Виталий Дымарский

Времена Хрущева. В людях, фактах и мифах

Несколько слов о книге

Эта книга необычная. Она не написана, а наговорена. У нее много авторов. Все они приходили в студию радиостанции «Эхо Москвы» для участия в программе «Дорогой наш Никита Сергеевич», которая выходила в течение года.

Идея передачи принадлежит известной ведущей «Эха» Нателле Болтянской. Поначалу у программы было два ведущих – Ксения Ларина и я. Но в силу ряда внутренних редакционных причин, распределения эфирного времени и программной тематики передача досталась мне, чему я был очень рад.

Во-первых, я принадлежу к тому поколению, которое уже в сознательном возрасте застало правление Хрущева весьма противоречивое, обросшее огромным количеством мифов, кем-то воспетое, а кем-то – проклятое. Отсюда естественное желание попробовать разобраться в плюсах и минусах хрущевского десятилетия с помощью приглашенных экспертов.

Во-вторых, следуя собственной линии поведения в других исторических программах «Эхо Москвы» («Цена Победы», «Дым Отечества», «Осторожно, история!»), я и в этой передаче старался не поддаться искушению расставить все точки над «i», понимая, что радио не может быть учебником истории.

Еженедельные эфиры должны лишь навести аудиторию на какие-то мысли, заставить ее задуматься, обратиться к специальной или популярной литературе, чтобы вывести собственный взгляд на события прошлого. В данном случае на период нашей истории, который, несмотря на относительную краткость, оставил множество следов, в том числе вольно или невольно затоптанных дальнейшей эволюцией советского режима.

Были и другие объективные и субъективные причины, по которым я прикипел к программе «Дорогой наш Никита Сергеевич», но и приведенных достаточно, чтобы понять интерес журналиста к теме передачи. Да и люди, приходившие в студию, оказались интересными собеседниками, порой неожиданными.

В итоге же родилась не только радиопрограмма, но и книга, которую вы держите в руках. Я благодарен за эту инициативу издательству, поскольку те факты, мысли, рассуждения, которые прозвучали на радио, в печатном виде, безусловно, продлевают свою жизнь.

И еще хотел бы попросить у читателей снисхождения за возможные шероховатости стиля или нестыковки изложения: устная речь значительно разнится с письменной, а редакторы книги постарались максимально приблизиться, вернее, минимально отойти от радиооригинала. Иначе пришлось бы фактически переписывать весь этот огромный материал. Так что попытайтесь не столько читать текст, сколько его слушать. В собственном исполнении.

Виталий Дымарский

Вступление

13 сентября 1953 года Никита Сергеевич Хрущев был избран Первым секретарем ЦК КПСС. Правда, здесь надо оговориться: он не стал первым лицом страны и он не стал официальным лидером страны, потому что формально такое лидерство оставалось за Маленковым, Председателем Совета Министров. И единоличным вождем Хрущев с 13 сентября 1953 года тоже не стал.

Но тем не менее это уже его время, поскольку в нашей стране власть всегда персонифицирована. Человек, приходящий к власти, фактически заменяет собой все политические институты и становится воплощением того периода, в течение которого он правит. Есть десятилетие Ельцина, десятилетие Хрущева, брежневский застой, горбачевская перестройка и так далее.

Как же можно охарактеризовать это время – так называемое «хрущевское десятилетие»?

Можно, конечно, ответить совершенно банально, что это черно-белое время, как памятник Хрущеву работы Эрнста Неизвестного. Тем более что оно действительно не однотонное, а черно-белое, со своими плюсами и минусами.

С другой стороны, если окинуть беглым взглядом всю российскую историю, и не только XX века, то это чуть ли не первый осознанный порыв к свободе. Свобода была дарована сверху, а не завоевана снизу, и она была дарована не полностью – это была частичная свобода. Но возможно, впервые общество, что, в общем-то, не свойственно России, осознало, почувствовало или скорее даже ощутило где-то в подсознании свободу как некую общественную ценность, как некую ценность жизни.

И возможно, именно эти ростки свободы, которые начали вдруг пробиваться в хрущевские годы, и дали свои плоды через сорок лет.

По рассказам наших родителей, которые тогда как раз заканчивали институты и приходили на работу, это время самое счастливое, время настоящей, абсолютно бесшабашной молодости. И это словно перекликается с ощущением конца 80-х – начала 90-х, когда вторую «оттепель» переживали уже мы. То самое драгоценное ощущение свежего ветра, хлынувшего вдруг воздуха, каких-то невероятных открытий. Тогда сформировалось целое поколение, которое не зря называется именно шестидесятниками.

Безусловно, и в политике, и в каких-то свободах гражданских это было время оттепели. И в советской культуре это тоже абсолютный ренессанс. И в живописи, и в кино, и в театре. Как бы второй «серебряный век» – короткий, но мы до сих пор пользуемся его плодами. Ведь все лучшие имена, звездные, золотые имена в литературе, в театре, в кино, в поэзии – все вышли оттуда. Мы конечно же будем вспоминать и про знаменитые вечера в Политехническом, и про фильмы Марлена Хуциева, и выставки. Но и разгон, который устроил Хрущев интеллигенции, – тоже. И плюсы, и минусы.

Поразителен и список тем, которые обязательно надо рассмотреть. Потому что трудно даже представить, сколько, оказывается, нового появилось в нашей жизни всего за десять лет. Это не только достижения и победы, но и огромное количество нововведений, реформ, свобод. Причем самого разного вида. И каждая тема – это фактически что-то совершенно новое, возникшее в нашей стране именно за это десятилетие.

И что очень важно – например, время сталинское – это время историческое, далекое, очень трудно уже найти людей, которые могли бы целиком и полностью объективно оценить его в качестве очевидцев. А Хрущев – это совсем еще вчера, практически сегодня. Очень много людей могут поделиться своими воспоминаниями. Кто-то знает его по рассказам родителей, а кто-то и сам был уже достаточно взрослый, чтобы помнить хрущевские времена и иметь о них свое собственное мнение.

С чем у нас ассоциируется время Хрущева? Кто что вспоминает прежде всего? Как его оценивать?

Для полноты картины стоит привести ответы москвичей, которым эти вопросы задавал корреспондент «Эха Москвы».

«С Хрущевым в основном ассоциируются только дома, „хрущевки“. На данный момент, это все, что от него осталось, по крайней мере для нашего поколения. Интересно то, что происходит сейчас. А то, что было тогда, в общем-то, оно стирается из памяти».

«Одно слово – дилетант. У него была очень хорошая школа. Хозяйственная, была школа военная, школа жизненная у него была большая. Но как государственный правитель он был абсолютный дилетант. Он демагог, безусловно. Если в целом говорить, он не разрушил страну, но фундамент для того, что произошло в 90-е годы, фундамент для развала государства он заложил. И с этой точки зрения, конечно, он разрушающе подействовал».

«Ну, после сталинских времен, конечно, положительно. Я служил в армии, на флоте, и он издал такой указ: кто имеет образование, досрочно можно было демобилизоваться. Вот я демобилизовался на 6 месяцев раньше, чтобы поступить в институт здесь в Москве. Я ему благодарен. Хрущев, между прочим, в 1955-м году ввел социальное обеспечение. Тогда и понятия о пенсиях не было. Вот я пошел на пенсию в 50 лет тоже благодаря Хрущеву».

«Ну, мы помним в основном символические кукурузу, „кузькину мать“, ботинком стучал. Развенчание культа личности, да. Заслуга тоже Хрущева.

При нем же и Гагарин полетел в космос, вот! Тоже интересно. Хрущев – целое десятилетие, благословенное десятилетие. Наши родители всегда вспоминали, что при нем все появилось в магазинах, повысилось благосостояние. Опять же, стали давать квартиры всем, расселяли коммуналки. Как бы ни ругали теперь эти «хрущевки», но для многих это было очень положительным моментом».

Видно, как по-разному оценивают люди хрущевское время. Но набор ассоциаций небольшой – развенчание культа личности, кукуруза, кузькина мать, ботинком стучал. Еще массовое жилстроительство и расселение коммуналок.

Но, например, никто из респондентов не сказал по поводу реабилитации политзаключенных, которые возвращались из лагерей.

Никто не вспомнил про Крым. Хотя именно с ним дело немного сложнее. Хрущев ли передал Крым? Возможно, это тоже миф.

Никто не вспомнил построение коммунизма к 1980 году, который потом, как говорится в знаменитом анекдоте брежневских времен, был заменен Олимпийскими играми.

А еще была реабилитация репрессированных народов, которые возвращались на свои исторические территории после сталинской ссылки. Конечно же космос, конечно же спутник и конечно же Гагарин. Куба и возведение Берлинской стены. А с другой стороны, были Новочеркасск, Венгрия и масса других негативных вещей и даже почти преступлений.

Звонившие на радио люди вспомнили и другие важные события времен хрущевского десятилетия. Фактически вторую отмену крепостного права:

«Наши колхозники не имели паспортов? Хрущев им дал. Второе: жилье. Вы в подвалах не жили, в бараках не жили, так вот представьте себе, когда люди стали получать квартиры, они плакали и молились на Хрущева как на Господа Бога. Так что…

А остальное – мне наплевать. А вот эти две вещи – они для меня незабываемые».

Гонения на религию:

«Я во время Хрущева не жила, но родилась в 1966 году. И знаю, что в эти времена закрывались храмы, совершались многочисленные нарушения законности в отношении священнослужителей и верующих. И облагались огромными налогами священники и храмы. Ведь он обещал показать последнего попа по телевизору».

Расцвет культуры:

«Вот было время, вы знаете, вся-вся-вся мировая культура вдруг оказалась в Москве. Месяцами здесь гастролировали шекспировский театр, Комеди Франсез. Питер Брук, опять же. Все французские балеты, английский. Конкурс Чайковского – это да, не то что Евровидение. Все мировые оркестры: и нью-йоркский, и филадельфийский, все знаменитые скрипачи, пианисты, дирижеры, Марсель Марсо. И Ив Монтан».

И, разумеется, надо обязательно вспомнить наши победы в спорте и в мировом кинематографе. Ведь в 1957 году фильм «Летят журавли» получил «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах. Начался расцвет телевидения и превращение телевидения в средство массовой информации. Были основаны научные города в Пущино, Новосибирске и так далее. Но с другой стороны – и Лысенко еще процветал. Были Сахаров, Ландау, «Девять дней одного года», «физики и лирики». Кремль впервые открыли для посещения широкой публике. Черно-белое время, тесное сплетение плюсов и минусов.

1958-й год – «оттепель» в уголовном кодексе. Сокращены сроки заключения, упразднено понятие «враг народа», привлечение к уголовной ответственности предусмотрено уже не с четырнадцати, а с шестнадцати лет. Смертная казнь была признана исключительной и временной мерой наказания, срок лишения свободы не может превышать пятнадцати лет, а не двадцати пяти, как раньше. Ну, и наконец, лагеря были переименованы в «исправительно-трудовые колонии». Что не помешало Никите Сергеевичу расстрелять того же Рокотова, изменив закон. Вот его слова председателю Верховного суда СССР: «За такие приговоры судей самих судить надо», – и личным приказом велел расстрелять. И такое личное решение было не одно.

Ну и конечно, рассказывая о временах Хрущева, нельзя не вспомнить о его главной оппозиции – партаппарате. Собственно говоря, аппарат ему и сломал политическую карьеру.

А был и еще очень важный момент, о котором мало говорят, но который безумно важен – это его намерение фактически разделить партию на две – промышленную и сельскохозяйственную, когда были созданы отдельные сельскохозяйственные и промышленные обкомы и райкомы. Это была, насколько возможно в тех условиях, попытка создать некую конкуренцию на политическом поле. Хотя цель наверняка была обычная – разделяй и властвуй, чтобы поделить этот аппарат, разбить его, расколоть этот единый, мощный кулак, монолит, с которым бороться было невозможно.

Ну, и естественно, очень важная тема – взаимоотношения Никиты Сергеевича Хрущева с интеллигенцией. С одной стороны – некое послабление, ощущение свободы, и все можно: и «Современник», и Товстоногов, и «Таганка», которая успела влететь в «последний хрущевский вагон», поскольку была открыта в апреле 1964 года, и многое-многое другое. Расцвет авторской песни тоже пришелся на хрущевское время. Возможно, сам этот феномен тогда и родился, в то самое десятилетие – это и Визбор, и ранний Высоцкий, и конечно же Галич.

А с другой стороны, абсолютный волюнтаризм, высокомерие и презрение к представителям творческой интеллигенции. Тут и истории Пастернака, которому пришлось отказаться от Нобелевской премии, и Андрея Вознесенского, и Аксенова и многих других.

Все это будет рассматриваться, но не с целью обелить или очернить Хрущева и его время, а просто чтобы попытаться посмотреть объективным взглядом и отделить факты от мифов.

Никита Хрущев до 1953 года

Аттестация, из личного дела Никиты Хрущева, комиссара запаса.

«Аттестация за период с 21 июня по 1 сентября 1930 года. Личные данные. Энергичен, решителен, дисциплинирован, походы вынес с оценкой „удовлетворительно“. Служебные данные. Военная подготовка – стрелковое дело усвоил удовлетворительно, стрельбы выполнил. Политзанятия „Наши западные соседи“ усвоил с оценкой удовлетворительно. Тактическая подготовка. В обстановке разбирается вполне, язык имеет. Нет системы в мышлении по оценке обстановки и принятию решений.

Командир роты старшина политсостава Страшненко, 3 сентября 1930 года.

С аттестацией и выводами согласен, начальник политотдела Исаенко, 17 октября 1930 года».

Никита Сергеевич Хрущев родился в 1894 году, и к революции ему уже было 23 года, то есть он был вполне взрослым и в какой-то степени состоявшимся человеком.

Родился он в очень бедной семье, учиться ему не давали. Его дед так и сказал: «Все равно ты в своей жизни больше 30 рублей не заработаешь, так и нефиг тебе учиться». Работать он начал сначала трубочистом, потом пастухом, помощником слесаря и, наконец, слесарем. Надо учитывать, что слесарь в дореволюционной России – это была серьезная работа, которая хорошо оплачивалась, и он жил неплохо по тем временам, значительно лучше основного населения России.

Потом, особенно к концу жизни, к старости, Хрущев очень позитивно вспоминал молодые годы: «Ну вот, например, я. И квартира у меня была, и зарплаты мне хватало, и в магазинах все было, и ботинки скороходовские я покупал, но сейчас этого ничего нет. Картошка была, сельдерей был, а сейчас нет, коммунизм есть, а картошки нет».

Хрущев действительно неплохо жил по тем временам и был вполне успешным человеком. Первая мировая война его не затронула: от военной службы он был освобожден как квалифицированный рабочий. В Гражданской уже немного поучаствовал, а дальше началась революция, и его стали втягивать в партийно-политическую жизнь.

Конечно, тут возникает вопрос: что значит «втягивать»? Значит, и сам хотел. Разумеется, он был человеком, рассчитанным на карьеру и на успех. Люди, которые знали его в юности, вспоминали его потом как человека очень симпатичного, живого и бойкого. Он после тяжелой болезни сильно располнел и стал плохо выглядеть. А был хорошенький мальчик, симпатичный, обаятельный. Женился в первый раз на местной первой красавице Ефросинье, у них родилось двое детей. Он умел располагать к себе, был очень контактный, хорошо умел ладить с людьми – это на всю жизнь у него осталось. Обладал прекрасной памятью – помнил всех, с кем когда бы то ни было встречался.

В 20-е годы Хрущев работал в Юзовке, в городе Донецке (он же город Сталин), где и произошло очень важное событие, повлиявшее на всю его дальнейшую жизнь: он познакомился с Кагановичем. Тот был одним из самых видных местных большевиков, депутатом Учредительного собрания от этих мест и очень влиятельным человеком.

Хрущев всегда тяготел к хозяйственной работе, но знакомство с Кагановичем привело его в политику. В 1922–1925 годах он был партийным руководителем Петрово-Марьинского уезда Сталинской губернии, а в 1929 году, в возрасте тридцати пяти лет приехал в Москву, и Каганович взял его к себе в аппарат ЦК. Но Хрущев сильно переживал и даже комплексовал из-за того, что был необразованный, поэтому настоял, чтобы его с партийной работы отправили в Промышленную академию. Но там он столкнулся с людьми, которые на него смотрели сверху вниз из-за его провинциального вида и отсутствия у него образования.

«Меня и некоторых других удивляет быстрый скачок Хрущева. Очень плохо учился в Промакадемии, теперь – второй секретарь вместе с Кагановичем. Но удивительно недалекий и большой подхалим».

Профессор Промакадемии Александр Соловьев.

Дневник, январь, 1931 год

Была ли карьера Хрущева типичной для советского партийного или государственного деятеля?

Вряд ли. Он взлетел слишком стремительно: всего за несколько лет прошел путь от секретаря парторганизации Промышленной академии до фактического руководителя Москвы.

Объяснить такую быструю даже для тех времен карьеру можно двумя причинами. Во-первых, конечно, везение и связи: он был хорошо знаком с Кагановичем, тогдашним хозяином Москвы и вторым человеком в партии после Сталина. Бауманский район Москвы Хрущев возглавил как раз по решению Кагановича, который держал в руках весь партийный аппарат в те годы.

А во-вторых, конечно, личные качества. Нельзя сделать карьеру, если нет лидерских качеств, и они у Хрущева, разумеется, были.

Здесь можно сделать отступление и сказать несколько слов о семье – женах и детях Хрущева. Первый брак у него был с красавицей Ефросиньей Ивановной Писаревой. Она умерла от тифа в 1922 году. От этого брака у него были сын Леонид и дочь Юлия.

Леонид Никитич Хрущев стал летчиком. Он был довольно бесшабашный молодой человек, не очень хорошего поведения, не радовал родителей, гулял, пил. Но тем не менее он закончил летное училище и пошел воевать с первых дней войны. В середине июля был сбит, оказался в больнице и там в глупом споре случайно убил человека. Его помиловали, отправили на фронт. С боевого вылета в 1943 году он не вернулся. Существует миф, будто на самом деле он перебежал к немцам, и Хрущев из-за этого ползал перед Сталиным на коленях. Но все немецкие документы открыты, и там нет ни единого упоминания о сыне Хрущева. Есть документы, связанные с пленением Якова Джугашвили, есть связанные с так называемым племянником Молотова: там был некий Скрябин, который выдавал себя за племянника Молотова, его держали в особом лагере, допрашивали и так далее. И если им попал бы в руки сын члена Политбюро и руководителя Советской Украины, то он был бы где-то зафиксирован. Но таких документов нет. Есть только показания летчиков, что они вместе шли, потом самолет Леонида задымился и пошел вниз.

Есть неподтвержденные данные, что Хрущев был женат второй раз, но точных сведений даже об имени этой женщины не сохранилось. И наконец, третья жена – Нина Петровна Кухарчук, с которой он прожил много лет. Интересно, что они расписались только в 1965 году, а до того не были официально женаты, но у них была очень крепкая семья.

От этого брака родилось трое детей – Рада, Сергей и Елена. Сергей Никитич сейчас живет в США. Он очень талантливый человек, очень преуспел в своей сфере, в приборостроении, и ему же мы обязаны четырехтомником воспоминаний Никиты Сергеевича Хрущева – источником огромной ценности о событиях тех лет. Дочь – Рада Никитична, очень скромная женщина, долгие годы работала в журнале «Наука и жизнь», живет в Москве.

Иногда о самом Хрущеве говорят как о троечнике, но это неверно: на самом деле он так никогда по-настоящему и не учился. Из той же Промакадемии его очень быстро забрали, поэтому и процитированным выше мемуарам Соловьева можно доверять лишь частично, так как они писались постфактум. Но зато он был бесконечно работоспособен, очень трудолюбив и всю жизнь жил только делом. Он не был вялым, он не был флегматичным, как многие люди из сталинского окружения в 30-е годы. Вокруг Сталина к концу 30-х годов собрались вялые, аморфные, флегматичные люди. Среди них были только два действительно энергичных человека – Берия и Хрущев.

Скоро Хрущев стал одним из любимцев Сталина, и тот очень быстро его продвинул. К 1932 году он из первых секретарей сначала Бауманского, а потом Краснопресненского райкомов партии стал вторым, а вскоре и первым секретарем Московского городского комитета КПСС.

Такой стремительный взлет, конечно, породил много мифов, но еще больше их стало после стремительного падения Хрущева в 1964 году, когда все те, у кого он отобрал власть, смогли открыто ругать его.

«Это сейчас Хрущев выступает против репрессий.

А когда он был секретарем московского горкома, он отправил в тюрьму свыше 50 тысяч партийцев. В 1938 году Сталин послал Хрущева на Украину, многие делегаты съезда компартии Украины проголосовали против его избрания первым секретарем. Так он их всех посадил».

Из воспоминаний Кагановича о том, что сказал ему Молотов в 1956 году после XX съезда КПСС

И прежние политические противники, и те, кто сейчас не любит Хрущева, обычно обвиняют его в том, что он был одним из главных организаторов репрессий. Однако массовые репрессии в стране закончились со смертью Сталина, из чего следует простой и неопровержимый вывод, что организатором их был именно «отец народов». Разные люди в окружении Сталина по-разному относились к своему участию в репрессиях. Одни с удовольствием ставили свои расстрельные подписи, как, например, Берия или Молотов. Другие относились к этому как к части жизни и системы. Хрущев скорее принадлежал к последним. Но это, конечно, не снимает с него ответственности за его действия.

«Дорогой Иосиф Виссарионович, Украина ежемесячно посылает 17–18 тысяч репрессированных, а Москва утверждает, не более 2–3 тысяч. Прошу принять меры. Любящий вас Хрущев».

Согласно некоторым публикациям – это записка, посланная Хрущевым Сталину в 1938-м году из Киева

Однако ни один из авторов публикаций не приводит ссылки на архив, в котором хранится «записка Хрущева», а по атрибутике письма можно судить, что это фальшивка: никогда в жизни никто не обращался к Сталину таким образом и не подписывался «любящий».

Особо рьяные исполнители среди первых секретарей обкомов и руководителей республик известны – их переписка давно предана гласности. Действительно, некоторые из них писали в Москву, просили увеличить «лимит по первой категории», то есть количество людей, которых можно расстрелять. Но Хрущева среди этих «писак» не было, хотя, конечно, он принимал активное участие в процессах того времени.

Например, на Украине, когда шла борьба с украинским подпольем, он давал совет, как бороться с агентурой ОУН[1]: надо вызывать какое-то число людей из богатых крестьян, чтобы их сочли агентами госбезопасности. Их убьют, это и возбудит ненависть к оуновцам. Он же требовал выселения людей семьями с насиженных мест и участвовал во многом другом.

«Товарищи! Троцкисты-зиновьевцы, которые являются прямыми врагами рабочего класса, трудящихся, докатились до того, что они объединились. Объединились с фашистами, объединились со всей нечистью, которая злобствует против первого советского государства, где господствует труд, где господствует рабочий класс вместе со всем трудовым народом нашего Советского Союза… Нужно уничтожать этих негодяев, уничтожать одного, двух, десяток, мы делаем дело миллионов, поэтому нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через труп врага на благо народа».

Фрагмент речи Хрущева в 1937 году

Но в то же время Хрущев был одним из немногих, кто раскаялся и сколько мог сделал для исправления содеянного, в отличие от других членов Политбюро, которые и не раскаялись, и ничего не сделали, и еще пытались ему помешать.

Есть такая легенда по поводу XX съезда, будто бы из зала Хрущеву кто-то сказал: «А что же вы молчали?» Но это не более чем легенда. Только в 1957 году на пленуме, когда разбирались с антипартийной группой, маршал Жуков, обращаясь к Молотову, Кагановичу и другим, сказал: «Если бы люди знали, что у вас руки по локоть в крови, они бы ваши портреты не носили». Но никто, кроме Жукова, не посмел бы такое сказать: страх, оставшийся со времен Сталина, был еще слишком силен.

Один из ключевых вопросов, на который необходимо ответить, – как человек мог существовать при таком режиме? Продвижение по служебной лестнице в советское время, особенно в сталинский период, означало, что человек начисто лишен каких-то моральных и нравственных качеств. Даже те, кто сохранял некоторое представление о морали и нравственности в личной жизни, скажем, учили своих детей «не воруй, не ругайся, не кури», в политической жизни все равно были абсолютно аморальные и безнравственные люди. Другой возможности для существования в этом режиме просто не было.

Часто задают такой вопрос – а почему репрессии не коснулись самого Хрущева? Ответ на него простой. Разница между репрессиями в сталинском Советском Союзе и нацистской Германии состояла в том, что в Германии репрессии были структурированы и четко определены, кто станет их жертвой. При Сталине жертвой мог стать любой. Но поскольку всех людей он уничтожить не мог да и не собирался, то кто-то же остался. Ничего другого за этим нет.

Хрущев сам описывал, как он приехал к Сталину, и вдруг тот ему сказал: «На вас дает показания бывший нарком почты Антипов. Говорит, что вы – враг народа». Дальше Хрущев рассказывал: «А я стал опровергать, и все – и Сталин на этом закончил». Сталин очень верил в себя, в свою способность по глазам понимать сущность человека и всегда сам принимал решение – виновен человек или нет.

Конечно, Хрущев, как и все, жил под постоянной угрозой. К примеру, в 1946 году на Украине был страшный голод, и Хрущев обратился за помощью. Сталин ему ответил, что «то, что вы пишете и сообщаете, свидетельствует о том, что вы идете по непартийному пути, для вас это закончится плохо». И расписал свой ответ всем членам Политбюро и кандидатам в члены Политбюро. После этого Хрущев лишился должности Первого секретаря ЦК Компартии Украины и от страха даже заболел.

Вместо него на Украину отправили Кагановича. Тот попытался как-то улучшить там ситуацию, но безуспешно, поэтому Сталин его через полгода отозвал и вернул Хрущева на прежнюю должность. Но для того эта история прошла очень тяжело – со Сталиным нельзя было предугадать, когда просто временно отстранят от должности, а когда расстреляют.

До декабря 1949 года Хрущев так и был на Украине. Однажды вечером ему позвонили из Москвы, и лично Сталин спросил: «Когда вы можете быть в Москве?» Хрущев ответил: «Завтра могу выехать». «Выезжайте», – приказал Сталин и повесил трубку. Хрущев потом вспоминал, что он был в ужасе, потому что предполагал, что его вызывают, чтобы расстрелять. Но потом позвонил своему другу Маленкову, и тот его успокоил: «Поезжай, новости хорошие».

Сталин тогда три месяца отдыхал, вернулся 7 декабря 1949 года в Москву и сразу занялся кадровыми делами. Дело в том, что пока он был на отдыхе, в октябре на его имя поступило анонимное письмо – донос на тогдашнего первого секретаря московского обкома и горкома Георгия Попова, что Попов подминает под себя власть, в его окружении люди поднимают тост за будущего вождя партии товарища Попова, значит, ни с кем не считаются, и так далее.

В это время уже шло Ленинградское дело, и в Москве могло начаться то же самое. Хрущев был вновь назначен первым секретарем Московского областного комитета и секретарем Центрального комитета партии. Он бы при желании мог бы устроить в Москве бойню, какая была устроена с ленинградскими партийными кадрами, но ограничился минимумом – перетасовал бюро обкома и горкома и снял с должностей секретарей.

Однако эти события были уже после Великой Отечественной войны. А на протяжении войны Хрущев был членом Военного совета разных фронтов, причем единственный из членов Политбюро. Скорее всего, так произошло просто потому, что он остался без работы, ведь Украина была оккупирована. И хотя Совнарком Украины и Украинский ЦК существовали, но реальной работы там не было. Поэтому до 1944 года, до освобождения Украины, Хрущев все время был на фронте.

И хотя член Военного совета фронта вроде как не рискует своей жизнью, но это не совсем так. Сейчас опубликованы записки хрущевского личного пилота Цыбина, который вел дневник. Там чуть ли не каждая третья запись такая: «Из-за погоды истребители сопровождения отвернули и вернулись на аэродром взлета, а мы сели».

Кто же такой член Военного совета фронта? Сталин ввел невиданный для военной истории порядок, когда приказ командующего армией или фронтом не был действителен без подписи члена Военного совета, фактически – все того же партийного комиссара. Естественно, Хрущев не разбирался в военных делах. Но если ему командующий фронтом или начальник штаба не объяснял замысел операции и не объяснял, что с Генеральным штабом согласовано и что товарищ Сталин дал на это добро, – подписи он не ставил. За провалы член Военного совета отвечал вместе с командующим.

Известно, что Хрущев пытался поддержать своего командующего фронтом как в победных, так и в пораженческих ситуациях. В какой-то момент у будущего министра обороны маршала Малиновского, который в ту пору командовал 2-й армией, исчез адъютант. Стали подозревать, что тот перебежал к немцам. Потом застрелился друг Малиновского – член Военного совета Ларин, причем он оставил записку, в которой вместо слов «Да здравствует Сталин» было «Да здравствует Ленин». Сталин пришел к выводу, что во 2-й армии что-то не так, и решил Малиновского убрать. Хрущев вступился за командующего фронтом, и тогда Сталин оставил Малиновского на посту под ответственность Хрущева.

«Тогда ты поезжай-ка в армию Малиновского, будь там у него и следи за ним. Возьми с собой несколько хороших особистов и присматривай, что там и к чему. На всякий случай присмотрись к генералу Крейзеру, в случае чего заменим Малиновского героем Советского Союза Крейзером».

Из записки Сталина Хрущеву

Хрущев провел много месяцев в армии у Малиновского неотлучно и все время докладывал Сталину, что Малиновский – замечательный командующий, верный человек, настоящий коммунист, преданный патриот и так далее. Они сдружились, и потом после снятия Жукова Малиновский занял пост министра обороны.

Закончилась эта история любопытно и не очень красиво. В 1964 году (к тому времени маршал Малиновский присоединился к заговору против Хрущева) 7 ноября, на приеме по случаю праздника и через полмесяца после того как Хрущева сместили, Малиновский подошел к китайской делегации и сказал им что-то вроде: «Вот теперь, когда мы своего дурачка Хрущева выбросили, вы своего дурачка Мао тоже выбросьте, и все будет хорошо».

О Хрущеве после его падения многие отзывались не очень хорошо: врагов он нажил достаточно. К тому же при нем была переписана история войны – и для развенчания Сталина, и для того, чтобы вознести самого Хрущева.

«Лакированная это история. Я считаю, что в этом отношении описание истории хотя тоже извращенное, но все-таки более честное – у немецких генералов. Они правильнее пишут. А вот у нас история Великой Отечественной войны абсолютно неправдивая… А самое главное умалчивается. Он же, Хрущев, был членом Военного совета. Меня можно ругать за начальный период войны, но 1942-й год – это не начальный период войны. Начиная с Барвенково, Харькова до самой Волги докатился и никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую группу на Кавказ, а им были подчинены юго-западный фронт и южный фронт…»

Из воспоминаний маршала Жукова

Подобные обвинения не совсем справедливы, потому что стратегия военных действий обсуждалась на совещании у Сталина, и именно Сталин настоял на том, что 1942 год должен быть годом наступления. Никто, в том числе и Жуков, не осмелился ему противоречить.

Но тем не менее за Киев и Харьков Хрущев несет определенную ответственность. Конечно, он – не командующий, но без его подписи ничего не происходило. В то же время подпись он ставил после того, как получал распоряжение из Москвы. И здесь можно говорить об ответственности всех членов сталинского руководства за поражения войны.

Впрочем, хотя за все происходившее сталинское руководство и несет коллективную ответственность, но каждый все-таки виновен по-разному: кто-то убивал, кто-то при сем присутствовал, кто-то этому аплодировал, а кто-то был вынужден молчать. И в этом списке кандидатов на скамью подсудимых Хрущев – не на первом месте.

В 1944 году освободили Киев, Хрущев вернулся к работе Первого секретаря ЦК Компартии Украины и приложил руку к тому, что территория Украины невероятно увеличилась за счет Польши. Пытался он увеличить ее еще и за счет Белоруссии, отсюда и началось соперничество между Хрущевым и Пономаренко, тогдашним белорусским руководителем, и между двумя этими республиками, которые очень сильно не ладили и впоследствии.

Западная Украина до 17 сентября 1939 года находилась под управлением Польши. Поляки плохо относились к национальным меньшинствам, и украинское национальное движение в ту пору носило исключительно антипольский характер, а Бандера прославился организацией и убийством польского министра внутренних дел.

Было подписано соглашение между Хрущевым и главой временного польского правительства о взаимном обмене населением. Поляки должны были вернуться на территорию народной Польши, украинцы – на территорию Украины. Но украинцы не хотели выезжать с территории Польши, бросать свои деревни, земли. В этих случаях поляки окружали деревню войсками, давали несколько часов и просто депортировали украинское население. Украинская интеллигенция, сопротивлявшаяся отъезду, отправлялась в Освенцим, освободившийся от прежних узников.

После освобождения страны польские коммунисты продолжали бороться с украинским населением. А украинские националисты нещадно расправлялись с поляками, убили генерала Кароля Сверчевского и многих других. Это была настоящая бойня.

Обмен населением и переход территории из одних рук в другие происходил под руководством Хрущева. Позже он занимался борьбой с украинским националистическим подпольем, которая заняла примерно десять лет. В итоге оно было уничтожено совершенно драконовскими мерами – поголовной переписью населения, введением коллективной ответственности, высылкой семей тех, кто ушел в леса, наказанием всех жителей деревни за то, что происходило в их деревне. Меры были чудовищными. Но и в адрес украинских националистических организаций нельзя сказать доброго слова, в основном они состояли из бандитов, которые убивали невинных людей – учителей, медиков, председателей колхозов – всех, кто их не поддерживал.

Интересно, что при этом в официальной биографии Хрущева есть запись о том, что он являлся организатором партизанского движения на Украине. Конечно, это просто дань партийной должности: первый секретарь формально считался лидером партизанского движения.

Есть еще очень важный итог работы Хрущева на Украине – он воспитал целое поколение украинских партийных работников. Многих из них Хрущев потом сам и назначал на высокие должности. Выходцы из украинской партийной организации стали играть решающую роль в жизни Советского Союза.

В 1949 году, как уже говорилось, Хрущева вызвали в Москву. Судя по документам, Сталин в последние годы мало приближал к себе новых людей, в основном перетасовывал старых и собирал вокруг себя тех, кого хорошо знал. В итоге четыре человека – Маленков, Берия, Булганин и Хрущев – остались с ним до последнего дня. Они, кстати, и были последними его гостями 28 февраля 1953 года.

Поскольку Хрущев очень интересовался сельским хозяйством, то когда он приехал в Москву, Сталин ему сказал: «Ну, хватит вам быть украинским агрономом, займитесь московскими делами». И он стал заниматься Московской областью, которая была в ужасном состоянии. Тогда-то Хрущеву и пришла в голову идея, которую он разрабатывал и потом, – селить остатки жителей нескольких опустевших деревень в одну деревню, создать им там комфортные условия и дать возможность работать.

Он опубликовал в «Правде» большую статью о сселении. Но Сталину инициатива не понравилась, и следующий номер «Правды» вышел с заметкой, что по ошибке редакции не было написано, что статья публиковалась в дискуссионном порядке. Хрущев вновь попал во временную опалу.

В 1952 году прошел XIX съезд КПСС, на котором переименовали партию, изменили устав и приняли новую программу. По существу дел в стране фактически никаких документов принято не было. Сталин произнес небольшую речь о международном положении, а с отчетным докладом выступить уже не смог – вместо него выступал Маленков. Но в то же время на этом первом послевоенном съезде Сталин упразднил Политбюро, создал Президиум ЦК, Бюро Президиума ЦК, не упомянутое в уставе партии, и по собственному списку, который никто до того момента не видел, назвал имена новых членов ЦК. Многие из них никто прежде даже не слышал. Именно тогда секретарем ЦК и кандидатом в члены Президиума оказался молодой Леонид Брежнев.

Некоторые историки предполагают, что Сталин намеревался устранить старшее поколение – таких людей, как Молотов, Микоян и Ворошилов.

К этому времени страна фактически остановилась. Ничего не происходило. Вертикаль власти была укомплектована, а сверху не приходило никаких указаний. После смерти Сталина оказалось, что весь стол на даче был завален пакетами с просроченными бумагами, которые посылали Сталину на подпись, а он их даже не вскрывал. Последние месяцы он занимался только делами госбезопасности – перестраивал деятельность служб, отслеживал «дело врачей», намечал задачи серьезной диверсионно-подрывной работы на территории НАТО и т. д.

Сталин тяжело болел, но разговоров о преемнике не было, да и быть не могло. Даже в кулуарах. Все слишком хорошо помнили, как за подобные слухи Попов поплатился карьерой и только благодаря удаче сохранил жизнь.

Сейчас любят писать, что Сталина отравили или предприняли другие насильственные меры. Стоит почитать документы, протоколы допросов и прослушки, и станет смешно это даже предполагать. Когда со Сталиным случился удар, он пролежал, возможно, целый день, прежде чем охрана решилась войти. Сотрудники охраны нашли его на полу, переложили на диван и стали звонить Игнатьеву, министру госбезопасности. Тот испугался и велел звонить Маленкову. А тот в свою очередь боялся хоть что-то сделать без разрешения Сталина. И только на следующий день, когда стало ясно, что за сутки Сталин так и не пришел в себя и ни слова не сказал, стали вызывать врачей. Причем врачи были уверены, что их всех арестовывают, потому что никому ничего не говорили.

Вот тогда встал вопрос, кто из четверки – Маленков, Берия, Булганин и Хрущев – сможет выйти на первое место. Казалось, что у Хрущева шансов не было никаких. Старшим был, естественно, Маленков, который давным-давно являлся вторым человеком: через него Сталин отдавал все распоряжения. Затем был самый динамичный, энергичный и, возможно, самый толковый – Берия, человек без ограничений, без догм, готовый на все. А третье и четвертое места делили Булганин и Хрущев.

Когда стало ясно, что Сталин не выживет, они поспешно провели заседание, на котором ликвидировали Бюро Президиума, сняли с должности тех, кто был им не нужен, и распределили власть между собой. Главой правительства и председательствующим на заседании Президиума ЦК стал Маленков. Его воспринимали как преемника, потому что до этого председателем Совета министров был сам Сталин, которому было все равно как называться, но встречаясь с иностранцами, оказалось проще представляться главой правительства. Потом он постепенно сократил аппарат партии и все управление страной передал в руки Совмина, а в ЦК партии осталась идеологически-кадровая работа.

Первым заместителем стал Берия. Молотова вернули на пост министра иностранных дел. Булганин остался министром, а Хрущеву отдали партию, дело которой по общему мнению было заниматься идеологией и пропагандой. А власть должна была остаться в Совете министров. И конечно, Берия рассчитывал, что сможет управлять «из-за кулис» слабым и вялым Маленковым.

Никто не предполагал, что во главе страны сумеет встать Хрущев. У него самого такие амбиции наверняка появились сразу, тем более он понимал, что если Берия получит полную власть, их всех как возможных конкурентов просто уничтожат[2].

Хрущев в Америке

Каким был для нашей страны 1959 год?

Ветер эпохи дул в наши паруса. Это был один из лучших годов Хрущева – промышленность и сельское хозяйство процветали. Сейчас трудно такое представить, но сенатская комиссия США тогда сосчитала, что к 1970 году СССР обгонит Америку по промышленному производству. Воспевались плановые успехи, казалось, что все прекрасно. Превосходство над США тоже казалось очевидным, опросы, проведенные в ключевых столицах мира, показывали, что от 40 до 60 % людей были уверены, что СССР выиграет в «холодной войне».

Буквально накануне поездки Хрущева в США 12 сентября советская ракета достигла Луны и оставила там вымпел. Это, разумеется, было не случайное совпадение, и Хрущев привез Эйзенхауэру копию того вымпела. В остальном набор подарков был достаточно традиционный – икра, вина, водка, шкатулки, матрешки, ковры, ружья, долгоиграющие пластинки и переведенные на английский книги Шолохова. И сам Шолохов был в числе сопровождающих Хрущева лиц.

«В 1959 году Никита Хрущев впервые, как советский руководитель, совершил официальный визит в Америку. Впервые Америка была представлена советскому человеку не как противник, а как передовая высокоразвитая страна. Первая американская выставка в 1959 году вообще приоткрыла „железный занавес“. Среди экспонатов были новейшие модели американских катеров, трактора, телевизионные установки, новые экспериментальные принадлежности домашнего и кухонного обихода. В течение шести месяцев выставку посетило более трех миллионов человек. Вы согласны, что это была первая оттепель в „холодной войне?“»

Вопрос слушателя «Эха Москвы» с Украины

Но первая оттепель была, наверное, еще раньше, в 1955 году, хотя тогда только выставками обменялись – в США поехала советская выставка, а в СССР приехала американская, возглавляемая Никсоном. После потепления 1955 года отношения между странами вновь зашли в тупик. Прежде всего из-за политики СССР в Венгрии, германского вопроса и Суэцкого кризиса. В 1959 году Хрущев твердо решил лично встретиться с Эйзенхауэром и в торжественном ореоле встречи разрешить все спорные вопросы.

От этого визита Хрущева в Америку в памяти народной до сих пор остаются в основном кукуруза и «кузькина мать», хотя «кузькина мать» и была сказана раньше, на американской выставке в Москве. На самом деле этот визит был глубоко политическим. Хрущев поехал обсуждать серьезные политические вопросы. И в первую очередь – германский.

Он фактически шантажировал Америку, поставив осенью 1958 года ультиматум, что если до 27 мая не удастся договориться по Германии, СССР в одностороннем порядке подпишет сепаратный мирный договор с ГДР и увековечит разделение Германии. И ссылался на то, что это можно сделать, не дожидаясь союзников, поскольку американцы заключили мирный договор с Японией после 1945 года, тоже не дожидаясь, пока СССР его подпишет.

Делегация для визита в США долго формировалась. Ясно было, что должен был ехать Хрущев. Дальше решали, надо или не надо ехать его семье. В итоге все же поехали: Нина Петровна, четверо детей и внучка, поскольку Микоян говорил, что у американцев так принято. Хрущеву это очень понравилось, но Нина Петровна обижалась на карикатуры, которые на нее рисовали, и говорила: «Знала бы – не поехала».

Из ключевых министров поехал Громыко: у Хрущева с ним были сложные отношения, но без него он ехать не хотел. Политику Хрущев вел только сам, но ему нужен был, так сказать, «клерк», который бы ему помогал при переговорах и прикрывал его слишком эксцентричные выходки.

В расписании маршрута, который прислал из Москвы в Пицунду Громыко, значились переговоры в Кэмп-Дэвиде. «Кэмп-Дэвид? – подозрительно спросил Хрущев. – Что это такое?» Громыко не знал, что это такое, и просто перевел: «Лагерь Дэвид». «Что еще за лагерь? – воскликнул Хрущев. – Почему переговоры не будут проводиться в столице?» Пришлось навести справки в Вашингтоне. Выяснилось, что Кэмп-Дэвид – дача президента в Мэриленде.

Хрущева очень беспокоило, как примет его Америка. Для того чтобы подготовиться и подготовить Америку, он пригласил Гарримана[3]. С ним же они обсуждали и берлинский вопрос.

«Снимите штаны с Эйзенхауэра, сзади посмотрите на него. Вы увидите – Германия пополам разделена. А посмотрите спереди, посмотрите, она никогда не поднимется».

Хрущев – Гарриману о берлинском вопросе

В Вашингтон Хрущев демонстративно прилетел на четырехмоторном Ту-114 – модификации стратегического бомбардировщика Ту-95. У американцев подобного самолета не было, они даже трапа подходящего для него не могли найти. Перелет был беспосадочный, через океан, и накануне поездки Хрущев вызывал к себе Туполева и спрашивал: «Как, долетим?» Туполев гарантировал, что долетят, и в качестве дополнительной гарантии сказал, что с ними полетит его сын.

На Америку Хрущев произвел хорошее впечатление. Хотя, конечно, по-разному было. Например, он увидел на улице женщину с плакатом «Проклятие Хрущеву – убийце Венгрии» и обиделся, что Эйзенхауэр такое допустил. Но в основном люди принимали его хорошо. На заводе в Питтсбурге, когда он встречался с рабочими, один подарил ему сигарету. Тогда Хрущев снял с руки часы и подарил этому рабочему.

Потом они были в Вашингтоне, в Нью-Йорке, встречались с деловыми людьми. В пресс-клубе Хрущев посетил институт Департамента сельского хозяйства, там учил, как телок разводить: «У вас все замечательно! Да у нас тоже за 3 года – 600 кг привеса».

Потом они полетели в Лос-Анджелес: Голливуд осматривали, сходили на канкан, посетили съемки фильма. Хрущев сфотографировался с актерами фильма, и режиссер для этой фотографии попросил Ширли Маклейн приподнять юбку повыше – для пикантности.

«Нам это было, конечно, непривычно, неприлично казалось, но я подумал – ну и ладно! Ну и пусть!»

Из воспоминаний Хрущева о фотографии с Ширли Маклейн

В Сан-Франциско Хрущев встречался с профсоюзными деятелями. Он считал их предателями рабочего движения, а они ему говорили: «А почему вы от всего рабочего класса мира говорите? Кто вам поручил? Вы говорите от лица СССР». Он вспылил, повернулся к ним спиной, задрал пиджак и сказал: «Вот это у вас называется свободой. Видел я вашу свободу в Лос-Анджелесе. А у нас это порнография!»

После Сан-Франциско делегация отправилась в Айову, где на Хрущева и произвела огромное впечатление кукуруза.

«Я ходил и восхищался. Вот как у Гарста все трубы, вода, полив, кукуруза. И самое главное какая она огромная!»

Из воспоминаний Хрущева

Ферма Хрущева потрясла. Он увидел, на что способно сельское хозяйство. Причем Хрущев прекрасно понимал, о чем и говорил в своих мемуарах, что революция уничтожила многое такое, что было до 1917 года и потом не появилось, но отмечал, что власть рабочих и крестьян, конечно, важнее. После Айовы он решил перенять американский опыт. Это было по тем временам разумное решение, пока не наступили злые холода 1962 года, а главное, пока слишком рьяные чиновники не начали засевать кукурузой все – от степей до тундры.

Из Айовы Хрущев поехал в Питтсбург, в индустриальное сердце Америки. Там он встречался с рабочими, выступал в университете, а потом вернулся, и три дня они беседовали с Эйзенхауэром.

В самом начале поездки, 18 сентября, он выступил на Генеральной Ассамблее ООН, где потряс всех тем, что предложил за четыре года провести всеобщее и полное разоружение: в ближайшие два года сократить до минимума, а потом ликвидировать Генеральные штабы и оружие массового поражения.

И даже было принято решение об одностороннем сокращении вооруженных сил СССР, тем более что советская армия была больше американской.

Здесь надо сделать очень важную оговорку, что все эти мирные предложения Хрущева проистекали из его глубокой убежденности, что советский, коммунистический строй более прогрессивный и мы действительно догоним и перегоним Америку. Он свято верил в то, что мы окажемся сильнее.

«Мы сейчас отстаем, но через какое-то время мы вас догоним, дадим свисток и пойдем вперед. А вам нравится капитализм? – да ради бога, и живите!.. Вы уже слышите свисток нашего паровоза. Будет момент, когда наш поезд сравняется с вашим, и потом мы уйдем вперед. И – до свидания!»

Из речи Хрущева перед студентами в Питтсбурге

Но конечно, он блефовал и брал всех на испуг. У СССР была больше армия, но реальных сил было меньше. Хрущев подарил лунный вымпел Эйзенхауэру, зато тот показал ему фильм, снятый с подводной атомной лодки «Наутилус». У США на тот момент уже были: первая в мире подводная лодка и атомный авианосец «Энтерпрайз», тысяча бомбардировщиков и двести шестьдесят баз вокруг СССР. Поэтому Хрущеву ничего не оставалось, как блефовать.

Но еще с первой встречи с американцами в Женеве он сделал два очень важных вывода. Во-первых, увидел, как Эйзенхауэру дали читать готовую речь, и понял, что Эйзенхауэр царствует, но не правит, то есть на него можно давить. А второе – Хрущев увидел, что они Советский Союз боятся не меньше, чем мы их. Он рассказывал в своих мемуарах: «Я спать не мог, они нас раз в двадцать больше, они могут нас уничтожить. Ну, они двадцать, а мы их один раз. Хватит».

Поэтому на переговорах с Эйзенхауэром Хрущев занялся политическим шантажом. Он знал, что на войну США пойти не готовы, зато готовы договариваться. Поэтому после переговоров он снял ультиматум по Берлину, а Эйзенхауэр согласился на четырехстороннюю встречу. Эйзенхауэр в ответ должен был лететь в Советский Союз, и когда Хрущев вернулся и выступал в Лужниках, он говорил, что созданы все условия для соглашения. Но потом произошла история с Пауэрсом, которая сильно испортила отношения между странами.

К сожалению, Хрущев был слабым дипломатом и достаточно невежественным человеком во внешней политике. Он не представлял, как мир устроен, и то, что пытался сделать, он делал, исходя из того, что мир устроен на главном принципе – никто не хочет войны. Он блефовал со своими ракетами: «Мы в муху попадем ракетой, мы их как колбаски выпекаем». В итоге американцы решили, что разрыв в военной подготовке большой, и начался новый виток гонки вооружений, уже ядерный.

Однако Хрущев был силен как личность, и его визит стал настоящим прорывом. Это был первый визит российского руководителя в США. И при всем его невежестве, при всем его циничном хамстве и при всем блефе Хрущев сумел этот прорыв осуществить.

Он постоянно выступал: где-то речь произносил по бумажке, где-то отвлекался, где-то с людьми общался. Америка приняла его очень хорошо. Он увидел, что там живут нормальные люди, и они увидели, что в СССР нормальные люди. Тем более Хрущев за словом в карман не лез. На заводе в Питтсбурге его угостили кока-колой. Он сказал: «Кока-кола – сладкая гадость какая!» «А вам небось водка нравится?» – спросил корреспондент. Хрущев ответил: «Если бы нам водка нравилась, мы бы вас никогда не обогнали по промышленному производству».

Он замечал разные бытовые мелочи в супермаркетах. В столовых, например, ему понравилось, что столы пластиком покрыты. Сравнил с тем, как в СССР замызгано в столовых, и скатерти все время грязные, решил, что тоже надо покрывать столы пластиком. Он все практично примерял на советскую действительность и идеологию. Еще во время выставки в 1959 году в Москве Никсон ему с большой помпой гордо показывал типичный американский коттедж. Но Хрущева это безумно возмутило: «Наш советский человек в таком не будет жить. Мы будем строить многоэтажные дома, чтобы все вместе жили. Не коммуналки, а отдельные квартиры, но в домах. А отдельно жить семье, в отдельном доме – это безумие».

В чем же основная ценность поездки Хрущева в США? Наверное, прежде всего в том, что это стало частью той свободы, которую он пытался дать стране. Он открывался миру, и мир для себя открывал. Хотел соревноваться, начал договариваться о культурном обмене, делегациях, обмене студентами.

Во-вторых, впервые при Хрущеве Советский Союз стал сверхдержавой, и Америка это признала. И пусть Макмиллан, премьер-министр Англии, говорил: «Как же такой человек великой страной управляет? Спутники научились делать, а простому не научились – вести себя не умеют!» Но все равно Америке пришлось признать: да, СССР – великая страна[4].

Крымская эпопея

В феврале 1954 года Крым был передан Украине. Чье это было решение?

Традиционно считается, что это сделал лично Хрущев, но при этом забывают про официальное постановление Верховного Совета СССР. И принято оно было в январе Президиумом ЦК КПСС под председательством Маленкова.

Хрущев в это время был Первым секретарем ЦК Компартии Советского Союза. Избран на эту должность он был в сентябре 1953 года и тогда же посетил Крым. Он любил к народу выходить и расспрашивать, как живется.

«Как живете, колхозники?» – пошутил Хрущев.

«Хорошо!» – пошутили колхозники.

Советский анекдот

В Крыму Хрущев встретился с переселенцами, и они жаловались ему на тяжелую жизнь. Потом он полетел в Киев и там начал разговор с киевским руководством, почему Крыму уделяют мало внимания. Такое поведение Никиты Сергеевича имело свою предысторию.

Мало кто знает, но первую попытку отнести Крым к Украине Хрущев сделал в 1944 году, еще во время войны. С 1938 года он был Первым секретарем ЦК Компартии Украины, и когда немцев прогнали, он велел составить справку о Крыме: искал исторические связи России и Украины. Он считал, что Крым не относится к России, потому что «русским» он стал только с XVIII века.

Судьба Крымского полуострова давно заботила и российское, и советское руководство. Вариантов его развития было очень много, вплоть до создания там Еврейской республики. То и дело кого-то туда заселяли, кого-то изгоняли.

Завоеван Крым был при Екатерине II. Манифест о присоединении появился 8 апреля 1783 года, и Екатерина начала заселять территорию россиянами: российским солдатам было предложено демобилизовываться и оставаться там. Но процесс не пошел – солдаты не хотели там жить. Тогда она велела переселять туда рекрутских жен. Не пошло. И третий вариант был – малороссийских девок. И это не удалось. Главной причиной нежелания россиян переселяться был «татарский фактор». Даже по переписи 1897 года татары в Крыму доминировали.

Данные по переписи населения Крыма в 1897 году:

27 % – русские;

13 % – татары;

42,2 % – украинцы.

В 1944 году группа деятелей еврейского антифашистского комитета предложила сделать в Крыму еврейскую автономию. Но в это время шла очередная антисемитская волна, и Сталин был против, поэтому попытка тоже не удалась.

В итоге в 1954 году Крым отдали Украине, причем прежде всего для того, чтобы Украина его восстанавливала. Потому что после татар там была абсолютно разрушенная инфраструктура, а людей и средства на восстановление с 1944 года выделяла именно Украина. Тогда началось интенсивное заполнение образовавшейся хозяйственной пустоты, и было принято решение по СССР о переселении людей в Крым. На 3 октября 1944 года в Крым с Украины приехало уже 1017 человек. Из России был еще более мощный поток переселенцев. Но оставаться в Крыму никто не хотел, потому что переселенцы приезжали фактически в никуда, не было даже жилья.

Если вернуться к механизму принятия решения в 1954 году, то сначала был Президиум ЦК, потом Президиум Верховного Совета. На Президиуме ЦК председательствовал Маленков, на Верховном Совете – Ворошилов. Хрущева при всем этом как раз и не было.

Потом была совершенно уникальная ситуация, когда Украинский Верховный Совет рассматривал идею Верховного Совета РФ, а не получить ли им Крым. Было решено принять предложение. После этого было уже совместное заседание двух Верховных Советов. И наконец, окончательное решение принял Верховный Совет СССР.

Принято считать, что после Сталина следующим лидером был Хрущев, а значит, он все и решал. Но в 1954 году у Хрущева не было единоличной власти. Был еще Маленков, унаследовавший пост Сталина – Председатель Совета министров. Хрущев был Первым секретарем ЦК, но тогда эта должность не была такой единовластной, какой она стала при Брежневе.

То есть идея о передаче Крыма Украине была Хрущева, он ее поддерживал, он пользовался огромным влиянием, но единолично принять такое решение не мог. Это было коллективное решение советского руководства.

Данные по переписи населения Крыма в 1939 году:

48 % – русские;

25 % – татары;

10,2 % – украинцы.

Что же изменилось, когда Крым передали Украине? В основном ничего. Хотя есть существенная деталь – в Крыму до того существовала автономия. Она была создана в 1921 году и просуществовала фактически до момента массового выселения татар в 1944 году. Тогда выселили 165200 татар и около 20000 греков и болгар. И при передаче Крыма Украине автономию не восстанавливали. Ее вернули только после признания независимости Украины в августе 1991 года.

Данные по переписи населения Крыма в настоящее время:

Более 1 млн – русские;

400 тыс. – украинцы;

Более 200 тыс. – татары.

Важный вопрос – какой статус в 1954 году имел город Севастополь.

В 1948 году туда приезжал Сталин, после чего по его распоряжению Севастополь был переведен на привилегированное положение и стал городом союзного подчинения. В 1954 году Севастополь оказался на украинском бюджете, но особый статус ему сохранили. В то же время Севастополь всегда был подчинен фактически Симферополю и в 1954 году передан УССР в качестве отдельной административно-хозяйственной единицы в составе Крыма.

Есть еще одна версия о причинах передачи Крыма Украине. Якобы Хрущев сделал такой подарок, чтобы искупить вину перед украинским народом за участие в репрессиях и чтобы заручиться поддержкой украинских коммунистов. Однако это скорее еще одна легенда вокруг личности Хрущева.

Существует масса людей и на Украине, и в России, которые убеждены, что Хрущев – украинец. Это тоже легенда, хотя с Украиной он связан очень тесно: с 1938 года до декабря 1949 года был во главе украинской компартии и возглавлял правительство с 1944 по 1947 год. Но конечно, Хрущев не видел Украины вне СССР. Это – очень важный фактор, и его надо учитывать, когда идет оценка ситуации с передачей Крыма. Для Хрущева не шла речь о подарках. Это была просто передача объекта с одного бюджета в рамках Союза на другой, не больше.

Ведь тогда не просто Крым передали Украине, а поделили Харьковскую область, сформировали Белгородскую область и так далее. Попытки были и раньше, когда предполагали вернуть Украине территории Курской и Воронежской областей. Но все знали, что территорию делят в рамках единого государства. И это не составляло никакой проблемы и не вызывало никаких территориальных притязаний.

В 1991 году, после того как Украина стала независимым государством, Крыму вернули автономию. А после этого в Крым стали активно возвращаться когда-то изгнанные татары.

«Лично мне понятно, что у Украины ноль шансов сохранить за собой Крым навсегда. То есть Украина его по-любому утратит, может, не сейчас, а лет через 20.

И может, он даже отойдет не России, а Турции или станет независимой Крымско-татарской республикой».

Из комментариев слушателей «Эха Москвы»

В России большая часть населения считает, что Крым был передан Украине незаконно и должен быть возвращен России. На Украине тоже достаточно людей, которые считают, что от Крыма одни проблемы и надо дать ему независимость. В самой автономии усиливаются пророссийские и сепаратистские настроения. Крым продолжает оставаться выигрышной картой в политических играх. А значит, продолжаются и споры о легитимности его передачи Украине, и о Хрущеве, с активным участием которого это произошло[5].

Хрущев и сельское хозяйство

Одним из самых важных и, как почти все остальное, спорных начинаний Хрущева было освоение целины. Пропаганда этого была так сильна, что по зову партии и велению сердца в Казахстан отправились как рядовые колхозники, так и образованные люди, выпускники лучших вузов страны, мечтая поднять пустующие земли и дать Родине так нужный ей хлеб.

Для многих это было как прыжок в океан. Если выплывешь, то получишь большие знания, которых может хватить на всю жизнь. Поэтому бывшие целинники нередко говорят, что до сих пор пользуются тем багажом, который накопили в те трудные времена.

Целину часто называют хрущевской авантюрой. И в какой-то степени это так. Это был героический поступок – целины освоили тогда около сорока трех миллионов гектар. Но как и многое другое, он был совершен без должной подготовки.

Придя к власти после смерти Сталина, Хрущев столкнулся с тем, что элеваторы стояли пустые. Хлеба не было. Он хорошо знал эту проблему – сам, еще будучи первым секретарем на Украине, во время голода пытался просить помощи у Москвы. И став во главе страны, он понимал, что действительно что-то надо делать. Именно тогда Советский Союз начал закупать зерно за границей, что, конечно, было очень трудным шагом: ведь всегда Россия была одним из основных экспортеров зерна. Но началась и работа по увеличению собственного производства сельхозпродукции.

Молотов настаивал на том, что надо поднимать сельское хозяйство в центре страны: даже в Подмосковье хватало пустующих участков. Возможно, с хозяйственной точки зрения так было бы и лучше. Но нужно помнить, что освоение целины началось после ХХ съезда, который осудил культ Сталина.

Что означало осуждение культа Сталина для крестьянства? ХХ съезд стал началом реабилитации крестьянства, потому что среди выпущенных из тюрем оказалось довольно много и тех, кто был осужден как кулак или подкулачник. Конечно, было бы справедливо, если бы они вернулись опять в свои дома. Но к тому времени в этих домах уже жили другие люди, которых тоже оттуда нельзя было выбрасывать. Гораздо удобнее оказался вариант отправить излишки крестьянства в Казахстан, на благодатные земли, которые осваивались еще при Столыпине, но после двух войн и раскулачивания пришли в запустение и ко временам Хрущева почти полностью опустели.

«Можно ли сравнить выдачу паспортов сельскому населению с отменой крепостного рабства в 1861 году?

Не заслуживает ли Хрущев по аналогии с Александром-Освободителем имени Никита Освободитель?»

Вопрос слушателя радиостанции «Эхо Москвы»

В какой-то степени Хрущев этого действительно заслуживает. Потому что признать население, которое живет в стране, гражданами этой страны – уже подвиг. Если человек не имеет паспорта, значит он – не гражданин, а человек второго сорта. Такое отношение в Советском Союзе и было к крестьянству. При Александре II крепостных освобождали все-таки с землей, хоть и за выкуп. В этом смысле крестьянин царский был гораздо более «крестьянином», чем советский колхозник. По существу, крестьянство перед войной и во время войны в СССР было уничтожено как класс. Ведь если у крестьянина нет земли, он – просто батрак, и эффективность труда у него соответственная.

Но в Казахстане люди, ехавшие осваивать целину, получали от государства приусадебные участки в полгектара. На них можно было посадить картошку или еще что-то, и все знали, что если не выполнить норму трудодней, тогда этот участок отберут и человека выгонят из колхоза.

В начале века еще Ленин говорил, что есть только два пути развития сельского хозяйства: это прусский, когда на помещика работает батрак, и американский, когда свободный фермер работает на себя. Россия пошла по прусскому пути, поскольку колхозник фактически тот же батрак. Ну а от батрака по доброй воле можно получить только вредительство. Но если луддист сломает машину, ее можно легко исправить. А если луддист испортит землю, ее быстро не поправишь, она восстанавливается пятьдесят, а то и больше лет.

Поэтому все держалось на страхе. Единственным пропитанием у колхозника был его приусадебный участок, да своя корова. Их ему давали, во-первых, для того, чтобы он с голода не умер, а во-вторых, чтобы был способ давления на него. Ну и кроме того, он должен был со своего участка сдать государству какое-то количество картошки, яиц, молока и мяса.

Таким методом кнута и пряника было освоено семь тысяч гектаров пахотной земли и несколько тысяч гектаров пастбищ. Скот и зерно полностью отдавались государству, в том числе и семенное зерно, что очень помогло превращению в итоге целины в пустыню, а не в то, чем она должна была быть. Сейчас все это выглядит очень глупо, но если посмотреть, что творилось в Америке, когда туда приехали европейцы, можно заметить, что у них получилось то же самое, что и у Хрущева. Как говорил еще Сталин, на каком-то этапе начинается головокружение от успеха. А когда головокружение – хорошего ждать не приходится.

«К нам приезжал генпрокурор Руденко. Один год зерно свалили в Иртыш. Такой был урожай, не успевали вывезти».

Комментарий от слушателя радиостанции «Эхо Москвы» из Казахстана

Первые годы целина давала огромные урожаи, и уничтожение их было совершенно обычным явлением. Для председателей новообразованных колхозов такой большой урожай становился настоящим несчастьем – им просто некуда было его деть. Площадок, чтобы просушить, не хватало, грузовиков, чтобы отвезти на элеватор, тоже было очень мало. Поэтому и в Иртыш бросали и просто вдоль дорог сваливали.

К урожаю надо быть готовым. Можно вспомнить кризисы перепроизводства в США и европейских странах – в той же Франции молоко и сейчас предпочитают лучше вылить, чем продать по неустраивающей цене. Так и с урожаями на целине получилось – он «фактически никого не устраивал». Инициатива, возможно, была и правильной, но исполнение, как это часто бывает, все испортило.

