ужину и на всякий случай отдал ему должное так, как если бы находился в менее подозрительных обстоятельствах; закончив ужин, он бросил в огонь охапку хвороста и улегся на шкуре буйвола, расстеленной в углу хижины; спать он не собирался, но не хотел, чтобы старуха что-то заподозрила (она ушла на другую половину и больше не показывалась).

Через минуту после того как капитан Памфил лег, циновка тихонько приподнялась и появилась уродливая голова старой ведьмы; она устремила по очереди на каждого из спящих горящий взгляд своих маленьких глаз и, не заметив никакого движения с их стороны, вошла в комнату, приблизилась к двери, ведущей наружу и прислушалась, словно ждала кого-то. Но до ее слуха не донеслось ни одного звука; явно не желая терять время даром, она вернулась назад и сняла со стены длинный кухонный нож; затем, усевшись верхом на точильный камень, стала крутить его ногой и принялась старательно точить свое оружие. Капитан Памфил видел, как вода капля за каплей падала на камень, и не упускал из виду ни одного движения, освещенного трепещущим пламенем очага; приготовления говорили сами за себя. Капитан Памфил вытащил из-за пояса свой нож, попробовал пальцем острие, провел по лезвию и, удовлетворенный осмотром, стал ожидать дальнейших событий, не двигаясь и притворяясь глубоко и безмятежно спящим.

Старуха все продолжала свое адское дело. Вдруг она, насторожившись, резко остановилась. Звук, услышанный ею, повторился снова и ближе; она проворно поднялась, словно жажда убийства вернула ее телу былую гибкость, повесила нож на стену и направилась к двери. На этот раз, без сомнения, те, кого она ждала, появились; она молча сделала им знак рукой поторопиться и вернулась в хижину, чтобы бросить взгляд на своих гостей. Ни один из них не пошевелился, оба казались по-прежнему погруженными в глубокий сон.

Почти сразу же на пороге хижины показались двое рослых и крепких юношей; они несли на плечах только что убитую ими лань. Остановившись, они молча и со зловещим выражением взглянули на гостей, которых застали в своей хижине; затем один из них по-английски спросил у матери, зачем она впустила в дом этих паршивых дикарей. Старуха приложила палец к губам, велев ему молчать. Охотники бросили мертвую лань к ногам капитана Памфила и ушли за циновку; старуха последовала за ними, унося с собой бутылку кленовой водки, к которой ее гость едва прикоснулся; в хижине остались лишь двое спящих.

Капитан Памфил еще немного полежал без движения. В тишине слышалось только спокойное ровное дыхание индейца: он так хорошо притворялся спящим, что капитан начал думать, не уснул ли он в самом деле. Тогда, пытаясь подражать ему, он перевернулся на другой бок, как будто его спящее тело подчинилось прихоти бодрствующего мозга; таким образом он, вместо того чтобы лежать лицом к стене, оказался напротив индейца.

Полежав еще немного неподвижно в этом новом положении, он приоткрыл глаза и увидел, что молодой сиу лежит в той же позе, как прежде, только теперь он поддерживал голову одной левой рукой, а правая свесилась вниз и касалась томагавка.

В это время послышался легкий шум. Пальцы индейца тотчас сжали оружие, и капитан увидел, что тот, как и он сам, не спит и готовится лицом к лицу встретить их общую опасность.

Вскоре циновка приподнялась, пропуская двоих молодых людей; они бесшумно проскользнули под ней, извиваясь, словно змеи; вслед за этим появилась голова старухи; ее тело осталось скрытым во мраке соседней комнаты; считая свое участие в сцене, которая должна была здесь разыграться, излишним, она хотела, по меньшей мере, если понадобится, подбодрить убийц голосом и жестами.

Молодые люди медленно выпрямились; они молчали, не спуская глаз с индейца и капитана Памфила. Один из них держал в руке что-то вроде кривого садового ножа с заточенной вогнутой стороной; он хотел сразу же направиться к индейцу, но брат знáком попросил его подождать, пока он в свою очередь не вооружится. И в самом деле, приблизившись на цыпочках к стене, он снял оттуда нож. Тогда братья обменялись последним заговорщицким взглядом, потом перевели глаза на мать, как будто хотели задать ей вопрос.

— Они спят, — шепотом сказала старуха. — Начинайте.

Молодые люди повиновались; каждый направился к избранной им жертве: один занес руку над индейцем, второй наклонился над капитаном Памфилом, собираясь его зарезать.

В тот же миг убийцы с криком отшатнулись: в грудь одного капитан всадил по рукоятку свой нож, а второму молодой индеец расколол череп томагавком. Оба еще немного постояли, шатаясь словно пьяные; видя это, путники непроизвольным движением прижались друг к другу; потом братья рухнули подобно деревьям, с корнем вырванным бурей. Тогда у старухи вырвалось проклятие, а у сиу — победный крик. Прихватив с собой тетиву лука, индеец бросился в соседнюю комнату и вскоре вернулся, держа за волосы старуху. Вытащив ее из хижины и привязав к молодой березе, которая росла в десяти шагах от дома, он тигриными прыжками примчался обратно, схватил нож, выроненный одним из убийц, и кольнул обоих острием, проверяя, живы ли они еще. Увидев, что ни тот ни другой не шевелятся, он сделал капитану Памфилу знак выйти из хижины; тот машинально послушался, и тогда краснокожий, взяв из очага горящую еловую ветку, поджег лачугу с четырех углов, выбежал наружу со своим факелом и начал исполнять около хижины какой-то странный танец, сопровождавшийся песнью победы.

Как ни привык капитан Памфил к жестокости, разыгравшаяся на его глазах сцена не могла не приковать все его внимание. Сама уединенность места, только что пережитая опасность — все придавало свершившемуся возмездию характер дикарской мести. Он несколько раз слышал о том, что от Ниагарского водопада до Атлантического побережья действует древний закон, предписывающий сжигать жилище убийцы, но ему никогда еще не приходилось присутствовать при такого рода наказании.

Неподвижно прислонившись к дереву, как будто и его тоже привязали к стволу, он смотрел, как сначала из всех отверстий хижины повалил густой черный дым, потом сквозь крышу пробились языки пламени, похожие на красные наконечники копий; вскоре со всех сторон взметнулись и заколыхались под ветром столбы огня, то сворачиваясь наподобие змей, то развеваясь вымпелами.

Тем временем молодой индеец продолжал кружиться, петь и плясать, словно демон-поджигатель. Через несколько минут все языки пламени соединились в огромный костер, бросавший отблески на полульё вокруг себя, освещая с одной стороны бескрайнюю зеленую степь, с другой — ныряя под темный купол леса. Наконец жар сделался до того сильным, что старуха не выдержала и закричала от боли, хотя и была в десяти шагах от огня. Внезапно крыша провалилась и, словно из кратера вулкана, поднялся столб пламени, рассыпая по небу тысячи искр. Потом одна за другой упали стены, а свет костра все слабел и жар уменьшался. Тьма понемногу вернулась на место, с которого ее вытеснили, и вскоре от проклятой хижины не осталось ничего, кроме груды горящих углей, наваленной поверх трупов убийц.

Тогда дикарь прекратил пение и пляску, зажег от своего факела еще одну еловую ветку и протянул ее капитану.

— В какую сторону направится теперь мой брат? — спросил он.

— В Филадельфию, — ответил капитан.

— Хорошо; пусть мой брат следует за мной; я буду служить ему проводником до тех пор, пока он не выберется из леса.

Сказав это, молодой сиу углубился в лес, оставив полуобгоревшую старуху рядом с дымящимися развалинами ее лачуги.

Капитан Памфил в последний раз взглянул на эту скорбную картину и последовал за своим юным и отважным спутником. На рассвете они вышли к опушке леса и к подножию гор; здесь сиу остановился.

— Мой брат на месте, — сказал он. — С вершин этих гор он увидит Филадельфию. Пусть Великий Дух охраняет моего брата!

Капитан Памфил стал думать, чем он мог бы отблагодарить дикаря за его преданность, но у него не было ничего, кроме часов; он собирался снять их с цепи, однако индеец его остановил.

— Мой брат ничего мне не должен, — сказал он. — После битвы с гуронами Молодого Лося взяли в плен и увели на берега Верхнего озера. Его уже привязали к столбу, мужчины готовили свои ножи для снятия скальпа, женщины и дети плясали вокруг него, распевая песню смерти; и тогда воины, рожденные подобно моему брату по ту сторону соленой реки, разогнали гуронов и освободили Молодого Лося. Я обязан им своей жизнью — и я спас твою. Когда ты встретишь этих воинов, скажи им, что мы в расчете.

Договорив, дикарь скрылся в лесу; капитан Памфил следил за ним взглядом, пока можно было его видеть; когда же он исчез, наш достойный моряк сломал молодое эбеновое деревце, которое могло послужить ему и тростью и оружием, и начал взбираться в гору.

Молодой Лось не солгал: добравшись до вершины, капитан увидел Филадельфию, возвышавшуюся, подобно королеве, между зелеными водами реки Делавэр и синими океанскими волнами.

XIII

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ВСТРЕТИЛСЯ НА БЕРЕГАХ РЕКИ ДЕЛАВЭР С МАТЕРЬЮ ТОМА И ЧТО ЗА ЭТИМ ПОСЛЕДОВАЛО

От того места, куда добрался капитан Памфил, до Филадельфии на глаз было не меньше двух дней пути, и он продолжал идти, не чувствуя усталости, останавливаясь лишь для того, чтобы поискать птичьи яйца или съедобные коренья; что касается воды, то вскоре он набрел на истоки Делавэра, и вид полноводной реки избавил его от беспокойства.

Он весело шел, предвидя отдых после стольких тягот, любуясь чудесными видами, открывавшимися его глазам, и находясь в том счастливом расположении духа, когда одинокий путник сожалеет лишь об одном — об отсутствии товарища, с кем можно было бы поделиться возникающими мыслями. Поднявшись на вершину небольшой горы, он заметил в полульё от себя черную точку, двигавшуюся навстречу ему. Несколько минут он пытался разглядеть, что это такое, но расстояние было слишком большим, и капитан снова тронулся в путь, не занимаясь более этим предметом; впрочем, местность, по которой он шел, была слишком неровной, и вскоре непонятная точка исчезла из виду. Он двигался вперед, насвистывая очень модный на улице Каннебьер мотив и выделывая мулине своей палкой, как вдруг тот же предмет, приблизившись на несколько сот шагов, снова появился у него перед глазами. На этот раз капитан подвергся со стороны нового персонажа, выведенного нами на сцену, такому же осмотру, каким был занят он сам; приставив руку к глазам наподобие подзорной трубы, капитан Памфил посмотрел на встречного через это подручное приспособление и узнал в нем негра.

Эта встреча была очень кстати: капитану Памфилу не слишком хотелось провести третью ночь так же, как две предыдущие, и, надеясь спросить негра о ночлеге, он ускорил шаг, досадуя на неровную местность, из-за которой он вновь потерял из виду того, кто мог дать ему драгоценные сведения; однако он рассчитывал встретиться с ним на вершине небольшого холма, стоявшего примерно на половине пути между ними. Он не ошибся в своих стратегических расчетах и, поднявшись на вершину холма, оказался лицом к лицу с тем, кого искал; вот только цвет его ввел капитана в заблуждение: вместо негра перед ним оказался медведь.

Капитан Памфил с первого взгляда оценил угрожавшую ему опасность; но мы ничего нового не откроем нашим читателям, сообщив им, что в подобных случаях достойный моряк проявлял себя находчивым человеком: он окинул взглядом местность, изучая ее топографию, и увидел, что встречи со зверем не избежать. Слева — река с крутыми берегами и слишком быстрым течением, чтобы пуститься вплавь, не подвергая себя опасности, возможно, большей, чем та, от которой он хотел уклониться; справа — отвесные скалы, на которые могли взбираться ящерицы, но неприступные для всякой другой твари; позади и впереди него — дорога или, скорее, тропинка, не шире той, на какой Эдип встретился с Лаем.

Зверь, остановившись в десяти шагах от человека, в свою очередь, казалось, изучал его со странной пристальностью.

Капитан Памфил, повстречавший в своей жизни множество трусов, притворявшихся храбрецами, предположил, что медведь, возможно, боится его не меньше, чем он страшится медведя. Он двинулся навстречу животному — медведь последовал его примеру; капитан подумал, что его догадка была неверной, и остановился — медведь продолжал идти. Дело было ясным как день: из них двоих страх испытывал не медведь. Капитан Памфил сделал поворот на левой пятке, оставив противнику свободный проход, и начал отступление. Он и трех шагов не прошел, как наткнулся на отвесные скалы; прислонившись к ним, чтобы на него не напали сзади, он стал ожидать дальнейших событий.

Ожидание было недолгим: огромный медведь шел по дороге до того места, где ее покинул человек; там он остановился и, описав тот же угол, что наметил перед тем искусный стратег, с которым он имел дело, направился прямо к нему. Положение становилось критическим: пустынное место, помощи ждать не от кого, единственное оружие — палка, довольно сомнительное средство защиты; когда животное было в двух шагах от него, он поднял палку… Медведь, увидев его жест, встал на задние лапы и начал танцевать.

Это был ученый медведь; он разорвал свою цепь и убежал из Нью-Йорка, где имел честь проделывать свои упражнения перед г-ном Джексоном — президентом Соединенных Штатов.

Только теперь капитан Памфил, успокоенный склонностью врага к хореографии, заметил надетый на нем намордник и свисающий с его шеи обрывок цепи; он тотчас подсчитал, какую выгоду может извлечь из подобной встречи человек, доведенный, подобно ему, до крайней нужды, и, поскольку ни происхождение, ни воспитание не наградили его аристократическими предрассудками, которые, возможно, беспокоили бы любого другого, оказавшегося на его месте, он решил, что водить медведя — весьма почтенное занятие, если сравнить его со многими другими ремеслами, какими доводилось заниматься некоторым из его соотечественников во Франции и за ее пределами. Рассудив так, он взял в руки конец цепи танцовщика, ударил его палкой по морде, желая объяснить ему, что пора заканчивать менуэт, и продолжал свой путь к Филадельфии, ведя зверя на поводке, будто это была охотничья собака.

Вечером, когда они шли через прерии, капитан заметил, как медведь останавливается перед какими-то неизвестными ему растениями; кочевой образ жизни дал ему возможность глубоко изучить инстинкт животных, и он предположил, что эти возобновлявшиеся, хотя и бесплодные, остановки, имели какую-то причину. При первой же попытке медведя задержаться капитан Памфил остановился и дал ему достаточно времени для того, чтобы тот осуществил свое намерение. Результаты не заставили себя ждать: медведь стал рыть землю и через несколько секунд выкопал кучку клубней аппетитного вида; капитан попробовал их: они напоминали одновременно трюфели и бататы.

Открытие оказалось бесценным, и он предоставил своему медведю полную свободу продолжать поиски пищи; собранного за час было довольно, чтобы человек и зверь могли поужинать. Покончив с едой, капитан Памфил выбрал уединенно росшее дерево и, убедившись, что в его листве не прячется даже самая маленькая рептилия, привязал медведя к стволу и взобрался к нему на плечи, чтобы достичь первых ветвей. Там он устроился так, как прежде уже делал в лесу, но только эту ночь он провел в совершенной безмятежности: запах медведя удерживал волков на расстоянии.

На следующее утро капитан Памфил проснулся спокойным и отдохнувшим. Прежде всего он взглянул на медведя: тот тихо спал у подножия дерева. Капитан слез с дерева и разбудил его, после чего оба приятеля продолжили путь в Филадельфию, куда и прибыли к одиннадцати часам вечера.

Капитан Памфил шел подобно Людоеду из сказки про Мальчика с пальчик.

Он отправился на поиски постоялого двора, но ни один трактирщик не пожелал в такой час приютить дикаря с медведем, и капитан оказался в более затруднительном положении посреди столицы Пенсильвании, чем среди лесов на берегах реки Святого Лаврентия; однако тут он увидел ярко освещенную таверну, откуда доносилась такая смесь звона стаканов, раскатов хохота и проклятий, что было ясно: там сидит команда какого-то судна, только что получившая свое жалованье. Капитан немедленно вновь обрел надежду: или он забыл, что значит быть моряком, или там для него найдется вино, деньги и постель — три предмета первой необходимости в его положении; он доверчиво приблизился к таверне, и вдруг застыл, словно пригвожденный к месту.

Среди шума, криков и ругани он, как ему показалось, расслышал провансальскую песню, исполняемую одним из гуляк; он вытянул шею и навострил уши, еще сомневаясь, таким невероятным казалось ему предположение; но вскоре припев, подхваченный хором, рассеял последние сомнения: здесь находились его соотечественники. Тогда он приблизился еще на несколько шагов и снова остановился, но на этот раз на его лице отразилось крайнее изумление: мало того, что эти люди были его земляками, мало того, что песня была провансальской, но к тому же еще пел ее Поликар! Команда «Роксоланы» пропивала в Филадельфии груз брига.

Капитан Памфил, ни минуты не колеблясь, принял решение: благодаря стараниям цирюльника и живописца Черного Змея его внешность так изменилась, что и лучший друг не узнал бы его, а потому он смело открыл дверь и вместе со своим медведем вошел в таверну. Новоприбывших встретили дружным криком радости.

У капитана Памфила оставалось лишь одно опасение: он забыл провести с медведем репетицию представления и понятия не имел о том, на что тот способен; но умное животное само позаботилось показать себя. Едва войдя в кабак, медведь прошелся по кругу, чтобы заставить зрителей расступиться. Матросы забрались на стулья и скамейки, Поликар уселся на печку, и представление началось.

Медведь умел делать все, чему только можно научить это животное: танцевал менуэт, как Вестрис; садился верхом на палку от метлы не хуже любого колдуна; выбирал самого большого пьяницу в компании так, что этому позавидовал бы ученый осел. Как только представление закончилось, раздался такой дружный крик, что Поликар объявил: какую бы цену ни запросил за своего воспитанника хозяин медведя, он купит его в подарок команде; это решение было встречено приветственными возгласами. Предложение было повторено более определенно, и хозяин потребовал за своего зверя десять экю. Поликар, настроенный великодушно, дал ему пятнадцать, с тем чтобы немедленно вступить в обладание животным. Что касается капитана Памфила, он вышел, когда исполнялся первый номер второго представления: никто не обратил на него внимания, ни у одного из матросов не зародилось ни малейшего подозрения.

Наши читатели слишком умны, чтобы не догадаться о причинах исчезновения капитана Памфила; однако некоторые из них могут испытывать неуверенность в себе, поэтому мы дадим короткое и точное объяснение, предназначенное для ленивых умов и противников предположений.

Капитан Памфил не терял времени даром: войдя в таверну, он одним глазом наблюдал за экзерсисами своего медведя, а другим — считал матросов; все, от первого до последнего, находились в этом кабаке; совершенно очевидно, что на борту не было никого. На этом сборище отсутствовал лишь Двойная Глотка; капитан Памфил сделал из этого вывод, что его оставили на «Роксолане», опасаясь, как бы судно не пожелало само по себе вернуться в Марсель. Вследствие этого чисто математического рассуждения, капитан Памфил направился в сторону рейда по Уотер-стрит, тянущейся параллельно набережным.

Оказавшись в порту, он быстрым взглядом окинул все стоявшие на якоре суда и, хотя было темно, за пятьсот шагов узнал среди них «Роксолану», грациозно покачивающуюся на прибывающей воде. На борту не горело ни одного огонька, ничто не указывало на присутствие людей: расчеты капитана Памфила оказались верными. Не теряя ни минуты, он головой вниз прыгнул в реку и бесшумно поплыл к судну.

Он сделал два круга около «Роксоланы», желая убедиться, что на борту нет часового; затем, удовлетворившись этим осмотром, он проскользнул под бушпритом, добрался до веревочной лестницы и стал подниматься, замирая на каждой ступеньке и прислушиваясь, не раздастся ли какой-нибудь шум. Все оставалось безмолвным; капитан сделал последний шаг, ступил на палубу своего судна и, наконец, вздохнул свободно — он был дома.

Раньше всего капитану Памфилу необходимо было переменить костюм: тот, что он носил, был слишком близок к природе и мог помешать опознанию его личности. Поэтому он спустился в свою бывшую каюту и нашел все на местах, как будто ничего не произошло. Единственное изменение состояло в том, что Поликар перенес туда свои вещи и, как человек аккуратный, сложил в сундук имущество капитана Памфила. Это уважение Поликара к движимому имуществу простиралось так далеко, что капитану Памфилу достаточно было протянуть руку к тому месту, где он обычно держат свою фосфорную зажигалку, чтобы сразу найти ее там; с девятой попытки ему удалось зажечь огонь.

Он тотчас же занялся своим туалетом; снова стать владельцем судна означало многое, но еще не все — ему предстояло вернуть себе прежний вид, и это было куда более трудным делом. Живописец великого вождя потрудился на совесть, и капитан Памфил едва не содрал полотенцем кожу с лица. Наконец чуждые украшения исчезли и таким образом наш достойный моряк вернул себе собственную красоту; он посмотрелся в маленькое зеркальце и, как ни мало был влюблен в свою особу, испытал определенное удовольствие, снова видя себя таким, каким знал всегда.

Когда свершилось это первое превращение, все остальное стало самым простым делом на свете: капитан Памфил открыл свой сундук, натянул свои штаны в продольную полоску, надел свой жилет в поперечную полоску, напялил свой буракановый сюртук в перекрестную полоску, снял свою соломенную шляпу с вешалки в виде гриба, обернул туловище своим красным поясом, заткнул за пояс свои украшенные серебром пистолеты, погасил свет и снова поднялся на палубу, где по-прежнему было тихо и безлюдно. Двойная Глотка оставался невидимым, словно обладал кольцом Гигеса и повернул его камнем внутрь.

К счастью, капитану Памфилу были известны привычки его подчиненного, и он умел отыскать его, когда тот находился не там, где ему следовало быть. Он без колебаний направился к кухонному трапу, осторожно спустился по скрипучим ступенькам и через приоткрытую дверь увидел Двойную Глотку: тот готовил себе на ужин свежую треску под соусом метрдотель.

Похоже, ко времени прибытия капитана Памфила рыба достигла надлежащей степени готовности, поскольку Двойная Глотка накрыл стол, переложил треску из кастрюли в тарелку, поставил тарелку на стол, встряхнул фляжку, обнаружил, что она неполная, и, опасаясь, как бы вино не кончилось посреди ужина, удалился через дверь, которая вела на камбуз, с целью пополнить запас напитка; ужин был подан, капитан Памфил чувствовал голод, он вошел и уселся за стол.

Оттого ли, что капитан в течение двух недель не пробовал европейской кухни, или же оттого, что Двойная Глотка действительно обладал выдающимися способностями в том искусстве, которым он занимался в качестве любителя, но тот, кто воспользовался ужином (хоть и приготовленным не для него), нашел его превосходным и поступил соответственно. В самую блистательную минуту совершаемого раздался крик; капитан тотчас повернул голову и увидел на пороге Двойную Глотку, бледного, потрясенного и неподвижного: он принял капитана Памфила за привидение, хотя вышеупомянутый капитан предавался занятию, присущему исключительно обитателям сего мира.

— Ну, шалопай, — не отрываясь от еды, сказал капитан, — что ты там делаешь? Разве ты не видишь, что я умираю от жажды? Скорее наливай!

У Двойной Глотки задрожали колени и застучали зубы.

— Кому говорю? — продолжал капитан, протягивая стакан. — Ну, что, решимся, наконец?

Двойная Глотка приблизился с таким нежеланием, как будто шел на виселицу, и попытался исполнить приказание, но от страха половину вина налил в стакан, половину расплескал. Капитан сделал вид, что не замечает его неловкости и поднес стакан к губам. Затем, попробовав содержимое, щелкнул языком.

— Черт возьми! — сказал он. — Кажется, ты знаешь в этом толк. Скажите-ка мне, где вы взяли это вино, господин виночерпий?

— Но… — отвечал крайне испуганный Двойная Глотка, — в третьей бочке слева.

— А! Бордо-лаффит. Ты любишь бордо-лаффит?.. Я спрашиваю, любишь ли ты бордо-лаффит? Ответь же, наконец!

— Конечно, — ответил Двойная Глотка. — Конечно, капитан… Только…

— Только оно не переносит воды, не так ли? Что ж, пей его неразбавленным, сынок.

Он взял флягу из рук Двойной Глотки, налил второй стакан вина и протянул его юнге. Двойная Глотка взял стакан, еще мгновение поколебался, затем, приняв отчаянное решение, произнес:

— За ваше здоровье, капитан!

И он выпил полный стакан, не сводя глаз с того, кто налил его; действие бодрящего средства было мгновенным: Двойная Глотка немного успокоился.

— Ну вот, — сказал капитан, от внимания которого не ускользнуло улучшение, происшедшее в физическом и моральном состоянии Двойной Глотки. — Теперь, когда мне известна твоя склонность к треске под соусом метрдотель и предпочтение, отдаваемое бордо-лаффиту, поговорим немного о наших делишках. Что произошло с тех пор, как я покинул судно?

— Да вот, капитан, они назначили Поликара на ваше место.

— Смотри-ка!

— Потом они решили плыть в Филадельфию, вместо того чтобы вернуться прямо в Марсель, и продать там половину груза.

— Я об этом догадывался.

— Так что они его продали и вот уже три дня проедают все, что не могут пропить, и пропивают все, что не могут проесть.

— Да, да, — подтвердил капитан, — я видел их за работой.

— Это все, капитан.

— Черт возьми! Мне кажется, этого вполне достаточно. И когда они должны отплыть?

— Завтра.

— Завтра? Ух ты, вовремя же я вернулся! Послушай, Двойная Глотка, друг мой, ты любишь добрую похлебку?

— Да, капитан.

— Вкусное мясо?

— Тоже.

— Хорошую птицу?

— По-прежнему.

— А добрый бордо-лаффит?

— До смерти!

— Так вот, Двойная Глотка, друг мой, я назначаю тебя старшим коком «Роксоланы» с твердым жалованьем сто экю в год и двадцатой частью добычи.

— Правда? — переспросил Двойная Глотка. — Ей-Богу, в самом деле?

— Честное слово.

— Договорились, я согласен; и что я должен за это сделать?

— Ты должен молчать.

— Это легко.

— Никому не говорить, что я не умер.

— Хорошо!

— И, в случае если они завтра не выйдут в море, принести мне туда, где я спрячусь, немного этой славной трески и этого превосходного лаффита.

— Чудесно! А где вы спрячетесь, капитан?

— В констапельской, чтобы я мог всех вас взорвать, если дела пойдут не по-моему.

— Хорошо, капитан, постараюсь не слишком вызывать ваше недовольство.

— Значит, решено?

— Да, капитан.

— И ты станешь приносить мне два раза в день бордо и треску?

— Да, капитан.

— Тогда до свидания.

— До свидания, капитан! Доброй ночи, капитан! Спите спокойно, капитан!

Эти пожелания были излишними: наш достойный моряк, несмотря на свою выносливость, с ног валился от усталости, так что он едва успел войти в констапельскую и закрыть дверь изнутри, едва успел устроить себе нечто вроде постели между двумя бочками и подкатить под голову бочонок вместо подушки, как заснул глубоким сном, словно и не был вынужден на короткое время покинуть свое судно при известных нам обстоятельствах; капитан проспал двенадцать часов крепким и беспробудным сном.

Проснувшись, он по движению «Роксоланы» почувствовал, что она идет; действительно, пока он спал, судно снялось с якоря и спускалось к морю, не подозревая об увеличении команды на борту. Среди шума и беспорядка, какие всегда сопровождают отплытие, капитан расслышал, как кто-то скребется в дверь его тайного убежища: это Двойная Глотка принес ему его рацион.

— Ну, что ж, сынок, — сказал капитан, — стало быть, мы отправились в путь?

— Как видите, двигаемся.

— И куда мы идем?

— В Нант.

— И где мы находимся?

— На высоте острова Риди.

— Хорошо! Они все на борту?

— Да, все.

— Больше никого не завербовали?

— Только медведя.

— Хорошо! Когда выйдем в море?

— Сегодня вечером: нам помогают бриз и течение, а у Бомбей-Хука нас подхватит отлив.

— Хорошо! Который теперь час?

— Десять.

— Я очень доволен твоей сообразительностью и аккуратностью и увеличиваю твое жалованье на сто ливров.

— Спасибо, капитан.

— Теперь убирайся поживее, а в шесть часов принеси мне обед.

Двойная Глотка знáком показал, что он точно все исполнит, и ушел очарованный поведением капитана. Через десять минут, едва покончив с завтраком, капитан услышал вопли Двойной Глотки и по их регулярности тотчас догадался, что они вызваны ударами линька. Капитан насчитал двадцать пять ударов, испытав при этом легкое беспокойство, поскольку предчувствовал, что наказание, которому подвергнут его поставщик, как-то связано с ним самим. Однако крики прекратились, ничто не указывало на какие-либо происшествия на борту; «Роксолана» продолжала идти прежним ходом, и его беспокойство вскоре улеглось. Часом позже бортовая качка показала ему, что судно должно быть на траверзе Бомбей-Хука: течение сменилось отливом. Так прошел весь день. Около семи часов вечера в дверь констапельской снова поскреблись, капитан Памфил открыл, и снова к нему вошел Двойная Глотка.

— Ну, что нового на борту, сынок? — спросил капитан.

— Ничего, капитан.

— Мне кажется, я слышал, как ты распевал знакомый мне мотив.

— А, сегодня утром?

— Ну да.

— Они мне дали двадцать пять ударов линьком.

— А за что? Расскажи мне об этом.

— За что? Потому что они видели, как я входил в констапельскую, и спросили, что мне там было нужно.

— Какие они любопытные! И что ты ответил этим нескромным людям?

— А! Что я хотел украсть пороху, чтобы делать ракеты.

— И за это они всыпали тебе двадцать пять ударов линьком?

— Да что там, это пустяки: дует ветер, все уже засохло.

— Еще сто ливров в год за удары линьком.

— Спасибо, капитан.

— А теперь сделай себе небольшое внутреннее и наружное растирание ромом и иди спать. Мне не надо рассказывать тебе, где найти ром?

— Нет, капитан.

— Доброй ночи, мой милый.

— Спокойной ночи, капитан.

— Кстати, где мы сейчас?

— Проходим между мысом Мей и мысом Хенлопен.

— Так-так! — пробормотал капитан. — Через три часа мы выйдем в море.

И Двойная Глотка закрыл дверь, оставив капитана пребывать в этой надежде.

Еще четыре часа прошли, не внеся изменений во взаимное положение различных особей, составлявших команду «Роксоланы», только последние часы для капитана Памфила тянулись медленнее и были заполнены тревогами. Он со все возрастающим вниманием прислушивался к разнообразным звукам, сообщавшим ему о том, что происходило вокруг него и над его головой; он слышал, как матросы укладывались в койки, он видел сквозь щели в двери, как гасли огни; мало-помалу все стихло, затем раздался храп, и капитан Панфил, убедившись, что может решиться покинуть свое убежище, приоткрыл дверь констапельской и высунул голову в твиндек: там было спокойно, как в дортуаре у монахинь.

Капитан Памфил поднялся по шести ступенькам, ведущим в каюту, и на цыпочках подошел к двери; найдя ее приоткрытой, он на минутку остановился, чтобы перевести дух, затем заглянул внутрь. Каюта была освещена лишь бледным светом луны, проникавшим в кормовое окно; он падал на человека, который присел на корточки у этого окна и так внимательно рассматривал какой-то предмет, приковавший, казалось, все его внимание, что он и не услышал, как капитан Памфил открыл дверь и потом запер ее за собой на задвижку. Эта озабоченность того, с кем имел дело капитан (в нем, хотя тот обращен был к нему спиной, он узнал Поликара), казалось, изменила намерения капитана: он снова заткнул за пояс наполовину вытащенный пистолет, медленно и бесшумно приблизился к Поликару, останавливаясь после каждого шага, затаив дыхание, чтобы не отвлечь его, и наконец оказался достаточно близко к нему; наученный маневром, жертвой которого сделался сам в подобных обстоятельствах, он схватил Поликара одной рукой за воротник, другой — за штаны, произвел то же резкое движение, действие которого прежде ощутил на себе самом, и, не дав ему времени оказать хотя бы малейшее сопротивление или издать хотя бы один крик, отправил его поближе познакомиться с предметом, приковавшим к себе его внимание.

Убедившись в том, что свершившееся событие нимало не потревожило сон команды и «Роксолана» продолжает делать свои десять узлов, капитан спокойно улегся в свою койку, которую еще больше оценил после того, как временно был лишен обладания ею, и вскоре заснул сном праведника.

А то, что так пристально рассматривал Поликар, было голодной акулой, следовавшей за судном в надежде, что оттуда что-нибудь упадет.

На следующий день капитан Памфил встал с рассветом, зажег свою носогрейку и поднялся на палубу. Вахтенный матрос, которому утренний холод не давал стоять на месте, замер, увидев, как над трапом последовательно показались голова, плечи, грудь и ноги капитана, и подумав, что все это ему снится. Этим матросом был тот самый Жорж, чью одежду капитан Памфил две недели тому назад приказал выколотить рукояткой пики.

Капитан прошел мимо него, притворившись, будто не замечает его удивления, и уселся, по своему обыкновению, на юте. Он просидел так около получаса, когда другой матрос поднялся сменить вахтенного; но, едва выбравшись из люка, тот в свою очередь застыл при виде капитана, словно этот отважный моряк, подобно Персею, владел головой Медузы.

— Ну, — после непродолжительного молчания произнес капитан Памфил. — Что же ты делаешь, Батист? Ты не сменяешь этого славного малого, Жоржа, — он совсем закоченел, простояв на вахте целых три часа. Что это означает? Ну, пошевеливайся!

Машинально подчинившись, матрос заступил на место товарища.

— В добрый час! — продолжал капитан Памфил. — Каждый в свой черед, это справедливо. Теперь иди сюда, Жорж, дружище, возьми мою трубку, она погасла, зажги ее, и пусть все вместе принесут ее мне!

Жорж, дрожа, взял трубку, шатаясь как пьяный, спустился по трапу в твиндек и через минуту появился вновь с зажженной трубкой в руке. За ним следовала остальная часть команды, безгласная и потрясенная; не произнеся ни единого слова, матросы выстроились на верхней палубе.

Тогда капитан Памфил встал и как ни в чем не бывало принялся разгуливать от одного края судна до другого то вдоль, то поперек, и каждый раз, когда он приближался, матросы расступались перед ним, словно прикосновение к нему грозило смертью, хотя он был один и безоружен, а их было семьдесят и в их распоряжении находился весь арсенал «Роксоланы».

После четверти часа этого безмолвного смотра капитан остановился у командирского трапа, огляделся, спустился к себе в каюту и потребовал завтрак.

Двойная Глотка принес ему кусок трески под соусом метрдотель и бутылку бордо-лаффита. Он приступил к исполнению обязанностей старшего кока.

Это было единственной переменой на «Роксолане» за время ее перехода от Филадельфии до Гавра, где она пристала к берегу после тридцати семи дней счастливого плавания, имея на борту одним человеком меньше и одним медведем больше.

Впрочем, это оказалась медведица; ко времени встречи с капитаном Памфилом на берегах Делавэра она была супоросна, поэтому по прибытии в Париж, куда хозяин привез ее с целью преподнести г-ну Кювье, родила детенышей.

Капитан Памфил тотчас решил извлечь из этого события выгоду и, хотя спрос на его товар был невелик, в конце концов продал одного из своих медвежат владельцу особняка Монморанси (на балконе этого особняка наши читатели могли видеть его прогуливающимся до тех пор, пока один англичанин не купил его и не увез в Лондон); второго — Александру Декану, а тот назвал его Томом и доверил Фо, и Фо, как мы уже сказали, дал ему воспитание, благодаря которому он стал бы выдающимся медведем и мог превзойти даже великую медведицу Ледовитого океана, не случись то прискорбное событие, о чем мы уже поведали, и не погибни он во цвете лет.

Вот каким образом Том перебрался с берегов реки Святого Лаврентия на берега Сены.

XIV

О ТОМ, КАК ЖАК, НЕ СУМЕВШИЙ ПЕРЕВАРИТЬ БУЛАВКУ ОТ БАБОЧКИ, БЫЛ ПОРАЖЕН ПРОБОДЕНИЕМ БРЮШИНЫ

«Беда не приходит одна» — эта русская пословица до того справедлива, что достойна сделаться французской; всего через несколько дней после смерти Тома у Жака I появились несомненные признаки заболевания, встревожившие всю колонию, за исключением Газели, которая три четверти дня проводила укрывшись под своим панцирем и казалась вполне равнодушной ко всему, что не касалось лично ее; впрочем, как нам известно, она не принадлежала к числу близких друзей Жака.

Первым симптомом болезни была постоянная сонливость, сопровождавшаяся тяжестью в голове; через два дня совершенно пропал аппетит, уступив место жажде, которая становилась все более жгучей; на третий день испытываемые Жаком легкие колики стали такими сильными и вызвали такую непроходящую боль, что Александр Декан сел в кабриолет и отправился за доктором Тьерри. Тот сразу же признал, что болезнь серьезная, но не мог окончательно ее определить, колеблясь между заворотом кишок, параличом кишок и воспалением брюшины. На всякий случай он выпустил у Жака два тазика крови, пообещал вернуться вечером и сделать еще одно кровопускание, а в промежутке между первым и вторым предписал поставить на брюшную область тридцать пиявок; кроме того, Жаку надо было давать разжижающие лекарства и применять все сильнодействующие противовоспалительные средства, какие только существуют. Жак охотно подчинялся всему, и это означало, что ему самому понятно, насколько серьезно он болен.

Вернувшись вечером, доктор нашел, что болезнь не только не поддалась лечению, но еще усугубилась: жажда усилилась, аппетит полностью пропал, живот вздулся, язык покраснел, пульс слабый и учащенный, а запавшие глаза говорят о страданиях, испытываемых несчастным животным.