Правильно или не правильно действовал Хрущев, но он понимал, что сельское хозяйство в кризисе и с этим что-то надо делать. Поэтому все его метания, все действия – целина, кукуруза, совнархозы, деление комитетов партии на сельские и городские – все это были его попытки как-то исправить ситуацию. Он понимал, что сельское хозяйство неэффективно, но все его действия были в рамках все того же прусского пути. О свободном рынке, о свободной продаже земли он даже не думал. Все его реформы могли быть только очень ограниченными и в рамках той же советской системы. На следующий шаг, следующий этап его уже не хватало.

Разумеется, Хрущев и не думал о том, чтобы отпустить крестьян и объявить свободный рынок. Он был человеком все той же системы. Хотел что-то реформировать, но не мог провести даже те реформы, которые хотел. Как и всесилие царя, всесилие первого секретаря было очень и очень ограниченным. Поэтому едва Хрущев замахнулся на чиновников, на партийный аппарат, чья функциональность его не устраивала, как быстро потерял свое положение.

Но что из его реформ в области сельского хозяйства все же можно однозначно записать в плюс, так это выдачу крестьянам паспортов. Их выдача оказала не только сильное моральное воздействие, как уже говорилось выше. Крестьяне наконец-то были признаны равноправными гражданами страны. Но и материально их жизнь изменилась – люди могли ехать в город, там продавать свое мясо, молоко и овощи, а возможно, и остаться там навсегда.

Конечно, и негативный эффект у этого был: молодежь стала уезжать в города, предпочитая даже самый тяжелый труд в шахтах сельскому хозяйству и работе за трудодни. Но тем не менее в это же время благодаря такой хотя бы относительной свободе торговли быстро росло потребление мяса, молока, яиц и других продуктов на душу населения. И вскоре оно стало в полтора-два раза выше, чем в современной России.

И не зря к хрущевскому десятилетию сейчас возвращается интерес. Сельское хозяйство опять в кризисе, и его надо поднимать. И современные российские власти озабочены этим ничуть не меньше Хрущева, ведь именно сельское хозяйство – основа, фундамент экономики[6].

Венгрия 1956 год

23 октября 1956 года началось восстание в Венгрии, и в ночь на 24 октября советские войска вошли в Будапешт. Большую роль в этих событиях, конечно, играл лидер тогдашнего советского государства Никита Сергеевич Хрущев.

Чем это все кончилось? Как это отозвалось в общественной жизни – и европейской, и советской? Как сегодня эти события воспринимаются и вспоминаются в Венгрии?

Начать стоит с терминологии. Произошедшее в Венгрии в октябре и ноябре 1956 года, советской пропагандой называлось фашистским мятежом. Потом это стал контрреволюционный мятеж. А сейчас его называют уже революцией.

Для самой Венгрии это, конечно, было революционное восстание венгерского народа, а прежде всего его интеллигенции, студенчества и рабочего класса против местной версии сталинизма, которая в Венгрии получила название ракошизма. В этом движении активное участие принимали и молодые коммунисты, участники аграрной реформы, которая проводилась в Венгрии после освобождения от германской оккупации.

Если говорить о тех, кто идеологически готовил эти события, это, конечно, были не антикоммунисты, не противники социализма. Изначально это было только восстание против сталинизма в венгерском издании. Другое дело, к чему это объективно могло привести.

Не фашистским мятежом, а восстанием в Венгрии его назвали только в 1988 году – и это был первый шаг в переоценке 1956 года. А уже в начале 90-х годов был принят новый закон о признании событий 1956 года революцией.

Начались венгерские события тоже не просто так. Уже произошло берлинское восстание 1953–1954 гг. и польское в июне 1956 года. И похожие настроения были во многих странах Восточной Европы. К этому времени тот огромный морально-политический потенциал, который Советский Союз завоевал своей победой над фашизмом, был в значительной мере девальвирован достаточно бесцеремонным вмешательством советских спецслужб в дела восточноевропейских государств.

Венгрия по сути потеряла суверенитет, и проявлялось это очень во многом. Например, страна, лишенная сколько-нибудь значительных запасов полезных ископаемых, по образцу Советского Союза проводила индустриализацию с тем, чтобы стать страной железа и стали. Кроме того, на территории Венгрии стояли советские войска. Именно они и подавили сопротивление оппозиции.

Вообще, в отличие от Чехословакии или Болгарии, где коммунистическая партия легально получила большинство, в Венгрии ни на одних свободных выборах компартия не побеждала. В 1947 году, когда уже довольно основательно поработали оккупационные власти, прошли выборы, и больше всех – около 17 % – выиграла партия мелких сельских хозяев. Именно она вобрала в себя подавляющее большинство венгерского общества на том этапе.

Кроме того, репрессии в Венгрии были особенно жестокими. На 10 миллионов человек с конца 1940-х до 1953 года арестам подверглись более 400 тысяч человек, т. е. порядка 4 %. Ни в одной другой стране такого не было. Причем застенки везде – вещь малосимпатичная, но застенки венгерские были особенно зверскими – там, вырывая признания, не брезговали никакими методами.

К началу октябрьских событий основное государственное руководство в Венгрии было разделено.

Изначально по инициативе советских властей в 1954 году главой партии остался прежний глава государства Ракоши, а премьер-министром стал Имре Надь. И Надь тогда заслужил своими реформами поддержку и симпатии огромного большинства в Венгрии. Но в 1955 году Ракоши его сместил.

Тогда в октябре 1956 года венгерское Политбюро сместило Гера, который был наследником Ракоши во главе партии, сместило с поста председателя Совета Министров Андраша Хегедюша и вновь пригласило Имре Надя. Затем начались революционные события, восстание в Будапеште. В первый же день сняли памятник Сталину и приволокли его к советскому посольству. В ночь на 24 октября советские войска вошли в Будапешт. Новое венгерское правительство безуспешно пыталось найти какой-то компромисс.

30 октября была издана декларация советского правительства о выводе войск из Будапешта и пересмотре отношений со всеми странами народной демократии.

Но уже 31 октября на Президиуме ЦК партии вновь обсудили венгерский вопрос, и на этот раз было принято противоположное решение – об интервенции и полномасштабной операции «Вихрь».

«Если мы уйдем из Венгрии, это подбодрит американцев, англичан и французов, империалистов.

Они поймут это как нашу слабость и будут наступать. Нас не поймет наша партия. К Египту тогда прибавим Венгрию. Выбора у нас другого нет».

Из речи Хрущева на Президиуме ЦК КПСС

31 октября 1956 года

В конце октября начался Суэцкий кризис, и, возможно, поэтому вариант урегулирования отношений между СССР и странами Варшавского договора был отклонен как демонстрирующий слабость перед Западом.

Хрущев, Маленков и Молотов отправились в Брест, туда же приехали поляки – Церенкевич и только что назначенный Гомулко, которые пообещали не вмешиваться в конфликт. В Москве в то время находилась китайская делегация, которая после долгих совещаний тоже постановила не мешать действиям СССР.

Затем Молотов возвратился из Бреста в Москву, а Маленков и Хрущев отправились в Бухарест, куда приехали чехи, румыны и болгары, – все они, конечно, единодушно одобрили решение советских властей. Потом были сложные переговоры с Тито – с семи вечера 2-го ноября до пяти часов утра 3-го ноября. Интервенцию Тито в целом одобрил, различие в их позициях было в основном в вопросе о том, кто будет возглавлять правительство.

В это же время советник советского посольства в Италии передал письмо, в котором лидер итальянских коммунистов писал: «Ребята, скорее что-нибудь делайте! У меня партия выходит из-под контроля, против меня бунтуют те, кто поддерживает венгерское восстание». Конечно, подобные известия еще больше укрепляли советское руководство в уверенности насчет целесообразности принятого решения.

В России в общественном сознании с венгерскими событиями до сих пор связаны две вещи: во-первых, массовые зверства со стороны восставших против коммунистов, а во-вторых, то, что эта революция будто бы была подготовлена английской разведкой.

По второму вопросу информация и сейчас отсутствует: в открытых архивах США и Великобритании нет ничего по поводу их участия в венгерских событиях.

А насчет зверств – историки давно доказали, что первые дни восстания были прежде всего местью. Восставшие действительно убили многих коммунистов, солдат, которые охраняли здание, и даже некоторых простых пешеходов. Есть легенды, что 30-го числа, когда был захвачен будапештский обком партии, оттуда вытащили и повесили двадцать человек, и не просто повесили, а ногами вверх. С другой стороны, когда возникают массовые движения и происходят уличные беспорядки, действительно бывает всякое. Кроме всего прочего, поднимается хулиганье и деклассированные элементы. Но все равно масштабы этого в Венгрии не были особенно большими.

Советские войска в свою очередь хоть и не зверствовали, но с мирными жителями тоже не церемонились. Когда танки вошли в город, у повстанцев в руках было уже много оружия, поэтому они серьезно сопротивлялись. Революционеры стреляли из жилых зданий и с крыш, танки отвечали, и гибло мирное население.

Погибло около трех тысяч венгров, причем большинство – молодежь и подростки. Главным очагом сопротивления был кинотеатр, где с оружием в руках сопротивлялись именно подростки. Около двухсот тысяч венгров после поражения восстания бежали на Запад. Австрийская граница была блокирована, но не сразу.

Советские войска, если верить некоторым данным, потеряли 669 человек убитыми, 51 пропал без вести, и 1540 было ранено.

После подавления восстания было казнено около двухсот человек. Многих осудили, но уже в 1960–1963 годах прошли несколько амнистий. И можно сказать, что правление советского ставленника Кадара уже на более поздних этапах считалось достаточно либеральным по сравнению с порядками в других соцстранах. Не зря венгров называли самым веселым бараком социалистического лагеря.

Советские граждане, конечно, о произошедшем почти ничего не знали. 24–25 октября газеты написали о фашистском мятеже в Венгрии. Затем, когда решили в какой-то мере перестать вмешиваться, было несколько сообщений об амнистии и прекращении огня. Потом 4 ноября – информация об ударе по контрреволюционным силам. Выпущены были четыре книжечки «Правда о контрреволюционных событиях в Венгрии», где события подавались в нужном властям свете.

Тем не менее были и попытки протеста, которые жестко пресекались.

Иногда говорят, что во время венгерских событий 1956 года в руководстве СССР появились первые страхи перед региональными революциями. Это, конечно, преувеличение. Но было совершенно четкое понимание, что их надо подавлять. Тут никаких разногласий не было.

Хрущева вскоре после этих событий попытались сместить. Но смещали его не за подавление венгерского восстания, а просто потому, что к тому времени в советском руководстве обострились внутренние конфликты. И если перечитать его воспоминания, четко видно – пенсионер Никита Сергеевич уже в пенсионном своем состоянии многое начал переоценивать. Например, травлю Пастернака. Но в отношении Венгрии он продолжал стоять на тех же позициях – «отступив, мы бы дискредитировали себя». Никакие моральные стороны он не принимал во внимание. Его события в Венгрии интересовали только с точки зрения целесообразности[7].

Хрущев глазами дочери

У Никиты Сергеевича Хрущева было пятеро детей от разных браков. Юлия и Леонид – от первого с Ефросиньей Писаревой, а Сергей, Рада и Лена – от Нины Петровны Кухарчук. Первая супруга Хрущева умерла от тифа в Гражданскую войну.

Сын Леонид героически сражался в войну, был ранен, потом снова воевал, командовал эскадрильей летчиков и был сбит в Калужской области в марте 1943 года во время одного из воздушных боев. У него остались от разных жен сын Юрий и дочь Юлия.

Юлия стала журналистом, окончила МГУ, долго работала в Агентстве печати «Новости». Потом в профессии сильно разочаровалась и устроилась в театр им. Ермоловой заведующей литературной частью.

Большую часть жизни Никита Хрущев прожил с Ниной Кухарчук. Именно она стала первой из жен советских вождей, которая официально сопровождала мужа на приемах, в том числе и за границей. Они поженились в 1924 году, но брак официально зарегистрировали лишь в 1965 году, уже после отставки Хрущева с поста Первого секретаря.

Их дочь Рада родилась в Киеве в 1929 году. Там же она закончила среднюю школу. Потом – факультет журналистики МГУ. Почти полвека отдала журналу «Наука и жизнь», работая сначала заведующей отделом биологии и медицины, а потом заместителем главного редактора. Ее муж Алексей Аджубей был главным редактором лучшей в то время советской газеты «Известия».

Еще один сын Хрущева, Сергей, родился в Москве в 1935 году. Он закончил школу с золотой медалью. Работал инженером, стал директором института, занимался ракетостроением и кибернетикой. После того как его отца сняли со всех постов, проекты, в которых участвовал Сергей Никитич, закрыли, и ему пришлось уехать из страны. Последние двадцать лет он живет за океаном. Он – почетный профессор Университета Брауна, написал серию книг о своем отце и о событиях, которые происходили в мире. У Сергея Хрущева двое сыновей. Старший, Никита, был журналистом, с начала 90-х работал в газете «Московские новости».

Младшая дочь Никиты Хрущева, Елена, стала юристом. Пошла работать в МУР. Отец пытался ее отговорить, но не смог. Елена умерла в 37 лет.

Рада Аджубей живет тихо, политикой особо не интересуется: теперь уже в силу возраста, хотя перестройку в свое время восприняла с восторгом, видя в ней новый виток политики, которую проводил когда-то ее отец. Из коммунистической партии она вышла по идейным соображениям после ГКЧП. Но в остальном она никогда не была политически активной, занимаясь больше семьей, работой, а людей оценивая по их личным качествам, а не по политическим убеждениям.

Одно время она отслеживала фильмы, в которых был выведен в качестве действующего лица Никита Сергеевич Хрущев, но в остальном предоставляла активные действия по защите его репутации своему брату Сергею, который занимался и мемуарами отца, и его памятником, и очисткой имени Хрущева от многочисленных мифов.

В доме Рады Аджубей – особая атмосфера, многое здесь напоминает о ее знаменитом отце, в том числе и два его портрета – нарисованный и фотопортрет.

«Этот портрет имеет свою историю, и довольно любопытную. Это палех вообще-то. С моей точки зрения, очень хороший портрет, по лицу, по выражению лица. И какие-то там 90-е годы, когда, как вы помните, все пришло в движение, мне вдруг звонят из музея Кремля и говорят: „Рада Никитична, у нас есть очень хороший портрет Никиты Сергеевича, он у нас не значится на балансе. Он в свое время был приговорен к сожжению. Но мы его сохранили. Хотите, мы его вам передадим?“ Я, конечно, сказала, что хочу. И вот они мне его отдали».

Рада Аджубей в эфире «Эха Москвы»

Конечно, Хрущева рисовали довольно много, хотя он был совершенно не склонен к позированию. Но главе государства и не нужно позировать, он в любом случае является желанной моделью для художников и скульпторов. Самый известный портрет Хрущева – это, конечно, памятник работы Эрнста Неизвестного. Когда тот делал этот проект, и Рада Аджубей, и Сергей Хрущев бывали у него в мастерской не один раз, хотя главное решение оставалось за Ниной Петровной и за Сергеем, который всегда тщательно курировал все, что касалось памяти его отца. Рада сказала Эрнсту, что все хорошо, но по ее личному ощущению проект кажется чересчур помпезным. Ей виделось что-то вроде могилы Толстого в Ясной Поляне.

«А так он мне нравится, хотя, вы знаете, к такому расхожему мнению, что черное, вот белое, все это делится, я отношусь… я не разделяю его. Потому что отец мой был человеком очень цельным».

Рада Аджубей в эфире «Эха Москвы»

Конечно, для Рады Аджубей Хрущев был прежде всего отцом. Но она все же – не только дочь, но и гражданин страны, поэтому другая, отстраненная оценка его как политика у нее тоже есть. Тем более столько лет прошло, столько всего поменялось, что можно оценивать личность Хрущева более-менее отстраненно.

«Он был очень смелым человеком, очень четким в своей позиции, позиция его была совершенно откровенная и звучит везде и всюду. Он был коммунистом, который верил в эти идеи. И я считаю, что в своей жизни он совершил подвиг, а именно – ХХ съезд и разоблачение Сталина. И чем дальше уходит время, тем больше я его уважаю за это».

Рада Аджубей в эфире «Эха Москвы»

К ХХ съезду дочь Хрущева была уже взрослым человеком со сложившимся характером и мировоззрением. Но переоценка совсем недавнего прошлого в их доме совсем не обсуждалась, поэтому доклад Хрущева стал для нее такой же неожиданностью, как и для остальных граждан Советского Союза.

У нее в то время родился сын, и она училась на вечернем отделении биофака МГУ. Естественно, была комсомолкой, поэтому в числе других была вызвана на комсомольское собрание, где им и зачитали знаменитый доклад. И не меньше других она была ошеломлена до такой степени, что боялась повернуть голову и посмотреть на соседа. В зале стояла такая тишина, что если бы муха пролетела, было бы слышно.

Ее муж – Алексей Аджубей – в это время был заместителем главного редактора газеты «Комсомольская правда» и присутствовал на съезде. После окончания и отчетного доклада он уехал в редакцию, чтобы быстро сдать материал в номер, и на докладе Хрущева о разоблачении культа личности тоже не был.

Конечно, и до съезда были какие-то признаки грядущих перемен: где-то Сталина не прославили, где-то не помянули, то есть атмосфера была если не антисталинская, то уже не сталинская. Тем не менее в самом доме Хрущева Сталина всегда почитали, хотя и без открытого подхалимажа, поэтому для Рады Аджубей разоблачение Сталина стало практически трагедией.

Вокруг отношений Сталина и Хрущева существует очень много мифов, и один из них, такой, что Хрущев якобы плясал где-то. Что сказал ему Сталин: «Никита, танцуй», и Хрущев затанцевал.

«Откуда я знаю, правда это или нет? Но не думаю, потому что Никита Сергеевич не умел танцевать. Ну, мог там, взявшись за плечи Микояна, наверное, мог».

Рада Аджубей в эфире «Эха Москвы»

Круг друзей дома в семье Хрущевых в разные времена формировался по-разному. До снятия Никиты Сергеевича с должности Первого секретаря – это были в основном товарищи по партии. В начале его восходящей партийной карьеры ближайшими друзьями, с которыми они дружили семьями, были Маленковы. Первым человеком, оказавшим протекцию Хрущеву, был Каганович, но он в их доме редко бывал. Зато старшая дочь Хрущева Юля очень дружила со своей ровесницей Майей Каганович.

В октябре 1964 года, когда Хрущева сняли, почти все прежние знакомые, особенно товарищи по партии, сразу исчезли. Как отрезало. Не было ни одного человека, кто рискнул бы поддержать опального лидера. Даже венок на его могилу посмел прислать только Анастас Микоян. Но при жизни Хрущева, после его снятия, Микоян тоже ни разу не приехал и не позвонил. Впрочем, Рада Аджубей его за это абсолютно не упрекает. Такова была жизнь и реалии того времени.

О снятии Хрущева с поста она узнала от него самого. Никита Сергеевич позвонил ей и сказал: «Алеша уже ушел на работу?.. Передай ему, пожалуйста, я еду на Президиум ЦК, меня будут там снимать со всех постов. Ты ему передай, что это, естественно, немедленно коснется его».

Сразу после отставки Хрущева заменили главных редакторов «Правды», «Известий» и Гостелерадио. Вместо Аджубея назначили Месяцева, его хорошего знакомого, который был начальником Рады в обществе «Знание».

Почти вся жизнь самой Рады Аджубей связана с журналом «Наука и жизнь». Долгие годы она была заместителем главного редактора. Однажды в 80-е годы ее фамилию случайно пропустили в списке редакции, так был целый шквал звонков – выясняли, что с ней случилось.

Интересно, что сама она не очень понимала, что ей грозит после снятия отца со всех постов. Впрочем, в коллективе ее бы не сдали, у них была очень сплоченная небольшая редакция. Но если бы приказали, конечно, вряд ли бы кто-то сумел да и посмел ее отстаивать.

«Я присутствовала, когда позвонил Брежнев.

И Никита Сергеевич с ним разговаривал по телефону и сказал, что у меня к вам одна просьба – пожалуйста, не трогайте детей. Тот сказал: «Да нет!» Можно было догадываться по репликам. «Нет, нет, что вы! Все останется как есть». И надо сказать, Леонид Ильич в какой-то момент меня потряс тем, что он отслеживал лично и ему докладывали о моей судьбе. Значит, слово было дано, и все… Когда уже Леонид Ильич был, с моей точки зрения, что я видела на экране, в полном маразме, приезжал очень большой чин, как мы потом узнали, это был Кекконен. Президент Финляндии. В разговоре с Брежневым (потом нам с Алешей рассказали) он спросил: «Ну а как тут Аджубей живет, а как Рада Никитична? Она же вроде главный редактор журнала „Наука и жизнь“? „Нет, она зам. главного редактора. Все в порядке, живут нормально, хорошо“. Это меня потрясло тогда».

Рада Аджубей в эфире «Эха Москвы»

Но Алексея Аджубея, конечно, сняли: он занимал слишком значимый пост, да и в договоренности Хрущева с Брежневым о нем речи не было.

Сам Хрущев пережил произошедшее очень тяжело. И главным образом его подкосило предательство товарищей по партии. А поддержать его первое время было особо некому – Нина Петровна в то время как раз была в Карловых Варах и смогла приехать только через месяц, поскольку от нервного стресса слегла с приступом радикулита. По иронии судьбы в Карловых Варах они были вместе с Викторией Брежневой, и Нина Петровна даже наивно сказала ей, узнав об отставке мужа: «Ну вот, теперь вы будете приглашать меня в театр». Та промолчала, а потом приехал Новотный и рассказал, что происходит и в какой они теперь будут изоляции.

«Его вызвали не к Брежневу, а кто-то с ним разговаривал, Косыгин и кто-то еще, я уже не помню. Косыгин разговаривал с ним безобразно, кричал на него и говорил: „Вас все ненавидят! Если вы сейчас выйдете на улицу, вас в клочья разорвут. Да вы такой, вы сякой! Вот вы хотели нас пересадить на „Москвичи“, наш большой либерал. Вот мы вам и дадим! Вот и ездите на этом „Москвиче“. Какая-то мелочность, честно говоря».

Рада Аджубей в эфире «Эха Москвы»

Тем не менее Хрущеву оставили его лечащего врача, правительственную поликлинику для всей семьи, кремлевскую «продуктовую корзину» и дачу. Причем сначала ему предлагали дачу в Семеновской – это роскошная сталинская дача в ста километрах от Москвы. Но Хрущев не хотел ехать так далеко, поэтому ему отдали другую дачу в подмосковном поселке, где он жил оставшиеся годы и готовил свои мемуары. По утверждениям родных, о мемуарах почти никто из них не знал. Идею подал Сергей Хрущев, а остальных они с отцом предпочитали не посвящать.

Хотя с прежними товарищами по партии всякое общение было прервано, но люди, занимавшие не очень высокие посты, продолжали поддерживать знакомство с Сергеем Хрущевым и Радой Аджубей. С самим же опальным лидером боялись встречаться даже члены партий других соцстран. Когда Рада Аджубей позвонила жене югославского посла и всего лишь передала привет от своего отца, та все равно ужасно испугалась.

Прошло пятьдесят три года после ХХ съезда. И Рада Аджубей с горечью признает, что главное дело, начатое ее отцом, так и не закончено – в Советском Союзе, а затем и в Российской Федерации то и дело возникает тенденция к реабилитации Сталина.

«Вот когда я вижу, наблюдаю все эти процессы, я и думаю, что в тот момент это было, может быть, в чем-то проще, а в чем-то намного сложнее, что это был его главный поступок в жизни. И не только как государственного деятеля, но и человеческий поступок, безусловно… Я была на круглом столе, где высказывались разные умные люди и кто-то высказывался из историков, из политологов, я думаю, что человек этот был прав. Люди живут очень плохо…

И им кажется, что уже все равно, пусть лучше будет порядок. И бог с ней, с этой самой свободой».

Рада Аджубей в эфире «Эха Москвы»[8]

Возведение Берлинской стены

Данные опроса общественного мнения в 2009 году: 58 % россиян вообще не знают, кто принял решение о возведении Берлинской стены;

50 % россиян не понимают смысла ее создания;

52 % россиян не знают, почему она была разрушена.

В 1945 году на Потсдамской конференции союзники поделили Германию на четыре оккупационных зоны, но Берлин оказался в подвешенном состоянии. Он тоже был разделен на секторы, о его статусе шли споры, а пока именно там можно было почти беспрепятственно попасть из одной зоны в другую.

Среди многих западных историков и журналистов распространено мнение, что Хрущев не просто приложил руку к созданию Берлинской стены, но лично принимал решение о ее строительстве. Недавно был опубликован секретный протокол о переговорах Хрущева с его немецким коллегой, первым секретарем ЦК Социалистической единой партии Германии Вальтером Ульбрихтом. Они обсуждали ситуацию в Берлине, которая в июле 1961 года резко обострилась. Едва ли не каждый день до тысячи человек уходили из Восточного Берлина в Западный, где уровень жизни не шел ни в какое сравнение с социалистической частью города.

Беседа в Кремле 1 августа 1961 года растянулась больше чем на два часа. Тогда-то и решили закрыть границу между Западным и Восточным Берлином. Оригинал стенограммы президентский архив России недавно передал Государственному архиву современной истории ФРГ. «От вас бежало много инженеров. Подумайте: может, нам следует отправить своих специалистов? Эти не сбегут», – первым затронул тему утечки кадров Хрущев. На его вопрос, сколько человек регулярно уходит на Запад, Ульбрихт ответил: «Официально в Берлине семьдесят пять тысяч, но реально таких людей больше».

Первый секретарь ЦК СЕПГ советовался, как сделать так, чтобы подготовка к закрытию границы не вызвала панику среди жителей Берлина. Хрущев предложил до введения нового режима на границе населению ничего не объяснять, иначе бегство на Запад усилится и возникнет столпотворение на подступах к Берлину. А это, как был уверен Никита Хрущев, могло привести к массовым демонстрациям и беспорядкам. Он предлагал действовать иначе – СССР попросит ГДР в интересах соцстран границу закрыть. «Две недели на подготовку хватит, а когда все будет готово, власти ГДР объявят населению, что вводится запрет на проезд. Кто хочет пересечь границу, сможет сделать это лишь с разрешения властей». Но возник вопрос, как контролировать улицы, одна сторона которых в Восточном, а другая в Западном Берлине. На это Ульбрихт предложил выходы из домов, которые ведут в Западный Берлин, замуровать, а в других местах поставить заграждения из колючей проволоки.

Стена вокруг Западного Берлина выросла за одну ночь. Это случилось 13 августа 1961 года. После часа ночи по местному времени над Бранденбургскими воротами погасли огни. По радио передали срочное сообщение: «Правительство ГДР вводит новый порядок ради надежной защиты советского лагеря». Многие немцы были шокированы бетонной стеной, которая в считаные дни окружила Западный Берлин и окрестности на расстоянии сто пятьдесят километров. Часть города превратилась в остров за колючей проволокой. По данным правительства ГДР, при попытке пересечь Берлинскую стену погибли сто двадцать пять человек. По данным западных стран, число погибших при попытке убежать из Восточного Берлина превысило тысячу, сотни человек были ранены.

Люди шли на разные ухищрения, чтобы перебраться через стену. Кто-то пытался перелететь ее на воздушном шаре, кто-то перелезть по веревке, перекинутой между окнами соседних домов. По оценкам историков, за попытку побега из ГДР в тюрьмах оказались семьдесят пять тысяч человек, а за его организацию грозило и вовсе пожизненное заключение. Разрушили стену только спустя двадцать восемь лет.

За эти годы стена превратилась для кого-то в привычную часть жизни, а для кого-то в символ разделения мира на два лагеря. В Восточном Берлине само слово «стена» считалось чуть ли не крамольным, вместо него говорили «государственная граница» или «антифашистский вал».

С 1962 до 1988 года покинули ГДР приблизительно семьсот тысяч человек, причем две трети из них – легально. Остальные бежали различными способами, в том числе и через знаменитый туннель, прокопанный под стеной. В каком-то смысле шла торговля людьми – кто мог заплатить хорошие деньги, тот мог перебраться в ФРГ.

Военное руководство Советского Союза утверждало, что, кроме сохранения ГДР, стена дала еще один важный эффект – на два года был нанесен серьезный ущерб стратегической работе США и других западных держав на территории ГДР и других социалистических стран. Поэтому стена прекрасно вписалась в концепции той эпохи – на войне как на войне, пусть даже это – «холодная война».

Не оправдывая ни в коем случае Берлинскую стену, необходимо все же сказать, что это не единственная в мире подобная стена. Американцы строят стену, чтобы отгородиться от иммигрантов из Мексики. И это не вызывает особого шума в мировой политике. Израиль строит стену против арабов. Это тоже не привлекает большого внимания. А Берлинская стена превратилась в одиозное явление. Хотя именно тогда у властей не было другого выхода – иным способом перекрыть границу было нельзя, а бегство населения из ГДР становилось все масштабнее.

В 50-х годах, еще до строительства стены, шли разговоры о возможном объединении Германии. Сталин предлагал вариант с условием сохранения нейтралитета Германии и невступления ее в какие-либо блоки – это было до вступления ФРГ в НАТО и ЕС. Но с западной стороны даже не рассматривали эти предложения, и США фактически мешали воссоединению Германии до тех пор, пока не пришли такие времена, когда ФРГ смогла просто поглотить ГДР. В СССР же продолжали этот вопрос поднимать, и уже после смерти Сталина Берия собирался вновь попытаться объединить Германию. Однако тогда это было не очень реально, а кроме того, и для Советского Союза все-таки было очень важно сохранить под контролем хотя бы маленькую часть Германии.

Уже позже, после того как были заключены четырехстороннее соглашение по Западному Берлину, московский договор между СССР и ФРГ и несколько других соглашений, то есть наметилось сближение между двумя частями Германии, со стороны Советского Союза не раз предпринимались попытки поговорить с руководителями ГДР. Сначала с Ульбрихтом, потом с Хонеккером. Предполагалось договориться о том, что тогда называлось «гуманизация правил перехода», то есть отменить наиболее одиозные правила. О сломе стены речи не было, но даже о смягчении условий договориться не удалось.

По данным опроса общественного мнения, в Германии 10 % населения считает, что до разрушения Берлинской стены жилось лучше.

ФРГ после Второй мировой войны была выделена от США и других стран очень хорошая помощь по плану Маршалла. В ГДР ничего подобного не было, поэтому, конечно, стартовая позиция у ФРГ была гораздо лучше, и многие предпочитали убегать туда. Если бы у Советского Союза был такой же план материальной поддержки ГДР, возможно, история пошла бы по другому пути, потому что и в ГДР добровольно остались очень известные, авторитетные для немецкого общества люди, например Брехт, которые считали, что ГДР лучше, чем ФРГ.

Для интеллектуалов в ФРГ в 70-х и частично в 80-х годах ГДР была такой моделью, которая при условии внесения некоторых изменений могла бы быть лучше, чем ФРГ. Во время падения стены писатель Грасс сказал: «Ну, так получилось, но как-то не совсем». Пала не только стена – разрушилась мечта об ином, не капиталистическом и не американском пути.

Многие немцы в ГДР говорили, что поглощение их ФРГ очень обидно: «Мы действительно хотели создать нечто свое. Но народ выбрал не идею, а сосиски».

Для целого поколения ГДР – это страна со стеной. И в ФРГ не так много людей стремилось к разрушению стены и объединению Германии. Поколение выросло с уверенностью, что никаких изменений не будет и быть не может. Немцы не сами приняли решение о возведении стены, и не от них в большей степени зависело ее разрушение. В основном все зависело от того, как поведут себя великие державы – Советский Союз, Соединенные Штаты, Франция и Англия.

Поэтому когда люди перешли через стену, то это произошло в какой-то степени по команде, а вовсе не стихийно. Равно как Ульбрихт спрашивал в 1961 году Хрущева, строить ему стену или нет, так же Хонеккер спрашивал Горбачева, могут ли они ввести новые правила передвижения по Берлину. От ГДР был запрос в СССР, и они получили ответ: «Это ваше дело и решайте сами». Советский посол, получив такое указание устно по телефону, не поверил и потребовал письменного разрешения. И получил его, потому что политика Горбачева состояла именно в предоставлении всем свободы выбора. Он говорил: «Мы, как Варшавский договор, обязаны защищать их от внешнего нападения, если оно вдруг состоится. Но мы не имеем права вмешиваться в их внутренние дела».

Как ни странно, сеть агентов ЦРУ в это время в Восточной Германии была очень плохой. Американцы были недостаточно информированы и даже не знали, что делать. Поэтому реакция США оказалась на удивление тихой, чего, конечно, никто не ожидал. Франция в лице Франсуа Миттерана объединение поддержала, получив от Колля взамен целый ряд экономических уступок, а Англия была против. По этому поводу есть известная фраза-анекдот, которую приписывают Маргарет Тэтчер: «Я так люблю Германию, что две страны – лучше, чем одна». Но конечно, после переговоров и опять-таки экономических уступок Тэтчер тоже заявила о поддержке.

За время существования стены, как было сказано выше, выросло целое поколение, для которого Советский Союз и Берлинская стена – неразрывно связанные понятия. По обе стороны этой стены выросли совершенно разные люди, с разной культурой и ценностями и даже говорящие уже на слегка различающихся языках. И хотя после объединения какое-то время была эйфория, но потом жители Восточного и Западного Берлина продолжили жить по своим законам и традициям. Физически стена была разрушена, но еще долго продолжала незримо существовать[9].

Новочеркасское восстание 1962 года

О том, что случилось в небольшом городе Ростовской области, в Советском Союзе узнали лишь в конце 80-х. Власти очень долго скрывали произошедшее.

В первый день лета 1962 года рабочие крупнейшего не только в Новочеркасске, но и во всей стране электровозостроительного завода хмуро подходили к станкам и передавали друг другу новости о резком повышении цен на продукты почти на треть. А чуть раньше людям на столько же урезали зарплаты. Рабочие голодали, жили в бараках, жилищная проблема в городе не решалась.

По легенде, детонатором народного взрыва стали слова директора предприятия. «Не хватает денег на мясо и колбасу – ешьте пирожки с ливером», – сказал Курочкин рабочим сталелитейного цеха. «Да они еще, сволочи, издеваются над нами», – возмутились люди. Началась забастовка, включили заводской гудок. Пошли по цехам с призывом прекращать работу. Число протестующих росло стремительно, действовали стихийно. Перегородили Северо-Кавказскую железную дорогу, остановили пассажирский поезд, который шел из Саратова в Ростов. На тепловозе появился лозунг «Хрущева на мясо», а еще плакаты «Дайте мяса, масла», «Нам нужны квартиры».

Обстановка накалялась, в Москву полетела телеграмма об антисоветском мятеже. Хрущев приказал министру обороны Малиновскому быстро навести порядок в городе и, если нужно, ввести войска. Попытки милиции остановить забастовку ни к чему не привели, волнение нарастало. Вечером в Новочеркасск ввели войска, танки и БТРы. В ответ рабочие сожгли портрет Хрущева, понимая, что власти с ними договариваться не хотят.

Ночью начались первые аресты. Задержанных рабочих избивали. Утром 2 июня люди провели на заводе митинг и на нем решили пойти к горкому КПСС в центре города и рассказать властям о том, как приходится выживать. В это же время в Новочеркасск из Москвы прилетела высокая комиссия – в ней были члены Президиума ЦК.

Колонна около пяти тысяч человек направилась к горкому, растянувшись на сотни метров. Революционные песни, плакаты Ленина, цветы, красные флаги – это, скорее, напоминало мирную демонстрацию, а не шествие бунтовщиков. У некоторых были лозунги с требованием поднять зарплату и снизить цены на продукты. В колонне были женщины и дети. Люди прошли три заслона танков и солдат, дошли до горкома. Часть рабочих ворвалась в здание, кто-то стал бить стекла. На площади были войска, они сделали несколько выстрелов поверх голов демонстрантов, но никто не поверил, что патроны боевые и что станут стрелять по людям.

Шквальный огонь по забастовщикам открыли из пулеметов и снайперских винтовок, как многие утверждают, с крыш и чердаков соседних домов. Кто стрелял, до сих пор неизвестно. Были убиты не только люди в толпе, но и несколько ребятишек, которые залезли на деревья посмотреть, что творится. Около клумбы упал пожилой человек, которому пуля попала в голову. Погибла беременная девушка, гулявшая в парке. В доме напротив горкома убили парикмахершу, еще несколько человек застрелили у здания горотдела милиции. «Кровавая суббота» – так назвали этот день в Новочеркасске по аналогии с кровавым воскресеньем 1905 года.

Двадцать шесть человек были убиты, больше сорока ранены. Тела погибших тайно вывезли за город и похоронили на трех заброшенных кладбищах в Ростовской области. Погибшие были сброшены в общие ямы кучей, завернутые в брезент. Только через тридцать лет активисты фонда «Новочеркасская трагедия» совместно с военной прокуратурой благодаря упорным поискам нашли свидетелей и места захоронения погибших. Залитую кровью площадь после расстрела отмыть не смогли и закатали новым слоем асфальта. Пошла война арестов. Семь человек обвинили в бандитизме и организации мятежа – им дали высшую меру, расстреляли. В том числе – и рабочего, который на митинге выступал, но к горкому не ходил – семья не пустила.

Еще более сотни арестованных отправили в лагеря строгого режима, большинству дали от десяти до пятнадцати лет. А страна спокойно жила, стремилась к светлому будущему и строила коммунизм. О трагедии в Новочеркасске ходили слухи, в прессе никаких сообщений не было. Впервые об этом написали лишь в 1989 году.

Но ведь массовые беспорядки, которые случились в 1962 году в Новочеркасске, были не первыми в СССР и не первыми при Хрущеве. Если говорить о числе участников, были и более крупные волнения. Например, события в Тбилиси в 1956 году, весной после XX съезда. Жертв там было даже больше, чем в Новочеркасске. Фактически, беспорядки и мелкие возмущения никогда не прекращались. Просто они происходили на периферии страны, а потом переместились в целинные и новостроечные районы.

Пожалуй, одно из наиболее известных событий – это волнения в Грозном в 1958 году, известные как бунт русского населения. Связаны они были с тем, что возвращались реабилитированные чеченцы, а власть не подготовилась к их приходу, поэтому начались проблемы. Чеченцы начали выдавливать русских. В сельских местностях это нормально проходило, а в городе вызывало серьезные конфликты, ведь Грозный был русский город. Но это не было античеченским выступлением или чеченским погромом, среди пострадавших оказалось гораздо больше русских и украинцев – партийных советских боссов.

Это было выступление против власти. Но от новочеркасских событий оно отличалось тем, что было направлено только против местных руководителей с попыткой привлечь внимание высшего руководства, в частности Хрущева. Они все время рвались послать Хрущеву телеграмму. И подобные возмущения против местной власти, но не против руководства страны, для Советского Союза были достаточно типичны.

Накануне новочеркасских событий тоже прошло несколько крупных выступлений. Два самых известных – в Муроме и в Александрове. Выступления носили антимилицейский характер, были дополнены требованиями, связанными с жильем, с продовольственным снабжением и тому подобное. В результате на проблемы действительно обратили внимание, секретаря обкома сняли и постарались навести порядок.

Периодически происходили волнения мобилизованных в армию. Иногда один эшелон, который вез мобилизованных солдат, пересекался с другим эшелоном, который вез, допустим, армянских студентов на целину работать. Между ними могли возникнуть стихийные конфликты. И подавляли все эти волнения достаточно жестко.

События же в Новочеркасске начались утром, примерно в половине восьмого, перед началом первой смены. По радио сообщили о повышении цен на мясо, молоко и прочее. А на заводе буквально за день до этого пересмотрели нормы, к тому же не в первый раз: до того норму выработки повышали в январе и мае.

Начавшиеся волнения пытался успокоить и главный инженер завода, и директор, но ни тот, ни другой не могли сказать им того, что рабочие хотели услышать – что цены вернут назад. Легендарные слова директора завода Курочкина насчет пирожков с ливером сильно напоминают историю с Марией-Антуанеттой и ее фразой про пирожные. Но тем не менее эти слова действительно могли быть сказаны. Курочкин выходил к рабочим, пытался их успокоить, но судя по воспоминаниям очевидцев, вел себя очень по-барски и только больше раздражал собравшуюся толпу.

Однако утверждать, что именно его слова спровоцировали массовые беспорядки, все же неправильно. Никаких особенных выступлений не было до следующего дня, когда демонстрация с портретами Ленина пошла с заводской территории к райкому. Были гудки, была остановка поезда, но в остальном еще был относительный порядок. Поезда останавливали даже дважды. В первый день – Ростов-Саратов, на котором и повесили лозунг «Хрущева на мясо». А на второй день была остановлена электричка. Все это было обставлено достаточно романтично, лидировали комсомольцы, которые искренне боролись с теми, кто по их мнению извратил идеи Ленина.

Но на второй день какая-то группа участников этих событий потребовала идти к зданию милиции – это примерно полкилометра от здания горкома, чтобы освободить рабочих, задержанных ночью. Задержанных рабочих там уже не было, но погром все равно начался.

В Москве о событиях в Новочеркасске узнали достаточно быстро. Уже к вечеру приехали первые представители с четкой инструкцией: попытаться договориться, но ни в коем случае не обещать снижения цен. К тому времени в здании заводоуправления бунтовщики блокировали Басова, первого секретаря обкома, и первая задача, которая была поставлена перед стянутыми в город военными, была не разогнать толпу, а освободить Басова. Военный спецназ должен был проникнуть на территорию и вывести секретаря обкома, что в конце концов он и сделал. У остальных военных были холостые патроны, им нужно было просто отвлечь внимание толпы. Толпа же восприняла это как слабость режима. Выглядело это действительно странно: сначала солдаты наступали, потом отошли. На самом деле это было прикрытие операции по вызволению Басова из плена.

Действительно, до сих пор точно неизвестно, кто начал стрелять в толпу, которая шла с портретами Ленина. Официальная версия гласит, что сначала некий солдат, на которого напали бунтовщики, выстрелил для самозащиты. Но некоторые очевидцы утверждали, что стреляли не перекрывшие площадь военные: выстрелы раздались с крыш, а перед этим солдатам было приказано отступить от толпы восставших. Есть несколько версий событий, но даже Главная военная прокуратура, которая в 1990 году проводила расследование, так и не добралась до истины.

Есть еще легенда, что командовавший генерал Шапошников отказался выполнять приказ. Однако это действительно не больше чем легенда. Генерал Шапошников – человек, безусловно, достойный. В 1966 году он был уволен в запас с должности первого заместителя командующего округа. В 1967 году у него были изъяты некие бумаги. По заключению следствия, он в июле 1962 года изготовил и хранил в своей квартире анонимное письмо, в котором содержалось осуждение новочеркасского расстрела и говорилось о необходимости создать политическую организацию, именуемую Рабочей партией большевиков. Но не более. Если бы он действительно отказался выполнять приказ в 1962 году, то до 1967 года он бы просто не дожил и тем более не сохранил бы свой высокий пост.

Впрочем, вокруг Новочеркасска, как и вокруг любого одиозного события, мифов больше, чем реальности.

По легендам, к примеру, бунтующие сорвали со стены портрет Ленина и забрали с собой, поскольку Ленин, конечно, был бы на стороне восставших. Еще есть миф, что со всего горкома собрали портреты Хрущева и разожгли костер. Еще по одному мифу, на том месте, где висел портрет Хрущева, нарисовали дохлую кошку и подписали: «При Ленине жила, при Сталине сохла, при Хрущеве сдохла».

Власти в Москве бунта в Новочеркасске испугались очень сильно. Есть сводка так называемых «враждебных антисоветских» проявлений, из которых ясно, что по всей стране было недовольство по поводу повышения цен. Новочеркасск для партийной верхушки послужил сигналом, что волнения могут произойти где угодно.

При этом все руководство Советского Союза, в том числе и лично Хрущев, понимали, что цены повышать действительно необходимо – надо было спасать остатки экономической организации страны. Политика подкупа народа, проводимая впоследствии Брежневым, стала фактически результатом страха властей перед новочеркасскими событиями. Сейчас в таком контексте эти события никто не хочет рассматривать, но нетрудно сказать, что бы было с экономикой и с тем же снабжением населения, если бы не повысили цены. Всем известно, чем закончил Брежнев со своими нефтяными долларами – экономика рухнула окончательно.

Хрущев был хозяйственник, он это понимал. Этим и объясняется жесткость его позиции. Для него это было принципиальное решение, и он прекрасно знал, на что он идет. Нельзя сказать, что в новочеркасских событиях были на одной стороне все плохие, а на другой – все хорошие. И плохие, и хорошие, как всегда это бывает, были по обе стороны баррикад и примерно в одинаковых пропорциях. А потом уже победители решили, где были все хорошие, а где оказались все плохие.

Хрущев жестко несколько раз говорил: «Что хотите делайте, но вот этого не обещайте – что цены вернем назад. Вот этого не обещайте». В Новочеркасск он отправил решать проблему Микояна и Козлова. Жесткого и трусливого Козлова, как охарактеризовал того Шелепин в своих мемуарах, и Микояна – человека гибкого, лучшего кремлевского переговорщика. Судя по такому выбору, Хрущев тогда еще не был уверен, в какую сторону будут развиваться события.

После разгрома восстания был проведен открытый судебный процесс, по результатам которого сто пять человек было осуждено и семеро расстреляно. Ситуация выглядела очень интересно и с современной точки зрения даже бредово – все произошедшее тщательно скрывалось в масштабах страны, но внутри Новочеркасска все было открыто. Там скрыть было невозможно: ту же кровь с асфальта еще долго смывали, поэтому нужна была не только устрашающая акция, а надо было продемонстрировать единство партии и народа, которого уже не было.

Вот почему Солженицын назвал это поворотным моментом истории. Выступления и забастовки в СССР были не первый раз, но зато впервые власть в лице своих высших представителей, то есть Микояна и Козлова – членов Президиума ЦК КПСС, присутствовала при подавлении публичного недовольства рабочих. Других таких случаев не было.

Поэтому не важно, приказывал ли Хрущев лично расстреливать демонстрацию и разрешал ли он применять оружие. Есть его фраза о новочеркасских событиях: «Все правильно сделали». А значит, он несет стопроцентную ответственность за все произошедшее.

Историю с Новочеркасском потом изо всех сил пытались замолчать, хотя до этого, наоборот, использовалась практика публичного запугивания. О процессах в Александрове и Муроме – это 1961-й год – открыто публиковала сообщения областная печать. Но еще тогда стало ясно, что это неудачный вариант, ведь события в Александрове стали именно ответом и продолжением событий в Муроме. Поэтому власти очень боялись продолжения новочеркасского бунта. Повышением цен была недовольна вся страна, и известия о восстании и его кровавом подавлении могли вызвать цепную реакцию. А так и начинаются революции. В то время во главе страны было еще достаточно людей, которые помнили 1917 год и понимали, что происходит и во что это может вылиться.

Кроме того, Хрущев потребовал сделать все, чтобы информация о трагедии не просочилась на Запад. Упоминать об этом запрещалось под страхом расстрела. В городе работали пять радиолокационных установок, которые создавали помехи и мешали радиолюбителям выйти в эфир и рассказать о трагедии. Оперативники в штатском внимательно прочитывали каждое письмо.

Но на международном уровне попытка скрыть произошедшее очень быстро провалилась. Первыми о событиях в Новочеркасске написали французы, а потом об этом шумели уже все СМИ Европы. Вскоре после этих событий была написана статья Бойтера «Когда перекипает котел».

По репутации Хрущева был нанесен сокрушительный удар в глазах мировой общественности. Но что еще более важно, его авторитет был сильно подорван в глазах членов высшего партийного аппарата, которые поняли, что теряют контроль над страной[10].

Хрущев и художники

«Мы не можем мимо пройти, знаете, как наблюдатели. Знаете, как на берегу, стоит человек и смотрит: плывет и хорошее, и дерьмо плывет.

И он совершенно одинаково относится. Это же течение! Слушайте, товарищи, господа, вы настоящие мужчины. Не педерасты вы? Вы скажете, что каждый играет в свой музыкальный инструмент.

Это и будет оркестр? Это дом сумасшедших будет! Кто же полетит на это жареное, которое вы хотите показать? Кто?! Мухи, которые на падаль бросаются! Вот они, знаете, огромные, жирные, вот и полетели».

Хрущев о выставке абстракционистов в Манеже

Один из самых громких скандалов, связанных с именем Никиты Хрущева, произошел в первый день декабря 1962 года на выставке художников-авангардистов. Скандал в Манеже вспоминают наравне со знаменитой «кузькиной матерью» или кукурузой. Хрущев разгромил работы молодых живописцев в пух и прах. Скандал отразился на всей культурной жизни страны и привел к тому, что искусство разделилось на официально разрешенное и подпольное.

Выставка художников-абстракционистов в Манеже не была запланирована. Сначала она проходила в Доме учителя на Большой Коммунистической, но там побывали иностранные корреспонденты, которые все сфотографировали, и уже на следующий день Запад узнал о том, что в Советском Союзе разрешили абстракцию. Хрущев в этот момент был за границей, и к нему начали приставать с вопросами. Как только он вернулся в страну, абстракционистам тут же предложили перенести выставку в Манеж.

Художники, в их числе Эрнст Неизвестный – будущий автор памятника Хрущеву, колебались, не зная, чего ждать. Мнений было два – это или провокация, или признание. В последнее верилось с трудом, но самые нейтральные и спокойные работы все же перевезли в Манеж, на выставку, посвященную тридцатилетию Московского союза художников. Позже ее в шутку назовут «взрыв МОСХа».

Первого декабря 1962 года Хрущев и еще несколько членов Президиума пришли на выставку, причем Хрущев был заранее убежден, здесь собрались неформалы и гомосексуалисты. На входе он сказал: «Ну, где тут у вас грешники и праведники? Показывайте свою мазню». Очевидцы этого высокого визита вспоминали, что сначала Хрущев довольно спокойно рассматривал экспозицию. Но после критических замечаний председателя Союза художников Владимира Серова и члена Президиума ЦК КПСС Михаила Суслова, видимо, согласился с тем, что такое искусство чуждо советскому народу, и стал горячиться: «Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше рисует».

Его раздражение вызвали многие экспонаты. У художника Соустера, написавшего картину «Лунные можжевельники», Хрущев спросил, бывал ли тот на Луне. Около одного из пейзажей, написанного серыми красками, спросил, что это. Ему ответили, что это Вольск – город цементных заводов, где все затянуто тонкой цементной пылью, а люди этого не замечают. Это вызвало возмущение Суслова, который заявил, что в этом городе все работают в белых халатах, и чистота там идеальная, хотя многие из присутствовавших помнили этот серый город, пыль в котором видна за много километров.

Потом Хрущев кричал: «Запретить! Прекратить это безобразие!» Многих художников после выставки вызывали «на ковер», на них обрушился шквал газетно-журнальной брани. Независимые художники, барды и литераторы ушли в подполье. В стране возник художественный самиздат, а многим даже пришлось покинуть Советский Союз. Официальное же искусство переживало застой. Те, кто соглашался играть по предложенным властями правилам, грубо говоря, получали персональную выставку к пятидесяти годам, вторую персональную выставку, если доживали, еще через четверть века. Все было расписано и давалось не за вклад в искусство, а за выслугу.

Впрочем, и это все если не официальная, то полулегендарная версия точно. Если прочесть все, что написано по поводу выставки в Манеже и ее последствий, то получится слишком калейдоскопическая история. В целом правильно, но детали отличаются, дополняются предположениями, и вот уже каждый исследователь показывает собственную версию.

В это время власть в очередной раз пыталась поставить интеллигенцию на службу своей доктрине. На совещаниях в Доме приемов, в Свердловском зале Кремля на следующий год досталось очень многим. На Эренбурга Хрущев кричал: «Вот, при Сталине молчал, а как Сталин умер, он и разболтался!» Марлену Хуциеву за знаменитую сцену с явлением в видении погибшего отца было сказано: «Как это может быть, что в твоем фильме „Мне двадцать лет“ отец был моложе сына на два года?» Единственный, кого похвалили, был Солженицын.

И вся история с абстракционистами была заранее подготовленной акцией публичной порки, чтобы показать интеллигенции ее место. Наивно думать, что Хрущева действительно интересовало искусство. Он был занят Карибским кризисом, последствиями недавнего восстания в Новочеркасске, проблемами с армией и многими другими важными политическими и экономическими проблемами.

Но в это же время в стране была культурная «оттепель», так называемая «хрущевская первая весна»: людей из лагерей отпускали, расцвели литература, театр и кино, художники стали устраивать выставки изобразительного искусства. Всем казалось, что наступила свобода, хотя бы относительно того, что было в предыдущие годы. Но это вовсе не входило в планы партии и правительства. Поэтому властям и было необходимо показать интеллигенции ее место, причем сразу и понятно. Чтобы она продолжала то же самое, что должна была делать при Сталине – служить власти и служить партии. А Хрущев был уверен, что понимание искусства должно быть одинаковым и у партии, и у народа, и у ремесленников, которые его создают. Так что его окружению было ясно, что он рассердится, когда на фоне всей своей политической нервотрепки увидит искусство, которое так сильно отличается от того, что он понимает под этим словом.

Потому под эту выставку и отдали не какое-то захудалое помещение на окраине Москвы, а Манеж. Не мог глава государства расправляться с неугодными где-то на задворках. Все готовилось тщательно, под руководством Суслова и Ильичева, но художники на всякий случай действительно выбрали самые спокойные картины, чтобы не вызывать излишнего раздражения. Никто эти работы, что было просто невероятно для того времени, не принимал и не утверждал – в этом не было необходимости, поскольку выставка была нужна партийному руководству именно для того, чтобы Хрущев ее разгромил.

«Была ли попытка протестовать со стороны художников? Они возражали или ходили и слушали?»

Из вопросов слушателей радио «Эхо Москвы»

Разумеется, художники и не пытались возражать, тем более что Хрущев заявлял некоторым прямо: «Тебя на лесоповал нужно послать» или «Мы вам дадим деньги до границы, езжайте на свой любимый Запад». Но зато очень многие практически сразу поняли, что это была спланированная акция.

Сам Хрущев явно был не в курсе интриги своего окружения, он приехал смотреть картины и действительно их смотрел. Обошел всю огромную выставку к тридцатилетию МОСХа. Раскритиковал многих, и под конец его повели в три зала абстракционистов, где он окончательно вышел из себя. После его разноса художники вышли с полным ощущением, что их сейчас посадят в «воронки» и увезут в застенки. Многие из них уже сидели при Сталине, поэтому и теперь ожидали самого худшего.

Однако ничего не произошло: неугодных художников и скульпторов не сажали и даже не арестовывали. Но все творческие союзы были взяты под контроль государства, и всем указали, что и как они должны творить, чтобы с ними не произошло то же самое, что было в Манеже, или еще хуже. У власти в творческих союзах остались те, кто полностью поддерживал политику партии, а все, кто хотел перемен, были задвинуты подальше и потом долго сидели без работы.

«Даже жену не тронули, она работала в то время на телевидении. Не тронули никого. Во всяком случае, я бы сказал осторожно. Я не знаю, чтобы кого-нибудь тронули. Но без работы были. Главный художник издательства говорил: „Перестань! Рисуй только под другими фамилиями. Они пусть тебе деньги отдадут“. Так что для меня без работы… это было с работой, но под чужим именем. Не более того. Другие тоже, наверное, каким-нибудь образом вывертывались. Но на Эрнста это произвело чудовищное впечатление. Он задыхался от всего этого. Он задыхался… А потом его жизнь монументальной скульптуры, он хотел и стремился ее делать, ее невозможно было делать на частные деньги, на заказы, для этого должна быть государственная, у нас во всяком случае, поддержка».

Борис Жутовский в эфире «Эха Москвы»

Эрнст Неизвестный эмигрировал в 1976 году, уже в брежневские времена. И не он один – уехало много творческих людей, в том числе и некоторые участники злополучной выставки. Но ощущение свободы все равно не ушло полностью даже после скандала в Манеже. Вскоре был кинофестиваль 1963 года, на который приезжал сам Феллини, – это было великое событие для советской интеллигенции и тем более людей творческих. Продолжали писать, рисовать, сочинять музыку, конфронтация передового искусства и властей нарастала, что в итоге привело в 70-е годы к «бульдозерной выставке». Но зато после нее руководство страны пошло на попятный и попыталось немного ослабить напряжение: искусство вновь получило относительную свободу.

Что же касается самого Хрущева, то он о содеянном сожалел, о чем написал в своих мемуарах и не раз говорил вслух.

«Ну, ты на меня не сердись, зла-то не держи.

Я ведь, как попал в «Манеж», не помню. Кто-то меня туда завез. Я ж не должен был туда ехать.

Я же глава партии. А кто-то меня завез. И ходим мы внизу, и вдруг кто-то из больших художников говорит мне: «Сталина на них нет». Я на него так разозлился! А стал кричать на вас. А потом люди этим и воспользовались».

Хрущев – Борису Жутовскому на своем последнем дне рождения

Но к сожалению, перемены медленнее человеческой жизни. История то и дело повторяется, и по-прежнему глав государства и крупных политиков приводят на выставки не просто так, а чтобы они заранее заготовленной или, наоборот, неосторожной фразой в очередной раз перевернули отношения власти и искусства[11].

Кино «оттепели»

Интеллигенцией 60-х действительно можно гордиться. Но без такого Хрущева не было бы и такой интеллигенции. А ярче всего во времена «оттепели» расцвело кино, поэтому оно несомненно достойно подробного рассмотрения.

Хрущевская «оттепель» была временем, когда советское кино отчасти перестало быть оружием пропаганды и стало просто искусством. Многие из фильмов, вышедшие на экраны кинотеатров, стали известны далеко за пределами Советского Союза. Хрущевской «оттепели» обязаны своим появлением фильмы «Летят журавли» Михаила Калатозова и «Иваново детство» Андрея Тарковского. «Золотая пальмовая ветвь» Каннского кинофестиваля и «Золотой лев святого Марка» кинофестиваля в Венеции вернули СССР статус мировой кинодержавы, утраченный со времен Сергея Эйзенштейна.

Можно вспомнить очаровательную комедию «Карнавальная ночь», полную оптимизма и позитивных эмоций «Я шагаю по Москве», трогательную, нежную «Весну на Заречной улице». «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Человека-амфибию», «Высоту». Перечислять фильмы можно долго. Основные кинорежиссеры «оттепели» – Марлен Хуциев, Геннадий Шпаликов, Эльдар Рязанов, Григорий Чухрай, Георгий Данелия. На экранах блистали Алексей Баталов, Татьяна Самойлова, Николай Рыбников, Игорь Ильинский, Владимир Зельдин, Николай Крючков и многие другие.

Военная тема занимала по-прежнему большое место в кино. Правда, звучала по-иному. Главные военные картины того времени – «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Судьба человека».

Никите Хрущеву фильм «Летят журавли» не понравился. Раньше советские картины не были такими страстными и откровенными, да и проблемы были совсем другими. Надо было героически преодолевать трудности и быть хорошим коммунистом. А здесь героиня изменяла жениху, который ушел на фронт, с подлецом и трусом. И при этом авторы почему-то были на ее стороне. После выхода фильма на экран его разругали во всех центральных советских газетах как идеологически неправильный – не может быть у советской девушки такой внешности и никогда она так себя не поведет. Никита Хрущев был возмущен фильмом и даже обозвал главную героиню «шлюхой», ему не нравились ее распущенные волосы и то, что она позволяет себе ходить босиком.

Недовольна была советская власть и фильмом «Застава Ильича». Больше года картина режиссера Марлена Хуциева лежала на полке, и что с ней делать – никто не знал. Хрущев, когда ему показали фильм, сказал, что в нем есть идеологически вредные сцены, которые надо обязательно исправить. А какие именно – не уточнил. Остальным начальникам оставалось лишь догадываться, что же Хрущев имел в виду. Спросить главу государства об этом никто не решался, и поэтому под всякими предлогами фильм не принимали. Цензоры пытались сделать из него идейно-здоровое произведение и в итоге нещадно порезали.

«Даже наиболее положительные из персонажей фильма, трое рабочих парней, не являются олицетворением нашей замечательной молодежи. Они показаны так, что не знают, как им жить и к чему стремиться. И это в наше время развернутого строительства коммунизма, освещенного идеями программы компартии».

Хрущев о фильме «Застава Ильича»

Из-за претензий Хрущева Шпаликову пришлось переделать и фильм «Я шагаю по Москве» режиссера Данелия, после чего худсовет все же пропустил на экраны картину, мгновенно получившую большую популярность. Недовольство первого секретаря вызвал и дебютный фильм Андрея Тарковского «Иваново детство». Действие фильма происходит во время Великой Отечественной войны, двенадцатилетний Иван служит разведчиком. Война лишила мальчика матери, он одержим ненавистью к врагу и желанием мстить. Только сны возвращают ему отобранное у него нормальное детство. Посмотрев фильм, Хрущев возмутился и сказал: «С чего вы решили, что мы детей так на войне использовали?» И запретил картину к выходу в широкий прокат. А вот на Западе фильм, показанный на Венецианском фестивале в 1962 году, произвел фурор, и Тарковский проснулся знаменитым.

Такими и были взаимоотношения Хрущева с кино – сплошное безумное противоречие. С одной стороны, появилась свобода творчества, а с другой – звучала практически площадная брань в сторону тех, кто Хрущеву не нравился. Но в то же время этой ругани словно и не боялись – все равно продолжали творить что хотели и как хотели.

И действительно, была у «оттепели» такая особенность: народ, интеллигенция и власть, бесконечно переругивались друг с другом, но двигались некими едиными колоннами к общей цели. Эта цель называлась «социализм с человеческим лицом». Раскол начался в конце 60-х. И тогда в кино возникло мощнейшее экзистенциальное направление – появились фильмы «Долгая и счастливая жизнь», «Короткие встречи», «Июльский дождь», «Крылья» и другие. Ощущение разочарования от конца иллюзий нашло свое выражение отчасти и в гротесковых фильмах типа «Добро пожаловать», «Тридцать три», «Серая болезнь», «Спасите утопающего», «Последний жулик», где авторы как бы зубоскалили, но непонятно над чем. Можно было прыгать за бугор, как в фильме «Добро пожаловать», но все-таки возвращаться назад в советский лагерь, где продолжать хулиганить и безобразничать. Причем герой в «Добро пожаловать», выгнанный за пределы пионерского лагеря, чувствует себя парией. Ему нужно вернуться в лагерь на свое привычное место и по-прежнему безобразничать.

Именно так позиционировали и ощущали себя шестидесятники. Они были неотделимы от системы. И все-таки общая цель была для всех достаточно актуальна. Интеллигенция относилась с иронией к коммунизму, который должен был быть построен к 1980 году, но в «социализм с человеческим лицом» продолжала верить.

«1971-й год, Таганка в Киеве. Мы с Любимовым, Хмельницким, Высоцким, Дыховичным в гостях у Виктора Некрасова. И Виктор Некрасов… сказал: „Дело же не во мне, а дело в том, сколько миллионов людей освободил этот человек и как он избавил мысль от рабства, хотел он этого или не хотел…“ И даже тем, что произошло в Манеже, или тем, как ударили по Хуциеву. Мы все это знали, обсуждали, и никто нам не запрещал».

Вениамин Смехов в эфире радио «Эхо Москвы»

Полный раскол начался в 70-е годы, когда власть и интеллигенция стали играть в сложную игру. К тому времени все жили двойным сознанием и четко это понимали. А сознание 60-х совершенно не четкое, это было движение с открытым забралом навстречу городу, миру и, может быть, даже Богу. «Мир, подскажи нам смыслы», – говорили шестидесятники, и мир им подсказывал. И может быть, поэтому искусство 60-х годов имеет такой большой запас прочности.

Фильмы 70-х сейчас кажутся нам достаточно устаревшими, а вот в фильмах 60-х современные люди сами находят немереное количество актуальных и ценных смыслов. Они полны намеков, которые не всегда понятны, но всегда чувствуются, а поэтому мощнее самых прямых высказываний. В фильме «Добро пожаловать» похороны бабушки, кстати, воспринимаются как издевательство, потому что бабушка внешне похожа на Хрущева. И фильм даже запретили, увидев эту аллюзию. Причем едва сняли Хрущева, так сразу и картину разрешили.

Еще одна особенность кино 60-х годов – в нем впервые в СССР стала показываться правда жизни. До 1953 года в фильмах были сплошные доярки с орденами Ленина. А потом вдруг разом это все исчезло, и появились новые герои, среди которых все больше стало образованных людей – ученых, геологов, инженеров. И такие интеллектуальные фильмы, как «Девять дней одного года», «Председатель», «Застава Ильича», смотрелись всем народом. Еще не было разделения на коммерческое и интеллектуальное кино, которое возникло в середине 70-х годов.

Пожалуй, это был единственный период в истории нашей страны, когда кино не опускалось до уровня зрителей, а подтягивало зрителей до себя. Фильмы, которые снимались для высококультурных людей, потом отправлялись в деревенские кинотеатры. И там простые люди их тоже с интересом смотрели и повышали свой культурный уровень.

В те же 60-е вышла первая экзистенциальная картина Петра Тодоровского с замечательным названием «Никогда». Название казалось странным, потому что главным словом шестидесятников было слово «всегда». И вдруг появилась картина с названием «Никогда». Когда шестидесятники задали себе первые вопросы, они сами столкнулись с этим «никогда». И можно сказать, что во всех фильмах «оттепели» звучит гамлетовский вопрос – «быть или не быть». Даже в «Весне на Заречной улице» есть этот вопрос: одиночество в глазах у героини, и люди вокруг нее, потому что «наши люди» всегда поддержат, «наши люди» всегда защитят.

При всех этих метаниях и постоянной войне властей и искусства «на полку» фильмы практически не клали. Это началось в 1966 году и ужесточилось после событий в Чехословакии.

Если почитать стенограммы худсоветов 60-х годов, тоже просто не верится – там работали свои же коллеги, и все хотели, чтобы фильм был бы лучше. Шло нормальное обсуждение, очень доброжелательное. Какая большая разница с 70-ми годами, когда фильмы начали буквально «топить»!

Кроме расцвета советского кинематографа в 60-е годы, на экранах начали появляться и культовые зарубежные фильмы. Вышли «Ночи Кабирии» и «Дорога» Феллини, «Земляничная поляна» Бергмана, «Пепел и алмаз» Вайды, «Дайте мужа» Дзаккео, который у нас шел как «Утраченные грезы». Многие из них стали настоящим потрясением для зрителей.

Расцвели в 60-е и национальные киностудии. Там начали работать Шепитько, Кончаловский, Сахаров – они и подняли национальные студии. В 50-е годы там работали в основном русские режиссеры так называемого «третьего эшелона», которые были не нужны в Москве и Ленинграде. Национального кинематографа фактически не было. Первыми в 60-е годы проявили себя Литва фильмом «Никто не хотел умирать» и Грузия. Они и стали лучшими национальными киностудиями на все оставшееся время советской власти.

В эти же годы появились и эротические сцены в фильмах. Первой из них можно считать сцену в «Сорок первом», где герои сидят голые и обсыхают. Извицкая там снята как сейчас бы сказали «топлес», правда, сбоку, но все достаточно понятно, чтобы сцену считать действительно эротической. Потом в 1967 году вышел фильм «Еще раз про любовь», где есть уже настоящая постельная сцена.

Из чего же вышло кино «оттепели»? На какой почве оно выросло? Из неореализма, конечно, и прежде всего из замечательного плота, который плыл по Яузе. «Верные друзья» были сняты летом 1953 года, и они открыли дорогу новому кино. А вскоре уже на мировые экраны прорвался фильм «Летят журавли» и показал всему миру, что такое советское кино. Вышел фильм «Чистое небо», настолько жесткий и образный, что его можно назвать отражением XX съезда.

Фильмы «оттепели» востребованы и сегодня, причем их прекрасно понимает и современная молодежь. В Москве есть даже модный клуб, где молодежь сначала танцует под рейв-музыку и хаус, а потом смотрит фильмы 60-х годов. В основном, конечно, комедии, такие как «Кавказскую пленницу» и «Бриллиантовую руку», но не только.

Вообще есть такое ощущение, что кинематограф «оттепели» перестал устаревать. Фильмы 20-х, 30-х давно не актуальны. В 60-е даже кино 30-х годов воспринималось как абсолютно устаревшее, а ведь прошло каких-то два-три десятка лет. А кино 60-х сегодня воспринимается как современное, нормальное и понятное.

Может, это потому, что во времена «оттепели» кино делалось по-честному, с высоким художественным самоконтролем? И с любовью[12].

Хрущев и церковь. Антирелигиозная кампания

«Мы продолжаем быть атеистами и будем стараться освободить от религиозного дурмана большее количество народа».

Из речи Хрущева в 1955 году

Попытки расправиться со священниками, запрет на колокольный звон, пропаганда атеизма – все это было во времена Хрущева. Число монастырей и православных храмов в Советском Союзе резко сократилось. Позиция первого секретаря в отношении церкви прекрасно видна и по его высказываниям.

Наступление Хрущева на церковь началось осенью 1958-го, когда вышло несколько постановлений. Партийным и общественным организациям было предложено развернуть наступление на религиозные пережитки в сознании и быту советских людей. Был повышен налог с земельных церковных участков, включая даже кладбища при монастырях. Из библиотек исчезли религиозные книги. Власть пыталась не пустить верующих в святые места: рядом с ними или даже прямо на их месте устраивали свинарники и мусорные свалки. 8-го мая 1959 года был основан журнал «Наука и религия», и началась кампания про пропаганде агрессивного атеизма, сродни тому, что уже было в 20-е годы.

В конце 50-х Хрущев запретил колокольный звон, разрешенный Сталиным осенью 1941 года. Попытки церковнослужителей противостоять этому запрету успеха не имели. Митрополит Крутицкий и Коломенский Николай, в миру Борис Ярушевич, сравнивал хрущевское наступление на церковь с преследованием, которое было до Великой Отечественной войны. Хрущев митрополита ненавидел и позже добился его смещения.

Закрыть храмы и монастыри удавалось не везде. Так, попытка ликвидировать Речульский монастырь вблизи Кишинева превратилась в настоящее побоище. А когда указание о закрытии привезли в Псково-Печерский монастырь, архимандрит Алипий, в миру Иван Воронов, бумагу разорвал и сжег и сказал, что лучше пойдет на мученическую смерть, чем закроет обитель. Паства окружила здание плотным кольцом, милиционеры стреляли по людям, один человек был убит, несколько ранено. Но монастырь все же отстояли. От этого монастыря Хрущев и его приближенные в итоге тоже отстали.

Советские власти усилили давление на Троице-Сергиеву лавру – милиция и люди в штатском провели там акцию запугивания. В день памяти святого Сергия Радонежского 8 октября 1960 года они задержали многих верующих и арестовали их, требуя, чтобы те больше в лавру никогда не приходили. Спустя год закрыли Киево-Печерскую лавру, и даже туристов в нее не пускали. А вот работу двух женских монастырей в Киеве остановить не удалось.

В 1961 Хрущев потребовал сместить митрополита Николая, чья критика в адрес Первого секретаря ЦК Компартии становилась все жестче. Тому было предложено переехать на кафедру в Ленинград или Новосибирск. Митрополит отказался, заявив, что как любой гражданин Советского Союза имеет право жить по месту прописки – в небольшом доме рядом с метро «Бауманская», где ему помогала по хозяйству некая женщина-медсестра. В доме она исполняла обязанности экономки. Некоторые историки считают, что женщина была завербована и при первом сердечном приступе митрополита осенью 1961 года вызвала не обычную районную неотложку, а ту, которую ей приказали. Николая Ярушевича отвезли в больницу, где он умер при странных обстоятельствах.

Так в 1958–1964 годах закрыли больше четырех тысяч православных храмов. Кульминацией нападок Хрущева на церковь стал взрыв Преображенского храма в Москве в начале июля 1964 года под предлогом строительства метро. Очевидцы вспоминают, что церковь будто поднялась над землей и рассыпалась. Люди в слезах брали кирпичики на память. Некоторые верующие считают, что отставка Хрущева была не случайной именно 14 октября 1964-го в день Покрова Пресвятой Богородицы – возможно, так Бог воздал первому секретарю за кощунственные и циничные действия против церкви.

«Скоро мы покажем последнего священника по телевидению».

Из речи Хрущева

Разумеется, в истории взаимоотношений Никиты Сергеевича Хрущева с церковью существует огромное количество слухов и легенд. Частично это объясняется тем, что основные исследования проблем религиозной жизни в СССР проводилась западными советологами, такими как Джейн Эллис или Поспеловский, у которых не было точных источников и архивных данных. Зачастую они просто оперировали слухами, которые потом вошли в научные труды и многими стали восприниматься как точная и доказанная информация.

Можно ли говорить, что это был один из самых тяжелых периодов в истории церкви? Безусловно. Но когда говорят «хрущевские гонения», то часто забывают о том, кто действительно разрабатывал эти планы. А занимался этим главный идеолог компартии Михаил Суслов. И он дважды предпринимал наступление на церковь. Первое было в 1949 году, но оно было удачно отражено Карповым – председателем Совета по делам Русской православной церкви. Карпова, бывшего полковником государственной безопасности, назначил на этот пост в 1943 году сам Сталин и при этом сказал ему: «Не вздумайте быть обер-прокурором». Второе наступление на церковь произошло в 1954 году, после смерти Сталина, но оно также было нейтрализовано.

Из сохранившейся переписки Карпова с патриархом Алексием I известно, что у них были очень теплые, дружеские отношения, в том числе и в период гонений, которые названы «хрущевскими», когда Карпов по-прежнему выступал как защитник церкви.

Хотя правильно ли вообще употреблять термин «гонения»? Все-таки гонения предполагают тотальное уничтожение, как например, христиан в Древнем Риме. При Хрущеве можно говорить, разумеется, о преследовании церкви, можно говорить о дискриминации верующих и духовенства, но при этом все годы патриарх занимал особняк в Чистом переулке (бывшую резиденцию германского посла) и разъезжал по Москве в правительственном ЗИЛе. А церковные иерархи имели полномочия представлять советский Комитет защиты мира и участвовать во всемирном движении, когда выезжали за границу.

Конечно, это делалось для внешней политики, чтобы «сохранить лицо». Тем не менее слово «гонения» к ситуации не подходит. В этом и было главное противоречие. С одной стороны, происходившее в стране безусловно можно было назвать антирелигиозной кампанией, а с другой, на международном уровне советские власти хотели сохранить присутствие РПЦ в политической жизни страны. Тем более что западные страны, и в первую очередь США, внимательно следили за происходящим и старались религиозные перемены в СССР представить в глазах мирового сообщества как гонения на верующих.

Конечно, наступление на церковные позиции шло: были осуждены и посажены в тюрьму архиепископ Черниговский Андрей Сухенко и епископ Ивановский Иов Кресович. Их обвиняли в том, что они превышали должностные полномочия и недоплачивали налоги. Оба получили сроки, правда, по сравнению с двадцатью годами, которые давали по политическим делам, это были сроки, как говорится, «детские»: пять-шесть лет.

Основной упор власти сделали именно на пропаганду. Тогдашний ответственный секретарь журнала «Московская патриархия» Анатолий Васильевич Ведерников собирал все вырезки, касающиеся религии. И к концу 1959 года агентство, которое он для этого нанимал, отказалось работать, потому что оно просто не справлялось с этими вырезками, такой поток атеистической пропаганды шел в советской прессе. Отец Александр Мень рассказывал, что в день выходило примерно от семи до восьми книг атеистического содержания. Можно себе представить, какой это был массированный шквал.

После 1961 года был введен учет и контроль всех таинств в церкви, то есть стало необходимо записывать паспортные данные: кто когда венчался, крестился и прочее. 18 июля 1961 года был проведен Архиерейский собор, на котором было потребовано, чтобы священник не возглавлял «двадцатку» (исполнительный орган любого прихода во главе с председателем и ревизионной комиссией: без этой «двадцатки» нельзя зарегистрировать общину), а был наемным сотрудником. «Двадцатка» теперь должна была возглавляться светским старостой. На Архиерейском соборе 1961 года священников лишили каких-либо прав в общине. Теперь «двадцатка» имела право расторгнуть с ним договор без объяснения причин.

К 1959 году в СССР было пятьдесят восемь монастырей и семь скитов. Но в конце года Фуров, заместитель председателя Совета по делам религии при Совете Министров СССР, начал переговоры с патриархом. Сохранились его докладные записки о том, что с патриархом было достигнуто соглашение к 1961 году сократить количество монастырей на двадцать два, то есть практически почти наполовину, и уничтожить все семь скитов.

Были повышены налоги на землю и на изготовление свечей. Зарплату священнику стал выплачивать приходской совет. Она стала фиксированной и облагалась по девятнадцатой статье налогообложения, которая приравнивала священнослужителя к частному предпринимателю – врачу-дантисту, сапожнику и тому подобным профессиям. Налоги были высокие, но при этом священник Троицкого собора Александро-Невской лавры получал в 70-е годы пятьсот пятьдесят рублей. После уплаты налогов оставалось от трехсот до трехсот пятидесяти рублей, но и это было равно профессорской зарплате. Архиерей же получал до тысячи рублей.

Больше всего антирелигиозная кампания отразилась на духовных учебных заведениях. Не только монастыри, скиты и святые места подверглись закрытию. Находили поводы закрывать и духовные учебные заведения. Задача была ясна: лишить церковь кадров. На тот момент в стране было восемь семинарий и две академии. В результате хрущевских административных мер осталось только три семинарии и две академии. Действовали власти по-разному. Иногда препятствовали поступлению новых студентов, и при отсутствии наполняемости семинарии приходилось закрываться. Для этого могли, например, абитуриента через военкомат вызвать на военные сборы или забрать в армию. В других случаях действовали через милицию или через комсомол. А могли просто отключить электричество и воду.

Вообще, и храмы, и все другие религиозные учреждения редко закрывали просто так, без хотя бы видимости законного повода. Чаще всего сам священник оставлял приход. Или его лишали регистрации, после чего он не мог служить, и храм через несколько месяцев превращался уже в недействующий. Тогда власти говорили, что раз община не существует – храм закрывается. После этого иногда он просто стоял запертый, иногда подо что-то использовался, а бывало, и пытались его сломать или крест свалить. Это все зависело уже от местных властей.

Если говорить о монастырях, то в борьбе с ними очень помогала система прописки. Закрывался монастырь, монахи прибивались в какой-нибудь соседний, а туда постоянно совершались милицейские рейды, которые отлавливали людей без прописки. Увозили, сажали в «обезьянники» и говорили, что «еще раз поймаем – будет срок». Похожая ситуация была и со студентами семинарии. Если человек приезжал, например, с Украины и поступал в Ленинградскую духовную семинарию, ему просто отказывали в прописке, чтобы он был вынужден покинуть город.

Здесь нужно обязательно отметить, что, говоря об антирелигиозной кампании, часто забывают, что гонения коснулись всех конфессий на территории СССР. Постановление, принятое Сусловым, так и называлось: «О недостатках в научно-атеистической пропаганде», т. е. борьба шла с религией вообще, а не только с РПЦ.

Руководил наступлением на религию лично Хрущев. И конечно, в нем был некоторый романтический пафос революционной романтики, который он, дорвавшись до власти, стал претворять в жизнь. Он все менял, все перестраивал, в лучших революционных традициях ломал, чтобы построить новое. Церковь ему казалась препятствием на пути к коммунизму, а XXII съезд партии объявил о том, что через двадцать лет коммунизм наконец будет построен. Идеологические отделы, их руководители, в том числе Суслов, пользовались этим доводом и подталкивали Хрущева к борьбе с церковью.

Но была в этом и политическая сторона дела. Боролся Хрущев не только с церковью, а прежде всего с группировкой своих противников. Маленков, Ворошилов, Булганин, Каганович, Молотов были противниками гонений церкви. Старая сталинская гвардия считала, что церковь надо не притеснять, а использовать и в государственном строительстве, и в международных отношениях.

Впрочем, политика Хрущева была настолько своеобразной и непоследовательной, что он одновременно боролся со сторонниками участия церкви в политике, но при этом сам активно ее использовал в международных отношениях. Именно в этот период произошло вступление Русской церкви во Всемирный совет церквей. То есть, с одной стороны, разворачивались широкомасштабные гонения на церковь, и в то же время советский епископат ездил за границу и свидетельствовал, что гонений никаких нет.

Кроме того, церковь использовалась как миротворец: ее деятели выступали на Западе с призывами свернуть, например, размещение ядерных ракет в Европе. В проекты государства и при Сталине, и при Хрущеве входила и еще одна очень важная зона – Ближний Восток. Нужно было урегулировать отношения между православными патриархатами. И не просто урегулировать, но занять ведущее положение. Русская православная церковь должна была по мнению и сталинского, и потом хрущевского руководства стать лидером мирового православия.

Что очень интересно, церковь была тесно связана с органами госбезопасности. Сначала Совет по делам РПЦ вообще был подразделением Комитета государственной безопасности. Это потом уже, при Хрущеве, его функции сузили, а вместо полковника Карпова руководить церковными делами назначили обычного партийного функционера Куроедова. Хотя его замы, конечно, все равно были из органов госбезопасности. Учитывая внешнеполитическую деятельность церкви, контрразведка, разумеется, курировала деятельность Русской церкви и тщательно проверяла всех выезжающих за границу священников.

К 1961 году антирелигиозная кампания достигла своего апогея. Во-первых, убрали Карпова, и во главе Совета по делам РПЦ встал Куроедов. Во-вторых, умер митрополит Николай Ярушевич, и умер протопресвитер Николай Колчицкий, который тоже играл видную роль в сопротивлении гонениям. Церковь расшатали, лишили ее возможности нормально функционировать, но в итоге добились того, что прежде совершенно равнодушная к религиозным проблемам интеллигенция начала сочувствовать и религии, и деятелям церкви. Многие известные, в том числе и на мировом уровне, люди стали выступать в защиту церкви.

Дочь Сталина Светлана почти демонстративно крестилась в самый разгар антирелигиозной кампании. Академик Сахаров, не будучи верующим, стал посещать суды, где преследовали верующих, защищать их, писать открытые письма. И это было более весомо, нежели их защищал бы человек верующий.

Фактически, два параллельных пространства впервые увидели друг друга и стали общаться. Наверное, это и был главный позитивный итог хрущевской антирелигиозной кампании – возникший союз церкви с интеллигенцией, когда интеллигенция пошла в церковь, а лучшие представители церкви пошли навстречу российской интеллигенции[13].

Как готовился ХХ съезд КПСС

«Сталин партию уничтожил. Не марксист он. Все святое стер, что есть в человеке, все своим капризам подчинял. Надо наметить линию, отвести Сталину свое место, почистить плакаты, литературу, взять Маркса, Ленина, усилить обстрел культа личности».

Хрущев на обсуждении вопроса о культе личности в Президиуме ЦК КПСС

Безусловно, основополагающее событие хрущевской эпохи – это XX съезд КПСС.

Как он готовился и что ему предшествовало? Как и откуда возник великий по своему масштабу и размаху секретный доклад Никиты Сергеевича Хрущева? Для того чтобы это понять, сначала надо рассмотреть, чем жила страна к февралю 1956 года.

А жила она ожиданием перемен и надеждами на лучшее с самого марта 1953 года, то есть со смерти Сталина. Уже прошли несколько месяцев укрепления власти и влияния Хрущева, его первые реформы, удар по командно-административной системе, арест Берии, смещение ряда руководителей из сталинской команды, начало аграрной реформы, улучшение жизни населения в городах и селах. Хрущева уже начали называть реформатором. Продолжалась реабилитация осужденных по разным уголовным статьям, тысячи человек выходили из лагерей.

После разгрома Берии новое руководство обратило внимание на экономические проблемы. В стране не хватало зерна, в плачевном состоянии было животноводство. Власти объявили о повышении закупочных цен на мясо, молоко, картофель и овощи, а также зерно. Цены на товары широкого потребления и продукты снизили за счет государственных дотаций, крупная промышленность росла, колхозам и совхозам дали большую самостоятельность, нежели при Сталине. Вдвое уменьшился сельхозналог, снизились нормы обязательных натуральных поставок, которые держали деревню в полуголодном состоянии. Хрущев поощрял разведение крестьянами птиц и мелкого домашнего скота. В 1954 году началось массовое освоение целины. Технику туда перебрасывали со всей страны. Миллионы гектаров степных земель отправились распахивать и обживать многие добровольцы и энтузиасты из разных республик. В результате срочных антикризисных мер сельскохозяйственное производство стало расти и за три года реформ увеличилось на 25 %.

Впрочем, несмотря на проводимые реформы, рост экономики и ее частичный поворот в сторону потребителя, благосостояние большинства советских людей по-прежнему оставляли желать лучшего. А кроме того, не все в ЦК одобряли преобразования, проводимые Хрущевым. Разногласия стали подрывать сплоченность, которая была при Сталине.

Комиссии по реабилитации репрессированных делали все, чтобы страна никогда не узнала о преступлениях, совершенных «отцом народов», и работали не очень эффективно. Ворошилов, Молотов, Маленков, Каганович считали, что ошибки прежнего лидера страны были неизбежны, когда решались такие сложные и глобальные исторические задачи. Постепенно Хрущев избавился от недавних союзников. Пленум ЦК КПСС в январе 1955 года осудил председателя Совета Министров СССР Маленкова, который также занимался аграрными вопросами, за ошибки в сельскохозяйственной политике, и вскоре тому пришлось подать в отставку. В марте от руководства планированием в промышленности отстранили и Кагановича. На первый план вышли Булганин и Жуков. Булганин занял пост председателя Совета Министров, освобождая свою должность министра обороны Георгию Жукову.

Во внешней политике началось потепление. Хрущев попытался улучшить отношения с Европой и США, прекратил антиюгославскую кампанию и признал, что Югославия тоже идет к социализму, просто другим путем. В 1955 году Хрущев подписал с Тито соглашение о взаимном уважении и невмешательстве во внутренние дела. В том же году руководители соцстран Европы, за исключением Югославии, подписали договор о дружбе, сотрудничестве и военной помощи – так была создана Организация Варшавского договора.

Историческое решение созвать XX съезд Компартии было принято на пленуме ЦК в июле 1955 года. Никто еще не подозревал, с каким громким заявлением и осуждением Сталина собирается выступить Никита Сергеевич Хрущев. Он намеревался рассказать всей стране, а вместе с ней и миру о культе личности и массовых репрессиях и это осудить. Неожиданным его доклад стал не только для всей страны, но даже и для тех, кто собрался на XX съезде партии.

Между смертью Сталина и XX съездом прошло три года. Это немалый срок, в течение которого, собственно говоря, и вызревал будущий XX съезд. Сам процесс десталинизации начался фактически сразу после смерти Сталина.

Хотя на самом деле десталинизацией его называть не слишком правильно. Просто страна после смерти Сталина была в таком тяжелом состоянии, что очень многие лидеры партии понимали – так жить нельзя. Экономика была в кризисе, сельское хозяйство – в критическом состоянии. В 50-х годах прокатились мощные восстания в лагерях ГУЛАГа. Особенно грандиозные восстания были в Норильске и в одном из лагерей Казахстана. Причем они были настолько сильные, что туда пришлось стягивать войска.

«Сталин осатанел в борьбе с врагами. Появились у него и звериные замашки. И тем не менее у него много было человеческого… Партия должна знать правду? Согласен. Доля Сталина была? Была. Мерзости много? Правильно говорите, товарищ Хрущев, не можем пройти. Но надо продумать, чтобы с водой не выплеснуть ребенка».

Ворошилов на обсуждении вопроса о культе личности в Президиуме ЦК КПСС

После смерти Сталина ближайшим его соратникам стало ясно, что с такой разваленной экономикой, лагерями и международными сложностями Советский Союз долго не протянет. И первым начал что-то менять не кто иной, как Берия. Именно он начал освобождать людей из ГУЛАГа, выступил с осторожной идеей роспуска колхозов, сказал, что надо что-то делать с расколом Германии на два государства, высказал идею необходимости помириться с Югославией, прекратил «дело врачей», которое было тогда в разгаре, и прекратил так называемое «мингрельское дело» в Грузии. Он же прекратил аресты и преследование военных.

И самое в этом интересное для исследователей то, что никакой мотивации у него как будто и не было. Нашлись люди, которые увидели в действиях Берии что-то похожее на десталинизацию, усмотрели в них реформаторство и перестроечность. И вот тут кроется главная ошибка. Берия не был слишком сильно озабочен идеологической стороной дела, из соратников Сталина он был самым практичным и прагматичным.

Кроме того, он возглавлял систему МВД-КГБ и поэтому видел реальную ситуацию и реально назревающие протестные настроения лучше всех. Он понимал, что надо что-то менять, и частично даже видел, что именно. Поэтому он хотел сам осуществить перемены, чтобы овладеть ситуацией.

Параллельно с этими мерами Берия собирал досье на каждого из членов Президиума, в том числе на Ворошилова, Молотова и Маленкова. Собрал данные об их непосредственном участии в репрессиях, пытках и так далее. Причем все подписи этих людей на собранных им бумагах стояли. Поэтому не случайно первым, с кем расправился Хрущев, стал именно Берия.

Еще один момент, который очень важно отметить в связи с подготовкой к XX съезду, заключается в том, что никому заранее не было известно о том, что будет рассматриваться вопрос о культе личности. В повестке дня этого вопроса не было до самого открытия съезда. В Президиуме ЦК КПСС его заранее, конечно, обсуждали, и даже несколько раз, но к единому мнению так и не пришли. В конце концов была создана комиссия по подготовке материала, которую возглавил секретарь ЦК КПСС Поспелов. Материал составил около семидесяти страниц машинописного текста. Его обсуждали в Президиуме, вносили предложения, но так и не решили, в какой форме делать доклад, кто его будет делать, когда его делать и делать ли вообще.

«Товарищ Хрущев, а хватит ли у нас мужества сказать правду?»

Аристов на обсуждении вопроса о культе личности в Президиуме ЦК КПСС

Под «правдой» обсуждающие имели в виду прежде всего репрессии. Причем не все репрессии, не те, которые прошли за период с 1917 до 1953 года, а конкретно репрессии против членов партии. И в особенности – против руководителей. Но при этом Каменев, Зиновьев, Бухарин, Троцкий и другие так и не были реабилитированы, поскольку их деятельность по-прежнему считалась антипартийной. О простых людях – казаках, рабочих, верующих – речь и вовсе не шла.

Поэтому, как говорилось выше, о десталинизации говорить нельзя, скорее партийное руководство решило отделаться почти формальным жертвоприношением. Причем в жертву принесли не Сталина с его деяниями, а только имя Сталина. А к преступлениям отнесли только его репрессии против своих, то есть против самих же членов партии.

«На XXI съезде уже будет поздно, если мы вообще сумеем дожить до того времени, и с нас не потребуют ответа раньше… Несостоятельность Сталина раскрывается как вождя. Что за вождь, если всех уничтожает? Надо проявить мужество, сказать правду».

Хрущев на обсуждении вопроса о культе личности в Президиуме ЦК КПСС

Хрущев торопил события не просто так – ситуация в стране становилась все более неспокойной. Дело в том, что к этому времени по инициативе Берии из лагерей ГУЛАГа уже вышло много людей. Они разъезжались в родные города и деревни, встречались с людьми и просто элементарно рассказывали, где они были и что видели. О репрессиях узнали миллионы жителей Советского Союза, которые прежде даже не догадывались о существовании такого количества лагерей и не представляли, сколько человек там сидит. Общественное сознание изменилось и уже не могло существовать в прежних условиях. Лидеры партии это понимали и видели, что надо людям что-то объяснить.

Причем, когда принималось решение, что рассказывать, а что нет и в каком виде приносить в жертву имя Сталина, на первом месте у Хрущева и всех остальных была не борьба за власть, а совершенно обыкновенный шкурный интерес. Они все приложили руку к репрессиям, поэтому, когда поняли, что скрыть их уже не получится, стали пытаться уйти от ответственности.

Но обстановка в Президиуме ЦК КПСС в ходе подготовки к XX съезду постоянно менялась. Было время, когда Хрущев с его намерением все-таки огласить данные о репрессиях оставался в меньшинстве. И если бы этот вопрос решался только на Президиуме, в его обычном составе, Хрущев мог проиграть. Поэтому он добился того, чтобы в принятии решения участвовали и кандидаты в члены Президиума. А кроме того, для окончательного обсуждения были приглашены некоторые члены ЦК. В таком составе соотношение сил кардинально изменилось, Молотов, Каганович и Ворошилов остались уже в меньшинстве, и Хрущев все же получил нужную ему поддержку.

Тем не менее доклад оставался секретным, и обсуждения на съезде по нему не проводились, потому что даже в окончательном компромиссном виде он производил ошеломляющее впечатление, и делегаты XX съезда не были к нему морально готовы. Ведь Сталин для большинства людей был отцом родным вплоть до самого съезда, а для многих – даже и после него. И конечно, Хрущев и его сторонники опасались сообщать даже самую урезанную правду сразу и всей стране. Ведь это действительно могло взбудоражить весь Советский Союз и привести к общественному взрыву[14].

ХХ съезд КПСС

Шок и потрясение – именно такие чувства вызвал сначала у делегатов, а потом и у всей страны доклад Хрущева, который он сделал в последний день XX съезда КПСС 25 февраля 1956 года. В нем был разоблачен культ личности Сталина, и это событие потрясло весь мир. За несколько месяцев содержание доклада словно цунами пронеслось по социалистическому лагерю, а затем стало известно и на Западе.

«Из ста тридцати девяти членов и кандидатов в члены ЦК партии, избранных на XVII съезде, 70 % были арестованы и расстреляны. Число арестов и обвинений в контрреволюционных преступлениях выросло в 1937-м по сравнению с предыдущим годом более чем в десять раз.

К этому времени после полного политического разгрома троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев Сталин полагал, что может теперь сам вершить все дела, а остальные нужны ему как статисты, всех других он держал в таком положении, что они должны были только слушать и восхвалять его».

Из доклада Хрущева

Доклад занимал несколько десятков страниц. В основном речь в нем шла о сталинских репрессиях против партийных и советских кадров во второй половине 30-х, фальсификации уголовных дел, пытках и истязаниях заключенных во время следствия. С трибуны летели слова, которые раньше опасались произносить даже шепотом.

«Сталин был человек очень мнительный с болезненной подозрительностью, в чем мы убедились, работая вместе с ним. Везде и всюду видел врагов, шпионов. Имея неограниченную власть, допускал жестокий произвол, подавлял человека морально и физически. Создалась такая обстановка, при которой никто не мог проявить свою волю. Когда Сталин говорил, что такого-то надо арестовать, то следовало принимать на веру, что это враг народа».

Из доклада Хрущева

В докладе Хрущев также обвинил Сталина в грубых ошибках, допущенных накануне Великой Отечественной войны, и крупных поражениях армии в первые месяцы. Он рассуждал о сомнительных обстоятельствах убийства Кирова и намекал на то, что Сталин мог быть причастен к преступлению. После убийства Кирова руководящим работникам Ленинградского НКВД сначала вынесли очень мягкие приговоры, а в 1937 году их расстреляли. «Можно предполагать, что так Сталин хотел скрыть следы настоящих организаторов убийства Кирова», – говорил Хрущев. Он видел главную причину массовых репрессий в совершенно неумеренном и беспрецедентном насаждении Сталиным своего культа личности.

Услышанным делегаты съезда были абсолютно потрясены, в зале стояла глубокая тишина. Не было слышно ни скрипа кресел, ни кашля, ни шепота, никто друг на друга не смотрел. Лишь несколько раз участники съезда прерывали Хрущева возгласами изумления или возмущения.

Доклад о культе личности и его последствиях был закрытым. Впрочем, вскоре с его содержанием ознакомили делегации компартий ряда соцстран и предупредили, что содержание документа не должно разглашаться. Но доклад между тем по указанию Хрущева начали зачитывать на открытых партийных и комсомольских собраниях на предприятиях, в учреждениях и вузах по всему Советскому Союзу.

Были и те, кто называл доклад Хрущева полуправдой, поскольку он рассказал о многих действительно чудовищных деяниях Сталина, но умолчал о своих просчетах и преступлениях. Впрочем, как бы то ни было, XX съезд положил конец сталинской эпохе и сделал обсуждение некоторых общественных вопросов более свободным. Идеологическая цензура в литературе и искусстве ослабла, многие прежде запретные имена были возвращены.

Осуждение произвола Сталина, признание тоталитарного характера его власти многие восприняли как призыв к демократизации общества, восстановлению свободы личности, возможности высказывать свое мнение. А Хрущев после исторического доклада сразу вошел в историю и останется в ней навсегда прежде всего благодаря тому, что осудил культ личности Сталина.

Со времени этих событий прошло больше полувека. Как же сейчас относятся люди и к Сталину, и к развенчанию его культа личности?

«Люди хотят порядка действительно. Они не хотят вот этого разгула, дикого капитализма, который у нас сейчас возник. Много чего не хотят. Был человек, который, кажется, мог решать эти вопросы. Авторитарный правитель может быть человеком весьма достойным. Является ли Сталин таким? У одних отношение – да, является, у других – конечно, нет. Очень скверные вещи – репрессии. Но хорошо ли мы знаем те условия, в которых этот человек принимал решения? Вот в чем вопрос».

«Ну, возможно, это просто вера во что-то лучшее. Потому что – бардак, не следят за безопасностью, за тем же образованием, за инвалидами, за стариками – ну не следят, это явно. Конечно, сегодня беспредел происходит. Сталин – это тоже в какой-то степени беспредел. Такое, конечно, нельзя творить – при нем элементарно людям не давали свободы».

«Время покажет. Я думаю, что Сталина до конца еще никто не оценил, и по-хорошему еще должно пройти лет сто-двести, тогда, может быть, придет понимание того, что он делал. Он сумел создать достаточно сильную страну и в военном плане, и в политическом. Хотим мы этого или нет, но войну-то мы выиграли. Мне кажется, что если была бы более свободная политика, более либеральная, такого героизма, может быть, и не было».

«Если будет сталинский режим, то мы опять вернемся, наверное, к лагерям, к посадкам, и тогда без разницы: прав ты или виноват, ты все равно пойдешь в лагеря. Конечно, я против этого».

«Нужен сейчас Сталин или нет? Не знаю. В каких-то вопросах, наверное, все-таки не помешала бы сильная рука. Ну, об этом все время пишут, у нас там воровство, взятничество, какой-то беспредел ненормальный. Может быть, в этих вопросах надо как-то разобраться. Но, наверное, всего хорошо в меру».

«Может быть, просто народ не знает, куда податься? Он думает, что сейчас плохо, но это вся планета двигается и все меняется, и нельзя возвращаться к тому, что уже было когда-то, что уже устарело. Полностью никогда не вернется все так же, как и было. Поколения будут меняться, и постепенно это все забудется».

«Это великое достижение Хрущева, что он именно так сделал. Ему за это много простится. Потому что дальше было невозможно в этой лжи, обмане, в этом страхе кошмарном жить. Сейчас очень многие вещи кто вспоминает, они, может быть, вспоминают свою юность. И оттого им кажется, что все было хорошо. А на самом деле, даже смешно сравнивать, наше время и то».

«Единовластие у нас усиливается. Одна партия в государстве фактически функционирует. Порядка стало меньше, поэтому Сталина воспринимают не как такую страшную личность. Репрессии, ну, скажем так, забыты, уже сейчас другие проблемы, другие стремления».

«Я думаю, это все сверху делается. То, что сделал Сталин, власти не акцентируют во всех его преступлениях. Вот это плохо. Просто не говорят.

А зачем? Можно молчать, и все».

Комментарии участников опроса, проведенного радиостанцией «Эхо Москвы»

Многие люди, участвовавшие в опросе, сетуют на то, что в наше время в стране мало порядка, но решать проблемы с помощью жесткой руки, как это делалось в сталинские годы, хотели бы лишь единицы.

Казалось бы, о XX съезде известно все, и сказать о нем что-то новое невозможно. Но он окружен таким количеством слухов, мифов и просто неточностей, что их очень сложно отделить друг от друга и разобраться, что же и как происходило на самом деле.

«Почти все, кто рассказывает о докладе Хрущева, ошибаются, говоря о докладе на XX съезде.

На самом деле, строго говоря, доклад Хрущева был сделан не на съезде, а после его завершения, то есть после принятия решения. Именно поэтому в решении съезда не было ни одного критического слова в адрес Сталина. И неправильно говорить, что XX съезд осудил сталинский режим. К тому же доклад был секретным, не предназначенным для публикования, он распространился благодаря представителям Польши, присутствовавшим на съезде».

Из письма Степана Анастасовича Микояна

Действительно, на самом XX съезде партии никакого доклада Хрущева не было. Съезд прошел по обычному сценарию. В повестке дня стояли: отчетный доклад ЦК КПСС, докладчик – Никита Сергеевич Хрущев; отчетный доклад Центральной ревизионной комиссии КПСС, докладчик – Москатов; Директивы по 6-му пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1956–1960 годы, докладчик – Булганин; выборы центральных органов партии, докладчик – Хрущев. Говорилось о мирном сосуществовании, о многообразии путей, ведущих к социализму. То есть шел ординарный, ничем не выдающийся, если можно так сказать, съезд с обычной повесткой дня. «Бомба» разорвалась 25 февраля, на закрытом заседании уже не съезда партии, а пленума ЦК КПСС.

А на самом съезде вопрос о культе личности не поднимался, и даже в урезанной формулировке не был включен в повестку дня. И это была не случайность и не оплошность. Это было сделано специально, чтобы лишить делегатов съезда возможности каким-то образом осознанно реагировать на этот вопрос, чтобы не допустить никакого обсуждения.

Некоторая критика Сталина на съезде прозвучала только в речи Микояна, который разбирал учебник по краткому курсу истории ВКП(б) и наличествующие там фальсификации. Кроме того, он критично оценил всю советскую литературу по истории Октябрьской революции и Гражданской войны. Причем зал воспринял его выступление весьма негативно. Но зал тогда еще не подозревал, что ждет многих участников съезда на предстоящем закрытом пленуме ЦК КПСС.

После прочтения доклад с грифом «совершенно секретно» был разослан по братским партиям. На съезде присутствовали, как обычно это было на всех съездах КПСС, делегации братских коммунистических рабочих партий. На закрытый пленум их не позвали, но доклад члены всех пятидесяти пяти партий потом получили. И одна из рядовых сотрудниц ЦК Польской объединенной рабочей партии, которой попал в руки этот доклад, сняла с него копию и передала его своему другу, Виктору Граевскому. А тот с помощью израильского посольства переправил копию в израильскую контрразведку, и оттуда уже доклад разошелся по Западу.

К рядовым же гражданам СССР текст доклада вообще не попал. По всей стране прошла серия партийных и комсомольских собраний, на которых его зачитывали и обсуждали. Но при этом впервые опубликован в открытой печати в нашей стране доклад был в 1989 году, то есть только в годы перестройки. А в США он был издан и на английском, и на русском языках уже летом 1956 года.

«Да, мы действительно растянули реабилитацию на многие годы вместо того чтобы, раз признавшись в своей ошибке, реабилитировать всех сразу. Почему же мы этого не сделали? Я говорю „мы“, имея в виду и лично себя. Так почему мы разыгрывали акты реабилитации вместо того, чтобы оправдать всех сразу? Почему устраивали видимость судебного разбирательства при оправдании? Потому что если бы мы поступили иначе, если бы мы поступили по совести, наш народ окончательно уверился бы, что мы – мерзавцы. Мерзавцы, то есть те, кем мы и были на самом деле».

Анастас Микоян.

Можно ли говорить, что с февраля 1956 года начался процесс десталинизации? Прежде всего надо понимать, что сама эта проблема – Хрущев, Сталин, XX съезд – как бы многослойна. И если читать сам доклад, то это значит – рассматривать только внешнюю сторону дела. Вроде бы Хрущев говорил о культе Сталина. И да – и нет. Доклад был назван «О культе личности», но слова «Сталин» в названии не было. Однако и абсолютным секретом все, что рассказал или прочитал Хрущев, для многих к тому времени уже не было, потому что с 1953 по 1956 год в партийные организации для партийного актива направлялись документы по разоблачению Берии. По существу речь в них шла о тех же процессах, о тех же фальсификациях дел, о тех же расстрельных списках. Но преподносилось это как дело рук Берии.

Если анализировать сам доклад и расставленные в нем акценты, то бросается в глаза, что все положительное о Сталине и о сталинизме говорится во вступлении и заключении. А в самом тексте доклада внимание сосредотачивается на репрессиях. Причем несколько раз подчеркивается именно незаконность репрессий. И тем самым закладывается мысль, хотя она и не озвучивается, что, значит, были и законные репрессии. К тому же в докладе нет ничего о блоках, о центрах, о троцкистах, зиновьевцах, бухаринцах, не рассматриваются «шахтинское дело», Промпартия и так далее. И это вовсе не случайно. Текст доклада готовили долго, потом его правил лично Хрущев, поэтому готовый доклад производил именно то впечатление, которое и должен был производить.

Доклад построен таким образом, что в его центре оказалась лишь вторая половина 30-х годов. Все, что было до этого, все что было после этого, Хрущев упоминал очень избирательно и главным образом в таком контексте: это были годы больших достижений под руководством товарища Сталина. Не было почти ничего сказано ни про крестьянство, ни про интеллигенцию, ни про депортированные народы. Но по настоянию Микояна Хрущев все же добавил в доклад, что, несмотря на предупреждения дипломатов, разведчиков и зарубежных доброжелателей о том, что Гитлер вот-вот нападет на Советский Союз, Сталин этому не верил. И в итоге нападение Гитлера на Советский Союз оказалось внезапным.

Хрущев вроде бы гневно разоблачал ошибки и перегибы и выглядел при этом очень искренним. Но были ли последующие реформы действенными, было ли настоящее преодоление культа личности? Хрущевское время почти официально называется «оттепелью». И действительно, лед вроде бы треснул. Но ледоход так и не наступил, а потом еще в хрущевские и тем более в брежневские времена – лед очень быстро снова замерз. На Июльском пленуме ЦК КПСС 1956 года, с одной стороны, было принято уже открытое постановление о преодолении последствий культа личности, а с другой – в речи Хрущева на этом пленуме снова зазвучали слова о роли Сталина и его большом вкладе в победу над фашизмом и построение социализма.

К тому времени доклад «О культе личности» вызвал уже такую мощную реакцию во всем мире, что пошли разговоры о перерождении советского общества. И среди руководства партии возобладала такая точка зрения, что вслед за разоблачением культа личности и преступлений Сталина советский народ и мировая общественность начнут задаваться вопросом о роли в репрессиях соратников вождя, то есть тех, кто в тот момент стоял во главе страны.

Здесь нужно еще немного сказать о рядовых палачах, которые работали на карательную систему. Изменилось ли что-то для них? Скорее всего нет. В советских репрессиях не было четкого деления на жертв и палачей. Любой человек, который выступал в роли палача, через какое-то время мог сам стать жертвой режима. И это касалось как номенклатуры, так и рядовых исполнителей.

Реабилитация репрессированных людей после XX съезда не стала массовой, а наоборот, пошла на спад. И причина тут проста: массовое освобождение из лагерей началось сразу после смерти Сталина, и инициатором этого был Берия, обошедшийся без какого-либо осуждения культа личности и подведения идеологической базы. Он был человеком с практическим складом ума и пытался взять под контроль процесс, который считал неизбежным. Реабилитация же, которая пошла после 1956 года, проходила очень медленно. По каждому случаю создавалась комиссия, которая исследовала документы, потом шел судебный процесс, и в итоге дело затягивалось на месяцы.

Проблема заключалась в том, что Хрущев и другие лидеры партии, вроде бы разоблачавшие культ личности, сами были сталинистами, даже не замечая этого. Хрущев, например, говорил в докладе о том, что Сталин вынуждал членов Президиума Политбюро подписывать расстрельные списки. Но сам он поступал точно так же, если ему это было нужно. Когда уже ближе к 1960 году встал вопрос о размещении атомного оружия и ракет на Кубе, против чего категорически возражал Микоян, Хрущев его пригласил к себе, посадил рядом и заставил подписать все, что было нужно.

Нравственно лидеры партии были уже сильно извращенными людьми. Хрущев с Берией вместе работал, почти дружил, часами о чем-то с ним говорил. А потом с легкостью уничтожил его, а заодно и компрометирующие документы, которые Берия на него собрал. На XX съезде Хрущев выступал за Ворошилова, за Микояна, за Молотова. И они же буквально вскоре были объявлены антипартийной группой. Ложь, интриги и постоянное двуличие являлись частью жизни бывших сталинских выдвиженцев, и об этом надо помнить, оценивая поступки Хрущева: и Кубу, и Карибский кризис – единственный случай в мировой практике, когда мир находился буквально на грани атомной войны, и Новочеркасск. Да и не только политику, также следует оценивать экономику, социальную сферу и даже эстетику.

Однако не так важно, что доклад Хрущева о разоблачении культа личности был всего лишь полуправдой, и фактически ничего не было сказано по сути, и ничего не изменилось в структуре управления страной, и номенклатура осталась на тех же местах. Атмосфера в стране стала другой. «Оттепель» все же наступила, и появились ощущения свободы и свежего воздуха: и «Один день Ивана Денисовича», и театр, и кино, и «Новый мир». И это произошло скорее не вследствие разоблачения культа личности, а просто потому, что не всегда результат и эффект получаются такими, на которые рассчитывают. Эффект от разоблачения культа личности был совершенно неожиданным. Люди увидели, что, оказывается, не только вождь – не святой, а святости нет в самом советском строе и в самом правящем режиме. От страха избавились не только номенклатура, но и люди творческие, над которыми в сталинские времена тоже постоянно висел дамоклов меч репрессий. Стали свободнее говорить, появилась масса анекдотов, появились бардовские песни, начались разговоры на кухне. Начали публиковаться и Твардовский, и Солженицын, и многие другие писатели. Это все было вопреки желаниям и планам властей.

Это происходило уже само собой. Свобода стала как бы побочным и крайне нежелательным продуктом доклада о разоблачении культа личности. И все-таки можно сколько угодно и как угодно об этом говорить, однако в исторической памяти народа такого рода события остаются не в подробностях, а в схематичном виде: остается только самое главное. А самое главное – неважно на самом XX съезде или после него, но Хрущев разоблачил Сталина. После чего действительно мир стал другим. И пусть режим сохранился прежним, но «оттепель» все же наступила[15].

Хрущев на Украине

Хрущев возглавлял партийную организацию и был и председателем Совета Министров Украины с 1938 по 1948 год, то есть одиннадцать лет. На этот период пришлись четыре года войны, послевоенный голод и начало репрессий.

Так получилось, что он оказался настолько связан с советской историей Украины, что, как уже говорилось в одной из предыдущих глав, многие считают Хрущева украинцем, хотя на самом деле он родился в Курской области. Но свою трудовую деятельность он начинал действительно на Украине, в Донбассе.

Хрущев родился в селе Калиновка Дмитриевского уезда Курской губернии. Известно, что это было в 1894 году, в апреле. В официальной биографии стоит дата 5 апреля по старому стилю и 17 по новому. Но несколько лет назад удалось по метрике установить, что на самом деле день рождения Хрущева 15 апреля (3 апреля по старому стилю). Сергей Хрущев, узнав об этом, специально ездил в Калиновку и проверял – оказалось, так оно и есть.

Из Курской губернии отец Хрущева переехал в Донбасс, там Никита Хрущев и начал свой осознанный жизненный путь. Учился в техникуме, потом оказался связан с политическими делами: он участвовал в протестах в связи с Ленским расстрелом в 1912 году и был зафиксирован полицией как участник этих протестов. Там же в Донбассе, в Юзовке, Хрущев познакомился с Кагановичем, по рекомендации которого позже и занял первые высокие посты в московской партийной организации.

Но во время работы на Украине Хрущев симпатизировал троцкистам. Об этом мало кто знает, поскольку такой момент его биографии, разумеется, в советские времена не афишировался. В Донбассе он подпал под влияние очень колоритного человека – партийного деятеля по фамилии Хоречко. Тот был убежденным троцкистом, что неудивительно, ведь на Украине даже первый серьезный лидер правительства Христиан Раковский был, что называется, «отпетым» троцкистом. Об этом факте своей биографии Хрущев вспомнил потом в самое страшное время, в 1937 году, когда заполнял анкету и вынужден был написать «симпатизировал одно время». А потом троцкизм ему припомнили Молотов и Каганович в 1957 году, когда он боролся с «антипартийной группой».

В 1938 году, после того как Хрущев побыл первым секретарем Московского областного комитета и Московского городского комитета партии, его вновь отправили на Украину, теперь уже первым секретарем ЦК Компартии большевиков Украины – КП(б)У. А одно время он заодно был еще и первым секретарем Киевского обкома и горкома. Потом Хрущев в своих мемуарах вспоминал, как приехал на Украину и пришел в ужас – по республике как будто Мамай прошел, вообще не было ни одного первого секретаря обкома партии, все были уничтожены во время репрессий. Поэтому первое, с чем он столкнулся, это – где взять людей. Потому что все более или менее опытные люди были уничтожены.

Тем более Хрущев получил от Сталина конкретное задание – решить кадровые вопросы. Собственно, для этого тот его на Украину и отправил. Самым надежным и опытным специалистом по украинским делам, конечно, был Каганович, который уже был там первым секретарем в 1925–1928 годах. Но и Хрущев в 1929 году был помощником секретаря Киевского окружного комитета партии. Потом уже Сталин его по достоинству оценил в Москве.

Кроме кадрового вопроса, Хрущеву было дано задание наладить сельское хозяйство. С тех пор он и стал активно интересоваться сельскохозяйственными вопросами.

В каком-то смысле Хрущеву повезло, что его как раз в те годы отправили из Москвы в провинцию – так он, вероятно, избежал репрессий. К тому же для него это было повышение, хотя бы чисто формально: в Москве он был кандидатом в члены Политбюро, а на Украине стал его полноправным членом. Это был статус, а кроме того, была какая-то самостоятельность.

Формально во время войны он сохранял должность первого секретаря Компартии Украины и одновременно был членом Военсоветов различных фронтов, даже получил генеральское звание. Но на самом деле во время войны Хрущев занимался именно политическими вопросами.

Еще он курировал вопросы об украинском правописании. Комиссия, которая в очередной раз приблизила украинский язык к русскому – этот возврат происходил постепенно, после сильного отхода в результате принятия «скрипниковского»[16] правописания в 1928 году, – заседала как раз во время войны, когда уже началось освобождение Украины.

Сам Хрущев по-украински не говорил. Он только вставлял в речь отдельные слова и любил украинские песни. Очень любил слушать, например, Довженко – они общались некоторое время, пока Довженко не начали критиковать. Хрущев очень любил украинскую культуру. Но для него языковой проблемы как таковой не существовало, потому что все украинцы легко могли общаться на русском языке, и все руководители именно на русском и общались. Хотя выступления Хрущева с какого-то времени записывались – сохранилось делопроизводство, и видно, что документы велись на двух языках.

У украинских политиков есть такая шутка: на чем всегда горели руководители Украины? На хлебе и на национальном вопросе. Хрущев знал, что такое Украина, а с национальным вопросом, по мнению Сталина, у Хрущева все было в порядке, ведь он был русский и точно – интернационалист: в украинском национализме его нельзя было заподозрить. Хотя в 1946 году, когда Хрущев обратился в Москву за помощью в связи с голодом, Сталин как раз ему и сказал: мол, тебя окрутили украинские националисты, и ты сам стал националистом. Сохранились воспоминания первого секретаря одесского обкома партии Алексея Кириченко, который поездил по селам во время голода 1946–1947 и рассказал Хрущеву ужасные вещи. Хрущев увидел цифры – за эти два года на Украине по официальной статистике умер один миллион людей. Он действительно хотел помочь и обратился к Сталину, но в итоге едва не поплатился карьерой, а возможно, и жизнью.

Когда Украинская Повстанческая армия, то есть националисты, начала кооперироваться с советскими партизанами и было проведено несколько совместных акций против немцев, Хрущеву пришлось вплотную рассмотреть и этот вопрос. Но посоветовавшись с Москвой, он издал документ, предписывающий никаких контактов, даже в совместных выступлениях против немцев, с УПА не иметь.

Украинские националисты, особенно на Западной Украине, были достаточно активны и после войны: стрельба шла еще несколько лет. В 1947 году Украинской Повстанческой армии как таковой уже не было. Тогдашний командующий Роман Шухевич сказал, чтобы она трансформировалась, и они все ушли в подполье, пошли в советские органы – в колхозы, совхозы, в легальные структуры. Но само столкновение продолжалось, и с 1944 по 1954 год члены националистического подполья совершили много терактов и разного рода диверсий, в которых погибло более тридцати тысяч советских активистов. В ответ советская власть в Западной Украине репрессировала около пятисот тысяч человек. Хрущеву приходилось удерживать режим самыми жесткими методами, ведь тогда советская власть фактически существовала только днем, а ночью людям было страшно выходить на улицу.

Период жизни Хрущева после войны имел свои особенности и определенные циклы. После голода он, как говорилось выше, временно потерял доверие Сталина. Но Хрущев был уникальный в этом смысле человек, ему как-то все сходило с рук. Уже довольно скоро его вернули в Москву и доверили ему московскую партийную организацию.

Что интересно – после войны Хрущев попросил Ивана Александровича Серова, который возглавлял КГБ СССР, вывезти компрометирующие документы с Украины. Но поскольку архивы обычно бывают не в одном экземпляре, многое осталось, в том числе документы с визами Хрущева «арестовать». Впрочем тот факт, что в репрессиях он принимал личное участие, является бесспорным: так действовали все партийные лидеры того времени. Но это участие не было ни особо рьяным, ни фанатичным.

В памяти советских людей Хрущев остался противоречивой фигурой. Одни люди считают, что Никита Сергеевич сделал много хорошего, другие – что он был чуть ли не дурачок, заставлявший всех сажать кукурузу. А какое отношение к Хрущеву на Украине? Такое же противоречивое, или за почти двадцать лет независимости было некое переосмысление роли и места Хрущева в истории именно Украины?

«В украинском национальном историческом нарративе Хрущев занимает весьма достойное место. То есть его никто не „отбеливает“, условно выражаясь, никто не рисует его портрет розовыми красками, но в то же время нет какого-то такого субъективизма, что ли, предубежденности к его фигуре. Очень интересная, совершенно наглядная вещь, раз уж мы заговорили о Хрущеве и Украине, его национализме, – это памятник Ватутину в Киеве. Обратите внимание – возле Верховного Совета Украины есть памятник Н.Ф. Ватутину, советскому генералу, которого убили как раз воины Украинской Повстанческой армии. Когда его хоронили, решили поставить памятник, Хрущев предложил написать – там была Комиссия, но он настоял: „генералові Ватутіну від українського народу“. Хрущеву опять, в очередной раз сказали, что он националист. То есть не „от народа“ Украины. Но Хрущев оказался страшно упорным, упертым, и эта надпись до сих пор существует. Конечно, если говорить об Украине, то вот эта доминанта в его отношении, понимании, как мне кажется, специфики Украины, какой-то еще особой роли – неоднозначной роли и в его судьбе, и в судьбе СССР – хочу подчеркнуть, это важно – это было».

Юрий Шаповал в эфире «Эха Москвы»

На Украине Хрущева оценивают достаточно позитивно. Его мать похоронена в Киеве, на Лукьяновском кладбище, и сохранился особняк, где он жил. В телепроекте «Имя Украины» он был в числе номинантов конкурса. Но тем не менее там нет ни памятника ему, ни названных его именем улиц[17].

Мифы о ХХ съезде КПСС

XX съезд – несомненно самая значимая страница в политической биографии Хрущева. После него началась хрущевская «оттепель», изменилось общественное мнение, произошел переворот в сознании миллионов людей, а сам Хрущев получил репутацию либерала.

Но когда мы говорим о мифах XX съезда, вопрос заключается прежде всего в мотивах, по которым Хрущев пошел на развенчание культа личности, на этот закрытый доклад на XX съезде. И вопросов тут возникает очень много. Что в первую очередь подтолкнуло Никиту Сергеевича Хрущева к такому знаменательному шагу? Почему сталинский режим начал либерализироваться? Как это произошло? Политология не знает ситуаций, когда тоталитаризм сам собой смягчается. Тогда как же получилось, что на смену жесткому Сталину пришел более мягкий Хрущев? Почему он не мог продолжать прежнюю линию? Он же был учеником Сталина и его последователем. Причем никак нельзя сказать, что Хрущев всегда осуждал и ненавидел сталинскую политику и мечтал ее разоблачить.

«Никита Сергеевич был добрым человеком. Большевиком. Но движения его души толкали его начать жилищное строительство, повысить пенсии, дать паспорта».

Из комментариев слушателей «Эха Москвы»

Что же на самом деле случилось? Ведь после XX съезда действительно произошел радикальный поворот… Если подходить логически, здесь возможны четыре причины.

Возможен вариант, что Хрущева и правда замучила совесть. Есть же версия, что он в 1954 году передал Крым Украине, поскольку знал, что такое «голодомор» (он вскоре после «голодомора» там работал) и хотел это как-то загладить. Так и в вопросе репрессий можно предположить, что его замучила совесть, поэтому он решил покончить с тоталитаризмом и начать другую жизнь. Но если это так, то почему он тогда не распустил КГБ? Почему он не распустил колхозы? Почему он не начал «столыпинскую реформу»? Ничего этого не было. А ведь если человек разочаровывается в системе, в режиме, тогда он должен очень многое менять. Хрущев провел лишь очень выборочные реформы.

Второй вариант. Конечно, в реальной повседневной политике действовало множество факторов, в том числе партийный аппарат. Шла борьба за власть, была армия, работали спецслужбы и так далее. Номенклатуре, предположим, надоело друг друга расстреливать, и ее представители могли решить либерализировать режим. Но тогда возникает вопрос: если они решили либерализировать режим сами в своем узком кругу, зачем были такие радикальные перемены? Зачем менять ситуацию в стране? Причем Хрущев не просто стал выпускать людей из лагерей. Это сопровождалось целым рядом политических, социальных и экономических действий.

Третий вариант. Возможно, на страну было оказано мощное внешнее давление. Запад решил взять ситуацию под контроль, демократия, мол, превыше всего, и так далее. Но ничего подобного не было. После Второй мировой войны авторитет Сталина и социализма был очень высок. Во Франции к власти чуть не пришли коммунисты, в Италии они честно победили на выборах, т. е. внешнего давления не было.

Тогда остается четвертый вариант: какое-то давление внутри самой страны. И вот этот вариант надо рассмотреть очень внимательно. Нужно искать факторы и процессы, которые изменили ситуацию в стране. И такие процессы были, хотя их всячески замалчивали. Мощные восстания заключенных произошли сразу в нескольких лагерях, что и могло стать важной причиной, повлиявшей на изменение всего политического курса не только внутри страны, но и во внешней политике.

Восстания в лагерях были и раньше, даже в годы войны. Но после них обычно всего лишь несколько десятков человек вырывалось на волю, причем перспективы их выживания были мизерными: они никуда не добирались и, следовательно, ничего не смогли рассказать. Но после смерти Сталина произошло два огромных массовых восстания – в Воркуте и Норильске, показавшие, что система лагерей находится на грани краха.

Первым было норильское восстание. Оно началось 25 марта 1953 года, продолжалось два с лишним месяца и получило впоследствии название «восстание духа». На самом деле это даже не было восстанием в традиционном смысле слова. Не надо думать, что люди там с оружием выбежали на баррикады. Они были обездоленные, голые, голодные, измученные, истерзанные, и никакого оружия у них не было. Но они прекратили работу, объявили забастовку и голодовку и потребовали, чтобы к ним прислали комиссию из Москвы, потому что местному начальству они не доверяли. Местные власти испугались – если двадцать тысяч человек умерли бы с голода, за это пришлось бы отвечать даже тогда. Поэтому в конце концов комиссия из Москвы все же приехала. На переговорах с ней заключенные потребовали прекратить издевательства, но главное – они требовали организовать пересмотр дел всех политзаключенных. И Кузнецов, начальник московской делегации, обещал им от имени советского правительства, что все дела будут пересмотрены.

Но еще более сильным, важным и значимым было восстание в Воркуте. Там сидели люди, многие из которых имели военную подготовку. Это были в основном бандеровцы и власовцы. Но к ним присоединились и остальные заключенные, в том числе и политические.

В Воркуте в начале августа 1953 года началось настоящее вооруженное восстание. О нем есть разные источники, но если говорить в общих чертах, то события развивались так: бригада заранее готовила самодельное оружие, выходила на строительство, по свистку нападала на охрану, всех убивала и забирала оружие. Дальше шла следующая бригада – происходило то же самое. Таким образом, за короткое время весь лагерь перешел на сторону восставших. Начальник лагеря сумел уговорить заключенных не убивать его: он обещал им помочь в дальнейших действиях, а кроме того, то ли он сам сидел когда-то в лагерях, то ли брат у него там сидел. Поэтому он превратился у восставших в своеобразного начальника штаба.

Было решено двигаться на Воркуту: там была мощная радиостанция, через которую восставшие собирались обратиться к Организации Объединенных Наций, ко всем советским людям и к советскому правительству. Их передвижение было очень успешным. По дороге они освободили несколько других лагерей.

Можно себе представить, что делалось в Москве, когда власти поняли, что ситуация выходит из-под контроля. Сто тысяч человек шло на Воркуту – это была уникальная ситуация, с которой никто не знал как справиться.

Сначала против восставших бросили отряды НКВД, но те ничего не смогли сделать. Потом направили танки, но те увязли в тундре. В Воркуте началась паника, все партруководство бежало из города. И только в двадцати километрах от города военной авиации все же удалось разбомбить повстанцев. Против авиации они, конечно, были бессильны. Кто выжил – бежали в тайгу. Позже там находили обглоданные волками останки и возили по лагерю, показывая, что будет с теми, кто попытается бунтовать.

Но власти получили серьезный урок. Они поняли, что еще одно-два таких восстания, и заключенные дойдут и до Москвы. И вот тогда Хрущев окончательно решил, что вся сталинская система, которая строилась на чудовищных репрессиях, треснула и больше не работает. Тогда и начались постепенные изменения. Прекратились репрессии, начали выпускать заключенных, остановили целый ряд тяжелых строек в Сибири, где люди умирали через три месяца от напряжения и чудовищных условий. И к XX съезду большая часть заключенных уже вышла.

Почему в 1954 году началось освоение целины? Ведь с точки зрения экономики освоение целинных и залежных земель – абсолютно неэффективный проект. В СССР были и субтропики, и Черноземье. Зачем же нужно было посылать молодежь на неосвоенные, малопригодные для земледелия территории, в Казахстан? Возможно для того, чтобы направить энергию, которую они могли потратить на протесты, на трудное созидательное дело. Самых активных нужно было изолировать подальше: туда, в Среднюю Азию, в Центральную Азию, в Северный Казахстан. Можно сказать, это были косвенные репрессии – не наказание за бунты, а предотвращение таковых.