Тьерри произвел второе кровопускание, тоже в два тазика, чему Жак безропотно покорился, поскольку утром после подобной операции почувствовал временное облегчение. Доктор велел всю ночь продолжать лечение разжижающими напитками; послали за сиделкой, которая должна была давать их каждый час, и вскоре явилась крошечная старушонка, выглядевшая самкой породы Жака; увидев больного, она потребовала прибавки к обычной плате под вздорным предлогом, что привыкла ухаживать за людьми, а не за обезьянами и, раз уж она отступает от правил, следует вознаградить ее за любезность; как во всех случаях отступления от правил, дело уладили при помощи двойной платы.

Ночь прошла плохо: Жак помешал старушке спать, и старушка побила Жака; шум борьбы донесся до Александра; он встал с постели и отправился в комнату больного. Вероломное поведение старушки по отношению к нему вывело Жака из себя: он собрал все силы и, когда сиделка наклонилась над ним, чтобы ударить его, он сорвал с нее чепчик и разодрал его в клочья.

Александр явился как раз вовремя, чтобы разнять дерущихся; старушка изложила свои доводы, Жак мимикой выразил свои; Александр понял, что виновата сиделка; она попыталась защищаться, но почти полная (хотя две трети ночи уже прошли) бутылка с лекарствами повлекла за собой вынесение обвинительного приговора.

Старушке заплатили и выпроводили ее, несмотря на неурочный час, и Александр, к великой радости Жака, продолжил бдение у постели, начатое гнусной ведьмой, которую только что изгнал его хозяин. Теперь проявленная больным энергия сменилась полным упадком сил. Жак снова стал похож на умирающего. Александр подумал, что настала роковая минута, но, склонившись над Жаком, увидел, что тот в изнеможении, а не в агонии.

Около девяти часов утра Жак вздрогнул и приподнялся на своем ложе, знáками выражая радость; тотчас послышались шаги и кто-то дернул шнурок колокольчика; в ту же минуту Жак попробовал приподняться, но снова упал без сил; дверь открылась, и появился Фо. Доктор Тьерри только что известил его о болезни Жака, и он пришел навестить своего воспитанника.

Разволновавшись, Жак на время словно забыл о своих страданиях, но вскоре дух его был сломлен новыми приступами болезни; появилась ужасная тошнота, за ней полчаса спустя последовала рвота.

Тем временем пришел доктор; он застал больного лежащим на спине; его пересохший и побелевший язык был покрыт слизистым налетом. Жак дышал учащенно и прерывисто; его болезнь чудовищно прогрессировала из-за стычки между ним и старухой. Тьерри немедленно написал записку одному из своих собратьев, доктору Блази, и послал ее с учеником Декана. Был необходим консилиум: Тьерри не отвечал за жизнь больного.

Около полудня явился доктор Блази. Тьерри отвел его к Жаку, подробно рассказал о припадках и изложил свои предписания. Доктор Блази признал лечение мудрым и правильным; затем, в свою очередь осмотрев несчастного Жака, высказал свое мнение: он, как и Тьерри, считал, что у Жака паралич кишок, вызванный поглощением большого количества свинцовых белил и берлинской лазури.

Больной был до того слаб, что ученые мужи не решились произвести еще одно кровопускание и положились на помощь природы. Так протек день, заполненный ежеминутными припадками больного; вечером, когда Тьерри вернулся, ему достаточно было бросить взгляд на Жака, чтобы увидеть, как сильно развилась болезнь. Он грустно покачал головой, ничего нового прописывать не стал и посоветовал: если у больного появится какая-нибудь прихоть, можно дать ему все, что он попросит: так же поступают с приговоренными накануне того дня, когда их ведут на гильотину. Это заявление Тьерри повергло всех в уныние.

Вечером пришел Фо и объявил, что никому другому не позволит сидеть у постели больного. В соответствии с мнением доктора он набил свои карманы конфетами и миндалем — свежим и обсахаренным жареным: не в силах спасти Жака, он хотел, по крайней мере, подсластить его последние минуты.

Жак встретил его с беспредельной радостью и, увидев, как наставник устраивается на том самом месте, что и накануне, поблагодарил его за самоотверженность негромким дружеским ворчанием. Фо для начала дал ему стакан микстуры, прописанной Тьерри; Жак, явно не желая противоречить Фо, ценой невероятных усилий пытался ее проглотить, но почти сразу же вернул назад в таких жестоких содроганиях, что Фо едва удержал его на руках; однако через несколько минут сокращения желудка прекратились, и Жак, продолжавший дрожать всем телом, хотя и не обрел покоя, ненадолго впал в изнеможение.

Около двух часов ночи появились первые мозговые припадки; не зная, как успокоить Жака, Фо предложил ему свежий и обсахаренный миндаль; больной тотчас узнал эти предметы, занимавшие одну из высших ступеней в его гастрономических воспоминаниях. Неделю назад он позволил бы высечь и повесить себя за то и другое. Но болезнь — суровый воспитатель: оставив Жаку желания, она отняла у него возможности; Жак печально выбрал жареный миндаль, содержавший в себе, кроме самого миндаля, еще и сахар, и, не в состоянии глотать, засунул лакомство в дарованные природой карманы по обе стороны челюсти, так что через минуту его щеки свесились на грудь, как висели бакенбарды у Шарле, пока он их не отрезал.

Хотя Жак и не смог, к великому своему сожалению, проглотить лакомство, промежуточная манипуляция, совершенная им сейчас, доставила ему некоторое удовольствие: обволакивавший ядра сахар, пропитавшись слюной, постепенно таял, услаждая умирающего; по мере таяния сахара объем этих припасов уменьшался, и вскоре в мешках образовалось свободное место для новой порции миндаля. Жак протянул руку; Фо понял его и дал ему полную горсть конфет, среди которых больной выбрал те, что были ему больше всего по вкусу, после чего его защечные мешки вновь обрели солидную округленность. Что касается Фо, высказанное Жаком желание немного обнадежило его, поскольку, увидев, как мешки уменьшаются, он приписал жеванию то, что было вызвано явлением таяния и предвидел вследствие этого значительное улучшение в состоянии больного: только недавно он не мог даже пить, а теперь стал есть.

К несчастью, Фо заблуждался: к семи часам утра мозговые припадки сделались устрашающими; Тьерри предвидел такое, поэтому, едва войдя, он спросил не о том, как себя чувствует Жак, а о том, умер ли он уже. Получив отрицательный ответ, он, казалось, очень удивился и вошел в комнату, где уже собрались Фо, Жаден, Александр и Эжен Деканы; больной был в агонии. Тогда, поскольку врач больше ничего не мог сделать для его спасения и видел, что через два часа Жак перестанет существовать, Тьерри послал слугу к Тони Жоанно, приказав ему привезти Жака II, чтобы Жак I мог умереть на руках существа своей породы и сообщить ему свою последнюю волю и свои последние желания.

Это было душераздирающее зрелище: все любили Жака, который, если забыть о присущих его породе недостатках, был тем, кого среди холостяков называют веселым малым; и только Газель, словно желая нанести оскорбление умирающему, перешла из мастерской в спальню, притащив с собой морковку и принялась есть ее под столом с невозмутимостью, обличавшей превосходный желудок и очень жестокое сердце; Жак несколько раз косо посматривал на нее с выражением, может быть недостойным христианина, но вполне простительным для обезьяны. Тем временем вернулся слуга: он принес Жака II.

Жак II был совершенно не предупрежден о том, какое зрелище его ожидает, так что вначале он испугался. Этот смертный одр, на котором был распростерт один из его ближних, эти животные другой породы, окружавшие умирающего, в которых он узнал людей, — иными словами, род, подвергавший постоянным гонениям его собственный, — все это произвело на него такое впечатление, что он задрожал всем телом.

Но тотчас же к нему направился Фо с засахаренным орешком в руке; Жак II взял у него лакомство, повертел, изучая, нет ли здесь подвоха, нехотя попробовал, затем, убежденный свидетельством собственных чувств, что ему не хотят причинить зла, понемногу оправился от страха.

Тогда слуга посадил его рядом с ложем соплеменника, и Жак I, сделав последнее усилие, повернул к нему лицо, уже отмеченное печатью смерти. Жак II понял — или нам показалось, что понял, — миссию, которую он призван был выполнить; он приблизился к умирающему, ставшему неузнаваемым из-за оттопырившихся защечных мешков, затем, взяв его лапку, стал ласково жалеть больного и как будто предлагал поверить ему свои последние мысли. Больной сделал видимое усилие, собирая все силы, и сумел сесть на постели; затем, пробормотав на ухо другу несколько слов на родном языке, он указал ему на по-прежнему невозмутимую Газель жестом, подобным тому, каким в прекрасной драме Альфреда де Виньи жена маршала д’Анкра в минуту смерти указывает своему сыну на Альбера де Люина, убийцу его отца. Жак II кивнул в знак того, что понял его, и Жак I снова упал и остался недвижим.

Через десять минут он поднес обе руки к голове, снова оглядел тех, кто его окружал, словно желая навек проститься с ними, последним усилием приподнялся, вскрикнул и откинулся в объятия Жака II.

Жак I был мертв.

Присутствующие на время впали в глубокое оцепенение; казалось, и Жак II разделял его. Остановившимся взглядом он смотрел на только что скончавшегося друга, сам неподвижный, словно труп; затем, когда после пятиминутного осмотра он вполне убедился, что в теле, находившемся перед его глазами, не осталось и искры жизни, он поднес обе руки к лицу покойника, открыл его рот, потянув за челюсти в противоположных направлениях, запустил руку в защечные мешки, извлек оттуда миндаль и сунул его себе за щеки; то, что мы принимали за дружескую преданность, оказалось не чем иным, как алчностью наследника!..

Фо вырвал труп Жака I из рук его недостойного душеприказчика и передал его Тьерри и Жадену: первый из них требовал тело от имени науки, второй — от имени искусства: Тьерри хотел произвести вскрытие и узнать, от какой болезни умер Жак; Жаден хотел снять слепок с его головы, чтобы сохранить его облик и пополнить собрание знаменитых масок. Право первенства было предоставлено Жадену, чтобы он успел произвести свою операцию, прежде чем смерть изменит черты лица; было условлено после этого передать труп Тьерри, чтобы произвести вскрытие.

Поскольку снятие слепка оставляло Тьерри целый час, он воспользовался этим и отправился к Блази, вместе с которым ему надо было явиться к Фонтену[19] — тело будет перенесено к нему, а затем передано в распоряжение двух врачей.

После этого Жаден, Фо, Александр и Эжен Деканы немедленно сели в фиакр, увозя с собой Жака I и оставив Жака II и Газель полными хозяевами дома.

Операция, выполненная с величайшей тщательностью, совершенно удалась, и слепок был снят с точностью, которая дала друзьям Жака утешение сохранить хотя бы его подобие[20]. Едва они успели исполнить эту печальную и последнюю обязанность, как вошли оба врача: искусство сделало свое дело, и наука желала приступить к своему. Один Жаден нашел в себе мужество присутствовать при второй процедуре; Фо и братья Деканы удалились, будучи не в состоянии присутствовать при этом печальном зрелище.

Произведя вскрытие, обнаружили сильно воспаленную брюшину, кое-где покрытую небольшими белыми пятнами, затем излияние кровянисто-серозной жидкости: все это было следствием, но отнюдь не причиной. Поэтому два доктора продолжили свои исследования и наконец где-то примерно в середине тонкой кишки нашли легкое изъязвление: из него торчало острие булавки, головка которой оставалась скрытой в кишке; тогда они вспомнили о роковом случае с бабочкой и все разъяснилось. Значит, смерть была неизбежна, и два доктора обрели утешение, увидев, что болезнь Жака, в причине которой они слегка ошиблись, была неизлечима и что все средства врачебного искусства бессильны были спасти его от недуга, вызванного чревоугодием.

Что касается Фо, Александра и Эжена Деканов, то они в глубокой печали поднимались по лестнице дома № 109 и дошли до второго этажа, когда ощутили необычный запах жареного; по мере того как они поднимались, запах усиливался; оказавшись на площадке перед своей квартирой, они обнаружили, что запах исходил оттуда. Они поспешили открыть дверь, поскольку, не оставив в доме кухарки, не могли понять этих кулинарных приготовлений. Запах шел из мастерской.

Ворвавшись в мастерскую, они услышали, как в печке что-то жарится и увидели валивший оттуда дым. Александр распахнул дверцу и нашел Газель, перевернутую на спину на раскаленном докрасна железном листе: она варилась на пару в своем панцире.

Жак II свершил месть, завещанную Жаком I.

Принимая во внимание побудительные мотивы поступка Жака II, его простили и отослали к хозяину.

XV

КАК ТОНИ ЖОАННО, НЕ ИМЕЯ ДОСТАТОЧНО ДРОВ НА ЗИМУ, ОБЗАВЕЛСЯ КОШКОЙ И КАК, КОГДА ЭТА КОШКА УМЕРЛА, ЖАК II ОТМОРОЗИЛ СЕБЕ ХВОСТ

Спустя некоторое время после описанных нами событий внезапно наступила зима, и каждый стал устраиваться в соответствии со своим достатком или своей предусмотрительностью так, чтобы провести эту пору как можно уютнее. Однако Матьё Ленсберг обещал в этом году не слишком суровую зиму, и многие плохо заполнили свой дровяной сарай; в их числе оказался и Тони Жоанно — оттого ли, что поверил в предсказания Матьё Ленсберга, или же совершенно по другой причине (углубляться в нее нам не позволяет скромность). В результате этой оплошности остроумный иллюстратор «Короля Богемии и его семи замков», отправившись 15 января за поленом, чтобы положить его в печку, заметил, что если он будет по-прежнему топить одновременно в своей мастерской и в спальне, топлива ему хватит не больше чем на две недели.

К тому же уже неделю как по каналу катались на коньках, на реке появился лед, как во времена Юлиана Отступника, и г-н Араго, не соглашаясь с каноником от святого Варфоломея, объявил с высот Обсерватории, что холод, уже достигший 15 градусов, будет усиливаться до 23; это всего на шесть градусов меньше мороза, какой был во время отступления из Москвы. И, поскольку прошлое служит примером будущему, все начали думать, что прав г-н Араго и что Матьё Ленсберг один раз мог случайно ошибиться.

Тони вышел из дровяного сарая, поглощенный только что обретенной им печальной уверенностью: он должен выбирать, когда ему мерзнуть — днем или ночью. Однако, глубоко поразмыслив, прописывая при этом до мелочей картину «Адмирал Колиньи, повешенный на Монфоконе», он, как ему показалось, нашел способ все уладить — перенести свою постель из спальни в мастерскую. Ну а Жака II вполне устроит сложенная вчетверо медвежья шкура. В тот же вечер совершились два переезда, и Тони заснул, убаюканный приятным теплом и поздравляя себя с тем, что Небо наделило его столь богатым и изобретательным воображением.

Проснувшись на следующее утро, Тони некоторое время не мог понять, где он находится, затем узнал свою мастерскую и взгляд его, направляемый отцовской заботой художника о своем творении, обратился к мольберту; Жак II сидел на спинке стула, как раз на высоте картины и в пределах ее досягаемости. Сначала Тони показалось, что умное животное, постоянно созерцая живопись, решительно сделалось знатоком ее и что оно, рассматривая картину вблизи, восхищается тонкостью выполнения. Но вскоре Тони заметил, что впал в глубочайшее заблуждение: Жак II обожал свинцовые белила; когда картина, изображавшая Колиньи, была почти закончена и Тони прописал все светлые места этой краской, Жак слизал ее везде, где только смог.

Тони соскочил с кровати, а Жак — со своего стула, но было слишком поздно: все места, написанные белилами, были вылизаны до холста, и таким образом труп адмирала оказался съеденным; остались виселица и веревка, но повешенный исчез. Надо было повторить казнь.

Сначала Тони ужасно разгневался на Жака; затем, подумав, что, если хорошенько разобраться, он сам виноват, так как не привязал обезьяну; он принес цепь и железный крюк, прикрепил его к стене, надел на него конец цепи и, подготовившись таким образом к следующей ночи, усердно принялся за своего «Колиньи» и к пяти часам вечера почти готов был повесить его снова. Но тут он решил, что на сегодня потрудился достаточно, и отправился прогуляться на бульвар, потом пообедал в английской таверне, затем пошел в театр, где находился до половины двенадцатого.

Вернувшись в мастерскую, еще не остывшую от дневной топки, Тони с удовлетворением увидел, что в его отсутствие ничего не произошло и Жак спит на своей подушке; тогда он тоже безмятежно улегся спать и вскоре уснул сном праведника.

Около полуночи его разбудило громыханье железа: можно было подумать, что все привидения Анны Радклиф бродят по мастерской, влача за собой цепи; Тони не верил в привидения и, решив, что кто-то пришел украсть у него остаток дров, потянулся к старой украшенной насечкой и кистью алебарде, висевшей на стене среди прочих трофеев.

Его заблуждение было недолгим.

Через минуту он понял причину шума и приказал Жаку лечь. Тот повиновался, и Тони с усердием человека, хорошо работавшего целый день, возобновил временно прерванный сон. Получасом позже его разбудили приглушенные стоны.

Тони, живший на одной из отдаленных улиц, подумал, что кого-то убивают под его окнами, соскочил с постели, схватил пару пистолетов и поспешно распахнул раму. Ночь была тихой, улица — спокойной; ни один звук не нарушал безмолвия квартала, если не считать непрерывного глухого шума, витающего над Парижем и напоминающего дыхание спящего исполина. Тогда он закрыл окно и обнаружил, что стоны раздаются в самой комнате.

Поскольку в спальне не было никого, кроме него и обезьяны, и ему не на что было жаловаться, разве только на то, что его разбудили, он направился к Жаку: тот, томясь от безделия, бегал вокруг ножки стола, под которым лег спать, и, когда через пять или шесть кругов его цепь укоротилась, не обратил на это внимания и продолжал свой бег по кругу, так что в конце концов его как будто схватили за горло; поскольку он продолжал рваться вперед, не догадываясь вернуться назад, то при каждом усилии, какое предпринималось им, чтобы освободиться, все больше себя душил, чем и были вызваны услышанные Тони жалобы.

Тони охотно наказал бы Жака за глупость, оставив его в том положении, в какое тот сам себя поставил; но, приговорив его к удушению, Тони обрек бы себя на бессонную ночь, поэтому он раскрутил цепь в обратном направлении, и Жак, довольный тем, что его дыхательные пути освободились, смиренно и бесшумно улегся в постель. Тони последовал его примеру, надеясь, что его сон не будет потревожен до следующего утра, но он ошибался: привычки Жака были нарушены, день и ночь для него смешались, он выспался днем и теперь, отдохнув свои положенные восемь часов, больше не мог сомкнуть глаз. Вследствие этого через двадцать минут Тони в третий раз вылез из постели, но теперь уже он схватил не алебарду и не пистолет, а плетку.

Жак, увидев приближение хозяина, понял его намерения и спрятался под свою подушку, но было слишком поздно. Тони был беспощаден, и Жак понес наказание, добросовестно соразмеренное с его преступлением. Это заставило его притихнуть на весь остаток ночи, но теперь Тони сам не мог заснуть; обнаружив это, он мужественно встал, зажег лампу и, поскольку писать красками при ее свете было невозможно, начал одну из тех восхитительных гравюр на дереве, какие сделали его королем иллюстрации.

Легко понять, что, несмотря на денежную прибыль, которую Тони извлекал из своей бессонницы, он не мог продолжать работать в таких условиях и наутро стал серьезно обдумывать способ примирить требования своего сна и интересы своего кошелька; он был погружен в самые отвлеченные размышления, когда в его мастерскую вошла хорошенькая домашняя кошечка по имени Мишетт, которую Жак любил за то, что она исполняла все его желания, а она любила Жака за то, что он искал у нее блох.

Едва Тони вспомнил об этой нежной дружбе, как тотчас же решил извлечь из нее выгоду. Кошка с ее зимним мехом вполне могла заменить печку. Подумав об этом, он схватил кошку, и та, не догадываясь, как ею собираются распорядиться, не сделала ни малейшей попытки к бегству; затем он сунул ее в зарешеченную конуру Жака, втолкнул Жака следом и, вернувшись в мастерскую, стал через замочную скважину подглядывать за ходом дальнейших событий.

Вначале оба узника перепробовали все способы покинуть свою тюрьму, используя те из них, какие были подсказаны различающимися между собой характерами: Жак поочередно подскакивал к каждой из трех стен конуры, затем принялся трясти прутья решетки, и раз двадцать повторил те же приемы, не замечая, что они совершенно бесполезны; что касается Мишетт, то она, не трогаясь с того места, где ее оставили, огляделась, поворачивая только голову, затем подошла к решетке и, выгибая спину и подняв хвост дугой, мягко потерлась о нее сначала одним боком, потом другим; на третий раз она, не переставая мурлыкать, попыталась просунуть голову в каждый промежуток решетки; наконец, убедившись, что это невозможно, она два или три раза жалобно мяукнула и, поскольку ответа не последовало, отправилась устраиваться в уголке, свернулась в сене и вскоре казалась горностаевой муфтой, если смотреть на нее со стороны одного из концов.

Ну а Жак примерно в течение четверти часа не переставал прыгать, скакать и ворчать; затем, увидев, что все это тщетно, зарылся в сено в углу, противоположном тому, где устроилась кошка; разгоряченный своими упражнениями, он некоторое время посидел на корточках, еще не вполне успокоившись; вскоре холод пробрал его и он стал дрожать всем телом.

Именно тогда он заметил свою подругу, уютно зарывшуюся в тепло собственного меха, и эгоистический инстинкт открыл ему, какую пользу он может извлечь из вынужденного сожительства с новой соседкой; он потихоньку приблизился к Мишетт, улегся рядом с ней, просунул одну руку под нее, другой залез в верхнее отверстие природной муфты, которая образовалась из кошки, обвил свой хвост в виде спирали вокруг ее хвоста, она любезно спрятала все вместе между своими лапами, и Жак тотчас же, казалось, перестал беспокоиться о будущем.

Его уверенность передалась Тони, и тот, довольный тем, что увидел, отнял глаз от замочной скважины, позвал экономку и приказал ей, помимо морковок, орехов и картофеля для Жака, готовить каждый день густую похлебку для Мишетт.

Экономка точно исполнила предписание, и повседневный стол Мишетт и Жака был бы устроен как нельзя лучше, если бы последний сам все не испортил своим чревоугодием. В первый же день он заметил, что во время завтрака и обеда, которые подавались ему аккуратно в девять часов утра и в пять часов вечера и которые услужливость его пищеварительного тракта позволяла растянуть на целый день, приносят новое блюдо. Что касается Мишетт, то она прекрасно узнала утром свою молочную кашку, а вечером — свою мясную похлебку, и принялась есть то и другое, хотя была вполне довольна обслуживанием, с тем изысканным пренебрежением, какое всякий наблюдатель отмечает у любой кошки из хорошего дома.

Вначале, заинтересовавшись внешним видом пищи, Жак смотрел, как она ест; затем, поскольку Мишетт, как и положено хорошо воспитанной кошке, оставила часть еды на тарелке, Жак приблизился к ней после своей подруги, попробовал молочную кашку, нашел ее превосходной и доел. Во время обеда он снова проделал тот же опыт и, обнаружив, что мясная похлебка также пришлась ему по вкусу, всю ночь, продолжая горячо обнимать Мишетт, не переставал задаваться вопросом, почему же ему, постоянному сотрапезнику, дают в этом доме орехи, морковку, картофель и другие сырые овощи, набивающие оскомину, в то время как эту постороннюю угощают самой вкусной и нежной кашкой.

Результатом этого бдения явилось то, что Жак нашел поведение Тони в высшей степени несправедливым и решил восстановить естественный порядок вещей, съедая кашку и оставляя Мишетт орехи, морковь и картофель.

Поэтому на следующее утро, когда экономка подала завтрак Жаку и Мишетт, а Мишетт, мурлыча, приблизилась к своему блюдцу, Жак взял ее под мышку, головой в сторону, противоположную этому блюдцу, и держал ее в таком положении до тех пор, пока оставалась еда; доев кашку, Жак, довольный своим завтраком, отпустил Мишетт, предоставив ей в свою очередь позавтракать овощами. Мишетт обнюхала поочередно орехи, морковки и картофелины, затем, недовольная результатами исследования, уныло мяукая, подошла к Жаку и улеглась рядом с ним. Жак, наполнив желудок, немедленно позаботился о том, чтобы распространить приятное тепло, ощущаемое им в брюшной области, на лапы и хвост: его конечности были гораздо более чувствительны к холоду, чем прочие части тела.

За обедом Жак повторил свою проделку; но на этот раз он еще больше поздравил себя с переменой диеты: мясная похлебка показалась ему настолько же превосходящей по вкусу молочную кашку, насколько сама кашка отличалась от моркови, орехов и картошки. Благодаря этой более приятной пище и кошачьему меху Жак провел превосходную ночь, не обращая ни малейшего внимания на жалобы бедняжки Мишетт, которая легла спать на пустой желудок и, изголодавшись, горестно мяукала до самого утра, в то время как Жак храпел, словно боров, и видел золотые сны; так продолжалось в течение трех дней, к большому удовольствию Жака и в большой ущерб Мишетт.

Наконец, на четвертый день, когда принесли обед, у Мишетт не было сил даже на то, чтобы пошевелиться; она осталась лежать в своем углу, и Жак, чьи движения стали свободнее с тех пор, как ему не надо было сдерживать Мишетт, пообедал еще лучше, чем прежде; закончив свой обед, он привычно улегся рядом с кошкой и, чувствуя, что она холоднее обычного, теснее обвил ее своими лапками и хвостом, угрюмо ворча на свой остывающий обогреватель.

К утру Мишетт была мертва, а Жак отморозил хвост.[21]

В этот день Тони, обеспокоенный усилившимся за ночь холодом, проснувшись, отправился навестить своих пленников. Он нашел Жака, ставшего жертвой собственного эгоизма, прикованным к трупу. Взяв мертвую и живого, почти равно холодных и неподвижных. Тони перенес их в мастерскую. Никакое тепло не в силах было отогреть Мишетт, а Жак всего лишь окоченел, и понемногу все его тело вновь обрело способность двигаться, кроме хвоста: он был отморожен и, поскольку это произошло в то время как он обвивал хвост Мишетт, сохранил форму штопора, дотоле небывалую и невиданную среди обезьян, и придавал Жаку с этого дня самый фантастический и невероятный вид, какой только можно вообразить.

Через три дня началась оттепель, и эта оттепель явилась причиной события, о котором мы не можем умолчать, но не оттого, что оно значительно само по себе, а из-за тех гибельных последствий, какие оно повлекло за собой для хвоста Жака, и без того изрядно попорченного приключившимся с ним несчастьем, о чем мы только что рассказали.

Во время морозов Тони получил две львиные шкуры: их прислал ему из Алжира один из его друзей, в то время охотившийся в Атласских горах. Эти две свежеснятые львиные шкуры, прибыв во Францию, от холода утратили свой запах и ждали в комнате Тони, пока он в один прекрасный день отдаст их дубильщику, а затем украсит ими свою мастерскую. Итак, наступила оттепель, все оттаяло, кроме хвоста Жака, и шкуры, размягчившись, снова приобрели тот острый запах дикого зверя, по которому испуганные животные издалека узнают о появлении льва. В результате этого Жак (после случившейся с ним беды ему позволено было жить в мастерской) почуял с присущей его породе тонкостью обоняния страшный запах, мало-помалу распространившийся по комнатам, и стал выказывать явные признаки тревоги, принятой вначале его хозяином за недомогание вследствие порчи одной из наиболее существенных частей обезьяньего тела.

Эта тревога не утихала в течение двух дней; два дня Жак, постоянно озабоченный одной и той же мыслью, принюхивался к любой доносившейся до него струйке воздуха, вспрыгивал со стульев на столы, со столов — на полки, ел наспех, боязливо озираясь при этом, пил большими глотками и давясь — словом, вел самую беспокойную жизнь; в это время я случайно зашел к Тони.

Я принадлежал к числу друзей Жака и никогда не появлялся в мастерской без каких-нибудь лакомств для него, поэтому Жак, едва завидев меня, немедленно подбежал проверить, не утратил ли я хороших привычек; прежде всего меня поразил, когда я протягивал Жаку гаванскую сигару, на которые он был весьма падок (он собирался не выкурить ее наподобие наших щёголей, но всего-навсего пожевать табак по примеру матросов с «Роксоланы»), — так вот, прежде всего меня поразил этот фантастический хвост, какого я раньше у него не видел, затем меня удивила нервная дрожь, лихорадочное возбуждение, чего я тоже никогда у него не замечал. Тони объяснил мне первый из этих феноменов, но, сам пребывая в неведении насчет второго, намеревался послать за доктором Тьерри и посоветоваться с ним.

Утвердив его в этом благом намерении, я собирался уйти; проходя через спальню, я ощутил ударивший мне в ноздри запах дикого зверя. В ответ на мой вопрос о его происхождении Тони показал мне шкуры двух львов. Этого жеста было достаточно, чтобы все для меня разъяснилось: несомненно, Жак мучился из-за этих шкур. Тони, не желая этому верить, продолжал считать, что Жак серьезно болен; тогда я предложил ему проделать опыт, который должен ясно показать, что если Жак и занемог, то от страха. Этот несложный и легко осуществимый опыт заключался всего лишь в том, чтобы позвать двух учеников Тони (воспользовавшись нашим отсутствием, они играли в шарики), набросить каждому из них на плечи львиную шкуру и заставить их войти в мастерскую на четвереньках, одетых Гераклами Немейскими.

Уже с той минуты как открыли дверь спальни и запах львов стал доходить до Жака непосредственно, а потому усилился, его беспокойство ощутимо возросло: он бросился на стремянку и, поднявшись до последней ступеньки, повернул голову в нашу сторону, втягивая воздух и испуганно повизгивая — этим он показывал, что чувствует приближение опасности и догадывается, откуда она надвигается.

Действительно, через минуту один из учеников, укрывшись шкурой и встав на четвереньки, направился в мастерскую, а его товарищ немедленно за ним последовал; возбуждение Жака дошло до предела. Наконец он увидел показавшуюся в дверях голову первого льва, и это возбуждение сменилось страхом, безумным, безрассудным, безнадежным ужасом, как у птицы, бьющейся под взглядом змеи. (Такой страх доводит до физического изнеможения, парализует умственные способности; этот ужас вызывает головокружение, заставляет небо вращаться перед глазами устрашенного и землю — качаться под его ногами, и, когда все силы разом покинут его, он падает, задыхаясь, словно во сне, не издав ни единого крика, — вот какое действие оказывает один только вид львов.)

Подмастерья сделали шаг в сторону Жака — и Жак свалился со своей стремянки.

Мы подбежали к нему: он лишился чувств; мы подняли его: у него больше не было хвоста! От мороза он стал хрупким как стекло и разбился во время падения.

Мы не хотели, чтобы шутка зашла так далеко, забросили львиные шкуры на чердак, и через пять минут подмастерья вернулись в своем естественном обличье. А Жак мгновение спустя грустно открыл глаза, тихонько постанывая; узнав Тони, он бросился к нему на шею и спрятал голову у него на груди.

Тем временем я приготовил стакан бордо, который должен был вернуть Жаку утраченное мужество; но у Жака душа не лежала ни к питью, ни к еде: при малейшем шуме он содрогался всем телом; однако постепенно, продолжая принюхиваться, он заметил, что опасность отступила.

В эту минуту дверь отворилась — и Жак одним прыжком оказался на стремянке; но вместо чудовищ, появления которых в этой двери он ожидал, Жак увидел кухарку, давнюю свою подругу; вид ее прибавил ему немного уверенности. Воспользовавшись этим, я поставил у него перед носом блюдце, наполненное вином. Жак недоверчиво посмотрел на него, перевел взгляд на меня, желая убедиться, что действительно друг предлагает ему бодрящий напиток, вяло обмакнул язык в бордо и снова втянул его в рот, чтобы доставить мне удовольствие; но, ощутив достойное его внимания благоухание неведомого напитка, этот чуткий дегустатор снова отведал его — уже добровольно; после третьего или четвертого глотка глаза его загорелись, он тихонько заворчал от удовольствия, сообщая, что настроение его улучшилось; наконец, когда блюдце опустело, он встал на задние лапы, огляделся кругом, отыскивая бутылку, заметил ее на столе, бросился к ней с легкостью, доказывавшей, что его мускулы стали обретать прежнюю упругость, и, встав напротив бутылки, схватил ее, как кларнетист берет свой инструмент, и просунул язык в ее горлышко. К несчастью, языку недоставало нескольких дюймов длины и он не мог оказать Жаку ту услугу, какой тот от него добивался; тогда Тони, сжалившись над Жаком, налил ему второе блюдце вина.

На этот раз Жак не заставил себя упрашивать: напротив, он так поспешно потянулся к вину, что с первого раза втянул через нос столько же, сколько через рот, и вынужден был остановиться и прочихаться. Но этот перерыв промелькнул со скоростью мысли. Жак немедленно вновь приступил к делу, и через минуту блюдце было чистым, словно его вытерли салфеткой; в результате Жак заметно опьянел, последние следы страха у него исчезли, сменившись лихим и самодовольным выражением; потом он снова взглянул на бутылку, которую Тони переставил на другое место, хотел пройти к ней несколько шагов, выпрямившись, но почти сразу же, почувствовав, что для него безопаснее будет удвоить число точек опоры, снова опустился на четвереньки и с упорством начинающего пьянеть двинулся к намеченной им для себя цели; он преодолел уже примерно две трети расстояния, отделявшего исходную точку от бутылки, когда на пути ему встретился его собственный хвост.

Вид его ненадолго отвлек Жака от цели. Остановившись перед хвостом, он взглянул на него, затем пошевелил оставшимся обрубком; простояв неподвижно несколько секунд, он обошел его кругом, желая более подробно его рассмотреть; покончив с осмотром, он небрежно подобрал его, покрутил в руках, как будто этот предмет довольно слабо возбуждал его любопытство, понюхал в последний раз, нехотя попробовал и, найдя его довольно безвкусным, бросил с глубоким презрением и продолжил свой путь к бутылке.

Это было самое великолепное проявление опьянения, какое я только видел в своей жизни, и я предоставляю знатокам восхищаться им.

С тех пор Жак ни разу больше не вспомнил о своем хвосте, но дня не проходило без того, чтобы он не потребовал свою бутылку. Так что теперь этот последний из героев нашей истории не только одряхлел от старости, но и отупел от пьянства.

XVI

О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПРЕДЛОЖИЛ ПРЕМИЮ В ДВЕ ТЫСЯЧИ ФРАНКОВ И КРЕСТ ПОЧЕТНОГО ЛЕГИОНА С ЦЕЛЬЮ ВЫЯСНИТЬ, СЛЕДУЕТ ПИСАТЬ ФАМИЛИЮ ЖАННЫ Д’АРК ЧЕРЕЗ «Г» ИЛИ ЧЕРЕЗ «X»

Если только горячее сочувствие, что должна была вызвать у наших читателей кончина Жака I, не заставило их забыть о событиях, предшествующих тем, о которых мы только что поведали, они, несомненно, вспомнят: возвращаясь из своего одиннадцатого по счету путешествия в Индию после того, как капитан Памфил взял на борт груз чая, пряностей и индиго в ущерб капитану Као-Киу-Коану и купил на острове Родригес попугая, этот достойный уважения моряк, о ком мы ведем свой правдивый рассказ, останавливался последовательно в заливе Альгоа и в устье реки Оранжевой.

Наши читатели должны помнить еще о том, что на каждом из этих двух берегов он заключил сделку: сначала с вождем гонакасов по имени Утаваро, затем с вождем намакасов по имени Утавари, — всего на четыре тысячи слоновых бивней. Именно для того (о чем мы уже упоминали), чтобы дать своим уважаемым поставщикам время привести себя в состояние исполнить взятые ими на себя обязательства, капитан и предпринял знаменитую спекуляцию, связанную с ловлей трески, во время которой с ним приключились такие ужасные неприятности; и все же капитан вышел из этих испытаний с честью благодаря собственной храбрости и присутствию духа, а также преданности Двойной Глотки, получившего по этому случаю, как вы помните, высокое звание старшего кока торгового брига «Роксолана».

Так вот, первой заботой капитана Памфила, после того как он выгодно сбыл в Гавре свою треску, а в Париже — своих медвежат, было начать приготовления к тринадцатому путешествию, обещавшему принести ему не менее верную удачу, чем двенадцать предыдущих. Вследствие этого, полагаясь на прошедшие события (счастливый исход их он мог оценить сам), капитан сел в карету на улице Гренель-Сент-Оноре, приехал в Орлеан, остановился в гостинице «Торговая», где на обычные вопросы хозяина ответил, что он член Института, отделения исторических наук, и прибыл в главный город департамента Луаре с целью произвести изыскания об истинном правописании фамилии Жанны д’Арк, которую одни пишут через «г», другие — через «х», не считая тех, кто, подобно ему самому, пишет эту фамилию через «к».

В то время, когда все великие умы обратились к историческим исследованиям, подобный предлог должен был показаться жителям Орлеана вполне правдоподобным; спорный вопрос в самом деле был достаточно важным для того, чтобы Академия надписей и изящной словесности всерьез занялась его исследованием и направила одного из наиболее выдающихся своих членов для изучения этой проблемы; вследствие этого знаменитый путешественник в самый день своего прибытия был представлен хозяином гостиницы члену муниципального совета, который на следующий день представил его помощнику мэра, тот еще через день представил его самому мэру, а последний в свою очередь на той же неделе представил его префекту; префект, польщенный честью, оказанной в его лице всему городу, пригласил капитана на обед, чтобы тот мог быстро и уверенно разрешить этот великий вопрос при помощи последнего потомка Бертрана де Пелонжа, который, как известно каждому, сопровождал Жанну д’Арк из Домреми в Шинон, а из Шинона — в Орлеан, где он и женился; род его продолжился до наших дней и теперь сияет во всем своем великолепии в лице Иньяса Николá Пелонжа — оптового торговца спиртным, обосновавшегося на площади Мартруа, старшего сержанта национальной гвардии и члена-корреспондента академий в Каркасоне и Кемпер-Корантене; что касается упразднения частицы «де», подобно Кассию и Бруту блистающей своим отсутствием, г-н де Пелонж-отец принес ее в жертву народному делу в ту знаменитую ночь, когда г-н де Монморанси сжег свои дворянские грамоты, а г-н де Лафайет отказался от титула маркиза.