Конечно, Хрущев рассчитывал, что освоение целины позволит Советскому Союзу еще и обеспечить зерном внутренние потребности страны и даже выйти на экспорт. Не получилось. Но активную часть общества действительно удалось надолго занять делом.

Именно тогда в 1956–1957 годах было принято и решение о массовом жилищном строительстве. Это тоже было связано с политическими изменениями – миллионы людей вышли из лагерей, и жилищный вопрос встал острее, чем когда бы то ни было.

Был и целый ряд международных, внешнеполитических акций, которые невозможно оценить, не сознавая, что поменялась вся стратегия советского руководства. Власти в Кремле решили ориентироваться не на насилие, не на террор, не на ГУЛАГ. Они не сменили идеологию, но стали вести себя по-другому. И это безусловно можно поставить в заслугу Хрущеву.

Режим стал мягче. Он не поменялся по сути своей, да и Хрущев до конца дней оставался убежденным коммунистом. Другое дело, что он в какой-то момент понял, что нужен коммунизм или социализм «с человеческим лицом». И восстания, показавшие кризис созданной Сталиным системы, сыграли в этом немалую роль[18].

Хрущев и интеллигенция

«Только что прочитала о Хрущеве и интеллигенции в посмертно изданном романе Аксенова „Таинственная страсть“. Не очень он жаловал Хрущева. А вот Вознесенский простил, Лен Карпинский и Эрнст Неизвестный – тоже. Ахматова называла себя сторонницей Хрущева, Стругацкие осуждали его за „наезды“ на интеллигенцию. Расскажите об этом. Спасибо».

Из вопросов слушателей «Эха Москвы»

Действительно, среди пострадавших при Хрущеве писателей, художников и других творческих людей есть немало тех, кто открыто простил ему нанесенные обиды. Не получилось ли так, что развенчание культа личности Сталина в исторической памяти перевесило все неприятные вещи, существовавшие в отношениях Хрущева и интеллигенции?

Прежде всего все-таки нельзя забывать, что интеллигенция в эти годы получила тот глоток свободы, который она совершенно замечательно использовала. Именно в годы «оттепели» возникло очень сильное творческое поколение, которое с легкой руки Станислава Рассадина стало называться «шестидесятниками». Именно в это время были выпущены многие фильмы, поставлены спектакли, написаны и напечатаны книги, которые до сих пор являются гордостью российской культуры. Появились журналы «Юность» и «Вопросы литературы», был открыт театр «Современник», переживал свой расцвет журнал «Новый мир», редакторами которого были в хрущевские годы Симонов и Твардовский.

О взаимоотношениях Хрущева с интеллигенцией осталось три свидетельства писателей-современников.

Первое – свидетельство Солженицына. В его повести «Бодался теленок с дубом» есть дополнение 1978 года, где он пересказал буквально то, что записал во время встреч с Хрущевым 17 декабря 1962 года и 7–8 марта 1963 года. Он как настоящий зэк пришел на встречу не только с пропуском, но еще с маленьким блокнотиком и хорошо отточенными карандашами. И Солженицын точно описал не столько свои впечатления, сколько как и что происходило.

Эта вставочка у Солженицына настолько выточена, что ее саму по себе можно поставить на сцене. В ней нет прямого заявления – автор за Хрущева или против Хрущева – это было бы слишком просто и слишком примитивно для работы сознания такого писателя. Зато есть точно подмеченные детали поведения присутствующих. Среди писателей тоже очень много было сталинистов, которые на самом деле настраивали Хрущева против интеллигенции. Они не могли ему простить ни XX съезда, ни разоблачения Сталина.

Когда «Один день Ивана Денисовича» выдвинули на Ленинскую премию, все русские писатели проголосовали против. За Солженицына отдали голоса только писатели республик плюс один человек. Именно потому, что многие, во-первых, не могли вынести такого успеха, а во-вторых, писатели, которые входили в комиссии по выдвижению на премии, были из сталинского времени. И для них повесть «Один день Ивана Денисовича» зачеркивала их самих, их творчество и всю их систему ценностей.

И люди, которые были около Хрущева, аппарат, который в конце концов его и снял с поста главы государства, тоже настраивали его негативно. А Никита Сергеевич Хрущев был человеком, которого можно было легко завести. Тем более что в 1956 году начались польские события, венгерские события, и очень многие в аппарате упрекали Хрущева за то, что они произошли вследствие резкой десталинизации и либерализации.

В то время шла чистка в рядах Коммунистической партии, но творческих союзов она мало коснулась. Почти никто не потерял своих постов. В те времена люди на высоких постах сидели по десятку лет и особо никуда не сдвигались. Только если происходил страшный скандал, в котором были замешаны какие-то частные дела – как, например, в случае с так называемым драматургом Суровым, на которого, как выяснилось, работали «негры». Вот тогда был страшный скандал, в результате которого Сурова лишили членского билета. Но таких откровенных дел было не так много, да и не могло быть. Механизмов выбора в Союзе писателей не существовало, все подчинялись командам из ЦК.

Второе свидетельство – это свидетельство Тендрякова. У него есть повесть, которая называется «На блаженном острове коммунизма». Она была напечатана в «Знамени» только в 1988 году, но написана была еще в 1974 году. И в этой повести он тоже очень конкретно рассказывает про летнюю встречу с Никитой Сергеевичем Хрущевым в 1960 году на даче. Гротескно, иронически, смешно, но одновременно очень ярко показывая характер Хрущева. На этой встрече, например, тот стрелял по тарелочкам и когда не попал – страшно расстроился. Но потом собрался, попал в каждую тарелочку, выиграл самый главный, золотой, приз и абсолютно довольный пошел дальше общаться с творческой интеллигенцией.

Третье свидетельство – это большая глава в посмертно изданном романе Аксенова «Таинственная страсть». Там описана кремлевская встреча, но, конечно, в более чем гротескном ключе, потому что Аксенов в отличие от Солженицына не вел никаких записей. Он полагался на свою память. Самое главное для него было создать образ, поэтому оценки, которые он дает там Евтушенко, или Ахмадулиной, или Вознесенскому, немножечко смещенные и сдвинутые. И Хрущев для него прежде всего – совершенно неуправляемый характер, от которого можно ожидать всего что угодно и которого, конечно, интеллигенция как бы не боится. Но скорее здесь добавлено уже современное впечатление – что никто не боится и что на кремлевском приеме все могут спокойно есть, пить пиво или водку. В хрущевские времена, конечно, было не так.

В чем Хрущеву надо отдать должное, так это в том, что он, конечно, ругался, орал, грозил, но никаких репрессивных действий за этим обычно не следовало. Тот же Солженицын пишет, что Хрущев вел себя на встрече как в своем семейном кругу. Он мог кричать, топать ногами, разбить тарелку, сказать, что завтра вышлем, вот вам завтра билет, паспорт зарубежный, убирайтесь отсюда. Но на самом деле на этом все заканчивалось.

К тому же вокруг этого времени, вокруг личности Хрущева и вокруг его взаимоотношений с интеллигенцией существует огромное количество мифов. Очень мало что известно точно, поэтому очень много всего додумывают. Например, говорят, что это Хрущеву принадлежит фраза о Пастернаке, что «даже свинья не… там, где ест». Но на самом деле это фраза Михаила Луконина[19]. И свидетельствует это не только о том, сколько вокруг Хрущева мифов, но и о том, что сами писатели, сама творческая интеллигенция устраивали так, чтобы власть обрушивалась на того или иного их собрата. Стоит открыть фонд «Демократия» бывшего члена Политбюро Александра Николаевича Яковлева и посмотреть документы, собранные вокруг этого периода, и можно прочитать доносы на разговоры писателей чуть ли не в туалете.

С Пастернаком была связана и самая сложная литературная история хрущевского времени – это присуждение Нобелевской премии за роман «Доктор Живаго».

Нобелевскую премию еще в 1957 году получил академик Семенов, и не было никаких скандалов и истерик – наоборот, говорили, какой это успех, продвижение советской науки, как это здорово. Что касается романа «Доктор Живаго», то он имел сложную судьбу. Роман был передан итальянскому издателю. В течение двух лет писательская советская администрация предпринимала все шаги для того, чтобы затормозить эту публикацию. Шла очень большая борьба за то, чтобы Пастернак забрал эту рукопись, прекратил переводы, наложил запрет на публикации. Во Франции Пастернаку помогали Жорж Нива и Мишель Окутюрбе, автор первой книги, которая вышла о писателе сразу после его смерти в 1960 году.

В Советском Союзе роман лежал в издательстве «Советский писатель», и с ним работал редактор. В публикации Пастернаку не отказывали, но долго морочили голову: предлагали сокращение, доработку, говорили, что он должен сообщить итальянцам, что роман находится на доработке, что он хочет дождаться сначала публикации на родине и так далее. Тем не менее книга вышла сначала за рубежом, а потом все же была издана и на русском языке.

Пастернаку была присуждена Нобелевская премия. Существует замечательная фотография, сделанная 24 октября 1958 года, в день именин его жены Зинаиды Николаевны на даче, когда пришел Корней Иванович Чуковский с Люшей Чуковской. Они поздравляют Пастернака, и на фото видно, какие у всех радостные лица. Настроение было испорчено, когда появился друг Пастернака Константин Федин и сказал, что от премии придется отказаться.

Пастернак послал телеграмму в Нобелевский комитет, что он горд и счастлив. А вслед за ней – вторую телеграмму, смысл которой заключался примерно в том, что ввиду значения, которое придано на родине присуждению этой премии, он вынужден отказаться от этой чести. Но скандала уже было не избежать.

Публичная травля Пастернака началась с того, что в «Литературной газете» были напечатаны возмущенные письма, а потом начали проводить собрания. Сначала состоялось собрание партактива, на котором присутствовало чуть больше тридцати человек, и оно осудило Пастернака, о чем тоже было напечатано. Если открыть «Литературную газету» за октябрь 1958 года, можно увидеть шаг за шагом, как это все происходило. В газетах «Правда» и «Известия» печатались отзывы рабочих и крестьян. Разумеется, участвовали и коллеги, многие из которых считали, что он нарушил очень важное правило – напечатался на Западе, и это нехорошо. То есть плохо не то, что он написал такой роман, а что он напечатан за рубежом.

Конечно, это было не единственное персональное дело того времени в рядах творческой интеллигенции. Просто оно – самое сильное и известное. В одном только 1956 году было множество записок отдела культуры ЦК КПСС по поводу того, что нужно сделать с Ленфильмом, с тем или иным издательством, с тем или иным писателем. Не такие масштабные дела, как с Пастернаком, но шло бесконечное подтравливание, бесконечный контроль. Во времена Хрущева произошло и «дело Бродского» – в 1964 году, уже на самом исходе оттепели.

И в то же время все-таки шел ренессанс советской культуры. Были скандалы, были персональные травли, но масштабных чисток не было. И атмосфера в обществе поменялась даже не после XX съезда, а гораздо раньше – еще после ареста Берии. Люди не то чтобы осмелели, но словно почувствовали, что жизнь стала меняться.

В хрущевские времена наконец впервые робко заговорили о Булгакове. Приехал Ив Монтан, провели выставку Пикассо, неделю итальянского кино. Надгробная скульптура, которую сделал для Хрущева Эрнст Неизвестный, не зря черно-белая, она очень точно отражает хрущевское время.

Хрущев был первым советским лидером, который побывал в США: смотрел, как там живут, кое-что перенимал. Он был человек по-крестьянски очень смекалистый. И пусть он мыслил не так, как интеллигенция, но это не мешало ему быть очень умным человеком. И конечно, он развивался. А кроме того, он был первый советский лидер, которого сумели снять, и это тоже о многом говорит. Он мог защищаться, причем так жестко, что мало бы никому не показалось. Но он этого не сделал – ушел с достоинством, тихо зажил после отставки и оставил мемуары, которым можно верить, можно не верить, но надиктовал их лично он.

Взлет, который произошел при Хрущеве, неповторим. А что касается мифов вокруг встреч Хрущева с интеллигенцией, то там было много смешного и анекдотичного, что потом обросло еще дополнительными байками. Например, рассказывают, что драматург Габрилович одновременно с Никитой Сергеевичем был в мужском туалете. И пока они там были, Хрущев спросил: «А вы кто по профессии?» Габрилович ответил: «Писатель». «Писать надо лучше», – сказал Хрущев и ушел в зал. И пусть такой встречи, а следовательно, и разговора быть не могло в принципе, поскольку для членов Политбюро был один туалет, а для писателей – другой, но анекдотам, байкам и мифам нельзя перекрыть дорогу[20].

Экономические реформы в годы правления Хрущева

В годы правления Хрущева был настоящий ренессанс в культуре. Но был ли в этот период ренессанс в советской экономике?

Пятидесятые годы – это достаточно успешное время для развития экономики Советского Союза. Начальный период 60-х годов, когда все еще Хрущев был у власти, – это уже время, когда в экономике появились серьезные проблемы. Таким образом, ответ на вопрос зависит от того, о каком периоде конкретно идет речь. Но что было действительно положительным в годы правления Хрущева и вообще в 50-е – 60-е годы, опять же с точки зрения развития экономики, – это ее переориентация с производства машин на производство предметов потребления. Или в советских терминах – переориентация с развития товаров группы А на производство товаров группы Б.

Тем не менее были в это время и очереди за хлебом, был и дефицит как главная примета советской экономики. Вне рыночной экономики, где цены не являются равновесными, дефицит всегда возникает в той или иной форме и в том или ином конкретном регионе. Но в 50-е годы началось резкое увеличение производства потребительских товаров. То есть произошло изменение самих приоритетов экономической политики. Это не реформы, но это изменение политики в рамках той системы, которая существовала, и очень важные изменения, потому что именно тогда стали производиться в массовом количестве советские холодильники и начали появляться личные автомобили. «Победа», конечно, была и раньше, но теперь стал выпускаться и куда более доступный «Москвич». Важно то, что появляются в большом количестве предметы потребления, которые доступны именно обычным людям. И их благосостояние, уровень жизни в 50-е – 60-е годы несомненно вырос относительно сталинского периода.

Трудно сказать, есть ли в этом личная заслуга именно Хрущева: возможно, другой руководитель на его месте проводил бы схожую политику. Тем более что хотя сталинская индустриализация и была проведена в основном за счет потребителя, но зато тогда была создана база, на основе которой можно было вести более гибкую экономическую политику.

Вторая сталинская пятилетка была более благоприятной, чем первая, но потом началась война, которая резко сказалась на уровне жизни советских граждан. Соответственно уровень жизни после войны был крайне низкий. И голод 1946 года возник не на пустом месте, а именно за счет того, что не было запасов, чтобы пережить засуху. Многим стало понятно, что так долго существовать невозможно. И смерть Сталина позволила наконец начать процесс переориентации экономической политики.

При этом Хрущев и его сторонники знали, что надо отойти от прежнего, но не знали, какой должна быть новая экономическая политика. Поэтому их реформы и выглядят непоследовательными – они проводились не системно, а каждая сама по себе. И конечно, были явные перегибы, такие как печально известные кукурузная и мясомолочная кампании.

В 1957 году Хрущев выдвинул лозунг: «Перегоним Америку по производству мяса и молока на душу населения». Это было связано с изменением приоритетов экономической политики: увеличивали стандарты потребления советских граждан, чтобы было не хуже, чем в США. Но на практике эта политика выразилась в том, что кукурузу стали сеять чуть ли не за полярным кругом, а местные власти, пытаясь показать Хрущеву высокие темпы роста по молоку и мясу в каждой конкретной области, стали забивать скот в таком количестве, что подчистую все у населения забирали. По принципу «мы произведем много мяса сегодня, а что будет завтра – мы об этом не думаем».

Но самой серьезной и масштабной реформой этого хрущевского периода было образование совнархозов (Советов народного хозяйства): упразднение всех министерств и создание территориальных органов управления. Закон был принят в мае 1957 года, и на территории Советского Союза действительно создали сто пять хозяйственных зон, а все министерства были упразднены. Фактически все управление экономикой было передано местным властям. Каждая территория, то есть совнархоз той или иной территории управлял собственной экономикой самолично.

«Благодаря им [совнархозам] получили развитие: местная промышленность, пищевая, легкая, услуги населению, автотранспорт, строительство, торговля. На прилавках появился ширпотреб: обувь, радиотовары… При Хрущеве было налажено производство доступного автомобиля „Запорожец“.

Все это простые люди ощутили в течение трех-четырех лет».

Из комментариев слушателей «Эха Москвы»

Суть реформы – это отказ от вертикальной системы и переход к территориальной системе управления именно в промышленности. Тут нельзя говорить о ликвидации вертикали власти – произошло скорее ее переструктурирование, потому что все регионы напрямую подчинялись центру и ни о каком самоуправлении речи не шло. А первые секретари – ключевые фигуры в местном аппарате управления областей – назначались из центра и должны были проводить ту политику, которая определялась в Москве.

До реформы совнархозов система управления промышленностью была устроена по вертикали, то есть каждая отрасль имела свое министерство, а суботрасль имела свое главное управление в рамках министерства. И все предприятия подчинялись своему министерству. Эта система существовала с первой пятилетки. Реформа совнархозов предполагала упразднение отраслевых министерств и переподчинение предприятий местным органам власти. Ключевой единицей управления вместо министерства становился совнархоз, то есть правительство региона.

В этой реформе были и исключения. Например, оборонка не была реорганизована, так и оставшись в рамках министерской системы. Сельское хозяйство реформа фактически не затронула, поскольку сельское хозяйство и до этого управлялось в первую очередь по территориальному признаку. Конечно, существовало центральное министерство сельского хозяйства, но ключевой единицей управления все же была область. И первый секретарь обкома отвечал за развитие сельского хозяйства в управляемой им области.

В результате реформы совнархозов власть из центров была передана на места, и полномочия секретарей резко увеличились. Конечно, были председатели совнархозов и исполкомов, но ключевой фигурой все равно оставался секретарь обкома, потому что ведущая роль партии в советской системе никуда не делась.

Идея создания совнархозов появилась из-за того, что министерская система мешала кооперации на местах. Все планировалось через центр, а центр не знал конкретных нужд на местах, и из-за такого планирования кооперация между предприятиями в одном регионе была невозможна. К тому же центр знал только нужды больших предприятий, а мелкими почти не занимался. Поэтому цель реформы была – наладить связи между предприятиями в рамках регионов. Но конечно, реформа имела и обратную сторону – в итоге нарушались связи внутри отраслей. И это была та сложность, которая, в сущности, и погубила всю реформу. Хрущев пытался решить проблему ведомственности, а уперся в то, что на местах возникло так называемое «местничество».

Каковы были конкретные результаты у этой реформы, сказать трудно, ведь создание совнархозов являлось лишь одной частью хрущевской экономической политики. Уже упоминаемое перераспределение инвестиций из тяжелой промышленности в легкую происходило независимо от реформы совнархозов.

Сама же эта реформа в целом для страны не изменила тенденцию падения темпов роста, которая началась в 50-е годы и продолжалась вплоть до распада Советского Союза: темпы роста в промышленности падали год от года. Но для некоторых областей и для некоторых групп секретарей эффект был положительный, потому что существовал еще один важный момент реформ – это изменение стимулов в системе.

В советской системе все государственные служащие отвечали карьерой за итоги своей деятельности. До этого за развитие промышленности отвечали министры. Но проблема оценки их деятельности была в том, что у каждой отрасли есть своя специфика, и трудно сравнивать отрасли друг с другом. И поэтому сложно понять, кто работает хорошо, а кто плохо. И неясно: то, что в одной отрасли низкие темпы роста, а в другой высокие, – это объективные явления или результат плохой работы министра. В случае с областями, когда система переходит на территориальный уровень и ключевой фигурой в промышленности становится секретарь, области друг с другом сравнивать проще. А следовательно, проще продвигать тех, кто хорошо работал, и снимать тех, кто плохо работал. Именно это и произошло – статистические данные свидетельствуют, что действительно, в годы реформы совнархозов повышали тех секретарей, в регионах которых работала промышленность, а снимались и отправлялись на более низкие позиции те, у кого на территориях были низкие темпы роста.

Но у реформы были и оборотные стороны. И в первую очередь – это проблема местничества. Когда секретари и региональные власти стали ответственными за экономику в своем регионе, они стали уделять внимание собственному региону в ущерб межрегиональному сотрудничеству. Раньше, когда директор предприятия подчинялся министру и должен был поставить продукцию в другой регион, министр ему говорил: «Поставляй. Ничего не знаю – это в рамках нашего министерства». После реформы совнархозов министров уже не было, зато был секретарь, который говорил: «Меня не интересует, что происходит в другом регионе».

В результате межрегиональные поставки не выполнялись, что наносило ущерб государственному плану. А новые документы, которые стали доступны после открытия архивов, показывают, что и доля так называемых внеплановых капвложений в регионах резко выросла после реформы совнархозов. Т. е. секретари пускали средства только на те нужды, которые они считали приоритетными именно для себя, и за счет этого страдала экономика в целом.

Хрущев пытался преодолеть эти проблемы, создавая так называемые государственные комитеты по отраслям, которые должны были отвечать за развитие науки и за внедрение новых технологий на местах. И более того, в конце 1962 года он провел еще одну реформу – поделил устройство партии и Советы народных депутатов на промышленные и сельскохозяйственные. В результате реформы политической системы каждый секретарь отвечал либо за сельское хозяйство, либо за промышленность. И ситуация в промышленности или соответственно сельском хозяйстве напрямую должна была влиять на его карьеру. С одной стороны, Хрущев хотел добиться специализации, а с другой – создать дополнительные карьерные стимулы. Но проблема заключалась в невозможности поделить всю жизнь в регионе строго на сельское хозяйство и на промышленность. Например, сотрудники милиции и органов безопасности жаловались: «А что теперь, нам надо делить шпионов на сельских и промышленных?»

Кроме чисто экономических целей, реформа в какой-то степени была неосознанной попыткой Хрущева расколоть партийный монолит и создать хотя бы какое-то подобие политической конкуренции. Но это разделение аппарата просуществовало всего два года и стало одной из причин снятия Хрущева. Конечно, секретари были недовольны, что потеряли половину своих полномочий. Победа противников Хрущева во многом зиждилась именно на этом недовольстве секретарей. Их количество увеличивалось в два раза. Но новые секретари, которые появились в результате реформы, не были членами ЦК (члены ЦК были выбраны на предыдущем съезде), и это обеспечило победу брежневского заговора в октябре 1964 года – против Хрущева проголосовали все обиженные реформой.

До населения суть перемен доносилась урывками. В отдельных речах Хрущев объяснял, что и зачем делалось. Потом это появлялось в прессе. Публично для народа, если вернуться к реформе совнархозов, была озвучена только одна ее причина: то есть преодоление ведомственности и усиление кооперации на местах.

Среди экономических вопросов хрущевской эпохи важное место занимает импорт зерна. Первая закупка была сделана в 1963 году. В 1967 году на закупку зерна затратили 50 тонн золота, а в 1972 году, то есть в разгар брежневского правления, – 458 тонн золота за один год. То же самое можно сказать и про дефициты, о которых многие вспоминают. Не из-за реформ Хрущева или вопреки им возник дефицит, и не из-за совнархозов, а потому что без рынка и в условиях плановой экономики дефицит – естественное явление.

В начале 60-х годов проблемы с хлебом действительно усилились. Тут сошлось вместе несколько причин, которые едва ли можно связывать с реформами в сельском хозяйстве. Прежде всего из-за засухи был очень плохой урожай в 1962–1963 годах. Это и послужило непосредственной причиной решения Хрущева об импорте зерна в 1963 году. При этом в 1964 году, тоже при Хрущеве, импорта не было. Систематический импорт начался с времени правления Брежнева. Хрущев как раз решение 1963 года ставил себе в заслугу, потому что считал, что впервые в условиях засухи государство не допустило голода, а решило закупить зерно. В предыдущие годы – в голод 1932–1933 годов, вызванный коллективизацией, и засуху 1946 года – никаких закупок хлеба не было.

Реформа совнархозов, как уже говорилось, повлияла на снятие Хрущева с его поста, поскольку она расценивалась во многом как покушение на политическую систему. Первая попытка снять Хрущева была произведена еще в 1957 году так называемой антипартийной группой Молотова, Маленкова и Кагановича, которые были тесно связаны с министерской вертикалью власти и в реформе совнархозов видели для себя угрозу.

Хрущев, напротив, как секретарь партийный опирался в первую очередь на региональные элиты, на региональных секретарей, на тех, кто выигрывал от этой реформы, получая власть. И соответственно, появилось политическое лобби, которое попыталось, но неудачно, снять Хрущева в 1957 году. В 1964 году попытку повторили. Но теперь уже у противников Хрущева была поддержка секретарей, потому что он разделил обкомы, урезал их власть и потерял, таким образом, политическую поддержку секретарей.

Возможно, в долгосрочной перспективе за счет системы стимулов, которую порождала реформа совнархозов, она могла бы принести большую пользу. Но за краткий период своего существования она потерпела поражение. Во-первых, несмотря на то, что стимулы для секретарей были созданы, не была решена проблема местничества. И второе: была масса негативных вещей, связанных с волюнтаристскими решениями Хрущева в других областях, которые породили расцвет дефицита в начале 60-х, что тоже способствовало недовольству его правлением.

Подводя итог, можно говорить о том, что потенциал у этой реформы был, но он не был реализован. Но даже в случае полного успеха реформы совнархозы могли лишь временно спасти советскую экономику. В долгосрочной перспективе ее развитию все равно помешали бы плановость и распределение собственности[21].

Карибский кризис

В 1962 году Советский Союз и США подошли очень близко к ядерной войне. Практически, стояли на грани, и только чудом удалось избежать катастрофы. Это был самый острый кризис в советско-американских отношениях за всю историю «холодной войны». И после него «холодная война» продолжалась, но впервые в Москве и в Вашингтоне задумались, что это соперничество надо вести по определенным правилам, чтобы все не закончилось взаимным самоубийством.

Последствия Карибского кризиса сказываются до сих пор. Интерпретация того, что произошло, кто проиграл, кто выиграл и почему все это случилось, до сих пор является предметом дискуссий. И нынешние российско-американские споры по поводу размещения противоракетной обороны в Восточной Европе – это своего рода новая ипостась проблемы, которая так остро встала в 1962 году.

Можно надеяться, что нынешнее обострение не обернется противостоянием такой же остроты: по итогам Карибского кризиса обе стороны значительно поумнели. Тем не менее та логика военно-стратегического соперничества, которая привела страны к Карибскому кризису, пусть в видоизмененном виде, но продолжает действовать.

В общем, причины «холодной войны» понятны – несовместимость двух социально-экономических систем, несовместимость коммунизма и демократии. И это предопределило столь жесткое соперничество двух сверхдержав, которые назывались сверхдержавами не только потому, что это были две крупнейшие страны в своей совокупной мощи, но главное – это были государства, имевшие ядерное оружие. И если смотреть на те события, которые предшествовали Карибскому кризису, это стремление советского руководства добиться в какой-то форме признания американцами паритета. Признания американцами равенства.

Мир довольно долго жил в условиях американской ядерной монополии, и американцы могли планировать ядерную войну против Советского Союза, а тот не мог ответить, поскольку не имел ядерного оружия. Потом создали ядерную бомбу, и при Хрущеве была сделана попытка перепрыгнуть через географические препятствия, создать межконтинентальные баллистические ракеты, которые бы создавали для США точно такую же угрозу. Но программа развертывания ракетных войск стратегического назначения осуществлялась очень медленно.

В то время Соединенным Штатам в Центральной Европе противостояла колоссальная группировка советских вооруженных сил – целая армия, которая могла за несколько суток дойти до Ла-Манша. На это американцы ответили развертыванием тысяч тактических ядерных боеголовок в Европе. Но поскольку создание межконтинентальных баллистических ракет было делом сложным, они развернули в Италии и Турции ракеты средней дальности, которые могли долететь до Москвы за десять-пятнадцать минут.

Тем самым американское ядерное превосходство над Советским Союзом еще больше усилилось. Хрущев блефовал, утверждая, что мы делаем ракеты как сосиски, но на самом деле у Советского Союза межконтинентальных ракет не было. И вдруг случилось чудо – на Кубе пришел к власти Фидель Кастро, и американцы начали крайне жестко прессинговать Кубу. Сначала ЦРУ снарядило туда высадку эмигрантов, но Фидель Кастро отбился и стал ориентироваться на СССР.

И тогда у Советского Союза неожиданно появилась возможность тоже разместить ракеты средней дальности так, чтобы они могли долететь до Вашингтона за пятнадцать минут, ведь Куба находится в девяноста милях от США.

Поэтому Хрущев и принял в конце лета 1962 года решение, которое до сих пор многие считают его крупнейшей ошибкой. Но с другой стороны, он действовал сугубо в логике советско-американского противоборства. Если американцы позволяли себе размещать ракеты у советских границ, значит, и он мог позволить себе сделать то же самое в ответ. Сделал он это тайком, надеясь, что США не обнаружат развертывание советских ракет с ядерными боеголовками. И тогда он сможет уже стукнуть по столу и сказать: «Вот теперь, ребята, будем говорить на равных».

Никакие переговоры с президентом США при этом не велись, но по большей части потому, что американцы вообще не стремились вести с Хрущевым серьезные переговоры. Именно потрясение, которое они испытали во время кубинского кризиса, изменило настрой американской элиты. Тогда они и решили, что надо с Советским Союзом договариваться.

Когда в 1959 году Кастро пришел к власти, Москва к нему относилась с неким скептицизмом, и большой поддержкой он не пользовался. А свой первый визит в качестве нового руководителя Кубы и вовсе совершил в США, но там не был принят президентом. И только в 1961 году Москва осознала в связи с этими ракетными делами, что Куба может быть полезной.

История Кубинской революции вообще очень запутанная. В окружении Фиделя Кастро были люди из ЦРУ, были и коммунисты. И только столкнувшись с жесточайшим нажимом со стороны США, в том числе и прямой угрозой военного вмешательства, Фидель Кастро окончательно развернулся в сторону Москвы и коммунизма, в чем большинство людей, которые с ним участвовали в революции, не поддержали его.

Хрущев решил воспользоваться сложившейся ситуацией, но американская разведка довольно оперативно обнаружила развертывание советских ракет и персонала. И вот здесь Хрущев не просчитал быстроту и жесткость американской реакции. Пентагон потребовал немедленно нанести удар по советским объектам, по советским войскам и по советским ракетам на Кубе до того, как на ракетах будут установлены боеголовки.

Джон Кеннеди – и тут, конечно, надо отдать ему должное – не пошел на поводу у генералов. Он принял жесткое решение, но которое все же оттягивало применение силы. Он объявил карантин Кубы, хотя в международном праве ничего подобного просто не существовало. Американские корабли блокировали Кубу, получив приказ проверять грузы всех кораблей, которые туда отправляются.

У Советского Союза тогда заокеанского флота еще не было, были только подводные лодки. Поэтому советские транспорты, в трюмах которых сидели солдаты и были складированы детали ракет, сопровождались подводными лодками с ядерными торпедами. Было несколько эпизодов, когда без разрешения Вашингтона американские корабли сбрасывали глубинные бомбы на советские подводные лодки, правда, ни разу не попали в цель. Но дело в том, что и советские командиры подводных лодок могли запустить ядерную торпеду без разрешения Москвы, с которой просто нельзя было связаться.

Для руководителей двух стран было открытием, что ядерная война может начаться не по решению центрального руководства в Вашингтоне или Москве, а по решению командира, который командовал подводной лодкой, или командира батареи, у которого было две ракеты средней дальности. Они могли дать команду или просто нажать кнопку.

Ситуация становилась все напряженнее, и в конце концов президент Кеннеди согласился начать вторжение. Но к этому времени Хрущев понял, как далеко зашел, и решил предложить переговоры. Причем времени было так мало, что, вместо того чтобы действовать по обычным дипломатическим каналам, когда надо письмо перевести на английский язык и вручить послу, московское радио прямым текстом на официальных частотах передало обращение к Кеннеди. И в результате приказа о начале военных действий отдано не было.

Дальше ситуация развивалась очень интересно. Одна из причин, по которой Хрущева сняли через два года, заключалась в том, что его обвиняли в трусости и капитуляции под нажимом американского империализма. Но на самом деле условия, о которых Хрущев договорился с Кеннеди, вовсе не были его односторонней уступкой. Обычно говорится, что американцы пообещали не начинать военное вторжение на Кубу, а Хрущев пообещал убрать наши ракеты и бомбардировщики. Но Джон Кеннеди через своего брата Роберта передал еще и торжественное обязательство убрать ракеты из Турции и Италии, однако предупредил, что публично об этом ничего не будет сказано. Так на самом деле произошел размен: СССР убрал ракеты и американцы убрали свои ракеты. Плюс дали гарантии невторжения на Кубу.

Это был первый случай, когда США договорились о компромиссе с СССР на равных. И именно тогда потихоньку начался процесс переговоров о сокращении вооружений, где этот принцип паритета не сразу, но был закреплен.

Для Советского Союза этот договор имел и еще одно важное последствие. Хрущев, оценив ядерные ракеты, принял решение не строить тяжелые обычные вооружения. Так были практически полностью прекращены дорогостоящая кораблестроительная программа и программа строительства тяжелых бомбардировщиков. Он понимал, какая сила – ядерное оружие, а значит, не надо готовиться к новой мировой войне, строить колоссальное количество вооружений. Вместо этого он бросил деньги на строительство «хрущоб» и другие социальные программы. Все это стало возможным в значительной степени за счет крупнейшего сокращения вооруженных сил, чего военные до сих пор не могут ему простить.

При Брежневе все пошло вспять: Советский Союз начал вкладывать огромнейшие деньги в военно-промышленный комплекс и догнал американцев не только по ядерному вооружению, но и в военно-морской сфере. В какой-то степени это и сломало хребет советской экономике.

Что же касается Кубы, то Кубинская революция в тот момент переживала все еще период подъема и даже революционного угара, и Фидель Кастро очень обиделся, что Хрущев принял решение о выводе ракет, не согласовав этот вопрос с ним. К нему был направлен Анастас Микоян, чтобы его успокоить. И хотя у Микояна в это время умерла жена в Москве, он остался на Кубе, не поехал на похороны жены, чтобы удержать Кастро от слишком резких движений.

Возвращаясь к ракетам средней дальности, надо еще сказать, что в период перестройки самый первый договор с американцами был подписан не о стратегических ракетах, а о полном запрещении ракет средней и меньшей дальности, т. е. тех самых ракет, которые спровоцировали Кубинский кризис.

В последние годы идет третья серия этого столкновения из-за ракет средней дальности, но теперь это связано с американскими планами развернуть в Восточной Европе систему ПРО. Формально это ракеты-перехватчики. Но ракета может лететь вверх, чтобы перехватывать боеголовки, а с незначительным переоборудованием может поражать и наземные цели.

И сейчас мир продолжает жить по тем же правилам взаимного ядерного устрашения, которые сложились до и после Кубинского кризиса. И мы по-прежнему, как и пятьдесят лет назад, исходим из возможности внезапного удара противника. Эта логика сформировалась в период «холодной войны», а другой так и не появилось. Но изменилась ядерная ситуация – появились новые страны, обладающие ядерным оружием. Это совершенно новая ситуация. Меняется общество, меняется мышление, уже мало кого из обывателей волнуют угрозы уничтожения России или США в течение тридцати минут с помощью ядерного удара. А военная технология и военная доктрина по-прежнему держат страны заложниками той самой ситуации, с которой столкнулись в 1962 году.

Урок Кубинского кризиса заключается в том, что обе стороны чудом отошли от грани. После этого все опомнились и попытались выстроить рациональную модель, как с этой опасностью жить, но не уничтожать эту опасность. Речь не шла о разоружении – речь шла о правилах соперничества. Но теперь, возвращаясь к урокам Кубинского кризиса, есть смысл задуматься о том, как идти дальше, создавать систему международной стабильности для уже многополярного мира[22].

Дело Пеньковского

Дело Пеньковского очень неоднозначное, и до сих пор вокруг него существует много версий – от самых примитивных до самых конспирологических. Большая часть материалов о нем по-прежнему засекречена и в России, и в Британии, и в США, но и в открытых источниках можно найти некоторую информацию.

По официальной версии первая загранкомандировка Олега Пеньковского была в Турцию. И он уже там якобы старался войти в контакт с иностранными разведками и чуть ли не на каждом дипломатическом приеме пытался передать то американцам, то англичанам секретные сведения о Советском Союзе.

Выглядит эта версия скорее как более поздние, после его ареста, выдумки спецслужб. Если бы такое было на самом деле, его немедленно вернули бы из Турции и больше он никаких должностей в официальных учреждениях никогда бы не занимал. Невозможно представить, чтобы советские официальные компетентные органы знали, что советский полковник в Турции встречается с различными иностранными разведчиками и пытается им продать какие-то сведения, и не реагировали на это.

Есть версия, что Пеньковский заключил выгодный брак с семнадцатилетней дочерью одного из своих начальников-генералов, поэтому ему покровительствовали высокие чины советской разведки и закрывали глаза на его странные поступки. Но образ Пеньковского как любителя женщин и прожигателя жизни тоже выглядит слегка натянуто – тогда неясно, почему он не убежал за рубеж. Иностранные разведки ему могли много заплатить, красивых женщин везде хватает, а в Москве он все равно эти деньги тратить бы не мог. В СССР существовала внутренняя контрразведка, которая следила за всеми значимыми людьми, в том числе и офицерами госбезопасности, а кроме того, в самом КГБ тоже не дремали.

Биография у Пеньковского достаточно классическая. Закончил среднюю школу в Орджоникидзе, артиллерийское училище в Киеве, был политруком батареи, участвовал в польской и в финской войнах. В 1944–1945 годах был офицером для особых поручений у Варенцова – главного маршала артиллерии, командующего артиллерией и ракетными войсками сухопутных войск.

Пеньковский закончил войну в возрасте тридцати одного года полковником, с орденом Александра Невского, двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны первой степени и Красной Звездой. Для офицера-артиллериста противотанковой артиллерии наград у него было очень много. Потом он был офицером штаба Главнокомандующего сухопутных войск в Министерстве обороны, и наконец, перешел в ГРУ.

Версий «дела Пеньковского» довольно много, но мало кто обращал внимание, что его возможное предательство совпало с ключевым моментом человеческой истории – Карибским кризисом. Человечество впервые оказалось на грани самоуничтожения. 4 октября 1962 года дизель-электроход «Индигирка» доставил в порт Мариэли ядерные боеприпасы для носителей 8-К63. 14 октября американцы засекли эти ракеты. 22 октября 1962 года президент США обратился к американскому народу и сообщил, что случилось. В Америке началась паника, был введен карантин Кубы. И вот в этот именно день – 22 октября – был арестован Пеньковский.

Можно вспомнить и другие совпадения. 12 апреля 1961 года Гагарин полетел в космос. 17 апреля, то есть через пять дней после полета Гагарина, был объявлен ультиматум Хрущева по Берлинскому вопросу. И через три дня, 20 апреля 1961 года в отеле «Маунт-Роял» Пеньковский впервые встретился с британской разведкой.

И тут снова стоит упомянуть, что в Великобритании источники по этому делу закрыты, в России данные по делу Пеньковского засекречены, и даже в либеральной Америке, несмотря на то, что прошло уже почти пятьдесят лет, архивы по этому делу тоже засекречены.

Для начала надо вспомнить, зачем ракеты оказались на Кубе. Зачем провоцировать кризис, если СССР – такая мощная страна, если есть ракетные войска стратегического назначения, если можно летать вокруг Земли и уже даже был запущен первый космонавт? Это, во-первых, был ответ на американские ракеты, размещенные в Турции, а во-вторых, Хрущев и высшее военное командование прекрасно знали, что ракеты ненадежны, а американцы по боеголовкам в несколько раз превосходят Советский Союз. И это была попытка установить стратегический баланс.

В 1961 году перед возведением Берлинской стены люди убегали из Восточной Германии в Западную днем и ночью. Эту проблему тоже надо было как-то решать. Тогда Хрущев и решил блефовать, грозя бомбой и ракетами. Начался кризис.

Среди советских военачальников мог возникнуть своеобразный заговор против Хрущева и его эксцентричных идей. Бирюзов Сергей Семенович, маршал Советского Союза, главком ракетных войск, знал, что блеф Хрущева может привести к мировой войне и взаимному уничтожению. И нужно как-то предупредить американцев. Но не может же главнокомандующий ракетными войсками поехать в Америку и все рассказать. Пеньковский должен был сыграть роль предателя – передать документы. Так становится понятной и главная загадка Пеньковского, ведь он передал документы, к которым не имел доступа. Чтобы их взять и отдать кому-то, он должен был получить «зеленый коридор» в КГБ. Это не просто документы, а такие, которые американцы могли проверить: нужно было не просто сообщить «у нас ракеты, 8К-63, столько их», а дать сведения о том, что для всего, чем блефовал Хрущев, в СССР просто не было мощностей.

В этом заговоре, получается, должны были участвовать Бирюзов Сергей Семенович, Варенцов Сергей Сергеевич – главный маршал артиллерии, а также начальник ГРУ генерал армии и Герой Советского Союза Серов Иван Александрович. А Пеньковский был их исполнителем. Для Варенцова он был старым боевым товарищем времен войны, и он мог доверить ему такое дело.

Кто сдал Пеньковского, неизвестно. Брал его КГБ, который к заговору отношения не имел. Процесс над Пеньковским был публичным, чтобы все видели, что бывает с теми, кто выступает против Хрущева. Его приговорили к расстрелу. Маршала Варенцова понизили до генерал-майора и лишили орденов, генерала армии Серова разжаловали тоже до генерал-майора. Бирюзов не пострадал, но сразу после снятия Хрущева неожиданно погиб при подозрительных обстоятельствах.

На процессе Пеньковский, конечно, молчал, даже не пытаясь разоблачить заказчиков этой комбинации. Суд не зря устроили публичный – у Пеньковского оставались жена и дочь, которые и были гарантией того, что он будет молчать.

«Самое удивительное, что в 1963 году дочь Пеньковского Наташа была спокойно принята под другой фамилией на филологический факультет МГУ, где спокойно проучилась до диплома».

Из комментариев слушателей «Эха Москвы»

После расстрела Пеньковского, его имущество не конфисковали, и все досталось жене и дочери, даже, по слухам, деньги, полученные от британской разведки, через которую он и передал документы американцам.

В Соединенных Штатах в 1965 году были опубликованы некие автобиографические заметки якобы самого Пеньковского. Но учитывая, что в них объясняются совершенно элементарные для советского человека вещи – например, что такое колхозы или какие отношения в партийной организации, эти мемуары слишком похожи на фальшивку[23].

Свобода слова при Хрущеве

«Ощущение какой-то невероятной свободы и ощущение того, что ты можешь что-то изменить в этой жизни, и твое слово услышано, и у тебя много единомышленников. Что ты не должен где-то там сидеть, включив воду погромче, чтобы никто не слышал…»

Из воспоминаний Аллы Гербер

Провозглашенная с подачи Ильи Эренбурга оттепель советской журналистики, пожалуй, началась после XX съезда партии. Курс на ликвидацию последствий культа личности, взятый новыми советскими руководителями, отразился и на печати. К концу правления Сталина газеты и журналы выдавали постановления, сообщения об очередных успехах и с гневом писали о разоблачениях очередных шпионов и врагов. А уже в первую половину 50-х годов периодика оказывала все меньшее воздействие на советского гражданина.

Литературные журналы тоже долго осторожничали в выборе материала. Перед глазами у очень многих все еще стояли строчки из постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград». Но пришедшее в середине десятилетия в журналистику новое поколение понемногу ломало шаблоны и стереотипы, да и в самой КПСС понимали, что необходимо оживить интерес к некоторым темам. На страницы периодических изданий стали просачиваться дискуссии о реальной ситуации в экономике, о борьбе с беззаконием на местах и преодолении культа личности.

С подачи КПСС создаются: специализированная промышленно-экономическая газета «Экономическая жизнь», «Социалистическая индустрия», «Советская торговля», «Советская авиация», будущий флагман перестроечной прессы газета «Московские новости» и «Советская Россия». Впрочем, сам доклад Хрущева о культе личности так и не появился в те годы ни в одном советском периодическом издании. Но основные его положения все же изложила после съезда газета «Правда» в редакционной статье «Почему культ личности чужд духу марксизма-ленинизма?» Так периодика положила начало общественным дискуссиям по этой проблеме. «Правда» Украины почти два года публиковала материалы о внутрипартийной жизни и стилях работы партийных организаций республики. А «Известия» занялись вопросами расширения прав республик и автономных областей в хозяйственной и культурной сферах.

К началу 60-х на страницах прессы стала обсуждаться и экономическая реформа. Великим редактором оттепели многие называли Алексея Аджубея, пять лет – с конца 50-х и до отставки Хрущева – возглавлявшего «Известия». До него считалось, что ни на что, кроме написания банальностей банальными словосочетаниями, «Известия» уже не способны. При Аджубее газета стала популярной: как писал один современник, зайдешь в метро – у каждого «Известия». Газета была смелая, и журналистам многое позволялось. Как считалось, из-за того, что Аджубей был зятем Никиты Сергеевича.

Журналистка Алла Гербер вспоминала, как обнаружила в Туркмении, в Небит-Даг, подпольный публичный дом, который посещали все местные комсомольские и партийные боссы. Она провела там журналистское расследование и обнаружила, что работают в этом доме буквально рабыни, которых содержали эти самые местные партийные лидеры. Но написать о партийных руководителях она не решилась, тем более что сама не была членом партии и понимала – такое ни за что не напечатают. Поэтому решила написать о комсомольских руководителях. Прошла по их домам, поговорила с их женами, которые тоже жили как рабыни, написала статью «Не проходите мимо» и предложила в «Известия» Аджубею. И этот материал напечатали. Понятно, что, наверное, Аджубею позволялось больше, чем другим, при таком родстве. Но главное, для чего именно он использовал свои родственные связи. У него был потрясающий коллектив журналистов – Анатолий Аграновский, Элла Максимова, Ирина Овчинникова, Любовь Иванова и многие другие.

«Комсомольская правда» тоже начала свою звездную жизнь именно во времена оттепели, и ее первым редактором был все тот же Аджубей. Он изменил облик газеты, верстку газеты, стиль газеты, он изменил стиль самой журналистики. Газета стала яркой, очень активной, она повернулась лицом к жизни. Он очень следил за тем, какие там заголовки, сама манера подачи материала.

Для журналов оттепель началась с того, что Константин Симонов напечатал в своем «Новом мире» роман «Не хлебом единым» Дудинцева, после чего лишился поста главного редактора. К руководству журналом вновь после четырехлетнего перерыва вернулся Александр Твардовский. Четыре года спустя произошло кульминационное событие – вышел номер «Нового мира» с повестью Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Чтобы его издать, Твардовский пошел ва-банк, отправив Хрущеву рукопись с просьбой о поддержке. В результате одиннадцатый номер журнала за 1962 год пришлось допечатывать дополнительным тиражом. В начале следующего года «Один день Ивана Денисовича» перепечатал «Роман-газета», а летом он вышел отдельной книгой.

Литературная жизнь вообще оттаивала после смерти Сталина. «Юность» Валентина Катаева продвигала молодых и малоизвестных поэтов, и там же Василий Аксенов познакомил читателя с новым типом советской молодежи из романа «Звездный билет».

Но наряду с этим в конце 50-х годов развернулась травля Бориса Пастернака. Нобелевская премия, присужденная ему за напечатанного в Италии «Доктора Живаго», стала поводом для разгромных публикаций в «Литературной газете» и в «Правде». В итоге писатель отказался от награды и вскоре умер.

Если охарактеризовать хрущевское время одним словом, то его можно назвать юностью, в том числе юностью журналистики и литературы. В это время все двери открылись, и совсем молоденькая начинающая журналистка могла прийти в «Московский комсомолец» и сказать: «Здравствуйте, я хочу писать». И ей отвечали: «Пожалуйста, давайте, пишите. Вот вам задание». И не нужно было для этого никакого блата, никто не должен был звонить, никто не должен был рекомендовать.

Журнал «Юность» был создан в 1956 году и вскоре стал в какой-то степени лицом оттепели. В нем печатали стихи и Евтушенко, и Вознесенского, и Беллы Ахмадуллиной. Там же были и Григорий Горин, и Аркадий Арканов, и Марк Розовский. И даже после того как Хрущев в Манеже всех поставил, как он считал, на свое место, юность литературы и публицистики не закончилась. Андрей Вознесенский, когда скандал вокруг него обсуждали в Доме литераторов, сказал: «Ну, ничего, выкарабкались». А ему звонили иностранные журналисты и спрашивали Зою, его жену, не застрелился ли он.

Конечно, скандалы с Манежем и со встречей с писателями были спровоцированы командой силовиков и тех, кто понимал опасность для советской системы слишком большой свободы слова. Это была реакция на попытки Хрущева отменить цензуру – его самого ловко подвели к смене решения. Заодно это был сигнал для писателей и журналистов, чтобы не слишком расслаблялись. Но при этом ничего неожиданного для интеллигенции в таком резком повороте не было – все и так жили в постоянной уверенности, что свобода вот-вот сменится новым витком тоталитаризма.

И действительно, время было противоречивое: «оттепель» сопровождалась травлями, а разоблачение культа личности – замалчиваемыми трагедиями, как в Новочеркасске. То же самое было и в журналистике. В 1961 году в «Литературной газете» было опубликовано стихотворение Евтушенко «Бабий Яр». На следующий день по распоряжению секретариата Союза писателей заведующего отделом Феликса Кузнецова сняли с работы с выговором и занесением его в личное дело. Косолапова, который тогда был главным редактором, не сняли, но он тоже получил выговор. Впрочем, Кузнецова быстро взяли в другой журнал, а сам скандал притушили благодаря личному звонку Эренбурга Хрущеву.

Эта история со стихотворением Евтушенко очень показательна. Слово «холокост» тогда вообще не употреблялось, и над Бабьим Яром памятников не было. Роль же Союза писателей в раздувании шума и в карательных санкциях совсем не удивительна – в то время в нем верховодили сталинисты, поэтому он и возглавлял все скандалы и травли.

Интересно, что во времена Хрущева почти не было самиздата, он расцвел позже. А во время оттепели в этом как-то не было нужды – всех печатали, цензура очень мало что запрещала. К примеру, у Гроссмана не издали «Жизнь и судьбу», но зато напечатали его другие вещи, например «За правое дело», в том же «Новом мире». Журнал «Юность» напечатал «Бабий Яр» Кузнецова и многое другое. Издавали Некрасова и Аксенова, Шукшина и Войновича. Печатали всю поэзию. Подподушечное чтение началось уже во второй половине 60-х.

«Я очень много ездила по стране не только как журналист, но уже от Бюро пропаганды кино, потому что я уже стала писать о кино… Я непосредственно встречалась со своим читателем, с людьми, которые жаждали слова человеческого. Я помню, у меня была такая тема – авторская песня на экране. А у меня были подпольные кадры выступления Высоцкого, Окуджавы, Галича. И как меня вообще не арестовали, я до сих пор не понимаю. И я это все возила и показывала. Я помню, я была в Караганде, и там зал был на три тысячи человек. И невозможно было пройти, люди хотели это увидеть своими глазами, это услышать. Ведь никогда они не слышали живого Окуджаву, я уже не говорю о том, чем были его песни и кем был сам Окуджава в то время для нас. Это ни с чем невозможно сравнить».

Из воспоминаний Аллы Гербер

После снятия Хрущева оттепель сходила «на нет» достаточно постепенно. В 1965 году, когда было двадцатилетие Победы, вновь началась сталинизация, возвращение к имени вождя и учителя. Но при этом до 1970 года Твардовский еще оставался главным редактором «Нового мира», продолжал биться с цензурой и отстаивать все уменьшающиеся остатки свободы. В начале 60-х также началось постепенное нарастание в печати нового культа личности, теперь уже первого секретаря КПСС. Но окончательно давление на печать усилилось после прихода к власти Леонида Брежнева[24].

Спортивные достижения при Хрущеве

Отлаженный механизм управления советскими спортивными организациями, как и все прочее, Никита Сергеевич Хрущев получил по наследству от «лучшего друга физкультурников». Но менять или перекраивать здесь все было делом рискованным. «Холодная война» из политической сферы все больше распространялась на культурную и спортивную жизнь, где разгром соперника или вероятного соперника порой значил не меньше, чем победа над ним на поле боя.

Впрочем, некоторые историки считают, что целенаправленной политики в области спорта Никита Сергеевич не проводил. Хотя в марте 1953 года и был ликвидирован Всесоюзный комитет по делам физкультуры и спорта, а вместо него появилось Главное управление по физической культуре и спорту при Министерстве здравоохранения. Спорткомитет, правда, восстановили в правах меньше чем через год и перевели в ведение административного отдела, который отвечал за армию, внутренние дела и госбезопасность. В 1959 году спорткомитет сменили на Центральный совет союза спортивных обществ и организаций СССР. Дальше спортивное движение формально отделили от государства и придали ему статус общественной организации, сохранив государственное финансирование.

При Хрущеве шла череда триумфов наших спортсменов за рубежом. В 1956 году прошел дебют советской сборной на Белой олимпиаде в Италии. Выступления оказались успешными – первое общекомандное место. Особенно порадовали конькобежцы – легендарный Евгений Гришин взял золото на дистанциях 500 и 1500 метров. Четыре года спустя он повторил свой же успех в этих же дисциплинах на зимней Олимпиаде в калифорнийском Сквовелле. Ленинградская лыжница Любовь Козырева впервые в истории советского лыжного спорта завоевала золото в гонке на 10 километров. И конечно же – мужская сборная по хоккею, которая принесла золото в копилку команды. На следующей Олимпиаде стало ясно, что советские спортсмены укрепились в скоростном беге на коньках и лыжах. К триумфаторам предыдущих игр присоединилась Лидия Скобликова. Если в Сквовелле она только делала первые шаги, то через четыре года в австрийском Инсбруке ей уже не было равных. Нельзя забывать и о фигуристах – Людмила Белоусова и Олег Протопопов открыли страницу побед советской, а затем и российской команд в парном катании.

Не хуже обстояло дело на летних Играх. В 1956 году в Мельбурне Советский Союз оказался на первом месте в неформальном общекомандном медальном зачете, получив тридцать семь золотых медалей. Гимнастка Лариса Латынина увезла четыре золотых, одну серебряную и одну бронзовую медали. Три раза поднимался на первое место пьедестала и по разу на второе и третье гимнаст из советской Украины Виктор Чукарин. Гимнастика, легкая атлетика, греко-римская борьба, бокс – вот что приносило Советскому Союзу на Олимпиадах стабильные призовые позиции. Позже сюда же добавился баскетбол, академическая гребля и фехтование.

Расцвет сборной по футболу тоже относится к периоду правления Хрущева. В 1956 году – золото на Играх в Мельбурне, в 1960-м – первое место в европейском первенстве и серебро на чемпионате Европы в Испании. Именно в это время в составе команды выступал легендарный Лев Яшин. В хоккее в это же время, не считая трехлетнего перерыва, советских спортсменов готовил не менее легендарный Анатолий Тарасов. На сборную сыпался дождь наград – команда стабильно занимала призовые места на чемпионатах и Олимпиадах. Советские спортсмены в 50-е – начале 60-х достойно представляли свою страну за рубежом и периодически показывали столь любимую руководством «кузькину мать» потенциальному противнику.

Какова же была роль самого Хрущева в спортивных победах «оттепели»? Особо сильно он на спорт вряд ли повлиял. Это была та ветвь государственной политики, которая давно уже существовала и развивалась без него. Советский спорт активно развивали и до войны, и после нее, но до 1952 года СССР держался в стороне от крупнейших международных соревнований. Сначала государственная политика была направлена на общее развитие спорта – в противовес «безголовым рекордистам» Запада, но потом поняли, что победы и рекорды – это тоже лицо государства. Поэтому произошла переориентация, и хотя в открытую в 1948 году продолжалось заявляться, что олимпиады – это буржуазное явление, на самом деле к ним начали готовиться. Просто надо было, так сказать, усыпить бдительность врага.

Во времена Сталина с участием в международных соревнованиях тянули, потому что боялись проиграть и этим уронить честь страны. Хрущеву было понятно, что нельзя выигрывать, если не соревноваться и не иметь опыта соревнований. К этому моменту в СССР был создан особый тип спортсмена – нашего профессионала. Чтобы заниматься спортом больших достижений, надо хорошо питаться, надо соблюдать режим, который дома соблюдать невозможно. И в СССР создали профессиональный спорт, который оказался очень перспективен, для чего была проделана огромная работа, на которую до сих пор ссылаются как на положительную, потому что лучше ничего так и не придумали. Каждый понимал, что нельзя быть токарем и одновременно спортсменом хотя бы потому, что рабочий день ежедневно заканчивается в восемь часов, а футбольный сезон продолжается все лето.

Много спортсменов числились в армии, КГБ и МВД – от них требовалось только раз в месяц надевать форму на встречу с министром и уметь отдавать честь, а все остальное время они посвящали спорту и получали новые звания за спортивные достижения.

В Советском Союзе можно вспомнить только одного спортсмена-любителя, который многого достиг в спорте, – Николая Николаевича Озерова. Он работал во МХАТе и на радио и играл на первенстве Союза по теннису.

В футболе личный вклад Хрущева был скорее негативным – с его подачи посадили Стрельцова, что помешало команде хорошо сыграть на первенстве мира 1958 года. И он же снял с поста тренера Бескова, который готовил команду к чемпионату мира, что тоже привело к проигрышу.

Дело Стрельцова вообще производит нехорошее впечатление. Спортсмены в СССР были безумно популярны, их все знали, они были кем-то вроде героев времени. Поэтому, когда запретили Пастернака, резонанс был куда меньше, чем когда посадили Стрельцова. Чтобы знать Пастернака, надо все же быть очень высококультурным человеком, а Стрельцов был кумиром всей нации.

Официальная версия состоит в том, что он изнасиловал какую-то девушку. Та вскоре забрала свое заявление, но это уже ничего не меняло – из Стрельцова начали делать показательный пример для молодежи.

Это была полностью показательная история, ее очень тщательно готовили, чтобы все видели – в случае морального падения и «звездной болезни» человека не спасет даже то, что он играет в футбол лучше всех в Союзе. Формально Хрущев был, конечно, прав – есть главенство закона. Но следствия не было, и суд был предопределен. Если все равны перед законом, то тогда надо проводить следствие и на самом деле разбираться, виновен человек или нет. А Хрущев заранее приказал использовать Стрельцова на особо тяжких работах.

То есть как обычно у Никиты Сергеевича – он хотел вроде бы изменить существующий порядок вещей, но получилось только хуже. Особого урока спортсмены в этом не увидели, зато урон советскому футболу был нанесен огромный. Не говоря уж о том, какой удар это нанесло советским спортсменам на международном уровне – зарубежная пресса не упустила такой скандал.

В самом Советском Союзе любое событие вокруг знаменитых спортсменов вызывало огромный интерес. Спортсмены были частью элиты, общались с выдающимися артистами, писателями, деятелями науки. А особенность хрущевского времени была в том, что известный человек перестал быть фигурой, лишенной личностных черт. Яркий пример – матч Таль-Ботвинник, где Ботвинник был сталинский чемпион, а Таль – просто молодой гений. И на их поединок смотрели не просто как на шахматную игру, где оба участника – советские люди, поэтому политически не важно, кто выиграет, а как на столкновение разных эпох и систем.

И что еще очень важно – спортсмены и сами понимали свою значимость. Была такая история, когда Хрущев на приеме подошел к олимпийской чемпионке Скобликовой и сказал, что его внучка очень хочет олимпийскую медаль. То есть с явным намеком, чтобы она подарила одну из своих медалей. И Скобликова достаточно дерзко ему отказала. Невозможно себе представить подобную ситуацию при Сталине и даже при Брежневе.

При этом людям часто казалось, что эти послабления происходят сами собой. Шли иностранные картины, по телевизору показывали футбольные матчи с участием иностранцев. Фестиваль молодежи и студентов и вовсе произвел революцию в умах, и сейчас даже невозможно объяснить, насколько велико было его значение для советского общества.

Но это ведь не само собой появилось. И в создании атмосферы, в которой такое могло происходить, уже непосредственно и есть заслуга самого Хрущева. Самым главным его достижением стало то, что его можно было ругать. Вот это и показывает, что климат в обществе изменился. Ругали, конечно, на кухне и в кругу близких друзей. Но в сталинское время такого и близко не было. Причем Хрущев не мог бы сделать больше, чем он сделал, он все же был коммунистический лидер и действовал в рамках существующего строя. Поэтому сталинисты его не любили за то, что он не Сталин, а либералы за то, что не академик Сахаров.

Все обычно забывают еще об одном важном моменте – что Хрущев стал первым лидером времен телевидения. Сталина никто не видел, видели только монументы, образ. А Хрущева видели по телевидению, где он был живым человеком со всеми своими недостатками. Но до его непосредственности советское общество еще не доросло. Когда Нина Петровна приехала в Америку, там все были от нее в восторге, что это мать и жена, а не топ-модель. А в самом Советском Союзе отношение было негативное, первую леди хотели видеть похожей на английскую королеву. Сейчас этот телевизионный театр уже налажен, все умеют разговаривать и правильно держаться, а Хрущев был первым и поэтому сразу стал посмешищем со своей несдержанностью.

В спорте он, как и везде, нередко принимал опрометчивые решения, но и там «оттепель» все равно принесла пользы больше, чем нанесли вреда конкретные мероприятия. Хотя бы потому, что начались поездки, люди увидели мир, выезд спортсменов за рубеж перестал быть невероятным событием, а стал превращаться в достаточно обычное явление. Это было время куража и талантов, ставка была только на победу. И таланты искали на государственном уровне.

Конечно, уровень жизни выдающегося спортсмена отличался от уровня жизни обычного спортсмена. Существовала система льгот, премий, были хорошие оклады. Конечно, на мировом уровне премиальные советских спортсменов выглядели смешными – триста долларов за олимпийскую медаль. Но на фоне зарплат советских людей они были не так уж малы. К тому же у спортсменов была большая экономия средств, поскольку они питались по специальным талонам, которые к тому же можно было еще и продать. И именно в хрущевское время начали привозить вещи из-за границы. Обычный человек не мог вещи везти через границу, а выигравшая хоккейная команда могла. Это тоже было своеобразной премией, потому что если бы проиграли, на таможне все бы и осталось.

Но конечно, они жили лучше советских людей только то время, пока были востребованы, – на пенсию накопить не успевали. Поэтому те, кому не удавалось стать тренерами или партийными функционерами, чаще всего спивались. Советским спортивным звездам делались предложения заключить контракт на Западе. Но никто не смел об этом даже думать – не те еще были времена.

Интересно, что за проигрыш спортсменов не слишком серьезно наказывали, больше страдали спортивные чиновники. Самым серьезным наказанием было исключение из сборной и, соответственно, потеря стипендии в триста рублей и всех пайков, привилегий и заграничных поездок[25].

Театр во времена Хрущева

«А разве Хрущев когда-нибудь был в театре?»

Из вопросов слушателей «Эха Москвы».

По традиции советские лидеры ходили на балет вместе с посещавшими Москву высокими зарубежными гостями. Но если балет в Советском Союзе был предметом официальной гордости, то драматический театр после семи лет застоя расцвел именно при Хрущеве. Сам он, будучи Первым секретарем ЦК КПСС, театры посещал редко, однако выйдя на пенсию, стал бывать там чаще, в том числе и в «Современнике», родном и самом ярком детище «оттепели».

Впоследствии в своих мемуарах Хрущев сам написал, что театр в Советском Союзе оставался своеобразным продолжением политической арены. Хрущев также вспоминал, что Сталин нередко любил в театральной ложе обсуждать насущные для столицы вопросы.

Большой театр знали во всем мире. Его гастроли были событием в любой стране, предметом гордости советского руководства. Но и в целом театральная жизнь при Никите Хрущеве расцвела, туда тоже проник свежий воздух «оттепели». До него первые семь послевоенных лет старались не забывать, что в постановлении Оргбюро ЦК ВКП(б) говорилось о репертуаре драматических театров. Это было одно из самых страшных и пустых времен русского и советского театра. Никогда, даже при Сталине, не было такой пустоты, даже в 30-х годах была еще инерция 20-х годов, что-то развивалось, что-то делалось, что-то происходило – работали Мейерхольд, Таиров, Попов, шли поиски нового искусства. А после войны по театру мгновенно нанесли удар и погрузили его в апатию на семь лет.

При Хрущеве послабления все-таки стали допускать – хотя бы отказались от практики обязательных постановок пьес, написанных по госзаказу. С другой стороны, некоторые вещи старались сильно не популяризировать. К примеру, пьесу Назыма Хикмета «А был ли Иван Иванович?», посвященную развенчанию культа личности, ограничили в показе.

Но всходы «оттепели» ждать себя не заставили. В 1956 году группа молодых актеров, в какой-то степени, в хорошем смысле этого слова, идеалистов, объявили о рождении нового театра. Борцы за возрождение лучших мхатовских традиций взяли для нового театра бьющее яркое название – «Современник» и поставили первой пьесу «Вечно живые» Розова о недавней войне. Через несколько лет была еще одна громкая премьера – «Голый король» Евгения Шварца. Пьесы Шварца в эти годы вообще были нарасхват. Поставили его «Обыкновенное чудо», а уже после смерти драматурга в Ленинградском театре комедии Николай Акимов выпустил «Дракона», который при Сталине так и не смог выйти.

И наконец, еще одно значимое событие произошло уже на излете «оттепели»: в 1963 году Юрий Любимов подготовил со студентами третьего курса Щукинского училища спектакль по Брехту «Добрый человек из Сезуанна». 23 апреля 1964 года им открылся новый театр на Таганке.

Если смотреть на итоги «оттепели» для советского театра, то все произошедшее при Хрущеве можно назвать практически революцией. Кроме создания «Современника» и Таганки, были и другие, может быть, менее громкие, но не менее важные для театральной жизни события. В Ленинграде Товстоногов получил БДТ и большую свободу творчества. На излете «оттепели» Эфрос возглавил Ленком. Творили Гончаров, Кнебель, Равенских.

«Современник» не зря называют детищем «оттепели» – он мог родиться только в то время и именно после семилетнего застоя советского театра. МХАТ был в глубоком кризисе, оттуда ушла Кнебель, там ставились пьесы Сурова, который позже скандально прославился тем, что за него писали «негры». И молодые артисты из школы-студии МХАТ во главе с Олегом Ефремовым затеяли это безумие – создание театра «снизу».

Сначала они назывались «Студией молодых артистов» и «Студией актеров Художественного театра», подчеркивая преемственность мхатовских традиций. А потом Солодовников, директор Художественного театра, предложил им помощь, но попросил назвать новый театр «Современником», предлагая некую отсылку к журналу 60-х годов XIX века, который издавал Некрасов. Олег Ефремов сомневался: все-таки театр еще никак себя не проявил, поэтому такое громкое название казалось нахальством, но в итоге согласился с Солодовниковым.

Вокруг их второй громкой премьеры «Голый король» было много слухов, в том числе и слух, что под королем в спектакле подразумевался сам Хрущев. Но игравший эту роль Евстигнеев всегда это отрицал. К тому же в пьесе высмеивался не король, а его льстивое окружение.

Единственной пьесой, в которой действительно подразумевался Хрущев, была пьеса Зорина «Римская комедия», сочиненная под занавес «оттепели». Ее герои – император Рима и два писателя – негодяй по имени Сервилий и честный Дион, которого на вахтанговской сцене играл молодой Ульянов, а в БДТ – Юрский. Это была смешная, фельетонная пьеса про взаимоотношения власти и культуры. В БДТ постановку запретили, и это – единственный спектакль, запрещенный в БДТ за время руководства Товстоногова. Но вахтанговский спектакль в итоге выпустили, и ставил его Рубен Симонов. Учитывая, что Хрущева только что сняли (репетиции начались еще до его отставки), власти спектакль, вероятно, и разрешили только для того, чтобы нанести по бывшему лидеру вдогонку еще один удар.

Как ни странно, но партийные органы появление театра «Современник» встретили достаточно положительно – такое тоже было возможно только во времена «оттепели». И более того, они сочувствовали этому театру, помогали ему. Есть масса баек, которые лучше всех рассказывают, конечно, артисты «Современника», про начальников московских управлений культуры, которые любили этот театр и любили артистов. Во многом это заслуга Ефремова. При всей остроте своей социальной позиции и неприятии сталинизма он понимал, на какой земле живет, в какой стране существует, и мог находить взаимоотношения с властью. Если Ефремов был сильно не в духе, он мог послать куда угодно любого и, так сказать, возроптать. Но в то же время он хорошо понимал, до какого предела можно дойти.

«Современник» – это чудо, которое появилось именно в тот момент, когда можно было появиться.

Репертуар, естественно, согласовывался, но в 50-е годы это было почти формальностью, если сравнивать с брежневскими временами. При Брежневе театры месяцами ждали ответа Министерства культуры на любую пьесу. Это стало целой процедурой, ритуалом задушения всего нового и яркого.

Тем не менее и в «Современнике» запрещали спектакли. Например, запретили пьесу Галича «Матросская тишина», запретили спектакль «Случай в Виши». Не удалось поставить и Солженицына.

«Моя приятельница Соловьева как-то замечательно сказала про Никиту Хрущева и про театр той поры, про жизнь той поры… Да, у нас сейчас то же самое… Она это приравняла к русской хоровой игре. У нас есть одна игра, очень странная: одна сторона пляшет, поет: „А мы просо сеяли, сеяли“, а вторая поет: „А мы просо вытопчем, вытопчем…“ При Никите это была любимая игра. То просо сеяли, то просо вытаптывали».

Анатолий Смелянский в эфире «Эха Москвы»

Каким же образом на театральной жизни отразились скандалы Хрущева с интеллигенцией? И почему ему под горячую руку не попадали театральные деятели?

Хрущев был все-таки человек непредсказуемый, импульсивный. Он совершал в какой-то степени и хулиганские поступки, поэтому его могло качнуть и в одну, и в другую сторону. Скорее всего театральная жизнь была не задета случайно. При Брежневе давление на культуру приняло черты монументального гниения и проработки.

Ефремов говорил, что сложнее всего было как раз не с Хрущевым. Тот был гневлив, но отходчив, мог орать – «на тебе паспорт» – и тут же сказать: «Ну ладно, давай работай…» Главным кошмаром были те, кто его слушал и торопился выслужиться, наброситься на людей, вызвавших недовольство Первого секретаря. К тому же Хрущева постоянно науськивали сталинисты, они присутствовали и в его окружении, и в различных творческих союзах.

«Современник» воспринимался консерваторами и важными театральными деятелями как вызов, как конкурент, которого надо уничтожить. Самое отрицательное отношение к «Современнику» было как раз в Художественном театре, чьим детищем он был. Но молодой театр был поддержан обществом. Он очень быстро утвердился как театр нового ансамбля актеров, показал новый стиль актерской игры, со временем и другие театры стали у него многое перенимать. А потом появились Эфрос, Любимов, Товстоногов. Их театры вскоре стали опорными театрами страны. Даже в брежневские годы закрыть их было невозможно. Это были островки, важные не только для театральной культуры страны, но для всего общества. И власть перед ними пасовала[26].

Телевидение во времена Хрущева

Телевещание в годы правления Никиты Хрущева хотя и было не таким распространенным, как радио, становилось все более популярным. Телевизор «КВН-49» стал по-настоящему народным телевизором именно в 50-е годы.

В 1951 году была создана Центральная студия телевидения. В 1955 году началось ежедневное вещание телевидения, появился замечательный журнал «Искусство», редактором которого был очень образованный, яркий человек Андрей Донатов, который потом вместе с режиссером Колосовым создавал на «Мосфильме» киностудию «Телефильм». Был тележурнал «Юный пионер», режиссером и одним из создателей которого был Авенир Зак. В то время приходило на телевидение немало людей, выпущенных на свободу из лагерей, в том числе режиссер Варпаховский. Он был соратником Мейерхольда, за что и оказался в лагере. Художественным руководителем Центрального телевидения был назначен лауреат Сталинской премии Роман Иринархович Тихомиров.

Количество телеприемников в семьях простых советских граждан во второй половине десятилетия перевалило за миллион. Первый миллион зрителей советское ТВ набрало уже в середине 50-х. В это время вещали пять телецентров, запустили вторую программу, которая получила название «Московской». По Первой программе в то время транслировались передачи Центральной студии телевидения с Шаболовки. Был построен самый большой в Европе павильон, который занимал шестьсот квадратных метров и назывался «Студия Б».

Средняя советская семья могла себе позволить телевизор. Конечно, за ним надо было отстоять огромную очередь, но цена была вполне доступной. Она составляла примерно половину достаточно невысокой зарплаты. Сначала телевидение было вечерним, и канал был только один: вторая программа вышла в эфир в феврале 1956 года, во время съезда. Первое время программу телевидения составляли отдельные передачи и «пакеты программ», как их тогда называли, журналы: «Искусство», «Экран международной жизни», «Юный пионер», «Знание», «Журнал для женщин», «Медицинский журнал».

Для «Экрана международной жизни» передачи брали из-за рубежа. При Хрущеве телевидение имело относительную свободу, поэтому просто писали письма в Англию на ВВС, и оттуда охотно присылали коробки с программами.

Объем трансляций нарастал, и с 1955 года они перешли в ежедневный формат. Начались разговоры о необходимости строительства в Москве специального телецентра, объединяющего несколько студий, передающую станцию и башню высотой не менее полукилометра, чтобы сигнал ловился в радиусе от ста двадцати километров от Москвы. Добро на строительство телецентра в Останкино было дано.

По мере того как телевидение распространялось по стране, менялась и система управления им. До 1957 года оно находилось в ведении Министерства культуры, потом был создан Комитет по телевидению и радиовещанию при Совете Министров СССР, и руководство телевидением было передано ему. При Хрущеве начались первые эксперименты с цветным вещанием.

Это было время появления многих известных теперь программ. Стали выходить новостные выпуски, вроде еженедельной «Эстафеты новостей». Весной 1962 года появилось «Телевизионное кафе», за короткое время ставшее «Голубым огоньком», – сначала периодической, а затем приуроченной к праздничным датам передачей. Примерно в то же время появилась «Кинопанорама», а чуть раньше на экраны вышел «Клуб кинопутешествий» во главе сначала с Владимиром Шнейдеровым, а затем Юрием Сенкевичем. После фестиваля молодежи и студентов в Москве на Центральном телевидении была образована и молодежная редакция, там появился «Вечер веселых вопросов». Закрытая со скандалом, эта передача переродилась уже в начале 60-х в «Клуб веселых и находчивых».

Одновременно с развитием советского телевидения появилась целая плеяда дикторов и ведущих: Игорь Кириллов, Анна Шилова, Валентина Леонтьева, Анна Шатилова, Нонна Бодрова и Светлана Жильцова.

В годы правления Хрущева у телевидения была довольно любопытная функция, которая вряд ли могла существовать в любое другое время. Как все руководители, Никита Сергеевич Хрущев ездил с зарубежными визитами. Когда он возвращался в Москву, то с аэродрома ехал прямо в Лужники, где выступал с речью. И эта речь, точнее – живой рассказ главы государства, шел в прямом эфире, без редакции и цензуры. Иногда в нем проскакивали совершенно невообразимые ляпы.

«Да здравствует вечная и нерушимая дружба между советским народом и народами Индии, Индонезии и Афгавнистана».

Из речи Хрущева в Лужниках после поездки по Азии

В те годы сама власть еще толком не понимала, что это такое – телевидение. Все свои премьерные фильмы студии кино были обязаны отдавать телевидению.

Театры были обязаны допускать телевизионные камеры к себе на премьеры. Сегодня это совершенно невозможно представить себе. Ясно, что для театров и кинозалов это была потеря зрителей, потеря финансов. Но в 50-е годы мощи телевидения, его влияния на людей и массовости его как вида искусства и вида СМИ просто не понимали.

Первым руководителем телевидения был вообще инженер, главный инженер телевизионного центра А. Сальман. А первым генеральным директором Центральной студии телевидения была Валентина Шароева – очень яркая, интересная женщина, противоречивая до невероятности, прежде работавшая в отделе кадров Министерства культуры. Потом на какое-то очень короткое время руководителем телевидения стал главный редактор журнала «Вокруг света». Понимание силы телевидения начало приходить к властям во время фестиваля молодежи, поэтому именно после молодежного форума и начался расцвет телевидения. Советскому Союзу фестиваль был нужен для того, чтобы показать всем, что у нас строится иная, послесталинская страна, что у нас свобода и что народ теперь тоже иной. К нам весь мир приехал. И телевидение показывало пестрые толпы молодых людей разных национальностей: косоглазых, черных, желтых, в обнимку с москвичами. Это была первая пропагандистская акция, которую великолепно провело телевидение.

Во время фестиваля появилось много нового на самом телевидении, например прямые телевизионные репортажи и репортажное телевизионное кино. Весь выпуск операторского факультета ВГИКа был направлен на телевидение, были созданы мобильные репортажные группы. Военные по распоряжению лично Хрущева выделили этим группам военные «газики», выкрашенные в зеленый цвет, и на них разъезжали, как правило, оператор, редактор, он же автор сюжета, и шофер, он же ассистент.

Готовиться к фестивалю начали заранее и для освещения событий создали довольно любопытную школу репортеров. Среди новоиспеченных журналистов было много людей уже довольно известных в своих нетелевизионных профессиях. Их нужно было «натаскать» на телевидение. И делалось это так. Человек садился в кинопросмотровый зал, ему сообщалась минимальная информация, к примеру – «ты будешь смотреть документальный фильм об Индонезии». Ставился микрофон, и запускалась пленка. Человек должен был с ходу вести репортаж о том, что он видит. Все записывалось на магнитофон, а потом эта пленка тщательно анализировалась и разбиралась. Такие тренировки шли на протяжении месяца. И только после этого репортеров выпустили в эфир для освещения фестивальных событий. Причем событий самых разных. Впервые все шестнадцать передвижных телевизионных станций Советского Союза были собраны в Москве, чтобы можно было охватить наибольшее количество точек.

Были и случаи, когда телевидение непосредственно влияло на жизнь конкретных людей. В одном из выпусков тележурнала «Знание» показали репортаж о лаборатории сверхвысоких давлений. Находилась она где-то на задворках на Ленинском проспекте, в маленьком сараеобразном здании, руководил ею молодой кандидат наук. Репортаж сняли о том, каким способом можно создавать детали из сверхпрочных материалов методом давления, сверхдавления и так далее. И вдруг на следующий день после показа на телецентре раздался звонок из Кремля: «Сейчас к вам приедет фельдъегерь, выдайте, пожалуйста, ему материалы вчерашнего журнала „Знание“. Приехал младший лейтенант с погонами КГБ, забрал папку текстов и пленку. На студии все страшно испугались. Несмотря на то что в хрущевское время страх, который существовал до ХХ съезда, начал понемногу пропадать, люди все еще очень всего боялись. Через некоторое время этот же офицер вернул материалы, никаких санкций не последовало, и словно ничего и не было. И вдруг лабораторию, о которой шла речь в репортаже, преобразовали во Всесоюзный НИИ, а ее руководитель очень быстро, в течение двух-трех лет стал доктором наук, потом действительным членом Академии наук и, наконец, лауреатом Ленинской премии. Так что телевидение контролировалось, и за содержанием передач внимательно следили.

Цензурный отдел, конечно, тоже существовал, но поскольку все шло в прямом эфире, для него заранее делался план – какие вопросы будут заданы, примерные ответы, что может на это последовать. Эту папку подписывал ответственный редактор, и после ее изучения передачу разрешали или не разрешали.

Но тем не менее это было достаточно веселое и свободное время. А в 1957 году на телевидение пришел руководитель, о котором и сейчас вспоминают как об одном из лучших за всю историю советского ТВ – Владимир Спиридонович Осьминин. Он был человек решительный, все понимающий, очень творческий по натуре, и он очень многое пропускал, даже не обращая внимания на цензуру.

Его сняли после программы «Вечер веселых вопросов», когда одним из заданий, которое должна была получить телевизионная аудитория, было такое: приз достанется тому, кто первым явится в зал, откуда идет передача – в валенках, в шубе и с фикусом в руках. И тут вмешались две случайности. Во-первых, ведущий забыл упомянуть про фикус. В задании остались валенки и шуба. А во-вторых, рядом со зданием телевидения размещались бараки, в которых жили строители, бывшие заключенные, достраивавшие здание Университета. И у каждого из них были и валенки, и какой-нибудь зипун. День был выходной, большинство строителей были пьяны. Они быстро облачились в зимнюю одежду и толпой ринулись, смяв милицию, в зал через служебный вход. Прямой эфир, конечно, пришлось прервать, запустили видовой фильм о каком-то озере. Но в зале находилось как минимум два десятка зарубежных корреспондентов, которые все это и засняли. Буквально на следующий день в зарубежной прессе появились оборванные, пьяные, заросшие физиономии с ужасными подписями в духе «Народ-победитель через 12 лет после победы – вот каков он»[27].

Телевидение во времена Хрущева (продолжение)

«Закончился день визита Насера в нашу страну, и нам требовалось дать репортаж о нем обязательно вечером в выпуске. Значит, часы тикали-тикали, а монтажницы склеивали пленку, и когда они склеили, ее посмотреть уже невозможно было. Бегом из одного здания в другое, в аппаратную зарядили – и что? Пленка пошла, изображение было, но его не видел Игорь Кириллов, работающий в эфире с текстом. И тогда я заполз в эту звукоизолированную кабину, сел на пол, взял его штанину в пальцы, и он начал читать. У нас было так: один рывок штанины – стоп, пауза, идет изображение.

Два рывка – можно читать дальше».

Рудольф Борецкий в эфире «Эха Москвы»

Вспоминая историю телевидения, нельзя не сказать о тех людях, которые стали первыми кумирами телезрителей. А поскольку телевидение в то время было дикторское, то и кумирами были дикторши. И самой первой – Ольга Чепурова – прекрасная белокурая девушка, настоящая русская красавица, к сожалению, рано умершая от туберкулеза. Но именно она была женщиной, в которую влюбилась вся страна.

Работа дикторов была не такой легкой, как казалась со стороны. Еще одна знаменитая дикторша Нина Кондратова однажды вела репортаж с Выставки достижений народного хозяйства СССР, и оператор велел ей встать рядом с быком-чемпионом. Быку на нос село какое-то насекомое, он мотнул головой и рогом попал Нине Кондратовой в глаз. Ее оперировали в Германии, но глаз спасти не удалось, поэтому последующие годы своей дикторской жизни она работала в очках и со стеклянным глазом.

Но популярны и любимы потом были не только дикторы, но и репортеры, работавшие в кадре, например Юрий Фокин – радиожурналист и международник, которого пригласили работать на телевидение. Он вел не меньше десятка репортажей о различных достижениях науки и техники.

Один из самых первых репортажей провел Евгений Рябчиков, он же делал первые документальные фильмы, работая над темой космоса. Она была очень популярна на телевидении начиная с сентября 1957 года, после запуска искусственного спутника Земли. О самом спутнике была сделана огромная по тем временам передача, для которой получили пленки даже из Соединенных Штатов. В Нью-Йорке репортеры сняли толпы народу на тесных улицах Манхэттена, где все задирали головы вверх, теряли шапки, шляпы и вглядывались в небо, пытаясь разглядеть это чудо – спутник.

Передвижные телевизионные станции существовали уже в начале 50-х годов, поэтому довольно быстро телевидение стало транслировать в прямом эфире спортивные соревнования. В том, что касается комментирований спортивных передач, разумеется, равных не было Николаю Озерову, о котором нет нужды даже рассказывать, его и так все знают.

Еще одна легенда телевидения – Ираклий Андроников, многие из программ которого сохранены в архивах по специальному распоряжению руководства Гостелерадио. Но к сожалению, одна из самых ярких его работ – фильм о Самуиле Яковлевиче Маршаке – не сохранился. Маршак отказывался сниматься и о чем-либо разговаривать, соглашался только, как положено поэту, читать стихи. Поэтому его сняли скрыто, спрятав микрофон за стопкой книг. Получилась уникальная передача, единственная в своем роде. Маршак рассуждал о Серебряном веке, рассказывал о жизни – никогда так его снять не удавалось. Фильм был в эфире всего два раза, после чего его смыли «на серебро», чтобы использовать пленку для других передач. Невосполнимая потеря, узнав о которой Андроников плакал.

Именно в те годы, во времена «оттепели», формировались и жанры, которые и сейчас, пусть сильно видоизменившись, существуют на телевидении. Появление жанров было в какой-то степени вынужденным. Экспериментальной площадкой стал фестиваль молодежи, о котором уже не раз говорилось. Репортеры прямо, как говорится, «с колес» должны были искать новые формы выхода на экран.

Как известно, на фестивале было огромное количество разных делегаций, которые приехали из Африки, Латинской Америки, многих стран Европы. Они привозили с собой, например, танцевальный ансамбль – из Латинской Америки, или итальянский джаз, или каких-нибудь европейских певцов. И с каждой такой группой нужно было устроить некое шоу, ориентируясь «по ходу дела». Шоу шли в прямом эфире, и это были прообразы, обкатка того, что и сейчас заполняет эфир. Хотя, конечно, в те времена неотрепетированные ток-шоу шли в прямом эфире с накладками и подчас уходами от первоначального замысла.

В это время появилось настоящее документальное телевизионное кино. Все жанры появлялись «с нуля». Тот же Фокин произвел своеобразную революцию в новостном поле, когда возникла программа «Эстафета новостей», где он выступал не в роли диктора, а в роли комментатора: он не читал сводки ТАСС, а сам рассказывал новости. А репортаж Фокина из английского парламента вошел в историю советского телевидения как первое прямое включение из-за границы.

Зарплаты сотрудников советского телевидения в те годы не были особо высокими. Редактор получал 880 рублей[28]: по тем временам это была примерно ставка учителя. Зарплата старшего редактора составляла 980 руб., ответственного редактора – 1200 руб. и главного редактора – 1500 руб. Известные люди, которых приглашали на разовые, так называемые публицистические выступления, получали очень приличные для того времени гонорары. Ученый или актер выступал минут пятнадцать, отвечал на вопросы, рассказывал о своей работе и получал за это 500 рублей. А за комментирование футбольного матча – это полтора часа работы в прямом эфире – ведущему платили 150 рублей.

«Освещался ли по телевидению процесс над Иосифом Бродским?»

Из вопросов слушателей «Эха Москвы»

Вопрос об освещении по телевидению процессов над неугодными власти деятелями культуры, конечно, даже не стоял. О политических событиях телевидение рассказывало, как и все прочие СМИ, и примерно теми же словами. Журналисты хорошо понимали, что при всех надеждах на то, что после десталинизации все будут жить в новом государстве, средства массовой информации все равно, образно говоря, могли двигаться по довольно узкому коридору. В этом коридоре можно было делать небольшие зигзаги, но стоило свернуть слишком сильно, обязательно натыкался на стену или справа, или слева. Все было идеологизировано так или иначе.

В Советском Союзе довольно долго не понимали, насколько серьезная сила – телевидение. А ведь первое регулярное телевещание началось еще в нацистской Германии в 1936 году, и супружеская пара Геббельсов даже написала несколько теоретических работ по использованию телевидения в пропагандистских целях. В Советском Союзе телевизионную стратегию специально не разрабатывали. Не было никаких конкретных инструкций и правил освещения политических событий, показа советских и зарубежных лидеров и так далее. Были только разовые звонки, просьбы и распоряжения по конкретным случаям. И разносы постфактум, конечно.

Постепенно процесс понимания, что за сила – телевидение, нарастал. И в 1959 году был создан сектор телевидения и радиовещания в ЦК КПСС. Заведующим сектором стал Александр Николаевич Яковлев. К слову сказать, он же через несколько лет придумал радиостанцию «Маяк». А в 1960 году вышло первое постановление о дальнейшем развитии советского телевидения, где говорилось уже и о возрастающей роли телевидения в жизни страны.

Были уже и скрытые политические кампании, например знаменитая эпопея с поездкой Хрущева в Соединенные Штаты Америки, которая широко освещалась по телевидению, так же как в газетах и по радио. Руководил этой кампанией Алексей Иванович Аджубей, который вообще очень много сделал для СМИ. Он реформировал советские газеты, перенес на первые полосы иллюстрации и наиболее важную информацию. Он высказал идею о необходимости создания молодежного телевидения, и после многочисленных обсуждений и согласований, оно действительно было создано. И он же провел в прессе и на телевидении целую кампанию по сглаживанию насмешек над Хрущевым, которые возникали в народе. Это была первая попытка действовать не карательными методами, а мирно, исподволь обыгрывая ситуацию так, чтобы она вызывала у людей не ехидные насмешки, а добродушное веселье.

Еще одна важная составляющая нынешнего телевидения – кино – на экране телевизора появилось не сразу. И дело было прежде всего в технических сложностях. Скорость кинематографа – 24 кадра в секунду, скорость телевидения – 25 кадров. Надо было их синхронизировать, для чего изобрели специальную аппаратуру для съемок с кинескопа: по виду это были две трубы, глядящие друг на друга.

Потом появилось телевизионное объединение «Телефильм», у истоков создания которого стояли редактор Андрей Донатов и режиссер Сергей Колосов. И первым советским многосерийным телевизионным фильмом стал фильм «Вызываем огонь на себя» с Людмилой Касаткиной и Роланом Быковым в главных ролях.

Тем не менее иерархия в СМИ в то время была жесткая: печать, радио и только потом телевидение. Главенствующее место традиционно с ленинских времен занимала печать, и прежде всего – газета «Правда». Все важное в то время сначала должно было быть опубликовано в «Правде», а уже потом об этом могли рассказывать – возможно, даже что-то обсуждать и комментировать – другие СМИ. На втором месте стояло радио, а телевидение, как самое молодое, размещалось внизу иерархической лестницы. И даже Комитет сначала назывался по «радиовещанию и телевидению», а уже потом – по «телевидению и радиовещанию»[29].

Стиляги – молодежная субкультура или форма протеста

«Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст».

Советская речовка времен борьбы со стилягами

Эпоха стиляг началась в конце 40-х годов и достигла своего пика незадолго до смерти Сталина, когда развернулась яростная борьба с космополитизмом. Тогда простых советских людей активно старались восстанавливать против тех, кто не желал быть «как все». Обстановка все больше нагнеталась, и людей, которые одевались непохоже на других и слушали непонятную большинству музыку, в конце концов объявили американскими идеологическими диверсантами. Куплеты на эстраде можно назвать одной из самых невинных форм борьбы со стилягами в сталинское и хрущевское время. По первым советским контркультурщикам лупила фельетонами советская печать. Стиляги фигурировали в газетных публикациях как аморальные типы, балансирующие на грани преступления или по меньшей мере как нарушители порядка и покоя граждан Советского Союза. Но это были цветочки.

Облавы начались в самом конце 1953 года, после смерти Сталина. До этого «Коктейль-холл», основное место сбора стиляг, не трогали. Это было единственное во всем Советском Союзе заведение, которое работало до пяти утра, и за ним тщательно наблюдало КГБ, отслеживая, кто туда ходит. По воспоминаниям современников, на борьбу с космополитами в брюках-дудочках бросали милицию и дружинников. И если стражи порядка только задерживали модников, то комсомольские патрули могли и побить. Обрывали пижонские яркие галстуки, разрезали узкие брюки, могли состричь характерный кок на голове. Пойманных изгоняли из институтов и комсомола.

К этому противостоянию системы и эскапистов-модников примешивались и классовая борьба. Как правило, стилягами становились дети врачей, преподавателей вузов, творческой элиты, чиновной и военной верхушки, вплоть до самой «золотой молодежи» – выходцев из семей министров и генералов. Для борьбы с ними набирали молодежь, что называется, из рабочей и крестьянской среды.

Самих стиляг применявшееся к ним название только раздражало. Название, ходившее в их среде, было другое – штатники. А слово «стиляга», как гласят легенды, впервые появилось в фельетоне, опубликованном в журнале «Крокодил» в конце 40-х годов.

Истоки этого явления уходят в первые послевоенные годы. Солдаты армии-победительницы столкнулись, завоевав Европу, с совершенно другим миром. Музыка, одежда, искусство, образ жизни на трофейных кинолентах формировали в первую очередь у молодежи представление о загранице как о некой обетованной земле. Одежда, вышедшая из моды там, казалась диковинкой здесь. Зародившись при Сталине в Москве и Ленинграде, молодежная культура уже при Хрущеве расцвела и разрослась по всему Союзу, несмотря на жесткий прессинг.

К концу 50-х в официальной культуре СССР важными событиями были гастроли зарубежных симфонических оркестров, балета, Поля Робсона, победа Вэна Клайберна на Международном конкурсе им. П. И. Чайковского. Привозили Пикассо, Рокуэлла Кента, Бенни Гудмен и его ансамбль выступали в Лужниках, прошел фестиваль молодежи и студентов. А центральные улицы многих советских городов заполнили юноши и девушки, вызывающе одетые и вызывающе ведущие себя, исповедавшие другую культуру. Был единый стандарт: конусные длинные брюки-дудочки, с широкими плечами и с ватными подплечиками пиджак – любого, не черного цвета, яркая рубашка с пальмами и обезьянами, галстук-селедка – можно тоже с обезьянами, можно с попугаями, и конечно, остроносые туфли «на манной каше»: к сапожнику относили обыкновенные полуботинки на микропористой резине и просили наклеить второй слой подошвы, потолще. Некоторым удавалось достать для этого редко встречавшуюся белую резину – «манную кашу». Образ завершал «кок» – волна волос надо лбом. Для того чтобы «кок» блестел, требовался бриолин.

Как только все условия дресс-кода были соблюдены, можно было выходить на «Бродвей»: в каждом городе существовала улица с таким названием, по которой дефилировали стиляги. В Москве ею стала улица Горького, нынешняя Тверская, в Ленинграде – Невский проспект. Бродвей, или сокращенно Брод, был и витриной, и местом знакомств, и точкой обмена новостями. Устраивались разные «хэппенинги» с невольным участием обычных прохожих. На людях стиляги демонстрировали презрение к обыденности, придумав для себя даже специальный жаргон, в каком-то виде передававшийся затем следующим субкультурам. Отдельно шли музыкальные пристрастия – сначала это был джаз, к концу 60-х его сменили рок-н-ролл и твист. Но к этому времени движение стиляг понемногу стало угасать. Кто вырос, кто ушел в фарцовщики. А в раннее брежневское время на смену стилягам пришли хиппи с совершенно другими установками и взглядами на этот мир.

Впрочем, бывшие московские стиляги вспоминают, что их поколение перестало ходить на «Бродвей», как только умер Сталин. Они переключились на другое времяпрепровождение: стали собираться на квартирах, слушать «Голос Америки», «Music USA» на английском языке и считать идиотами тех, кто подставлялся под дружинников. Поэтому те яркие, пестрые стиляги, которых помнят сейчас, – это в основном провинциалы, подхватившие столичную моду.

Московские «штатники» первой волны таких презирали, ведь и сами они одевались куда менее броско, но зато только в фирменное. И внешне они особенно не отличались от простых советских людей, которые ходили в широких брюках и коротко подстриженные, просто у «штатников» вся одежда была настоящая, заграничная, с лейблами. А сшитую подпольно в Советском Союзе одежду стиляг они называли «совпаршив». Причем среди «штатников» со временем выделились разные группы «фирменников» – «итальяно» (носившие только итальянское), «бундесовые» (носившие только немецкое), «финики» (в финской и шведской одежде), «демократы» (одевавшиеся в одежду югославского производства). И самым пиком пижонства стало «авилиговое» штатничество – это среди «штатников» образовался в Москве узкий круг людей, исчисляемых, может быть, десятками, не больше, которые предпочитали одеваться не просто в американские шмотки, а шмотки в стиле «Ivy League» – «Лиги плюща» в США, включавшей в себя в те времена три университета.

«У стиляг было такое отработанное бессмысленное выражение глаз. Не потому что мы придурки. Просто если бы мы обнажили свой взгляд, если бы смотрели, как мы чувствуем, – все бы увидели, как мы их ненавидим. За этот взгляд можно было поплатиться. Вот мы и придуривались».

Из автобиографической книги Алексея Козлова

Культура стиляг, или «штатников», родилась из нескольких причин. Во-первых, это дух противоречия – конфликт с родителями и с учителями. Именно это всегда лежит в основе любых молодежных субкультур. Вторая причина – нежелание быть как все, а у многих и ярко выраженный индивидуализм. Советская культура опиралась на коллективизм, поэтому те, кто увлекался чем-то оригинальным, сразу выбивались из общей массы и вызывали неприязнь как властей, так и многих обывателей. Ну и самой распространенной причиной было просто желание попижонить, чтобы привлечь внимание противоположного пола. Поэтому очень многие, устроив свою личную жизнь, сразу или постепенно порывали с субкультурой стиляг.

«Контролировалось все: одежда и прически, манеры и то, как танцуют. Это была странная смесь концлагеря с первым балом Наташи Ростовой. Танцы, утвержденные РОНО, да и манеры были из прошлого века – падекатр, падепатинер, падеграс, полька, вальс. Фокстрот или танго были не то чтобы запрещены, но не рекомендованы. Их разрешали иногда заводить один раз за вечер, и то не всегда, все зависело от мнения и настроения присутствующего директора школы или старшего пионервожатого. При этом смотрели, чтобы никаких там попыток танцевать фокстрот „стилем“ не было. Как только кто-либо из учеников делал что-то не так, в радиорубку срочно подавался знак, пластинку снимали и дальше уже ничего, кроме бальных танцев, не ставили».

Из автобиографической книги Алексея Козлова

У тех же, кто после отхода от стиляжничества перешел к другим формам протеста, причины обычно были глубже, чем три перечисленных. Несогласие с советской пропагандой в отношении образцов западного искусства – это книги, живопись, музыка – постепенно перерастало в несогласие уже с идеологией.

В хрущевские времена многие столичные «штатники» первой волны, отошедшие от субкультуры стиляг, но сохранившие свой индивидуализм и неприятие официальной идеологии, стали теми, кого потом назвали «шестидесятниками», а некоторые впоследствии превратились уже и в диссидентов. Впрочем, не все, потому что, рано начав воевать с системой, большинство из них успели вовремя понять, что быть настоящим диссидентом – это практически профессия. Предполагалось, что надо протестовать открыто, сидеть в тюрьме, быть высланным на Запад и продолжать там бороться.

Поэтому большинство «штатников» предпочитали не выступать «в открытую», а продолжали носить фирменную одежду и потихоньку пользоваться тем, что в их глазах было просчетами Хрущева. А к этому относились и организация Всемирного фестиваля молодежи и студентов, и приглашение в СССР зарубежных музыкантов, и реабилитация классической музыки, написанной эмигрировавшими композиторами.

Самого же Хрущева бывшие стиляги не любили и высмеивали. Причем причина такой сильной неприязни была больше не идеологическая, а внешняя – их раздражала простота, недостаточная образованность Хрущева, украинизмы в его речи и тому подобное[30].

Хрущев глазами сына

Сергей Никитич Хрущев, сын Никиты Сергеевича Хрущева, уже девятнадцать лет живет в США.

В Советском Союзе он работал в конструкторском бюро Владимира Челомея, делал ракеты, а после развала Союза его пригласил на работу в США Томас Уотсон, бывший президент фирмы IBM, который принимал Никиту Хрущева на заводе в 1959 году. Сергей согласился приехать на год и так там и задержался. И на дежурный вопрос «а как бы ваш отец среагировал, если бы узнал, что вы будете жить в США?» обычно отвечает: «А как бы отнесся президент Вашингтон к войне в Ираке? Разные времена – разные дела».

Сейчас он по-прежнему преподает в Институте международной политики при Брауновском университете в штате Род-Айленд и параллельно занимается исследованиями истории хрущевского времени. Не так давно вышла третья из его книг, «Никита Хрущев – реформатор». Первые две назывались «Пенсионер союзного значения» – про отставку Хрущева, и «Рождение сверхдержавы» – о ракетах, о Королеве, о Челомее, о внешней политике, о Кубинском кризисе. Они писались гораздо легче, поскольку основывались на личных воспоминаниях. Третья же книга посвящена внутренней политике Никиты Хрущева, которая сейчас окружена большим количеством мифов и стереотипов непонятного происхождения.

По воспоминаниям Сергея Хрущева, в те времена, когда он был сыном Первого секретаря ЦК КПСС, элитой он себя не ощущал, зато чувствовал массу ограничений. Отец и особенно мать ему то и дело говорили: «Этого тебе нельзя, того тебе нельзя, а что про тебя люди скажут? А если ты себя будешь так вести, будешь как Вася Сталин». Поэтому он себя чувствовал всегда скованно. И даже когда начал работать, то все время нервничал, не зная, соглашаются с ним в спорах потому, что он прав, или потому, что с сыном Хрущева не хотят связываться.

Работал Сергей Хрущев в КБ Владимира Николаевича Челомея, делал ракеты. Его статус как сына первого секретаря там мало кого интересовал. Приятели политикой не занимались, и для них он был просто Сергеем. Зато и после того, как Хрущев стал пенсионером, отношение к нему особо не поменялось.

«Элиты тогда не было, в школу я ходил здесь, в 110-ю. Но ходил пешком. А в Энергетический институт ездил до Бауманской на метро, потом на 37-м трамвае, вися на подножке. Один раз у меня часы пытались снять, но я отстоял. Когда висишь на подножке, одна рука же только свободна».

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Хрущеву докладывали еженедельно о том, что о нем говорят в стране, – какие поползли слухи, какие родились анекдоты и сплетни. И у него было строгое указание председателю КГБ – никакого позитива не предоставлять. К анекдотам про себя он относился спокойно, видимо, считая их частью жизни, но дома никогда не обсуждал.

«Понимаете, было по-разному. Когда написал Мандельштам свое стихотворение о Сталине, помните? „Его пальцы как черви“. Он кончил известно где.

А когда Хрущеву принесли четверостишие Пастернака, где было написано о каких-то там свиноподобных рожах, то он отложил его и ничем это не кончилось. Потому что другое время наступило».

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Сергей всегда любил отца и сам был у него любимым сыном, поэтому он и взялся писать о нем книги. Но с другой стороны, он всегда утверждает, что не существует беспристрастных и объективных историков – будь то сын или не сын. В любом исследовании есть две стороны: во-первых, факты, которые нужно приводить точно и проверять по архивам, чтобы не было сомнений. А во-вторых, есть личное заключение исследователя, выводимое из этих фактов, и вот оно всегда субъективно. И хотя сыновьи чувства мешают объективной оценке хрущевского периода, Сергей Хрущев старался писать и отрицательные вещи, удерживаясь от желания все это «подсластить». Хотя, конечно, у читателей всегда остаются подозрения, что сын об отце всю нелицеприятную правду рассказывать не станет.

В Америке знаменитая фамилия Сергею Хрущеву и помогает, и мешает. СССР и США были соперниками в борьбе за мировое влияние, поэтому там есть люди, которые относятся очень хорошо к Хрущеву, есть и такие, кто относится средне, а есть и те, кто его ненавидит. Так что и по работе, и вообще по жизни Сергей привык защищать имя отца. Но время идет, и все больше становится тех, кто просто не знает фамилию Хрущев.

«У меня мой хороший приятель – внук президента Эйзенхауэра, он тоже историк в Пенсильванском университете… Он говорит: „Двадцать лет назад, когда звоню в ресторан, называю фамилию, мне говорят: „Вы родственник?“ Сейчас звоню – говорят: „Произнесите по буквам“. Так что и тут так же. Двадцать лет назад значительно больше людей при слове „Хрущев“ задавали какой-то вопрос“».

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Отношение к Хрущеву в современной России лучше всего отражает черно-белый памятник работы Эрнста Неизвестного. Кто-то Хрущева восхваляет, а кто-то проклинает. Сторонники Сталина и сталинизма любовью к нему не пылают. Но и среди либеральной интеллигенции отношение к Хрущеву нельзя сказать что стопроцентно положительное. Сталинистам кажется, что он слишком далеко зашел. А либералам – что он слишком далеко не пошел: не пошел против самой системы, и все его реформы были только попыткой каким-то образом усовершенствовать эту систему, которая, как показывает исторический опыт, была обречена.

Но и те, и другие во многом основываются на сомнительных стереотипах и мифах. При Брежневе о Хрущеве вообще нельзя было говорить. А потом о нем и вовсе подзабыли, потому что он был не такой страшный, как Сталин. Поэтому толком ни о нем, ни о его реформах никто и не знает. А реформы не совершаются по книжке, их нельзя в один момент вводить или отменять, это бесконечный и во многом интуитивный процесс.

Хрущев действительно пытался сделать советскую систему эффективной. В 1957 году он создал совнархозы. К 1962 году понял, что нархозы имитируют Москву, и затеял реформу по увеличению власти хозяйственников на местах. Наибольшие результаты дал эксперимент Ивана Худенко, которому дали в управление три совхоза. Тот сократил количество работников в несколько раз, ввел новую систему управления и оплаты, в результате чего производство при прежних затратах выросло в семь раз. При Брежневе он умер в тюрьме, обвиняемый в нарушении социальных норм, поскольку уволил всех плохих работников, зато оставшиеся получали чуть ли не министерские зарплаты.

Хрущев подготовил и реформу Конституции, в которой предложил альтернативные выборы, поскольку традиционно был один общий кандидат от Коммунистической партии и блока с беспартийными. Для альтернативы он предлагал организовать вторую партию, например крестьянскую. Возможно, первым шагом на пути к этой идее было как раз разделение обкомов на промышленные и сельскохозяйственные. Хрущев считал, что партийное руководство ставит нереальные цели, поскольку слабо разбирается в экономике, поэтому к власти должны приходить профессионалы. По этой же причине он ликвидировал сельские райкомы партии, а вместо них ввел сельскохозяйственные управления.

Когда Хрущева снимали, одной из претензий к нему было именно то, что в конце своей карьеры он пренебрегал партийным руководством, а больше обращался к профессионалам. Поэтому потом и появилась знаменитая статья Конституции о том, что партия навсегда остается руководящей и направляющей силой народа.

Самое главное, что осталось в истории после Хрущева – это, конечно, XX съезд КПСС и развенчание культа личности Сталина. Основных версий, зачем ему самому это было нужно, две: искреннее неприятие сталинизма и такая же искренняя попытка отойти от этих методов, или способ борьбы за власть.

«В политике не бывает „или“. Да, это был искренний порыв, потому что мой отец верил, что мы строим рай на земле – не будем говорить, как он называется. И он повторял все время, что нельзя жить в раю, окруженном колючей проволокой, что мы должны эту проволоку разорвать, что мы должны выпустить людей. И здесь было у него, может быть, такое, внутреннее, знаете, как бы…

Я сравню это с религиозным чувством, хотя он был неверующим. Что мы должны покаяться. Мы должны покаяться перед людьми о всех наших грехах. Он говорил: «Все мы виноваты, и потом решат, что с нами делать, и мы продолжим движение дальше к светлому будущему». Это первое. И он говорил, что «если мы сегодня не скажем людям правду, но выпустим их из лагерей, потому что нельзя их там, людей, держать бесконечно, то с нас спросят, и нам уже поздно будет оправдываться.

Мы должны быть во главе этого процесса и им управлять». Естественно, это было и то, и другое».

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Но частью того же хрущевского десятилетия являются и Новочеркасск, и события в Венгрии. Всякая власть жестка. И если говорить о Будапеште, то это очень сложный вопрос. Там убивали сторонников Советского Союза, и решение надо было принимать не просто о том, вмешаться или не вмешаться в происходящее, а предать их или защитить. С другой стороны, это была, конечно, революция, то есть там было очень много искренних людей, которые отстаивали собственную свободу.

Что касается Новочеркасска – это просто трагическая ошибка. Кто велел там применить силу, до сих пор точно не известно. Причины трагедии в Новочеркасске вообще достаточно сложные. В Советском Союзе была очень запутанная система цен. Цена, например, картошки была меньше, чем цена доставки картошки на заготовительный пункт. Хрущев все время пытался сделать так, чтобы производителю было выгодно производить сельхозпродукцию. В 1962 году закупочные цены повысили на 50 % и в качестве эксперимента решили не субсидировать их, а повысить цены в магазинах. Это вызвало резкую реакцию у населения и закончилось все трагедией.

После расстрела в Новочеркасске было проведено расследование, но кто отдал приказ, так выяснить и не удалось. Там присутствовали Плиев – командующий округом и приехавшие по распоряжению Хрущева Микоян, Козлов и Шелепин. Никто из них приказа не отдавал. Сергей Хрущев предполагает, что стрельба началась случайно. У автоматчиков демонстранты пытались вырвать оружие из рук, кричали, что патроны холостые, кто-то мог и случайно нажать гашетку. Если бы кто-то отдал команду расстреливать, было бы не двадцать человек погибших, а сотни. А так – командиры быстро остановили эту стрельбу. Сам Хрущев, по словам его сына, никогда себе новочеркасской трагедии простить не мог, но ввиду отсутствия виновных так никого за случившееся и не наказал.

Хрущев вообще нередко переживал из-за того, что уже произошло и что нельзя было отменить или исправить, в том числе – из-за знаменитого скандала с интеллигенцией, потому что его сильно подставили, и он на это попался. В России поэт действительно «больше, чем поэт» – он всегда политик. И власть все время боится – вдруг он что-то лишнее скажет, соблазнит людей не на то. А с другой стороны, мы знаем примеры, когда поэт писал для одного читателя: Пушкин – для Николая I, Пастернак – для Сталина. И также писатели пытались все время и Хрущева вовлечь – и левые новые либералы посылали ему письма, и Евтушенко, и Солженицын.

Организатором подставы с Манежем был Суслов – сторонник Хрущева, но человек от него далекий по складу характера. У него в это время появился конкурент по фамилии Ильичев, который поддерживал авангардистское искусство. А в 1962 году появилось большое письмо скульпторов и художников о том, что стало много выставок антисоветского искусства. Тогда по приказу Суслова и организовали такую выставку в Манеже специально для Хрущева. Потом было очень неприятное и тоже во многом организованное заранее выступление в Кремле. Но где-то к апрелю Хрущев понял, что его специально подставляют. Был подготовлен пленум по идеологии, где он должен был выступить и официально заклеймить неподобающее для СССР искусство. Тогда он сказал, что ему некогда, – тут как раз Кастро приехал, и предложил Суслову самому выступить. Суслов тоже не хотел брать на себя такую ответственность и предложил поручить выступление Ильичеву. Так все и затихло.

Когда Твардовский хотел опубликовать «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, то лично пришел к Хрущеву и в числе всего прочего сказал: «Я – член ЦК. Вот, я не понимаю, Никита Сергеевич. Я хочу опубликовать какую-то вещь в своем журнале, и я ее посылаю цензору, которого не то что на заседаниях пленума ЦК, а его в здание ЦК никто не пустит. Почему же он важнее меня?» В результате Хрущев разрешил напечатать Солженицына и задумался о том, чтобы ослабить цензуру и уменьшить права цензоров.

В хрущевские годы произошла и революция в ракетном деле. До того времени в ракеты особо никто не верил: они были довольно странным и непривычным видом оружия. Когда сделали ракету ПВО С-75, например, военные не хотели ее даже принимать на вооружение, отговариваясь тем, что этот комплекс надо разворачивать пять часов. Но Хрущев им в ответ заявил, что пусть и пять часов, но их пушки по самолетам не попадают, а эта ракета – сбивает. И если сейчас рассматривать все линии ракет – баллистические, крылатые, противовоздушные, противотанковые – они все идут из того времени.

Для усиленного развития отрасли нужно было создать конкурентную среду. В ракетостроении конкурировали Челомей, Королев и Янгель, потом к ним присоединился еще Надирадзе. И каждый из них пытался завладеть всей ситуацией. Когда выяснилось, что Р-7 у Королева не боевая ракета, пришел Янгель и сказал, что сделает лучше. Потом появился Челомей, и они все время «перетягивали канаты» друг у друга и очень эффективно работали. Конкуренция была жесткая.

«Я помню, когда наше КБ конкурировало с Королевым, кто первым пошлет человека на Луну, то мой приятель, наш главный баллистик Володя Модестов сказал: „Ты посмотри на этих двоих (Челомея и Королева. – Ред.). Каждый из них предпочтет, чтобы американцы первые сели, а не конкуренты“».

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Если вернуться к ключевыми моментами правления Никиты Сергеевича Хрущева, это, конечно, – десталинизация и развенчание культа личности. Но учитывая, что ресталинизация с тех пор несколько раз начиналась заново, можно сказать, что попытка десталинизации у Хрущева провалилась. Возможно, дело в том, что он хотел очиститься, избавиться от груза прошлого и идти к светлому будущему с чистой совестью, но не понимал, как это выглядит со стороны.

«„Отец народов“, „победитель“ и так далее.

И вдруг выходит какой-то маленький толстый человек и говорит: да никакой Сталин не бог и не герой, а вообще преступник. И большинство людей, мне кажется, почувствовало себя обиженным. Но это как если вы войдете в храм Христа Спасителя и скажете: „Бога нет“. Реакция понятна – люди верят, а вы им что-то объясняете. Это неважно по сути – есть Бог, нету Бога…»

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Неудивительно, что на попытку рассказать о преступлениях Сталина реакция многих была очень негативной. Люди вешали его портреты на стекла грузовиков, вспоминали, что при Сталине снижались цены. Сталин сумел создать себе такой образ, что даже его развенчание до сих пор играет в обратную сторону, помогает, наоборот, поддерживать мифы.

Например, есть миф, что Сталин выиграл войну. Но перед началом войны все знали, что война будет. Однако Сталин боялся этой войны и не хотел верить, что она начнется. А военачальники у него все, кроме адмирала Кузнецова, напуганные недавними репрессиями, не посмели привести войска в боевую готовность. В 1942 году тоже все знали, что немцы будут наступать на юг, а не на Москву. Было донесение Кима Филби, было донесение на юго-западном фронте местной разведки, была карта наступления. Но когда Тимошенко предложил Сталину перебросить резервы, которые защищали Москву, из центра на юг, Сталин сказал: «Вы наивные люди, Гитлер вас водит за нос. Я считаю, он будет наступать на Москву». И Тимошенко сказал Хрущеву: «Вот через пять минут они начнут, и они нас разобьют». И «десять сталинских ударов» – это на самом деле удары не Сталина, а Жукова, Рокоссовского и всех других генералов. Но сталинисты любят говорить даже, что Жуков побеждал потому, что следовал указаниям Сталина, а когда действовал самостоятельно – проигрывал.

«Сталин был гениальный пиарщик – так же, как и Гитлер. А Хрущев был никудышный пиарщик…

Мне кажется, что с точки зрения исторической логики китайцы поступили правильнее – они оставили своего Мао Цзэдуна с портретами, а остальное постепенно забывается. А вот Сталин у нас все еще будоражит умы…»

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Конечно, Хрущев и за собой понимал вину сталинских лет. Он говорил и писал в своих мемуарах, что все были участниками репрессий, одни больше, другие меньше. Когда Сталин считал, что кого-то надо арестовать, он собирал руководителей, расписывался сам и давал другим. Если Хрущев в то время был на том руководящем уровне, наверное, его подписи там тоже были. И Сергей Хрущев не пытается убедить своих читателей, что его отец отказался бы подписать, потому что всем было понятно – кто проявит сомнение, того тут же допишут внизу в этот же список.

Сам знаменитый доклад Хрущева родился тоже не за один день.

«Сначала было поручение Генеральному прокурору разобраться, посмотреть дела, в первую очередь открытые процессы. Оказалось, что это все надумано, преступлений не было. Потом они нашли следователя Родоса, который допрашивал. Его спросили: „Вот ты допрашивал Постышева, какие у тебя были основания?“ – „А никаких у меня не было оснований! Они мне сказали: убить. Ну, я и убил…“ Ворошилов закричал: „Это неправда!“ Микоян сказал: „Это правда“. И тогда Хрущев сказал: „Мы должны сказать это съезду“».

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Против были многие, в том числе Молотов, Каганович и Ворошилов. Собственно, вокруг этого несогласия и организовалась так называемая «антипартийная группа», которая попыталась снять Хрущева в 1957 году. Но у них не было поддержки в ЦК – они считали по-сталински, что там автоматически поддержат любое их решение. А секретари обкомов и все, кто был на пленуме ЦК, уже почувствовали свою власть и отказались поддерживать их решение.

Когда в 1964 году Хрущева сняли, хотели сразу начать кампанию ресталинизации. Но представители западных компартий сказали, что они это не поддержат, поэтому ее сильно притормозили в последний момент.

Часто спрашивают, как вообще так случилось, что Хрущев позволил себя снять практически без борьбы. О заговоре он знал, но все же ушел в отпуск. Он уже и сам подумывал об отставке и, возможно, надеялся, что поскольку к власти придут люди, которых он сам и подбирал, его реформы будут продолжены.

«Он подошел к 1964 году, говоря, что „я проведу новую Конституцию с новыми свободами, доведу до конца экономическую реформу децентрализации и после XXIII съезда уйду в отставку“.

Он это говорил несколько раз на разных собраниях. Поэтому, когда ему стало известно о том, что ближайшие его союзники… которых он сам подобрал, хотят его освободить, он решил не сопротивляться. Я ему об этом рассказал, и что он сделал? Он уехал в отпуск. Я так понимаю, потому что он не хотел будоражить страну».

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Уже после того как Хрущев был снят с поста Первого секретаря, стали активно ходить слухи, что была какая-то темная история с его старшим сыном от первого брака – Леонидом. Тем не менее семья опровергает слух о том, что против того было заведено уголовное дело, и уж тем более что он был сбит и попал в плен к немцам во время войны.

«Ходили разговоры, что якобы они там, выздоравливающие офицеры, играли в Вильгельма Телля, ставили бутылку на голову, стреляли друг в друга. И Леонид один раз выстрелил – отбил горлышко. А тот моряк… сказал: не считается. И у него дрогнула рука, и он попал ему в лоб. Я верил в это, потому что это было тогда популярно. Но оказалось, что это все неправда. Он в тот момент сам эту историю выдумал, потому что у него был роман с одной балериной – что неудивительно у молодых людей, его жена была где-то в другом месте, – и он в какой-то момент этой балерине сказал: я женюсь на тебе. Она уехала в Москву и стала всем рассказывать, что она выходит замуж за сына Хрущева. А он страшно перепугался, потому что он боялся маму больше, чем любого „мессершмита“… и он ей послал письмо – „со мной произошло несчастье, я никогда не вернусь“, – и рассказал эту историю. Все верили. А историки сейчас подняли документы – никакого дела не было, никто никого не убивал…»

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

По словам Сергея Хрущева, использовать давно погибшего Леонида в своих целях придумали Семичастный и Шелепин, руководитель КГБ и один из секретарей ЦК, которые в 1965 году дали именно такое объяснение, выступлению Хрущева на XX съезде: что, мол, у него был личный мотив ненавидеть Сталина за то, что Леонида отправили на фронт за убийство. Потом появилось еще и дополнение: Леонид якобы не погиб, а попал в плен к немцам, и Сталин отказал Хрущеву в просьбе его спасти. Эти домыслы стали частью анти-хрущевской пропагандистской кампании. Никаких документов и доказательств ни с советской, ни с немецкой стороны, разумеется, нет. Позже, как рассказывал сам Семичастный, Брежнев велел прекратить распускать слухи.

На самом деле в марте, когда узнали, что Леонид погиб, об этом доложили Сталину. Но тот велел не говорить Хрущеву, пока разведка все не проверит. В апреле он пригласил Хрущева к себе в кабинет и сообщил, что его сын погиб. Леонида посмертно наградили орденом Отечественной войны первой степени, что, естественно, не могло произойти, если было бы хоть малейшее подозрение, что он сдался в плен. Есть все заключения прокуратуры, что Леонид Хрущев погиб, но средства массовой информации периодически продолжают поднимать скандальные слухи.

Вокруг Хрущева существует просто невероятное количество слухов и мифов, и не все из них такие неприятные. Например, утверждают, что в Голливуде он встречался с Мэрилин Монро. Конечно, он был в Голливуде и присутствовал на съемках фильма, но с совершенно другой кинозвездой – Ширли Маклейн. Потом был обед, на котором присутствовало очень много знаменитостей, в том числе и Мэрилин Монро. Она была за одним из столов, давала там интервью, но Хрущева видела только издалека.

«Знаете, меня иногда спрашивают: „А ты Сталина видел?“ Я говорю: „Видел“. А как? Я учился в Энергетическом институте, мы 1 мая шли по Красной площади, а он стоял на Мавзолее, махал нам рукой. Вот так же и там было».

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Из Америки Хрущев, помимо всего прочего, привез знаменитую идею насчет кукурузы. Идея была не спонтанная, такая мысль зрела у него давно. Советский человек в то время жил на хлебно-картофельной диете, потому что в скотоводстве был страшный кризис. Чтобы произвести мясо, нужно кормить скот. И в 1954 году, когда этот вопрос подняли, ученые сказали, что больше всего кормовых единиц имеется в кукурузных стеблях с початками, в горохе и сое. Соя отпала – она южная культура, а вот кукурузу Хрущев сразу стал продвигать. С Америкой это оказалось связано следующим образом. В 1955 году главный редактор местной газеты из штата Айова написал открытое письмо Хрущеву – давайте, мол, соревноваться на полях, а не вооружениями. Хрущеву доложили об этом (разведка читает все газеты), и он послал туда делегацию.

Делегация сообщила ему про уникальные гибридные сорта кукурузы и новые технологии. Один из зачинателей этого движения, фермер Гарстон в 1955 году был в Москве с идеей открыть торговлю с Советским Союзом. И когда разрабатывалась программа визита Хрущева в США в 1959 году, он захотел посетить Айову и этого фермера, посмотреть, как он возделывает кукурузу. К его изумлению, на тысяче гектаров земли работали всего пять человек, включая самого фермера. В СССР для этого потребовался бы небольшой колхоз. Потом Хрущев посылал учиться в Айову советских трактористов, в том числе Гедалова, который впоследствии стал Героем Соцтруда и депутатом Верховного Совета.

В Советском Союзе вся кампания по засадкам кукурузы, как и многое другое, была доведена до абсурда. Однако сколько бы анекдотов ни рассказывали, если посмотреть непредвзято, у кукурузы в СССР была нормальная судьба внедрения нового продукта. Когда Екатерина II начала вводить в обиход картошку, были многочисленные бунты, и картошке потребовалось полтора века для того, чтобы она стала популярной культурой. Сегодня, кроме городских людей, далеких от земли, о кукурузе уже никто в насмешливых тонах не говорит. В любом фермерском хозяйстве, где выращивают скот, его кормят кукурузой.

Еще одним ключевым моментом хрущевского времени был, конечно, Карибский кризис. Куба стала для Советского Союза тем же, чем был Западный Берлин для Соединенных Штатов – маленьким бесполезным клочком земли на глубоко враждебной территории, который надо было защищать, чтобы не потерять лицо. СССР и США жили в то время по правилам, записанным Джоном Фостером Даллесом, на грани войны. И главное было – эту грань не перейти. По завершении Карибского кризиса Хрущев все же добился важных результатов – американцы не напали на Кубу и де-факто признали Советский Союз равным себе.

А главное – это был последний пиковый кризис, причем именно потому, что Советский Союз был признан равным. Потом была вьетнамская война, была афганская война, но игра шла уже по другим правилам, и мир на грани ядерной войны больше не оказывался.

«Либо вы смиряетесь с тем, что вами кто-то будет командовать, либо вы доказываете свое равенство. А тогда вы рискуете! Я считаю, что кубинский кризис – это пример очень грамотно проведенной операции политически, в военном плане и в плане разведки. Американцы узнали обо всем этом почти тогда, когда Хрущев собирался объявить сам, что ракеты стоят на Кубе».

Сергей Хрущев в эфире «Эха Москвы»

Насколько у Хрущева получались его реформы и был ли от них толк? Ответить можно по-разному, но важно понимать, что реформа – это не смена вывески, это не смена названия улицы или города. Она должна идти постепенно, шаг за шагом, в течение продолжительного времени, а Хрущев свои реформы едва успел начать. Неизвестно, что было бы, продолжи его преемники тот же путь развития и заверши они начатые реформы. Может быть, и сегодня существовал бы Советский Союз, но с рыночной экономикой и многопартийной системой[31].

Дело Бродского

«Мне повезло во всех отношениях. Другим людям доставалось гораздо больше, приходилось гораздо тяжелее, чем мне».

Иосиф Бродский в беседе с Петром Вайлем

Когда в начале 90-х годов уже эмигрант Бродский читал свои стихи и отвечал на вопросы в Центре российской науки и культуры в Варшаве, его спросили, как он относится к России. И он сказал: «Ну как может относиться часть к целому? Я – часть речи этого языка. Вот как я могу относиться к России? Я думаю, что об этом говорить не надо, это слишком пафосно. Целое может судить о своей части, но не часть о целом».

Интересно, что для многих людей то, что дело Бродского связано со временем Хрущева, становится неожиданностью. Потому что по стилю, по приемам оно очень похоже на брежневский период. Развязка в этом деле произошла на исходе хрущевского правления, в марте 1964 года, но началось все осенью 1963 года, с фельетона Лернера, Медведева и Ионина «Окололитературный трутень» в газете «Вечерний Ленинград».

Для Хрущева такая травля была нехарактерна, в его стиле было разносить, хамить и грозить, но серьезных карательных мер не предпринимать. Именно так было с Евтушенко и Вознесенским – поэтами, которые собирали целые стадионы. Но с Бродским все было по-другому, и это обоснованно: Бродский и сам был совершенно другим. Он ни в чем не участвовал, не хотел быть членом Союза писателей, хотя все поэты были членами Союза писателей – так было положено. Его даже нельзя назвать шестидесятником. Он был поэт, который заявил себя изначально как совершенно самостоятельная единица. Один из его сборников называется «Меньше, чем единица», а он себя ощущал, конечно, этой самой единицей, которая больше толпы.

1962 год был пиком хрущевской «оттепели». Именно тогда был издан «Один день Ивана Денисовича». 1963 год стал годом реакции, отступления назад. Хрущев испугался того, что слишком далеко зашел: если бы «оттепель» и дальше пошла такими же темпами, пришлось бы слишком многое менять в отношении культуры. Поэтому прошел пленум, произошло восстановление так называемых «сталинских норм» литературной жизни. Ильичев громил с трибуны всех, в том числе и литературоведов. И Бродского выбрали для проведения показательного дела. Благодаря Фриде Вигдоровой существует стенографическая запись суда над ним, которая потом была напечатана во французском «Фигаро» и в английском «Энка-унтере».

Со стороны это выглядит странно – Бродский не участвовал в политике, не призывал бороться с властью. О режиме он высказался только один раз, уже на суде, когда заявил, что при коммунизме нужны не только физически работающие люди, но интеллигенты, интеллектуалы. Судья ему в ответ сказала: «Не надо, оставьте высокие фразы». У Бродского и в стихах не смогли найти ничего крамольного, и даже в том же скандальном фельетоне «Окололитературный трутень» цитировали не его стихи, а частично стихи Бобышева и частично переделанные строки из самого Бродского: объединили первую строчку «Люби проездом Родину, друзей», последнюю строчку «Жалей проездом Родину чужую» и сделали фразу «Люблю я Родину чужую». Кстати, Бродский не любил слово «Родина», он предпочитал слово «Отчизна».