Достойному капитану выпала удача, на какую он и не рассчитывал; легко догадаться, что гражданин Иньяс Николá Пелонж, старший сержант национальной гвардии и оптовый торговец спиртным, был высоко им оценен не за славу, доставшуюся ему от предков, но приобретенную им лично: гражданин Иньяс Николá Пелонж был известен крупными поставками уксуса и водки не только в пределах Франции, но и за границей. Мы знаем, какую нужду испытывал капитан Памфил в большой партии спиртного, поскольку он был связан обязательствами с Утавари и Утаваро доставить одному полторы тысячи, другому — три тысячи бутылок в обмен на равное количество слоновых бивней, поэтому он с благодарностью принял приглашение господина префекта.

Обед был поистине академическим. Сотрапезники, знавшие, с каким человеком они имеют дело, явились, вооружившись всеми сокровищами местной эрудиции, и каждый обладал таким множеством неопровержимых доказательств в поддержку собственного мнения, что, когда подали десерт, сторонники Вильгельма Жестокого и сторонники Пьера де Фенена чуть было не начали швырять друг в друга казенными тарелками, если бы капитан Памфил не примирил все эти взгляды, предложив каждой из сторон направить диссертацию в Институт и пообещав Монтионовскую премию в две тысячи франков и крест Почетного легиона во время раздачи премий 27, 28 и 29 июля тому, чье мнение возьмет верх.

Это предложение было принято с восторгом, и префект, поднявшись, предложил тост в честь уважаемой корпорации, оказавшей городу Орлеану такую любезность — прислать одного из самых выдающихся своих членов, чтобы, обратившись к местным первоисточникам, почерпнуть в них один из лучей того света, которым озаряет мир парижское солнце.

Капитан Памфил встал и, со слезами на глазах, голосом, выдававшим его волнение, ответил от имени корпорации, к которой принадлежал, что, если Париж — солнце науки, то Орлеан, благодаря сведениям, только что полученным им, а он незамедлительно передаст эти сведения своим прославленным коллегам, — Орлеан не преминет вскоре быть провозглашенным ее луной. Сотрапезники хором заверили его, что в этом и состоит предел их мечтаний и, едва их чаяния осуществятся, департамент Луаре будет самым выдающимся из всех восьмидесяти шести департаментов; после этого префект, положа руку на сердце, сообщил гостям, что он ко всем питает нежные чувства, и пригласил их перейти в гостиную и выпить кофе.

Именно этой минуты ждал каждый, чтобы обольстить капитана Памфила; никто не пренебрегал влиянием, которое столь выдающийся ученый, во время обеда проявивший такую обширную эрудицию, должен был иметь на решения своих коллег; впрочем, он ловко намекнул, что, вероятно, будет назначен докладчиком в комиссии и на этом основании голос его будет иметь большой вес. Поэтому его сосед справа, не дав ему продолжить путь к двери гостиной, увлек его в первый попавшийся угол столовой и поинтересовался, как ему понравился изюм. Капитан Памфил, ничего не имея против этого достойного уважения лакомства, всячески его расхвалил; в ответ сосед справа взял капитана за руку, пожал ее в знак единомыслия и спросил у него адрес. Достойный ученый ответил, что его научное местожительство в Институте, но действительное местопребывание — в Гавре, куда он перенес свою резиденцию с целью иметь возможность более непосредственно наблюдать за приливами и отливами, и что в этот порт ему можно направлять всевозможные послания на адрес его брата Памфила, капитана торгового брига «Роксолана».

То же самое повторилось с соседом слева, улучившим минутку, когда докладчик комиссии освободился; сосед слева был весьма уважаемым кондитером, и он с не меньшим интересом, чем проявил его сосед-бакалейщик, поинтересовался, по вкусу ли капитану Памфилу конфеты и варенья. Капитан ответил, что Академия являет собой весьма охочую до лакомств корпорацию, и в доказательство своего утверждения соблаговолил поведать следующее: почтенная ассамблея собирается каждый четверг под явным предлогом обсуждения вопросов науки или литературы, но на самом деле эти заседания при закрытых дверях не имеют другой цели, кроме того, чтобы, поедая сухое варенье из роз и попивая винцо из красной смородины, убедиться в том, какие успехи делает искусство Миллело и Танрадов; впрочем, с некоторых пор Академия заметила злоупотребление централизацией в отношении кондитерского дела; при этом овернский мармелад и миндальные пирожные из Марселя были признаны заслуживающими академического поощрения; лично он был счастлив убедиться на собственном опыте, что варенье из Орлеана, о котором он до сего дня ничего не слышал, ни в чем не уступает вареньям из Бара и из Шалона; он не преминет поделиться этим открытием с Академией на одном из ближайших ее заседаний. Сосед слева пожал руку капитану Памфилу и поинтересовался его адресом, и капитан Памфил, дав ему тот же ответ, что и соседу справа, обрел, наконец, свободу и смог войти в гостиную, где его ждал префект, чтобы выпить кофе.

Хотя капитан был достойным ценителем аравийского боба, а тот, чей жидкий пламень он вкушал, прибыл, как ему показалось, прямо из Мокки, все похвалы он приберег для сопровождавшего кофе стаканчика водки, которую он сравнил с лучшим коньяком, какой ему когда-либо доводилось пробовать.

В ответ на похвальное слово потомок Бертрана де Пелонжа отвесил поклон: он был обычным поставщиком префектуры, и пущенная капитаном Памфилом стрела лести попала в цель.

За этим последовало долгое совещание между гражданином Иньясом Николá Пелонжем и капитаном Амаблем Дезире Памфилом, во время которого торговец спиртным продемонстрировал большой практический опыт, а академик — глубокие теоретические познания. В результате беседы, в ходе коей глубокомысленно обсуждалась проблема напитков, капитан Памфил выяснил то, что хотел узнать, а именно: гражданин Иньяс Николá Пелонж собирался отправить пятьдесят бочек (в каждую из которых вмещалось пятьсот бутылок) этой самой водки в Нью-Йорк, торговому дому «Джексон и Уильямс», с которым он состоял в деловых отношениях, и этот груз, в данное время находящийся на Часовой набережной, должен быть спущен по Луаре до Нанта, где будет помещен на борт трехмачтового судна «Зефир» (капитан Мальвилен), готового к отплытию в Северную Америку; все это произойдет в срок от пятнадцати до двадцати дней.

Капитану Памфилу, если он хотел успеть вовремя, нельзя было терять ни минуты. Поэтому он в тот же вечер распрощался с городскими властями Орлеана под тем предлогом, что полученные им разъяснения делают излишним дальнейшее его пребывание в столице департамента Луаре; он еще раз пожал руку бакалейщику и кондитеру, расцеловался с торговцем спиртным и той же ночью покинул Орлеан, заставив наиболее предубежденные против Академии умы полностью изменить свое мнение об этой уважаемой корпорации.

XVII

О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ВЫСАДИВШИСЬ НА БЕРЕГУ АФРИКИ, БЫЛ ВЫНУЖДЕН ВМЕСТО ГРУЗА СЛОНОВОЙ КОСТИ, ЗА КОТОРЫМ ПРИБЫЛ, ВЗЯТЬ ПАРТИЮ ЭБЕНОВОГО ДЕРЕВА

На следующий же день по своем прибытии в Гавр капитан Памфил получил полквинтала изюма и шесть дюжин банок варенья и приказал Двойной Глотке принайтовить все это в своей личной кладовой; затем он занялся приготовлениями к отплытию — они оказались недолгими, поскольку достойный моряк почти всегда плавал с балластом и, как мы видели, обычно брал груз только в открытом море; таким образом, уже через неделю он обогнул Шербурскую косу, а через две недели шел между сорок седьмым и сорок восьмым градусами широты, как раз поперек того пути, которым трехмачтовое судно «Зефир» должно было следовать из Нанта в Нью-Йорк. Следствием этого искусного приема явилось то обстоятельство, что в одно прекрасное утро капитан Памфил, наполовину спавший, наполовину бодрствовавший и лениво размышлявший в своей подвесной койке, внезапно был вырван из этого полусна криком впередсмотрящего, объявившего о появлении паруса.

Капитан Памфил выбрался из койки, схватил подзорную трубу и, не тратя времени на то, чтобы надеть штаны, поднялся на палубу своего судна. Это немного мифологическое явление, возможно, показалось бы неподобающим на борту судна более добропорядочного, чем «Роксолана»; но, к стыду команды, надо признаться, что ни один из ее членов не обратил ни малейшего внимания на это преступление против стыдливости — настолько все привыкли к причудам капитана; что касается его самого, то он спокойно пересек палубу, забрался на коечные сетки, поднялся по нескольким выбленкам на ванты с таким хладнокровием, как будто был прилично одет, и принялся изучать оказавшийся в поле зрения корабль.

Через минуту сомнений не оставалось: это было то самое судно, какое он ожидал увидеть; немедленно был отдан приказ установить каронады на опорах и пушку восьмого калибра — на лафете; затем, убедившись, что его указания будут исполнены с обычной расторопностью, капитан Памфил велел рулевому держаться прежнего курса и спустился в свою каюту переодеться, чтобы предстать перед своим собратом, капитаном Мальвиленом, в более благопристойном виде.

Когда капитан вновь поднялся на палубу, суда находились примерно в одном льё друг от друга; в том из них, что приближалось, по умеренному и важному движению можно было узнать торговое судно, которое под всеми парусами и при хорошем ветре скромно делает свои пять или шесть узлов; из этого следовало, что, если «Зефир» и попытается уйти, резвая кокетка «Роксолана» через два часа его нагонит; но он и не пробовал удалиться, до того верил в мир, обещанный Священным союзом, и в истребление пиратства, извещение о смерти которого прочел в «Конституционалисте» за неделю до своего отплытия. Он по-прежнему шел вперед, доверившись соглашениям, и находился от капитана Памфила всего на половине расстояния пушечного выстрела, когда произнесенные на борту «Роксоланы» слова, долетевшие с ветром к капитану «Зефира», поразили его изумленный слух:

— Эй, на трехмачтовике! Опустите лодку на воду и пришлите нам капитана.

Последовала минутная пауза; затем слова, улетевшие с борта трехмачтовика, достигли в свой черед «Роксоланы»:

— Мы торговое судно «Зефир», капитан Мальвилен, идем с грузом водки из Нанта в Нью-Йорк.

— Пли! — сказал капитан Памфил.

Огненный луч, сопровождавшийся облаком дыма, тотчас вылетел с носа «Роксоланы»; раздался мощный взрыв, и одновременно с этим сквозь дыру в фоке невинного и безобидного трехмачтовика засветилась небесная лазурь. Решив, что стрелявшее в него судно плохо слышит или плохо понимает, трехмачтовик повторил снова и более отчетливо, чем в первый раз:

— Мы торговое судно «Зефир», капитан Мальвилен, идем с грузом водки из Нанта в Нью-Йорк.

— Эй, на трехмачтовике! Спустите лодку на воду и пришлите нам капитана, — последовал ответ «Роксоланы».

Затем, видя, что трехмачтовик медлит с исполнением приказа, а пушка восьмого калибра снова заряжена, капитан во второй раз скомандовал: «Пли!» — и ядро, срезав гребни волн, застряло в корпусе судна в восемнадцати дюймах над поверхностью воды.

— Во имя Неба, кто вы такие и чего хотите? — этот крик с «Зефира» через рупор прозвучал еще более жалобно.

— Эй, на трехмачтовике! — по-прежнему оставалась бесстрастной «Роксолана». — Спустите лодку на воду и пришлите нам капитана.

На этот раз, хорошо ли, плохо ли поняла ответ «Роксолана», была ли она в самом деле глухой или притворялась, ослушаться было нельзя: получив третье ядро ниже ватерлинии, «Зефир» потонет; несчастный капитан не стал тратить время на переговоры, но всякий мало-мальски опытный глаз увидел бы, что команда готовится спустить лодку на воду.

Через минуту шесть матросов один за другим соскользнули по снастям; капитан последовал за ними и сел на корме; лодка отделилась от трехмачтовика, как дитя расстается с матерью; гребцы навалились на весла, преодолевая расстояние, разделяющее суда, и направились к правому борту «Роксоланы»; но один из матросов сверху подал им знак перейти к левому, почетному борту. Ничего не скажешь — капитану Мальвилену оказывали все положенные ему по рангу знаки уважения.

Наш достойный моряк, знакомый с правилами хорошего тона, ждал своего собрата у трапа и прежде всего извинился перед капитаном Мальвиленом за то, каким способом пригласил его, затем поинтересовался, как поживают жена и дети гостя, а убедившись, что они пребывают в добром здравии, предложил капитану «Зефира» пройти в каюту, чтобы обсудить с ним, как выразился Памфил, одно важное дело.

Капитан Памфил всегда высказывал свои приглашения таким неотразимым способом, что никак нельзя было отказаться. Капитан Мальвилен охотно уступил желаниям коллеги, который, пропустив его вперед, несмотря на то что гость учтиво возражал против оказания ему этой чести, закрыл за ним дверь и приказал Двойной Глотке отличиться, чтобы капитан Мальвилен получил соответствующее представление о том, какой стол на «Роксолане».

Через полчаса капитан Памфил приоткрыл дверь и вручил Жоржу, стоявшему вестовым в столовой, письмо, адресованное капитаном Мальвиленом своему помощнику; это письмо содержало в себе приказ переправить на «Роксолану» двенадцать из пятидесяти бочек водки, записанных на «Зефире» как собственность фирмы Иньяса Николá Пелонжа и компании. Строго говоря, это было ровно на полторы тысячи бутылок больше, чем требовалось капитану Памфилу; но достойный моряк был человеком предусмотрительным и подумал о том, какую убыль может понести его груз за два месяца плавания. Впрочем, он мог забрать все, и капитан Мальвилен, поразмыслив о том, как умеренно хозяин «Роксоланы» воспользовался своим всемогуществом, возблагодарил Богоматерь Герандскую за то, что так дешево отделался.

Через два часа перевозка была закончена, и капитан Памфил, верный своей системе правил приличия, из любезности приказал разместить груз во время обеда, чтобы его собрат ничего из происходящего не увидел. Они перешли к вареньям и изюму, когда Двойная Глотка, превзошедший самого себя в приготовлении обеда, вошел и что-то шепнул на ухо капитану; тот с довольным видом кивнул и приказал подавать кофе. Тотчас принесли кофе вместе с бутылкой водки, в которой капитан после первого же стаканчика признал ту, что подавали у префекта Орлеана; благодаря этому он составил себе самое высокое представление о честности гражданина Иньяса Николá Пелонжа, чьи поставки строго соответствовали образцам.

После того как кофе был выпит, а двенадцать бочек водки размещены и закреплены, капитан Памфил, у которого не было больше причин задерживать собрата на «Роксолане», с той же любезностью, с какой он его встретил, проводил гостя до трапа левого борта, где того ждала лодка, и распростился с ним, но не мог не проводить его взглядом до самого «Зефира» со всем участием зарождающейся дружбы. Затем, увидев, что Мальвилен поднялся на палубу, и убедившись, что он собирается продолжить путь, капитан Памфил вновь приставил рупор ко рту, на этот раз для того, чтобы пожелать ему доброго пути.

«Зефир», как будто только и ждал этого разрешения, распустив все свои паруса, тотчас под воздействием ветра удалился к западу; «Роксолана» же тем временем взяла курс на юг. Капитан Памфил не переставал подавать дружеские знаки, на которые капитан Мальвилен отвечал, и только ночь, сменившая день, положила конец этому приятельскому обмену сигналами. На восходе следующего дня суда оказались вне поля зрения друг друга.

Через два месяца после того события, о котором мы только что поведали, капитан Памфил бросил якорь в устье реки Оранжевой и стал подниматься по реке в сопровождении двадцати хорошо вооруженных матросов, собираясь навестить Утавари.

Наблюдательный капитан Памфил с удивлением заметил перемену, происшедшую с этим краем с тех пор, как он его покинул. Вместо прекрасных рисовых и маисовых полей, спускавшихся к самой воде, вместо бесчисленных стад, с мычанием и блеянием приходивших утолить жажду на берег реки, он увидел необработанные земли и совершенно пустынные места. Он подумал было, что ошибся и принял реку Рыб за Оранжевую, но, определившись, убедился, что его счисление было верным; и в самом деле, после двадцати часов плавания показалась столица малых намакасов.

В столице малых намакасов находились лишь женщины, дети и старики, погруженные в глубочайшее уныние, ибо там произошло вот что.

Сразу после отплытия капитана Памфила Утаваро и Утавари, прельщенные: один — тремя тысячами, другой — полутора тысячами бутылок водки, которые они должны были получить в обмен на слоновую кость, каждый, со своей стороны, отправился на охоту; к несчастью, слоны жили в большом лесу, разделявшем государства малых намакасов и гонакасов; эта своего рода нейтральная территория не принадлежала ни тем ни другим, и, едва оба вождя встретились там и увидели, что пришли туда по одной причине и что успех одного неминуемо повредит другому, как искры давней ненависти, никогда не угасавшей между сыном Востока и сыном Запада, разгорелись вновь. Каждый из них собирался на охоту, следовательно, все были вооружены для битвы, и таким образом, вместо того чтобы, сообща потрудившись, собрать четыре тысячи бивней и полюбовно разделить плату за них, как предлагали несколько седоголовых стариков, они вступили в драку, и в первый же день пятнадцать гонакасов и семнадцать малых намакасов остались на поле боя.

С тех пор между племенами велась ожесточенная и неугасимая война, в которой Утаваро был убит, а Утавари — ранен; но гонакасы выбрали нового вождя, а Утавари поправился. При таком положении дел борьба возобновилась с новой силой, обе страны истощались, выставляя все новые подкрепления воинов; наконец оба народа предприняли последнее усилие, поддерживая каждый своего вождя: все юноши старше двенадцати лет и все мужчины моложе шестидесяти явились в свои войска; два народа, собрав свои силы, должны были на днях встретиться лицом к лицу, и тогда главная битва решит исход войны.

Вот почему в столице малых намакасов остались лишь женщины, дети и старики, к тому же, как мы сказали, погруженные в глубочайшее уныние; что касается слонов, они весело хлопали себя по бокам хоботами и, воспользовавшись тем, что никому до них не было дела, приближались к деревням и поедали рис и маис.

Капитан Памфил сразу понял, какую выгоду он может извлечь из своего положения: он договаривался с Утаваро, но не с его преемником, стало быть, он с этой стороны свободен от всяких обязательств и его естественный союзник — Утавари. Он посоветовал своему войску как следует осмотреть ружья и пистолеты, дабы убедиться, что оружие в полном порядке; затем, приказав каждому запастись четырьмя дюжинами патронов, попросил одного молодого и неглупого намакаса послужить ему проводником и рассчитать переход таким образом, чтобы прийти в лагерь среди ночи.

Все было исполнено как нельзя лучше, и через день, к одиннадцати часам вечера, капитан Памфил вошел в шатер Утавари как раз в ту минуту, когда вождь, решив на следующий день дать бой, держал совет со старейшинами и мудрецами своего народа.

Утавари узнал капитана Памфила с точностью и живостью памяти, свойственной дикарям, поэтому, едва увидев капитана, он встал и пошел ему навстречу, приложив одну руку к сердцу, а другую к губам, чтобы объяснить: его мысль и его слово едины в том, что он скажет. То, что он собирался произнести и произнес на дурном голландском, заключалось в следующем: он нарушил обязательство перед капитаном Памфилом, не смог выполнить условий договора, и теперь его солгавший язык и обманувшее сердце поступают в распоряжение капитана, которому остается лишь отрезать одно и вырвать другое и бросить своим псам, как надлежит поступить с языком и сердцем человека, не сдержавшего слова.

Капитан, говоривший по-голландски не хуже Вильгельма Оранского, ответил, что ему не нужны сердце и язык Утавари, что его псы утолили голод трупами гонакасов, коими был усеян их путь, и что он хочет предложить сделку гораздо более выгодную им обоим, чем та, которую столь честно и бескорыстно предлагал ему его верный друг и союзник Утавари, а именно: капитан окажет ему содействие в войне с гонакасами при условии, что все военнопленные после боя поступят в его безраздельную собственность и он или его правопреемники поступят с ними как им заблагорассудится (капитан Памфил, как видно по его слогу, был клерком у поверенного, прежде чем стал корсаром).

Предложение было слишком заманчивым, чтобы от него отказаться, и оно было восторженно принято не только самим Утавари, но и всем советом; самый древний и самый мудрый из старцев даже вытащил изо рта свою табачную жвачку и отвел чашу от своих губ, чтобы протянуть то и другое белому вождю; но белый вождь величественно ответил, что это он угостит совет, и приказал Жоржу принести из клади два локтя кароты виргинского табака и четыре бутылки орлеанской водки; все это было принято и распробовано с глубокой признательностью.

Покончив с этим угощением, Утавари, поскольку был уже час ночи, приказал каждому отправиться на свое место и лечь спать, а сам остался наедине с капитаном Памфилом, чтобы вместе составить план завтрашней битвы.

Капитан Памфил, убежденный в том, что первый долг генерала — в совершенстве ознакомиться с местностью, где ему предстоит действовать, и не имея ни малейшей надежды раздобыть карту страны, предложил Утавари отвести его на самую высокую точку окрестностей: луна светила достаточно ярко, чтобы можно было различать предметы с не меньшей ясностью, чем на Западе в сумерках. На опушке леса, к которому примыкал правый фланг малых намакасов, как раз находился небольшой холм. Утавари сделал капитану Памфилу знак молча следовать за ним и сам пошел впереди; он вел капитана тропинками, где порой им приходилось прыгать, словно тиграм, а порой они вынуждены были ползти, как змеи. К счастью для капитана Памфила, на его жизненном пути встречалось множество трудностей как в болотах, так и в девственных лесах Америки, поэтому он настолько хорошо скакал и ползал, что через полчаса вслед за своим проводником достиг вершины холма.

Капитан Памфил привык к великим зрелищам природы, но здесь он не смог не остановиться и не залюбоваться тем, что открылось его глазам. Остатки двух народов были заключены в огромном полукруге, образованном лесом; глаз тщетно пытался бы проникнуть в эту черную громаду, бросавшую тень на оба лагеря, а по ту сторону тьмы, соединяя один конец полукруга с другим, словно тетива лука, река Оранжевая сверкала потоком жидкого серебра, в глубине же все растворялось в бескрайнем горизонте, а за ним лежали страна великих намакасов.

Все это огромное пространство, даже ночью сохраняющее свои теплые и резкие краски, освещалось сиянием тропической луны, — ей одной известно все, что происходит среди обширных пустынь африканского континента. Время от времени тишину нарушал вой гиен и шакалов, следовавших за обеими армиями, и его покрывал, словно рокот грома, далекий рык какого-нибудь льва. Тогда все смолкало — словно природа признавала голос хозяина, — от пения ткачика, который, качаясь в чашечке цветка, рассказывал о своей любви, до шипения змея, который, встав на хвост, призывал свою самку, подняв из вереска отливающую синим голову; затем лев в свою очередь умолкал, и все разнообразные звуки, уступившие ему место, вновь завладевали ночной пустыней.

Капитан Памфил, как мы сказали, некоторое время оставался под тем впечатлением, какое должно было произвести подобное зрелище; но читателю известно, что наш достойный моряк был не из тех людей, кого буколические картины способны надолго отвлечь от столь важных дел, как то, что привело его в эти места. Поэтому новая мысль мгновенно перебросила его к материальным интересам; тогда он увидел на другом берегу ручейка, выбегавшего из леса и впадавшего в Оранжевую, весь лагерь армии гонакасов, спящих под охраной нескольких человек, которых из-за их неподвижности можно было принять за статуи; казалось, они, как и малые намакасы, решились дать бой на следующий день и, не сходя с места, ждали врага.

Капитан Памфил с одного взгляда оценил их позицию и подсчитал шансы на успех внезапного нападения, достаточно разработал свой план и дал своему спутнику знак, что пора возвращаться в лагерь; они сделали это с теми же предосторожностями, с какими покинули его.

Едва вернувшись, капитан разбудил своих людей; двенадцать из них он взял с собой, оставив Утавари восемь, и в сопровождении сотни малых намакасов, которым их вождь приказал следовать за белым капитаном, углубился в лес, тянувшийся вдоль лагеря гонакасов, и, сделав большой крюк, засел со своим войском в засаде на опушке этого леса.

Добравшись до места, он расставил кое-где нескольких своих матросов так, чтобы между двумя моряками было десять-двенадцать намакасов, затем велел своему отряду ложиться спать и стал ожидать дальнейших событий.

События ждать себя не заставили: на рассвете громкие крики оповестили капитана Памфила и его войско, что две армии начали драться. Вскоре к этим возгласам присоединилась оживленная ружейная перестрелка; тотчас же вся неприятельская армия в величайшем смятении круто развернулась и попыталась скрыться в лесу. Именно этого и ждал капитан Памфил: ему оставалось только показаться со своими людьми, чтобы довершить разгром.

Несчастные гонакасы, окруженные со всех сторон, зажатые с одной стороны рекой, с другой — лесом, даже не пытались бежать; решив, что настал их последний час, они упали на колени и, судя по тому, как взялись за дело намакасы, никому и в самом деле не удалось бы спастись, если бы капитан Памфил не напомнил Утавари, что они так не договаривались. Тогда вождь употребил власть, и победители, вместо того чтобы орудовать дубинами и ножами, удовольствовались тем, что связали побежденным руки и ноги, затем, покончив с этой операцией, подобрали живых, а не убитых. Немного ослабив веревку, спутавшую ноги пленных, их погнали к столице малых намакасов. Что касается тех, кому удалось бежать, о них никто не беспокоился: их было слишком мало для того, чтобы в дальнейшем они могли вызвать хотя бы малейшую тревогу.

Поскольку намакасы одержали великую и окончательную победу лишь благодаря вмешательству капитана Памфила, тому достались все почести триумфатора. Женщины несли ему навстречу цветочные гирлянды, юные девы сыпали ему под ноги лепестки роз, старики пожаловали ему титул Белого Льва, и все вместе устроили пир в его честь. Когда празднества закончились, капитан, поблагодарив малых намакасов за гостеприимство, объявил, что время, которое он мог посвятить развлечениям, истекло, и теперь он должен вновь заняться делами, вследствие чего попросил Утавари выдать ему пленных. Утавари признал справедливость этого требования и отвел капитана в большой сарай, куда несчастных загнали толпой в первый же день и тут же о них забыли; прошло три дня, и одни умерли от ран, другие — от голода, несколько человек — от жары, так что, как видите, капитан Памфил вовремя вспомнил о своем товаре, который уже начинал портиться.

Капитан Памфил обошел в сопровождении врача ряды пленных, лично ощупывая больных, осматривая раны, помогая при перевязках, отделяя нечестивых от праведных, как поступит ангел в день Страшного суда; после этого осмотра он произвел перепись населения: у него осталось двести тридцать негров в превосходном состоянии.

О них можно было сказать, что это испытанные люди: они перенесли бой, переход и голод. Их можно было смело продавать и покупать, не опасаясь дальнейшей убыли, и капитан остался так доволен совершенной сделкой, что подарил Утавари бочку водки и двенадцать локтей кароты табака. В ответ на эту любезность вождь малых намакасов одолжил ему восемь больших лодок, чтобы отвезти всех пленных, и, усевшись со своей семьей и самыми знатными особами королевства в капитанскую шлюпку, пожелал проводить его до корабля.

Капитан был встречен оставшимися на борту матросами с радостью, что дало вождю малых намакасов возможность составить себе высокое мнение о той любви, какую внушал своим подчиненным достойный мореплаватель; затем, поскольку капитан прежде всего был аккуратным человеком и никакие переживания не отвлекали его от исполнения долга, он предоставил доктору и Двойной Глотке принимать гостей на «Роксолане», а сам с плотниками спустился в трюм.

Дело в том, что здесь возникло одно серьезное затруднение, требовавшее для своего разрешения не меньшей сообразительности, чем она была у капитана Памфила. Отплывая из Гавра, он рассчитывал совершить обмен, и тогда одни предметы обмена естественным образом заняли бы место других. Однако вследствие непредвиденного стечения обстоятельств ему пришлось не только увозить новый товар, но и везти обратно старый. Итак, речь шла о том, чтобы умудриться разместить на и без того изрядно нагруженном судне двести тридцать негров.

Хорошо еще, что это были люди: будь вместо них другой товар, такое было бы невозможно проделать физически; но человек чудесно устроен: у него гибкие сочленения, его легко поставить на ноги или на голову, устроить на правом или на левом боку, уложить на живот или на спину — и надо быть очень бездарным, чтобы не извлечь выгоду из этого обстоятельства. Капитан Памфил вскоре отыскал способ все устроить; он велел перенести свои одиннадцать бочек водки в шкиперскую и парусную кладовую, поскольку старался не смешивать товары между собой, не без оснований утверждая, что либо негры попортят водку, либо водка попортит негров. Затем он измерил длину трюма: она оказалась равной восьмидесяти футам — этого было более чем достаточно. Всякий человек должен остаться довольным, заняв фут на поверхности земного шара, а по расчету капитана Памфила между ними был еще зазор в полторы линии. Как видите, это уже роскошь, капитан мог бы взять на борт лишних десять человек.

Итак, плотник, в соответствии с распоряжениями капитана, приступил к делу следующим образом.

Он приладил с правого и левого борта полки глубиной в десять дюймов, образовывавшие угол с подводной частью судна и служившие опорой для ног; таким образом и благодаря этому приспособлению семьдесят семь негров прекрасно могли стоять, прислонившись к бортам корабля; к тому же, чтобы помешать им валиться друг на друга в случае бури — а ее не может не быть — рядом с каждым человеком поместили железное кольцо, к которому он будет привязан. Правда, это кольцо отнимало часть того пространства, на которое рассчитывал капитан Памфил, и, вместо того чтобы каждый человек имел лишних полторы линии, оказалось, что трех линий будет недоставать; но что для человека эти три линии! Три линии! Только тот, у кого голова не в порядке, станет сутяжничать из-за трех линий, особенно когда у вас остается еще сто сорок две.

Та же операция была произведена в нижней части трюма; негры, расположенные таким образом в два ряда, оставляли двенадцать футов свободного пространства. Капитан Памфил приказал построить в середине нечто вроде походной кровати той же ширины, что и боковые полки; но, поскольку для ее заполнения оставалось всего семьдесят шесть негров, каждый из них выигрывал половину и еще три двенадцатых линии, поэтому корабельный плотник весьма удачно назвал это сооружение «райской скамьей».

Скамья была длиной всего в шесть футов, так что с каждой стороны оставался промежуток в три фута для служебных надобностей и прохода. Как видим, лучшего нельзя и пожелать; впрочем, капитан не скрывал от себя самого, что, после того как он два раза пройдет под тропиком, эбеновое дерево неминуемо должно немного усохнуть, и, к сожалению, даже самым требовательным станет просторнее; но всякая спекуляция сопровождается риском, и негоциант, обладающий некоторой предусмотрительностью, должен всегда предполагать убыль.

Меры были приняты, исполнение их касалось плотника, и капитан Памфил, отдав долг человеколюбия, снова поднялся на палубу посмотреть, как принимают его гостей.

Он застал Утавари, его семью и знатных вельмож его королевства роскошно пирующими под председательством доктора. Капитан занял свое место во главе стола, уверенный в том, что может полностью положиться на искусство своего уполномоченного; в самом деле, едва обед закончился и вождя малых намакасов вместе с августейшей семьей и знатными особами перенесли в их пирогу, как плотник явился доложить капитану Памфилу, что работы в трюме закончены и капитан может спуститься, чтобы осмотреть укладку и крепление груза; достойный капитан немедленно так и поступил.

Его не обманули: все было в безупречном порядке, и каждый неф, прикрепленный к шпангоутам так, словно был частью судна, казался мумией, ожидающей, пока ее поместят в саркофаг; удалось даже выиграть несколько дюймов на тех, кто был в глубине трюма, и можно было обойти кругом гигантской решетки, на которой они располагались; у капитана Памфила даже мелькнула мысль присовокупить к своей коллекции вождя малых намакасов, августейшую семью и знатных особ. К счастью для Утавари, едва он был перенесен в королевскую пирогу, как его подданные, испытывавшие к Белому Льву меньше доверия, чем их король, воспользовались тем, что они остались на свободе, и навалились на весла, так что, когда капитан Памфил поднялся на палубу с дурным умыслом, посетившим его в трюме, пирога уже скрылась за поворотом реки Оранжевой.

Увидев это, капитан Памфил вздохнул: по собственной оплошности он потерял на этом от пятнадцати до двадцати тысяч франков.

XVIII

КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ВЫГОДНО ПРОДАВ ГРУЗ ЭБЕНОВОГО ДЕРЕВА НА МАРТИНИКЕ И АЛКОГОЛЬ НА БОЛЬШИХ АНТИЛЬСКИХ ОСТРОВАХ, ВСТРЕТИЛ ДАВНЕГО СВОЕГО ДРУГА ЧЕРНОГО ЗМЕЯ, СТАВШЕГО КАЦИКОМ НАРОДА МОСКИТО, И КУПИЛ ЕГО ЗЕМЛИ МЕНЬШЕ ЧЕМ ЗА ПОЛОВИНУ БОЧКИ ВОДКИ

После двух с половиной месяцев благополучного перехода, за время которого, благодаря отеческой заботе о своем грузе, капитан потерял всего-навсего тридцать два негра, «Роксолана» зашла в порт на Мартинике.

Это было самое подходящее время для того, чтобы избавиться от груза; вследствие филантропических мер, принятых с общего согласия цивилизованными правительствами, торговля живым товаром подвергается сегодня нелепым опасностям и заставляет колонии страдать от его нехватки.

Так что, когда капитан Памфил высадился в порту Сен-Пьер на Мартинике, его товар был в большом спросе и оказался доступен лишь самым богатым. Надо также признать, что все образцы, привезенные капитаном, были отборным товаром. Все эти мужчины, взятые на поле битвы, выделялись среди своего народа храбростью и выносливостью; к тому же они не обладали глупой физиономией и животным безразличием негров из Конго; связи с Капштадтом почти цивилизовали их, и они сделались всего лишь полудикими.

Поэтому капитан продавал их в среднем по тысяче пиастров, выручив в общей сложности девятьсот девяносто тысяч франков; а поскольку в качестве капитана он получал половинную долю, то положил в свой карман, за вычетом всех расходов, четыреста двадцать две тысячи франков — как видите, довольно кругленькую сумму.

Затем еще одно неожиданное обстоятельство дало капитану Памфилу возможность выгодно пристроить вторую половину груза. Получив от торгового дома Иньяса Николá Пелонжа из Орлеана вместо ожидаемых им пятидесяти бочек водки всего тридцать восемь, торговый дом «Джексон и компания» в Нью-Йорке, обычно безукоризненно исполнявший взятые на себя обязательства, вынужден был отказать нескольким клиентам. Так вот, капитан Памфил услышал в Сен-Пьере, что на Больших Антильских островах совершенно нечего пить, и, поскольку у него, если читатель об этом помнит, оставалось еще одиннадцать бочек (и одна, наполненная на три четверти) с не нашедшим себе применения спиртным, он решил плыть на Ямайку.

Капитану Памфилу не солгали: жители Ямайки, в течение трех месяцев лишенные водки, томились от нестерпимой жажды и достойного капитана встретили так, будто он поистине был ниспослан Провидением. Ну а так как с Провидением не торгуются, капитан продал свой товар по двадцать франков за бутылку, тем самым увеличив первоначальную прибыль, составлявшую четыреста двадцать две тысячи франков, еще на пятьдесят тысяч ливров, что в сумме дало четыреста семьдесят две тысячи франков. И тогда капитан Памфил, пределом желаний которого до сих пор была Горациева aurea mediocritas[22], решил немедленно плыть в Марсель, где, объединив все свои капиталы, рассеянные им по различным частям земного шара, он мог обратить в деньги небольшое состояние, приносящее в год от семидесяти пяти до восьмидесяти тысяч ливров дохода.

Человек предполагает, а Бог располагает. Едва капитан Памфил вышел из бухты Кингстона, как порыв ветра толкнул его к Москитовому берегу, расположенному в глубине Мексиканского залива, между Гондурасским заливом и рекой Сан-Хуан.

«Роксолана» получила несколько повреждений, и ей были нужны брам-стеньга и утлегарь бом-кливера, поэтому капитан решил сойти на берег, хотя туда толпой прибежали туземцы и некоторые из них, схватив ружья, казалось, готовились дать отпор; снарядив шлюпку и приказав на всякий случай перенести в нее маленькую каронаду двенадцатого калибра (для нее была опора на носу), он сел в эту шлюпку с двадцатью матросами и, не обращая внимания на проявления враждебности со стороны дикарей, стал с силой грести к земле, решившись любой ценой раздобыть брам-стеньгу и утлегарь бом-кливера.

Расчет капитана открыто и точно выразить свое желание оказался точным: по мере того как он приближался к берегу, туземцы, прекрасно различавшие невооруженным глазом боевые приготовления капитана, отступали в глубь своей территории, где вдали виднелось несколько жалких хижин, над самой высокой из которых был водружен флаг — слишком далеко, чтобы можно было определить его цвета. Вследствие этого к моменту высадки капитана оба войска разделяло все то же расстояние; они находились примерно в тысяче шагов друг от друга; на такой дистанции трудно объясняться иначе как знаками. Впрочем, капитан Памфил именно так и поступил — едва он сошел на берег, как воткнул в землю палку, на конце которой развевалась белая салфетка: во всех странах мира это означает, что человек явился с дружескими намерениями.

Этот сигнал был, без сомнения, понят москито: едва увидев его, тот, кто казался их вождем и в качестве такового был одет в старый военный мундир (вероятно, из-за жары вождь носил его без рубашки и без штанов), положил на землю свое ружье, свой томагавк и свой кинжал и, подняв обе руки вверх, показывая, что он безоружен, направился к берегу. Капитан тотчас со всей ясностью понял значение этого жеста; не желая отставать, он тоже положил у воды свое ружье, свою саблю и свои пистолеты, в свою очередь поднял руки вверх и с тем же доверием, какое выказывал дикарь, направился ему навстречу.