В январе 1963 года в Ленинграде с докладом выступил комсомольский функционер, который потом возглавил ленинградское КГБ, – Ким Иванов. Говорят, что если бы Бродский вовремя скрылся где-нибудь в Москве, где у него не было личных врагов, может быть, ничего и не было бы, потому что его преследовали за тунеядство, и грозил ему только общественный суд. Но собрались ленинградские писатели и обратились к прокурору, что нужен не только общественный суд, но и уголовное дело.

Ленинградской писательской организацией руководил Александр Андреевич Прокофьев, и он дико взъярился против Бродского, потому что ему пересказали эпиграмму, где были не очень симпатичные слова о нем. На самом деле эту эпиграмму написал Михаил Дудин, а вовсе не Бродский, но Прокофьеву сказали, что Бродский, и таким образом тот приобрел еще одного врага.

Бродский к этому относился, с одной стороны, довольно спокойно, но с другой стороны, он готовился к худшему и собирал справки о том, сколько заработал. Благодаря этим справкам было подсчитано, что он зарабатывал один рубль в день на жизнь, а в тюрьме на него выделялось на еду и все прочее сорок копеек. Поэтому он и заявил: «Почему же говорят о том, что я не могу себя прокормить?» Но это было просто сфальсифицированное, сфабрикованное дело, поэтому никакая защита, никакие справки помочь не могли – финал был предрешен.

Индивидуализм Бродского играл против него. И по иронии судьбы он, всегда избегавший каких-либо групп и кружков, все же получил свой первый общественный статус – статус заключенного, сосланного в деревню Норенскую Коношского района.

Дело Бродского, которое выглядит таким «стилистически брежневским», показывает всю двойственность отношения Хрущева и вообще власти того времени к культуре. Это была своеобразная акция власти, объясняющая, что свобода – это просто свобода. Не следует толковать ее как свободу выражений против политики или против чего-то другого.

«А жив ли сейчас кто-нибудь из создателей дела Бродского? Как себя ощущают потомки провокатора Лернера, судьи Савельевой и прокурора Сорокина?»

«Скажите, а Лернер, Воеводин и прочие, кто травил Бродского, они вообще еще живы? Как сложились судьбы этих мерзавцев?»

Из вопросов российских и американских слушателей «Эха Москвы»

Судьбы людей, писавших фельетоны, особо никто не отслеживал – не было смысла. Это ведь даже не люди, а функции. Они выполнили свое задание и перестали быть интересны. Другое дело литературные коллеги Бродского, те, кто работал в то время в Правлении Союза писателей. У них были амбиции, зависть, они действовали не бездумно по приказу властей, а сознательно участвовали в травле. Но и они самому Бродскому были не интересны. Он не вспоминал о них и не пытался отомстить. Он в принципе мыслил по-иному. Причем настолько не так, как все, что даже с другим гением той эпохи – Солженицыным – они друг друга не понимали. Бродский даже про свои стихи говорил «стишки». Он понимал, конечно, свою гениальность, но не желал участвовать ни в какой борьбе, а потом, уже в эмиграции, отказывался от навязываемого ему образа борца с Советским Союзом.

В деревне Норенской его очень полюбили за его благожелательность. А кроме того, у него было метафизическое чувство вины и сострадания. И поскольку он был человек иудео-христианской культуры, к Ветхому Завету у него была рифма Новый Завет, поэтому он был не борец, а наоборот, всегда считал себя в чем-то виноватым.

Его нередко обвиняют в неблагодарности по отношению к Вигдоровой, которая его практически спасла. А когда его о ней спрашивали, Бродский отвечал: «Не так уж это все интересно». Но при этом до конца его дней портрет Вигдоровой стоял у него на письменном столе. Он просто разговаривать об этом не хотел. Он вообще не хотел, чтобы его поэзию подменяли его биографией. Отвечая вопросы, он не любил упираться в свое якобы тяжелое прошлое, словно для него оно и не было тяжелым.

Для него скорее характерно воспоминание, как ехал в ссылку и напротив него сидел старик, который украл в поле мешок картошки, чтобы накормить свою голодающую семью. И Бродский писал: «А вот про этого старика… Хорошо, за меня заступились, потом уже весь мир за меня заступился – и Шостакович там был, и Франция была, и Америка была. А вот про этого старика кто-нибудь напишет? Да никогда! Вот так он и сгинет. Ему не скажут, что он спасал русскую культуру. И его семья не скажет…»

Помимо Шостаковича, письма в защиту Бродского писали Маршак, Чуковский, Паустовский, Твардовский. А инициаторами были Анна Ахматова, Михаил Ардов и вся Ордынка. И конечно, ленинградские литераторы – Гордин, Кушнер, Адмони. Зоя Топорова была адвокатом Бродского на суде. Эткинд выступил как защитник Бродского. И на суд пришло очень много народа. При этом Бродскому было всего двадцать три с половиной года, и 90 % этих людей лично его даже не знали. Но они знали Ахматову и доверяли ее мнению.

Судья: А вообще какая ваша специальность?

Бродский: Поэт, поэт-переводчик.

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский: Никто. (Без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья: А вы учились этому?

Бродский: Чему?

Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

Бродский: Я не думал… я не думал, что это дается образованием.

Судья: А чем же?

Бродский: Я думаю, это… (растерянно)… от Бога…

Судья: У вас есть ходатайства к суду?

Бродский: Я хотел бы знать: за что меня арестовали?

Судья: Это вопрос, а не ходатайство.

Бродский: Тогда у меня нет ходатайства.

Отрывок из стенограммы суда над Бродским

Бродский закончил только восемь классов, потом пошел работать, чтобы поддержать семью. Уже в вынужденной эмиграции выучил английский язык и преподавал в американских университетах. Он писал по-английски эссеистику, переводил на русский Стоппарда и на английский стихи Набокова и Цветаевой. Но стихи его по-английски не звучали, потому что в англоязычной поэзии уже давно рифмованные стихи бывают только для детей. А он не мог писать нерифмованные. Но эссеистика его на английском была совершенно блестящей, и совершенно роскошным был необыкновенный словарный запас.

В 1987 году Иосифу Бродскому дали Нобелевскую премию по литературе с формулировкой: «за всеобъемлющее творчество, насыщенное чистотой мысли и яркостью поэзии»[32].

Судьба сталинских чекистов

5 марта 1953 года умер Сталин, и в тот же день было упразднено Министерство государственной безопасности. Все подразделения этого министерства вошли в МВД, и было создано единое министерство под руководством Лаврентия Павловича Берии.

Берия исполнил свою мечту: он воссоединил разделенное Сталиным ведомство, вернул себе все, что ему когда-то подчинялось. Маленков, Берия, Молотов, Булганин, Каганович и Хрущев знали, что никаких шансов на выздоровление у вождя нет, и все распределили заранее, чтобы провести необходимые решения сразу после его смерти – прежде чем кто-либо опомнится. Формально Маленков сказал, что «поскольку Иосиф Виссарионович тяжело болен и в ближайшее время он не вернется к руководству правительством, мы должны принять организационные меры».

Так Берия объединил два министерства – Министерство госбезопасности и Министерство внутренних дел – в единое ведомство, и все оставшееся до своего падения время он руководил этим огромным монстром. Это продолжалось недолго: Берию арестовали, так как он сделал огромную ошибку, не приняв всерьез Хрущева, который занял пост Первого секретаря ЦК, формально сосредоточившись на партийных делах.

Сталин был и секретарем ЦК, и Председателем Совета Министров. На самом деле все это не имело ни малейшего значения, потому что как бы ни называлось учреждение – Государственный комитет обороны, ЦК КПСС, Совет Министров – все решения принимались в кабинете Сталина, это были его решения. А оформлял он их действительно по-разному. После войны ему понравилось оформлять все решениями правительства.

А в партии думали, что это делалось в развитие ленинских традиций, поскольку Ленин был председателем Совнаркома, а не секретарем ЦК. Поэтому Маленков тоже продолжил эту традицию, взял себе должность Председателя Совета Министров и отказался от должности секретаря ЦК, поставив лидером партии Хрущева. Это была стратегическая ошибка Маленкова. Он думал, что если он садится в кресло Сталина, он и будет Сталиным. А чертами характера сталинскими он, к счастью для всех, не обладал.

Берия же, объединив под собой Министерство внутренних дел и Министерство госбезопасности, усилил свои позиции. Кроме этого, он был еще и первым заместителем Председателя Совета Министров СССР, членом Президиума ЦК, маршалом и так далее. А главное – он знал цену Маленкову и не придавал большого значения тому, что тот занял такой высокий пост. Берия понимал: у него в руках МВД и, следовательно, в руках вся страна.

Конечно, он думал о первых ролях в стране и не видел никаких препятствий: один грузин уже был генеральным секретарем, почему второму не стать? Но все-таки он был чекист, эмвэдэшник, строго говоря, не совсем тот человек, который должен был стать во главе страны. Поэтому он не спешил. На тот момент МВД дало ему возможность держать в руках остальных членов Президиума, и он стал вынимать по одному компрометирующие их дела. Для начала он достал дела, к которым сам не имел никакого отношения, дела, которые велись после того, как Сталин убрал его из аппарата внутренних дел. К этим делам не имели отношения и остальные руководители, поделившие власть. Но зато они поняли, что он в любую минуту мог вытащить любое дело и любого обвинить в пролитой крови.

Кроме того, охрана была под его контролем, поэтому лидеры партии боялись разговаривать в присутствии охранников. Они выходили погулять вдвоем-втроем и беседовали так, чтобы их не могли услышать. По правилу, заведенному при Сталине, охранники каждый вечер должны были докладывать начальнику управления охраны, что делал их подопечный. Они не то что официально следили за кем-либо, а делали это из соображений безопасности. Прослушивание разговоров тоже осуществлялось под видом «а вдруг позвонит какой-то негодяй». Так что Берия благодаря контролю над обоими ведомствами всех держал в руках.

Хрущев был самым деловым и энергичным из всех наследников Сталина: он быстрее соображал, острее чувствовал. Кроме него и Берии, больше никто не был способен к роли лидера. И Хрущев первым сообразил: во что бы то ни стало надо избавиться от Берии. Все остальные тоже понимали, что от Берии исходит угроза, но без Хрущева они не решились бы ничего предпринять, тем более совместно. Берия их постепенно всех съел бы и стал бы главой государства.

Огромного силового ведомства тоже боялись, поэтому сразу вслед за арестом Берии ведомство стали разукрупнять, сокращать, лишать полномочий. Арестовали не только Берию, а целую группу из его окружения, в том числе Гоглидзе – первого заместителя министра госбезопасности, Мешика – бывшего министра внутренних дел и министра госбезопасности Украины, Кабулова – ближайшего к Берии человека. Потом началась чистка по всей стране.

В самом начале 1954 года зашла речь о том, чтобы изъять из МВД оперативно-чекистские подразделения и создать небольшой комитет при Совете Министров. И в этом вся партийная верхушка была единодушна, хотя инициатором был опять-таки именно Хрущев: он не любил МВД, не любил органы безопасности и держал их в черном теле до самого своего свержения. При Сталине органы госбезопасности фактически не подчинялись партийному аппарату. А Хрущев заставил подчиняться – это было одно из его решений. Местные партийные комитеты получили право заслушивать руководителя госбезопасности и требовать замены, если тот им не нравился. Хрущев запретил вести слежку за сотрудниками партийного аппарата, подслушивать их и принимать любые меры в отношении членов партии без согласования с партийными комитетами.

Выступая на пленуме после ареста Берии, Хрущев говорил: «Да что ж такое?! Я жандарма увидел в двадцать четыре года. У нас на шахте и полицейских-то никаких не было, только какой-то урядник. А сейчас в каждом районе – райотделы, и зарплата у их начальников больше, чем у секретаря райкома. Зачем это нужно? Работы-то нет для них, они фальсифицируют дела». И он заставил сменявших друг друга руководителей (а при нем сменилось три председателя КГБ – Серов, Шелепин и Семичастный) сокращать аппарат Комитета госбезопасности. Когда в 1967 году, уже при Брежневе, председателем КГБ стал Андропов, тот жаловался: «В стране три тысячи триста районов, в них только в семистах районах есть уполномоченный Комитета госбезопасности. А остальная страна без нашего контроля».

Сокращения пошли сразу: при создании Комитета госбезопасности в марте 1954 года все оперативные чекистские подразделения автоматически сокращались на 20 %. Хрущев хотел, как он говорил, «разлампасить и распогонить госбезопасность», т. е. он не хотел, чтобы оно было военным ведомством, хотел, чтобы оно было гражданским. Проводя эту политику, он перестал присваивать и звания генералов. Семичастный даже жаловался: «Ну как же так? Полковника я могу дать сам. У меня начальник областного управления – полковник, а рядом начальник управления внутренних дел, он – генерал. Так что же, мой подчиняется ему? По званию ниже – не годится».

Хрущев лишил чекистов массы привилегий. Забирались санатории у КГБ, закрывались чекистские школы. Обычно все знают только про Высшую школу в Москве, минский курс контрразведки и киевскую школу – а ведь они были по всей стране. Их позакрывали, поувольняли людей. И конечно, чекисты на Хрущева дико злились.

Семичастный говорил: «При нас с Шелепиным было меньше всего политических заключенных». Это правда. Были политзаключенные, были и политические процессы, но их действительно стало меньше. И Шелепин, когда был председателем госбезопасности, ввел систему профилактики: за антисоветский разговор начали не сразу сажать, а на первом этапе проводить беседу. На тот момент это был большой шаг вперед.

После 1953 года перестали пытать. И смертные приговоры по политическим делам тоже перестали выноситься.

И хотя Хрущев не любил госбезопасность, однако как руководитель советского государства он существовал в этой системе, поэтому государственные органы, в том числе КГБ, все равно сохранялись. Более того, председатель КГБ Серов очень помог Хрущеву в борьбе с антипартийной группой. Хотя поддержка маршала Жукова, тогдашнего министра обороны, и была ключевой, но председатель КГБ тоже сыграл свою роль.

На Серове, бывшем при Сталине заместителем наркома, числилось достаточное количество преступлений. На это Хрущеву сразу указали. Но у Хрущева действительно не было особого выбора, не мог же он вообще распустить это ведомство и создавать новое с нуля. Поэтому он выбирал из старых кадров тех, кого знал. Серов был выбран, потому что вовремя сориентировался, и главное – Хрущев его действительно хорошо знал. При аресте Берии ему нужны были люди в министерстве, на которых можно положиться. А оба заместителя министра – Крылов и Серов – присягнули ему на верность сразу. Впрочем, на защиту Берии в системе госбезопасности не выступил ни один человек.

Тем не менее в 1958 году Серов был снят с должности председателя КГБ. А в 1963 году после дела Пеньковского его сняли с должности уже начальника Главного разведуправления, а потом исключили из партии. Причин было несколько, и прежде всего опасное для Хрущева сближение Серова с Жуковым.

Председателем госбезопасности назначили Шелепина, которому было всего сорок лет и который был человеком со стороны. Шелепин отказывался: он делал карьеру по партийной линии, но Хрущев ему сказал: «Это та же политическая работа, только госбезопасность».

Шелепин продолжил сокращение кадров в системе КГБ и стал привлекать в госбезопасность молодежь с комсомольской работы, что вызвало недовольство профессиональных чекистов: вчерашние секретари обкома комсомола слишком быстро получали звания в ущерб тем, кто много лет служил в комитете. С другой стороны, это означало, что в КГБ пришли люди с высшим образованием, у которых руки не были запачканы кровью. Сам Шелепин тоже был прекрасно образован – он окончил МИФЛИ.

Третьим человеком, которого Хрущев поставил во главе КГБ и который потом участвовал в его свержении, был Семичастный. Это тоже был его любимец, как и Шелепин. Хрущев привез Семичастного с Украины, и тому не было даже сорока, когда он возглавил КГБ.

В отличие от Шелепина он был человеком с небольшим образованием, зато более энергичным и жестким.

Пока страной руководил Хрущев, КГБ существовал в определенных рамках. При Брежневе его сотрудники стали позволять себе все больше и больше. Брежневу это нравилось – он хотел контролировать общество. КГБ заменял ему своей информацией контакт с жизнью. Хрущеву это было не надо, он до последних дней сам ездил по стране, встречался с людьми, разговаривал, не терял интерес к общению. Он сам знал, что происходит, и ему сводки КГБ были не нужны.

Кроме того, при Хрущеве произошло, хотя и не до конца, очищение КГБ от самых одиозных сталинских кадров. Несколько десятков генералов Серов лишил должностей, некоторых даже расстреляли – в основном тех, о ком были достоверные данные, что они фальсифицировали дела, пытали, нарушали социалистическую мораль.

Но процесс открытой десталинизации начался только после 1956 года, после XX съезда. Когда в 1954 году Абакумов на суде пытался сказать «мне товарищ Сталин велел всех бить», председатель суда его сразу останавливал: тогда имя Сталина упоминать еще было нельзя[33].

Феномен авторской песни

Правильно ли вообще считать временем рождения авторской песни именно хрущевские времена? Это мнение довольно распространенное, но оно все же ошибочное. В 50-е и даже 40-е годы поэты уже сражались на невидимых полях с невидимым идеологическим противником. Уже были Михаил Анчаров, Александр Вертинский, Булат Окуджава, и еще разные люди, которым немножко пелось, а не только дремалось. И Анатолий Жигулин немножко свое «колымство» напевал. И молодость Валентина Берестова тоже чуть напевная была. Если Бог дал этой предпосылке развиться в поэте, то она все равно развивается. И изнутри натура диктует музыку. Ее можно при некотором желании вытащить наружу, и тогда получается авторская песня.

Любая поэзия так или иначе музыкальна, и внутри поэзии заложена музыка. Но целым направлением положенная на музыку поэзия стала именно во времена «оттепели». Когда стихи звучат под музыку и охватывают большую аудиторию, они становятся более доходчивыми, чем когда человек просто читает их вслух. Они обнимают, они льстят человеку. Это магия, которая обволакивает и намекает ему: «Ты тоже волшебник, у тебя есть музыкальный слух и твой собственный индивидуальный вкус к поэзии. И книжку не надо покупать».

Интересно, что долгие годы не было термина, которым именовали бы поэта, который поет песни на свои стихи. Впрочем, единого названия не существует и сейчас – у каждого направления своя терминология, хотя чаще всего называют авторами-исполнителями. Но во времена «оттепели» такое обозначение почти не использовалось. Даже Высоцкого, который вполне публично путешествовал по всему Союзу и за рубежом, так не называли. Термина, равного singer-songwriter – то есть певец, сам себе пишущий песни, – в русском языке не было. Только под конец 70-х прижился вариант «автор-исполнитель».

Поэтов, возражавших против исполнения песен на основе их стихов, никогда практически не было. Любой поэт хочет быть услышанным, и пусть многие из них предпочитали бы, чтобы их именно читали, а не пели, но песня – более короткий путь к публике.

И авторская песня прижилась. Она распространялась и звучала повсюду. Особенность авторской песни в том, что ей достаточно звучать лишь чуть-чуть. Даже если голосок – в «домашнем стиле», а перебор на гитаре совсем не профессиональный, этого достаточно. Авторская песня очень органично слушается в кино, она быстро проникла в театр и тоже там поселилась. Песни Окуджавы добавляют свою краску в любой кинофильм: «Женя, Женечка и Катюша», «Белорусский вокзал», «Звезда пленительного счастья», «Соломенная шляпка».

Саму авторскую песню нельзя назвать специфической отечественной традицией. Весь мир обожает своих сонграйтеров. Их музыкой усыпан любой европейский магазин. Немецкий – немцами, поющими под гитару. Французский – конечно, французами. В Америке авторская песня – это прежде всего кантри.

Русскую традицию авторской песни выводят от городского романса. Предтечей часто называют Вертинского, но это не совсем верно – в эпоху Серебряного века музицировали и пели очень многие. Поэтому Вертинский, скорее – самая яркая фигура, а музыкальная традиция в 20—30-е годы XX века вышла из поэзии Серебряного века и окончательно сложилась в белоэмигрантской среде.

Тем не менее временем расцвета авторской песни действительно стала хрущевская «оттепель». Хотя сейчас трудно оценить масштабы ее расцвета: пластинки же ни у кого не выходили, афиш не было. Но когда летом открывались окна, авторская песня звучала из каждой квартиры. А знаменитые поэтические вечера в Политехническом! Они были очень популярны, на них ходило огромное количество народу.

Расцвет периода «оттепели» дал русской авторской песне не только Окуджаву и Высоцкого, но и много других талантливых авторов-исполнителей, таких как Юрий Кукин, Юрий Визбор, Евгений Клячкин, Александр Галич, Новелла Матвеева, Ада Якушева, Юлий Ким, Александр Городницкий, Татьяна и Сергей Никитины, Михаил Анчаров.

Все они пели о разном, но объединял их интеллигентный язык песен. Во времена довольно пролетарского Никиты Сергеевича Хрущева авторская песня сумела расцвести в самом интеллигентном варианте, без пролетарского налета в своей эстетике.

И даже те поэты, которые использовали простонародную или чуть подблатненную интонацию, делали это очень изящно и стилизованно. Люди они все были интеллигентные, и если хотели написать от лица генеральской дочери в лагерях, или от «шестерки» городской, или от лица стукача – это было их личное дело, значит, так требовал их внутренний голос. Высоцкий, Галич, Анчаров откликались на этот голос и писали в простонародной манере. Абсолютно просвещенные, все читавшие, интеллектуальные, совершенно подлинные поэтической природы авторы. И любой стиль получался у них абсолютно органично. Они и сами все были и есть очень органичные люди. Что такое «органичные»? Это значит – природные, это значит – подлинные, как совершенные кристаллы.

Возможно, в то время сама форма распространения диктовала необходимость перекладывать стихи на музыку. Это было время магнитофонов, а поэзия все-таки и правда лучше звучит под музыку, чем когда просто читают стихи.

Такого поэтического бума, который был во времена Хрущева, вернее, бума такого масштаба больше нигде не было. В других странах отношение к поэзии ровнее. Она занимает свое место в жизни общества, но без особых всплесков и падений. У поэзии и вообще у литературы есть свое академическое место. Как и у классической музыки, например. Оно не оспаривается, оно не затаптывается попсой. В любой провинции есть фестивали поэзии, музыки, поэтической песни – в Германии, Франции, Голландии, Бельгии, Испании, Италии. И поэзия ведет пусть тихую, но уверенную жизнь.

Но в России такой спокойной жизни у поэзии никогда не было, а блестящая плеяда авторов-исполнителей не породила новых и новых поколений. Она ушла в никуда, как когда-то ушел Серебряный век.

Иногда говорят, что место, которое раньше занимала авторская песня, теперь перешло к рок-музыкантам. Это в корне неверно. Рок-музыка существовала параллельно с авторской песней, хоть и появилась несколько позже. Она совсем другая по текстам, по манере и прежде всего по идеям, поэтому никогда не состязалась с авторской песней, а занимала собственную нишу[34].

Лицом к лицу с Хрущевым

В 90-е годы Дмитрий Федоровский, один из первых операторов советского телевидения, решил сделать документальный фильм «Переворот» о событиях октября 1964 года. Сам он в хрущевские времена был именно тем человеком, который снимал официальную хронику, но знал, что у Хрущева был и личный оператор, офицер госбезопасности, запечатлевший на пленке моменты личной жизни Первого секретаря КПСС.

Федоровский искал эти пленки в киноархивах, но ничего найти не удалось. Тогда он обратился к французам, у которых была большая фильмотека записей с лидерами разных стран. Но и во французских архивах они с Константином Смирновым, автором сценария «Переворота», почти ничего не нашли.

Спасло фильм то, что Федоровский когда-то, сопровождая Хрущева в зарубежные поездки, познакомился с его сыном Сергеем. Поэтому, отчаявшись найти записи в открытых архивах, он позвонил Сергею Хрущеву и сказал, что хочет сделать фильм о его отце. Они встретились, и Сергей вручил ему чемодан. В нем была 8-миллиметровая пленка, снятая на любительском киноаппарате «Кодак», который Хрущев когда-то подарил сыну. Но все записи, как это ни странно, замечательно сохранились. Федоровский снимал фильм на стандартную 35-миллиметровую пленку, поэтому пришлось придумать оптический прибор, с помощью которого «восемь миллиметров» сначала переводились в «шестнадцать», а потом «шестнадцать» – в «тридцать два». И таким образом, в фильм вошли уникальные кадры, которые снимал Сергей Хрущев. Там был Никита Сергеевич Хрущев на пенсии, в Пицунде, военное совещание перед Кубой и многое другое. Потом кадры из этого фильма разобрали все киностудии мира.

«У меня была мечта… Я в 16 лет точно совершенно знал, что я хочу быть оператором документального кино. Не знаю, откуда это попало мне в башку, но это в башку попало. И идучи во ВГИК, где этому учат, я точно знал, что я стану не оператором художественного кино, игрового, а документального. И тогда было распределение… И у меня было два выбора: один выбор – Свердловская киностудия документального фильма, а второй выбор – телевидение. Телевидение на Шаболовке, которое только-только еще появилось. И я выбрал телевидение, пришел туда, и нас тогда было четыре человека. Всего четыре оператора…»

Дмитрий Федоровский в эфире «Эха Москвы»

По воспоминаниям Федоровского, когда их четверка операторов пришла на студию, директор Валентина Шароева привела их на первый этаж, показала две двери с буквами «М» и «Ж» и сказала: «Вот в вашем распоряжении две, так сказать, комнаты для определенных целей. Тут стоит лом, тут стоит лопата, тут вот стоит бак для мусора. Все раздолбайте – это будет ваша операторская кабина». Таким образом, на Шаболовке появились операторские кабины, где держали аппаратуру и прочие необходимые для съемки вещи.

В то время оператор выполнял работу, которая сегодня распределяется между как минимум шестью людьми. Он получал информацию, ехал, снимал, привозил на студию, отдавал в проявку, потом монтировал, потом писал дикторский текст и даже нередко выходил в эфир и читал этот дикторский текст.

Дмитрий Федоровский до сих пор не знает, как и почему его выбрали для работы в Кремле. Просто в какой-то день диспетчер, который распределял съемки, позвал его и сказал: «Завтра ты едешь в Кремль».

«Я не знаю, почему. Я не был членом партии, я не был комсомольцем, я не был общественным лицом, я не выполнял никаких общественных нагрузок. Я просто работал как ишак с утра до вечера.

В ту пору, когда все это начиналось и когда это стало очень сильно развиваться, я вообще дома-то практически и не спал».

Дмитрий Федоровский в эфире «Эха Москвы»

В Кремле он попал сразу на съемку к Хрущеву, но главу государства он увидел уже не первый раз. После того как на Шаболовке начали заниматься активной документальной деятельностью, отслеживающей события для хроник, Федоровского послали на Белорусский вокзал, где партийно-правительственная делегация встречала зарубежного лидера. Там были Булганин, Молотов, Микоян, Косыгин и Шепилов. На следующую съемку – когда тоже приехал важный гость, и во главе встречающей делегации был уже Хрущев – снова послали Федоровского. Возможно, именно то, что он хорошо отработал: никому не мешал, никого не толкал, все снял – и позволило властям решить, что он может снимать в резиденции главы государства. А возможно, свою роль сыграло то, что Федоровский немного говорил на английском и французском языках, поэтому при работе с иностранцами не нуждался в переводчике. Во всяком случае, следующая его поездка была уже в Кремль в кабинет Хрущева.

Когда Федоровский первый раз попал в этот кабинет, он обратил внимание, что у стены стоит человек в форме полковника. Он решил, что это охрана, человек, который наблюдает за посетителями, хотя нужды в охране там не было: чтобы попасть в Кремль, уже надо было пройти все мыслимые проверки.

Оказалось, что этот офицер отвечает за так называемый «рубильник». Что это такое? Когда планировалась съемка важного мероприятия, в кабинет запускали операторов и фотографов, чтобы они могли подготовиться. Потом входили высокие гости, встречу с которыми надо было снять – и офицер включал «рубильник». Загоралось яркое экспозиционное освещение. Через три минуты, успели снять или нет, освещение выключалось. Такие проблемы, как кончившаяся пленка или заевшая камера, в расчет не принимались – пресса должна была покинуть помещение. Был такой случай с Самарием Гурарием, знаменитым фотокорреспондентом, который не успел что-то снять, а рубильник уже выключили. Но у фотоаппаратов рабочая способность пленки была более высокой, чем в киноаппаратах, поэтому он вскочил на стул и успел щелкнуть последний кадр.

«Когда я столкнулся воочию с суровой действительностью документального кино, вот такого событийного, хроникального документального кино… не когда ты снимаешь футбол – это долго, длинно, два тайма и перерыв еще, а когда тебе дают на съемку три минуты… Нет времени поставить камеру, нет времени выбрать точку. Это надо делать сразу. Если ты выбрал сразу точку лучшую и встал, значит, ты король. Если ты не выбрал, смотришь, направо я встану или налево, туда пойду, – все, ты уже будешь потом с большим трудом добиваться изображения, которое ты хочешь получить…»

Дмитрий Федоровский в эфире «Эха Москвы»

Разумеется, Федоровскому, как и любому другому человеку, было безумно интересно, что Хрущев из себя представляет в жизни и как он будет себя вести по отношению к прессе. Впечатление тот произвел самое приятное – невероятно доброжелательный, добродушный, с открытой улыбкой, веселый, совершенно свой. Словно никакой не Первый секретарь ЦК, не начальник, не лидер страны, а просто мужик: точно такой же, как все, из мяса и костей. На оператора это произвело очень большое впечатление.

Но постепенно, как вспоминал Федоровский, Хрущев «забронзовел». За те восемь лет, что он его регулярно снимал, произошла некая эволюция человеческих качеств не в лучшую сторону. Власть на всех действует пагубно, и Хрущев не был исключением. Он стал менее доброжелательным, начал чаще кричать на всех, как на виновных, так и на невиновных, не разбираясь.

В Индонезии правительственная делегация, возглавляемая Хрущевым, собиралась переехать из одного города в другой на автомобиле по очень красивой серпантинной дороге, а над ними должны были лететь три вертолета охраны. И Федоровский очень хотел снять этот кортеж с вертолета, тем более что места во всех трех машинах было сколько угодно. Но к кому он ни обращался, никто не хотел идти ему навстречу. Говорили, что надо согласовать с таким-то, этого сейчас нет, он в Москве, от него это зависит и еще от кого-то… В итоге он подошел к самому Хрущеву, который знал его в лицо.

«Я думаю, это любой оператор хочет – это вовсе не моя отличительная черта – снять как можно лучше, как можно интереснее для того, чтобы потом показать это публике, чтобы это возымело успех… И я ему говорю: „Хочу снять с верхней точки, как кортеж пойдет по вот этой серпантинной, очень живописной, красивой трассе“. И вдруг он говорит: „Да почему я?! – Когда он злился, он переходил на фальцет. – Что, никто этот пустяк не может вообще?.. Здесь никому… никого…“

И все как-то забегали, засуетились, поняли, что они напрасно перестраховывались и не пускали меня в самолет. И я полетел… Понимаете, в чем дело? Если бы это было года на три раньше, он бы сказал: «Да ведь нет ничего проще. Олег Александрович, помогите Федоровскому».

Дмитрий Федоровский в эфире «Эха Москвы»

Вообще к прессе в Советском Союзе власть имущие и их окружение относились крайне пренебрежительно, пока не стала проникать информация из-за рубежа о том, как там ведет себя пресса и какую важную роль играют СМИ. Кроме того, отношение к прессе немного изменилось с появлением в окружении Хрущева сначала Трояновского, а потом Аджубея – родственника и одновременно главного редактора «Известий», главного консультанта Хрущева по вопросам СМИ и некоторым политическим проблемам.

Зато на службу безопасности, по воспоминаниям Федоровского, особо жаловаться не приходилось. Она работать не мешала, разве что иногда на съемках, происходящих на площади с большим скоплением людей, охрана ограничивала операторов из соображений безопасности главы государства.

«На второй своей правительственной съемке я бегал, искал лучшие точки, выбирал, все мне было можно и разрешено. Я не знал, что – нельзя, а что – можно: я изо всех сил старался снять как можно лучше. Вот я бегал, бегал, бегал, пока меня не взяли за руку такими „клещами“. У него была такая рука, как клешня у краба. Он взял меня, сдавил мне руку и повел за собой, тихо чего-то про себя шипя. И сказал: „Встанешь здесь. Если высунешься – в последний раз. Ты понял?.. Вот мел принесу, вокруг тебя круг нарисую…“».

Дмитрий Федоровский в эфире «Эха Москвы»

В 1964 году Хрущев был убран со своего поста. После этого многих из людей, которые были как-то связаны с ним по работе, тоже заменили. Сняли и Дмитрия Федоровского, но в основном не за близость к опальному лидеру, а потому что его лично недолюбливали председатель Гостелерадио Михаил Харламов и секретарь ЦК КПСС Леонид Ильичев.

«И я, груженный всем этим добром – штатив, камера, микрофон, мои собственные вещи, – все это пру на себе в автобус или в машину, неважно, чтобы доехать до гостиницы. И Харламов мне говорит: „Помоги мне чемодан донести, а то мне тяжело“. Я говорю: „Михаил Аверкиевич, вон же стоят люди специальные, которые этим занимаются“. – „Тебе что, трудно?“ Я отказал… И я не знал, что это сыграет такую роль. Ну, была еще у меня небольшая ссора с Ильичевым Леонидом Федоровичем. Это уже было в Китае, когда я с ним повздорил. Не хочу сейчас вдаваться в подробности, потому что это имеет отношение к антисемитизму… И в 63-м году, когда уже началась вся эта кампания, которая готовилась тщательным образом для того, чтобы Никиту Сергеевича нашего дорогого скинуть с занимаемого поста, стали потихоньку вычищать всех. Я никакой роли в судьбе Хрущева сыграть не мог. Ни помочь ему остаться, ни помочь ему уйти. Но тем не менее нашли способы от меня избавиться. И после той ссоры с Ильичевым, ссоры с Харламовым они это запомнили… Я знаю точно, от очевидцев. Была спровоцирована некая история против меня, в результате которой меня вообще должны были отдать под суд и посадить в тюрьму. Ну, под суд отдали. Была устроена такая образцово-показательная выездная сессия городского суда в том зале, в котором я показывал свои фильмы. Все это было сделано по заранее написанному большим талантливым человеком сценарию. И я получил год „исправпринудработ“ на общих основаниях. Общие основания – это значит, что я не остаюсь на работе, это значит, что меня выгоняют с „волчьим билетом“ со студии».

Дмитрий Федоровский в эфире «Эха Москвы»[35]

История войны – первые коррективы

После победы была создана сталинская версия истории Великой Отечественной войны. В хрущевские времена в ней были сделаны первые коррективы и проведен первый пересмотр если не всей истории, то некоторых ее моментов. А потом подобные пересмотры стали происходить при каждой смене власти или даже изменении курса власти уже действующей.

Что было Хрущеву важнее, с учетом решений XX съезда КПСС – восстановить историческую правду, изменить отношение к Сталину или убрать плохую информацию о себе?

Даже если две первые причины и были, последняя присутствовала в любом случае: придя к власти, Хрущев стал уничтожать документы в архивах. В архиве Политбюро ЦК КПСС в первые два года хрущевского руководства существенно «прочистили» бумаги военной части. Около восьмидесяти тысяч шифрованных телеграмм было уничтожено с формулировкой «за ненадобностью».

Но те, кто уничтожал, не знали, что все документы в архивах дублировались. Все шифротелеграммы были в нескольких экземплярах, по разным архивам, и все, что было уничтожено по приказу Хрущева в архивах Политбюро, сохранилось в архиве Генштаба. Эти документы пока нельзя прочитать, но когда закончится срок их секретности, можно будет узнать точно, от чего именно он так хотел избавиться. А часть телеграмм и сегодня можно примерно восстановить, поскольку сохранились ответы, которые на них давал Сталин, а по ответу можно понять суть вопроса.

Но если брать в целом обстановку в стране, то, конечно, после смерти Сталина пересмотр истории войны действительно назрел. При Сталине ничего нельзя было сделать, все решал сам вождь и его ближайшие подчиненные. Даже мемуары невозможно было написать. На каждую публикацию в газете писалась заявка в ЦК партии, и решением ЦК или решением Сталина разрешалось или не разрешалось публиковать статью. Не говоря уж о мемуарах военачальников: их рассматривали особенно внимательно и разрешали дозированно, обычно к определенным датам. Сам Сталин не очень любил эти воспоминания. Прежде всего потому, что это выливалось для власти в массу неприятных вопросов: что делали до войны, во время войны, к чему была излишняя жестокость и так далее.

А после смерти Сталина невозможно было это не вспоминать: вся общественная жизнь была пронизана наследием войны. И конечно, когда началась сначала подспудная, потом явная критика Сталина, особенно после XX съезда, издательства стали массированно публиковать литературу о войне: и мемуары, и статьи, и исследовательская работа началась. Появились первые ученые, серьезно занимавшиеся именно историей войны. Ну и, конечно, ветераны сами стали изучать войну. Фактически первые солидные книги по этой теме были написаны во времена Хрущева.

Если посмотреть литературу этого времени в целом, создается впечатление, что каждый писал о чем-то своем, но при этом все старались убрать упоминания о Сталине и вместо его имени поставить слова «партия» или «государство».

Конечно, Хрущев не возражал бы против возвышения своей роли в годы войны. Но сделать это было чрезвычайно сложно, потому что все знали, что он был только одним из многих посланцев партии на фронте.

Поэтому выпячивание его роли наталкивалось на активное сопротивление. Если вспомнить первые тома известного шеститомного издания по истории войны, которое вышло при Хрущеве, то там явно видна попытка некоторого преувеличения роли Хрущева. Но в целом все равно акцент сделан на коллективные действия – на роль советского государства и партии. Тогда-то и появились общие фразы, которые потом вошли во все учебники: «СССР решил» или «советское правительство приняло решение». Кто принял, как принял – оставалось на заднем плане. Можно говорить о том, что с этого времени постепенно все более значительной стала изображаться роль партии как коллективного организатора победы.

Для Хрущева крайне важно было, чтобы особенно сложные периоды войны, в которых он сам каким-то образом участвовал (например, провал харьковской оборонительной операции), были максимально сглажены и лишний раз не обсуждались. Конечно, вся информация по войне была засекречена, и хотя при Хрущеве часть архивов открыли, но большая часть все равно оставалась под замком. А кроме того, обычных историков к архивам почти не подпускали. Зато популярные героические мифы о войне, созданные в сталинские времена, все уцелели и живы до сих пор, в том числе придуманный газетой «Красная звезда» миф о двадцати восьми героях-панфиловцах. Хотя всем давно известно, что их было вовсе не двадцать восемь, а это был подвиг целой дивизии.

Можно сказать, что рост интереса к истории выражался скорее через мемуары, воспоминания, личные истории, а не через развитие серьезной исторической науки. Особую роль в создании летописи войны играло кино. Любой фильм о войне при Хрущеве имел колоссальный успех. Пафос в фильмах немного сгладился, и войну стали показывать через личные истории и судьбы. Хотя мало кто знает, что Чухрая за фильм «Баллада о солдате» из партии исключили. А потом, когда фильм получил премию, его сразу восстановили в партии.

Происходил всплеск развития кино, телевидения, театра. Появилась фронтовая поэзия. И она действительно была очень популярна – вечера поэзии собирали целые залы. Помимо модных в то время и знаменитых до сих пор Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулиной, Рождественского существовала целая плеяда известных поэтов, в том числе и погибших на войне. И когда их стихи читали, люди действительно плакали. А поскольку цензура в хрущевское время позволяла очень многое, всю эту поэзию стали активно издавать.

В это же время началось более глубокое изучение западной историографии. Появились историки, которые знали иностранные языки и могли читать зарубежные исследования и мемуары. Тогда же, при Хрущеве, появились переводы произведений западной литературы – «Воениздат» стал издавать их большими тиражами, и они пользовались огромным успехом.

Но конечно, главный вопрос, который поднимается при каждом пересмотре военной истории, – это цифры потерь. При Сталине называли семь миллионов, при Хрущеве – двадцать, при Брежневе – двадцать пять, при Горбачеве – двадцать семь. В современном «Вестнике президентского архива» написано двадцать пять – тридцать два миллиона.

Семь миллионов погибших появились при Сталине не потому, что вождь народов был плохо информирован. Ему было важно максимально занизить наши потери и завысить потери немцев, чтобы показать свою эффективность. Хотя сейчас точно известно, что Сталин получал подробнейшую информацию о потерях по каждому фронту, причем отдельно по каждой армии. Конечно, немецкие потери были не так ясны, хотя их тоже старательно вычисляли, используя различные ресурсы, в том числе нацистскую прессу. И сейчас при анализе документов сталинского времени виден страх Сталина и его ближайшего окружения, что людских резервов может не хватить. Сохранились адресованные ему записки: «У нас осталось столько-то, столько-то. Максимум можем дать еще три с половиной миллиона, четыре с половиной миллиона… Ну, если совсем сожмемся, вот еще есть пять миллионов». И по документам видно, как к Сталину приходит осознание того, что война может сожрать людские ресурсы полностью. Со стороны кажется, что он никогда не думал об этом, бросая людей в бой. Да, иногда и не думал. Но страх, что людей попросту может не хватить и взять их будет неоткуда, заметен в рассекреченных документах. Еще и поэтому Сталин боялся назвать точные потери.

Двадцать миллионов, которые привел Хрущев, первый раз опровергая официальные сталинские цифры, были тоже взяты не с потолка. Разумеется, он был знаком с документами и знал, как сильно Сталин преуменьшал потери. Но данные о погибших были настолько чудовищны, что их не хотели рассекречивать в то время. Поэтому поступили просто – сравнили данные переписи населения 1939 и 1959 годов. Демографы посчитали разницу и выявили приблизительную цифру.

Большая проблема заключается именно в том, что нет единой методики подсчета потерь. Поэтому приводимые данные до такой степени и разнятся – никогда не известно, что именно учитывал автор, откуда брал цифры и как с ними работал.

Цифры потерь в основном основаны или на экстраполяции известных данных переписи, которая была в 1939 и 1959 годах, или на документах, которые вовсе нельзя анализировать академически. И пока не будут рассекречены все документы времен войны, хранящиеся в архивах, сосчитать потери будет невозможно. Военные оперируют материалами, которые не могут проверить обычные люди. В архиве Генштаба есть подробные сводки потерь по армиям, по фронтам, которые посылались Сталину. Известно, что Волкогонов, когда был начальником Института военной истории, скопировал некоторые из этих данных, потом отдал их в Америку, в Библиотеку Конгресса США, и они там хранятся в открытом доступе. Любой может пойти посмотреть. А в России эти сводки до сих пор так и не рассекречены.

Трофейные немецкие документы, хранящиеся в специальном особом архиве, вообще никогда не изучались советскими историками. Архив был открыт только после распада Советского Союза и принес колоссальные данные науке.

Иногда при подсчетах вообще не берут во внимание народное ополчение, в котором люди погибали десятками тысяч, исчезали целыми дивизиями. Да и как их считать? Это не списочный состав в армии: люди, составлявшие народное ополчение, не проходили через военкоматы. А в первые месяцы войны, когда была вообще полная неразбериха, ополченцами попросту затыкали дыры. Иногда целые дивизии немцы выбивали буквально в течение месяца, никого в живых не оставалось. Как считать эти потери?

Не так давно выяснилось, что, оказывается, были целые операции, в которых потери не учитывались, например, известная операция «Марс». В этой операции погибло полмиллиона человек, и никогда ранее они не учитывались при подсчетах.

Кроме того, некоторые архивы военкоматов погибли. В первые месяцы войны творилось полное безобразие, никакого учета не было.

Еще одна проблема: при подсчетах человек мог числиться в советских архивах «потерей», а на самом деле попасть в плен и служить в немецкой армии. Причем бывали даже уникальные случаи, когда человек два раза послужил – в Советской армии, потом в немецкой, а потом его мобилизовали опять в Советскую. И это тоже влияет на статистику.

Большие проблемы существуют и с подсчетом потерь среди гражданского населения. После того как советские войска входили в освобожденные области, всех людей сразу переписывали. И эти данные тоже есть в закрытых архивах. Неизвестно точно, сколько людей там было до оккупации, но примерно подсчитать все же можно, особенно когда будут рассекречены данные по призывам и эвакуации военных заводов. Есть немецкие данные по количеству людей, оставшихся на оккупированных ими территориях. Но и там есть сложность – не всегда понятно, как они считали, например, цифры по Польше, поскольку границы стран до войны, во время нее и после – сильно отличались.

Сейчас наука достигла такого уровня развития, что если все архивы открыть, возможно будет дать точные цифры. Но рассекречивание архивов – сложный процесс, до сих пор идут споры, что можно раскрывать, а что нет и какой срок оптимален для хранения секретов, поэтому архивы открывают очень постепенно и неохотно. Например, поляки требуют открыть архив по Катыни и передать им личные дела польских офицеров. Но по закону эти сведения можно обнародовать только через семьдесят пять лет после смерти человека.

Что касается хрущевских времен, то, кроме прочего, это был период всплеска огромного интереса к военной истории. Были изданы ценнейшие книги, например серия Генерального штаба про операции Красной армии, шеститомник по истории войны, изданный под руководством генерала Болдина, – большой труд, без которого сейчас не обойтись при изучении войны.

Большое значение для историографии имеют и фильмы, вышедшие в то время, когда были живы многие участники войны, очевидцы различных сражений. Как только выходил на экраны фильм, люди начинали писать письма в газеты и на киностудию, что-то уточняя, что-то опровергая. Эти письма сохранились, и сейчас они тоже очень ценный исторический источник. Люди в них вспоминают то, что историку бы пришлось годами вызнавать, собирая по крупицам.

И ни одно свидетельство, ни один взгляд нельзя отвергать – это часть общей истории войны. Только историк смотрит целостно, и ему важна эта многомиллионная мозаичность, которая должна сложиться в единую картину[36].

Наука во времена Хрущева

Главные научные успехи XX века пришлись на хрущевский период, в том числе освоение космоса и строительство атомных электростанций. Были ли эти успехи связаны с теми процессами, которые происходили в обществе, или произошло совпадение по времени?

Наверное, однозначно ответить на этот вопрос нельзя. Конечно, в Советском Союзе давно и активно развивались наука и наукоемкая промышленность. Состояние «холодной войны» заставило быстро сделать бомбу, создать первые крылатые и баллистические ракеты, а потом, глядя на то, что сделали немцы в середине 40-х годов, заняться развитием реактивной авиации.

Фактически, советские конструкторы использовали довольно много немецких идей, но почти ничего не копировали, а опираясь на существующие разработки, создавали свой собственный, обычно более совершенный, вариант.

Хотя некоторые заимствования встречались: самолет Ил-28, фронтовой двухдвигательный бомбардировщик, был построен в 1948 году, и сначала на нем стояли немецкие двигатели «Нин». Потом эти двигатели были переданы в Конструкторское бюро Климова и после переделки стали более мощными, получив название ВК-1. Но вся аэродинамика и прочность были разработаны в Центральном аэрогидродинамическом институте (ЦАГИ). Российская аэродинамика и сейчас является самой лучшей в мире, но к сожалению, она не востребована.

Организация научной работы в СССР была достаточно эффективна еще с 30-х годов, в том же ЦАГИ, созданном в 1918 году Жуковским, Чаплыгиным и Туполевым практически с нуля – на базе лаборатории Жуковского в МВТУ. Если в 1918 году ЦАГИ помещался в Москве на улице Разина, то в 30-е годы в городе Жуковском был построен настоящий авиационный наукоград, который был оснащен аэродинамическими трубами. И сейчас, невзирая на появившиеся компьютеры и современную технику, создать самолет без продувки в аэродинамической трубе нельзя. Механика жидкости и газа – такая вещь, которая досконально не может быть описана самыми мощными компьютерами: она имеет много своих особенностей, связанных с турбулентностью и вязкостью.

В хрущевские времена наука продолжала развиваться так, как она и развивалась в прежние годы. Никаких действительно принципиальных изменений не произошло. Хотя, конечно, количество ученых и инженеров возросло: они массово готовились и повышали квалификацию.

Свобода научного творчества в отраслевых институтах была, разумеется, ограничена как в сталинские времена, так и в хрущевские. Были определены конкретные задачи, которые надо было решать. Но когда возникала какая-то другая идея, еще никому не интересная, над ней можно было работать по своей инициативе, лишь бы она не мешала основной работе. Так, самолет Ил-28, который уже упоминался, строился Ильюшиным именно по его собственной инициативе. Главное внимание уделялось строительству аналогичного самолета Ту-14. А потом выяснилось, что Ил-28 показал лучшие характеристики, чем Ту-14, и в результате именно он служил многим поколениям советских летчиков. Со времен начала производства Ил-28 было построено пять с половиной тысяч машин.

Конкуренция между Конструкторскими бюро Ильюшина и Туполева была всегда и в явной, и в неявной форме. Также одновременно были построены Ту-16 и Ил-46. В этом соперничестве Ил проиграл. На базе бомбардировщика Ту-16 потом был построен пассажирский самолет Ту-104, который успешно эксплуатировался.

Взаимоотношения между самими конструкторами Туполевым и Ильюшиным на протяжении многих лет были сложными и неоднозначными. И только когда они оба были уже в очень пожилом возрасте, эти отношения наладились.

Возвращаясь к разговору о свободе творчества, можно вспомнить случай, как Ильюшин летал в Сочи. Посмотрел он, кто летает на самолетах, вернулся и сказал: «Ребятушки, а вот у нас летают в небе либо командировочные либо богатые люди. Надо сделать, извините, авиацию достоянием советского народа». И заложил тогда самолет Ил-18, который летает по сей день.

Особый взлет науки в хрущевское время (один только космос чего стоит) был обусловлен прежде всего всем долгим путем, который прошла советская наука. И было еще кое-что, чего нет сейчас, – огромный престиж науки в обществе.

Физтех был создан еще при Сталине, и он готовил специалистов очень высокого профиля и качества по многим основным специальностям. Если сейчас посмотреть список академиков по физике, по химии, по электронике, среди них будет очень много выпускников Физтеха первых десяти-пятнадцати лет его работы. Отбор на факультет был без всякого блата. Медалисты сдавали три тура экзаменов, поступали и радовались. Москвичей было процентов десять-пятнадцать, остальные проценты составлял весь цвет талантов из провинции. Учиться в Физтехе было престижно, физики были в почете. Это нашло отражение и в массовой культуре, достаточно вспомнить фильм «Девять дней одного года».

Окончив вуз, выпускники получали звание «инженер-механик по самолетостроению», и все стремились в конструкторские бюро или в научно-исследовательские институты. На заводы рвались не очень, потому что все хотели создавать, заниматься наукой, а не работать на производстве.

При Хрущеве страна стала более открытой, чем в прежние годы, но контакты советских ученых и конструкторов с зарубежными специалистами, которые были также заняты созданием самолетов или работали в военно-промышленном комплексе, были крайне ограничены, если не сказать нежелательны. Но полной оторванности от новейших мировых достижений у советских ученых не было. Конструкторские бюро в те времена выписывали десятки иностранных журналов. У Ильюшина работал специальный отдел, который просматривал эти журналы. То же самое было и в Бюро научной информации в ЦАГИ. И те сотрудники, а особенно студенты-практиканты, кто знал английский язык, брали на дом журналы и переводили статьи. А потом выпускали книжечки, где были описаны все последние достижения мировой науки.

В целом, действительно с конца 50-х годов международное научное общение стало налаживаться. Советская техника начала принимать участие в международных выставках: самолет Ил-18 демонстрировался в Ля Бурже уже в 1957 году. А раз ездили на выставки, раз возили показывать технику (обычно пассажирские самолеты), обязательно возникало общение с зарубежными коллегами. Авиаконструктор Генрих Новожилов, ныне академик и дважды Герой Социалистического Труда, в то время работавший в конструкторском бюро Ильюшина, знаком с вице-президентом фирмы «Боинг», который создал самолет Боинг-747, с 1962 года. Они сохранили добрые отношения с тех времен и по сей день, невзирая на все «железные занавесы».

В самолетостроении всегда была тенденция развивать военное направление, а потом уже, пользуясь этими наработками, создавать гражданскую авиацию. Хотя, надо сказать, что Ильюшин в отличие от Туполева никогда не делал пассажирского самолета из военного. Создать из военной машины пассажирскую – экономичную и комфортабельную, отвечающую всем международным требованиям, – крайне сложно.

За рубежом советская наука пользовалась большим уважением, а почти все самолеты, которые были созданы Конструкторскими бюро Ильюшина и Туполева, так или иначе на международном рынке обязательно присутствовали. Конечно, присутствовали в основном в странах соцлагеря, но не только. Знаменитый поршневой самолет Ил-14 производили по лицензии в Чехословакии и в Германской Демократической Республике. Самолетов Ил-18 было сделано порядка пятисот с лишним. Из них около сотни было продано в шестнадцать стран мира, при том, что соцстран было несколько меньше. Но их покупали не только дружественные социалистические государства. То же самое можно сказать и о самолете Ил-76.

Сейчас разрыв между российской и западной наукой увеличился и продолжает расти. С 1985 года относительные расходы на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы в стране стали падать. Власти решили, что раз есть бомба, есть ракета, этого достаточно. Поэтому невзирая на то, что Апрельский пленум провозгласил перестройку как необходимость ускорения развития научно-технического прогресса, 1985 год стал годом, когда средства, выделяемые авиационной промышленности и на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы, начали сокращаться. Сейчас отставание наросло, кадровый научный потенциал потерян. МАИ резко ухудшил подготовку.

Академию Жуковского разгромили. Поэтому сейчас в российской науке главная проблема – это пятнадцатилетний разрыв поколений. Это очень большой разрыв. И уже уходят на пенсию последние профессионалы, которые могут обучить молодого специалиста. К сожалению, этот процесс затрагивает не только конструкторов, но и квалифицированных рабочих[37].

Китай: от любви до ненависти

«Мы с китайцами будем жить душа в душу, будем делить хлеб поровну с китайцами. Поможем им в индустриализации».

Хрущев об отношениях с Китаем

Общеизвестный факт: во времена правления Никиты Сергеевича Хрущева взаимоотношения СССР с Китаем резко ухудшились. Существует такой то ли миф, то ли стереотип, что отношения испортились после XX съезда – якобы развенчание Сталина не понравилось китайскому руководству, в частности, самому Мао Цзэдуну. Для него Сталин был примером и почти идолом. И якобы это и послужило основной причиной расхождений и разногласий между советским и китайским руководством.

Концепция, разумеется, довольно упрощенная. На самом деле все было гораздо сложнее. Начать с того, что первоначальная реакция Мао Цзэдуна на XX съезд была положительной. Причем положительной она была именно в развенчании Сталина, потому что XX съезд как бы психологически освобождал Мао Цзэдуна. Дело в том, что он как революционер развивался под колоссальным влиянием Сталина. И Сталин не только помог ему прийти к власти, но и являлся его подлинным учителем. И Мао Цзэдун во многом – в своих теоретических концепциях и чисто психологически – находился под колоссальным давлением Сталина. Развенчание Сталина освобождало Мао Цзэдуна от идеологической и моральной зависимости.

Кроме того, ему (несмотря на то, что Сталин, конечно, очень много сделал для того, чтобы Мао пришел к власти) было за что не любить Сталина – отношения у них были достаточно сложные и напряженные. Достаточно вспомнить визит Мао Цзэдуна в Москву и колоссальное унижение, которое Мао Цзэдун испытывал. Дело в том, что Сталин никому не верил – и своим, своему окружению, особенно в последние годы. И точно так же он относился к Мао Цзэдуну. Например, во время переговоров он мог повернуться к Мао и сказать: «Товарищ Мао, а мне кажется, что в Китае возможно перерождение Коммунистической партии и приход своего Тито к власти».

«Над нами стоял все время вопросительный знак».

Мао Цзэдун о своих взаимоотношениях со Сталиным

Уже в более поздней беседе с Мальро, французским министром культуры, Мао Цзэдун признавался в том, что действительно отношения со Сталиным были далеко не безоблачными, и указывал еще на одну вещь – Сталин не делал стопроцентно окончательной ставки на него, а все время держал в голове Чан Кайши в качестве запасного варианта. В данном случае речь идет только об одном очень коротком периоде времени – о периоде гражданской войны в Китае, пока Мао не пришел к власти окончательно. Например, у Сталина был проект разделить Китай рекой Янцзы – север отдать коммунистам, а юг оставить Чан Кайши. Но это было связано не с тем, что он поддерживал Чан Кайши, а просто в той конкретной геополитической ситуации 1946–1949 годов он очень боялся вмешательства американцев и глобальной войны. К тому же у СССР еще не было своей атомной бомбы. Потом, получив бомбу, он отказался от своих опасений и, конечно, делал ставку только на Мао Цзэдуна.

«Я сам напишу как-нибудь книгу о Сталине, и она будет гораздо ужаснее, чем все написанные и будущие книги о Сталине».

Мао Цзэдун в беседе с Косыгиным в 1964 году

В России в архиве Коминтерна есть личное дело Мао Цзэдуна – пятнадцать томов. И три с половиной тысячи личных дел китайских коммунистов. Все возможные ведомства, в том числе и Коминтерн, собирали на него досье. В этом личном деле, конечно, очень много материалов о визите Мао Цзэдуна в Москву в 1949 году. И помимо всего прочего, есть записи советских врачей о состоянии его здоровья. Мельников, его личный врач, пишет о том, как ужасно себя чувствовал Мао Цзэдун после бесед со Сталиным. Например, во время одной из бесед в Кунцево на даче Мао почувствовал себя настолько плохо, что его уложили в постель, и сам Сталин принес ему подушку. Мельников сделал укол, ему стало лучше, и Сталин стал его уговаривать остаться на даче ночевать, но Мао Цзэдун сказал: «Нет, нет, нет», – и отправился к себе в Заречье. У Симонова в воспоминаниях есть такая фраза: «У Сталина был черный, небезопасный для собеседника юмор». В отношениях с китайским лидером этот юмор тоже проявлялся. Сталин мог подойти и сказать: «Мао Цзэдун, а вы настоящий революционер?» Такие шуточки Мао, конечно, не мог адекватно воспринять, и он становился очень напряженным.

Хрущев ни с кем не консультировался по поводу того, осуждать Сталина или нет. И уж конечно, не спрашивал об этом у китайцев. Поэтому Джу Дэ на XX съезде от имени китайской делегации приветствовал советских коммунистов, а потом говорил о том, как делегаты из Китая скорбят по покойному Сталину. А через несколько дней Хрущев объявил, что Сталин – не великий человек, а преступник. Конечно, Джу Дэ был в панике, но в итоге китайцы промолчали, как и все остальные. А в конце марта 1956 года Мао пригласил советского посла Юдина и сказал ему, что поддерживает решение съезда. «Мы бы, сами китайцы, никогда этого не смогли сделать. Это очень хорошо, что советская партия это сделала». И тут же стал развивать и вспоминать все обиды, которые нанес ему Сталин. Отношение к XX съезду и к осуждению Сталина Хрущевым у Мао Цзэдуна изменилось только после польских и венгерских событий 1956 года.

«Он отбросил меч Сталина, а одновременно он отбросил меч Ленина».

Мао Цзэдун о Хрущеве и XX съезде

Когда начались события в Польше и Венгрии, Мао Цзэдун понял, что возможны волнения и в самом Китае и что осуждение Сталина подрывает дело социализма, а значит, Хрущев сделал что-то не то.

В 1957 году Мао Цзэдун во второй раз, уже по приглашению Хрущева, приехал в Москву на Совещание коммунистических партий и празднование очередной годовщины Октябрьской революции. И теперь у лидеров двух стран оказались совершенно иные роли. Мао был на вершине, у него в руках была колоссальная страна с гигантским населением, и первый пятилетний план был выполнен успешно. И уже Мао вел себя с Хрущевым так, как когда-то Сталин вел себя с ним самим, – как бы брал реванш за ту давнюю встречу.

Очень многие, кто писал о Мао Цзэдуне, ломали головы над тем, почему он в 1957 году на Совещании коммунистических и рабочих партий выступил с каким-то странным лозунгом, мол, третья мировая война ничего не значит. И если половина человечества погибнет, это даже будет хорошо, потому что сыграет на руку коммунистам. В результате на земном шаре победит коммунизм, потому что Китай – самая большая по численности страна в мире, а она исповедует коммунистические идеалы. И вообще нечего бояться этого «бумажного тигра».

Хрущев в воспоминаниях пишет, что он никак не мог понять, что Мао Цзэдун имел в виду. Все были в шоке. А после совещания на банкете тот опять стал говорить об этом. И вдруг, по воспоминаниям переводчика, Тольятти, руководитель итальянской компартии, спросил: «А как быть с итальянцами в результате третьей мировой войны?» На что Мао Цзэдун, даже не улыбнувшись, сказал: «А никак. Они все исчезнут. А почему вы все думаете, что итальянцы так важны человечеству?» Многие думали, что он хотел столкнуть Соединенные Штаты с Советским Союзом или сделать что-то в этом роде. А в 1972 году Эдвард Сноу, американский журналист, спросил его в частной беседе: «Господин Мао Цзэдун, а вы действительно до сих пор считаете, что третья мировая война – это бумажный тигр?» Мао ответил: «Да это был оборот речи». Скорее всего, это был просто черный юмор – Мао Цзэдун стал шутить так же, как когда-то шутил Сталин.

Особого уважения Мао к Хрущеву не испытывал, хотя именно Хрущев способствовал тому, что Советский Союз стал оказывать большую экономическую и финансовую помощь Китайской Народной Республике. Но Хрущев сделал одну колоссальную ошибку. В 1954 году он поехал в Китай по приглашению Мао Цзэдуна на празднование пятилетия образования КНР. Он не должен был этого делать: он должен был сидеть в Москве и ждать, когда Мао Цзэдун к нему приедет. А так в глазах Мао получилось, что Хрущев приехал к нему на поклон.

В то время Хрущев не был еще единоличным главой страны, он только-только свалил Берию. И ему действительно нужна была поддержка Мао Цзэдуна. Во многом этим и объяснялось то, что он решил оказать Китаю такую помощь в строительстве более чем сотни предприятий и вывел в 1955 году войска из Порт-Артура. Но то, что он приехал в Китай первым, свидетельствовало о его слабости, и Мао Цзэдун это понял.

По воспоминаниям жены Мао Цзэдуна Цзян Цинн, во время визита 1954 года, когда, казалось бы, был апофеоз советско-китайской дружбы, Мао, приходя домой после переговоров, называл Хрущева одним словом – «дурак». А происходило это из-за того, что во время переговоров Хрущев так упивался собой и тем, что он может многое дать Китаю, что совершенно не замечал ничего, что творилось вокруг. Это была большая проблема Хрущева – он не был дипломатом. Он был неплохим политиканом, организатором, но совершенно не имел таланта к дипломатии.

Так что уже в 1954 году личные отношения между Мао Цзэдуном и Хрущевым стали портиться. Мао, воспитанный Сталиным, мог уважать только силу, поэтому к Хрущеву он стал относиться скептически и почти покровительственно.

Следующий этап начался в 1958 году, когда Хрущев в июле вновь приехал в Китай уже как полный хозяин советской страны. Это был неофициальный визит, о котором в газетах не сообщалось, но, конечно, в верхах о нем знали. Связан он был с возникшими разногласиями в вопросе о Тихоокеанском флоте, которые не удавалось решить на уровне послов. Хрущев решил сам уладить дело, прилетел в Китай, и там Мао Цзэдун начал с ним обращаться просто унизительно. Например, Хрущев не терпел табачного дыма, а Мао курил все время ему прямо в лицо. Потом была знаменитая история с бассейном, когда Мао Цзэдун предложил Хрущеву перенести переговоры в бассейн, поскольку было очень жарко. Хрущев не умел плавать, и Мао Цзэдун знал об этом, а сам он плавал великолепно.

Но конечно, помимо психологического реванша за предыдущие унижения, который мешал выстраивать отношения, были и политические проблемы, не поддающиеся совместному решению. Прежде всего это отказ Хрущева передать Китаю атомное оружие и даже технологию его изготовления.

Сначала Хрущев действительно говорил, что американцы могут передать Западной Германии атомное оружие. А в капиталистическом мире оно и так уже есть и у Америки, и у Англии, и вот-вот будет у Франции. А в соцлагере – только у Советского Союза, значит неплохо было бы его еще и Китаю иметь. Но после заявлений Мао Цзэдуна о третьей мировой идея о передаче ему атомного оружия стала казаться куда менее разумной.

Кроме того, с апреля 1956 года Мао Цзэдун стал прорабатывать свой план строительства социализма, отличный от советского, – с опорой на крестьянство и народные коммуны и на дальнейший большой скачок. И он впервые стал критиковать советскую модель. До польско-венгерских событий, это была очень осторожная критика, а после них он стал действительно всерьез ругать советский опыт. Несмотря на то что это было на закрытых совещаниях, советское посольство, конечно, об этом знало, и Хрущев об этом знал.

Следующий этап в развитии отношений – 1959 год. Мао Цзэдун был очень недоволен поездкой Хрущева в Америку, которую он воспринял как предательство дела социализма. И именно поэтому Хрущев после визита в Соединенные Штаты, не заезжая в Советский Союз, поехал в КНР. Сразу же, чтобы создать впечатление у Мао, что он не проамерикански настроен. Но на переговорах произошел такой всплеск взаимных обвинений, что Хрущев даже сократил свой визит и улетел.

Можно сказать, что визит 1959 года поставил точку в отношениях Хрущева и Мао Цзэдуна. После этого началась знаменитая полемика 1960 года – обмен открытыми письмами. Потом Хрущев открыто стал ругать Китай и народные коммуны, а потом и вовсе отозвал оттуда тысячу триста девяносто советских специалистов, что стало для Китая колоссальным ударом.

Но конечно, нельзя считать, что все упиралось только в личные мотивы. У СССР и Китая существовали и серьезные политические проблемы. С образованием Китайской Народной Республики неизбежно встал вопрос о лидерстве в международном коммунистическом движении. Это прекрасно понимал Сталин, который делал все возможное для того, чтобы замедлить темпы индустриализации КНР. Он предполагал, что если Китай пойдет по пути Советского Союза, то в скором времени Китай станет с нами конкурировать или вообще будет впереди. Поэтому после смерти Сталина и развернулась такая борьба за лидерство, усугубившаяся взаимным непониманием.

Но окончательно отношения между Советским Союзом и Китаем испортились уже после снятия Хрущева, когда Малиновский сказал китайскому послу: «Мы своего дурачка Никиту выгнали, вы сделайте то же самое с Мао Цзэдуном, и дела у нас пойдут наилучшим образом». Возмущенный посол ушел с приема, и возможное урегулирование отношений так и не состоялось[38].

Поэты и Хрущев

И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою: удвоить, утроить у этой плиты караул, чтоб Сталин не встал и со Сталиным – прошлое.

Отрывок из стихотворения Евгения Евтушенко «Наследники Сталина» (1962 год)

В одной из предыдущих глав, когда речь шла об авторской песне, уже говорилось, что она родилась задолго до хрущевской «оттепели». Но социальным явлением авторская песня стала именно при Хрущеве – фактом искусства, фактом поэзии, фактом гражданской поэзии, фактом публицистики и даже в какой-то мере политики. Это случилось после смерти Сталина, потому что то давление «пара в котле», которое скопилось при Сталине, должно было взорваться, если бы Хрущев не открыл клапан. И он открыл его, может, не вполне осознанно – в силу своего темперамента и характера, но в то же время сделал это специально. И так же поступил бы любой хороший политик на его месте.

У поэтов появилась возможность говорить открыто. А характер авторской песни эта возможность приняла отчасти потому, что авторская песня по сути своей была бесцензурная: не надо было приносить текст в издательство или в журнал, достаточно было записать песню на магнитофон, и на следующий день ее подхватит вся Москва, а за ней и вся страна. Так же, как сейчас нельзя победить компьютер, так тогда нельзя было победить магнитофон.

Но расцвели в эпоху «оттепели» не только поэты. Зажатая советская литература, герметически закупоренный Союз писателей, конечно, не то чтобы распахнули ворота, но открыли небольшую калитку, и сразу появилась целая плеяда новых имен – и поэтов, и прозаиков. Причем не только молодых, наоборот – представителей разных поколений. Выплыли во времена «оттепели» и те, кто молчал много лет в силу прежних социальных условий. К примеру, Слуцкий или Самойлов как поэты сложились еще в довоенные времена, но вошли они в литературу именно в 60-е годы. Это было социальное явление. Явление, обусловленное той политикой десталинизации, которую так ли, сяк ли, умело или неумело, в силу своего характера и темперамента, обдуманно или необдуманно, но начал и провел Никита Сергеевич Хрущев.

Двадцатый век в России породил две поэтические плеяды – это Серебряный век и поэты-шестидесятники. Наверное, для одного века это немало, тем более что если посмотреть на современную ситуацию в поэзии, то надежд на ее новый взлет остается все меньше. Почему-то во времена больших потрясений и смен мировоззрений вдруг оказывается востребована именно поэзия, хотя это не самое массовое из искусств.

И в то же время между этими двумя всплесками поэзии – большая разница. Серебряный век – это явление эстетическое, связанное не только с поэзией, но и с живописью. А бывает период «поэтического бума» – это социальное явление, и отнюдь не всегда эстетическое. Таким поэтическим бумом было, например, явление Симонова, стихи которого «Жди меня» вся страна переписывала от руки. Когда любить можно было только Родину, партию, правительство, поэт отринул все это и написал о любви к женщине. Это стало социальной сенсацией.

Другое дело – шестидесятники. Они были не только социальным, эстетическим, но и политическим явлением. Прежде всего, конечно, Евтушенко, Вознесенский, Булат Окуджава и так далее. Евтушенко, как бы к нему ни относились, каков бы он ни был, разумеется, явление эстетическое. Но он же написал и стихотворения «Наследники Сталина» и «Бабий Яр», а это чистейшей воды политика. И поэтому поэты-шестидесятники были именно политической сенсацией.

Окуджава как-то писал, что не надо обольщаться тем, что они собирают на стадионах по несколько тысяч человек. Из этих тысяч поэзию понимают максимум пятьсот. Он был абсолютно прав – обольщаться насчет поэзии вообще никогда не надо. А обольщался даже такой крупный поэт, как Твардовский, который говорил: «Я обращаюсь к читателям, и мне дорог, мил читатель, то есть те люди, которые стихов обычно не читают». Он хотел добиться всеобщего понимания. Но дело в том, что не все, кому понятно, о чем написано, могут также понять, что это стихи в полном понимании слова. Тот же «Теркин» – в своем роде великая книга, ставшая народной, книга, которую все читали. Но какой процент из читавших оценил ее с поэтической точки зрения? Наверняка очень небольшой.

Поэтому поэзия шестидесятников как политическое явление неотрывно связана с другим явлением того времени – самим Никитой Сергеевичем Хрущевым. Он – фигура историческая. Великий русский историк Ключевский очень высоко оценил подписанный Петром III указ о вольности дворянства, хотя сделал при этом оговорку, что указ этот имел бы смысл в том случае, если бы на следующий день был подписан другой указ – об освобождении крестьян от крепостного права. Он и был подписан, замечает Ключевский, на другой день, но через сто лет. Перефразируя эту не только остроумную, но и очень глубокую мысль великого историка, можно сказать так: хрущевская деятельность имела бы великий смысл, если бы Хрущева сразу сменил Горбачев. Но в истории все происходит зигзагами, по движению маятника. И поэтому почти все начинания хрущевской «оттепели» были сведены «на нет» годами брежневского «застоя».

И взаимоотношения Хрущева с поэтами и писателями тоже напоминали этот самый маятник – их качало между идеологией и желанием оправдать ожидания народа. На одном из заключительных заседаний Второго съезда писателей в Кремле Хрущев читал какой-то заранее приготовленный текст, в котором громил идеологически неправильных писателей. Понял, что зал потихоньку засыпает, с улыбкой отложил текст и сказал: «Извините меня, товарищи, но не могу я выступать по бумажке. Ну, я понимаю, ответственное дело, перед такой аудиторией еще скажешь что-нибудь не то. Что хотите со мной делайте, но не могу я выступать по бумажке». Зал сразу оживился и зааплодировал. Но дальше Хрущев стал поучать и говорить, что не должно быть никаких уступок идеологическим врагам: «мы не допустим то, мы не допустим это», и так далее. Почувствовал охлаждение аудитории и заявил: «Вы знаете, вот есть книги, которые прочесть нельзя. Для того чтобы дочитать такую книгу, надо колоть себя булавкой. А есть книги, которые заглатываешь с ходу, не можешь оторваться. Так вот, я должен сказать, товарищи, что те книги, которые мы сейчас ругали, вот Дудинцева, например, я их прочел без булавки. Я их читал с огромным интересом! – Вновь начались овации и ликование публики, но Хрущев тут же добавил: – Но, товарищи, нельзя. Идеологическая борьба остается идеологической борьбой». Когда захотел опять понравиться аудитории: «Понимаете, ну мы правильно поругали этих товарищей. Мы правильно поругали товарища Дудинцева, мы правильно поругали других товарищей, они заслужили. Вот Твардовского поругали за „Теркина на том свете“. Статью Померанцева покритиковали. Но, товарищи, это же не значит, что мы все время должны тыкать в нос, напоминать им постоянно об этом. Ни в коем случае!» Зал вновь наградил его овациями. Вот так его на протяжении всей речи кидало из стороны в сторону.

С одной стороны, он был убежденный коммунист, он верил в коммунистическую идею. Но с другой стороны, он из своего арсенала убрал сталинские методы общения с той же творческой интеллигенцией. Он был продуктом сталинской эпохи, но именно он и начал процесс десталинизации. Эту десталинизацию на его месте проводил бы каждый, начиная с Берии, поскольку таково было требование времени, реальная политическая и социальная необходимость. Но с таким размахом и так свободно, как это сделал Хрущев, может быть, даже в силу своего некоего политического дилетантизма, никто сделать бы не смог.

Когда Хрущева сняли, Анатолий Горберг, обозреватель Би-би-си, сказал очень точную фразу: «Вы понимаете, я не думаю, чтобы новый председатель Совета Министров господин Косыгин снял башмак с ноги и стучал бы им. Это вряд ли, так сказать, могло бы произойти. Но я и не уверен, что господин Косыгин или господин Брежнев сумеют сделать или захотят сделать то, что сделал господин Хрущев в области политики – это и перемена курса, это и процесс десталинизации».

Благодаря этой двойственности личности Хрущева и его политики литература в период «оттепели» не только расцвела, но и вышла из тени, в которую ее опять потом загнал Брежнев. Когда Твардовский хотел напечатать «Один день Ивана Денисовича», ему Александр Дементьев сказал: «Саша, ты же понимаешь, что мы расплатимся журналом. Если нам даже удастся напечатать эту вещь, мы потеряем на этом журнал. А ты знаешь, что такое наш журнал для России, да и для всего мира». Но Твардовский ответил: «А зачем мне журнал, если я не могу напечатать это?» И они сумели, во многом благодаря помощнику Хрущева Лебедеву, убедить его дать разрешение на публикацию романа. То же самое потом произошло с «Теркиным на том свете» – тот же Лебедев его публично прочел, и Хрущев одобрил, аплодировал, восторгался. На другой же день или через два дня напечатали это в «Известиях».

Хрущев хорошо понимал политический смысл этих акций. Но его мотание из крайности в крайность подогревалось также его окружением, ловко пользовавшимся и этой двойственностью, и его бурным темпераментом для того, чтобы натравить Хрущева на неугодных. Так его подготовили к осуждению Аксенова и Вознесенского, а дальнейшую роль сыграл уже именно темперамент.

Аксенов начал свою речь: «Вот, мой отец был репрессирован, но партия…» – и собирался дальше сказать «но партия вернула мне моего отца, за что я ей благодарен. Вот вы лично, Никита Сергеевич…», но Хрущев не дал ему договорить и тут же закричал: «А, так ты нам мстишь, да? Мстишь за отца?» Вознесенский потом рассказывал, что Аксенов стоял бледный и только повторял: «Кто мстит-то? Кто мстит-то?» А потом уже, когда ему удалось сказать, что отец жив, Хрущев сразу немного успокоился. То же и с Вознесенским. Он сказал: «Я, как и мой великий учитель Владимир Владимирович Маяковский, не являюсь членом партии…» – и тоже хотел сказать «но я всей душой коммунист…», как Хрущев снова разозлился и начал кричать: «А, и ты этим гордишься, да? Гордишься? Вот тебе паспорт, и давай уезжай». Но как уже говорилось в предыдущих главах, никаких конкретных репрессий за этим обычно не следовало – цель была лишь напугать интеллигенцию и показать ей ее место.

Насколько же интеллигенция и, в частности, поэты-шестидесятники действительно были диссидентами и антисоветчиками? Что именно в них было опасного? Ведь даже самый политизированный из поэтов времен «оттепели» Евтушенко не ратовал против советской власти. Его стихотворение «Наследники Сталина» два года ходило как подпольное, а в 1962 году, когда вынесли тело Сталина из мавзолея, стихотворение напечатала газета «Правда» – официальный рупор власти. Пафос этого стихотворения заключался в том, что «да, древко нашего знамени держали грязные руки, но знамя оставалось чистым» и тому подобное. Но Евтушенко как бы забегал на полшага вперед и писал о том, что назрело, но на что правительство еще не решилось, и поэтому был опасен. Кроме того, шла идеологическая борьба, поэтому для Грибачева, Сафронова и прочих сталинистов все передовые поэты были антисоветчиками.

Что касается Булата Окуджавы – о нем надо сказать отдельно. Он вообще не касался политики. Он просто не вписывался в систему. Он не был ни диссидентом, ни антисоветчиком, не был пафосен и ни к чему не призывал. Но он не вписывался в систему и уже этим был для нее опасен[39].

Советско-японская декларация 1956 года. Поставлена ли точка?

Одним из ключевых моментов, влияющих до сих пор на отношения России и Японии, остается подписание в октябре 1956 года советско-японской декларации, которая с окончанием Второй мировой войны является практически единственным юридическим документом, регулирующим отношения между странами.

В соответствии с декларацией состояние войны, существовавшее между СССР и Японией с 9 августа 1945 года, было прекращено со дня вступления декларации в силу. 19 октября 1956 года декларация была подписана в Москве, а 12 декабря после обмена ратификационными грамотами в Токио она вступила в силу.

С 13 апреля 1941 года между СССР и Японией существовал пакт о нейтралитете. Но после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз Мациохо, который этот пакт и подписывал в Кремле, стал требовать от императора разорвать договор и нанести удар по Советскому Союзу в помощь Германии. В Японии боялись, что если Гитлер быстро расправится с СССР, им ничего не достанется, поэтому говорилось прямо: «Если не прольем кровь, то и рассчитывать на многое не сможем». Но несмотря на желания и намерения, японцы так и не разорвали этот пакт, потому что он им был крайне выгоден. Для них это был не способ избежать войны, а способ выиграть время и к войне подготовиться.

США тоже давили на Советский Союз, требуя объявить Японии войну. Было понятно, что когда Гитлер стоял под Москвой, Сталин развязывать войну еще и на востоке ни за что не стал бы. Но американцам нужны были базы на Дальнем Востоке, поскольку у них не было островов, с которых можно было бомбить Японию. Но СССР также отговаривался пактом о нейтралитете, и только после того, как Япония отвергла условия Потсдамской декларации, война все же была объявлена. 8 августа 1945 года вечером был вызван посол Японии в Советском Союзе, и Молотов зачитал ему заявление советского правительства о вступлении в войну против Японии.

2 сентября 1945 года японцы подписали Акт о капитуляции, Вторая мировая война закончилась, но до подписания советско-японской декларации прошло еще одиннадцать лет.

Главное событие в этот период – это Сан-Францисский мирный договор 1951 года, поскольку американцы на определенном этапе почувствовали, что японцы не могут дольше терпеть оккупацию. А так как в 1949 году в Китае победила революция и образовалась КНР и СССР с ней подписал военное соглашение, американцам тоже срочно понадобился оплот на Дальнем Востоке. Поэтому им нужно было заключить такое соглашение, по которому они оставались бы в Японии.

По сути дела, именно американцы не позволили японцам подписать с СССР мирный договор. Они заявили, что «если вы согласитесь на условие Советского Союза о возвращении только двух островов, мы вам никогда не отдадим Окинаву». А Окинава для Японии имел и сейчас имеет очень большое значение – и стратегическое, и экономическое. И тогда американцы приняли решение, несмотря на противодействие Советского Союза, самим составить текст, а русских пригласить на подписание уже готового договора.

В Сан-Франциско в 1951 году Советский Союз представлял Громыко, однако следуя указанию Сталина, он этот договор не подписал. Многие историки считают, что это было кардинальной ошибкой Сталина и советской дипломатии. По этому договору Япония отказывалась от всех прав, претензий, правооснований на Курильские острова и на Южный Сахалин. Но тогда для Сталина геополитически и стратегически гораздо важней были не столько острова, сколько просьба Мао Цзэдуна не подписывать договор без Китая.

Сейчас, конечно, Япония утверждает, что ни от чего они по тому договору не отказывались, поскольку не считали, что Итуруп, Кунашир, Шикотан и Хабомаи – это Курильские острова. По-японски они зовутся Тисима. А в договоре острова по названиям перечислены не были, и скорее всего Даллес это сделал специально, чтобы оставить повод для раздора между СССР и Японией.

Тем не менее 31 июля 1952 года японский парламент единогласно ратифицировал Сан-Францисский договор. И в резолюции японского парламента написано: «Отныне задачей японского правительства и парламента является возвращение островов Окинава (Рюкю), Огасавара, Омамиосима плюс Хабомаи и Шикотан». Никакого разговора о самых крупных и ныне спорных островах Курильской гряды – Кунашир и Итуруп – не шло.

1 июля 1955 года в Лондоне начались переговоры между СССР и Японией о возвращении военнопленных и подписании мирного договора. Для японцев главная цель была – вернуть оставшихся военнопленных, из которых тысяча двести человек, осужденных как военные преступники, были офицеры и генералы и около шестисот тысяч – рядовые военнопленные. Для Японии первоочередной задачей было вернуть именно офицеров – фактически элиту страны.

Вторая, не менее важная, цель Японии была – вступить в ООН. Без согласия Советского Союза они, естественно, вступить не могли, потому что Советский Союз являлся членом Совета Безопасности с правом вето.

И третья важная задача – подписание рыболовного соглашения, поскольку для Японии рыба – это почти то же самое, что для многих стран хлеб и картошка, без нее они жить не могут.

Участник этих переговоров Сергей Тихвинский, известный востоковед, был категорически против того, чтобы идти на уступки, потому что у СССР козыри были очень сильные. И он был прав в том, что японцам нельзя уступать: они восприняли это как слабость и начали требовать еще больше. Таким образом эти два острова, которые Советский Союз почти согласился вернуть, размыли жесткую позицию по поводу принадлежности Южного Сахалина и Курильских островов. И сейчас официальная позиция японского правительства – четыре острова. А ультраправые требуют вернуть и Южный Сахалин тоже.

Переговоры были инициативой Хрущева, который в пику Молотову торопился подписать договор с Японией. С советской стороны переговоры вел Малик, который еще во время войны был послом в Японии, а потом представителем СССР в ООН, и хорошо знал проблему со всех сторон. Но Малик не привык к сильному давлению, поэтому, получив разнос от Хрущева, он, не согласовывая свое сообщение с остальными членами делегации, заявил полномочному представителю Японии Мацумото, что СССР готов изменить свою принципиальную позицию. А позиция была такая, что территориального вопроса не существовало. Мацумото перед смертью написал воспоминания, в которых были такие слова: «Сначала я не поверил своим ушам, а в душе очень обрадовался. Потому что это была цель».

Военнопленных СССР Японии отдал, рыболовное соглашение подписали. Фактически все происходило в рамках жеста доброй воли, поскольку в ответ ничего получено не было. Разумеется, не пойди Советский Союз на уступки в территориальном вопросе, мирный договор японцы бы не подписали, на чем настаивали американцы. А декларацию все равно подписать пришлось бы, поскольку военнопленные, ООН и рыболовное соглашение для Японии в тот момент были важнее всего.

Хрущев хотел еще внести в текст совместной декларации пункт о том, что два острова Советский Союз отдаст только после того, как американцы вернут Японии Окинаву. Но конечно, идти на это с американцами японцы не могли. Хрущев до последнего момента настаивал, но потом все-таки решил свое требование снять.

«При этом Союз Советских Социалистических Республик, идя навстречу пожеланиям Японии и учитывая интересы японского государства, соглашается на передачу Японии островов Хабомаи и острова Шикотан, с тем, однако, что фактически передача этих островов будет произведена после заключения мирного договора».

Отрывок из советско-японской декларации 1956 года

Уточнение «только после заключения мирного договора» оставил для СССР возможность отступления. Мирный договор до сих пор не подписан, и спор вокруг Курильских островов продолжается. Условия 1956 года не удовлетворяют ни Россию, которая не собирается отдавать Хабомаи и Шикотан, ни Японию, которая уже настаивает не на двух, а на четырех островах.

Надо понимать, что проблема островов – это проблема не просто территорий, а прежде всего – вопрос добычи рыбы и развития рыбной промышленности. У островов – невероятно рыбное место. И таких мест в мире всего десять, где холодное течение встречается с теплым: называется это явление апвеллинг. В результате этого столкновения происходит турбуленция воды, со дна поднимается корм для рыбы, и к нему устремляются огромные стаи рыб.

Кроме того, зимой из Охотского моря в Тихий океан можно выйти только через незамерзающие проливы Фриза и Екатерины. Если Россия отдаст Японии Курильские острова, для нее будет потерян свободный выход в Тихий океан.

Разрешить этот вопрос к общему удовлетворению двух стран невозможно, но можно добиться такой ситуации, когда этот вопрос не будет главным в отношениях России и Японии. Японцы длительное время проповедовали принцип неразрывности экономики и политики: пока не будут возвращены острова – не будет никакого сотрудничества. Но при этом в 70-е годы, в разгар кампании за северные территории, Япония делила с ФРГ первые и вторые места экономических партнеров СССР среди капиталистических стран. Японский бизнес очень рационален. И когда ему предоставляют хорошие условия, все политические вопросы отходят на второй план[40].

Архитектура от Сталина до Хрущева

Есть известная фраза, что архитектура – это музыка, застывшая в камне. Можно сказать, что архитектура – еще и политика, застывшая в камне. Хрущевское время опознаваемо зрительно – это спальные районы, пятиэтажки, знаменитые Черемушки. От советского времени остались сталинский стиль и хрущевский стиль. Нет ленинского стиля, нет брежневского, нет горбачевского. Только Сталин и Хрущев оставили после себя зримый образ страны своего времени, образ советского города.

Пятиэтажку можно вносить в Книгу рекордов Гиннесса как проект, тиражированный самым большим числом. Существует несколько миллионов копий этих стандартных пятиэтажек. Они стоят по всей России, их экспортировали в Китай, во Вьетнам: там целые районы были застроены такими зданиями.

Практически те же самые пятиэтажки существуют во всех крупных городах мира. Этот проект был придуман во Франции в 1958 году инженером Лагутенко, и первая серия пятиэтажек называлась К-7. Без лифта, с совмещенным санузлом – маленькое и дешевое жилье для широких слоев населения. Сам принцип был прост: здание изготавливалось на заводе методом конвейера, на месте собиралось из деталей, поэтому и существовало такое количество копий.

После покупки французского проекта его переделали под советские реалии и на основе базовой разработали около пятнадцати серий различных пятиэтажек – с мусоропроводами, балконами и тому подобное. В совхозах и малых городах строили трехэтажные и четырехэтажные дома по тем же проектам, просто не достраивая один или два этажа.

В начале 60-х появились и девятиэтажки. Собственно, в хрущевское время строили только эти два типа домов, за исключением, конечно, домов по индивидуальным проектам, в том числе и жилых.

Пожалуй, последняя массовая застройка по всему Советскому Союзу проходила во времена Хрущева. Конечно, в русских провинциальных городах сегодня можно найти какой-нибудь бывший обком или райком брежневской постройки. Но основная застройка все-таки именно хрущевская: вплоть до автобусных остановок, рынков, кинотеатров. В малых провинциальных городах ясно видно, что цивилизация туда последний раз приходила именно с Хрущевым.

Многие сторонники Сталина любят опровергать утверждение, что именно Хрущеву советские люди обязаны массовым строительством жилья. При этом никто не спорит, что эти пятиэтажки решили квартирный вопрос и в массовом порядке обеспечили советских граждан отдельными квартирами. Но эта категория людей утверждает, что Хрущев только реализовал проект, который родился задолго до него, т. е. еще при Сталине. И соответственно отцом этого проекта нужно называть именно Сталина.

Вопрос этот очень сложный и неоднозначный. И чтобы на него ответить, надо рассмотреть и само хрущевское массовое строительство, и реформу архитектуры, и предпосылки к ним.

Само обновление архитектуры, которое произошло, было в русле передовых мировых тенденций. И выражалось оно в отказе от сталинского неоклассицизма. То же самое господство неоклассицизма до Второй мировой войны наблюдалось во всех тоталитарных странах – в Германии, Италии и Японии, и даже во многих демократических странах. Во Франции Всемирная выставка была сделана в духе неоклассицизма, а в Нью-Йорке в этом стиле были построены все небоскребы.

После войны Европа испытала невероятную тягу к обновлению. Казалось, что весь мир должен выглядеть по-другому, потому что старый порядок привел к такому кошмару, как мировая война. И фактически во всех странах, начиная с 1950 года, стал побеждать модернизм. Особенно ясно это было видно в Берлине, где в советской зоне строились сталинские здания, а за стеной уже росли те самые пятиэтажки (т. е. там есть семиэтажки, есть четырехэтажки, но в принципе – это то же панельное домостроительство). Таков был общемировой тренд. И в этом смысле было очень правильно, что СССР встал на те же рельсы, что и весь мир.

Но была и отрицательная сторона. Она заключалась в том, что хрущевская реформа была чудовищным крахом для всей советской архитектуры в целом. А началось это с постановления Совмина «Об излишествах в архитектуре» в 1955 году, предваряемого совещанием по строительству. Разумеется, провести реформу в строительной отрасли за такой короткий срок после смерти Сталина было нереально: строительный отдел ЦК, который проводил это совещание, готовил реформу все два года.

Еще в начале 1954 года некто Георгий Градов написал письмо в ЦК КПСС, где заявил, что в отделе архитектуры сидят вредители – старые профессора, которые не дают перейти на новые индустриальные методы строительства, удешевить архитектуру, в результате чего мы не можем строить жилье, не можем ответить на потребности народа, а вместо этого создаем дорогие высотные здания. На основании этого письма комиссия ЦК стала готовить постановление об излишествах. На совещании по строительству сначала выступил Мордвинов – президент Академии архитектуры, потом Власов – главный архитектор Москвы. Они каялись: «Да, действительно, вот мы тут допустили некоторые излишества, и как-то у нас это все получилось неудачно. Но с другой стороны, мы старались для народа, и здания наши правильные».

Потом Градов разоблачал вредителей, предателей и так далее. И по итогам было принято обращение Всесоюзного съезда строителей выпустить постановление «Об излишествах в архитектуре». Весь процесс был сделан точно по схеме «дела врачей». Смысл во всем этом был такой, что архитекторы будто бы специально хотели строить дорогие здания.

После этого Академия архитектуры была расформирована и вместо нее создан Госстрой. Высочайший уровень профессионализма архитекторов, достигнутый при Сталине, был потерян – всем профессорам пришлось отказаться от профессии. Практически, архитекторов вообще отстранили после этого от проектирования жилых домов, этим стали заниматься инженеры.

Поэтому, с одной стороны, индустриализация, изготовление зданий заводским методом – да, это был мировой тренд. С другой стороны, во всех других странах архитекторы очень много работали с жилыми домами и массу всего интересного придумывали. Ведь и такие здания тоже могут быть очень выразительными. В Советском Союзе же любое внесение корректив в стандартный проект стало рассматриваться как вредительство.

Конечно, реформу и погром архитектуры задумал еще Сталин. Но воплотил ее в жизнь и начал реальное строительство миллионов квадратных метров жилья, разумеется, Хрущев. У Сталина идей о дешевом жилом строительстве никогда не было.

После реформы стали искать разные варианты максимального удешевления строительства. Некоторые примеры ранних хрущевских пятиэтажек можно найти в Москве – они кирпичные, и по легенде их строили немецкие военнопленные. В провинции таких зданий тоже построили довольно много, когда восстанавливали города после войны. А потом было принято решение, что это неэффективно, и взят на вооружение французский проект.

Хрущев понимал, что для действительно дешевого и массового строительства нужен конвейер. И он его построил, пусть даже ценой уничтожения профессии архитектора и школы советской архитектуры.

Но конечно, при Хрущеве строили не только пятиэтажки. Каждый политический лидер хочет оставить после себя что-то и в архитектуре. После Сталина остались грандиозные московские высотки, а после Хрущева – Дворец съездов и Новый Арбат.

Изначально у Никиты Сергеевича не было никаких особых вкусов в архитектуре. Для него дом был всего лишь домом. Он вообще согласился с такой кардинальной реформой архитектуры постольку, поскольку не понимал, где тут искусство. Строительство он оценивал только количеством квадратных метров. Однако у архитекторов даже после разгрома школы все равно была масса идей. Они считали, что отказ от сталинской архитектуры – это благо, это возвращение к конструктивизму и к мировому авангарду. Поэтому строительство типовых пятиэтажек сопровождалось неким взрывом новаторских проектных идей. К примеру, был построен Дом пионеров на Ленинских горах – очень легкое, словно летящее здание. Потом появился Дворец Советов – тоже очень легкое, стеклянное, авангардное здание. Свободная композиция, много воздуха, много света – главной идеей проекта была свобода. Это, собственно, и есть два главных признака архитектуры раннего модернизма – свобода и полет. Стен как будто нет, и получается, что этажи висят на стекле, то есть как бы парят в воздухе. Впрочем, Хрущеву это было все еще совершенно безразлично.

Но потом он стал очень много ездить в зарубежные поездки, и у него начал формироваться свой собственный вкус и свой взгляд на то, какой должна быть архитектура. Он заметил, что города в других странах выглядят совсем не так, как в Советском Союзе, они сделаны на другой эстетике. И ему очень понравилась Куба, особенно набережная Гаваны, которая была построена американцами еще в довоенное время и представляла собой океанскую набережную с небоскребами-гостиницами. И вот тогда Хрущев решил строить Новый Арбат – создать в Москве как бы океанскую набережную.

Он вспомнил о том, что Москва – порт пяти морей, и стал реализовывать свой пафосный архитектурно-политический проект. Строили небоскребы, стилобаты, здание СЭВ, с отсылкой к зданию ООН в Нью-Йорке. Если посмотреть на хрущевские фотографии этого строительства, можно заметить, что его всегда снимали с воды, словно в Москве главный транспорт – это речные трамвайчики. Делалось это специально, чтобы было похоже на океанскую набережную.

Для молодых москвичей Новый Арбат стал собственной «Америкой» – он был непривычный, западный и современный. Там даже висела кубинская реклама и можно было зайти в настоящий бар. Но при Брежневе все хрущевские начинания подвергались критике, и Новый Арбат получил обидное прозвище «вставная челюсть Москвы».

Что касается пятиэтажек, то их строили очень быстро – за считаные месяцы. И это было так невероятно в сравнении со сталинскими домами, которые строили по два-три года, что казалось фантастичным. Но это очень вписывалось в общее настроение, царившее в стране. Было ощущение технологического прорыва: Гагарин полетел в космос, дома строятся за месяц. Это стало как бы частями единого рывка вперед.

Кроме того, Хрущев придумал, так сказать, «временную архитектуру». Он сказал, что коммунизм через двадцать лет будет построен, то есть через двадцать лет будет уже совсем другой мир. Поэтому и дома при строительстве рассчитывали на двадцать пять лет эксплуатации.

Ну и конечно, говоря об архитектуре, нельзя не затронуть вопрос сохранения культурного наследия. Вот этим Хрущев совершенно не занимался. У него не было никакого уважения ни к истории, ни культуре, он мыслил исключительно практично. Фактически, все движение по охране памятников началось в брежневские времена. А при Хрущеве была вторая после 20-х годов волна сноса исторических памятников. Он боролся с пережитками, религией, закрывал и сносил монастыри. При строительстве Дворца съездов был уничтожен Чудов монастырь, а Новый Арбат прошел по жилым районам[41].

Театр хрущевской эпохи. Не только «Современник»

«Таганка, МХАТ идут в одной упряжке, и общая телега тяжела…»

Из стихотворения Владимира Высоцкого

Конечно, главным театральным символом «оттепели» был легендарный «Современник», о котором говорилось в одной из предыдущих глав. Но не только им славна была та эпоха. В Ленинграде существовал почти равный ему по значимости БДТ, а на самом излете «оттепели» Юрий Любимов пришел со своими студентами в Московский театр драмы и комедии, и появилась знаменитая Таганка.

Все театральные реформы той поры шли под грифом очищения революционной идеи. Никто не выступал с лозунгами «долой режим» или «долой компартию», как в 90-е годы, речь шла прежде всего об освобождении от сталинизма.

Рядом с «Современником» и БДТ возникали и меньшие очаги, менее, может быть, художественно значимые, но тоже сыгравшие свою роль в реформировании советского театра. Например, очень многое укрывалось в сталинские времена в Центральном детском театре. Когда вроде бы ничего нельзя, как не раз бывало в искусстве, когда, образно говоря, все двери закрыты, всегда найдется какая-то приоткрытая дверь. И что нельзя делать на официальной сцене – можно в подвале. Если нельзя в подвале – можно на чердаке или в коридоре, и так далее. Были разные способы обойти цензуру и запреты.

Центральным детским театром руководил Константин Шах-Азизов, собравший под свое крыло многих талантливейших людей, которые по разным причинам не могли или не хотели работать в более жестко контролируемых крупных театрах. В конце 40-х годов в рамках борьбы с космополитизмом из МХАТа выгнали Марию Кнебель, и она пошла художественным руководителем в Центральный детский театр. В тот же МХАТ не взяли молодого артиста Олега Ефремова – он тоже ушел в ЦДТ. Туда же пришли фронтовик писатель Виктор Розов и молодой режиссер Анатолий Эфрос, который поработал там до начала 60-х годов. В ЦДТ в 1946–1949 годах ставил спектакли приехавший из Тбилиси, но еще не отправившийся в Ленинград Георгий Товстоногов.

Таким образом, и «Современник», и Ленком, и БДТ, такие, какими их знают сейчас, в какой-то степени вышли из Центрального детского театра.

В эпоху «оттепели» эти три театра стали центром общесоюзной театральной жизни. Они очень внимательно следили друг за другом, перенимали новаторство, оглядывались друг на друга. Если артист БДТ приезжал в Москву, он должен был пойти в «Современник», чтобы понять, куда движется театр: независимо от того, какой там идет спектакль – хороший или плохой. Нужно было пойти в Ленком в те годы, когда его возглавлял Эфрос, нужно было пойти в «Современник», а в Ленинграде – в БДТ. Чуть позже, под занавес «оттепели» обязательно все ходили на Таганку. Это были несколько основных точек для внутреннего строения культуры, театра.

Вспоминая театры времен «оттепели», нельзя не упомянуть и о ленинградском Театре комедии под руководством Николая Акимова. До прихода Акимова в 1935 году он считался худшим в Ленинграде, и ему грозило закрытие. Но Акимов за год сумел сделать его самым популярным театром города. В 1949 году за «формализм в искусстве» и «западничество» Акимов был отстранен от руководства театром, и популярность того сразу упала. Еще раз он возглавил Театр комедии уже при Хрущеве в 1956 году и снова сделал его центром современной культуры, поставив «Обыкновенное чудо» Шварца, потом «Тень» и «Дракона». Именно Театр комедии наряду с БДТ был во времена «оттепели» центром театральной жизни Ленинграда.

Под самый конец «оттепели» расцвела любимовская Таганка. В 1964 году это был самый протестный театр, молодой театр, где засверкал Высоцкий в ролях Хлопуши и Галилея. Но со временем Таганка стала раритетом в плане «надо сходить», ее стали показывать Западу, а следовательно, и держать под особым надзором. Любимов сражался, возражал, говорил: «Я никогда не хотел быть политическим театром, я хотел быть поэтическим театром». В конце концов Любимов эмигрировал, и разыгралась драма с Таганкой 1982–1984 годов. Так этот театр и остался неким символом театрального сопротивления, способности идти до конца.

«Монстры» советского театра – МХАТ, Малый – тоже смотрели на то, что делает молодая поросль. МХАТ смотрел особенно пристрастно, и поначалу его отношение было вполне благожелательным, директор МХАТа Солодовников как раз и придумал название «Современник». При советской власти очень любили слова «современный», «современник» и тому подобное, видели в них некую отсылку к революционным демократам. Поэтому название «Современник» давало больше шансов на то, что власти воспримут новый театр положительно. Но в конце концов МХАТ, конечно, отверг эту студию молодых актеров, потому что стало ясно, что «Современник» для них стал в некоторой степени подписанием приговора.

МХАТ, разумеется, тоже перестраивался, но тяжело и медленно. В театре возникло коллективное руководство, которое на долгие годы, вплоть до прихода Ефремова в 1970 году, уничтожало театр на корню, подрывая самые основы театрального дела.

Очень интересно посмотреть, как совершенно по-другому поступил Малый театр. О нем никогда нельзя было сказать, что он бежал или бежит «впереди комсомола». Но зато он всегда позиционировал и продолжает позиционировать себя как театр XIX века. В этом была и есть особенность этого театра, привлекавшая зрителей. У них редко бывала какая-то необычная и тем более передовая режиссура, но зато там всегда были замечательные артисты – Игорь Ильинский, Борис Бабочкин, Михаил Царев, Михаил Жаров, Элина Быстрицкая, Евгений Весник и многие другие. Тем не менее и к ним в 50-е годы в качестве режиссера пришел Борис Равенских – ученик Мейерхольда, человек со странностями, сбрасывающий щелчками чертей с плеча. И он поставил спектакль «Власть тьмы», который стал одним из знаковых спектаклей десятилетия.

«В конце спектакля „Большевики“ актеры „Современника“ поднимали зал коммунистическим гимном „Интернационал“. И зал почти весь пел вместе с актерами. Это была тоска для великих актеров? Или все-таки они верили в коммунистическую туфту?»

Из вопросов слушателей «Эха Москвы»

Несмотря на всю либерализацию, на то, что появились новые спектакли, тем не менее саму систему никто не ставил под сомнение. Спектакль «Большевики» сначала был запрещен, никто даже и не думал, что его удастся поставить. Разрешила его Фурцева, которая сказала, посмотрев пьесу, что она никогда на таком прекрасном партсобрании не была. Поэтому и «Интернационал» актеры в конце спектакля пели с воодушевлением, для них он стал большой победой. А кроме того, нельзя забывать, что главной иллюзией 60-х годов и вообще всего хрущевского периода было очищение ленинской эпохи от Сталина. И пожалуй, дольше всех сохранял веру в это именно Олег Ефремов, иначе, если бы действительно не считал, что возможно очистить Ленина от сталинской крови, он не мог бы поставить «Так победим!».

В «Современнике» читал свою пьесу «Олень и шалашовка» и Солженицын. В то время, когда Никита Сергеевич был во главе государства, писатель был еще нужен властям, исходя из политических нужд хрущевского времени. Ведь публикация «Одного дня Ивана Денисовича» и выдвижение Солженицына на Ленинскую премию было еще одним ударом Хрущева по Сталину.

В конце 80-х и в начале 90-х Ефремов во МХАТе поставил эту самую пьесу «Олень и шалашовка», но успеха спектакль не имел. Но это была дань уважения Солженицыну и дань памяти «Современнику», в который писатель приходил и читал эту пьесу.

Между театрами, в том числе молодыми и новаторскими, всегда шла конкуренция, существовали ревность и соперничество за зрителя. Эфрос ревновал к «Современнику», «Современник» к Эфросу. К Любимову ревновали и те, и другие. И тем не менее они друг друга признавали и очень уважали.

И у каждого индивидуально, по-своему решались отношения с властью. Эфрос, например, их не сумел построить. Он, наверное, из всех режиссеров и актеров был более всего художником и насколько мог, отвергал политику. При этом с точки зрения социально-политической спектакля более глубокого по чувству, по передаче настроения страны, чем «Три сестры» Эфроса, трудно себе представить.

Когда убирали Эфроса из Ленкома, очень многие пошли в московский горком. И его главный конкурент Любимов пошел, считая это решение большой трагедией для советского театра, и даже грозился в знак протеста выложить партбилет. Такой солидарности теперь уже нет в театральной среде: тогда они шли в одной упряжке не просто ради искусства, но еще и для того, чтобы сломать всем им мешающие барьеры.

Что же касается самой «оттепели» в целом и театральных реформ в частности, то не надо забывать еще об одном важном моменте. Все то же самое, что происходило в Москве и Ленинграде, происходило по всему Советскому Союзу. Везде были свои мини-Таганки, мини-Эфросы и мини-Товстоноговы[42].

Речь Хрущева на ХХ съезде партии: реакция Запада

«Нельзя лгать во имя коммунизма. Ложь контрреволюционна».

Леопольд Треппер, руководитель «Красной капеллы», а в хрущевские времена председатель Еврейского культурно-общественного объединения в Польше

И в Советском Союзе, и за его пределами доклад Хрущева о развенчании культа личности был встречен неоднозначно.

В июне 1956 года впервые примерный текст доклада Хрущева в переводе на английский язык был опубликован в газете «Нью-Йорк Таймс». По самой распространенной версии, которая есть и в воспоминаниях самого Хрущева, текст попал туда через Польскую объединенную рабочую партию. Изначально он был разослан по братским партиям, и уже оттуда пошли утечки. Скорее всего, текст доклада кто-то из поляков передал либо американцам, либо Израилю, и так через «вторые руки» он попал в США.

В любом случае реакцию на Западе этот доклад вызвал огромную. Это было, конечно, невероятное потрясение, причем потрясение было одинаково сильным как на правом политическом крыле, так и на левом. В какой-то степени на левом доклад воспринимался даже ужаснее. Люди не очень понимали, что происходит, и спрашивали друг у друга, возможно ли такое в принципе, и не фальшивка ли этот доклад.

Правое политическое крыло тоже было потрясено – для них пошатнулись сами принципы. Даже те, кто смертельно ненавидел Советский Союз, не знали, как доклад комментировать, они не понимали, как произошло то, сама возможность чего, казалось, даже не существовала.

В Израиле текст доклада был издан примерно одновременно с США. И так получилось, что израильская коммунистическая делегация еще не вернулась с XX съезда КПСС, а брошюры с текстом доклада уже были в руках всех членов коммунистической партии Израиля, социалистических движений, молодежных движений и т. п. Собралось заседание левых активистов, чтобы обсудить этот доклад, и начал обсуждение Вильнер, который был вторым лицом в иерархии компартии Израиля. Он высказал недоумение, что, мол, не понимает, почему товарищи так напряжены. Ничего не произошло. Как всегда, коммунистическая партия Советского Союза необыкновенно щепетильна в вопросах правды. И начал доказывать, насколько КПСС необыкновенна, блестяща и как мудро ведет всех за собой. Тогда впервые рядовые члены компартии Израиля согнали члена Политбюро с трибуны, не дав ему закончить речь. В партии стал назревать раскол.

Но вскоре из Москвы вернулся генеральный секретарь Коммунистической партии Израиля Микунис, и через неделю после того заседания, когда Вильнера согнали с трибуны, вновь собрались примерно те же люди. Атмосфера царила тяжелая – люди были разгневаны и обижены на КПСС как на центр неправды. Микунис не был самым умным человеком в мире, но именно тогда он выступил блестяще. Он встал на то же место, где неделей раньше стоял Вильнер, и начал свое выступление так: «Вы прочли все эту брошюру. Вы потрясены. – И вдруг крикнул так, что почти зазвенели стекла: – Не коммунист тот, кто не потрясен!» И это как-то заново объединило людей, поэтому некоторое время компартия еще удержалась, прежде чем развалиться.

Окончательный раскол в израильской компартии произошел только в 1965 году. Большинство ее членов отошло от советской интерпретации коммунизма, а среди оставшихся лидером самого высокого ранга был как раз Вильнер, он и стал генеральным секретарем.

Похожие процессы происходили во всех коммунистических партиях. Раскол в Англии был даже более четко определен социально – там из компартии ушла почти вся интеллигенция, хотя до этого в академических кругах влияние коммунистов было очень сильно.

Сейчас кажется странным, почему люди уходили из компартии. Вроде бы должно было быть наоборот, КПСС признала ошибки и в какой-то степени очистилась. Партии Англии, Франции, Израиля и прочих стран поддержали этот процесс…

Надо понимать, что Коммунистическая партия для интеллигенции была партией правды, за что ее многие и поддерживали. Разоблачение лжи, о которой все узнали только после выступления Хрущева, стало главной причиной разочарования в коммунистическом движении.

Кроме того, практически во всех компартиях доклад вызвал раскол на сталинистов и антисталинистов, на сторонников хрущевских разоблачений и противников. Причем даже на самом съезде среди иностранных делегаций уже был ропот, когда до Хрущева выступил Микоян с очень аккуратной критикой краткого курса истории ВКП(б). Тогда кто-то из членов чехословацкой компартии поднялся и сказал, что это безобразие и правый ревизионизм.

Положительнее всех к развенчанию Сталина отнеслись в Китае – Мао Цзэдун спокойно воспринял XX съезд и даже поддержал Хрущева в венгерском вопросе. Большую роль здесь сыграло то, что он освободился от давления личности Сталина и почувствовал себя равным советскому лидеру.

Конечно, от личности Сталина зависело очень многое. Он долгое время был «вождем народов», безоговорочным лидером мирового коммунизма, имел большой авторитет после победы СССР в войне. И безусловно, его развенчание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Возможно, даже больший, чем открытие информации о репрессиях и ситуации в СССР в целом. Поэтому очень важен вопрос: любой ли лидер, пришедший к власти вместо Хрущева, занялся бы развенчанием культа личности Сталина?

Скорее всего да, ведь даже Берия был готов приступить к неким реформам. А любые реформы предполагают порицание предшественника и отвержение его курса. И даже те люди в окружении Хрущева, которые считали себя сталинистами и не сильно поддерживали Хрущева с идеей доклада на XX съезде, тем не менее согласились с частичной критикой в адрес Сталина. В какой-то мере это было необходимо всем для того, чтобы «закрыть» предыдущий период. Но с другой стороны, после смерти Сталина к власти мог прийти человек как еще более радикальный, чем Хрущев, так и менее радикальный.

Единственной компартией, которая иначе, чем другие зарубежные коммунистические партии, отреагировала на доклад Хрущева, была итальянская. Ее руководство еще до XX съезда КПСС начало проводить свою собственную политику. Итальянская компартия была основательницей движения, которое называлось «еврокоммунизм». После XX съезда КПСС это движение в Европе очень окрепло, и постепенно крупнейшие компартии Западной Европы перешли в мягкую оппозицию к Москве. И эта оппозиция со временем становилась все жестче, особенно после чехословацких событий 1968 года.

Французская левая интеллигенция, например, в 1956 году не особо покидала партию, у них кризис наступил именно после событий в Чехословакии в 1968 году. Тогда французские коммунисты фактически вынуждены были порвать отношения с Москвой, для того чтобы сохранить поддержку целой плеяды знаменитых личностей (среди которых были Луи Арагон, Эльза Триале, Пикассо и Ив Монтан), сочувствовавших левым. Они отвернулись бы от французской компартии, не осуди та действия СССР.

«А иностранные левые представляли себе истинную жизнь в СССР?»

Из вопросов слушателей «Эха Москвы»

Конечно, зарубежные коммунисты, даже те из них, кто жил в странах Восточной Европы, не представляли себе, что на самом деле происходит в СССР, как там живут люди. Они видели то, что хотели видеть, и, разумеется, то, что им готовы были показать. Показателен пример с делегацией французских коммунистов. Рабочим, которые у себя дома работали на конвейере, показывали «ВАЗ». И пока они шли вдоль конвейера, тот два или три раза останавливался, потому что плохо работал. Но на вопрос, что происходит, французам объяснили, что конвейер останавливают для того, чтобы рабочие могли отдохнуть. Гостям это очень понравилось – разница с потогонной капиталистической системой была налицо.

У людей, которые искренне верили компартии, выступление Хрущева могло вызвать только две реакции. Первая: сказать «неправда, быть не может» и зубами держаться за свои прошлые взгляды, иначе страшно было признать, что жизнь прошла зря, а идеалы оказались ложными. Так отреагировали многие люди, которые долго состояли в компартии. Вторая реакция была такой: признать, смириться, жить дальше. В таком случае партия либо меняла свое руководство на тех людей, которым можно было доверять, либо поворачивала на более демократичный путь. Компартии того времени не были партиями в западном значении этого слова. Скорее они напоминали дисциплинированную армию. А это значит, что схватка двух внутрипартийных лагерей – тех, кто считал, что нельзя ничего менять, и тех, кто считал, что надо менять обязательно, – была неизбежна.

Конечно, эти два лагеря, так или иначе, существовали всегда. Может быть, не открыто, но подспудно внутри партий всегда была некая оппозиция, о чем ярко свидетельствует факт передачи польскими коммунистами доклада Хрущева на Запад. Несомненно, что и события 1956 года в Венгрии тоже стали косвенным следствием XX съезда. В партии подняли голову те силы, которые были готовы что-то менять.

«А как Запад сопоставил доклад Хрущева, развенчивающий тирана, и советские танки в Будапеште, давившие мирных венгров в этом же памятном году?»

Из вопросов слушателей «Эха Москвы»

Венгерские события заставили окончательно уйти из компартии тех, кто колебался, и раскололи партии там, где дело шло к расколу. Интеллигенция тоже стала уходить из партий не столько после XX съезда, сколько после венгерских событий. И очень важной на этом этапе была фигура венгерского лидера Имре Надя. Надь был, несомненно, коммунистом. Он был, несомненно, коммунистическим министром. Он был честным человеком: о нем говорили как о главном честном человеке Венгрии. А его расстреляли. Это было больше, чем интеллигенция могла принять.

Реакция правых, которые, собственно говоря, и управляли западными странами, в том числе и Соединенными Штатами, на новую политику СССР была двойственной. С одной стороны, это был страх – Советский Союз стал слишком непредсказуемым. С прежним сталинским режимом они все же не раз имели дело, знали его сильные и слабые стороны. С другой – для большинства политиков появилась возможность ограничить влияние СССР, которое слишком выросло после войны. Победа в мировой войне была огромным козырем, с которым приходилось считаться даже США, несмотря на наличие атомной бомбы. Это был козырь моральный – победа над нацизмом, и практический – доказательство силы советского оружия. Кризис сталинской системы и раскол мирового коммунизма, окрепшего после войны, был западным державам очень на руку[43].

Москва и Белград после Сталина

Когда закончилась Вторая мировая война, отношения Советского Союза и Югославии начали довольно быстро портиться. Казалось бы, Тито был самым верным и близким союзником Сталина, которого тот чуть ли не провозглашал своим наследником – что, наверное, было не слишком искренним, а скорее просто тактическим и стратегическим ходом. Но постепенно между советской и югославской сторонами и между двумя вождями начали накапливаться противоречия. Касались они и принципиальных вопросов общей политики, таких, например, как аграрный вопрос, и противоречий относительно политики в Центральной Европе, и прежде всего относительно образования так называемой Балканской Федерации, которая охватила бы Югославию, Болгарию и, возможно, Албанию. Во многом из этой идеи Тито о Балканской Федерации, которая, впрочем, родилась задолго до него, растут ноги конфликта 90-х годов, и как часть его – Косовской проблемы.

Москве не нравилась политика Югославии относительно территориальных претензий, в частности предъявляемых к Италии, – проблема Триеста была урегулирована только в 70-е годы. Не нравилась политика Тито и насчет югославской народной армии. Ну и конечно, камнем преткновения стала гражданская война в Греции. Югославское руководство всячески поддерживало коммунистических повстанцев, тогда как сталинское руководство постепенно отходило от этой поддержки.

В конце концов в начале 1948 года все это вылилось в резкий обмен письмами между советским и югославским руководствами, то есть фактически между Сталиным и Молотовым с одной стороны и Тито и его ближайшими сотрудниками – с другой.

В конце июня 1948 года была принята первая резолюция информационного бюро коммунистических партий о положении в компартии Югославии. Затем спустя почти полтора года, в ноябре 1949 года – вторая резолюция, еще более грубая. Если в первой резолюции говорилось об отходе от марксизма-ленинизма, контрреволюционном троцкизме-национализме и компрометации знамени социалистического строительства, то в резолюции 1949 года речь шла уже об убийцах, шпионах, провокаторах и так далее. Режим Тито в СССР стали называть «антикоммунистическим полицейским режимом фашистского типа». Югославская контрпропаганда в целом не уступала советской.

Это обострение ситуации продолжалось с 1948 по 1953 год, вплоть до смерти Сталина. Конфликт приобретал очень острый характер и самые разные формы. Это была и политическая блокада, и экономическая, и идеологическое противостояние, вплоть до попыток сменить руководство Югославии и ее компартии, т. е. попросту убить Тито. Ходили слухи, что советскому послу поручалось отравить Тито и для этой цели даже был вручен отравленный перстень. Эта ситуация описана в воспоминаниях Судоплатова, но неизвестно, насколько им можно верить.

Однако именно в то время разворачивалась известная история с консулом Коста-Рики в Югославии и при папском дворе, бывшем одновременно советским разведчиком. Этот человек должен был использовать сложившуюся ситуацию, чтобы устранить Тито. Было несколько вариантов, связанных не только с убийством. Сначала планировалось внутрипартийное движение – в резолюции 1948 года речь шла как раз о том, что «задача здоровых сил КПЮ состоит в том, чтобы заставить своих нынешних руководителей открыто и честно признать свои ошибки или сменить их и выдвинуть новое интернационалистическое руководство КПЮ». Но таких «здоровых сил» в КПЮ не нашлось, поэтому стали рассматриваться уже другие варианты – и военное вмешательство, и переворот, и убийство.

Без понимания того, что произошло в отношениях между Советским Союзом и Югославией, между Сталиным и Тито, невозможно понять ни 1956 год в Венгрии, ни 1968 год в Чехословакии, ни события 1980 года в Польше, ни, в конце концов, «бархатную революцию» в конце 80-х годов во всей Средней Европе. Эти события надо очень серьезно изучать, чего, к сожалению, пока в российской историографии не делается. И если 1968 и 1956 годы часто рассматриваются и анализируются, то события с 1948 по 1953 год постоянно находятся в тени. Хотя, собственно, именно они – первопричина, потому что именно тогда только созданная мировая система социализма дала трещину, которая не заросла уже никогда. Это касается и идеологии, и практики, и межгосударственных отношений между странами, и целого ряда философских и других проблем, которые надо переосмысливать специалистам не только в России, но и в бывшей Югославии. Чего тоже не происходит.

Позиция Тито относительно Советского Союза, сталинского социализма и так далее, до сих пор остается, наверное, единственным не пересмотренным постулатом титовской политики. Хотя в разных государствах постюгославского пространства к Тито относятся очень критически и за многое его ругают. Но только не за то, за что он поссорился со Сталиным. Ни в одном из государств бывшей Югославии это не подвергалось ни историческому, ни философскому пересмотру.

Одной из первых международных акций Хрущева стала поездка в 1955 году вместе с Булганиным, председателем Совета Министров, в Югославию. Поскольку после смерти Сталина Хрущев не сразу стал единоличным лидером страны, можно сказать, что в 1955 году начались его первые действительно самостоятельные акции.

Он многим рисковал, и в том числе лично. Но смягчение отношений Советского Союза и других стран народной демократии с Югославией началось еще до поездки Хрущева – практически сразу после смерти Сталина. Затем последовал очень серьезный дипломатический и партийный зондаж, прошел обмен письмами относительно условий нормализации отношений. Визит Хрущева был действительно подготовленным, и каждая сторона в его рамках стремилась к тому, чтобы не выглядеть побежденной.

Надо иметь в виду, что, во-первых, отношения в 1955 году были нормализованы только на государственном уровне, но не на межпартийном (что произошло только год спустя, в 1956 году). А во-вторых, что действительно одной из самых острых проблем во время переговоров была оценка Сталина. Югославские руководители сразу стали говорить о том, что во всем виноват Сталин, а советское руководство им отвечало, что во всем виноват Берия. К осуждению Сталина в СССР были еще не готовы, не готов был и лично Хрущев. К тому же он не мог сразу согласиться с югославской стороной и по политико-дипломатическим причинам, и по внутренним причинам.

Отправляясь в Югославию, Хрущев не знал, с чем он вернется в Москву, и не обернется ли этот визит для него поражением. Так что это действительно был очень смелый шаг.

Советско-югославский конфликт нанес очень большой ущерб репутации Советского Союза, самому Советскому Союзу и его политике. Было совершенно очевидно, что нужно как-то выходить из той ситуации, в которую завела политика Сталина. Вообще, отношения с Югославией показывают, что не был Сталин эффективным менеджером, потому что советско-югославский конфликт закончился полным поражением во всех отношениях советской политики.

Визит Хрущева в 1955 году был совсем коротким, но переговоры шли очень напряженно, как показывают опубликованные уже сейчас документы. Конечно, официальные записи бесед не передают всей атмосферы того визита. Но если к ним добавить еще мемуары, которые постепенно стали появляться, то можно создать объективную картину и сказать, что ситуация действительно была очень непростой. Но с другой стороны, этот визит все-таки послужил первым шагом к нормализации отношений.

Одним из условий примирения для советской стороны было устранение Джиласа. К тому времени он стал выступать в югославской печати со статьями, в которых заходил гораздо дальше, чем мог себе позволить даже Тито. И в известном смысле произошел исторический парадокс: «оттепель» в Советском Союзе привела к «заморозкам» в Югославии. Та политика большей по сравнению с Советским Союзом демократизации, которую проводил Тито, оказалась ему не нужна: он понял рискованность эксперимента. В итоге Джилас превратился в диссидента – его посадили в тюрьму, причем даже не по требованиям Москвы, а исходя из сменившегося курса самого Тито. И летом 1956 года югославский лидер нанес ответный визит в Советский Союз.

Конечно, когда Хрущев и его сторонники принимали решение о нормализации отношений, они руководствовались отнюдь не любовью к югославам, к Тито или к кому-либо еще, а чисто дипломатическим расчетом. Прежде всего учитывалась военно-стратегическая ситуация, соперничество с Соединенными Штатами Америки – СССР не хотел отдавать Югославию в сферу влияния США.

Еще в 1953 году был подписан балканский пакт, и Югославия вошла в него вместе с Грецией и Турцией, которые были членами НАТО. Из этого часто делают вывод, что якобы Югославия стала членом НАТО. Это совершенно не соответствует действительности. Идея сближения балканских региональных организаций зародилась давно и не имеет никакого отношения к противостоянию с Советским Союзом. Другое дело, что в условиях конфликта, а тем более когда умер Сталин, и никто не знал, какую политику будет проводить Советский Союз в дальнейшем, такое «балканское сближение» представлялось совершенно необходимым с точки зрения Югославии: ведь она не могла существовать изолированно от всего остального мира. Были подписаны и торгово-экономические, и военные соглашения, в том числе с Соединенными Штатами. Естественно, это вызывало тревогу советского руководства. И попытка нормализации отношений объяснялась именно желанием перетянуть Югославию на свою сторону.

К тому же Союз коммунистов – так с 1952 года называлась компартия Югославии – был значительным отрядом международного коммунистического движения. И нельзя было постоянно находиться с ним в состоянии острого идеологического организационного конфликта. А конфликт у югославских коммунистов был не только с КПСС, но и с компартиями Италии и Франции, а также с руководством коммунистических и рабочих партий Венгрии, Болгарии и Албании – при смене режима территориальные проблемы никуда не делись. Кроме всего прочего, он служит еще и доказательством того, что установление социализма, то есть однотипного экономического и политического режима, не ведет к исчезновению территориальных споров.

Одна из важных проблем, которая стояла перед Хрущевым, – доказать товарищам по Политбюро, в частности Молотову, который был противником нормализации советско-югославских отношений, что Югославия является социалистической страной. Была создана специальная комиссия, которая, изучив вопрос со всех сторон, пришла к выводу, что Югославия – социалистическая страна. Главным принципиальным различием с советской моделью у них было допущение мелкого бизнеса и ограниченных рыночных отношений.

Тито и его единомышленники отстаивали это допущение как дальнейшее развитие социализма. Более того, они позиционировали себя последователями линии Ленина в противовес линии Сталина. Это проявилось и в 1968 году на митингах против ввода советских войск в Чехословакию. Были подняты два портрета – на одном изображение Сталина и написано «Так сделал», а на другом – Ленина и надпись «Он бы так не сделал». Это было совершенно четкое политико-пропагандистское мероприятие.

В 1968 году Тито действительно очень резко выступил против ввода советских войск в Чехословакию. Но в 1956 году во время венгерских событий он поддержал поведение советского руководства. Хрущев с Маленковым тогда лично прилетали в его резиденцию, чтобы убедить Тито согласиться с ними. И дело тогда касалось не только ввода войск, но и судьбы Имре Надя и его товарищей. Насколько можно судить, Тито оказался в сложном положении: он вроде бы гарантировал Имре Надю некую безопасность, но окончилось все арестом и впоследствии казнью.

11 ноября 1956 года Тито выступил с речью в Пуле, где много и пространно говорил о событиях в Венгрии и Польше. В этой речи он разделил советское руководство на сталинистов и антисталинистов, что обидело Хрущева, который, видимо, посчитал, что его назвали сталинистом.

Но главное, что и в Союзе коммунистов Югославии, и в КПСС в то время действовали принципы, сформулированные на Десятом съезде советских коммунистов еще в 1921 году о единстве партии. И Хрущеву для проведения его политики нужно было не делить коммунистов на сталинистов и антисталинистов, а подчеркивать единство партии: все коммунисты должны были быть едины и в собственных глазах, и в глазах всего остального мира. Потом началась резкая полемика, которая вылилась на страницы газет и закончилась в августе 1957 года, когда Тито с Хрущевым встретились в Румынии и отношения более или менее снова нормализовались.

Но в 1958 году прошел седьмой съезд Союза коммунистов Югославии, на котором была принята новая программа. Это вызвало новое обострение отношений и уже чисто идеологический спор. В 1961 году, когда была принята новая редакция программы КПСС, СКЮ в ней обвинили в ревизионизме. Тем более представители СКЮ то принимали, то не принимали участие в многочисленных совещаниях международных компартий, манипулируя таким образом международным коммунистическим движением.

Тем не менее в советско-китайском конфликте Тито занял сторону Советского Союза, что вновь обусловило улучшение советско-югославских отношений и личных отношений Хрущева и Тито.

Однако Тито даже при улучшении отношений был самостоятельным игроком в международном коммунистическом движении и в мировой политике. Он так и не присоединился ни к Варшавскому договору, ни к СЭВу. Движение неприсоединения, которое они с Неру возглавили, – это была альтернатива в какой-то степени военным блокам – и Варшавскому договору, и НАТО. Сначала в СССР ставилась задача любым способом вернуть Тито в советский блок. Но он не мог дать обратный ход, потому что весь авторитет Югославии держался именно на независимой позиции страны.