Когда до вождя москито оставалось пятьдесят шагов, капитан Памфил остановился и стал очень внимательно в него вглядываться: это лицо казалось ему знакомым, вроде бы он не в первый раз имел честь его созерцать. Похоже, и дикарь, со своей стороны, занят был подобными размышлениями, словно капитан пробуждал в его памяти некие смутные и расплывчатые воспоминания.

В конце концов — не могли же они вечно смотреть друг на друга! — оба снова тронулись в путь; когда между ними осталось десять шагов, они снова остановились, вскрикнув от удивления.

— Хм! — степенно произнес москито.

— Черт возьми! — смеясь, воскликнул капитан.

— Черный Змей — великий вождь! — продолжал гурон.

— Памфил — великий капитан! — ответил моряк.

— Зачем капитан Памфил явился на земли Черного Змея?

— За двумя жалкими ивовыми прутиками: из одного он сделает брам-стеньгу, из второго — утлегарь бом-кливера.

— А что капитан Памфил даст взамен Черному Змею?

— Бутылку огненной воды.

— Капитан Памфил — желанный гость, — сказал гурон, немного помолчав, и выражая этим согласие, протянул руку.

Капитан взял руку вождя и стиснул ее в знак того, что сделка заключена. Черный Змей перенес эту пытку как настоящий индеец — со спокойствием во взгляде и улыбкой на губах; увидев это, моряки, с одной стороны, и москито — с другой издали три громких приветственных возгласа, выражая свою радость.

— А когда капитан Памфил даст огненную воду? — спросил гурон, высвобождая свои пальцы.

— Сию минуту, — ответил моряк.

— Памфил — великий капитан, — склонившись, произнес гурон.

— Черный Змей — великий вождь, — ответил моряк, возвращая ему поклон.

Затем они с одинаковой важностью повернулись друг к другу спинами и размеренным шагом направились каждый к своему войску, чтобы сообщить о происшедшем.

Часом позже Черный Змей получил бутылку огненной воды. Капитан Памфил в тот же вечер присмотрел для себя две подходящих пальмы.

Однако, поскольку плотнику на изготовление стеньги и утлегаря требовалась неделя, капитан, рассудив, что за это время полное согласие между его командой и туземцами может быть нарушено, велел провести по берегу черту, за которую его матросы не должны были выходить ни под каким предлогом. И Черный Змей тоже обозначил некие границы, отдав своим людям приказ не переходить их; затем на середине разделявшего два лагеря пространства поставили шатер — он должен был служить залом для переговоров двух вождей, когда взаимные интересы потребуют их встречи.

На следующий день Черный Змей с индейской трубкой в руке направился к палатке. Видя, что вождь москито настроен миролюбиво, капитан Памфил выступил ему навстречу с носогрейкой во рту.

Черный Змей выпил свою бутылку огненной воды и желал получить вторую. Капитан Памфил, хоть и не отличался особенным любопытством, был не прочь узнать, как получилось, что он встретил на Панамском перешейке, да еще вождем москито человека, которого он оставил на берегах реки Святого Лаврентия вождем гуронов.

Итак, поскольку оба были расположены пойти на некие уступки, чтобы добиться желаемого, они сошлись как два друга, которые счастливы встретиться вновь; затем, доказывая этим полное братство, Черный Змей взял носогрейку капитана Памфила, а капитан Памфил — трубку Черного Змея, и оба с важностью пустили клубы дыма друг другу в лицо. Немного помолчав, Черный Змей произнес:

— Табак моего бледнолицего брата очень крепок.

— Это означает, что мой краснокожий брат хочет освежить себе рот огненной водой, — ответил капитан Памфил.

— Огненная вода — молоко гуронов, — продолжал вождь с исполненным презрения величием, доказывавшим, что он чувствовал все свое превосходство над европейцами по этой части.

— Пусть мой брат выпьет, — сказал капитан Памфил, вытащив из кармана фляжку, — а когда этот детский рожок опустеет, мы вновь его наполним.

Черный Змей взял фляжку, поднес ее ко рту и одним глотком выпил почти треть содержимого.

Затем ее взял капитан, встряхнул, желая определить, сколько недостает, и, поднеся к губам, прильнул к ней поцелуем, ни в чем не уступив сотрапезнику. Тот, в свою очередь, захотел снова ее взять.

— Подожди минутку, — возразил капитан, поставив ее между ног. — Теперь, когда мы выпили две трети фляжки, поболтаем немного обо всем, что произошло с тех пор, как мы расстались.

— Что хочет узнать мой брат? — спросил вождь.

— Твой брат хочет узнать, — продолжал капитан Памфил, — как ты сюда попал: по морю или по суше.

— По морю, — лаконически ответил гурон.

— А кто тебя привез?

— Вождь людей в красных одеждах.

— Пусть Черный Змей развяжет свой язык и поведает свою историю бледнолицему брату, — предложил капитан Памфил, снова протянув гурону фляжку, которую тот осушил одним глотком.

— Мой брат слушает? — осведомился вождь, и взгляд его несколько оживился.

— Слушает, — ответил капитан, прибегнув для ответа к той же краткости, какую предписывал вопрос.

— Когда мой брат покинул меня во время бури, — начал вождь, — Черный Змей продолжал подниматься по большой реке, но уже не в своей лодке, которая разбилась, а пешком вдоль берега. Так он шел пять дней, и оказался на берегах озера Онтарио; затем, перебравшись через него в Йорк, он вскоре достиг озера Гурон, где стоял его вигвам; но за время отсутствия Черного Змея произошли великие события.

Англичане гнали перед собой краснокожих до тех пор, пока постепенно не добрались до берегов Верхнего озера; Черный Змей застал свой поселок обитаемым бледнолицыми, и его место у очага предков было занято.

Тогда он удалился в горы, где берет свое начало Оттава, и созвал своих молодых воинов; они вырыли томагавк и собрались вокруг, столь же многочисленные, как были лоси и олени прежде чем бледнолицые появились у истоков Делавэра и Саскуэханны. Тогда бледнолицые испугались и отправили к Черному Змею посольство от имени губернатора. Они предложили дать ему шесть ружей, два бочонка с порохом и пятьдесят бутылок огненной воды, если он захочет продать родительский кров и поля своих предков; в обмен на этот кров и эти поля они давали ему землю москито, которую республика Гватемала только что уступила бледнолицым. Черный Змей долго сопротивлялся, хотя предложения были соблазнительными; но, на свою беду, он попробовал огненную воду, и это его погубило: он согласился на условия договора, и обмен совершился. Черный Змей бросил камень себе за спину со словами: «Пусть Маниту отбросит меня далеко от себя, как я поступаю с этим камнем, если я когда-нибудь снова ступлю ногой в леса, прерии или на горы, простирающиеся от озера Эри до Гудзонова залива и от озера Онтарио до Верхнего».

Его сразу же отвезли в Филадельфию, посадили на корабль и отправили на Москитовый берег, и тогда Черный Змей и молодые воины, сопровождавшие его, построили хижины, которые мой брат может увидеть отсюда. Когда хижины были готовы, вождь бледнолицых водрузил над самой большой из них английский флаг и вернулся на свой корабль, оставив Черному Змею документ, написанный на неизвестном языке.

После этих слов Черный Змей со вздохом вытащил из-за пазухи пергамент и развернул его перед глазами капитана Памфила: это был акт передачи ему всех территорий, расположенных между Гондурасским заливом и озером Никарагуа, под покровительством Англии и с титулом кацика народа москито.

Британское правительство оставляло за собой право построить один или несколько фортов в тех местах, какие ему угодно будет выбрать на землях кацика.

Англичане — народ в высшей степени предусмотрительный: полагая, что Панамский перешеек рано или поздно будет пробит в Чиапе или Картаго, они уже мечтали об американском Гибралтаре между Атлантическим и Бореевым океанами.

При чтении этого документа капитану Памфилу пришла в голову странная мысль: он спекулировал на всем — чае, индиго, кофе, треске, обезьянах, медведях, водке и гонакасах, — ему осталось купить себе королевство.

Только это королевство обошлось ему дороже, чем он вначале рассчитывал, но не из-за того, что берега его омывало изобильное рыбой море, и вовсе не из-за высоких кокосовых пальм, затенявших побережье, и даже не из-за обширных лесов, покрывавших горную цепь, которая режет перешеек пополам и отгораживает москито от гватемальцев, — нет, Черный Змей был достаточно равнодушен ко всему этому, но зато он безмерно дорожил красной печатью, украшавшей нижнюю часть его пергамента. К несчастью, без печати акт был недействителен, потому что это была печать лондонской государственной канцелярии.

Эта печать обошлась капитану в сто пятьдесят бутылок огненной воды, но сверх уговора он получил и пергамент.

XIX

О ТОМ, КАК КАЦИК НАРОДА МОСКИТО ДАЛ СВОЕМУ НАРОДУ КОНСТИТУЦИЮ, ЧТОБЫ ОБЛЕГЧИТЬ СЕБЕ ПОЛУЧЕНИЕ ЗАЙМА В ДВЕНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ

Примерно через четыре месяца после описанных нами событий красивый бриг под трехцветным флагом, состоящим из полос зеленого, серебряного и лазурного цветов и опущенным ниже английского королевского флага, который гордо развевался над ним в знак верховной власти, приветствовал двадцатью одним выстрелом из пушки крепость Портсмут, учтиво ответившую ему равным числом выстрелов!

Это был «Сулейман», парусное судно, откомандированное огромным военным флотом кацика народа москито для доставки в Лондон и Эдинбург консулов его высочества, которые прибыли, вооружившись актом передачи, сделанным английским правительством в пользу их господина, представиться его величеству Вильгельму IV.

Появление на портсмутском рейде незнакомого флага возбудило большое любопытство; но это любопытство еще больше усилилось, когда стало известно, какие важные особы прибыли под этим флагом. Все немедленно устремились в порт, желая увидеть, как сойдут на берег два прославленных посланника нового правителя, кого Великобритания только что причислила к своим вассалам. Жадным до всякой новизны англичанам казалось, что в двух консулах должно быть нечто особенное, напоминающее о диком состоянии, из которого их выведет благодетельное попечительство Англии. Но догадки любопытных на этот счет оказались совершенно неверными: шлюпка доставила на берег двух мужчин, один из которых, в возрасте от пятидесяти до пятидесяти пяти лет, низкорослый, тучный и багроволицый, был лондонским консулом; второй, лет двадцати двух или двадцати трех, высокий и худощавый, был консулом эдинбургским; оба были одеты в причудливые мундиры — нечто среднее между военной и штатской одеждой. Их потемневшие от солнца лица и ярко выраженный южный акцент сразу же выдавали взгляду и слуху детей экватора.

Новоприбывшие осведомились о местожительстве коменданта крепости и нанесли ему визит, длившийся около часа; затем они при том же стечении народа вернулись на борт «Сулеймана». В тот же вечер судно снова подняло паруса, и неделю спустя читатели «Таймса», «Стандарда» и «Санди таймс» узнали об их благополучном прибытии в Лондон, где они, как писали упомянутые газеты, произвели большое впечатление. Это обстоятельство не явилось неожиданностью для коменданта Портсмута, который рассказывал всем подряд о том, как поразили его разносторонностью своего образования оба посланца москитского кацика: оба они говорили на вполне сносном французском; один из них, лондонский консул, обладал превосходным коммерческим умом и даже некоторым намеком на медицинские знания; второй же, консул эдинбургский, в особенности блистал весьма живым умом и глубокими познаниями в кулинарном искусстве различных народов мира — как ни молод он был, но родители позволили ему объездить весь свет, несомненно, в предвидении высоких должностей, уготованных для него Провидением.

Два москитских консула имели у лондонских властей не меньший успех, чем у коменданта Портсмута. Правда, министры, которым они представлялись, заметили в них полное незнание светских обычаев; но это отсутствие лоска (по совести, его и требовать нельзя было от людей, рожденных под десятым градусом широты) вполне искупалось наличием у них разнообразных знаний, подчас совершенно чуждых представителям наиболее просвещенных народов.

Например, лорд-канцлер однажды вечером вернулся сильно охрипшим с заседания палаты общин, где ему пришлось препираться с О’Коннеллом из-за нового проекта налогообложения Ирландии, и лондонский консул, случайно оказавшийся у него в это время, попросив миледи дать ему яичный желток, лимон, стаканчик рома и немного гвоздики, собственными руками приготовил приятное на вкус питье, широко применяемое, по словам консула, в Комаягуа в случае подобного рода заболеваний. Лорд-канцлер смело проглотил напиток и на следующий день был совершенно здоров. Этот случай, впрочем, наделал столько шума в дипломатическом мире, что лондонского консула с тех пор иначе как доктором и не называли.

Другой, не менее удивительный случай произошел с господином эдинбургским консулом, сэром Эдуардом Тумаусом[23]. Как-то у министра народного просвещения беседовали о различных блюдах разных народов, и сэр Эдуард Тумаус проявил столь обширные познания в этих вопросах, от распространенного в Калькутте карри по-индийски до паштета из бизоньего горба, который так ценится в Филадельфии, что у всего почтенного собрания слюнки потекли; увидев это, консул с не знающей себе равных любезностью предложил господину министру народного просвещения свои услуги в качестве распорядителя на одном из его будущих обедов, где гостям станут подавать только совершенно неизвестные в Европе яства. Министр народного просвещения, смущенный этим предложением консула, долго отказывался принять его; но сэр Эдуард Тумаус настаивал так упорно и так чистосердечно, что его превосходительство в конце концов сдался и пригласил всех своих собратьев на это кулинарное торжество. И в самом деле, в назначенный день эдинбургский консул, за два дня перед тем отдавший распоряжения о покупках, явился с утра и, отбросив высокомерие и гордость, спустился в кухню, где, оставшись в одной рубашке, командовал поварами и поварятами так, словно всю жизнь только этим и занимался. За полчаса до обеда он снял салфетку, повязанную у него вокруг пояса, вновь облачился в свой консульский фрак и с простотой подлинного достоинства вошел в гостиную так спокойно, будто только что подъехал в своей карете.

«Конституционалист» в статье, озаглавленной «Коварный Альбион», сравнил этот обед, который произвел переворот в английском кабинете министров, с пиром Валтасара.

Поэтому сэр Эдуард Тумаус оставил по себе жгучие сожаления в гастрономическом клубе на Пикадилли, когда, властно призываемый долгом, вынужден был покинуть Лондон и отправиться в Эдинбург. Доктор остался в Лондоне один. Через некоторое время он официально уведомил дипломатический корпус о скором прибытии своего августейшего повелителя, его высочества дона Гусман-и-Памфилос, что вызвало большое волнение в аристократических кругах.

В самом деле, однажды утром стало известно, что по Темзе поднимается иностранное судно, несущее на гафеле москитский флаг, а на бизань-мачте — флаг Великобритании. Это был бриг «Москито», из того же порта и того же уровня, что и «Сулейман», но весь сверкающий позолотой; в тот же день он стал на якорь в Доках. Это судно доставило в Лондон его высочество кацика собственной персоной.

Если высадка консулов вызвала значительное стечение народа, понятно, что должно было происходить при высадке властелина. Весь Лондон высыпал на улицы, и дипломатическому корпусу с большим трудом удалось расчистить себе дорогу в толпе, чтобы встретить нового монарха.

Он оказался человеком лет сорока пяти — сорока восьми, в котором мгновенно узнавали подлинный мексиканский тип с его живыми глазами, смуглой кожей, черными бакенбардами, орлиным носом и шакальими зубами. Он был одет в мундир москитского генерала, украшенный лишь орденской звездой. Кацик неплохо, но с явным провансальским акцентом говорил по-английски; это происходило оттого, что первым языком, какой он выучил, был французский, а учителем был марселец. Впрочем, он непринужденно отвечал на комплименты и поговорил с каждым посланником и каждым поверенным в делах на его языке: его высочество кацик был выдающимся полиглотом.

На следующий день его высочество был принят его величеством Вильгельмом IV.

Через неделю стены лондонских домов покрылись литографиями с изображением различных мундиров сухопутных войск и военно-морских сил армии москитского кацика, а также видами бухты Картаго и мыса Грасьяс-а-Дьос в том месте, где Золотая река впадает в море.

Наконец появилось точное изображение городской площади столицы с дворцом кацика в глубине, театром с одной стороны и биржей — с другой.

Все москитские солдаты выглядели упитанными и здоровыми; это явление объяснялось помещенным под гравюрами примечанием, в котором указывалось, какую плату получает каждый военнослужащий: рядовые — три франка в день, капралы — пять, сержанты — восемь, унтер-офицеры — пятнадцать, лейтенанты — двадцать пять, а капитаны — пятьдесят. Что касается кавалерии, она получала двойное жалованье, поскольку должна была кормить своих коней; такая роскошь, какую сочли бы расточительством в Лондоне и Париже, была вполне естественной в Москито, где золото катилось по дну рек и буквально прорастало из-под земли, так что оставалось лишь наклониться и взять его.

Пейзажи представляли собой картины самые изобильные, какие только можно увидеть: древняя Сицилия, кормившая Рим и Италию излишками от пропитания своего двенадцатимиллионного населения, была пустыней рядом с равнинами Панамакаса, Карибаньи и Тинто; это были поля маиса, риса, сахарного тростника и кофе, среди которых едва обозначались тропинки для перемещения работников; все эти земли плодоносили сами собой и без всякого вмешательства человека. И все же туземцы обрабатывали их, потому что часто им случалось лемехом своего плуга обнажить слиток золота весом в два-три фунта или алмазы от тридцати до тридцати пяти каратов.

Наконец, насколько можно было судить по трем великолепным дворцам, возвышавшимся на главной площади Москито, город был выстроен в смешанном стиле, сочетавшем в себе черты простоты греческой античности, прихотливой орнаментации средневековья и благородного бессилия современности; так, дворец кацика был выстроен по образцу Парфенона, театр обладал фасадом в духе Миланского собора, а биржа походила на церковь Богоматери Лоретской. Население же было одето в роскошные наряды, сверкающие золотом и драгоценными камнями. За женщинами следовали негритянки с зонтиками из перьев тукана и колибри; лакеи подавали милостыню золотыми монетами, а в уголке картины был изображен нищий, кормивший свою собаку сосисками.

Через две недели после прибытия кацика в Лондон от Дублина до Эдинбурга только и разговоров было, что о москитовом Эльдорадо; роскошные виды вызывали такое стечение народа, что дубинка констебля была бессильна рассеять толпы; заметив это, кацик отправился к лорд-мэру и попросил его запретить выставлять гравюры или гуаши, которые представляли что бы то ни было относящееся к его государству. Лорд-мэр, не сделавший этого до сих пор единственно из страха обидеть его высочество дона Гусман-и-Памфилос, в тот же день приказал изъять у всех торговцев гравюрами поименованные предметы; но, скрывшись с глаз, они не изгладились из памяти, и на следующий день после этого беспримерного в столь свободной стране, как Великобритания, наложения запрета к консулу явилось более пятидесяти человек, сообщивших о своей готовности эмигрировать, если сведения, которые они получат, будут соответствовать их ожиданиям.

Консул ответил им, что от того представления, какое они могли себе составить об этом блаженном крае, до того, чем он был в действительности, разница не меньше, чем между ночью и днем, между бурей и ясной погодой; литография, как известно каждому, бессильна воспроизвести природу, поскольку обладает всего одним серым и тусклым тоном для передачи не только всех цветов, но и тысяч оттенков, составляющих прелесть и гармонию творения; например, порхавшие на пейзажах птицы (имевшие перед европейскими то неоценимое преимущество, что питались вредными насекомыми и терпеть не могли зерна) под литографскими карандашами все выглядели воробьями или жаворонками, в то время как на самом деле они сверкали такими свежими и яркими красками, что казались одушевленными рубинами и живыми топазами; впрочем, если гости соблаговолят потрудиться пройти в его кабинет, он покажет им этих птиц, которых они смогут узнать не по оперению, но по форме клюва и длине хвоста, и, сравнив этих птиц с жалким подобием, в котором художник рассчитывал добиться сходства, они смогут судить по одному образцу обо всем остальном.

Славные люди вошли в кабинет и, поскольку доктор, большой любитель естествознания, собрал во время своих разнообразных поездок драгоценную коллекцию летучих цветков, называемых колибри, медососами и ткачиками, вышли оттуда совершенно убежденными.

На следующий день к консулу явился сапожник с вопросом, существует ли в Москито свобода для ремесел. Консул ответил, что правительство относится к ним по-отечески и что там даже не надо платить налоги; это создает конкуренцию, выгодную одновременно производителям и потребителям, поскольку все окрестные народы приходят пополнять свои запасы в столицу кацика, где все настолько дешевле, чем в их странах, что одна эта разница с избытком окупает дорожные расходы; единственными привилегиями, какие должны появиться, ибо прежде их не существовало (кацика навело на эту мысль то, что он увидел в Англии), будут пользоваться особые поставки для его светлейшей особы и его дома. Сапожник немедленно спросил, есть ли в Москито придворный сапожник. Консул ответил, что было подано множество прошений, но ни одному из них пока не отдано предпочтения; впрочем, кацик рассчитывает торговать подрядами: это всегда позволяет избежать больших затруднений, так как подобная мера расстраивает все интриги и уничтожает взяточничество — главный порок европейских правительств. Сапожник спросил, в какую сумму оценивается должность придворного сапожника. Доктор заглянул в свои книги и ответил, что должность придворного сапожника оценивается в двести пятьдесят фунтов стерлингов. Сапожник подпрыгнул от радости: это же просто даром! Затем, вытащив из кармана пять банковских билетов, протянул их консулу и попросил с этой минуты считать его единственным подрядчиком; это было тем более справедливо, что он выполнил поставленное условие, то есть полностью и наличными заплатил за подряд. Консул нашел эту просьбу вполне разумной и в ответ выправил патент, который немедленно вручил просителю, собственноручно подписав и скрепив печатью его высочества. Сапожник вышел из консульства уверенный в своей удаче и довольный тем, что ради нее пришлось пожертвовать столь немногим.

С того времени в конторе консульства выстроилась очередь: за сапожником последовал портной, за портным — аптекарь; через неделю каждая отрасль промышленности, коммерции или искусства имела своего привилегированного представителя. Затем началась торговля чинами и званиями; кацик производил в полковники и плодил баронов, торговал личным и потомственным дворянством. Один господин, уже обладавший Золотой Шпорой и орденом Гогенлоэ, пытался купить себе Звезду Экватора, учрежденную для воздаяния за гражданские заслуги и воинскую доблесть; но кацик ответил, что в этом единственном случае он не последует примеру европейских правительств и надо заслужить свой орден, чтобы получить его. Несмотря на этот отказ, который, впрочем, сильно возвысил кацика в глазах английских радикалов, он за месяц положил в карман выручку в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов.

Как-то после обеда при дворе кацик решился заговорить о займе в четыре миллиона. Королевский банкир — ростовщик, ссужавший деньгами всех монархов, — услышав эту просьбу, с жалостью улыбнулся и ответил кацику, что он не сможет занять меньше двенадцати миллионов, поскольку все коммерческие сделки на сумму меньше названной предоставлены темным дельцам и частным посредникам. Кацик сказал, что это его не остановит и он вполне может взять двенадцать миллионов вместо четырех. Тогда банкир предложил ему на следующий день зайти в его контору, где кацик найдет служащего, которому поручены займы на сумму менее пятидесяти миллионов; служащему будут отданы распоряжения, и с ним можно договориться; что касается самого банкира, его интересуют лишь операции на сумму, превышающую миллиард.

На следующий день кацик пришел в контору банкира; все было подготовлено, как тот и обещал. Заем давали под шесть процентов; г-н Самюэль сначала предоставлял весь капитал, затем брал на себя поиск подрядчиков. И все же существовало одно условие sine qua non[24]. Кацик вздрогнул и спросил, что это за условие. Служащий ответил, что это условие — дать конституцию своему народу.

Кацик был ошеломлен этим требованием; не то чтобы он испытывал хотя бы малейшее отвращение к конституции (он знал, чего стоят эти сочинения, и дал бы дюжину таких за тысячу экю, а тем более одну за двенадцать миллионов), но он не знал, что г-н Самюэль вел в деле народной свободы двойную бухгалтерию; он даже слышал, как тот на своем наречии, наполовину немецком, наполовину французском, исповедует свою политическую религию, столь не согласовывавшуюся с требованием, высказанным только что; и кацик не смог не выразить свое изумление банковскому служащему.

Тот ответил кацику, что его высочество совершенно не ошибся в отношении взглядов его хозяина; но что при абсолютной власти государь несет ответственность за долги государства, в то время как при конституционном правительстве государство отвечает за долги государя, и, как бы ни полагался г-н Самюэль на слово монарха, он еще больше доверяет обязательствам народов.

Кацик, будучи человеком рассудительным, вынужден был признать: то, что говорил ему этот мелкий служащий, не лишено смысла, и г-н Самюэль, которого он принял за проходимца, оказался, напротив, весьма толковым человеком. Вследствие этого кацик пообещал на следующий день принести конституцию не менее либеральную, чем те, что были в то время в ходу в Европе, главная статья которой будет составлена в следующих выражениях:

О ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОЛГЕ

«Долги Его Высочества кацика, сделанные на день ближайшего созыва парламента, объявляются государственным долгом и обеспечиваются всеми доходами и всей собственностью государства.

На ближайшей сессии парламента будет представлен закон, определяющий долю общественных доходов, предназначенную для выплаты процентов и последовательного выкупа суммы имеющегося долга».

Это была редакция г-на Самюэля.

Кацик не изменил в ней ни единой запятой и на следующий день принес полный текст конституции в том виде, в каком ее можно прочесть в приведенных ниже оправдательных документах; она была собственноручно им подписана и скреплена его печатью. Банковский служащий счел ее пригодной и отнес г-ну Самюэлю. Тот завизировал ее; затем вырвал листок из своей книжки, выписал чек на двенадцать миллионов с оплатой в конце текущего месяца и подписался: «Самюэль».

Через неделю конституция народа москито появилась во всех английских газетах и была перепечатана всеми газетами Европы; именно по этому поводу в «Конституционалисте» была помещена замечательная статья (она еще сохранилась в памяти у каждого), озаглавленная «Благородная Англия».

Ясно, что подобная щедрость со стороны государя, которого никто об этом не просил, удвоила испытываемое к нему доверие и утроила число эмигрантов. Это число достигло шестнадцати тысяч шестисот тридцати девяти человек, и консул, подписав шестнадцать тысяч шестьсот тридцать девятый по счету паспорт и вручая вышеупомянутый документ шестнадцать тысяч шестьсот тридцать девятому эмигранту, спросил, какие деньги везет с собой он и его спутники. Эмигрант ответил, что они везут банковские билеты и гинеи. Консул возразил на это, что считает своим долгом предупредить эмигранта: банкноты теряют в москитском банке шесть процентов, а золото — два шиллинга с гинеи; этот убыток понятен и имеет причиной взаимную удаленность двух стран и редкие связи, поскольку обычно вся торговля происходит на Кубе, Гаити, Ямайке, в Северной и Южной Америке.

Эмигрант был человеком здравомыслящим и прекрасно понял этот довод; но, огорченный убытком, который должно понести его небольшое состояние из-за обмена, какой он вынужден будет произвести по прибытии к месту своего назначения, он спросил у его превосходительства консула, не может ли тот, в виде особой милости, дать ему москитского серебра или золота в обмен на гинеи и банкноты. Консул ответил, что бережет свое золото и серебро, поскольку, чистые от всяких примесей, они стоят дороже английского серебра и золота, но что он может дать ему за комиссионные в полпроцента билеты кацикского банка, которые по прибытии в Москито будут без всяких вычетов обменены на местное золото и серебро. Эмигрант попросил разрешения облобызать ноги консула, но тот с истинно республиканским достоинством ответил, что все люди равны, и протянул ему руку для поцелуя.

С этого дня начался обмен. Он продолжался неделю. К концу недели обмен принес восемьдесят тысяч фунтов стерлингов, не считая дисконта.

Примерно в это же время сэр Эдуард Тумаус, консул в Эдинбурге, сообщил своему лондонскому коллеге, что собрал при помощи способов, сходных с теми, какие были пущены в ход в столице трех королевств, сумму в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Вначале доктор нашел ее ничтожной; но рассудил, что Шотландия — бедная страна, которая не может принести столько, сколько Англия.

Его высочество кацик дон Гусман-и-Памфилос, со своей стороны, в конце месяца получил двенадцать миллионов от банкира Самюэля.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Эмигранты отплыли на восьми судах, зафрахтованных на общий счет, после трех месяцев плавания подошли к известному вам берегу и бросили якорь в бухте Картаго.

На месте города они нашли всего-навсего описанные уже нами лачуги, а все население составляли подданные Черного Змея; они отвели прибывших к своему вождю, и тот спросил, привезли ли они ему огненную воду.

Часть этих несчастных, не имевших в Англии больше никаких средств, решила остаться в Москито; остальные приняли решение вернуться в Англию. Половина этой второй половины умерла в пути от голода и невзгод.

Четверть, добравшаяся до Лондона, едва сойдя на берег, поспешила во дворец кацика и в консульский особняк. Кацик и консул исчезли неделю назад, и никто не знал, что с ними стало.

Мы считаем, что кацик инкогнито находится в Париже, и у нас есть основания думать, что он не чужд значительной части промышленных начинаний, затевающихся здесь с некоторых пор.

Если мы узнаем какие-либо более положительные сведения, мы тотчас поделимся ими с нашими читателями.

__________

Начиная печатать эту книгу, мы прочли в «Медицинской газете» следующее:

«До сих пор мы замечали явление мгновенного самовозгорания только на людях; доктор Тьерри только что сообщил о первом подобном случае, происшедшем с животным, принадлежащим к роду обезьян. Пять или шесть лет тому назад эта особь в связи со скорбной утратой, понесенной ею в лице одного из ее друзей, приобрела привычку ежедневно предаваться неумеренному потреблению вина и крепких напитков; в самый день несчастья, выпив три стаканчика рома, она удалилась, по своему обыкновению, в уголок; внезапно с этой стороны послышалось потрескивание, напоминающее то, какое производят вылетавшие из очага искры. Экономка, занятая уборкой своей комнаты, быстро обернулась на шум и увидела, что животное окутано голубоватым огнем, похожим на пламя спирта, однако не делает ни малейшего движения, чтобы спастись от пожара. Это зрелище повергло ее в изумление и лишило сил; она не смогла броситься на помощь и, только после того как огонь погас, решилась приблизиться к тому месту, где он показался; но было слишком поздно: животное было совершенно мертво.

Обезьяна, с которой произошло это странное явление, принадлежала нашему известному художнику, г-ну Тони Жоанно».

ОПРАВДАТЕЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

КОНСТИТУЦИЯ НАРОДА МОСКИТО

в Центральной Америке[25]

Дон Гусман-и-Памфилос, милостью Божьей кацик москито, и прочая.

Героический народ этого края, сохранивший во все времена независимость благодаря своему мужеству и принесенным жертвам, мирно пользовался ею в те годы, когда все другие части Америки еще стонали под ярмом испанского правительства. В великую и достопамятную эпоху освобождения нового полушария народы, проживающие в этой обширной области, не были покорены никаким европейским народом; Испания не имела над ними никакой реальной власти и вынуждена была ограничиться химерическими притязаниями, коим неизменно противостояли доблесть и твердость туземцев. Народ москито сохранил в неприкосновенности первозданную свободу, полученную им от своего Творца.

Желая упрочить свое существование, защитить свою свободу — первое из всех благ народа — и желая направить свое развитие в сторону общественного благополучия, эта страна соблаговолила избрать нас для управления ею, ибо прежде, в бессмертной борьбе за американскую свободу, мы показали народам этого континента, что достойны способствовать освобождению этой благородной половины рода человеческого.

Проникшись долгом, который возложило на нас Провидение, призвавшее нас посредством выбора свободного народа к правлению этой прекрасной страной, мы сочли необходимым отложить до сего дня создание учреждений, приближающих ее счастье; мы сочли нужным прежде хорошо изучить потребности народа, к коему эти установления должны применяться.

Это время, наконец, наступило. Мы счастливы, что можем исполнить свой долг теперь, когда победа навеки освятила судьбы этого континента, и покончить с длившейся пятнадцать лет борьбой, в которой мы находились среди первых, кто поднял знамя независимости, скрепив нашей кровью неотъемлемые права народов Америки. По этим причинам мы повелели и приказали, повелеваем и приказываем следующее.

Во имя Господа всемогущего и милосердного:

СТАТЬЯ 1

Все части этой страны, как бы они ни именовались в настоящее время, отныне будут составлять единое государство, которое останется навеки неделимым под именем государства Пуайе.

Различные титулы, под которыми мы до сего дня осуществляли свою власть, отныне будут совмещены и слиты в единый титул кацика Пуайе.

СТАТЬЯ 2

Все нынешние обитатели этой страны, а также те, кто в будущем получит свидетельство о приобретении прав гражданства, образуют единый народ под именем пуайезцев, без различий происхождения, рождения и цвета.

СТАТЬЯ 3

Все пуайезцы обладают равными обязанностями и равными правами.

СТАТЬЯ 4

Государство Пуайе будет разделено на двенадцать провинций, а именно:

остров Боатан,

остров Гуанаха,

провинция Карибанья,

провинция Романья,

провинция Тинто,

провинция Картаго,

провинция Нейстрия,

провинция Панамакас,

провинция Тоукас,

провинция Какерас,

провинция Вольвас,

провинция Рамас.

Каждая провинция делится на округа, каждый округ — на приходы; границы каждой провинции определены законом.

В каждой провинции имеется управляющий, назначенный кациком.

Управляющий будет осуществлять личное правление в провинции; ему будет помогать совет нотаблей, избранный и образованный в соответствии с законом.

В каждом округе имеется заместитель управляющего, в каждом приходе — мэр.

Назначение заместителя управляющего и мэров, а также их функции будут определяться законом.

О КАЦИКЕ

Кацик является главнокомандующим всеми сухопутными и военно-морскими силами.

Он обязан собирать, вооружать и организовывать их в соответствии с законом.

Он назначает на все гражданские и военные должности, где конституция не предусматривает избрания народом.

Он распоряжается всеми доходами государства, подчиняясь законам о природе, источниках, взимании и учете налогов.

На него особо возложено поддержание внутреннего порядка, он заключает мирные договоры и объявляет войну. Тем не менее соглашения подлежат одобрению сената.

Он направляет и принимает послов и всякого рода дипломатических представителей.

Он один имеет право предлагать парламенту законы и одобрять или отвергать их после санкции парламента.

Законы подлежат исполнению лишь после его санкции и ратификации.

Он может издавать постановления для исполнения законов.

Все земли, не принадлежащие частным лицам, объявляются владениями кацика.

Доход с них и прибыль от их продажи предназначены на содержание Его Высочества кацика, его семьи, его личного штата и военной свиты.

Следовательно, кацик может распоряжаться указанными владениями по своему усмотрению.

При своем восшествии на престол кацик присягает перед парламентом на конституции.

Кацик выдает иностранцам свидетельства о натурализации.

Кацик имеет право помилования.

Особа кацика неприкосновенна; ответственность несут только его министры.

В случае нездоровья или отсутствия по какой-либо серьезной причине кацик может выбрать одного или нескольких уполномоченных, которые будут править его именем.

На одной из ближайших сессий парламента будет рассмотрен закон на случай несовершеннолетия кацика.

О ПАРЛАМЕНТЕ

Парламент вместе с кациком осуществляет законодательную власть.

Отныне нельзя сделать никакой заем, взимать какой-либо прямой или косвенный налог без постановления парламента.

При открытии каждой сессии члены обеих палат парламента присягают на верность кацику и конституции.

Парламент определяет достоинство, вес, вид и пробу монет; занимается определением мер и весов.

Каждая из палат парламента устанавливает распорядок своих работ и благочиние своих заседаний.

Каждая из двух палат парламента может покорно просить кацика представить проект закона о том или ином определенном предмете.

Парламент состоит из двух палат: сената и палаты представителей.

О СЕНАТЕ

Сенат состоит из пятидесяти сенаторов.

Через четыре года после ратификации настоящей конституции их число может быть увеличено законом.

Пятьдесят сенаторов, из коих будет состоять сенат, на первый раз, и только на первый, будут назначены кациком.

Сенаторы назначаются пожизненно.

В дальнейшем, когда в рядах сената образуется вакантное место, сенат изберет на это место одного из трех кандидатов, представленных ему кациком.

Для того, чтобы стать сенатором, надо быть не моложе тридцати одного года, прожить в стране не менее трех лет и обладать земельной собственностью в три тысячи акров.

Сенатом руководит канцлер.

Епископ или епископы Пуайе по праву будут членами сената.

Заседания сената будут публичными.

ПАЛАТА ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ

Палата представителей будет состоять из шестидесяти депутатов (по пять от провинции) до тех пор, пока позднейший закон не увеличит их число.

Для того чтобы стать представителем пуайезского народа, надо быть не моложе двадцати пяти лет и обладать земельной собственностью в размере тысячи акров.

Палата представителей подтверждает полномочия своих членов.

Каждая провинция изберет пять депутатов для образования первой сессии палаты.

На следующей сессии парламента законом предусмотрено распределение указанного количества в шестьдесят депутатов между различными провинциями в соответствии с численностью их населения.

Сверх того, на той же ближайшей сессии парламент может признать право иметь специальное представительство за теми из городов нашего государства, которые он сочтет достойными такого возвышения на основании их значительности.

Для избрания депутатов от округов все жители, являющиеся урожденными или натурализованными гражданами данного государства, уплачивающие тот или иной прямой налог, достигшие двадцати одного года, не являющиеся ни слугами, ни рабами, ни лишенными прав, ни несостоятельными должниками, ни подвергшимися наказанию преступниками, соберутся в главном городе округа в день, указанный в наших жалованных грамотах, и изберут депутатов среди особ, обладающих необходимыми для этого достоинствами.

Депутаты избираются на четыре года, палата обновляется полностью.

Кацик назначает председателя палаты депутатов по списку из трех кандидатов, представленному ему этой палатой.

Избирательными ассамблеями руководит один из членов палаты, избираемый из ее рядов кациком.

Законы о пошлинах и прочих прямых или косвенных налогах могут быть предложены только в палате депутатов и лишь с ее одобрения могут быть внесены в сенат.

Кацик определяет указом время открытия и закрытия сессий парламента, который должен созываться по меньшей мере один раз в год.

Кацик может распустить палату представителей, при этом он обязан в течение трех месяцев созвать новую палату.

Палата представителей имеет право обвинять министров перед сенатом в случае взяточничества или предательства, растраты, дурного поведения или узурпации власти.

Заседания палаты представителей будут публичными.

О РЕЛИГИИ

Католическая апостольская и римская религия является государственной религией.

Ее служители получают дотацию, и территория, где они будут исполнять свою должность, определена законом.

Государство покровительствует всем религиям.

Различия в вере не могут служить ни причиной, ни предлогом принятия или устранения от какой-либо должности или общественной обязанности.

Лица, исповедующие другую религию, кроме католической, и желающие построить для этой цели храм, должны будут заявить об этом гражданским властям, одновременно с этим ассигновав деньги на содержание священнослужителя, отправляющего службу в этом храме.

О ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОЛГЕ

Долги Его Высочества кацика, сделанные на день ближайшего созыва парламента, объявляются государственным долгом и обеспечиваются всеми доходами и всей собственностью государства.

На ближайшей сессии парламента будет представлен закон, определяющий долю общественных доходов, предназначенную для выплаты процентов и последовательного выкупа суммы имеющегося долга.

СУДЕБНАЯ ВЛАСТЬ

Судьи назначаются кациком по представлении сенатом трех кандидатов.

Шесть государственных судей станут последовательно объезжать провинции для проведения заседаний, где будет отправляться гражданское и уголовное правосудие.

Позднейшим законом будет организовано использование суда присяжных в уголовных делах.

В каждый округ будет назначен мировой судья, в чьи обязанности входит улаживать тяжбы, а при невозможности примирения готовить тяжбы к заседаниям суда, где их будут разбирать государственные судьи.

Обжалования приговоров, вынесенных судом каждой из провинций, будут рассматриваться сенатом.

Кассационные жалобы против решений верховного суда будут передаваться в парламент.

Ни один жительствующий не может быть арестован иначе как в силу приказа судьи, с четким объяснением причины, каковой может быть лишь обвинение в преступлении или правонарушении, квалифицированном законом.

Ни один тюремщик не может, под страхом преследования за беззаконное лишение свободы, принимать или содержать в тюрьме заключенного без предписания об аресте, составленного по вышеупомянутой форме.

В самом скором времени будут составлены кодекс гражданских законов и кодекс уголовных законов, единообразные для всей страны.

Настоящая конституция будет представлена для принятия парламенту, который будет созван ради этого 1 сентября текущего года.

Составлено в Лондоне, 20 марта года 1837 от Рождества Христова и в первый год нашего правления.

Подписано: дон Гусман-и-Памфилос.

ПИСЬМО ГОСПОДИНА АЛЬФОНСА КАРРА

«Дорогой Александр!

Позвольте мне обратиться к Вам с требованием.

Во Франции тридцать два миллиона жителей; если каждый из них будет обращать на себя внимание общества в течение равного времени, иными словами — если слава будет справедливо распределена между ними, каждому достанется минута и еще треть минуты за всю жизнь (продолжительность которой я предполагаю равной восьмидесяти годам), в течение которых он будет являться объектом этого драгоценного внимания.

Именно поэтому каждый старается изо всех сил ухватиться за то, что производит шум, и оказаться причастным к тому, что обращает на себя внимание; поэтому многие люди немного завидуют преступнику, которого ведут на гильотину, и находят утешение лишь в словах “Я хорошо знал его” или “Я проходил по улице на следующий день после убийства”.

Я не знаю ничего более забавного, чем те полные юмора и лукавого простодушия книги, которые Вы выпускаете иногда, когда не сочиняете прекрасные драмы или остроумные комедии.

И вот одна из этих книг, которая поглотит всеобщее внимание на две недели — здесь, где революции совершаются за три дня; стало быть, в соответствии с только что сделанным мною расчетом, примерно о тринадцати тысячах человек никогда не заговорят.

Я имею право быть помещенным в Вашу книгу, и я пользуюсь им: Жак II принадлежал мне до того, как перешел к Тони Жоанно. Наш добрый и остроумный Тони может рассказать Вам, как однажды он показал мне обезьяну и как эта обезьяна бросилась ко мне на шею, взяла за голову и самым трогательным образом расцеловала в обе щеки.

До того как я потерял Жака II, он прожил со мной около года; я поминутно опасался встретить его на бульварах, наряженного трубадуром Комической оперы, обученного и занимающегося постыдным ремеслом фигляра. Я был счастлив найти его у Тони, который слишком умен сам, чтобы наделять умом животных.

Итак, дорогой мой Александр, “я прошу Вас и в случае необходимости требую от Вас”, как пишут в газетах, включить настоящее требование в число Ваших оправдательных документов.

Всецело преданный Вам

Альфонс Карр».

Комментарии

Повесть Дюма «Капитан Памфил» («Le Capitaine Pamphile») впервые вышла в двух томах в Париже в 1840 г. в издательстве Дюмон (Dumont). Первые главы ее были опубликованы в составе новеллы «Жак I и Жак II. Исторические фрагменты» в сборнике рассказов «Воспоминания Антони» («Souvenirs d’Antony») в том же издательстве в 1835 г.

Время действия повести: 1831–1837 гг. с экскурсами в 1828–1830 гг.

Перевод с издания: Paris, Calmann-Lévy, 1890 выполнен А. Васильковой специально для настоящего Собрания сочинений и сверен Г. Адлером по тому же тексту французского оригинала.

Это первая публикация повести на русском языке.

К предисловию издателя

… все то время, что прошло после выхода в свет первых четырех глав, напечатанных в «Воспоминаниях Антони», откуда мы их взяли… — «Воспоминания Антони» («Souvenirs d’Antony») — сборник из 10 новелл Дюма, появившийся в свет в 1835 г. в Париже в издательстве Дюмон. Часть их потом была включена в другие произведения. В название сборника входит имя персонажа рассказа «Бал-маскарад».

К главе I

… проходя мимо двери Шеве, я заметил в его лавке англичанина, вертевшего в руках черепаху… — Шеве — возможно, имеется в виду известный парижский ресторатор.

… Добравшись до Университетской улицы, я поднялся к себе на четвертый этаж… — Университетская улица расположена на левом берегу Сены, параллельно реке; одна из старейших в Париже: известна с сер. XIV в.; свое название получила в XVII в., так как территория, по которой она проходила, одно время принадлежала Парижскому университету.

В доме № 25 на углу Университетской и Паромной улиц Дюма жил с 1829 по 1831 г.

… в соответствии с мнением Линнея (из старых авторов) и Рея (из новых)… — Рей, Джон (1628–1704) — английский натуралист; основатель современной ботанической науки в Англии; первым среди ученых своего времени разработал новую методику классификации растительного и животного мира, введя в научный оборот определение и понятие вида; автор многочисленных работ по ботанике и зоологии, в том числе «Всеобщей истории растений» (Лондон, 1686–1704).

Рей умер еще до рождения Линнея, поэтому вполне вероятно, что здесь опечатка в оригинале и имеется в виду не Линней (Linné), а Плиний (Pline).

Линней, Карл (1707–1778) — шведский ботаник и естествоиспытатель, разработавший систему классификации растений, а затем и животных; автор трактатов «Система природы» (1735) и «Философия ботаники» (1751).

Плиний Старший (23–79) — древнеримский естествоиспытатель, автор «Естественной истории» в 37 книгах, энциклопедии его времени, в которой он систематизировал научные представления античности в области ботаники и зоологии.

… ту ступень, которая у людей гражданских принадлежит лавочникам, а у военных — национальным гвардейцам. — Национальная гвардия — часть вооруженных сил Франции, гражданская добровольческая милиция, возникшая в первые месяцы Великой французской революции (летом 1789 г.) в противовес королевской армии и просуществовавшая до 1872 г. Национальные гвардейцы, обладая оружием, продолжали жить дома, заниматься своей основной профессией, и время от времени призывались для несения сторожевой службы (обычно в порядке очередности, а в чрезвычайных ситуациях — поголовно).

Формировавшаяся вначале на весьма демократических принципах (некоторые из них, например выборность фактически всего офицерского состава, сохранились до ее роспуска), национальная гвардия очень быстро стала подвергаться преобразованиям, придававшим ей все более буржуазный характер и закрывавшим доступ в нее малосостоятельным людям (так, специально установленная форма и оружие должны были приобретаться гвардейцами за свой счет).

Во время Революции национальная гвардия участвовала в обороне страны от внешнего врага, в подавлении контрреволюционных мятежей, а также использовалась против выступлений народных масс. К описываемому в романе времени парижская национальная гвардия состояла в значительной мере из представителей средней городской буржуазии и была проникнута умеренно-либеральными настроениями.

Хотя Дюма здесь считает национальную гвардию низшей частью вооруженных сил страны (а в смысле вооружения и боевой подготовки так оно и было), отношение национальных гвардейцев к каким-либо событиям и процессам во Франции играло очень большую роль в раскладе политических сил и, в частности, оказывало большое влияние на позицию армии.

… направилась прямо к камину с такой скоростью, что мгновенно получила имя Газель… — Газель — животное из группы антилоп; обладает очень тонким, грациозным сложением и лировидными рогами; отличается быстрым и легким бегом; повсюду на Востоке ее образ с древнейших времен пользовался популярностью; в восточной поэзии красота газели (особенно её глаз) постоянно служит источником сравнения при описании женской красоты.

Жозеф — реальное лицо: слуга Дюма в 1830–1831 гг., глуповатый и хитроватый.

… Даже если ланский дилижанс ее переедет, и то он ее не раздавит. — Лан — город в Северной Франции, в департаменте Эна, в 130 км северо-восточнее Парижа; славится собором, построенным около 1150 г.

Дилижанс — в XVI–XIX вв. большой крытый экипаж для регулярной перевозки пассажиров, почты и багажа по определенному маршруту.

… упомянул ланский дилижанс, поскольку был родом из Суасона. — Суасон — старинный город в Северной Франции, в департаменте Эна; находится в 30 км к юго-западу от Лана, на пути к Парижу.

… застал Жозефа… изображающим Аполлона Бельведерского… — Аполлон Бельведерский — мраморная статуя, римская копия эпохи императора Адриана (76–138) с бронзового оригинала, приписываемого древнегреческому скульптору Леохару (сер. IV в. до н. э.); бог изображен в движении, он держит в руке лук и смотрит вслед выпущенной стреле; получила свое название от музея (вернее, части музейного комплекса в Ватикане), который расположен во дворце Бельведер, построенном архитектором Донато Браманте (1444–1514) в ватиканских садах. Найденная в кон. XV в., эта статуя стала восприниматься как воплощение мужской красоты, олицетворение всего светлого и благородного.

Бельведер (ит. belvedere — «прекрасный вид») — дворец или беседка, а также надстройка, башенка на здании, с которых открывается вид на окрестности.

Аполлон (Феб) — в древнегреческой мифологии бог солнечного света, прорицатель, покровитель искусства.

… чтобы ни один гран из ста тридцати фунтов веса этого проказника не пропал даром… — Фунт — мера веса, которая в разное время и в разных странах колебалась в границах от 318 до 560 г.

Гран (от лат. granum — «крупинка») — в английской системе мер единица веса (торговый, аптекарский и тройский — для взвешивания драгоценных камней и металлов), равная 64,8 мг; в переносном смысле — ничтожно малая величина.

… бегство израильтян было недостаточно поспешным… — Подразумевается Исход, когда, согласно Библии, пророк Моисей по слову Божьему вывел свой народ из египетского плена в Землю обетованную, «где течет молоко и мед»; Бог указывал путь сынам Израилевым, двигаясь перед ними днем в столпе облачном, а ночью — в столпе огненном (Исход, 3: 8; 13: 21–22).

… не успев пересечь Чермное море. — Чермное море — библейское наименование Красного моря, через которое израильтяне были переведены Моисеем с помощью Бога, раздвинувшего для их прохода морские воды (Исход, 14: 26–29); представляет собой залив Индийского океана к востоку от Египта. Евреи называли его Суфским (т. е. «Тростниковым») из-за обильно растущего у его берегов тростника. Древние называли Чермным морем всю северо-западную часть Индийского океана (от восточного берега Африки до устья Инда) с его двумя заливами — Аравийским и Персидским, омывающими Аравийский полуостров. Упоминаемое в Библии Чермное море является частью Аравийского моря, которая простирается от Бабэль-Мандебского пролива и имеет в длину на северо-запад около 2000 км. В северном конце это море разделяется на два залива — Суэцкий и Акабский, которые омывают Синайский полуостров.

… открыл Бюффона на статье о черепахах… — Бюффон, Жорж Луи Леклерк, граф (1707–1788) — французский математик, физик, геолог и естествоиспытатель, автор трудов по описательному естествознанию, которые подвергались жестокому преследованию со стороны духовенства; выдвинул представления о развитии земного шара и его поверхности, о единстве органического мира, отстаивал идею об изменяемости видов под влиянием условий среды.

Основной его труд (в соавторстве с другими учеными) — «Всеобщая и частная естественная история» («Histoire naturelle, générale et particulière»), из которой при жизни ученого вышло 36 томов (1749–1788).

Статья о черепахах открывает второй том «Естественной истории».

… эту похвалу следует отнести на счет продолжателя г-на Бюффона — г-на Додена. — Доден, Франсуа Мари (1774–1804) — французский натуралист, ученик Бюффона; автор многих научных работ; подготовил несколько томов «Естественной истории», посвященных пресмыкающимся и птицам.

… доставил меня к дому № 109 по улице Предместья Сен-Дени… — Улица Предместья Сен-Дени — продолжение улицы Сен-Дени, радиальной магистрали Парижа, к северу от Бульваров; бывшая дорога к городу и монастырю Сен-Дени, находящемуся у северной окраины Парижа.

… Моего друга звали Декан… — Декан, Александр Габриель (1803–1860) — французский художник и график романтического направления; автор литографий и направленных против режима Реставрации жанровых картин и карикатур; пейзажист и анималист; писал также картины на сюжеты из жизни Востока, на библейские и исторические темы.

… субъекта той же породы, принадлежавшего Тони Жоанно. — Жоанно, Тони (1803–1852) — французский художник и гравер; иллюстрировал произведения Ж. Б. Мольера, В. Скотта, Ф. Купера, М. Сервантеса, Л. Стерна, И. В. Гёте; учился у своих братьев, граверов Шарля (1788–1825) и Шарля Анри Альфреда (1800–1837) — известных иллюстраторов детских книг, и часто работал вместе с ними.

… лягушку — мадемуазель Камарго. — Это шутливое имя: Мари Анна Камарго (1710–1770) была знаменитой танцовщицей парижской Оперы.

К главе II

… она еще немного полежала в дрейфе… — Дрейф — неподвижное положение судна; «лечь в дрейф» — образное выражение моряков, происходящее от названия маневра парусного корабля; означает расположить паруса таким образом, чтобы одни сообщали судну движение вперед, а другие — назад, и в итоге судно, попеременно двигаясь в противоположные стороны, остается на одном месте.

… помчалась вперед так быстро, словно бежала наперегонки с Лафонтеновым зайцем. — Речь идет о басне французского писателя и поэта Жана де Лафонтена (1621–1695) «Заяц и черепаха»: заяц в соревнованиях с черепахой пренебрежительно отнесся к сопернице, «начал есть и пить и даже лег вздремнуть», а в результате упустил победу.

… а Жаден — прочесть рукопись. — Жаден, Луи Годфруа (1805–1882) — французский художник-пейзажист; писал также на исторические и религиозные темы, часто рисовал животных, особенно собак; в 1836 г. путешествовал вместе с Дюма по Средиземному морю.

К главе III

… посреди музея, какой сделал бы честь не одному французскому префектурному центру. — Префектура — структура французского министерства внутренних дел, существующая во Франции с 1800 г.; исполняет административные функции в департаменте — установленной Революцией основной территориальной единице страны.

… распятием, у подножия которого изображена Пресвятая Дева за молитвой и сделана надпись: «Mater Dei, ora pro nobis»… — «Mater Dei, ora pro nobis» («Матерь Божия, молись за нас») — католическая молитва.

… выкован во Франции и преподнесен королю Людовику XI… — Людовик XI (1423–1483) — французский король из династии Валуа; правил с 1461 г.; стремился к единству страны и ослаблению крупных феодалов.

… тот велел повесить его на стене своего старого замка Плесси-ле-Тур. — Плесси-ле-Тур — укрепленный замок Людовика XI в Центральной Франции; находился под охраной шотландских и швейцарских наемных стрелков; в качестве резиденции короля получил наименование «Замок Франции».

… погнут на турнирах императора Максимилиана… — Император Максимилиан I, по мнению современников, отличался рыцарскими доблестями (его называли «последним рыцарем»); он был также писателем, покровителем наук и искусств.

Максимилиан I (1459–1519), австрийский эрцгерцог, император Священной Римской империи с 1493 г. из династии Габсбургов.

… с рельефным изображением подвигов Геракла… — Геракл (Геркулес) — величайший из героев древнегреческой мифологии; прославился своей атлетической мощью и богатырскими подвигами; двенадцать самых известных из них по приговору богов он должен был совершить на службе у своего родственника, за что ему было обещано бессмертие.

… вышел из флорентийских мастерских Бенвенуто Челлини… — Челлини, Бенвенуто (1500–1571) — знаменитый итальянский ювелир и скульптор, автор прославленных мемуаров; родился и учился во Флоренции, работал в разных городах Италии; некоторое время жил во Франции; провел на родине последние 20 лет своей жизни.

Флоренция — древний город в Центральной Италии, центр области Тоскана; в описываемое в повести время — столица великого герцогства Тосканского; в 1865–1871 гг. столица объединенной Италии; известна замечательными художественными музеями и архитектурными памятниками; в эпоху Возрождения была одним из важнейших центров науки и искусства.

… может быть, его носил король Франциск I. — Франциск I (1494–1547) — французский король из династии Валуа; правил с 1515 г.; его политика была направлена на превращение Франции в абсолютную монархию; создал постоянную армию, воевал с Испанией и Империей за обладание Италией и за гегемонию в Европе.

… Канадский томагавк и нож для снятия скальпа приплыли из Америки… — Томагавк — ручное и метательное оружие североамериканских индейцев: первоначально это была изогнутая деревянная палица, затем — металлический топорик.

Скальп (англ. scalp) — кожа с волосами, снятая с головы побежденного противника (как человека, так и животного). Обычай снимать скальпы в качестве знака победы известны у разных народов с глубокой древности; наибольшее распространение он получил в XVII–XIX вв. в Северной Америке, так как соперничавшие английские и французские колонизаторы платили за скальпы своих врагов индейцам-союзникам. Для скальпирования изготавливались специальные боевые ножи.

… Вот индийские стрелы и крис… — Крис — колющий малайский кинжал с волнистым клинком.

… губительны, потому что отравлены соком яванских трав. — Ява — остров в группе Больших Зондских островов в Малайском архипелаге.

… изогнутая сабля заказана в Дамаске. — Дамаск — один из крупнейших и древнейших городов Передней Азии; в XIX в. принадлежал Турции; в настоящее время столица Сирии; в средние века был известен производством высококачественной стали для клинков, получаемой кузнечной сваркой сплетенных в жгут стальных полос с различным содержанием углерода.

… Вот ятаган, на лезвии которого столько зарубок… — Ятаган — холодное оружие народов Ближнего и Среднего Востока: слегка изогнутый кинжал с отточенной внутренней стороной изгиба.

… был вырван из рук умирающего бедуина. — Бедуины (араб, «обитатели пустынь») — общее название кочевых и полукочевых арабских племен Передней Азии и Северной Африки.

… это длинное ружье… привезено из Казбы… — В первой пол. XIX в. оружие алжирских бедуинов отличалось дальнобойностью, превосходившей ружья французской армии.

Город Алжир, столица одноименной французской колонии в Африке, состоял из двух частей — старого города Казбы (то есть цитадели) и нового (европейского по планировке и архитектуре) — собственно Алжира, в виде амфитеатра ступенями поднимающегося над равниной; город расположен на крутом холме, вершину которого венчает Казба. В годы французской оккупации алжирцам было разрешено жить только в Казбе, где наблюдалась исключительно высокая плотность населения.

… возможно, Изабе, выменявшим его у Юсуфа на набросок алжирского рейда или рисунок с изображением форта Императора. — Изабе, Луи Габриель Эжен (1803/1804–1886) — французский живописец и литограф; писал главным образом пейзажи, особенно морские, но создал также и несколько жанровых картин на исторические сюжеты; сын известного портретиста Жана Батиста Изабе (1767–1855). Юсуф — возможно, имеется в виду французский генерал Жозеф (Джузеппе) Вантини, по прозвищу Юсуф (1808–1866); родом с Эльбы, он в детстве был захвачен тунисскими пиратами и ничего не помнил о своем происхождении; состоял при дворе тунисского бея; попав в немилость, бежал и поступил на французскую службу; во время колониальной войны в Алжире командовал туземной кавалерией и отличился при захвате городов Бон (соврем. Аннаба), Константины и пленении ставки алжирского эмира Абд аль-Кадира (1807–1883); в 1845 г. принял христанство; в 1850 г. написал книгу «Война в Африке» («Laguerred’Afrique»); в 1854–1856 гг. участвовал в Крымской войне.

Рейд — водное пространство у входа в гавань, удобное для стоянки судов.

Форт Императора — старинный форт города Алжира; был построен во время осады города испанцами в 1541 г. и назван в честь выдающегося монарха средневековья Карла V (1500–1558) — императора Священной Римской империи в 1519–1556 гг. и испанского короля под именем Карлоса I в 1516–1556 гг. из династии Габсбургов; сохранил свое название до XIX в., хотя в это время французские солдаты понимали под императором только Наполеона; после завоевания Алжира французами в 1830 г. был переименован в форт Наполеона; в нем размещалась французская артиллерия.

… итальянские стилеты… — Стилет — небольшой кинжал с трехгранным клинком.

… черкесские ермолки… — Черкесы (адыге) — общее название горских племен, занимавших в XIX в. северный склон Кавказа и равнины Кубани.

Ермолка (тюрк.) — маленькая круглая шапочка из мягкой ткани без околыша.

… истуканы с берегов Ганга… — Ганг — крупнейшая река Индии (протяженностью в 2700 км); считается священной и играет важную роль в индийской мифологии.

… кайра, ныряющая, когда охотник направляет на нее ружье… — Кайра — род плавающих птиц из семейства чистиков; величиной с голубя, имеет оперение черного цвета и красные лапы.

… зимородок, этот альцион древних… — Зимородки — семейство птиц из отряда воробьиных, группы легкоклювых; отличаются большим прямым четырехгранным клювом, большой головой и коротким хвостом; многие их виды питаются рыбой и поэтому держатся у воды.

Альцион (alcyon) — одно их французских названий зимородка. Имя это имеет своим источником древнегреческий миф о царе города Тиринфа Кеике и его жене Альционе (или Алкионе), нежно любивших друг друга. По одному варианту мифа, Альциона была превращена в зимородка после гибели Кейка в море и с тех пор беспрерывно бросается в воду, желая утонуть сама. По другому варианту — супруги были превращены в зимородков в наказание за гордыню, ибо уподобили себя богам.

… чье оперение сверкает самыми яркими оттенками аквамарина и ляпис-лазури. — Аквамарин (от лат. aqua marina — «морская вода») — драгоценный камень синевато-зеленого или голубого цвета.

Ляпис-лазурь — то же, что лазурит: ценный поделочный минерал темно-синего цвета, часто с фиолетовым и зеленым оттенком.

… ожидающих, словно Прометеев человек, что для них похитят небесный огонь. — Прометей — в древнегреческой мифологии титан, бог старшего поколения, герой и мученик; неизменно защищал людей, научил их различным искусствам и ремеслам, чтению, письму; похитил огонь, отнятый у них богами. В наказание верховный бог Зевс повелел приковать Прометея к вершине горы на Кавказе, куда каждый день прилетал стервятник клевать его печень и терзать его тело.

Согласно одному из вариантов мифа, Прометей вылепил человека из глины и воды и вдохнул в него душу, пользуясь блуждающими божественными стихиями, которые сохранились со времен творения.

… наши старые ворчуны… — Ворчунами во Франции в нач. XIX в. называли солдат-ветеранов наполеоновской гвардии.

… набивают ординарным табаком французской государственной монополии, так называемым капральским. — Табак — род двудольных растений семейства пасленовых, родом из тропической Америки; ввезен в Европу в XVI в. французским послом при португальском дворе Жаном Нико (1530–1600), который ввел во Франции его возделывание.

Монополия — исключительное положение, в которое поставлен единственный продавец или производитель какого-нибудь товара и которое позволяет ему устанавливать на него произвольные цены.

Табак в форме государственной монополии распространялся во Франции, Австро-Венгрии, Италии, Испании, Турции, Сербии и Мексике.

Капральский табак (фр. tabac de caporal) — дешевый крепкий сорт с неприятным вкусом и запахом; до сих пор употребляется для изготовления недорогих сигарет того же названия.

Капрал — младший унтер-офицерский чин во французской и в ряде других армий.

… будто куперовский вождь… размеренно попыхивает трубкой мира с мэрилендским табаком… — У североамериканских индейцев существовал обычай при заключении мира выкуривать с врагом общую трубку — «трубку мира», поэтому выражение «трубка мира» стало употребляться как образное определение мира, дружбы; «выкурить трубку мира» означает: заключить мир, примириться.

Купер, Джеймс Фенимор (1789–1850) — американский писатель, автор приключенческих романов об индейцах и моряках.

Мэриленд — в XIX в. один из основных сортов американского табака; произрастал в штате Мэриленд в восточной части США.

… руку другого, более чувственного, чем набоб, обвила, словно змея, гибкая трубка индийского кальяна… — Набоб — в феодальной Индии наместник, назначавшийся вышестоящим владетелем для осуществления административных, фискальных и военных функций в пределах подвластной ему провинции. В переносном смысле в Европе в XVIII в. так стали называть людей, быстро разбогатевших в колониях, а впоследствии — и просто очень богатых людей. Кальян — прибор для курения в странах Азии и Африки; табачный дым в нем пропускается при помощи мягкой трубки через сосуд с ароматической водой.

… допускающая латакийский пар к его устам лишь охлажденным и благоухающим розами и росным ладаном. — Латакия — сорт дорогого трубочного табака из Сирии.

Росный ладан — ароматическая смола; добывается из некоторых видов деревьев, растущих в Восточной Азии; употребляется в медицине, парфюмерии и в качестве ароматического вещества для воскурения во время религиозных церемоний.

… предпочитают пенковую трубку немецкого студента… — Имеется в виду курительная трубка, изготовленная из пенки (другое название — «морская пенка»), легкого огнестойкого минерального материала.

… воспетому Ламартином турецкому наргиле и табаку Синая… — Ламартин, Альфонс Мари Луи де (1790–1869) — французский поэт-романтик, историк, публицист и политический деятель, республиканец; в 1848 г. министр иностранных дел Франции.

Здесь речь идет о строках из его стихотворения «Юному арабу» («А une jeune Arabe»; 1834). Упоминает он о наргиле и в записи от 19 сентября 1832 г. в книге «Путешествие на Восток».

Наргиле — сходный с кальяном восточный прибор для курения.

Синай — название горы на Синайском полуострове и окружающей ее пустыни. Синайский полуостров расположен на севере Красного моря между Суэцким и Акабским заливами. Табак известен в этом регионе со второй пол. XVI в. и культивируется здесь почти в каждой деревне для удовлетворения местных нужд, а в ряде районов возделывается как товарная культура.

… сначала высушить, а потом зажечь глинистую траву Мадагаскара. — Мадагаскар — большой остров в Индийском океане в 400 км к востоку от Африки.

… вошел к нашему амфитриону… — Амфитрион — в древнегреческой мифологии и античных трагедиях царь города Тиринфа, приемный отец Геракла; благодаря трактовке его образа французским драматургом Мольером (настоящее имя Жан Батист Поклен; 1622–1673) имя Амфитриона стало синонимом гостеприимного хлебосольного хозяина.

… вытащил из кармана лакричную бумагу… — Лакричник (лакрица; другое название — солодка) — многолетнее растение из семейства бобовых, корни которого используются в пищевой промышленности и медицине.

… скручивать в пальцах маленькую андалусскую сигару. — Андалусия — историческая область на юге Испании с главным городом Севилья, которая в XIX в. была одним из центров табачной промышленности.

… способна была привести в движение паровое судно в сто двадцать лошадиных сил. — Лошадиная сила — устаревшая внесистемная единица мощности в механике: равна мощности машины, совершающей работу в 75 кг в 1 сек.

… сидевший на табурете рядом со старым своим другом Фо… — Фо, Жозеф — реальное лицо, друг художника Декана.

… родившаяся на равнине Сен-Дени… — То есть в местности к северу от Парижа, вблизи города Сен-Дени.

… увидевшего свет на побережье Анголы… — Ангола — государство в тропическом поясе Западной Африки, прилегающее к Атлантическому океану; колония Португалии до 1975 г., затем независимая республика.

… оживление царит в парижских кварталах Сен-Мартен и Сен-Дени, когда сентябрь приносит с собой открытие охоты… — Имеются в виду районы города, которые примыкают к улице Сен-Дени (см. примеч. к гл. I) и проходящей рядом с ней другой радиальной магистралью, улицей Сен-Мартен, а также, возможно, одноименные предместья за линией Бульваров в северной части Парижа.

… повсюду встречаются горожане, возвращающиеся с канала… — Вероятно, имеется в виду транспортный канал Сен-Мартен, проходящий по восточным окраинам Парижа XIX в. и впадающий в Сену; ныне частично засыпан. В меньшей степени это высказывание может относиться к каналу Сен-Дени, отходящему от канала Сен-Мартен к северу (его исток находится вне городской черты, а сам он проходит по местности, довольно удаленной от упомянутых кварталов).

… заказал себе охотничью куртку у Шеврёя… — Речь идет о фирме Шеврёй и К°, портных с улицы Мира в центре Парижа, на которой располагались дорогие магазины.

… ружье — у Лепажа… — Лепаж — известная бельгийская оружейная фирма, продававшая свои изделия во многих странах Европы. Славившиеся дуэльные пистолеты Лепажа многократно упоминаются в литературе. Оружейная лавка Лепажа была и в Париже. Во Франции фирма была известна с 1716 г.; она являлась поставщиком Наполеона I, Людовика XVIII, Карла X и находилась в центре города на улице Ришелье, № 13.

… гетры — у Буавена… — Гетры — часть одежды (из материи или кожи), покрывающая ноги от ступни до колен и заменяющая голенища сапог.

По-видимому, здесь речь идет о перчаточнике Буавене с улицы Мира, № 12-bis. Он упоминается и в романе Дюма «Сальватор». Кроме него, в указанное время в Париже жили портные-брючники Буавены — отец и сын.

… все это обошлось ему в шестьсот шестьдесят франков… — Франк — основная денежная единица Франции, введенная в конце XVIII в. вместо почти равноценного ему ливра.

… не считая разрешения носить оружие, выданного ему в префектуре полиции… — Префектура полиции — главное полицейское управление в Париже; ведало как уголовными, так и политическими делами; в XIX в. имелось только в столице.

Брике — порода низкорослых гончих; используется для охоты на барсуков и лисиц.

… тотчас же раскрываются три десятка ягдташей… — Ягдташ — охотничья сумка для дичи.

… немедленно принял участие в адском шабаше, втянувшем его в свой круг. — Шабаш — согласно средневековым верованиям, празднество поклонения Сатане, на которое слетается нечистая сила.

… взяв лорнет, посмотрел на Лава. — Лорнет — складные очки с ручкой.

… отправился стрелять бекасов в болотах Пантена. — Бекас — род птиц из семейства куликов; отличаются сжатой с боков головой, длинным и тонким клювом.

Пантен — небольшой городок у северных окраин Парижа.

… подобно собаке Кефала, обратился в камень. — Кефал — в древнегреческой мифологии страстный охотник, владелец чудесного быстроногого пса Лайлапа (Лелапа), обладавшего способностью не упускать любую преследуемую им добычу; во время охоты на неуловимую Тевмесскую лисицу, посланную в наказание городу Фивы богами и опустошавшую его окрестности (ее можно было умилостивить, только жертвуя ей каждый месяц младенца), и пес и лисица были превращены Зевсом в камень.

К главе IV

… командующий торговым бригом «Роксолана»… — Бриг — в XVIII–XIX вв. небольшой парусный двухмачтовый корабль; в военном флоте предназначался для дозорной и посыльной службы и крейсерских операций; имел на вооружении от 10 до 24 пушек; корабли этого класса использовались также и как коммерческие суда.

Роксолана (ок. 1505 — ок. 1558/1561) — любимая жена турецкого султана Сулеймана (Солимана) I Кануни (Законодателя, или Великолепного; 1494–1566; правил с 1520 г.); по некоторым сведениям, происходила из России; пользовалась неограниченным влиянием на своего мужа и совершила много преступлений.

… поохотился на берегах реки Банго… — Банго — река в Западной Африке (Нижняя Гвинея).

… приправить их, как фрикасе из цыплят… — Фрикасе — мелко нарезанное вареное или жареное мясо с приправой.

… послать к Корселе за двумя бутылками бордо-мутона… — В 80-х гг. XVIII в. вокруг сада дворца Пале-Рояля были выстроены флигели, в которых разместились модные магазины, рестораны и т. п. Магазины Корселе находились в помещении № 104 Пале-Рояля.

Бордоское вино (или бордо) — общее название группы вин, производимых на юге Франции в окрестностях города Бордо, большей частью столовых красных, и отличающихся высокими качествами. Существует несколько сортов бордоского вина группы «мутон» (наименования их образованы прибавлением к слову «мутон» названия местности производства вина).

… 1831 год был високосным: наука благодаря этому выиграла двенадцать часов. — По-видимому, описка; високосным был 1832 год.

… Шнейдер и Рёзель были правы! — Шнейдер, Иоганн Готлиб (1750–1822) — немецкий филолог и естествоиспытатель.

Рёзель — вероятно, здесь имеется в виду Август Иоганн Рёзель фон Розенгоф (1705–1759), немецкий зоолог, занимавшийся изучением жизни насекомых.

… принадлежала к семейству мастиковых деревьев и кресс-салатов. — Мастиковое (мастичное) дерево — вечнозеленый кустарник или дерево, растущие в Средиземноморье; дает пахучую смолу, используемую для производства лаков и лекарств.

Кресс-салат — однолетнее травянистое растение из семейства крестоцветных, родом с Востока; культивируется в Европе, где применяется в пищу.

… наставник приобрел это прискорбное влияние на своего ученика не обогащая его ум, как поступал Фенелон с великим дофином… — Фенелон, Франсуа де Салиньяк де Ла Мот (1651–1715) — французский писатель и религиозный деятель, член Французской академии (1693), архиепископ города Камбре (1695); автор богословских сочинений, повестей, педагогических трактатов, создатель жанра философско-политического романа; воспитатель сына Людовика XIV. Дофин Луи (1661–1711) получил прозвание «великий дофин», так как был сыном и отцом королей: сыном Людовика XIV и отцом короля Испании Филиппа V.

Дофин — титул старшего сына короля и наследника престола в дореволюционной Франции; происходит от названия провинции Дофине в Восточной Франции (традиционно была владением этих принцев).

… но потворствуя его порокам, как делала Екатерина по отношению к Генриху III. — Имеется в виду Екатерина Медичи (1519–1589) — королева Франции с 1574 г., жена Генриха II; в царствование своих сыновей Франциска II, Карла IX и Генриха III оказывала большое влияние на дела управления государством.

Генрих III (1551–1589) — король Франции с 1574 г.; последний из династии Валуа; в 1573 г. был избран королем Польши, но после смерти своего старшего брата Карла IX бежал во Францию; сочетал в себе показное благочестие с изнеженностью и противоестественными пороками; был убит католическим монахом-фанатиком.

… он был всего лишь сибаритом наподобие Алкивиада… — Сибарит — изнеженный, праздный, избалованный роскошью человек, любитель наслаждений.

Алкивиад (ок. 450–404 до н. э.) — политический и военный деятель Древних Афин, известный своей распущенностью и политической беспринципностью; согласно Плутарху, ему была присуща «непомерная роскошь повседневной жизни» («Алкивиад», 16).

Плутарх (ок. 45 — ок. 125) — древнегреческий писатель и историк; автор «Сравнительных жизнеописаний» знаменитых греков и римлян.

… превратил его в циника школы Диогена… — Речь идет о киниках (лат. cynici — «циники»), одной из школ древнегреческой философии; ее видными представителями были Антисфен (ок. 444 — ок. 365 до н. э.), Диоген Синопский, его ученик Кратет из Фив (кон. IV в. до н. э.) и др. Выдвинув идеал безграничной свободы индивида, киники относились с демонстративным пренебрежением ко всяким социальным связям, обычаям и установлениям культуры.

Диоген Синопский (ок. 400 — ок. 325 до н. э.) — древнегреческий философ-моралист, отличавшийся крайним аскетизмом (к примеру, жил в бочке).

… он был утончен, как Лукулл… — Лукулл, Луций Лициний (ок. 117 — ок. 56 до н. э.) — древнеримский полководец, славившийся своим богатством, роскошью в жизни и пирами.

… стал… таким же чревоугодником, как Гримо дела Реньер. — Гримо де ла Реньер, Александр Бальтазар Лоран (1758–1837) — французский публицист, редактор ряда театральных периодических изданий; автор гастрономического «Альманаха гурманов» (1803–1812).

… танцевал на канате не хуже г-жи Саки… — Саки (урожденная Лалан; 1786–1866) — дочь известного ярмарочного акробата, прославленная канатная плясунья; пользовалась совершенно необыкновенным признанием зрителя; ей покровительствовал Наполеон (она была его горячей поклонницей), приглашавший ее на все общественные празднества; в 1816 г. купила на бульваре Тампль заведение, называвшееся «Кафе Аполлона», и превратила его в «Театр госпожи Саки»; там плясали на канате, ставили пантомимы; цены были весьма умеренные, и заведение охотно посещали; вскоре после Июльской революции 1830 года она его продала и с тех пор занималась только гастрольной деятельностью; с большим успехом объездила множество стран, выступала до весьма почтенного возраста (ее последние гастроли по Испании, Африке и французской провинции состоялись в 1851 г.); эпизодически участвовала еще в ряде представлений — последнее из них, даваемое в ее честь, состоялось в 1861 г., когда ей шел 76-й год).

… по ошибке родившийся при Реставрации, вместо того чтобы родиться при Регенстве. — Реставрация — режим восстановленной после падения империи Наполеона I королевской власти Бурбонов во Франции в 1814–1815 гг. (Первая реставрация) и в 1815–1830 гг. (Вторая реставрация); характеризовался возвращением к управлению страной старой аристократии, реакцией и попытками восстановления дореволюционного королевского абсолютизма.

Регентство (1715–1723) — время правления герцога Филиппа Орлеанского (1674–1723), регента в голы малолетства Людовика XV (1710–1774, правил с 1715 г.); ознаменовалось грандиозными финансовыми аферами, аморализмом знати, усилением кризиса абсолютизма, но вместе с тем развитием экономики страны.

… бросался в его объятия, как делают еще во Французском театре в драме «Два брата». — Французский театр (театр Французской комедии, или Комеди Франсез) — старейший драматический государственный театр Франции; основан в 1680 г.; известен исполнением классического репертуара, главным образом комедий Мольера. Здание театра в настоящее время примыкает к дворцу Пале-Рояль и находится на углу улиц Ришелье и Сент-Оноре.

«Два брата» («Два брата, или Урок ботаники») — комедия французского поэта и драматурга, члена Академии с 1835 г. Луи Эмманюэля Фелисите Дюпати (1775–1851); была представлена в парижском театре Водевиль 4 июня 1804 г.

Такое же название носила в переводе с немецкого и драма немецкого писателя-драматурга Августа Фридриха Фердинанда Коцебу (1761–1819), сыгранная впервые 29 июля 1799 г.

К главе V

Марсель — город и торговый порт на Средиземном море, восточнее устья Роны; основан ок. 600 г. до н. э. греческими колонистами из Фокеи.

… судно должно было взять груз кофе в Мокке… — Мокка (Моха) — город и порт на Красном море на территории современного Йемена; в XVI–XVIII вв. был известен экспортом кофе; дал свое имя одному из лучших его сортов.

… пряностей — в Бомбее… — Бомбей — город и порт на Аравийском море на западе Индии.

… и чая — в Кантоне… — Кантон (Гуанчжоу) — экономический центр Южного Китая, порт в дельте реки Чжуцзян близ Южно-Китайского моря; возник ок. III в. до н. э.

… зашло на стоянку в залив Сен-Поль-де-Лоанда, расположенный, как известно каждому, в центре Нижней Гвинеи. — Сен-Поль-де-Лоанда — залив Атлантического океана на западном побережье Африки; на его берегу расположен город Луанда (прежнее название: Сен-Поль-де-Лоанда), столица Анголы.

Нижняя Гвинея — природная область в Центральной Африке, между вершиной Гвинейского залива на севере и рекой Кванза на юге; включает приморскую низменность и Южно-Гвинейскую возвышенность (высотой более 3000 м).

… был величайшим охотником перед Богом из всех живших на земле со времен Нимрода. — Нимрод — персонаж Библии: царь Вавилона и других земель, «сильный зверолов пред Господом» (Бытие, 10: 9).

… голова с глазами, сверкавшими кровавым блеском, подобно двум карбункулам… — Карбункул — старинное название густо-красных драгоценных камней (рубина, граната и др.).

… вырезал из утробы печень, как велел Товии ангел… — Товия — сын героя и автора библейской книги Товита. Здесь имеется в виду следующий эпизод: «И сказал ему Ангел: разрежь рыбу, возьми сердце, печень и желчь, и сбереги их. Юноша так и сделал, как сказал ему Ангел; рыбу же испекли и съели; и пошли дальше и дошли до Екбатан. И сказал юноша Ангелу: брат Азария, к чему эта печень и сердце и желчь из рыбы? Он отвечал: если кого мучит демон или злой дух, то сердцем и печенью должно курить перед таким мужчиною или женщиною, и более уже не будет мучиться; а желчью помазать человека, который имеет бельма на глазах, и он исцелится» (Товит, 6: 5–9).

… ученостью не уступал мандарину… — Мандарин — европейское название крупного чиновника в феодальном Китае, где для получения официальных должностей требовалось основательное образование и сдача специальных экзаменов.

… он прочел сказки «Тысячи и одной ночи»… — «Тысяча и одна ночь» — сборник сказок, памятник средневековой арабской литературы, сложившийся окончательно в XV в. Первый перевод сборника на французский язык был выполнен востоковедом Антуаном Галланом (1646–1715) и издан в 1704–1717 гг.

… искал волшебный безоар принца Карам-аль-Замана. — Речь идет о Камар-аз-Замане, герое арабской сказки «Повесть о царе Шахрамане, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур» из сборника «Тысяча и одна ночь». Камар-аз-Заман — в точном значении «луна времени». Царский сын расстается с Будур из-за волшебного камня, но этот же камень помогает возлюбленным вновь соединиться.

Безоар — арабское название одного из натуральных веществ, образующихся во внутренних органах различных животных; на Востоке считалось сильнодействующим лекарственным средством.

… он нарядился в мех своей жертвы, как поступил за четыре тысячи лет до него Геракл Немейский (капитан Памфил вел от него свой род в качестве марсельца)… — Имеется в виду первый из двенадцати подвигов Геракла (см. примеч. к гл. III); уничтожение Немейского льва — огромного и свирепого зверя с неуязвимой шкурой, жившего около города Немея в Южной Греции. Герой задушил его голыми руками и потом носил его шкуру. По иным мифам, Геракл носил на плечах шкуру другого льва — Киферонского (от массива Киферон в Средней Греции), убитого им ранее.

Согласно мифам, герой жил за четыре-пять поколений до вполне исторического события — вторжения в Южную Грецию племен дорийцев, якобы его потомков. Это вторжение произошло около 1200 г. до н. э. Следовательно, Геракл должен был жить примерно на три тысячи лет раньше Памфила.

Предками марсельцев считаются древнегреческие колонисты из Фокеи.

… с пятисот шагов попал бы Ахиллесу в пятку. — Ахиллес (Ахилл) — храбрейший из греческих героев, осаждавших Трою. Согласно одной из легенд, мать Ахилла, морская богиня Фетида, чтобы сделать сына неуязвимым, опускала его в воды Стикса, реки в подземном царстве душ умерших. При этом она держала его за пятку, которая осталась незакаленной. Отсюда пошло выражение «ахиллесова пята» — т. е. уязвимое место. Ахиллес был, согласно некоторым мифам, убит стрелой, поразившей его в эту уязвимую пяту. Стрела была пущена троянским царевичем Парисом, а направил его руку бог-прорицатель Аполлон, не любивший Ахилла.

… извлек роскошный плод гуаявы… — Гуаява — тропическое дерево (или крупный кустарник) с кисло-сладким, сочным и ароматным плодом; родина его — тропическая зона Америки.

… Вам случалось видеть, как Дебюро заботливо готовит для себя завтрак, который потом съедает арлекин? — Дебюро, Жан Батист Гаспар (1796–1846) — французский актер-мим; с 1816 г. выступал в демократическом парижском театре Фюнанбюль; создал в различных пантомимах образ пьеро (см. примеч. к гл. VIII), который получил мировую известность.

Арлекин — традиционный персонаж итальянской комедии масок, перешедший в кон. XVII в. во Францию; первоначально простак, затем слуга-хитрец; ловко выходит из затруднительных положений, в которые часто попадает; одним из его атрибутов служит шутовской деревянный меч, иногда палка — ею он колотит других персонажей.

… самое великолепное ругательство, какое только вылетало из провансальского рта с самого основания Марселя. — Прованс — историческая провинция на юге Франции у берегов Средиземного моря; в IX–X вв. самостоятельное королевство, затем — графство.

Марсель (см. выше) входит в состав Прованса.

… читавший древних и новых философов и узнавший от Диогена Лаэртского и от г-на де Вольтера, что не бывает следствий без причины… — Диоген Лаэртский (первая пол. III в.) — античный писатель, автор компилятивного сочинения по истории греческой философии (русский его перевод назван «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»).

Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель, поэт, философ; выдающийся деятель эпохи Просвещения; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой французской революции.

… голова у него в течение пяти минут вращалась, как у китайского болванчика. — Китайский болванчик — восточная статуэтка с непропорционально большой головой.

… не заставила бы пролить слезу даже преданность Клеобиса и Битона… — Клеобис и Битон — дети жрицы богини Геры в древнегреческом городе Аргосе, прославившиеся своей сыновней преданностью. Согласно легенде, они длительное время везли колесницу матери, ехавшей на религиозное празднество, на себе, так как предназначенные для этого волы не прибыли вовремя.

Каллитриш (игрунка обыкновенная, или сагуин) — небольшая обезьяна из рода игрунковых; от своих сородичей отличается кисточками на ушах и длинным хвостом; обитает в тропических лесах Южной Америки.

… за него можно получить пятьдесят франков как один лиар! — Лиар — старинная медная монета стоимостью в 1/4 су.

… вырывал у него зубы, чтобы сделать из них рукоятки ножей для Вильнава… — Возможно, имеется в виду Вильнав, Матьё Гийом Терез де (1762–1846) — французский литератор, журналист, адвокат; сотрудник ряда энциклопедических изданий и член нескольких общественных организаций.

… и вставные челюсти для Дезирабода. — По-видимому, речь идет о парижском дантисте-хирурге Дезирабоде, лечившем короля.

… линьки, которым колотят юнг. — Линек — здесь: короткая корабельная веревка с узлом на конце, служившая на судах парусного флота для наказания матросов.

… счел излишней стоянку у мыса Доброй Надежды… — Имеется в виду скалистый мыс на юге Африки; крайняя южная точка континента.

… оставив справа острова Принс-Эдуард, а слева — Мадагаскар, устремился в Индийский океан. — Принс-Эдуард — острова в южной части Индийского океана, южнее Мадагаскара и юго-восточнее мыса Доброй Надежды.

… шла с попутным ветром, делая свои восемь узлов… — Узел — единица скорости в морской навигации, соответствующая одной миле в час (1,852 км/час).

… Что ты скажешь об этом плашкоуте? — Плашкоут — несамоходное судно для перевозки грузов на верхней палубе, род баржи; здесь это название имеет презрительно-иронический оттенок.

… судно, принадлежащее сыну солнца, отцу и матери рода человеческого, царю царей, великому императору Китая и Кохинхины… — Сын солнца (или «Сын неба») — так называли китайского императора (или богдыхана) из Маньчжурской династии (или Цин), правившей в стране в 1644–1911 гг.

Кохинхина — название в европейской литературе колониального Южного Вьетнама; вьетнамское название — Намбо; входила в независимое государство Датвьет (возникло в XI в.), в 1858–1884 гг. захваченное Францией; с 111 в. до н. э. по X в. н. э. Вьетнам находился под властью Китая, а после своего освобождения продолжал сохранять вассальную зависимость от китайских императоров.

… к пяти часам мы окажемся в его кильватере… — То есть за идущим впереди судном (букв.: в кильватерной струе, в следе, остающемся на воде позади корабля).

… он ставил в трюм полдюжины фальконетов… — Фальконет — пушка небольшого или среднего калибра, стоявшая на вооружении кораблей в XVI–XIX вв. и стрелявшая преимущественно свинцовыми ядрами.

… четыре или пять каронад двенадцатого калибра… — В эпоху гладкоствольной артиллерии калибр орудия обозначался весом входящего в него ядра (сначала каменного, затем чугунного) в фунтах.

Двенадцатый калибр для морского орудия XIX в. был малым.

Каронада — короткоствольное морское орудие, применявшееся в ближнем бою; имела небольшую зарядную камеру и, следовательно, малую скорость полета ядра, которое, застревая в корпусе судна, причиняло большие разрушения. Каронады начали производиться в 1779 г. на заводе Каррон в Шотландии, от которого и получили свое название.

… прибавлял несколько тысяч зарядных картузов… — Зарядный картуз (от гол. kardoes) — в XVIII–XIX вв. бумажный, холщовый или шерстяной плотный мешок, куда заранее для удобства и ускорения стрельбы отмеривался вышибной заряд артиллерийского орудия.

… два десятка абордажных сабель. — Абордажные сабли — холодное рубящее оружие с изогнутым клинком, на конце отточенным с обеих сторон на протяжении 10 см; в Европу занесено в употребление с Востока.

Абордаж — тактический прием морского боя времен гребно-парусного флота, представляющий собой сцепление крючьями своего и неприятельского судна для рукопашного боя.

… незачем теперь было заходить… в Пекин… — Столица Китая Пекин не располагается на побережье моря, однако связана с морским портом Тяньцзинь внутренними водными путями.

… проходя мимо острова Родригес, купил там попугая. — Родригес — остров в группе Маскаренских островов, в западной части Индийского океана.

… стоянка у мыса Сент-Мари была небезопасной для судна… — Сент-Мари — южная оконечность острова Мадагаскар.

… он решил идти до залива Алгоа без остановок. — Алгоа (Алкоа, Алгобай) — залив Индийского океана на юго-восточном побережье Африки, в 700 км от мыса Доброй Надежды.

… к нему приблизился вождь гонакасов… — Гонакасы — устаревшее название коренного населения Южной Африки; отличаются темным цветом кожи и высоким ростом.

… как посланцы евреев несли виноградную кисть из Земли обетованной. — Имеется в виду библейский эпизод: «И пришли к долине Есхол, [и осмотрели ее], и срезали там виноградную ветвь с одною кистью ягод, и понесли ее на шесте двое» (Числа, 13: 24).

Земля обетованная — т. е. обещанная; так апостол Павел в своем Послании к Евреям (11: 9) назвал Палестину, новую «хорошую и пространную» территорию для поселения, куда Бог обещал привести иудеев из Египта и «где течет молоко и мед» (Исход, 3: 8, 17).

… подошел к устью реки Оранжевой вместо устья реки Слонов. — Оранжевая — река в Южной Африке; впадает в Атлантический океан между 31 и 32 градусами южной широты; порожиста, несудоходна; открыта в 1777 г. голландским капитаном шотландского происхождения Робертом Якобом Гордоном; названа так в честь правящей тогда в Нидерландах династии принцев Оранских.

Река Слонов («слоны» по-фр. éléphants) — имеется в виду река Олифанте в Юго-Западной Африке; впадает в Атлантический океан примерно на 400 км южнее устья реки Оранжевой; несудоходна.

… поднялся по реке к столице малых намакасов… — Намакасы — племя из группы готтентотов, древнейших обитателей Южной Африки; малые намакасы обитали к югу от реки Оранжевой; большие — к северу.

Флер, Камилл(1802–1868) — французский пейзажист.

К главе VI

… «История принца Анри», созданное в соавторстве с г-ном Дозá произведение… — Дозá, Адриен (1804–1868) — французский художник, акварелист; в 30-х гг. совершил несколько путешествий на Восток (в Алжир, Египет, Малую Азию и др.), впечатления от которых послужили темами для его картин; по материалам одной из поездок была издана в 1838 г. иллюстрированная книга «Две недели на Синае» («Quinze jours au Sinaï»), подписанная Дозá и Дюма.

… Подписаться… можно у г-на Амори Дюваля, улица Анжу-Сент-Оноре, № 36. — Амори Дюваль, Эжен Эммануэль Пинё (1808–1885) — французский художник, ученик знаменитого Энгра и автор воспоминаний о его мастерской; портретист.

Улица Анжу-Сент-Оноре располагалась на западной окраине старого Парижа; начиналась от улицы Предместья Сент-Оноре и кончалась у улицы Пепиньер; в настоящее время входит в состав улицы Анжу.

… великолепным экземпляром какаду… — Какаду — подсемейство птиц отряда попугаев с хохолком на голове; распространены в Австралии, Тасмании и на ряде прилежащих островов; часто содержатся в неволе.

… с черным, как эбеновое дерево, клювом и желтым, словно шафран, хохолком… — Эбеновое дерево — тропическое дерево с темной или черной древесиной.

Шафран — небольшое растение, относящееся к крокусам, родом из Малой Азии и Балканского полуострова; возделывается в Азии и на юге Европы; высушенные цветы его используются в кулинарии как пряность и краситель (придают пищевым продуктам оранжево-желтый цвет), а также в парфюмерии.

… пел «God save the king!» не хуже лорда Веллингтона… — «God save the king!» («Боже, храни короля!») — национальный гимн Великобритании; слова и музыка его анонимны и восходят к нескольким политическим песням и гимнам XVII в.; в 1740 г. был аранжирован и исполнен в честь дня рождения короля Георга II (1683–1760, правил с 1727 г.); с 1745 г. исполнение гимна считалось знáком лояльности к королевской власти. В разное время и разными исследователями авторами музыки гимна назывались композиторы Джон Булль (1563–1628), Генри Кэри (ум. в 1743 г.) и Георг Фридрих Гендель (1685–1759).

Веллингтон, Артур Уэлсли, герцог (1769–1852) — английский полководец и государственный деятель, фельдмаршал; принадлежал к партии тори (будущих консерваторов); в 1796–1804 гг. командовал войсками в Индии; в 1808–1813 гг. стоял во главе экспедиционных английских, а также испанских и португальских сил, воевавших против французов на Пиренейском полуострове; в 1815 г. одержал победу над Наполеоном при Ватерлоо и командовал оккупационными войсками во Франции; с 1827 г. главнокомандующий сухопутными силами Англии; в 1828–1830 гг. премьер-министр; в 1834–1835 гг. министр иностранных дел; лидер тори в палате лордов.

… «Pensativo estaba el cid» — совершенно как Дон Карлос… — Вероятно, имеется в виду Дон Карлос Старший (1788–1855) — брат испанского короля Фердинанда VII (1784–1833; правил в 1808 и в 1814–1833 гг.); после его смерти выступил как претендент на престол; стоял во главе реакционеров, развязавших в стране т. н. Семилетнюю гражданскую войну; осенью 1839 г. после ряда поражений бежал во Францию.

… а «Марсельезу» — как генерал Лафайет. — «Марсельеза» — революционная песня; первоначально называлась «Боевая песнь Рейнской армии»; с кон. XIX в. — государственный гимн Франции; была написана в Страсбург в апреле 1792 г. поэтом и композитором, военным инженером Клодом Жозефом Руже де Лилем (1760–1836); под названием «Гимн марсельцев» (сокращенно «Марсельеза») была в 1792 г. принесена в Париж батальоном добровольцев из Марселя и стала популярнейшей песней Революции.

Лафайет, Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер де Мотье, маркиз де (1757–1834) — французский военачальник и политический деятель; сражался на стороне американских колоний Англии в Войне за независимость (1775–1783); участник Французской революции, сторонник конституционной монархии, командующий национальной гвардией; после свержения Людовика XVI пытался поднять войска в защиту короля, но потерпел неудачу и эмигрировал; поскольку в лагере, враждебном Революции, он считался одним из главных ее инициаторов, был сразу же арестован и несколько лет (до 1797 г.) провел в заключении в Германии и Австрии; после переворота 18 брюмера вернулся во Францию, однако при Наполеоне политической роли не играл; во время Реставрации был депутатом, видным деятелем либеральной оппозиции; сыграл заметную роль в Июльской революции 1830 года, поддержав кандидатуру Луи Филиппа на трон, однако вскоре после воцарения нового короля перешел в умеренно-демократическую оппозицию режиму; в последние годы жизни пользовался большой популярностью.

… через неделю на горизонте показался остров Святой Елены… — Остров Святой Елены, имеющий вулканическое происхождение, расположен в южной части Атлантического океана; открыт в 1501 г.; принадлежит Англии; в 1815–1821 гг. на нем содержался в плену Наполеон.

… начал мастерски божиться по-провансальски… — Провансальский язык принадлежит к романской группе, на нем до XVI в. говорило население Южной Франции; сложился на основе языков коренного кельтского населения, латинского языка завоевателей-римлян и языков вторгавшихся в его ареал германцев; в X–XIV в. на нем возникла богатая литература и поэзия; с XVI в. как государственный язык вытеснен французским; в настоящее время сохранился как литературный в виде нескольких местных диалектов.

… как старинные трубадуры, говорил только на лангедоке. — Трубадуры — поэты-певцы и названная их именем поэтическая школа на юге Франции (особенно в Провансе), севере Италии и востоке Испании в XI–XIII вв., разрабатывавшая любовно-рыцарскую тематику и создавшая свыше 900 форм стиха, многие из которых существуют и поныне (баллада, серенада, сонет и др.).

Лангедок (фр. langued’oc — букв, «язык д’ок»; «ок» — утвердительная частица) — диалект французского языка, распространенный на юге средневековой Франции, между рекой Роной и Пиренеями.

… давал свое благословение urbi et orbi… — Urbi et orbi(«Городу <т. е. Риму> и миру») — слова, входящие в принятую с XIII–XIV вв. формулу благословения города Рима и всего католического мира вновь избранным папой; позднее стали формулой благословения папой в день поминовения Тайной вечери и в праздники Пасхи и Вознесения.

… встретились на перекладине грот-брамселя… — Грот-брамсель — парус третьего колена грот-мачты, второй от носа, самой высокой мачты парусного судна.

… компресс из водки, тафии или рома… — Тафия — водка с Антильских островов, получаемая путем перегонки патоки сахарного тростника.

… ежедневно подавать ему, кроме буйабеса и куска гиппопотама… — Буйабес — рыбная похлёбка с чесноком и пряностями, распространенная на юге Франции.

… поспешно спустился с грот-рея… — Грот-рей — нижний рей на грот-мачте.

Рей (рея) — металлический или деревянный поперечный брус, прикрепленный к мачте корабля; предназначен для крепления прямых парусов и поднятия сигналов.

… взлетев на брам-стеньгу, уселся там… — Брам (морской термин) — частица, прибавляемая ко всем предметам оснастки третьего снизу колена мачты.

Стеньга — продолжение мачты в высоту, ее второе колено; соединяется с мачтой специальными приспособлениями и вооружается парусами. Брам-стеньга — продолжение стеньги в высоту.

… собираясь в случае возникновения спора обратиться к этому орудию как к третейскому судье. — Третейский судья — арбитр, избираемый спорящими сторонами.

… вне пределов видимости — острова Святой Елены и Вознесения… — Остров Вознесения находится в Атлантическом океане северо-западнее острова Святой Елены; открыт португальцами в 1501 г.

… впередсмотрящий устроился на вантах… — Ванты — снасти, раскрепляющие к бортам мачты и другие части стоячего такелажа парусного корабля.

… отправляющийся искать развлечений на Итальянском бульваре. — Итальянский бульвар (правильнее: бульвар Итальянцев) — часть Бульваров, кольцевой магистрали Парижа, возникшей на месте разрушенных во второй пол. XVII в. крепостных стен на правом берегу Сены; на нем находится много ресторанов и кафе.

… устроился на бортовом ограждении как можно дальше от бизань-мачты… — Бизань-мачта — третья от носа мачта корабля.

… ненадолго задержался на марселях… — Марсель — второй снизу прямой парус на фок-мачте и грот-мачте и, как правило, нижний на бизань-мачте.

… взобрался на фок-мачту… — Фок-мачта — первая мачта от носа корабля.

… разбуженная словно от взрыва в констапельской… — Констапельская — помещение в корме военного корабля, где хранится артиллерийское имущество.

Свайка — такелажный инструмент в виде прямого или слегка согнутого стержня (деревянного или железного), со шляпкой на одном конце и заостренного на другом; служит для пробивания прядей троса и др. работ.

К главе VII

… На широте мыса Пальмас, в виду Верхней Гвинеи… — Пальмас — мыс на западном побережье Африки, на территории современной Либерии; расположен приблизительно под четвертым градусом северной широты.

Верхняя Гвинея — природная область Западной Африки у Атлантического океана и Гвинейского залива; на севере ограничена примерно 10–12 градусами северной широты, на востоке — 9–10 градусами восточной долготы.

… летающий тропический цветок, с крыльями пестрыми и сверкающими, словно грудка колибри. — Колибри — семейство птиц в Южной Америке; имеют яркую окраску и необычайно малые размеры, некоторые величиною со шмеля; высасывают сок цветов длинным клювом.

… голос акробата все более напоминает голос полишинеля… — Полишинель — популярный персонаж французского ярмарочного, а потом и кукольного театра, перешедший из Италии; горбатый человечек с крючковатым носом, веселый задира и насмешник.

… избравший правилом для себя девиз Жан Жака «vitam impendere vero»… — «Vitam impendere vero» («Жизнь правде посвящать») — слова Ювенала: «Сатиры», IV, 91.

Ювенал, Децим Юний (ок. 60 — после 127) — римский поэт, автор сатир, в которых он обличал пороки своего времени.

Руссо сделал это изречение своим девизом.

Руссо, Жан Жак (1712–1772) — французский философ, писатель и композитор.

… на широте Азорских островов… — Азорские острова — архипелаг в западной части Атлантического океана; важный промежуточный пункт на морском пути из Европы в Америку; принадлежат Португалии; расположены между 36 градусами 55 минутами и 39 градусами 43 минутами северной широты.

… как святая Марта привела тараску — на простой шелковой голубой или розовой ленточке. — Марта (Марфа) — христианская святая, сестра воскрешенного Христом Лазаря и Марии, которая заботливо принимала Иисуса в их доме (Лука, 10: 38–42; Иоанн, 11–12); согласно преданиям, вся их семья перебралась с Востока в Прованс.

Тараска — в мифологии и фольклоре Южной Франции ужасное чудовище (полузверь-полурыба), которое обитало в лесу близ реки Роны и пожирало путников, а также моряков с проплывавших мимо судов. По преданию, его усмирила святая Марта при помощи знака креста и святой воды. Изображения тараски до настоящего времени фигурируют в местных карнавальных процессиях в день праздника его укротительницы 29 июля. Гробница святой была обнаружена в 1187 г. в одной из церквей города Тараскона.

… попытался, подобно Энкеладу, сбросить навалившуюся на него гору… — В древнегреческой мифологии Энкелад — один из гигантов, сыновей Гей — Земли, вступивших в борьбу с богами-олимпийцами за власть над миром; был сражен богиней Афиной, которая придавила его островом Сицилией. Согласно преданию, когда Энкелад шевелится, на этом острове происходит землетрясение.

К главе VIII

… вывихнул запястье солдату муниципальной гвардии… — Первоначально, во время Великой французской революции, муниципальная (или революционная) гвардия Парижа — небольшое воинское формирование (примерно 1500 человек), выполнявшее в столице Франции с 1789 г. функции военной полиции, борьбы с контрреволюционерами и охраны тюрем. Позднее, в XIX — нач. XX в., муниципальной (официально: республиканской) гвардией в Париже назывались муниципальные подразделения охраны порядка.

… по счастью подписчик «Конституционалиста»… — «Конституционалист» («Le Constitutionnel») — французская ежедневная газета, выходившая в Париже с 1815 г.; в период Июльской монархии поддерживала правительство; во время революции 1848 г. — орган ее противников.

… читал в газете сообщение из Валансьена… — Валансьен — город в Северной Франции у границы с Бельгией, славящийся производством кружев.

… небо, за два часа до того пепельно-серое, приобрело оттенок индиго. — Индиго — краска синего цвета; до кон. XIX в. добывалась из растений, распространенных в Юго-Восточной Азии и Северной Африке.

… поднес руку к своему киверу… — Кивер (от польск. kiwior — «колпак») — высокий военный головной убор из кожи или фетра, имеющий фиксированную форму, плоский верх, подбородочный ремень, козырек и различные украшения.

… держа алебарду в передней лапе… — Алебарда — вид холодного оружия, копье с насаженным на древко боевым топором, лезвие которого имеет вид полумесяца.

… танцевал менуэт Экзоде… — Менуэт (от фр. menu — «малый») — французский бальный танец, распространившийся с кон. XVII в. в придворных и буржуазных кругах; произошел от народного хороводного танца провинции Пуату.

Здесь имеется в виду знаменитый менуэт, названный по имени его автора, французского музыканта и композитора Антуана Экзоде (1710–1763).

… закажу для вас полную форму гренадера… — Гренадеры — солдаты, обученные бросанию ручных гранат; появились в европейских армиях в первой пол. XVII в.; уже в конце того же столетия гренадеры (как правило, их набирали из людей большого роста) составляли отборные подразделения, назначавшиеся в самые ответственные места боя.

… с грохотом переставляя дикарские луки, сарбаканы и удочки… — Сарбакан — длинная духовая трубка для стрельбы небольшими стрелами или шариками; в XIII в. сарацины еще употребляли ее как оружие; во Франции служила для развлечения знати.

… ради вас приходят из кафе Прокопа в предместье Сен-Дени. — Кафе Прокопа — одно из лучших в Париже; основано ок. 1670 г. сицилийцем из Палермо Франсуа Прокопом (настоящее имя: Франческо Прокопио Кольтелли; ум. в 1716 г.); славилось как качеством кофе, так и своими посетителями; было излюбленным местом встреч литераторов, среди которых были Вольтер, Дидро, Руссо, Ж. Санд, Бальзак и др.; закрыто в 1890 г. и вновь открыто в 1952 г.; находится на левом берегу Сены на улице Старой Комедии, № 13.

… Куда же вас отвезти, судари мои? — В Одеон… — Одеон — один из крупнейших драматических театров Франции; получил это имя в период Реставрации (одеоном в Древней Греции называлось помещение для публичных выступлений музыкантов и певцов); основанный в 1797 г., на первых порах был своеобразным филиалом театра Французской комедии. Его здание, расположенное на левом берегу Сены в квартале между Сен-Жерменским предместьем и Люксембургским дворцом, было построено в 1779–1782 гг. для Французской комедии, игравшей в нем до 1799 г., когда оно было уничтожено пожаром; затем помещение было восстановлено и с 1808 г. занято труппой театра Одеон, называвшегося тогда Театром императрицы.

… к любезному сыну Бергамо… — То есть арлекину (см. примеч. к гл. V), который в представлении итальянцев персонифицировал собой Бергамо, как панталоне (тип из итальянской народной комедии — придурковатый старик) — Венецию.

Бергамо — город в Северной Италии, центр одноименной провинции.

… по наклону шеи к левому плечу, как у Александра Великого… — Согласно Плутарху, Александру Македонскому был свойствен «легкий наклон шеи влево и томность взгляда» («Александр», 4).

… Одри в своем костюме из «Медведя и паши». — Одри, Жак Шарль (1781–1853) — французский комический актер; выступление в роли медведя было одной из его лучших буффонад.

«Медведь и паша» — одноактный водевиль, написанный французским драматургом Огюстеном Эженом Скрибом (1791–1861) и драматическим актером Жозефом Ксавье Сентеном (настоящая фамилия — Бонифас; 1798–1865); поставлен 10 февраля 1820 г. в театре Варьете.

… Он взял шкуру Верне, чтобы его не узнали. — Верне (1790–1848) — французский комический актер, начинавший в маленьком театрике на бульваре Капуиинок, а затем много лет выступавший с большим успехом в театре Варьете.

… послышались звуки галопа… — Галоп — бальный танец, появившийся в нач. XIX в.

… ты будешь танцевать менуэт, Мареко моего сердца? — Мареко — персонаж «Медведя и паши», советник султана, первый министр; по определению авторов, «imbecile» («глупый», «слабоумный»).

… арлекин… отправился на поиски коломбины… — Коломбина — традиционный персонаж итальянской классической комедии: юная служанка, участвующая в развитии интриги.

… Арлекин завербовал пастушку и пьеретту… — Пьеретта — женская пара или женский аналог пьеро, персонажа французского народного театра, заимствованного в XVII в. из итальянской народной комедии; в пантомиме XIX в. он стал воплощением грусти и меланхолии; был неизменно одет в белый балахон и покрывал лицо густым слоем муки; в такой же костюм была одета и пьеретта.

Здесь пьеретта (как и коломбина) — маскарадный костюм.

… торжественно внесли в литерную ложу… — Литерные ложи обозначаются не цифрой, а буквой (от лат. litera — «буква»).

… послышались первые такты контрданса… — Контрданс (от англ. country-dance — «деревенский танец») — английский народный танец, распространившийся в других странах в качестве бального; во Франции назывался «англез» («английский»); фигуры его исполняются двумя парами танцующих в общей группе из 16 человек.

… придворные мало-помалу удалились от упрямого министра великого Шахабахама… — Шахабахам — персонаж «Медведя и паши»; по определению авторов, «султан, абсолютный и легковерный». Упрямый министр — Мареко.

… в моем кошельке сто су… — Су — мелкая (находящаяся в обращении или расчетная) монета в различных европейских странах.

… легко доказал свое алиби: он дежурил в Тюильри. — Тюильри — примыкавший к Лувру королевский дворец с парком, на правом берегу Сены, в центре Парижа; резиденция французских монархов в кон. XVIII–XIX в.; был построен во второй пол. XVI в.; в 1871 г. уничтожен пожаром.

… сделал финт головой и нанес удар ногой… — В боксе финт — обманное движение, ложный выпад. В данном случае речь идет о савате, французском боксе, в котором разрешены удары ногами.

… удаюсь отразить его по второй позиции. — Вероятно, имеется в виду т. н. секунда: положение фехтовальщика, когда он стоит прямо, широко расставив ноги, причем его вывернутые ступни фактически находятся на одной линии.

… вцепившись изо всех сил лапой в гарду сабли… — Гарда — металлический щиток выпуклой формы на рукоятке шпаги, рапиры или кинжала; служит для зашиты руки.

…он вытащил из кармана шарф, трижды обмотал его вокруг своего живота… — Со времен Революции шарф цветов национального флага, носимый в виде пояса или завязанный через плечо, был атрибутом и символом полномочий некоторых должностных лиц и непременно надевался ими при официальном исполнении своих обязанностей, а также по случаю торжественных церемоний.

… вернулся домой с письмом от г-на Кювье: он открывал перед Томом двери Ботанического сада… — Кювье, Жорж (1769–1832) — французский естествоиспытатель, известен своими трудами по сравнительной анатомии, палеонтологии и систематике животных; с 1800 г. занимал кафедру сравнительной анатомии в Ботаническом саду.

Ботанический сад — научно-исследовательское и учебное заведение в Париже; включает в себя Музей естественной истории, коллекции животных и растений; создан в кон. XVIII в. на базе собственно ботанического сада, основанного в 1626 г.; помещается на восточной окраине старого Парижа на левом берегу Сены в предместье Сен-Виктор.

… и обещал ему жизнь более долгую, чем у Мартена. — Вероятно, речь идет о дрессировщике Анри Мартене (1793–1882).

К главе IX

… обитает в горах, расположенных между Нью-Йорком и озером Онтарио… — Речь идет об Аппалачских горах, которые тянутся на востоке США полосой горных хребтов, плато и плоскогорий шириной 300–500 км с юго-запада на северо-восток; средняя их высота — 1200–1300 м.

Нью-Йорк — многолюдный город и крупнейший порт мира, важнейший хозяйственный, политический, культурный центр и транспортный узел США; находится на Атлантическом побережье; основан голландцами в нач. XVII в.; захвачен англичанами в 1664 г.; один из центров борьбы американских колоний Англии за независимость; в 1785–1790 гг. временная столица США.

Озеро Онтарио входит в систему Великих озер на севере США.

… с обледеневших вершин… множество изголодавшихся зверей иногда спускаются до самых предместий Портленда и Бостона. — Портленд — город и порт в США, в штате Мэн на севере Атлантического побережья (севернее Бостона).

Бостон — один из старейших городов США (основан в 1630 г.) на севере Атлантического побережья; расположен у впадения в Массачусетский залив небольших рек Чарлз и Мистик на берегу удобной закрытой бухты; административный центр штата Массачусетс и крупнейший город Новой Англии; один из важнейших торгово-промышленных и культурных центров страны; нередко называется «исторической столицей США»; мировую известность имеет основанный в нем в 1636 г. Гарвардский университет.

… с берегов реки Святого Лаврентия… перебрался на берега Сены… — Река Святого Лаврентия вытекает из Онтарио и дает системе Великих озер сток в Атлантический океан; протяженность ее 3800 км от Верхнего озера и 1200 км от Онтарио; названием, по-видимому, обязана имени залива Святого Лаврентия (см. ниже), в который она впадает.

… между Исландией и мысом Фарвель… — Мыс Фарвель — южная оконечность Гренландии; находится примерно в 1200 км к юго-западу от Исландии.

… направился к полюсу, но не для того чтобы, подобно Россу или Парри, отыскивать проход между островом Мелвилл и островом Банкс… — Росс — здесь имеется в виду английский полярный исследователь сэр Джон Росс (1777–1856) или его племянник сэр Джеймс Кларк Росс (1800–1862).

Парри, Уильям Эдвард (1790–1845) — английский полярный исследователь; в 1819–1824 гг. в поисках северо-западного прохода из Атлантического океана в Северный Ледовитый океан вокруг побережья Северной Америки исследовал ряд островов и проливов Канадского Арктического архипелага; в 1827 г. пытался достичь Северного полюса, дошел до 82 градусов 45 минут северной широты.

Мелвилл — один из крупных островов на северо-западе Канадского Арктического архипелага; открыт Парри в 1819 г.

Банкс — крупный остров Канадского Арктического архипелага.

… он имел дело главным образом с ворванью. — Ворвань — устаревшее название жира морских млекопитающих и некоторых рыб (трески и др.).

… не обременял свое судно баркасами… — Баркас — большая гребная шлюпка с 14–22 веслами.

… прошел Гибралтарским проливом… — Гибралтар — пролив между Атлантическим океаном и Средиземным морем, район оживленного морского судоходства; на одноименном полуострове в проливе находится (с нач. XVIII в.) английская военно-морская база, контролирующая этот важнейший морской путь.

… случай свел его вблизи Ньюфаундлендской банки с судном, возвращавшимся с ловли трески. — Ньюфаундленд — остров у восточных берегов Северной Америки при входе в залив Святого Лаврентия; его побережье было известно норманнам еще в XI в.; в конце 1497 г. остров посетила английская экспедиция во главе с итальянским мореплавателем на английской службе Джоном Каботом (Джованни Кабото; ок. 1450/1455–1498).

Банка — морская отмель.

Большая Ньюфаундлендская банка — крупная отмель в Атлантическом океане у острова Ньюфаундленд; наименьшая ее глубина — 12 м; один из крупнейших в мире ареалов рыболовства (сельдь, треска и др.).

… подручные действовали поочередно и размеренно, словно пастухи Вергилия; капитан считал удары. — Вергилий (Публий Вергилий Марон; 70–19 до н. э.) — великий римский поэт, автор героического эпоса «Энеида», вершины римской классической поэзии.

Здесь речь идет о героях поэмы Вергилия «Буколики», которая состоит из десяти стихотворений (эклог), посвященных жизни и любви пастухов и пастушек на фоне сельской жизни. Возможно, здесь имеются в виду третья и седьмая элегия, в которых изображены поэтические состязания пастухов: герои в строгой очередности поют друг за другом по одной строфе своих песен.

… спустился по трапу в твиндек… — Твиндек — межпалубные пространства на многопалубных торговых судах; там располагаются грузовые помещения, пассажирские каюты и пр.

… Слева лежала Ньюфаундлендская банка, справа — залив Святого Лаврентия… — Залив Святого Лаврентия у восточных берегов побережья Северной Америки является частью Атлантического океана и через пролив Гаспе соединяется с широким устьем реки Святого Лаврентия; назван так в 1534 г. французским мореплавателем Жаком Картье (1491–1557) потому, что он закончил обследовать его в день памяти святого Лаврентия — 7 августа. До этого французские моряки, уже ранее проникавшие в залив, называли его Великим.

Святой Лаврентий (210–258) — христианский мученик, диакон (управляющий церковными делами и имуществом) римской церкви, по происхождению испанец; во время гонений на христиан при императоре Валериане (правил в 253–260 гг.) его долго жгли на решетке, требуя выдать церковные ценности.

… не видя ничего, кроме косы Сент-Джонс… — Коса Сент-Джонс длиной ок. 70 км находится на восточном побережье острова Ньюфаундленд.

К главе X

… это должен быть остров Кейп-Бретон… — Кейп-Бретон — остров у северо-восточного побережья Северной Америки.

… оказался на плавучем острове; для него повторилось чудо Латоны, и он направлялся на каком-то неведомом Делосе к берегам нового мира. — Латона (Лето) — в древнегреческой мифологии богиня, возлюбленная Зевса, мать Аполлона и Артемиды (Дианы).

Делос — остров в Эгейском море; важный центр религиозной жизни Древней Греции.

Согласно мифам, Латона, преследуемая гневом богини Геры (супруги Зевса), не могла найти место для родов, ибо ни одна земля не соглашалась приютить ее, боясь гнева царицы богов. Только сестра Латоны осмелилась принять ее на своем плавучем острове Астерия. Когда родились Аполлон и Артемида, остров прирос ко дну моря и с тех пор стал называться Делосом, что означает «являю».

… бывшие союзники Франции тащили на буксире… — То есть индейцы. Здесь имеются в виду военные действия между французскими и английскими войсками (подкрепленными отрядами американских колоний) в пограничных районах современных США и Канады (принадлежавшей тогда Франции) во время войны за Австрийское наследство 1740–1748 гг. и Семилетней войны 1756–1763 гг. На стороне обеих воюющих армий выступали союзные им индейские племена.

Гуроны — группа индейских племен в Канаде и США; название им дано французами; занимались охотой и земледелием, жили в постоянных поселениях, окруженных частоколом; в 1842 г. правительством США депортированы в штат Канзас, а в 1867 г. — в штат Оклахому, где они и живут ныне; во время колониальных войн в Америке гуроны выступали на стороне французов.

… повидавший всевозможных дикарей — от тех, что покидают «Ла-Куртий» в первый день Великого поста… — «Ла-Куртий» — известное кабаре, основанное еще в XVIII в. и принадлежавшее семейству Денуайе; находилось в предместье Тампль у северо-восточной окраины старого города.

Великий пост — период, в течение которого христианская церковь предписывает верующим воздержание от скоромной пищи, запрещает участие в увеселениях, вступление в брак, требует ряда других ограничений; длится семь недель перед праздником Пасхи.

… до обитателей Сандвичевых островов, злодейски убивших капитана Кука… — Сандвичевы острова (соврем. Гавайские) — архипелаг в центральной части Тихого океана; открыты третьей экспедицией Кука в 1778 г. и названы в честь первого лорда английского Адмиралтейства в 1771–1782 гг. Джона Монтегью, графа Сандвича (Сэндвича; 1718–1792); сейчас один из штатов США.

Кук, Джеймс (1728–1779) — английский мореплаватель, военный моряк; по заданию английского Адмиралтейства для разведывания новых земель и их захвата совершил три кругосветных плавания; его экспедиции сделали много открытий в южной части Тихого океана.

… сел в пирогу, взял в каждую руку по веслу… — Пирога — вид лодки у индейцев и народов Океании: челнок, выдолбленный из ствола дерева или сделанный из древесной коры, которой обтягивают легкий каркас из прутьев.

… разрисовывая его по последней моде щёголей с берегов реки Оттава и озера Гурон. — Оттава — река в Канаде, левый приток реки Святого Лаврентия; соединена каналом с озером Онтарио; частично судоходна.

Гурон — озеро в США и Канаде, второе по величине в системе Великих озер, площадью 60 тыс. кв. км, глубиной до 208 м; по реке Сент-Мари в него поступает сток из Верхнего озера.

… он был счастлив вновь вступить в обладание своим брегетом… — Брегет — карманные часы с боем; в XVIII–XIX вв. были широко распространены; отличались точностью, отбивали часы, доли часов и показывали числа месяца; названы по имени изобретателя физических и астрономических инструментов французского мастера-часовщика Абрахама Луи Бреге (Брегета; 1747–1823).

… обогнув мыс Гаспе, вошли в реку Святого Лаврентия… — Гаспе — мыс на восточном побережье полуострова Гаспе в Канаде.

… высадились в маленькой уединенной бухточке острова Антикости… — Антикости — остров в заливе Святого Лаврентия, площадью около 8 тыс. кв. км; главный город — Пор-Менье.

… на берегу которого стоял его вигвам. — Вигвам — жилище индейцев Северной Америки: круглый или овальный шалаш из воткнутых в землю гибких стволов деревьев, концы которых сгибаются в свод; остов его покрывался ветками, корой, циновками, шкурами животных.

К главе XI

Шпангоуты — поперечные ребра бортовой обшивки судна (между килем и палубой).

… принадлежал к семейству тюленей, ламантинов и прочих амфибий. — Ламантины — семейство водных млекопитающих отряда сирен; длиной до 5 м, весом до 600 кг; малочисленны, водятся у берегов Америки (от Флориды до Бразилии) и в реках Амазонка, Ориноко и их притоках, у берегов и в реках Экваториальной Африки; объект охоты ради добычи мяса, жира и кожи.

Амфибии (гр. amphibios — «живущие двоякой жизнью») — то же, что земноводные, или голые гады; класс позвоночных животных, характеризующийся голой кожей (без чешуй), холодной кровью и жаберно-легочным дыханием; развитие их сопряжено с превращением, которое заключается в переходе от жаберного дыхания к легочному и развитии конечностей. Называться амфибией означает одинаково уверенно чувствовать себя и в воде, и на суше.

… стала устраиваться на ночлег на земле Нью-Брансуика. — Нью-Брансуик («Новый Брауншвейг») — провинция на востоке Канады.

… достойный негоциант, привыкший к климату Сенегамбии и Конго… — Негоциант (от лат. negotians — «торговец») — крупный коммерсант, ведущий оптовую торговлю; иногда купец вообще.

Сенегамбия — территория с жарким климатом в Западной Африке, ограниченная Атлантическим океаном, пустыней Сахарой и Гвинеей (с юга); во время написания романа была полем деятельности французских предпринимателей; во второй пол. XIX в. большая ее часть вошла во французскую колонию Сенегал (ныне независимое государство).

Конго — громадная территория с жарким и влажным климатом в Западной Африке в бассейне реки Конго; служила объектом европейской колонизации; в кон. XIX в. большая часть ее стала колонией Бельгии (т. н. «Свободное государство Конго», ныне республика Заир), а другая часть — Франции (Французское или Среднее Конго, ныне самостоятельное государство Конго).

… снежные вершины гор, принадлежавших к той цепи, что тянется от мыса Гаспе до истоков реки Огайо… — Огайо — река в США, левый приток Миссисипи; берет свое начало в Аппалачских горах, которые доходят до мыса Гаспе; дала свое название одному из американских штатов на северо-востоке страны.

… вдали показался Квебек. — Квебек — город и порт в Канаде в устье реки Святого Лаврентия; основан в 1608 г. французами; в 1774 г. перешел к англичанам, с 1867 г. принадлежит Канаде.

… уделить водопаду Монморанси столько внимания, сколько тот заслуживал. — Монморанси — водопад в Канаде, в 14 км от Квебека; высота его 24 м, а ширина 20 м.

… лодка прошла перед гаванью, обогнула мыс Диаминт и пристала к берегу против водопада Шодьер. — Диаминт — мыс на реке Святого Лаврентия, на котором расположилась крепость Квебек.

Шодьер — водопад на реке Оттава.

… туча оказалась не чем иным, как несметной стаей летевших на юг голубей. — Имеются в виду дикие американские странствующие голуби, совершавшие огромными стаями в миллионы особей перелеты по всей территории Северной Америки; ныне совершенно истреблены.

… собираясь воспользоваться посланной им Богом крылатой манной небесной. — Манна небесная — чудесная пища, которую Господь послал древним евреям во время их странствий в пустыне после бегства из Египта: «нечто мелкое, круповидное, как иней на земле». «И нарек дом Израилев хлебу тому имя: манна; она была как кориандровое семя, белая, вкусом же как лепешка с медом» («Исход», 16: 14, 31).

… На следующий день лодка прошла мимо Монреаля… — Монреаль — город и порт в Канаде на реке Святого Лаврентия.

… сделавшей бы честь дисциплине прусского отряда… — Прусская армия в XVIII–XIX вв. славилась своей дисциплиной, которая достигалась суровой муштрой и наказаниями, жестоким обращением с солдатами и неусыпным надзором офицеров и унтер-офицеров.

К главе XII

… мерещились демоны с огненными глазами… — Демоны — в древнегреческой религии и мифологии всякое божество или дух-хранитель, способствующий или препятствующий человеку в исполнении его намерений; в христианстве — злой дух, бес, дьявол.

Вампиры — в суеверных представлениях многих европейских народов мертвецы, выходящие из могил и сосущие кровь животных и людей.

… он нашел два или три корня вроде чуфы… — Чуфа — многолетнее травянистое растение семейства осоковых; произрастает в Африке, а как однолетняя культура — в Средиземноморье, Малой Азии, США; используется для кондитерских изделий и в производстве масла.

… несколько растений из тех, что в просторечии называются карибской капустой. — Карибы — группа индейских племен, живущих в Южной Америке к северу от реки Амазонка.

… он вышел на край леса, подобного Дантову, — этот лес как будто не принадлежал ни жизни, ни смерти… — В первой и второй песне поэмы «Ад», начальной части своей «Божественной комедии», Данте пишет, что, прежде чем попасть в ад, надо пройти через дремучий лес, где пришедшие подвергаются преследованию страшных зверей, и мимо мечущейся в отдалении толпы душ ничтожных и ленивых людей, которых не принимают ни преисподняя, ни небеса.

Данте, Алигьери (1265–1321) — итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка; автор знаменитой поэмы «Божественная комедия» (1307–1321).

… пробыл на дне моря, зацепившись за ветку коралла или будучи схвачен полипом… — Кораллы (коралловые полипы) — класс морских беспозвоночных типа кишечнополостных; многие из них обладают известковым скелетом; некоторые, живущие колониями (например, мадрепоровые кораллы), образуют коралловые рифы и острова.

Полипы — сидячие (прикрепленные) особи некоторых кишечнополостных животных; бывают одиночные (гидры, актинии) и колониальные (кораллы).

… молодой краснокожий индеец из племени сиу… — Сиу — в широком смысле: индейцы, говорящие на языках семьи сиу; в узком смысле: дакоты, охотничье племя лесной зоны и прерий в США, и ассинибойны в Канаде; названия этим племенам дали французы.

… поднялся по реке Оттава до Верхнего озера… — Верхнее озеро — самое большое пресное озеро в мире; принадлежит к системе Великих озер США и Канады; его воды текут в озеро Гурон через пороги Сент-Мари; площадь водной поверхности 82 тыс. кв. км; максимальная глубина 393 м.

… от Ниагарского водопада до Атлантического побережья… — Ниагарский водопад находится на реке Ниагара, вытекающей из озера Эри и впадающей в озеро Онтарио; обусловлен разницей в уровне этих озер (100 м); разделяется Козьим островом на два водопада: Американский — высотой 51 м, шириной 323 м и Канадский, или Подковный, — высотой 48 м, шириной по гребню 917 м. На Канадский водопад приходится около 96 % общей массы воды Ниагары. В результате подмыва основания уступа Ниагарский водопад отступает вверх по реке в среднем со скоростью 1,22 м в год. В обход водопада проведен канал Уэлленд. От Ниагары через озеро Онтарио и реку Святого Лаврентия лежит путь в Атлантический океан.

Филадельфия — город на Атлантическом побережье США, в штате Пенсильвания; расположен у нижнего течения реки Делавэр, при впадении в нее реки Скулкилл в 150 км от океана; один из главных промышленных, торгово-транспортных, финансовых и культурных центров страны; первое поселение на этом месте основано в 1636 г. шведами; сам город заложен в 1682 г.; в кон. XVIII — нач. XIX в. самый большой город США; в 1776 г. там была подписана Декларация независимости, а в 1787 г. принята конституция США; в 1790–1800 гг. временная столица США.

… сломал молодое эбеновое деревце… — См. примеч. к гл. V.

… между зелеными водами реки Делавэр и синими океанскими волнами. — Делавэр — река в США, длиной в 580 км; впадает в Атлантический океан (в залив Делавэр).

К главе XIII

… насвистывая очень модный на улице Каннебьер мотив… — Каннебьер — одна из главных улиц Марселя.

… выделывая мулине своей палкой… — Мулине — фехтовальный прием, при котором шпага или палка движется в горизонтальной плоскости вокруг корпуса нападающего.

… дорога или, скорее, тропинка, не шире той, на какой Эдип встретился с Даем. — Эдип — герой древнегреческой мифологии, известный своей трагической судьбой; младенцем был брошен в лесу по приказу своего отца фиванского царя Лая, так как тому была предсказана смерть от руки сына, и спасся благодаря случаю. Не ведая, что он совершает, Эдип убил отца и женился на матери, а узнав об этом, ослепил себя и обрек на вечное изгнание. По легенде, встреча Эдипа с его отцом произошла на перекрестке трех дорог на пути из храма бога Аполлона в Дельфах, где юноша вопрошал оракула о своих родителях. В завязавшейся дорожной ссоре из-за того, кто должен уступить путь на узкой дороге, незнакомец ударил Эдипа по голове тяжелым скипетром, и в ответ разъяренный юноша убил дорожным посохом нападающего, возницу и всех слуг (лишь одному из них удалось спастись).

… убежал из Нью-Йорка, где имел честь проделывать свои упражнения перед г-ном Джексоном — президентом Соединенных Штатов. — Джексон, Эндрью (1767–1845) — по профессии юрист; в 1796–1798 гг. член палаты представителей, затем сенатор; в 1798–1802 гг. судья верховного суда штата Теннеси; получил известность как генерал в истребительных войнах с индейцами; отразив высадку английских войск у Нью-Орлеана во время англо-американской войны (1812–1814), приобрел национальную славу; в 1817–1818 гг. вел войну с индейцами-семинолами и в ходе ее захватил Флориду, которую Испания была вынуждена в 1819 г. уступить США; в 1821 г. стал губернатором Флориды; в 1829–1837 гг. президент США (седьмой по счету) от демократической партии.

… они напоминали одновременно трюфели и бататы. — Трюфели — грибы с клубневидным съедобным плодовым телом, развивающимся под землей; весьма дорогостоящий деликатес.

Батат (сладкий картофель) — многолетнее растение рода ипомея семейства вьюнковых; произрастает в Центральной Америке; клубни, до 10 кг весом с 24–28 % содержанием крахмала и сахара, используют для приготовления крупы, муки, крахмала, спирта, сахара и как корм скоту.

… шел подобно Людоеду из сказки про Мальчика с пальчик. — Людоед — персонаж сказки французского писателя, поэта и критика Шарля Перро (1628–1703) «Мальчик с пальчик», в которой герой с помощью смекалки неоднократно спасает себя и своих братьев от голода и гибели, в том числе и от руки Людоеда, который передвигался в сапогах-скороходах.

… оказался в более затруднительном положении посреди столицы Пенсильвании, чем среди лесов на берегах реки Святого Лаврентия… — Пенсильвания — штат на северо-востоке США; на юго-востоке выходит к нижнему течению реки Делавэр, а на северо-западе — к озеру Эри; главные экономические центры: Филадельфия и Питсбург, административный центр — Гаррисберг; один из 13 первых штатов США; его колонизация началась в XVII в. Большая часть Пенсильвании занята Аппалачскими горами, на крайнем юго-востоке в пределы штата заходит Приатлантическая низменность.

… танцевал менуэт, как Вестрис… — Менуэт — см. примеч. к гл. VIII.

Вестрис, Огюст (настоящее имя — Мари Жан Огюстен, имел также прозвище Вестр д’Аллар; 1760–1842) — знаменитый танцовщик парижской Оперы, отличавшийся виртуозной техникой; театральный педагог.

… потребовал за своего зверя десять экю. — Экю — старинная французская монета; до 1601 г. чеканилась из золота, с 1641 г. — из серебра и стоила 3 ливра; с нач. XVIII в. в обращении также находились экю, стоившие 6 ливров; в XIX в. — серебряная пятифранковая монета.

… проскользнул под бушпритом… — Бушприт — горизонтальный или наклонный брус, выступающий вперед с носа корабля; на парусных судах служит главным образом для крепления носовых парусов.

… держал свою фосфорную зажигалку… — До кон. XVIII в. огонь в Европе добывали путем высекания, используя кресало, огниво и трут. С нач. XIX в. во многих европейских странах делались попытки, иногда достаточно успешные, добывать огонь химическим путем. Ряд изобретений сделал возможным появление в 30-х гг. XIX в. в Австрии первой фабрики, производившей химические спички, напоминающие современные. До этого использовались более сложные приспособления; одно из них и имеется здесь в виду: в плотно закрытой свинцовой бутылочке держали флакон с особо подготовленным разведенным фосфором; серной спичкой доставали немного фосфора и тотчас же добывали огонь трением ее о кусочек пробки, плотной ткани или другого подходящего материала.

… напялил свой буракановый сюртук… — Буракан (баркан) — ткань из верблюжьей шерсти.

… оставался невидимым, словно обладал кольцом Гигеса и повернул его камнем внутрь. — Гигес (716–678 до н. э.) — царь Лидии, государства в Малой Азии; добился престола в результате дворцового переворота, совершенного, по преданию, с помощью волшебного перстня-невидимки.

… треску под соусом метрдотель. — То есть под масляным соусом с петрушкой.

Камбуз — кухня или чугунная печь на судне.

Бордо-лафит — сорт высококлассного столового красного вина из группы бордоских, которое производят из винограда, произрастающего в окрестностях замка Лафит в департаменте Жиронда в Юго-Западной Франции.

Нант — город в Западной Франции, крупный порт в устье Луары; административный центр департамента Атлантическая Луара.

… На высоте острова Риди. — Риди — остров в заливе Делавэр южнее Филадельфии на пути из этого порта в океан.

… у Бомбей-Хука нас подхватит отлив. — Бомбей-Хук — остров в заливе Делавэр несколько южнее острова Риди; отделен от материка только узкими протоками.

… увеличиваю твое жалованье на сто ливров. — Ливр — старинная французская серебряная монета и основная счетная денежная единица до кон. XVIII в.; во время Революции была заменена почти равным ей по стоимости франком, который здесь и подразумевается.

… судно должно быть на траверзе Бомбей-Хука… — Траверз — направление, перпендикулярное курсу корабля.

Расстояние от судна до объекта на траверзном направлении является кратчайшим.

… между мысом Мей и мысом Хенлопен. — Мей — мыс на восточном побережье США у входа в залив Делавэр.

Хенлопен — мыс на восточном берегу Делавэра.

… там было спокойно, как в дортуаре у монахинь. — Дортуар — общая спальня в монастыре или в закрытом учебном заведении.

… уселся, по своему обыкновению, на юте. — Ют — на корабле часть верхней палубы, расположенная у кормы; на парусных судах там помещается капитанский мостик и рулевой штурвал, там же обычно находится офицер, ведущий корабль, и капитан.

… застыл при виде капитана, словно этот отважный моряк, подобно Персею, владел головой Медузы. — Медуза — в древнегреческой мифологии одна из горгон — крылатых чудовищ с женской головой и змеями вместо волос. Лица горгон были столь страшны, что человек, взглянувший на них, обращался в камень.

Персей — герой древнегреческой мифологии, сын Зевса; был послан царем Полидектом на розыски Медузы; получив от нимф крылатые сандалии, шапку-невидимку и заплечную сумку, которая расширялась или уменьшалась в зависимости от размеров положенной в нее клади, вооружившись острым кривым мечом (по другим мифам — серпом), подарком вестника богов Гермеса, герой поднялся в воздух и отрубил голову смертной Медузе, смотря при этом, чтобы не встретиться взглядом с ее глазами, в блестящий шит, протянутый богиней Афиной; от других горгон он скрылся с помощью шапки-невидимки, спрятав голову Медузы в сумку; позднее герой несколько раз использовал голову Медузы как оружие, обращая своих врагов в камень.

Гавр — крупный город и порт на севере Франции.

…по прибытии в Париж, куда хозяин привез ее с целью преподнести г-ну Кювье… — См. примеч. к гл. VIII.

… владельцу особняка Монморанси… — Монморанси — одна из самых знатных французских аристократических фамилий, известная с X в.; с 1551 г. Монморанси носили титул герцогов; эта семья владела в Париже несколькими особняками; тот, о котором здесь идет речь, располагался на улице Монморанси в центре Парижа и принадлежал фамилии с XV в. по 1627 г.

… он стал бы выдающимся медведем и мог превзойти даже великую медведицу Ледовитого океана… — Вероятно, имеется в виду персонаж из «Медведя и паши» (см. примеч. к гл. VIII); Одри играл этого зверя в шкуре белого полярного медведя.

К главе XIV

… паралич кишок, вызванный поглощением большого количества свинцовых белил и берлинской лазури. — Свинцовые белила — самый древний и самый известный из искусственных пигментов; появились еще в античности; представляют собой основную углекислую соль свинца; обладают наилучшей кроющей способностью, чернеют от сероводорода; опасный яд.

Берлинская лазурь — осадок, получаемый при смешении растворов железного купороса и желтой кровяной соли; густо окрашен в синий цвет; сильно кроющая, но непрочная краска; не ядовита.

… как висели бакенбарды у Шарле, пока он их не отрезал. — Шарле, Николá Туссен (1792–1845) — французский живописец, график, баталист, жанрист и карикатурист; наиболее известны его картины «Гренадеры Ватерлоо» и «Эпизоды из похода на Россию».

… жестом, подобным тому, каким в прекрасной драме Альфреда де Виньи жена маршала д’Анкра в минуту смерти указывает своему сыну на Альбера де Люина, убийцу его отца. — Речь идет о сцене из драмы А. Виньи «Жена маршала д’Анкра» (сыграна в Одеоне 25 июня 1831 г.); преданная сожжению на костре, героиня драмы призывает сына «рассмотреть хорошенько этого человека… Этого человека зовут Люин… твоего отца» (V, 16).

Виньи, Альфред Виктор, граф де (1797–1863) — французский поэт, писатель-романтик и переводчик, автор исторических романов и драм, идеализирующих прошлое французского дворянства.

Маршал д’Анкр (Кончино Кончини, фаф делла Пенна; 1575–1617) — фаворит королевы Марии Медичи, фактический правитель Франции после смерти Генриха IV (1610); имел титул маршала, хотя не участвовал ни в одном сражении; 24 апреля 1617 г. был убит по приказанию Людовика XIII.

Его жена — Леонора Дори, известная как Галигаи, фаворитка королевы; 8 июля 1617 г. была сожжена по обвинению в колдовстве. Люин, Шарль, маркиз д’Альбер, герцог де (1578–1621) — фаворит Людовика XIII; подчинил своему влиянию короля, устранил маршала д’Анкра и королеву-мать Марию Медичи, затеял неудачную борьбу с кальвинистами.

Предместье Сен-Жермен — в XVII–XIX вв. аристократический район Парижа на левом берегу Сены.

Бон — билет, дающий право на получение денег или каких-либо предметов.

… в доме № 5-бис по улице Ларошфуко. — Улица Ларошфуко находится на северной окраине Парижа у подножия холма Монмартр; название получила в честь Екатерины де Ларошфуко-Кусаж, настоятельницы (1737–1760) находившегося поблизости монастыря.

К главе XV

… Матьё Ленсберг обещал в этом году не слишком суровую зиму… — Ленсберг, Матьё (род. ок. 1600 г.) — льежский каноник, астролог, основатель «Льежского альманаха», выходившего с 1625 г.; его имя часто упоминалось поэтами и писателями; здесь имеются в виду прогнозы «Альманаха», который продолжал выходить и после смерти его основателя.

… иллюстратор «Короля Богемии и его семи замков»… — «История короля Богемского и его семи замков» («L’Histoire du roi de Bohême et de ses sept châteaux») — шутливо-фантастическая книга французского писателя Шарля Нодье (1780–1844); вышла в свет в Париже в 1830 г.; некоторыми исследователями признается одним из лучших юмористических произведений французской литературы.

Богемия — прежнее название территории современной Чехии.

… на реке появился лед, как во времена Юлиана Отступника… — Флавий Клавдий Юлиан, прозванный Отступником (332–363) — племянник римского императора Константина I, с 355 г. соправитель своего двоюродного брата императора Констанция II (317–361, правил с 337 г.) и наместник Галлии; в 360 г. провозглашен солдатами императором; провел ряд реформ и неудачно пытался восстановить язычество в качестве государственной религии; живя в Галлии, избрал своей резиденцией город Лютецию на Сене — будущий Париж; развалины его дворца на левом берегу реки сохранились до сих пор.

… г-н Араго, не соглашаясь с каноником от святого Варфоломея, объявил с высот Обсерватории… — Араго, Доминик Франсуа (1786–1853) — французский астроном, физик, политический деятель; автор большого числа важных, в том числе новаторских, исследований и ряда открытий; его работы относятся к области астрономии, оптики, электромагнетизма, метеорологии, физической географии; с 1809 г. член Академии наук и профессор Политехнической школы (до 1831 г.); с 1830 г. непременный секретарь Академии наук и директор Парижской обсерватории; в 1830 г. был избран в Палату депутатов, где примкнул к республиканской оппозиции; после Февральской революции 1848 года вошел в состав Временного правительства, был морским министром; в том же году лично участвовал в подавлении июньского восстания парижских рабочих; после переворота 1851 г. отказался присягнуть новому правительству и с тех пор занимался только научной деятельностью.

Каноник — в католической и англиканской церквах член капитула (коллегии при епископе или настоятеле кафедрального собора).

Обсерватория — имеется в виду парижская астрономическая обсерватория, построенная на юго-востоке левобережной части города, недалеко от Люксембургского сада в предместье Сен-Жак в 1667–1672 гг. архитектором Клодом Перро (ок. 1613–1688).

… всего на шесть градусов меньше мороза, какой был во время отступления из Москвы. — Дюма здесь некритически повторяет версию, что французскую армию в 1812 г. в России погубил мороз. На самом деле исследования и воспоминания современников, документы (в том числе приказы Наполеона) свидетельствуют, что при выходе французов из Москвы в конце октября погода была хорошая. Первый снег выпал лишь 2 ноября, когда Великая армия полностью отступила. Морозы (до 12 градусов) начались, когда она, уже разложившаяся, подходила к Смоленску.

«Адмирал Колиньи, повешенный на Монфоконе» — картина Жоанно. Монфокон — местность невдалеке от северо-восточной окраины старого Парижа; там в XIII в. была построена виселица и совершались казни.

Колиньи, Гаспар де Шатильон, граф де (1519–1572) — французский полководец, адмирал; примерно с 1560 г. один из вождей протестантов (гугенотов) в нескольких их войнах против королевской власти; стремился к завоеванию новых земель, но одновременно к усилению сепаратизма провинций и укреплению позиций управляющей ими знати; погиб во время Варфоломеевской ночи. Труп адмирала был вздернут чернью на монфоконской виселице.

… отправился прогуляться на бульвар, потом пообедал в английской таверне… — Здесь, возможно, имеется в виду скромное «Английское кафе» («Café Anglaise»), которое открылось еще в 1769 г. в современном доме № 1 по набережной Конти, проходящей и ныне в центре города по левому берегу Сены. Это была своего рода читальня, где можно было получить английские газеты.

Существовал и дорогой ресторан того же названия на Больших бульварах в правобережной части города.

… можно было подумать, что все привидения Анны Радклиф бродят по мастерской, влача за собой цепи… — Радклиф, Анна (урожденная Уорд; 1764–1823) — английская писательница, основоположница жанра готических романов «кошмаров и ужасов», идеализировавших средневековье.

… казалась горностаевой муфтой… — Горностай — млекопитающее семейства куньих с мехом белым с черными пятнышками; объект пушного промысла.

… прислал ему из Алжира один из его друзей, в то время охотившийся в Атласских горах. — Атласские горы (Атлас) — горная система на северо-западе Африки (в Марокко, Алжире и Тунисе).

… одетых Гераклами Немейскими. — См. примеч. к гл. V.

К главе XVI

… предложил премию в две тысячи франков и крест Почетного легиона… — Имеется в виду орден Почетного легиона, высшая награда Франции, вручаемая за военные и гражданские заслуги; ныне имеет пять степеней; основан Бонапартом в 1802 г.; первые награждения им произведены в 1804 г.; знак ордена имеет форму пятиконечного креста.

… следует писать фамилию Жанны д’Арк через «г» или через «х». — Жанна д’Арк (ок. 1412–1431) — героиня французского народа, возглавившая в ходе Столетней войны (1337–1453) сопротивление английским захватчикам; была захвачена в плен, судима англичанами и как колдунья сожжена (что некоторыми историками оспаривается); свое прозвище Орлеанская дева получила в связи с тем, что первой ее победой было снятие осады с города Орлеана.

Фамилия, а вернее указание на место происхождения Жанны, пишется по-французски d'Arc, однако возможны и другие его написания с тем же произношением, например, d’Arque или d’Ark.

… сел в карету на улице Гренель-Сент-Оноре… — Гренель-Сент-Оноре (соврем, улица Жан Жака Руссо) — небольшая улица в центре старого Парижа, проходившая у западной ограды Рынка и южнее его; выходила на улицу Сент-Оноре; на ней располагался главный почтамт.

… приехал в Орлеан… — Орлеан — старинный город во Франции, порт на реке Луаре, административный центр департамента Луаре; с кон. XV в. владение французской короны; в 1429 г. освобожден Жанной д’Арк от осады англичан; во времена религиозных войн один из гугенотских центров.

… ответил, что он член Института, отделения исторических наук… — Институт Франции — основное научное учреждение страны; создан в 1795 г.; объединяет пять отраслевых академий; с 1805 г. помещается на набережной его имени на левом берегу Сены, во дворце кардинала Мазарини, построенном в 60-х гг. XVII в.

… прибыл в главный город департамента Луаре… — Луаре — департамент в Центральной Франции; занимает территорию по среднему течению реки Луара; административный центр — город Орлеан.

… Академия надписей и изящной словесности всерьез занялась его исследованием… — Академия надписей и изящной словесности — одно из пяти научных подразделений Института, объединяющее ученых, которые исследуют древние и восточные языки, средневековые наречия и историю; основана в 1663 г.

… последнего потомка Бертрана де Пелонжа, который… сопровождал Жанну д’Арк из Домреми в Шинон, а из Шинона — в Орлеан… — Пелонж, Бертран де (XV в.) — французский рыцарь, соратник Жанны д’Арк; в его воспоминаниях о ней много путаницы в датах и противоречий.

Домреми — родина Жанны д’Арк, деревня на реке Мёз во французском департаменте Вогезы, в исторической провинции Лотарингия; там сохранился дом, где она родилась.

Шинон — французский город в департаменте Эндр-и-Луара, в 280 км к юго-западу от Парижа, один из крупнейших центров виноделия; известен старинным замком, в котором в 1429 г. произошла встреча Жанны д’Арк с дофином, коронованным благодаря ее усилиям и ставшим королем Франции Карлом VII Победоносным (1403–1461; фактически правил с 1422 г.).

… торговца спиртным, обосновавшегося на площади Мартруа… — Мартруа — центральная и красивейшая площадь Орлеана с памятником Жанне д’Арк (1855), который представляет собой бронзовую конную статую ее работы скульптора Дени Фуаятье (1793–1863).

… члена-корреспондента академий в Каркасоне и Кемпер-Корантене… — Академиями в провинциальных городах Франции в XVIII–XIX вв. назывались добровольные научные общества, в которые входили люди, интересующиеся науками (не обязательно профессиональные ученые).

Каркасон — старинный город на юге Франции; считается самым красивым из укрепленных городов Европы; административный центр департамента Од.

Кемпер-Корантен (соврем. Кемпер) — город и порт на северо-западе Франции на полуострове Бретань, административный центр департамента Финистер; находится в 550 км от Парижа.

… что касается упразднения частицы «де», подобно Кассию и Бруту блистающей своим отсутствием… — Частица de перед фамилией (а также частицы du и des), указывающая на владение поместьем или на происхождение из какой-то местности, была признаком дворянского достоинства.

Брут, Марк Юний (85–42 до н. э.) — древнеримский полководец и государственный деятель, сторонник республики; один из главарей заговора против диктатора Юлия Цезаря, хотя считался его близким другом (а по одной из версий, даже его незаконнорожденным сыном); участник его убийства в 44 г. до н. э.; покончил с собой в последующей борьбе за власть.

Кассий — Гай Кассий Лонгин (ум. в 42 г. до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, республиканец; вместе с Брутом возглавил заговор против Цезаря; покончил с собой, потерпев поражение в возникшей затем гражданской войне.

Выражение «Брут и Кассий блистали своим отсутствием» из трагедии «Тиберий» французского драматурга Мари Жозефа Шенье (1764–1811) восходит к римскому историку Тациту (ок. 55 — ок. 120), который в своих «Анналах» (3, 76), рассказывая о похоронах умершей в 22 г. н. э. (через 64 года после смерти Брута и Кассия) знатной римлянки, жены Кассия и сестры Брута, говорит, что впереди похоронной процессии, по обычаю римлян, несли изображения родственников умершей, но «ярче всех блистали Кассий и Брут — именно потому, что их изображений не было видно».

… в ту знаменитую ночь, когда г-н де Монморанси сжег свои дворянские грамоты, а г-н де Лафайет отказался от титула маркиза. — Возможно, имеется в виду заседание в ночь с 4 на 5 августа 1789 г. (отсюда его названия в литературе: «ночь 4 августа», «ночь чудес»), когда французское Учредительное собрание объявило о полном уничтожении феодальной системы в деревне.

Декрет Национального собрания об упразднении наследственного дворянства был принят 19 июня 1790 г. по предложению депутата от третьего сословия генерала полиции Гийома Франсуа Шарля Гупиля де Префлена (1727–1801), поддержанного Монморанси и Лафайетом.

Лафайет (см. примеч. к гл. VI) после решения 19 июня никогда более не использовал своего титула маркиза.

Монморанси-Лаваль, Матьё Жан Фелисите, герцог де (1766–1826) — представитель либеральной французской аристократии, депутат Генеральных штатов от дворянства, затем член Учредительного собрания; в 1792–1795 гг. эмигрант; при Реставрации в 1821–1822 гг. министр иностранных дел и председатель совета министров.

… сторонники Вильгельма Жестокого и сторонники Пьера де Фенена чуть было не начали швырять друг в друга казенными тарелками… — Фенен, Пьер де (род. в первой пол. XV в. — ум. в 1506 г.) — автор исторической хроники, описывающей борьбу между различными группировками дворянства Франции (1407–1422).

… пообещав Монтионовскую премию в две тысячи франков… — Имеется в виду премия за добропорядочность, учрежденная в 1782 г. известным филантропом Жаном Батистом Антуаном Оже, бароном де Монтион (1733–1820) и присуждаемая каждый год Французской академией. Еще одна Монтионовская премия присуждается за литературные заслуги.

… будет самым выдающимся из всех восьмидесяти шести департаментов… — Департамент — административно-территориальная единица Франции, введенная во время Революции вместо прежних провинций (соответствует нашей области); название получал по имени важных ландшафтных объектов — гор, рек и т. д., находившихся на его территории.

В октябре 1789 г. Франция была разделена на 83 департамента, почти равных по территории. Позднее, во время наполеоновских войн, их стало 132. Во время Реставрации их число вернулось к довоенному.

Во время, изображенное в повести, Франция была разделена на 86 департаментов.

… овернский мармелад… — Овернь — историческая провинция в Центральной Франции; главный ее город — Клермон-Ферран.

… ни в чем не уступает вареньям из Бара и из Шалона… — Бар-ле-Дюк — небольшой город в Восточной Франции в департаменте Мёз; лежит на пути в Париж из Страсбург; славился производством варенья, сиропов, соков.

Шалон — по-видимому, речь идет о городе Шалоне-сюр-Марн (Шалоне-на-Марне) в департаменте Марна; от него шел прямой путь по почтовому тракту на запад к Парижу.

… собирался отправить пятьдесят бочек… в каждую из которых вмещалось пятьсот бутылок… — Бутылка — мера жидкости во Франции, равная 0,75 л.

… груз… должен быть спущен по Луаре до Нанта… — Луара — самая крупная река Франции; начинается с Севеннских гор на востоке страны, впадает в Атлантический океан; искусственными каналами соединена с Сеной, Соной и другими реками.

Нант — см. примеч. к гл. XIII.

… будет помещен на борт трехмачтового судна «Зефир»… — Зефир — поэтическое название легкого теплого ветерка, произведенное от имени красивого юноши с крыльями бабочки — олицетворения теплого западного ветра в древнегреческой мифологии.

К главе XVII

… получил полквинтала изюма… — Квинтал — единица массы во многих странах Латинской Америки, в Испании и в Португалии; в разных странах ее величина варьируется от 45 до 69 кг, в большинстве стран составляет 46 кг.

«Принайтовить» — привязать, закрепить на корабле один или несколько предметов, обвив их тросом.

… он обогнул Шербурскую косу… — Шербур — город и порт в Северо-Западной Франции (департамент Манш) на полуострове Котантен, на берегу пролива Ла-Манш; крупный пассажирский и военный порт.

Здесь, возможно, имеется в виду северо-западная оконечность полуострова Котантен — мыс Аг, расположенный к западу от Шербура.

… поднялся по нескольким выбленкам на ванты… — Выбленки — ступеньки на вантах, образуемые вплетением в них тонкого троса; по ним матросы поднимаются на верхние части мачт.

… верил в мир, обещанный Священным союзом… — Священный союз — коалиция России, Австрии и Пруссии для борьбы против революционных и национально-освободительных движений; к ней присоединились почти все монархи Европы; договор о создании Союза был подписан в сентябре 1815 г. Цели новой организации были сформулированы в «Акте Священного союза». Первая из них — сохранение в неприкосновенности границ, установленных Венским конгрессом 1814–1815 гг., на котором правители держав, победивших Наполеона, решали проблемы послевоенного устройства Европы.

… сквозь дыру в фоке… засветилась небесная лазурь. — Фок — нижний прямой парус на фок-мачте, первой от носа корабля.

… возблагодарил Богоматерь Герандскую… — То есть особо почитаемое в этом городе изображение Девы Марии.

Геранд — город в департаменте Атлантическая Луара, недалеко от берега Бискайского залива, в 460 км к юго-западу от Парижа.

… его счисление было верным… — «Счисление координат» — определение по карте или путем расчетов текущих координат судна (его местоположения в данное время).

… говоривший по-голландски не хуже Вильгельма Оранского… — Вильгельм I (1772–1843) — принц Оранский-Нассауский, великий герцог Люксембурга, король Нидерландов с 1815 г.; в 1840 г. отрекся от престола.

… был клерком у поверенного, прежде чем стал корсаром. — Корсары (от ит. corsaro — «пират») — так во Франции с XVI в. назывались лица (а позднее также и их корабли), снаряжавшиеся владельцами за свой счет с разрешения короля для борьбы с вражеской морской торговлей. На практике корсарство часто переходило в обыкновенный разбой и в сер. XIX в. было запрещено международными соглашениями. Синонимами слова «корсары» был английский термин «приватиры» и голландский — «каперы» (в литературе наиболее употребительно последнее).

… приказал… принести из клади два локтя кароты виргинского табака… — Локоть — старинная мера длины; варьировалась от 37 до 55,5 см.

Карота — довольно редкое табачное изделие: несколько спрессованных в форме моркови канатиков, которые сворачивались из табачных листьев; использовалось для жевания.

Виргиния — штат США; расположен на Атлантическом побережье; на его территории в 1607 г. была создана первая английская колония в Северной Америке (Джемстаун), получившая статус штата в 1776 г.; во время гражданской войны 1861–1865 гг. входил в рабовладельческую конфедерацию; одной из его главных товарных культур является высокосортный табак.

Ткачики (ткачи) — древесные певчие птицы из семейства воробьиных, обитающие в Африке; отличаются значительными размерами, вздутым при основании клювом, очень сильными ногами и тупыми крыльями; селятся колониями, строят на деревьях шаровидные или висячие гнезда.

… буколические картины… — То есть картины сельской жизни. Это ставшее нарицательным определение произведено от названия поэмы Вергилия «Буколики» (см. примеч. к гл. IX).

… отделяя нечестивых от праведных, как поступит ангел в день Страшного суда… — Согласно религиозным пророчествам, получившим наибольшее распространение в христианстве и иудаизме, перед концом мира Бог будет творить последний Страшный суд над всеми жившими на земле, отделив нечестивых от праведных: одни будут низвергнуты в ад, другие же получат вечное блаженство. Картина Страшного суда с большой силой описана в новозаветной книге Откровение святого Иоанна Богослова (Апокалипсисе).

… велел перенести свои одиннадцать бочек водки в шкиперскую… — Шкиперская — кладовая на судне для хранения парусов, брезента, цепей и другого палубного имущества.

… между ними еще был зазор в полторы линии. — Линия — единица измерения малых длин, применявшаяся до введения метрической системы (1/12 или 1/10 часть дюйма); французская линия равнялась 2,2558 мм.

… казался мумией, ожидающей, пока ее поместят в саркофаг… — Мумия — бальзамированный труп человека; особой известностью пользуются египетские мумии, насчитывающие две тысячи и более лет.

Саркофаг (гр.) — гробница древних египтян, римлян и греков.

… удалось даже выиграть несколько дюймов… — Дюйм — мера длины, равная 2,54 см; ее название произошло от гол. duim — «большой палец».

К главе XVIII

… ставшего кациком народа москито… — Кацик (касик) — слово, заимствованное испанскими колонизаторами от одного из южноамериканских индейских племен, а затем перешедшее и в другие языки; первоначально (до испанского завоевания) в Мексике, Вест-Индии и Центральной Америке — индейский вождь; позднее в некоторых латиноамериканских странах и в Испании — название лица, пользующегося влиянием в данной местности.

Москито — испанское название индейских племен, населяющих Никарагуа и Гватемалу.

… зашла в порт на Мартинике. — Мартиника — остров в группе Наветренных островов восточной части Малых Антильских островов в Вест-Индии (Центральная Америка); открыт в 1502 г. Христофором Колумбом (1451–1506); с 1635 г. началась его французская колонизация, сопровождавшаяся истреблением индейцев и ввозом негров-рабов для работы на плантациях; в 1946 г. получил статус «заморского департамента» Франции.

… высадился в порту Сен-Пьер на Мартинике… — Сен-Пьер — портовый город на западном берегу острова Мартиника; 8 мая 1902 г. был разрушен извержением вулкана Мон-Пеле.

… связи с Капштадтом почти цивилизовали их… — Капштадт (Капстад; английское название — Кейптаун) — город и порт, основанный в 1652 г. голландцами как главная станция на пути из Европы в Индию на юго-западе Африки, близ мыса Доброй Надежды; в 1806 г. захвачен Англией; ныне административный центр Капской провинции ЮАР.

… продавал их в среднем по тысяче пиастров… — Пиастр — итальянское название песо, старинной испанской монеты крупного достоинства, чеканившейся с XVI в.; с того же времени эта монета имела широкое распространение в других странах.

… на Больших Антильских островах совершенно нечего пить… — Антильские острова — архипелаг в западной части Атлантического океана; отделяют собственно океан от Карибского моря и Мексиканского залива; включают две части: Большие Антильские острова, расположенные у берегов Северной Америки (к ним относятся Куба, Гаити, Ямайка, Пуэрто-Рико), и Малые Антильские, лежащие к юго-востоку, частично у берегов Южной Америки.

… он решил плыть на Ямайку. — Ямайка — тропический остров в группе Больших Антильских островов; в 1494–1670 гг. владение Испании; испанская колонизация привела к полному вымиранию на нем индейцев; с 1513 г. начался ввоз туда рабов из Африки для работы на плантациях; с 1670 г. колония Великобритании; с 1962 г. независимое государство в составе Британского содружества наций.

… пределом желании которого до сих пор была Горациева аигеа mediocritas… — Aurea mediocritas (лат. «золотая середина») — решение, образ действий, чуждый крайности и риска; выражение из оды Горация («Оды», II, 10).

… вышел из бухты Кингстона… — Кингстон — столица и порт Ямайки; основан на южном берегу острова англичанами в сер. XVII в.

… порыв ветра толкнул его к Москитовому берегу, расположенному в глубине Мексиканского залива, между Гондурасским заливом и рекой Сан-Хуан. — Москитовый берег — никарагуанское побережье Карибского моря, отличающееся нездоровым климатом; лежит юго-западнее острова Ямайка.

Мексиканский залив — расположен у берегов Северной и Центральной Америки между полуостровами Флорида и Юкатан и островом Куба; является частью Атлантического океана; отток воды из него дает начало теплому течению Гольфстрим.

Гондурасский залив — часть Карибского моря у берегов Центральной Америки.

Сан-Хуан — река, вытекающая из озера Никарагуа и впадающая в Карибское море; граница между Никарагуа и Коста-Рикой.

… ей были нужны брам-стеньга и утлегарь бом-кливера… — Брам-стеньга — см. примеч. к гл. VI.

Утлегарь — продолжение бушприта (см. примеч. к гл. XIII); к нему крепятся передние паруса.

Бом-кливер — третий от фок-мачты косой парус, устанавливаемый на конце бушприта.

Панамский перешеек — соединяет материки Северной и Южной Америки; наименьшая ширина — 48 км, высота — преимущественно до 180 м; во время действия романа принадлежал республике Новая Гранада.

… оказался на берегах озера Онтарио; затем, перебравшись через него в Йорк, он вскоре достиг озера Гурон… — Йорк — здесь: географический район в США, прилегающий к южным берегам Онтарио.

… удалился в горы, где берет свое начало Оттава… — Истоки Оттавы (см. примеч. к гл. X) находятся на Лаврентийской возвышенности на северо-востоке Канады.

… они вырыли томагавк… — Имеется в виду обычай, используемый североамериканскими индейцами при объявлении войны. Напротив, при заключении мира боевой топор торжественно зарывали. В литературе выражение «зарыть (вырыть) томагавк» иногда применяется в переносном смысле.

… у истоков Делавэра и Саскуэханны. — Делавэр — см. примеч. к гл. XIII.

Саскуэханна — река на востоке США (истоки ее в Аппалачских горах); короткая, но полноводная; впадает в Чесапикский залив Атлантического океана.

… они давали ему землю москито, которую республика Гватемала только что уступила бледнолицым. — Гватемала — государство в Центральной Америке; в нач. XVI в. территория его была завоевана испанскими колонизаторами; в 1821 г., в ходе войны за освобождение испанских колоний в Америке, страна провозгласила свою независимость.

… Пусть Маниту отбросит меня далеко от себя… — Маниту — в мифологии некоторых племен индейцев Северной Америки название сверхъестественной силы или существа, выполняющего роль личного духа-покровителя; обитает над землей, на ней и под ней; в нем воплощаются неизвестные способности и силы действительности; одновременно это магическая власть, невидимая сила или причина; в трактовке европейских миссионеров — «великий дух», аналогичный христианскому богу.

… от озера Эри до Гудзонова залива и от озера Онтарио до Верхнего. — Эри — самое южное из пяти Великих озер в Северной Америке; из него в озеро Онтарио течет река Ниагара.

Гудзонов залив — море Северного Ледовитого океана у берегов Канады; Гудзоновым проливом соединяется с Атлантическим океаном; глубина до 274 м; с октября по июль покрыт льдом.

Верхнее озеро — см. примеч. к гл. XII.

… всех территории, расположенных между Гондурасским заливом и озером Никарагуа… — Озеро Никарагуа — крупнейшее в Центральной Америке; расположено на юго-западе Никарагуа.

… мечтали об американском Гибралтаре между Атлантическим и Бореевым океанами. — Речь идет о контроле над проектируемым тогда водным путем из Атлантического океана в Тихий океан, который назван здесь Бореевым, т. е. Северным.

Борей — бог северных ветров, сын титана Астрея и богини утренней зари Эос.

К главе XIX

… приветствовал двадцатью одним выстрелом из пушки крепость Портсмут… — То есть произвел салют наций, совершаемый судном при входе в иностранный порт. Салют из одного или двух орудий — основная форма морского приветствия.

Портсмут — старинный город на южном побережье Англии у пролива Ла-Манш; важный торговый порт и судостроительный центр; одна из главных баз английского военного флота.

Эдинбург — главный город Шотландии; основан в X–XI вв.; в XV–XVII вв. столица Шотландского королевства.

… представиться его величеству Вильгельму IV. — Вильгельм IV (1765–1837) — английский король с 1830 г.

… неделю спустя читатели «Таймса», «Стандарта» и «Санди таймс» узнали об их благополучном прибытии в Лондон… — «Таймс» (англ. «The Times» — «Времена») — крупнейшая английская ежедневная газета консервативного направления; правительственный официоз; основана в Лондоне в 1785 г.

«Стандард» (англ. «The Standard» — «Знамя») — английская ежедневная газета консервативного направления; основана в Лондоне в 1827 г.

«Санди Таймс» (англ. «The Sunday Times» — «Воскресный Таймс») — английская еженедельная газета; основана в Лондоне в 1822 г.

… лорд-канцлер однажды вечером вернулся сильно охрипшим с заседания палаты общин, где ему пришлось препираться с О’Коннеллом из-за нового проекта налогообложения Ирландии… — Лорд-канцлер — председатель палаты лордов (верхней, назначаемой королем, палаты парламента), член британского кабинета министров; в 1836–1841 гг. лордом-канцлером был баронет сэр Чарлз Кристофер Пепис, первый граф Коттингем (1781–1851).

Палата общин — нижняя, выборная палата парламента в Великобритании.

Однако здесь какая-то неточность; члены палаты лордов не имели права выступать в нижней палате английского парламента.

О’Коннелл, Даниел (1775–1847) — ирландский адвокат; лидер правого либерального крыла национально-освободительного движения; с 1829 г. глава ирландской фракции в английском парламенте; один из организаторов Ассоциации рипилеров (1840), сторонников расторжения (англ. repeal) унии Ирландии и Великобритании (1801), упразднившей ирландский парламент и последние остатки автономии Ирландии.

Речь здесь идет об обсуждении в английском парламенте подоходного налога и налога на наследуемое имущество; по закону 1838 г. десятина (десятинный налог) должна была уплачиваться не крестьянами, а помещиками. Палата общин вотировала радикальные реформы, но палата лордов их отвергла.

… попросив миледи дать ему яичный желток… — Миледи (искаж. англ. my — «моя» и lady — «леди») — во Франции величание титулованной англичанки.

Здесь имеется в виду Каролина Елизавета Пепис, графиня Коттингем (урожденная Вингфильд; ок. 1803–1868) — супруга Чарлза Пеписа с 1821 г.

… питье, широко применяемое… в Комаягуа в случае подобного рода заболеваний. — Комаягуа — город в Центральной Америке, в Гондурасе, неподалеку от побережья Тихого океана. Со времени провозглашения Гондураса независимой республикой (1838) между Комаягуа и городом Тегусигальпой шла упорная борьба за право называться столицей Гондураса. В 1880 г. оба города были административно объединены под общим названием Тегусигальпа.

… от распространенного в Калькутте карри по-индийски… — Калькутта — город и порт в Северо-Восточной Индии в дельте реки Ганг; возник в кон. XVII в. из фактории английской Ост-Индской компании, построенной ею крепости и близлежащих деревень; в XVIII–XIX вв. основной опорный пункт английских колонизаторов и база их проникновения в центральные районы Индии.

Карри — индийское кушанье: рис с подливкой из пряностей.

… до паштета из бизоньего горба… — Бизон (гол. bison) — дикий бык степей Северной Америки, очень похожий на европейского зубра; спина у него изогнутая, голова находится ниже ее, отчего кажется, что этот бык впереди имеет горб.

… в статье, озаглавленной «Коварный Альбион»… — Альбион — древнее название Британских островов. Выражение «коварный Альбион» (то есть Англия), характеризующее двуличную политику английской дипломатии, распространилось во Франции с кон. XVIII в., со времени Великой французской революции.

… сравнил этот обед, который произвел переворот в английском кабинете министров, с пиром Валтасара. — Валтасар — сын последнего царя Вавилона Набонида; в 539 г. до н. э. был убит при взятии города персами. Здесь имеется в виду библейский эпизод из описания гибели Валтасара. На пиру, устроенном Валтасаром во время осады его столицы, персты невидимой руки вывели на стене слова: «Мене, мене, текел, упарсин». Иудейский пророк Даниил растолковал эти слова как предзнаменование скорой гибели царя: «Мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; Перес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам» (Даниил 5: 26–28). В ту же ночь столица была взята, а Валтасар убит. От этого рассказа появилось крылатое выражение «Валтасаров пир», означающее «роскошное празднество», «оргия».

… оставил по себе жгучие сожаления в гастрономическом клубе на Пикадилли… — Пикадилли — улица и площадь в центре Лондона (происхождение названия не имеет убедительного объяснения); здесь расположены фешенебельные клубы, дорогие магазины, увеселительные заведения и т. д.

… судно, несущее на гафеле москитский флаг… — Гафель — наклонное рангоутное дерево, которое поднимается на мачте и упирается в нее своей пяткой; служит для растягивания и крепления парусов, а также для подъема флагов.

… стал на якорь в Доках. — То есть в доках Лондонского порта.

Док — здесь: портовый бассейн (камера) с затвором для стоянки судов под погрузкой-разгрузкой в местах приливно-отливных колебаний уровня моря. Лондонский порт доступен для больших морских судов благодаря тому, что во время отливов уровень воды на Темзе поддерживается системой доков (первый построен в 1669 г.), водная поверхность которых составляет 250 га, длина причальных линий достигает 60 км. Лондонские доки, расположенные на левом берегу Темзы, созданы под руководством инженера Ренни в 1802–1805 гг.; по размерам грузооборота они занимают одно из первых мест в мире.

… видами бухты Картаго и мыса Грасьяс-а-Дьос в том месте, где Золотая река впадает в море. — Бухта Картаго находится в заливе Москито Карибского моря в Коста-Рике.

Грасьяс-а-Дьос — мыс на побережье Карибского моря на границе Гондураса и Никарагуа.

Золотая река — по-видимому, речь идет о реке Коко на границе Гондураса и Никарагуа.

… древняя Сицилия, кормившая Рим и Италию излишками от пропитания своего двенадцатимиллионного населения… — Большая часть непрерывно растущего населения Древнего Рима не была занята производительным трудом, и это требовало постоянного привоза продовольствия, что обеспечивалось государственной властью. Одной из главных житниц Рима была Сицилия, снабжавшая Город хлебом.

Численность населения античной Сицилии здесь явно преувеличена.

… это были поля маиса… — Маис — иное название кукурузы.

… алмазы от тридцати до тридцати пяти каратов. — Карат — единица массы, применяемая в ювелирном деле при взвешивании драгоценных камней; метрический карат — 200 мг; британский — 205 мг. Алмазы в 30–35 каратов считаются крупными.

… дворец кацика был выстроен по образцу Парфенона… — Парфенон — мраморный храм Афины на Акрополе в Афинах, памятник древнегреческой высокой классики; был построен в 448–438 гг. до н. э. архитекторами Иктином (V в. до н. э.) и Калликратом (V в. до н. э.); скульптурное убранство выполнено под руководством Фидия (нач. V в. — 432/431 до н. э.); замечателен величественной красотой форм; в 1687 г. при осаде Афин венецианцами был сильно поврежден, поскольку он служил пороховым складом.

… театр обладал фасадом в духе Миланского собора… — Миланский собор — крупнейшее создание готической архитектуры в Италии; единственный мраморный готический собор в Европе; его начали строить в 1386 г., башня со шпилем была возведена в 1765–1769 гг., а фасад заканчивали в XIX в.; фасад собора богато декорирован стрельчатыми окнами и полуколоннами, проходящими по всей его высоте.

… биржа походила на церковь Богоматери Лоретской. — Церковь Богоматери Лоретской находится в северной части Парижа в районе между улицами Новых Афин и Сен-Лазар; была построена в 1836 г. на месте одноименной часовни 1646 г., разрушенной во время Революции.

… негритянки с зонтиками из перьев тукана и колибри… — Тукан (перцеяд) — птица с огромным, но очень легким клювом; водится в Южной Америке.

Колибри — см. примеч. к гл. VII.

… от Дублина до Эдинбурга… — То есть по всей Великобритании, от одного важного административного центра до другого.

Дублин — старинный город и порт Ирландии на берегу Ирландского моря; в сер. XII в. был захвачен Англией и стал центром английской колониальной администрации; в 1921 г. стал столицей английского доминиона (владения) «Ирландского свободного государства»; с 1949 г. — столица Ирландской республики.

… только и разговоров было, что о москитовом Эльдорадо… — Эльдорадо (исп. eldorado — «золотая страна») — сказочная страна, изобилующая золотом и драгоценностями; ее тщетно искали в Америке испанские колонизаторы.

… дубинка констебля была бессильна рассеять толпы… — Констебль — низший полицейский чин в Англии.

… отправился к лорд-мэру… — Лорд-мэр — глава местных органов власти в Лондоне и в других крупных городах Англии; в 1836–1837 гг. пост лорд-мэра Лондона занимал Томас Келли.

… попросил его запретить выставить гравюры или гуаши… — Гравюра — вид графики, в котором изображение является печатным оттиском рельефного рисунка, нанесенного на доску гравером. Оттиски также называют гравюрами. В Европе гравюра возникла в XIV–XV вв. Различают гравюру выпуклую, когда краска покрывает поверхность выпуклого рисунка (как правило, это гравюра на дереве — ксилография, или на линолеуме — линогравюра), и углубленную, когда краска заполняет углубления (преимущественно на металле: акватинта, меццо-тинта, мягкий лак, офорт, пунктирная манера, резцовая гравюра, сухая игла и т. д.).

Гуашь — краски, растертые на воде с клеем и примесью белил, а также живопись, выполненная этими красками; употребляется преимущественно для живописи по бумаге, шелку и др. и дает непрозрачный слой.

… господин, уже обладавший Золотой Шпорой и орденом Гогенлоэ… — Золотая Шпора — орден, учрежденный папой Пием IV в 1559 г.; существовал до 1840 г.; с 1841 г. стал называться орденом Святого Сильвестра.

Орден княжества Гогенлоэ, учрежденный в 1770 г., официально назывался орденом Золотого Пламени; с 1829 г. существовала и вторая его степень — орден Феникса (это название часто применяли и к первой его степени); после утраты княжеством самостоятельности до кон. XIX в. оставался семейным орденом; имел звезду и крест белой эмали, на концах которого — три золотые язычка пламени.

Гогенлоэ — феодальное графство в Юго-Западной Германии; существовало с кон. XII в. и входило в Священную Римскую империю; в 1806 г. при упразднении Империи было разделено между Баварией и Вюртембергом. Владетели Гогенлоэ — графы, а с XIII в. князья — принадлежали к одному из самых старых и самых знатных немецких аристократических семейств: его представители были государственными деятелями, военачальниками, духовными лицами, игравшими заметную роль в истории Германии вплоть до кон. XIX в.

… Королевский банкир — ростовщик, ссужавший деньгами всех монархов… — Вероятно, имеется в виду глава лондонского банка Ротшильдов Натан Мейер (1777–1836) или его сын Лайонел (1808–1879). Банкирский дом Ротшильдов в это время был одним из крупнейших в Европе и с кон. XVIII в. успешно кредитовал европейские правительства, приобретая вместе с тем и большое политическое влияние.

… И все же существовало одно условие sine qua non. — Conditio sine qua non(«условие, без чего нет») — совершенно необходимое, непременное условие для осуществления чего-либо.

… они везут банковские билеты и гинеи. — Банковские билеты (или банкноты, кредитные знаки денег) — бессрочные долговые обязательства эмиссионного банка выплатить предъявителю определенную, указанную сумму валютными деньгами; имеют хождение в качестве денежных знаков. Выпуском банковских билетов эмиссионной банк поддерживает количество денежных знаков, находящихся в обороте, в соответствии с потребностями последнего; их выпуск составляет право государства, которое оно осуществляет или непосредственно через государственный банк, или путем предоставления права эмиссии избранным им частным банкам.

Гинея — английская монета крупного достоинства (стоила несколько дороже фунта стерлингов: 21 вместо 20 шиллингов), чеканилась в 1663–1817 гг.; первые гинеи были изготовлены из золота, привезенного из Гвинеи, отчего монета и получила свое название; счет на гинеи при определении цен сохранился в Англии до второй пол. XX в.; на французские деньги гинея в 1831 г. стоила 26 франков 47 сантимов.

… обычно вся торговля происходит на Кубе, Гаити, Ямайке… — Куба — самый большой из Антильских островов, площадью 114 тыс. кв. км; в 1492 г. была открыта Колумбом; в XVI в. колонизирована Испанией; испанские завоеватели уничтожили большую часть ее местного индейского населения и ввезли из Африки негров-рабов для работ на плантациях (рабство сохранялось там до 1886 г.); во время, отраженное в повести, была испанской колонией.

Гаити (Сан-Доминго) — второй по величине остров из группы Антильских; во время, отраженное в повести, на всей территории острова существовала независимая негритянская республика; ныне на западной части острова находится независимое государство Гаити, на восточной части острова — Доминиканская республика.

Ямайка — см. примеч. к гл. XVIII.

… обмен принес восемьдесят тысяч фунтов стерлингов, не считая дисконта. — Фунт стерлингов — основная английская денежная единица. Во время выхода повести за фунт стерлингов давали 25 франков 20 сантимов. Золотая монета в один фунт, называвшаяся соверен, содержала 7,3224 г золота.

Дисконт — здесь: процент, взимаемый банками при учете векселей (учетный процент).

… Шотландия — бедная страна, которая не может принести столько, сколько Англия. — Шотландия — административно-политическая часть королевства Великобритания и Северная Ирландия; занимает северную часть острова Великобритания и прилегающие острова; имеет некоторые автономные права; главный город — Эдинбург; в древности была населена пиктами и гэлами, в кон. V — нач. VI в. здесь поселились скотты (отсюда и название: букв, «страна скоттов»). В XI в. сложилось шотландское королевство. С утверждением шотландской династии Стюартов на английском престоле (1603) Шотландия была объединена с Англией личной унией; в 1651–1652 гг. насильственно присоединена к Англии (официально объединена с ней в 1707 г.).

К заключению

… мы прочли в «Медицинской газете»… — По-видимому, речь идет о «Медицинской газете Парижа» («Gazette médicale de Paris»), издававшейся под редакцией Жюля Гирена (род. в 1801 г.), члена Медицинской академии, врача, автора многих работ по медицине и журналиста.

К оправдательным документам

… «Географический, исторический и хронологический атлас двух Америк и прилежащих островов», изданный нашим ученым историографом Бюшоном… — Бюшон, Жан Александр (1791–1846) — французский историк; сотрудничал в либеральных газетах, подвергался судебным и правительственным преследованиям; опубликовал в 1824–1829 гг. сорокасемитомное издание французских хроник и в 1824–1826 гг. пятнадцать томов хроники Жана Фруассара (1337–1400). Его работы важны для изучения источников по истории Франции.

Изданный Бюшоном «Географический, статистический, исторический и хронологический атлас двух Америк и прилежащих островов, перевод с атласа, выполненного в Америке, с многочисленными поправками и приложениями» («Atlas géographique, statistique, historique et chronologique des deux Amériques et des iles adjacentes, traduit de Atlas executé en Amérique, avec de nombreuses corrections et augmentations») вышел в Париже в 1825 г. с 63 таблицами и черными и цветными картами.

… когда все другие части Америки еще стонали под ярмом испанского правительства. — В кон. XV–XVI вв. Испания завоевала и обратила в свои колонии большую часть территории Южной (кроме Бразилии) и Центральной Америки, а в Северной Америке территорию современной Мексики, Калифорнии и Техаса. Американские колонии Испании освободились от власти метрополии в основном в результате войны за независимость в 1810–1826 гг.

… ему будет помогать совет нотаблей… — Это название употреблено по аналогии с французским термином; во Франции нотабли — именитые граждане, представители высшего духовенства и дворянства, верхушка королевской бюрократии и буржуазии. Собрания нотаблей во Франции время от времени созывались королем, лично назначавшим их членов, для решения государственных вопросов.

… выдает иностранцам свидетельства о натурализации. — Натурализация — принятие лица по его просьбе в гражданство или подданство какого-либо государства.

… в Каракасе, в республике Колумбии… — Каракас — город в северной части Южной Америки, неподалеку от побережья Карибского моря; основан в 1567 г.; до 1810 г. входил в состав колониальных владений Испании; в 1821 г. вошел в состав республики Великая Колумбия; с 1830 г. — столица Венесуэлы.

Колумбия — имеется в виду федеративная республика Великая Колумбия, образовавшаяся в 1819 г. на северо-западе Южной Америки в ходе борьбы испанских колоний за независимость; в новую федерацию вошли бывшие колонии Испании Новая Гранада и Венесуэла (а в 1822 г. и Кито); в 1830 г. федерация распалась: из нее вышли Венесуэла и Кито; на территории Новой Гранады в 1886 г. образовалась нынешняя республика Колумбия.

Католическая апостольская и римская религия — официальное название католического вероисповедания.

Карр, Жан Альфонс (1808–1890)) — французский публицист и писатель, основатель сатирического журнала «Осы» (1839); оставил журналистику после государственного переворота 1851 г.

… опасался встретить его на бульварах, наряженного трубадуром Комической оперы… — Трубадур — см. примеч. к гл. VI.

Комическая опера (точнее: Театр комической оперы) — музыкальный театр в Париже.

Примечания

1

Суп из черепахи (англ.).

2

Да, да (англ.).

3

Имеем (англ.).

4

Известно, что пресмыкающиеся делятся на четыре класса: первую ступень занимают черепахи; вторую — ящерицы; третью — змеи; наконец, четвертую — земноводные, или лягушки. (Примеч. автора.)

5

Поскольку каждый должен получить то, что ему причитается, эту похвалу следует отнести на счет продолжателя г-на Бюффона — г-на Додена. (Примеч. автора.)

6

Названный так в отличие от Жака II, субъекта той же породы, принадлежавшего Тони Жоанно. (Примеч. автора.)

7

Страшного чудовища (лат.).

8

«Матерь Божия, молись за нас» (лат.).

9

Нечистых кровей. (Примеч. автора.)

10

Бурая лягушка (лат.).

11

Название палочки (фр. ente — «черенок»), к которой крепится кисть (происходит от глагола enter — «прививать растения»). (Примеч. автора.)

12

Наоборот (лат.).

13

Я сказал (лат.).

14

Печатается и незамедлительно появится во всех книжных магазинах столицы под названием «История принца Анри, чье сердце было оковано тремя железными обручами», с изображением принца, только что выколовшего себе глаз, и факсимиле его почерка. Подписаться, не оставляя никакого задатка, можно у г-на Амори Дюваля, улица Анжу-Сент-Оноре, № 36. (Примеч. автора.)

15

«Боже, храни короля!» (англ.).

16

«Задумчив был герой» (исп.).

17

Городу и миру (лат.).

18

«Жизнь правде посвящать» (лат.).

19

Известный литейщик предместья Сен-Жермен. (Примеч. автора.)

20

Желающие могут, по бону г-на Жадена, приобрести маску Жака I за цену отливки. Господин Жаден проживает в доме № 5-бис по улице Ларошфуко. (Примеч. автора.)

21

Поскольку из нашей истории сами собой следуют всевозможные нравоучительные размышления, мы не считаем необходимым излагать их нашим читателям как-либо помимо простого пересказа событий, иначе это означало бы отнять у них случай порассуждать о наказаниях, к каким всегда приводят эгоизм и чревоугодие. (Примеч. автора.)

22

Золотая середина (лат.).

23

По-москитски — Дуас Боккас: по-французски — Двойная Глотка. (Примеч. автора.)

24

Непременное (лат.).

25

Смотри «Географический, исторический и хронологический атлас двух Америк и прилежащих островов», изданный нашим ученым историографом Бюшоном, сохранившим для нас в неприкосновенности этот любопытный документ. (Примеч. автора.).

Content

Дюма Александр Капитан Памфил

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

I ВВЕДЕНИЕ, ПРИ ПОМОЩИ КОТОРОГО ЧИТАТЕЛЬ ПОЗНАКОМИТСЯ С ГЛАВНЫМИ ДЕЙСТВУЮЩИМИ ЛИЦАМИ ЭТОЙ ИСТОРИИ И С АВТОРОМ, ЕЕ НАПИСАВШИМ

II КАКИМ ОБРАЗОМ ЖАК I ВОЗНЕНАВИДЕЛ ТОМА, И ВСЕ ИЗ-ЗА МОРКОВКИ

III КАКИМ ОБРАЗОМ МАДЕМУАЗЕЛЬ КАМАРГО ДОСТАЛАСЬ ГОСПОДИНУ ДЕКАНУ

IV КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, КОМАНДУЮЩИЙ ТОРГОВЫМ БРИГОМ «РОКСОЛАНА», ПООХОТИЛСЯ НА БЕРЕГАХ РЕКИ БАНГО БОЛЕЕ УДАЧНО, ЧЕМ ЭТО СДЕЛАЛ АЛЕКСАНДР ДЕКАН НА РАВНИНЕ СЕН-ДЕНИ

V О ТОМ, КАК ЖАКА I ВЫРВАЛИ ИЗ ОБЪЯТИЙ УМИРАЮЩЕЙ МАТЕРИ И ОТНЕСЛИ НА БОРТ ТОРГОВОГО БРИГА «РОКСОЛАНА» (КАПИТАН ПАМФИЛ)

VI О ТОМ, КАК ЖАК I НАЧАЛ ОЩИПЫВАТЬ КУР И ЗАКОНЧИЛ ТЕМ, ЧТО ОЩИПАЛ ПОПУГАЯ

VII КАК ВЫШЛО, ЧТО ТОМ ОБНЯЛ ДОЧКУ ПРИВРАТНИЦЫ, НЕСШУЮ СЛИВКИ, И КАКОЕ РЕШЕНИЕ БЫЛО ПРИНЯТО ПО ПОВОДУ ЭТОГО СОБЫТИЯ

VIII КАК ТОМ ВЫВИХНУЛ ЗАПЯСТЬЕ СОЛДАТУ МУНИЦИПАЛЬНОЙ ГВАРДИИ И ПОЧЕМУ ОН ИСПЫТЫВАЛ СТРАХ ПЕРЕД ЭТИМ ДОСТОЙНЫМ УВАЖЕНИЯ ВОЙСКОМ

IX КАК КАПИТАН ПАМФИЛ УСМИРИЛ БУНТ НА БОРТУ БРИГА «РОКСОЛАНА» И ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ПОТОМ

X КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ДУМАЯ, ЧТО ПРИСТАЛ К ОСТРОВУ, ВЫСАДИЛСЯ НА КИТА И СТАЛ СЛУГОЙ ЧЕРНОГО ЗМЕЯ

XI КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПЯТЬ ДНЕЙ ПОДНИМАЛСЯ ПО РЕКЕ СВЯТОГО ЛАВРЕНТИЯ, А К ВЕЧЕРУ ШЕСТОГО ДНЯ СБЕЖАЛ ОТ ЧЕРНОГО ЗМЕЯ

XII О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПРОВЕЛ ДВЕ ОЧЕНЬ БЕСПОКОЙНЫЕ НОЧИ: ОДНУ НА ДЕРЕВЕ, ДРУГУЮ В ХИЖИНЕ

XIII КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ВСТРЕТИЛСЯ НА БЕРЕГАХ РЕКИ ДЕЛАВЭР С МАТЕРЬЮ ТОМА И ЧТО ЗА ЭТИМ ПОСЛЕДОВАЛО

XIV О ТОМ, КАК ЖАК, НЕ СУМЕВШИЙ ПЕРЕВАРИТЬ БУЛАВКУ ОТ БАБОЧКИ, БЫЛ ПОРАЖЕН ПРОБОДЕНИЕМ БРЮШИНЫ

XV КАК ТОНИ ЖОАННО, НЕ ИМЕЯ ДОСТАТОЧНО ДРОВ НА ЗИМУ, ОБЗАВЕЛСЯ КОШКОЙ И КАК, КОГДА ЭТА КОШКА УМЕРЛА, ЖАК II ОТМОРОЗИЛ СЕБЕ ХВОСТ

XVI О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ ПРЕДЛОЖИЛ ПРЕМИЮ В ДВЕ ТЫСЯЧИ ФРАНКОВ И КРЕСТ ПОЧЕТНОГО ЛЕГИОНА С ЦЕЛЬЮ ВЫЯСНИТЬ, СЛЕДУЕТ ПИСАТЬ ФАМИЛИЮ ЖАННЫ Д’АРК ЧЕРЕЗ «Г» ИЛИ ЧЕРЕЗ «X»

XVII О ТОМ, КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ВЫСАДИВШИСЬ НА БЕРЕГУ АФРИКИ, БЫЛ ВЫНУЖДЕН ВМЕСТО ГРУЗА СЛОНОВОЙ КОСТИ, ЗА КОТОРЫМ ПРИБЫЛ, ВЗЯТЬ ПАРТИЮ ЭБЕНОВОГО ДЕРЕВА

XVIII КАК КАПИТАН ПАМФИЛ, ВЫГОДНО ПРОДАВ ГРУЗ ЭБЕНОВОГО ДЕРЕВА НА МАРТИНИКЕ И АЛКОГОЛЬ НА БОЛЬШИХ АНТИЛЬСКИХ ОСТРОВАХ, ВСТРЕТИЛ ДАВНЕГО СВОЕГО ДРУГА ЧЕРНОГО ЗМЕЯ, СТАВШЕГО КАЦИКОМ НАРОДА МОСКИТО, И КУПИЛ ЕГО ЗЕМЛИ МЕНЬШЕ ЧЕМ ЗА ПОЛОВИНУ БОЧКИ ВОДКИ

XIX О ТОМ, КАК КАЦИК НАРОДА МОСКИТО ДАЛ СВОЕМУ НАРОДУ КОНСТИТУЦИЮ, ЧТОБЫ ОБЛЕГЧИТЬ СЕБЕ ПОЛУЧЕНИЕ ЗАЙМА В ДВЕНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ОПРАВДАТЕЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

КОНСТИТУЦИЯ НАРОДА МОСКИТО в Центральной Америке

ПИСЬМО ГОСПОДИНА АЛЬФОНСА КАРРА

Комментарии

Примечания