После снятия Хрущева югославское руководство очень боялось восстановления сталинской политики. В Советском Союзе это понимали, и даже существует инструкция советским послам, которым поручалось довести до сведения не только югославской стороны, но и коммунистических партий других стран, что будет сохранена преемственность. Тем не менее ресталинизация все-таки произошла, но отношений с Югославией это не коснулось, они уже были относительно стабильными. Обострение отношений было только в 1968 году, а примерно с 1972 года обе партии, оба лидера и оба режима находились в состоянии постепенного застоя[44].

Хрущев и лидеры зарубежных государств

Переводчик – работа особая. Очень многое зависит от того, с кем приходится работать, даже не столько по человеческим качествам, а по тому, как человек говорит.

«Скажите, пожалуйста, переводили ли вы выражение „Мы вам покажем кузькину мать!“? И если да, то как?»

Вопрос Виктору Суходреву, без которого не обходится ни одна передача с его участием

Переводчикам приходилось переводить выражение про кузькину мать и неоднократно, поскольку это было одно из любимых выражений Хрущева. Понимал он это выражение как «мы вам покажем такое, чего вы никогда не видели» и применял его, чтобы доказать преимущество социализма перед капитализмом. Хрущев говорил, что социализм, переходя особенно в заключительную фазу, то есть в коммунизм, так разовьет производственные отношения, производительные силы, промышленность, экономику и так далее, что все поразятся. Так он это сам объяснил своему переводчику Виктору Суходреву, чтобы тому было проще переводить.

Смысл еще одной знаменитой и одиозной хрущевской фразы «мы вас похороним» опять-таки заключался не в том, что «мы вас закопаем». Хрущев имел в виду неотвратимое развитие исторического процесса, когда социализм неизбежно победит капитализм. Капитализм отомрет, и его можно будет торжественно похоронить.

Помимо Хрущева и позже – Брежнева, Суходрев сопровождал Микояна, Косыгина, Громыко и других советских политических деятелей. Громыко прекрасно знал английский язык, хотя говорил с сильным русско-белорусским акцентом. Но во время переговоров он всегда говорил на русском языке и пользовался переводчиком, поскольку так требует международная практика.

Легче всего переводчикам было с таким человеком, как Брежнев, который не любил публично высказываться без заранее заготовленного текста. Причем чем дальше, тем больше это усугублялось. В последние годы, когда он был уже совершенно дряхлым стариком, он просто зачитывал странички готового текста, потом вяло слушал собеседника и считал, что на этом беседа закончилась. У переводчика заготовки будущих речей были перед глазами. Он их заранее изучал, даже помечал какие-то слова или выражения. По воспоминаниям Суходрева, такая работа «была просто скукотища», на которой можно было уснуть.

С Хрущевым, наоборот, было очень трудно работать, потому что он ненавидел читать тексты по бумажке, говорил отсебятину, не задумываясь, вставлял резкие выражения, перескакивал с темы на тему. Он всегда был неожиданным, всегда был спонтанным. Его речь изобиловала пословицами, поговорками, воспоминаниями о каких-то прочитанных рассказах, которые не могли опознать даже ведущие специалисты по русской литературе. Кроме того, у него в запасе было очень много не только русских, но и украинских пословиц и поговорок. Но зато и скучать при работе с Хрущевым не приходилось – шла словно некая дуэль между ним и переводчиком.

Виктор Суходрев вспоминал, что Хрущев был человеком, конечно, без всякого образования, в какой-то мере неотесанным, но зато по-мужицки мудрым и хорошо понимающим значение переводчика. Он знал, что как бы ни растекался мыслью по древу, как бы ни витийствовал, не его понимает иностранный собеседник, а того, кто переводит. И он очень заботливо и даже по-доброму относился к переводчику, особенно если знал, что тот работает по-настоящему профессионально, тонко и умело. Хрущев всегда ценил людей, делающих свое дело.

Жена Хрущева Нина Петровна английский язык, кстати, в отличие от него знала, но не так, чтобы вести какую-нибудь беседу, а просто элементарно могла переброситься несколькими фразами.

Суходрев дружил с Сергеем Хрущевым и Юлией Леонидовной (дочерью погибшего Леонида Хрущева), поэтому он продолжал общаться с опальным лидером и после 1964 года, даже встретил Новый год в его компании – Хрущев приехал в гости к сыну. Это был первый Новый год, который Никита Сергеевич встречал после снятия его с должности Первого секретаря. В качестве тоста он произнес речь, где цитировал Петра Первого, призывавшего своих бояр говорить от себя, без заготовок, чтобы «дурь каждого видна была». Видимо, он, прямо не называя, намекал на тех его бывших коллег, которые без бумажки и слова не могли произнести. А таких конечно же было большинство.

Еще раз они встретились на даче Хрущева. После этой встречи Суходрева вызвали куда положено и велели больше так не делать, хотя наказаний никаких не последовало.

Именно Суходрев был переводчиком Хрущева и на встречах с Кеннеди, и на знаменитой Генассамблее Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке 1960 года, где Хрущев выступил с большой речью. В 1960 году международная обстановка была сложная, произошел разрыв в отношениях с Соединенными Штатами Америки после того, как в СССР сбили разведывательный самолет У-2 с Фрэнсисом Гэри Пауэрсом на борту. Но Хрущев специально приехал в Соединенные Штаты не с визитом, а на Генассамблею их общей организации, всемирной организации ООН.

Разумеется, официальные речи, которые он там произносил, Хрущев говорил все-таки по бумажке. Это был утвержденный текст, в котором содержались конкретные предложения. Некоторые совершенно невыполнимые, что было ясно с самого начала, некоторые совершенно чудовищные, вроде предложения о том, что раз мир делится на три группы государств, капиталистические, социалистические и неприсоединившиеся государства, не может один Генеральный секретарь ООН представлять все три эти группы государств. А значит, руководить организацией должны три генеральных секретаря: один – от соцстран, один – от капстран и один – от стран неприсоединившихся. Конечно, втайне в Советском Союзе считали неприсоединившиеся страны своими скрытыми союзниками, поэтому рассчитывали на поддержку таких государств, как Индия, Индонезия, африканские страны.

Но на той сессии ООН Хрущев, как обычно, выступал и с неподготовленными заявлениями. Например, таковой была его знаменитая полемика с делегатом от Филиппин, который стал намекать на то, что СССР предлагает ликвидировать колониализм во всех его формах и проявлениях, а сам господствует в таких странах, как государства Восточной Европы, Прибалтика и т. д. Хрущев не стерпел и ответил, естественно, без всякой бумажки. Некоторые восхищались его искренностью и живостью, некоторые посмеивались – реакция была разная.

С Кеннеди у Хрущева была двухдневная встреча в 1961 году в Вене. Полных два рабочих дня они провели с глазу на глаз, в присутствии только двух переводчиков – советского и американского. И там у него заготовок не было. До этого в Москве он, разумеется, читал всевозможные справки и прочие бумаги, которые готовили все ведомства, имевшие отношение к иностранным делам, но на самих переговорах и у Кеннеди, и у Хрущева не было никаких бумаг или заготовок. Это был вольный разговор на самые различные темы, которые интересовали Советский Союз и США. Они касались буквально всего, что происходило в мире.

Такие встречи не записывались для телевидения: людям показывали только торжественные подъезды к посольству, но на них Хрущев вел разговор примерно так же, как и на открытых встречах, – не стеснялся в выражениях, говорил свободно и красочно. Он мог перескакивать с темы на тему, под влиянием реплики собеседника мог совершенно развернуть разговор и повести его в другую сторону.

Венская встреча, по существу, не была подготовлена так, как, например, были подготовлены встречи между Брежневым и Никсоном в 1972, 1973 и 1974 годах, когда каждой встрече предшествовала огромная подготовительная работа, составлялись и практически согласовывались проекты бесчисленного количества соглашений и договоров в разных областях. Для встречи в Вене не были подготовлены документы для подписания. Это была скорее встреча-знакомство. Ее цель так себе и представляли как Кеннеди, так и Хрущев – познакомиться, «прощупать» друг друга в преддверии, как тогда считалось, будущих встреч и договоренностей.

Хрущев всегда считал, что именно он своим личным влиянием, силой своего характера может уговорить любого человека и привлечь его на свою сторону, т. е. сделать то, чего никогда не добьются дипломаты или министры иностранных дел. Именно поэтому он придавал огромное значение личным встречам и общению с людьми, в том числе и публичным выступлениям, как это было во время тринадцатидневной поездки по Соединенным Штатам Америки в 1959 году.

Кеннеди, и это хорошо всем известно, любил покурить после обеда кубинскую сигару. И ему тайно, через советское посольство, когда у США испортились отношения с Кубой, поставляли кубинские сигары. Во время двухдневной встречи в Вене у Кеннеди болела спина: она у него была больная после ранения, которое он получил, когда японцы подбили торпедный катер, которым он командовал. Он ерзал в кресле, сидя напротив Хрущева, а потом спросил у своего переводчика: «Можно я у вас сигарету возьму?» Для него это было своего рода обезболивающее. После этого закурили и оба переводчика: Суходрев знал, что Хрущев не курит, но и не возражает против того, что рядом с ним курят другие. В предыдущие встречи его уже не раз спрашивали, можно ли закурить, и он всегда отвечал: «Ради бога, меня это не беспокоит, хотя я сам не курю. Хотите себе испортить здоровье – курите».

Вообще, по воспоминаниям Суходрева, из иностранных государственных деятелей, с которыми встречался Хрущев, именно Кеннеди производил самое большое впечатление. Он был безусловно самым выдающимся человеком – настоящим интеллектуалом, симпатичным, харизматичным. Более того, для того чтобы вообще понять, что такое «харизма», достаточно было увидеть Кеннеди. Президент Джонсон, например, был совершенно иного склада человек – фермер, крепкий парень, консерватор. Приятным человеком был Вильсон, с которым у Суходрева сложились очень хорошие личные отношения, они даже менялись трубками: работы Федорова – на «Данхилл».

Сразу после убийства Кеннеди в посольстве США в Москве была открыта книга соболезнований, и туда приехали Хрущев, Громыко и Микоян. Хрущев был искренне расстроен и даже направил на похороны тогда самого близкого к нему из советских руководителей человека – Анастаса Микояна.

К тому же Хрущев всегда выступал, по крайней мере на словах, за улучшение отношений с США. И Кеннеди буквально незадолго до своей трагической кончины произносил в одном из американских университетов речь, в которой тоже выступал за перелом в отношениях и в какой-то степени за «перезагрузку». Это начинание встретило благоприятный отклик у Хрущева, и процесс наверняка получил бы свое дальнейшее развитие, не будь трагических событий в Далласе.

После Карибского кризиса был установлен так называемый «красный телефон», потому что все поняли, что быстрый контакт между главами СССР и США необходим. Контакт с помощью шифропереписки занимал слишком много времени. Тогда еще и машин шифровальных не было, все делалось от руки: в Москве передавались шифром послания в Вашингтон советскому посольству, там они расшифровывались и переводились, после чего сообщались американцам. Так что «горячая линия» была результатом именно Карибского кризиса, где все решали считаные часы.

Первое время это были телетайпы – каждый писал на своем языке, потом автоматика все это шифровала, чтобы не было перехватов, а на другом конце это все расшифровывалось и переводилось на язык другой страны. Телефонные переговоры между главами государств начались уже при Брежневе, а особенно стали популярны при Горбачеве. Это был просто телефон, двух лидеров по нему соединяли, и они друг друга слышали, а рядом сидел переводчик, у которого был параллельный телефон. Американский президент слышал голос, говорящий на русском языке, а потом голос переводчика, переводящего сказанное на английский, и наоборот[45].

Репрессивная политика при Хрущеве

Несмотря на процесс, который назывался «десталинизация», несмотря на XX съезд КПСС, несмотря на то, что многие вернулись из заключения домой, лагеря при Хрущеве не пустовали. Это стало понятно после снятия Никиты Сергеевича. Процесс Даниэля-Синявского в 1966 году восприняли как новое завинчивание гаек – вроде как Хрущев всех повыпускал из лагерей, всех освободил, а Брежнев снова сажать начал. Но когда Даниэля и Синявского осудили, у их друзей встал вопрос: а куда же их посадят? Лагеря-то Никита Сергеевич закрыл! Оказалось, есть куда. Оказалось, что можно сесть на поезд в Москве вечером, утром сойти на станции Потьма, и вам откроется целая лагерная страна – солнечная Мордовия, Дубравлаг, управление ЖХ-385, где сидели тысячи зэков. Причем не только досиживающих со сталинского времени, но и осужденных при либеральном Хрущеве.

Казалось бы, друзья Синявского и Даниэля должны были помнить, что совсем недавно, в 1958 году их знакомых, целую группу аспирантов из университета осудили по так называемому «Делу Краснопевцева». Где-то же они должны были сидеть. Где? Но такой вопрос не возникал.

А вскоре из лагеря вышел друг Даниэля Анатолий Марченко, который написал книгу «Мои показания» – первое документальное свидетельство о послесталинских лагерях, и прежде всего лагерях хрущевского времени. В дальнейшем появилась большая мемуаристика – книга «Особо опасный» Бориса Вайля, воспоминания Михаила Михайловича Молоствова «Ревизионизм-58», Револьт Пименов написал очень объемные мемуары, Кузнецов – будущий «самолетчик», угонявший в 1970 году самолет вместе с группой евреев-отказников, его товарищ Алексей Мурженко, Александр Дедони.

Картина, казалось бы, складывалась, но прежде всего всех интересовала современность, брежневские лагеря. По-настоящему обратиться к этой теме стало возможно, когда открылись архивы. И не только архивы ведомственные. Например, была возможность в 1993 году переснять карточки политзэков послесталинского периода в спецчасти мордовских лагерей. Все вместе – мемуары и документы – более или менее позволяют понять, что происходило.

Конечно, было наивно предполагать, что прекратили работать суды, что те же лагеря прекратили свое существование. Безусловно, они оставались. Но с другой стороны, их наличие – это нормальная практика, существующая в любой стране. Надо понять, насколько и какие именно карательные действия во времена Хрущева можно называть репрессиями и насколько они были последовательными в рамках некоей политической логики.

После Сталина роль органов безопасности была сильно понижена прежде всего из чувства самосохранения высших руководителей страны. Комитет государственной безопасности перестал быть министерством, его понизили в иерархии. Все слишком хорошо помнили, что стало с XVII съездом КПСС. Кроме того, действительно после смерти Сталина стали сажать меньше.

Если обратиться к статистике: на исходе жизни Сталина с каждым годом примерно вдвое уменьшалось число посаженных по разным пунктам 58-й статьи. Разумеется, уменьшение происходило прежде всего за счет статьи 58.1, по которой сажали прибалтийских и украинских партизан – участников сопротивления. Но и по статье 58.10 – за язык, за свободу слова, тоже сажали не так много, как сохранила народная память, потому что в народной памяти остался в основном 1953 год как угроза новой волны массовых репрессий, которая прекратилась со смертью Сталина. И какое-то время политические репрессии перестали быть инструментом политики.

По статистическим данным получается, что после смерти Сталина идет резкое снижение числа посаженных, а потом вновь – резкий взлет в 1957 году, когда по статье 58.10 были осуждены 1798 человек, около 1200 человек – в 1958 году и несколько сотен – в 1959 году. А потом количество осужденных вновь стало резко падать, и в 1964 году их было уже порядка двух сотен человек.

Эти цифры не случайны: через полгода после XX съезда КПСС начались венгерские события, которые сильно испугали партийных лидеров и госбезопасность. Начавшаяся гласность была резко свернута, и появилось инструктивное письмо ЦК КПСС от 25 декабря 1956 года, которое дало старт новой репрессивной кампании.

Но это беспокоило руководство страны, поскольку не было похоже на движение к коммунизму. И тогда руководителем тогдашнего ленинградского управления КГБ Мироновым был придуман выход, который назывался «профилактика». То есть людей без особой надобности старались не сажать, предпочитая воздействовать на них разными способами по общественной линии, партийной, комсомольской, профсоюзной, внесудебными способами и так далее. Эта тенденция обозначена в решении XXI съезда Коммунистической партии под лозунгом «Бороться за каждого человека».

Фактически, таким образом были заложены основы репрессивной политики на последующие тридцать лет существования Советского Союза. Если взять отчеты КГБ в ЦК КПСС, то получится, что на одного осужденного приходилось около сотни «профилактированных». Казалось бы, это хорошо, что сажают мало, но как видно теперь, у страны отняли будущую элиту, потому что эти профилактические меры чаще всего касались лидеров, людей, которые могли бы стать основой гражданского общества. «Профилактика» очень тщательно воздействовала на умы и мастерски обрабатывала всех, кто выделялся из массы.

Мысль, нужно ли сажать каждого, рассказавшего анекдот, заботила советских юристов еще при Сталине. И то, что, например, считают новым брежневским ужесточением – введение статьи 190 о «заведомо ложных и клеветнических измышлениях» – тогда было попыткой ослабить уголовное законодательство.

При Хрущеве менялись и условия содержания в лагерях, и состав лагерников. Четыре вида режима – общий, усиленный, строгий, особый – были введены именно в хрущевское время, и тогда же появился особый режим, или как его называют – «спец», для особо опасных госпреступников, которыми и были политические заключенные.

После хрущевских амнистий в лагерях все равно оставалось достаточно много людей – и не только настоящих военных преступников, но и участников сопротивления в прибалтийских республиках и на Западе Украины. Многие из них не были реабилитированы и досиживали до начала 70-х годов, так же как и посаженные по религиозным делам.

Анатолий Кузин, автор мемуаров «Малый срок», попав в лагерь после участия во Всемирном фестивале молодежи и студентов в 1957 году, отсидел меньше трех лет. Сидел он в девятнадцатом Чунском лагере Озерлага на трассе Абакан-Тайшет. В их лагере поперечные дорожки между бараками называли: Первая, Вторая и Третья Антисоветская, а главная дорога называлась проспектом иеговистов. Свидетели Иеговы были не милы ни Гитлеру, ни Сталину, потому что они и «Хайль, Гитлер» не кричали, и в советской армии не служили. Для них амнистий не было, и какое-то время они составляли большую часть населения лагеря.

Произошла при Хрущеве и реформа Уголовного кодекса. Сначала вместо старых пунктов 58-й статьи появился закон об особо опасных госпреступлениях, затем статьи этого закона перекочевали в раздел «Особо опасные государственные преступления» нового Уголовного кодекса 1961 года. В общем, особенно ничего не поменялось, кроме санкций, – больше двадцати пяти лет уже не давали. Но высшая мера наказания оставалась.

К особо опасным госпреступлениям в СССР относили довольно многое. Измена Родине, в понятие которой входила и попытка бегства за границу. Участие в разнообразных бунтах – Новочеркасск или Тбилиси были не единственным, и даже недалеко от Москвы бунтовали Муром и Александров.

Но не бунтовщики составляли основу нового населения лагеря. Прежде всего это были осужденные по 10-му или по 71-му пунктам 58-й статьи, т. е. за то, что где-то что-то ляпнули, где-то что-то организовали.

Было и дело о подготовке покушения на Хрущева, но следствие не захотело придавать этому слишком большую огласку. Предполагаемого снайпера сгноили в психушке, а двое участников молодежной левой группировки – Осипов и Кузнецов – оказались в лагере. Осипов – сейчас один из лидеров русских националистов, а Кузнецов подался в сионисты: пытался угнать самолет, отсидел много лет в Мордовии и сейчас благополучный журналист, редактор в Израиле. Со многими молодыми левыми из республик случилась подобная трансформация.

Система отправления неугодных в психбольницы появилась не при Хрущеве. Еще Сергей Писарев, старый большевик, комиссар, был под следствием в 1937 году, писал в ЦК. Потом был комиссаром на фронте, опять писал в ЦК и дальше регулярно сидел в психушке при Сталине, при Хрущеве и при Брежневе.

Использование психбольниц для расправ с неугодными на время затухло в 50-е годы, потому что была комиссия с участием Шатуновской, которая расследовала карательную психиатрию и злоупотребления психиатрии в политических целях. Но как явление это отменено не было.

Интересно, что при Хрущеве не было ощущения, что лагеря по-прежнему существуют и что репрессии продолжаются. Это было осознано при Брежневе. При Хрущеве лишь создавались предпосылки.

Наверняка все знакомы с «Обитаемым островом» Стругацких и помнят, как Максим Каммерер там подрывал лучевые башни, стремясь избавить население страны от промывания мозгов. За четыре года до написания этой книги житель Минска Сергей Николаевич Ханженков, студент, инженер, посмотрел однажды из окна своего дома на стоявшую там «глушилку» (мачту, на которой помещались радиоизлучатели, глушившие передачи западных станций), и у него родилась идея. В институте, где он учился, была военная кафедра. Он с единомышленниками начали искать в местах боев, коих вокруг Минска было предостаточно, снаряды, и выплавлять из них тротил, делать кольцевые заряды, как их учили на военной кафедре, для подрыва опор этой башни. Но как и у Максима Каммерера, у Ханженкова в группе оказался предатель, который их сдал. Два человека получили по восемь лет, а сам Сергей отправился в Мордовию на десять лет. В приговоре у него была статья «диверсия».

Дело Ханженкова по-своему оригинальное. Конечно, чему бы ни служила эта башня, но в самом факте того, что они хотели взорвать нечто государственное, действительно был состав преступления, и не только по советским законам. Но среди политических заключенных Ханженков, разумеется, был белой вороной. В основном сидели люди, искажавшие социалистическую действительность, что-то написавшие или что-то обсуждавшие. Были среди них и сталинисты. Например, один простой мужик из Дагестана, который, когда начались трудности с продовольствием, залез на бочку и начал оттуда вещать, что Хрущев до голода довел, а при Сталине хорошо было. Его посадили по той же политической статье.

При Хрущеве ликвидировали особые лагеря. Переводили заключенных с Колымы и из Воркуты в более южные места. А потом в начале 60-х всех собрали в Мордовии, в управлении ЖХ-385. Мордовия по сравнению с Воркутой была чуть ли не курортом. Но в начале 70-х, когда появилось диссидентское движение, выяснилось, что одна ночь в поезде из столицы до мордовских лагерей – это недалеко, можно ездить на свидания. И тогда политических заключенных отправили куда подальше – на Урал и в Пермскую область. При Хрущеве же было всего два места ссылок – мордовские лагеря и владимирская тюрьма, знаменитый Владимирский централ, куда среди прочих особо опасных госпреступников в свое время попали и бериевцы, сподвижники Лаврентия Павловича.

История репрессий многообразна. Можно говорить подробнее и о самих лагерях, цитируя документы ЦК и КГБ, обосновывавшие эту репрессивную политику.

Очень интересно читать мемуары. Беда в том, что хрущевское время в контексте лагерной темы – это выпавший кусок истории. При Сталине известно, что сажали и за что сажали, и мемуаристика лагерная того времени очень обширна. Живы люди, преследовавшиеся при Брежневе и Андропове. Но те, кто оказался в промежутке между Сталиным и Брежневым, остались в тени. А ведь там было много очень интересных судеб!

Но кто бы ни был у власти, репрессивная политика в СССР проводилась постоянно. То менее активно, то более активно, но политические репрессии продолжались на протяжении всех лет существования советской власти[46].

Хрущев и космос

«На приеме в честь полета Гагарина Хрущев отвел Юрия Алексеевича в сторонку и, чтобы никто не слышал, спросил: „Ну, а Бога ты видел?“ И Гагарин сказал: „Конечно, видел. Бог есть“. И Хрущев сказал: „Ну, я-то так и знал, но ты об этом больше никому не говори“. А потом был Гагарин у папы римского, и тот тоже его немножко в сторонку отвел: „А Бога видел?“ И Гагарин сказал: „Да нет никакого Бога. Естественно, я не видел“. И папа римский говорит: „Ну, я-то это знал, но ты больше никому об этом не говори“».

Анекдот времен начала освоения космоса, рассказанный летчиком-космонавтом Георгием Гречко в эфире «Эха Москвы»

Именно на период правления Никиты Сергеевича Хрущева пришлось начало космической эры и самые громкие советские завоевания в этой сфере.

В 1957 году был запущен первый спутник, в 1960 году в космос полетели Белка и Стрелка, а в 1961 году произошло самое главное – полет Гагарина. Хрущева в Советском Союзе так и называли «небесным отцом советской космонавтики».

Как бы пафосно ни звучало это титулование, но достижения того периода неразрывно связаны с личностью Хрущева. Он был одним из тех людей, кто мог двигать историю вперед или назад.

Королев рассказывал, что когда запустили первый спутник, Хрущев вызвал его в Кремль и сказал: «Мы вам не верили, что вы сможете запустить спутник раньше американцев. Но вот вы запустили и смотрите, какая неожиданная реакция». Дело в том, что в «Правде» о запуске первого спутника Земли была статья строчки на четыре. А во всех газетах мира этой новостью были полностью забиты первые страницы, а иногда и вторые, и третьи.

Советская пресса либо просто не поняла, что именно произошло, либо не решилась без санкции сверху хоть что-то говорить. Но после того как советское руководство увидело зарубежные газеты с огромными заголовками, на следующий же день и в СССР все газеты вышли с сообщениями и поздравлениями на первой полосе.

Хрущев тогда честно сказал Королеву: «Мы не верили вам». И действительно, главному конструктору долго не давали ракету под спутник. Это же нужна была межконтинентальная ракета, которая могла нести ядерную бомбу. После испытаний таких ракет американцы наконец перестали летать вокруг Советского Союза с бомбами. И Королеву ее не давали, считая спутник ерундой и баловством, куда менее важным, чем ядерная программа: ведь для спутника пришлось бы снять ракету с военного дежурства. Но в конце концов Хрущев все же хоть и неохотно, но согласился.

После мирового триумфа от Королева потребовали запустить еще «что-нибудь» к седьмому ноября. Даже сейчас – при наличии компьютеров, лазеров, автоматического проектирования, станков с программированием и так далее – никто ничего нового за месяц не сделает. Королев так и объяснил, что это невозможно, но Хрущев стал настаивать. Тогда Королев сказал: «Ну хорошо, мы на своем заводе сделаем. Но у нас же поставщики – они не успеют». Тогда Хрущев отправил его в один из кабинетов Кремля и сказал: «Вот, идите, Сергей Павлович Королев, в кабинет, звоните любому человеку в Советском Союзе, и пусть только вам попробуют отказать в том, что вам нужно». Так в ноябре запустили второй спутник.

Конечно, в науке Хрущев ничего не понимал, но зато он понимал, что развитие космонавтики – это престиж и всей страны, и его лично. Поэтому он и дальше поддерживал Королева.

«Расскажите, пожалуйста, о космонавтах, запущенных до Гагарина, об их судьбе. Насколько секретна эта информация сегодня?»

Из вопросов слушателей «Эха Москвы»

Под Харьковом есть кладбище, на котором похоронен космонавт Бондаренко. Многие считают это доказательством того, что он летал до Гагарина и погиб. На самом деле космонавтами тогда называли тех кандидатов, которые прошли двухгодичный курс обучения и сдали экзамены, т. к. они получали удостоверение космонавта. А слетавший в космос получал приставку летчик-космонавт, то есть летавший космонавт. Так что Бондаренко в космосе не был, он погиб на одном из испытаний, когда в сурдокамере вспыхнул пожар и он смертельно обгорел.

Откуда вообще взялись слухи, что кто-то летал? Во-первых, ставили магнитофон в корабль, где не было человека: потому что надо было понять, как проходит речь человека по радиолиниям космос – земля, и подкорректировать частоты, громкость. И получалось, что радиолюбители ловили с корабля человеческий голос. Потом слышали, что корабль сел, а там были Белка и Стрелка. Из этого делали вывод, что человек был, но погиб, и это скрыли.

Кроме того, раньше, чем Гагарин, в космос летал некий Иван Иваныч – деревянный человек, манекен, в который были вмонтированы датчики, чтобы понять, какое воздействие в космосе будет оказано на человека. Когда такой корабль садился, иногда первыми к нему подбегали просто люди, а не команда, которая должна эвакуировать корабль. Люди заглядывали в иллюминатор и видели неподвижное лицо и нешевелящегося человека. И тоже делали вывод – погиб космонавт, а о нем не сообщали. Чтобы это пресечь, стали наклеивать на лоб манекена большую бумажку с надписью «Манекен».

Есть слух, что существовал еще один человек, который должен был стать первым космонавтом, но потом его выгнали. Это тоже не совсем соответствует истине. Первым по решению специальной комиссии официально был назначен Гагарин, вторым – Титов, а третьим – Нелюбов. В видеозаписи, где Гагарина везут на старт, специальный человек сидит так, чтобы не было видно, кто за Гагариным. Это Титова закрывали. А третий там виден – Нелюбов. Он так и не полетел в космос ни третьим, ни каким-либо еще, поскольку в пьяном виде ввязался в спор с патрулем, за что его исключили из отряда космонавтов.

«Летел я как-то в самолете нашей гражданской авиации, и – летчики часто приглашают к себе в кабину – стали разговаривать. Они мне говорят:

«С нами летел космонавт, который летал до Гагарина». Я говорю: «Вы знаете, до Гагарина никто не летал. Я работаю у Королева с 1954 года, и знаю все о каждом пуске, особенно пилотируемом. Поэтому я вам гарантирую, что никто не летал». Летчики говорят: «Здрасьте! Он рассказывал, как он полетел до Гагарина, как была аварийная посадка в горах Кавказа. При этой посадке он сломал себе ребра, и даже показал нам сломанные ребра».

Я говорю: «Ну, а ребра-то можно сломать и без космоса. Многие же ломают и без космоса ребра». – «Да, но он показал нам удостоверение космонавта: такая красная книжка». Я говорю: «Вот тут он прокололся, потому что удостоверение космонавта – голубое».

Из воспоминаний летчика-космонавта Георгия Гречко в эфире «Эха Москвы»

Хрущев не особо контролировал космическую сферу, поскольку слабо в ней разбирался. Единственное, что он просил, чтобы запуски космонавтов были приурочены к советским праздникам вроде 1 мая или 7 ноября. И был такой случай, когда действительно был произведен запуск 7 ноября, и корабль должен был состыковаться с орбитальной станцией. Стыковка не удалась, там была неисправность, и по легенде, за достоверность которой никто не ручается, Хрущев позвонил двум руководителям космической программы – гражданскому министру и командиру ВВС – и сказал: «Еще один такой подарок к празднику, и будем делать оргвыводы».

Когда запустили первый спутник, то в городке космонавтов под Москвой, который теперь носит имя Королева, а раньше это были Подлипки, а еще раньше Подлипки Дачные, Хрущев дал приказание построить для участников космической программы квартал домов. Раньше строился один дом в два года, а тут построили за год целый квартал, новую больницу, новый стадион и новый дом культуры, да такой хороший, что через пару лет он попал в «Правду» как образец излишеств в архитектуре. Молодые люди из отряда космонавтов не должны были как все ждать квартиры много лет, а получили их очень быстро. Да, это были хрущевки, но там была керамика, там была ванна, там была плита. Достаточно было за пятнадцать рублей купить раскладушку, и можно было жить.

«Кто не жил в общежитии, кто не жил в частном секторе, когда тебе хозяйка говорила: „Здесь не ходи, здесь музыку не заводи, здесь гостей не приглашай“, вот тот считает, что это были „хрущобы“. А на самом деле получить вместо всей этой радости общежития свою квартиру – ну какое это имеет значение, какой там потолок, когда там можно жить, когда там стояла и электрика, и гидравлика, все что надо?»

Из воспоминаний летчика-космонавта Георгия Гречко в эфире «Эха Москвы»

Конечно, космическая программа выросла из ядерной, и в связи с этим нередко говорят, что настоящим отцом космонавтики был вовсе не Хрущев, а Сталин. Разработка ракетной техники начиналась действительно при нем. И как рассказывал Королев, на совещании по программе ракетной техники он докладывал Сталину, что Р-1 скопировали с немцев, есть точная копия и уже летает. Р-2 – это улучшенная ракета немецкая, Р-3 – это уже практически своя, Р-7 – это знаменитая семерка, Р-9 – это на спутник, Р-10 – это на Марс или на Луну. Сталин его остановил и сказал: «Р-1 запускайте, Р-2 делайте, об Р-3 думайте, об остальных забудьте». Его интересовало только военное направление, а совсем не космос. Хрущев, конечно, тоже больше интересовался военными целями, но важность космической программы для мирового престижа оценил быстро.

Все, что связано с космосом, было страшно засекречено так, что доходило даже до смешного. К примеру, космодром назвали Байконуром по названию города, находящегося в трех сотнях километров от места взлета ракет. Название придумали, чтобы на триста километров обмануть американцев, которые из-за границы радарами мерили, определяя точку взлета с точностью чуть ли не до метра. Когда туда же на Байконур приезжал де Голль, то заменили указатели на дорогах – чтобы выглядело так, будто это не Казахстан, а Поволжье. При этом половина французской делегации состояла из профессиональных разведчиков, которые прекрасно знали, что это – никакое не Поволжье, а Казахстан.

Страшный удар по космической программе нанесла смерть Генерального конструктора Сергея Королева. Многие космонавты уверенно говорят, что если бы он так рано не умер, люди уже побывали бы на Марсе[47].

Хрущев и Твардовский

Сразу после смерти Сталина вроде бы должно было наступить новое время. Но страх был так силен, что прошло несколько лет, прежде чем люди от него хоть частично избавились. Не зря, как написал Коржавин, «к позору всех людей, вождь умер собственною смертью». Сталин и на пороге смерти, и после нее продолжал держать страну в страхе.

Доклад Хрущева в конце февраля 1956 года – это наконец-то был настоящий поворот. Люди слушали его текст на партсобраниях, и мир для них необратимо менялся. Сейчас уже хорошо известно, как с Хрущевым накануне XX съезда КПСС спорили, старались не допустить или хотя бы смягчить этот доклад. Он мог сделать все не так явно, а мог и вовсе спустить на тормозах. Мало того, он мог не вернуть людей из лагерей и ссылок или освободить их, но оставить жить там, на поселениях, чтобы они не могли рассказать другим людям, что с ними было.

И то, что Хрущев назвал злодеяние злодеянием, пусть он сделал это только в отношении репрессированных членов партии, было настоящей бомбой. Хватило бы одной только истории Эйхе, который писал Сталину о том, как его избивали следователи, но все равно по приказу того был расстрелян, чтобы всем стало ясно, какова была роль «отца народов».

Эта десталинизация, это разоблачение сталинских преступлений достаточно быстро отразились в литературе. И вероятно, в первую очередь нужно говорить о журнале «Новый мир».

Твардовский был главным редактором «Нового мира» с 1950 по 1954 год. Он пришел туда с основной целью – попытаться сказать о горестной судьбе крестьянства, которое для него было самым близким, родственным слоем и которое он считал обойденным литературой, вниманием умнейших людей и вообще вниманием общества. Для него было крайне важно начать печатать «Районные будни» Овечкина, потом Троепольского, Тендрякова.

Твардовский поднял тему послевоенной страшной судьбы крестьянства. Ведь до сих пор можно встретить высказывания, что «при Сталине было снижение цен». Горожане не понимают, что эти копеечные снижения были проведены целиком за счет голода крестьянства. В послевоенные годы колхозник – это фактически означало «нищий». Люди опухали от голода, просили подаяния, вымирали целыми деревнями, и все ради того, чтобы Сталин мог демонстративно опустить цены в городах.

Это была обычная политика советских властей, еще начиная с Ленина, считавших, что крестьяне являются ненужным балластом. Совершив революцию в крестьянской стране, большевики занялись уничтожением этого самого крестьянства. Ведь то, что происходило в 1928-32 годах, по-другому и назвать нельзя.

При этом люди не знают, какой была Россия перед революцией, считают ее лапотной, нищей и темной. Тогда как в 1912 году Россия была на пятом месте в мире по удельному весу промышленного продукта на мировом рынке. Сейчас нам до этого расти и расти. Одноклассник Булгакова рассказывал, что их гимназия называлась Первой и считалась аристократической. Но при этом у них на сорок человек было двенадцать «кухаркиных детей», то есть детей из самых бедных низов. Они отлично учились и все вышли в люди, кто-то стал инженером-путейцем, кто-то врачом, кто-то адвокатом. Это была уже не Россия пушкинского времени.

И в начале XX века при желании тоже можно было получить бесплатное среднее образование, а при наличии способностей – и высшее.

Конечно, после революции дело пошло быстрее благодаря программе ликбеза. Но Ленин не скрывал, что грамотность несли в массы для того, чтобы все выучились читать газеты – так проще было агитировать. При этом по циркулярам Крупской вывозили из библиотек по всей стране книги, в которых прославлялась монархия и вера – и не только религиозные или открыто монархические, а вплоть до книг Достоевского и Толстого.

Вокруг самого Твардовского существует очень много мифов. Откуда-то пошло мнение, что его родители и брат в 1931 году были арестованы по политическим мотивам, а сам он, поддерживая коллективизацию, сдал родственников милиции.

В 1917 году Твардовскому было семь лет. Его отрочество и юность прошли в совершенно советское время, в глухой деревне. Он мечтал о городе, книгах, учебе. Деревню он слишком хорошо знал, поэтому позже никогда ее не идеализировал, за что и Есенина не любил. В русской деревне было слишком много темного, что высвечивал разве что Горький. Лет в одиннадцать Твардовский из рук матери перешел под тяжелую руку отца, с которым у него довольно быстро возник конфликт. Чувствуя в себе талант, Твардовский хотел вырваться из деревни в город и стать писателем. Давление таланта в человеке – это очень большая сила.

Он уехал в город, начал писать и уже когда жил в Смоленске, узнал, что отца раскулачили и выслали. Твардовский добился приема у секретаря обкома, но тот ему сказал: «Да, бывают моменты в жизни, когда или папу с мамой выбираешь, или выбираешь другое». И он выбрал Советскую власть, потому что в те годы истово верил, что советская власть деревню обновляет. Отца он кулаком не считал, но был уверен, что его высылка – это перегиб, который будет исправлен. Он очень хотел стать известным, чтобы помочь семье. И наконец издал «Страну Муравию», которая сделала его популярным. Там были строфы, которые не попали ни в первое издание, ни во второе, ни в третье, но которые он все время пытался вставить: «А кто сам не шел из хаты, кто кидался в обмороки, милицейские ребяты выводили под руки». Поэтому, конечно, мнение о том, что в то время Твардовский считал коллективизацию великим и бесспорным благом, достаточно спорно.

«Страну Муравию» он опубликовал в апреле 1936 года, после чего сразу помчался в ссылку за родителями и всю семью вывез в Смоленск. А до этого он ничего сделать не мог, его без конца называли «кулацким подголоском».

Во время войны Твардовский писал «Василия Теркина». Но в 1949 году они с Сурковым, автором знаменитой «Землянки», написали стихотворение для юбилея Сталина. По слухам, именно за это стихотворение тот и сделал Твардовского главным редактором «Нового мира». Но Сталину нравился и «Василий Теркин», несмотря на то, что там ни разу не упоминается сам Иосиф Виссарионович. Это настолько потрясающий факт, что и поверить трудно. В поэме, с лета 1942 года в течение всей войны публиковавшейся в «Красноармейской Правде», газете, которая была еще на несколько шагов более советская, чем сама «Правда», ни разу не упоминается имя Сталина. В самой газете это имя склонялось от первой строки до последней. А у Твардовского в поэме даже взвод трижды поднимают в атаку со словами «Взвод! За Родину, вперед!», не добавляя «за Сталина».

Второй раз Твардовский был назначен главным редактором «Нового мира» в 1958 году, как и первый раз сменив на этом посту попавшего в опалу Симонова.

«Новый мир» при Твардовском был, безусловно, изданием демократическим, насколько это было возможно в то время, и даже антисталинским. Но в то же время очень консервативным с точки зрения поэзии. Прозу же печатали самую разнообразную и очень оригинальную в том числе. Единственное, чего Твардовский не признавал в прозе, так это бессмысленной игры словами. А вот к поэзии он был пристрастен, как часто бывает у поэтов. Какие-то поэты для него вовсе не существовали, например Вознесенский.

Но в том, что касается передовой прозы, именно «Новый мир» дал старт «шестидесятничеству» в литературе. И не только Солженицыну. Там печатались Яшин, Некрасов, Семин, Фазиль Искандер. Твардовский напечатал и Гроссмана, еще будучи главным редактором с 1950 по 1954 годы, хотя потом вынужден был в этом каяться.

Главными антисталинскими произведениями самого Твардовского были поэмы «За далью – даль» и «Теркин на том свете», которого он задумал еще в 1945 году.

В «Новом мире» было напечатано и самое громкое произведение времен «оттепели» – «Один день Ивана Денисовича». Сначала его прочитали заведующая критическим отделом «Нового мира» Калерия Озерова и заведующая отделом прозы Ася Берзер. Они передали рукопись Твардовскому через голову редколлегии, поскольку знали, что та ее ни за что не пропустила бы: после XX съезда уже не раз осекали тех, кто слишком буквально воспринял доклад и поверил в свободу. Были и постановления ЦК, как надо правильно понимать сам культ личности и борьбу с культом личности.

Но Твардовский поставил цель – напечатать произведение Солженицына у себя в журнале. Он написал письмо Лебедеву, помощнику Хрущева, который устроил так, чтобы первый секретарь прочел «Один день Ивана Денисовича».

Хрущева книга впечатлила и силой содержания, и яркостью языка. И ее публикация в журнале «Новый мир» произвела на советское общество, может быть, еще большее впечатление, чем доклад Хрущева. Потому что хоть развенчание культа личности и началось с него, но обычным людям перемены были не всегда заметны. Что к чему, понятно и доходчиво им объясняла именно литература.

Потом Хрущев только и делал, что отступал. Про него лучше всех сказал Черчилль: «Он хотел перескочить пропасть в два прыжка». Хрущев в какой-то степени был последним утопистом России. Никита Сергеевич действительно верил, что к концу 70-х годов Советский Союз перегонит Соединенные Штаты по потреблению, а к 1980 году в браке и в семье полностью исчезнут всякие материальные расчеты и он будет строиться только на любви и дружбе. Утопия – очень страшная вещь, как известно. Утопия 20-х годов вымостила дорогу в ГУЛАГ. А Хрущев продолжал верить, что коммунизм будет построен, и поговорка про благие намерения – точно о нем.

Нельзя сказать, чтобы вся литературная общественность поддержала «Новый мир» и политику Твардовского. Сталинисты объединились вокруг журнала «Октябрь» и начали борьбу против того, что они называли предательством. Именно с «Октября» пошло множество мифов о Сталине и лжецитат известных деятелей о нем. Сталинисты были очень убедительны, они на себе готовы были рубаху рвать, защищая Сталина. Был такой критик Дмитрий Стариков, он просто чувствовал себя на переднем крае, считая, что вокруг только предатели, а он один борется за правду.

В итоге в начале 1970 года после долгой травли Твардовский Александр Трифонович ушел в отставку с поста главного редактора, а редакция журнала «Новый мир» была разогнана[48].

Антипартийная группа

В июне 1957 года произошло заседание Президиума ЦК КПСС, на котором ветераны-партийцы попытались сместить Никиту Сергеевича Хрущева с поста первого секретаря. После чего был созван Пленум ЦК, где соотношение сил поменялось, и уже Хрущев объявил Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова антипартийной группой. Считается, что не говоря о борьбы за власть, в основе этого столкновения было противостояние сторонников десталинизации во главе с Хрущевым и людей, которые противились хрущевской десталинизации и хотели восстановить роль Сталина и в истории.

Некоторые придерживаются мнения, что в партии шла борьба стариков и молодежи, хотя на самом деле тот же Каганович был всего на несколько месяцев старше Хрущева.

Есть еще третья версия. Ее сторонники утверждают, что речь шла о захвате власти в стране партийной бюрократией. И Никита Хрущев победил в этой борьбе, потому что опирался на республиканский и областной партийный аппарат. Его же противники отстаивали «сталинскую» линию, что в государстве должен быть тотальный контроль над всем, в том числе и над партией.

Повышение роли партаппарата в Советском Союзе началось именно с возвышения Сталина как первого секретаря, поскольку при Ленине эта должность вообще ничего не значила. Большевики считали, что бюрократия должна быть подконтрольна. И до 1957 года каждый член партаппарата понимал, что если он совершит ошибку – безнаказанным не останется. Сталин лично выступал гарантом того, что бюрократия не получит всевластия. Когда он умер, его пытались заменить коллективным руководством, но Хрущев взял власть в свои руки и вскоре стал единоличным лидером.

Мало кто знает, что преемником Сталина мог стать Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко – молодой энергичный политик, заместитель Председателя Совета Министров, который во время войны возглавлял Центральный штаб партизанского движения и был руководителем Белоруссии. Но Хрущев, Берия, Молотов и остальные его быстро отодвинули, а в 1954 году отправили руководить Казахстаном. Потом Хрущев при поддержке Молотова и Кагановича сумел избавиться от Берии, который был из них самым талантливым, но и самым опасным для всех, в том числе и для ближайших соратников.

До того как главой СССР стал Хрущев, оставаясь при этом в должности Первого секретаря ЦК КПСС, номером один в стране считался тот, кто занимал пост Председателя Совета Министров. Именно этот пост занимал Сталин, и все привыкли к тому, что Председатель Совета Министров – человек номер один. С 1953 года таким человеком был Маленков.

Хрущев быстро стал многих раздражать, тем более, что все помнили, как он себя вел при Сталине: он был рубаха-парень, весельчак и хохотун. Теперь он стал хозяином, начал всем хамить, кидать указания, перетягивать на себя все возможные полномочия.

По сути, как бы ни пытались вводить в стране коллективное руководство, вся советская система была заточена на единовластие. Позже, когда меняли уже Хрущева, очередное руководство пришло к власти тоже под лозунгом коллективности. И сначала руководителей действительно было трое – Брежнев, Подгорный и Косыгин. А потом все равно все закончилось единоначалием.

Придя к власти, Хрущев начал постепенно формировать тот партийный аппарат, какой хотел видеть. В 1953 году Маленков выступал с большим докладом перед партийным активом и критиковал бюрократию. Говорил, что в стране бюрократы обнаглели, народ живет очень плохо, люди жалуются, и так далее. Секретари обкомов испугались, что их, как в 1937 году, начнут за любую ошибку расстреливать. Но Хрущев после доклада Маленкова добавил, что все сказанное было правильным, но нельзя забывать о том, что аппарат является опорой власти.

Еще одно обстоятельство надо отметить. Создание КГБ в 1954 году привело к двум важным вещам. Во-первых, у сотрудников спецслужб забрали функцию контроля над партийными органами. Теперь начальник управления КГБ в области не мог следить за секретарем обкома, что бы тот ни делал. И второе – у госбезопасности была отобрана функция тотального контроля над экономикой. К чему это привело? Начиная с 1957 года отношения в экономике попали в руки партийного аппарата и сразу же стали обрастать разными неформальными отношениями. Появились понятия блат, нужные люди, знакомства, по звонку достать, и так далее.

С другой стороны, Хрущев предпринял уже после попытки переворота 1957 года удивительный для партийного руководителя шаг: он расколол партию. Он ввел двойные – промышленные и сельскохозяйственные – отделы партии. Это фактически была попытка из одной партии создать две, хотя бы во избежание партийной монополии на местах. И хотя она была, возможно, одной из самых разумных реформ Хрущева, но настроила против него его главную опору – партаппарат, что в результате его и погубило.

Ведь в 1957 году, когда Хрущева пытались сместить первый раз, партия была на его стороне. На Президиуме ЦК КПСС председательствовал Булганин, и он предложил перевести Хрущева в министры сельского хозяйства, а пост первого секретаря вообще убрать. Жуков в ответ на заявление Булганина предложил объявить Хрущеву выговор, но оставить на посту. Судя по всему, у заговорщиков даже не было никакого плана, они явно не готовились к решительным действиям и не предъявили четких обвинений. Не было консолидированной позиции. Большинство членов Президиума выступили против Хрущева – не только Молотов, Маленков и Каганович, но и Ворошилов, Булганин, Первухин, Сабуров, примкнувший к ним Шепилов и Брежнев, который, правда, на второй день неожиданно заболел и на заседании отсутствовал.

По воспоминаниям Шепилова, Микоян тоже если не участвовал напрямую в этом заговоре, то проявлял недовольство, так же как Фурцева и Жуков. Жуков и Серов были недовольны кампанией против Сталина, но в итоге они все же Хрущева поддержали, исходя из своих личных интересов. Также его поддержали первые секретари и руководители Украины и Узбекистана. Его поддержал Суслов, который и был его главной опорой. Поведение Брежнева осталось загадкой, ведь его интересы совпадали с интересами Хрущева. Вероятно, он просто испугался, что Хрущев проиграет.

После проведенного Пленума ЦК КПСС главными обвиняемыми стали Молотов, Маленков и Каганович. Ворошилов и Булганин продолжали занимать высокие посты: Ворошилов оставался Председателем Президиума Верховного Совета, а Булганин – Председателем Совета Министров. Хрущев их правильно оценил: на самом Пленуме они вели себя трусливо, поэтому были не опасны. Но главная причина заключалась даже не в этом. Снять одновременно все руководство и всех известных руководителей, привести им на смену никому не известных людей Хрущев не решился. Поэтому он вынужден был для начала ограничиться отставками трех первых заместителей.

Но с другой стороны, своих политических противников он, в отличие от Сталина, не репрессировал и уж тем более не расстреливал. Они все продолжали работать, хотя были понижены в должностях.

Маленкова, Председателя Совета Министров, недавнего второго человека в государстве, отправили в Усть-Каменогорск возглавлять электростанцию. Интересно, что Маленков закончил жизнь церковным чтецом. Кагановича отправили в Свердловскую область возглавлять трест. Молотова назначили послом в Монголию, после XXII съезда КПСС исключили из партии, но восстановили в 1984 году.

После снятия Хрущева линия на усиление партаппарата только окрепла. Отменили ротацию, и люди по двадцать лет стали возглавлять одни и те же области, превращаясь в маленьких князьков. Брежнев усилил всевластие партаппарата, и эта бесконтрольность привела к налаживанию неформальных связей, что в какой-то степени и погубило Советский Союз[49].

Писатели и власть

Анатолий Гладилин однажды назвал свое поколение творческих людей – писателей, поэтов, художников и бардов – детьми XX съезда. Имелось в виду движение, которое теперь принято называть шестидесятничеством.

Шестидесятничество – это, безусловно, порождение XX съезда и хрущевского времени в целом. 60-е годы – это годы самого расцвета «оттепели». Что же от этого времени осталось сегодня, какое наследие?

Первые изменения, которые происходили в литературе, были скорее похожи на признаки перемен. Так, в журнале «Юность» вышла первая вещь Анатолия Гладилина – «Хроника времен Виктора Подгурского». При советской власти в двадцать лет опубликоваться было совершенно немыслимо. Молодыми называли писателей, которым было лет за тридцать. Считалось, что писатель должен иметь жизненный опыт, желательно проработать в колхозе или на заводе, иметь трудовой стаж, познать жизнь – так это называлось. И публикация в «Юности» выглядела как чудо.

Таким же чудом было появление в «Новом мире» повести Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». В ней не было совершенно ничего антисоветского, но был новый взгляд, совершенно ясно дающий понять, что что-то меняется.

Тогда никто не говорил, что идет «оттепель». Было ощущение все время какой-то борьбы «наверху», что-то разрешали, потом запрещали. Тот же доклад Хрущева даже не был широко известен: простые люди, не члены партии или хотя бы актива комсомола узнавали о нем только из разговоров. Такой значимый, перевернувший весь мир доклад для жителей Советского Союза долго оставался всего лишь слухом. Но многие уже чувствовали какой-то испуг начальства. Причем не какого-то конкретного руководителя, а словно всего начальства целиком.

«Я думал, что поеду в Литву, устроюсь там моряком, поеду куда-нибудь за границу как матрос. Но мне написали такую комсомольскую характеристику, что никакой заграницы быть не могло. И вот сижу я в Вильнюсе… Что я умею делать вообще?

Из Литинститута я ушел, его не окончив, но можно было возвращаться и заканчивать, но как-то не хочется, и вообще я – уже писатель с каким-то именем. Вдруг мне звонят и говорят: «А не хотите ли вы, Анатолий Тихонович, пойти в „Московский комсомолец“ заведующим отделом литературы и искусства?» Я говорил потом, позже, когда мы уже стали знаменитыми… что если бы мне предложили стать министром культуры СССР, то это на меня не произвело такого впечатления, как произвело это предложение».

Из воспоминаний Анатолия Гладилина в эфире «Эха Москвы»

В «Московском комсомольце» надо было заниматься не только культурой. Заведующих отделами иногда посылали на важные собрания, где присутствовало партийное начальство. Партийные секретари общались с деятелями культуры пренебрежительно, даже с такими, как Тихон Хренников, который был лауреатом всех высших премий. Но через некоторое время эти партийные бонзы стали исчезать, и их места занимали куда более вежливые и корректные руководители. Шло изменение не только политики, но стиля руководства.

Но изменениям сопротивлялся и партийный аппарат, и те же писательские массы. Даже московское, наиболее прогрессивное отделение Союза писателей было и в основном просоветское и даже просталинское. Многих старых авторов жизнь научила помалкивать.

Еще там были старые консервативные писатели-классики типа Анатолия Софронова, которые возражали против любых изменений и которые сами требовали репрессий к инакомыслящим. После всем известной встречи партии и правительства с интеллигенцией, где Хрущев орал и стучал кулаком на Вознесенского и на Аксенова, было обыкновенное собрание в московском отделении Союза писателей, где выступал кто-то из старых консерваторов, в ранге секретаря, лауреат Сталинской премии, и чуть не плача говорил: «Что же происходит, товарищи? Партия ругает Аксенова, а его пускают за границу, он в Аргентину уехал». На самом деле Аксенов в Аргентину уехал по ошибке. Как он рассказывал потом в книге воспоминаний: один отдел не скоординировал свои действия с другим, и Аксенов почти случайно был утвержден как член делегации от Союза кинематографистов, вылетавшей в Аргентину.

Когда чем-то провинился Евгений Евтушенко, было созвано специальное собрание, на которое заставили прийти многих писателей. И там сказали, что с Евтушенко надо кончать, поскольку его поведение возмутительно. Что с молодыми надо работать, но не терпеть то, что позволяет себе Евтушенко. Что Союз писателей должен, обязан и так далее. Казалось, что с Евтушенко действительно будет покончено. Сам он в это время был в Африке. А когда приехал и выслушал, что происходило в его отсутствие, то сказал: «Ну, посмотрим». Через неделю в газете «Правда» появились стихи «товарища Евтушенко» на целых полстраницы. Естественно, такие, которые были нужны: Россия, Африка, дружба и прочее. Как и что после этого можно было спрашивать с Евтушенко? Союзу писателей пришлось примолкнуть.

Анатолий Гладилин написал повесть после того, как поработал в качестве простого рабочего на золотых приисках под Певеком (это самый север Чукотки). Она была опубликована в журнале «Молодая гвардия». А потом вышла статья в «Комсомольской правде», где Гладилина обвиняли в очернительстве рабочего класса и в том, что он осмеял саму идею коммунистических бригад. После этого его перестали печатать, а пьесу, которая уже репетировалась в театре Вахтангова, сняли с репертуара. Вот вроде бы шла «оттепель», и всем – свобода, а какие-то конкретные авторы могли быть тихо запрещены.

Через полгода в редакции «Юности» Гладилину посоветовали написать письмо в ЦК партии, что его не печатают. Он написал, ответа, конечно, не получил, но через некоторое время ему позвонил директор издательства «Советский писатель» Николай Лесючевский.

«Издательство „Советский писатель“ было самое крупное издательство тогда, и оно кормило всех писателей, от него все зависели. Перед Лесючевским даже секретари прогибались, секретари Союза, не самые главные, но все-таки… Он был царь и бог. Этого места он не так просто добился. Известно про него, что в сталинское время он закладывал писателей очень квалифицированно. Он – из тех старых зубров, которые еще сидели, и у которых была власть.

Вдруг он мне звонит и говорит: «Анатолий Тихонович, срочно приезжайте ко мне в редакцию».

Я приезжаю. Он говорит: «Вы знаете, мы решили издавать вашу повесть „Первый день нового года“, я буду вашим редактором, я буду сам редактировать вашу книгу. Давайте сейчас поедем ко мне домой, там мы тихо, спокойно поговорим, как мы будем делать». Происходит невиданное, неслыханное. Мы поехали домой, сидим с ним, говорим. Потом раздается телефонный звонок, он говорит: «Да, да, да. Сейчас передам», – и передает мне трубку. В трубке голос: «С вами говорит инструктор, зам. зав. отдела ЦК КПСС». Черноусанов была его фамилия. Потом мы его вспоминали, это был очень светлый деятель на этом общем фоне. «Все в порядке у вас с книгой? Вы довольны?» Была какая-то такая реакция».

Из воспоминаний Анатолия Гладилина в эфире «Эха Москвы»

Хрущев был действительно непредсказуем и неуправляем. У него были сталинские замашки, он мог совершенно спокойно снять человека, расстрелять, как вопреки закону был расстрелян валютчик Рокотов. И вместе с тем он все время искал чего-то, пытался что-то менять, выдвигал новые кадры. Поэтому молодых, с одной стороны, дико громили, а с другой стороны, даже поддерживали.

Многие недоброжелатели говорили, что Никита Сергеевич Хрущев с виду был дурак дураком. Но в России всегда главный герой – Иван-дурак. И кроме того, Хрущев – это последний руководитель советского государства, который многое прошел, много знал, но все время искал каких-то чудес. Что такое кукуруза и вся его кукурузная кампания, которая вызывала смех? Кажется, что он дурак был, а ведь он действительно знал, что сельское хозяйство просто так не вытащить. И кукуруза, которую он увидел в Америке, показалась ему тем чудом, которое и может спасти сельское хозяйство. Он все-таки верил, что можно найти что-то такое чудесное, что вытащит советскую систему. К тому же, наверное, он действительно был последним настоящим коммунистом из руководителей СССР. Потом пришли руководители, которые уже ни во что не верили, они просто хотели тихо сидеть и властвовать. А Хрущев верил в светлое будущее почти так же, как верили обычные советские люди.

Так и писатели-шестидесятники ни диссидентами, ни антисоветчиками не были, они тоже просто верили в светлое будущее. Термин «диссиденты» появился уже в постхрущевское время, когда бывшие шестидесятники стали задыхаться от засилья дураков, невежд и непрофессионалов во власти. И не только в Союзе писателей или среди чиновников средней руки они были. Аксенов вспоминал, как с ним министр культуры разговаривал, через каждое слово вставляя матерное. В первую очередь диссиденты хотели, чтобы все было в руках профессионалов, людей, которые знают свое дело и любят его.

Сами они в большинстве своем работали ради идеи, потому что разбогатеть на литературе было сложно. Тираж журнала «Юность» тогда подняли от ста тысяч до двух миллионов экземпляров. А вот книги издавали только разрешенными тиражами, не больше.

Шестидесятники знали, что на их книгах воспитывались миллионы людей, которые потом строили дома, заводы, фабрики, людей учили. И самой первой и главной у них была мысль, что надо не слушаться, не на идею опираться, не на веления партии, а первым делом стараться делать все профессионально и хорошо.

Они были критически настроены по разным причинам, но настоящих антисоветчиков, таких как Владимир Максимов, было мало. А некоторые, как например Роберт Рождественский, и вовсе сделали прекрасную карьеру при советской власти. Причем Рождественский никого не закладывал, он просто там, где надо, молчал. И несмотря на то что он был на самых верхах литературной иерархии, он не сделал ни одного ложного шага.

Но шестидесятничество – это очень широкое явление: это не только писатели и поэты, это и художники, и режиссеры, и даже актеры. И как ни странно, но они почти все, особенно вначале, были вместе, очень любили друг друга, радовались успеху друг друга.

Когда в «Новом мире» напечатали роман Владимирова «Три минуты молчания», к нему в Центральном доме литераторов подошли Тарковский с Кончаловским и поздравили, сказали, что роман – замечательная вещь. Белла Ахмадулина поздравляла и говорила, что это – гениальная вещь, а они с Владимировым почти не были знакомы.

Была радость за других, было ощущение, что все борются с общим врагом, имя которого идеологическая бездарность. И еще шестидесятничество объединяла вера в светлое будущее, что в этой стране можно построить что-то такое, что будет лучше и легче жить[50].

Примечания

1

ОУН – Организация украинских националистов, создана в 1929 году.

2

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» лауреата премии «ТЭФИ-2007» Леонида Млечина.

3

Уильям Гарриман – американский промышленник, политик и дипломат. В 1943–1946 гг. посол США в СССР.

4

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» историка, автора учебника «Отечественная история XX века» Игоря Долуцкого.

5

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Юрия Шаповала, доктора исторических наук, сотрудника Института политических и этнонациональных исследований Национальной академии наук Украины.

6

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Геннадия Лисичкина, доктора экономических наук, главного научного специалиста Института экономики РАН.

7

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Виктора Шейниса – одного из авторов Конституции РФ, главного научного сотрудника Института мировой экономики и международных отношений РАН, а также Ласло Овари – советника посольства Венгрии в России.

8

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Рады Никитичны Аджубей, дочери Никиты Сергеевича Хрущева.

9

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Анатолия Адамишина – замминистра иностранных дел СССР в 1986–1990 гг., президента Ассоциации евроатлантического сотрудничества, а также Крума Хейнхарда – германского историка.

10

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Владимира Козлова, доктора исторических наук, профессора РГГУ.

11

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» художника Бориса Жутовского.

12

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» народного артиста России Вениамина Смехова и историка кино Александра Шпагина.

13

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Марка Смирнова – главного редактора журнала «Наука и религия», а также журналиста Сергея Бычкова.

14

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» историка Юрия Афанасьева.

15

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» историка Юрия Афанасьева.

16

Правописание украинского языка, принятое путем голосования на Всеукраинской конференции правописания, проходившей в Харькове. В 30-е годы было признано националистическим и отменено.

17

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Юрия Шаповала, доктора исторических наук, сотрудника Института политических и этнонациональных исследований Национальной академии наук Украины.

18

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Игоря Чубайса, директора Центра по изучению России Университета дружбы народов, доктора философских наук.

19

Михаил Луконин – советский поэт, лауреат Сталинской премии.

20

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Натальи Ивановой, первого заместителя главного редактора журнала «Знамя».

21

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Андрея Маркевича, кандидата исторических наук, сотрудника Российской экономической школы.

22

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Сергея Рогова, директора Института США и Канады.

23

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» писателя и историка Виктора Суворова.

24

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Аллы Гербер, журналистки, президента фонда «Холокост».

25

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Александра Нилина, писателя и спортивного обозревателя.

26

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Анатолия Смелянского, профессора, ректора Школы-студии при МХАТ, лауреата премии «Триумф», историка театра.

27

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Леонида Золотаревского – журналиста-международника, академика, секретаря президиума Международной академии телевидения и радио, и Рудольфа Борецкого – профессора кафедры телевидения и радиовещания факультета журналистики МГУ, доктора филологических наук.

28

Приведены суммы до денежной реформы 1961 года.

29

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Рудольфа Борецкого, профессора кафедры телевидения и радиовещания факультета журналистики МГУ, доктора филологических наук.

30

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы».

31

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Сергея Никитича Хрущева – сына Никиты Сергеевича Хрущева.

32

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Натальи Ивановой, первого заместителя главного редактора журнала «Знамя».

33

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» лауреата премии «ТЭФИ-2007» Леонида Млечина.

34

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Вероники Долиной – поэта и автора-исполнителя.

35

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» телеоператора Дмитрия Федоровского.

36

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» историка Сергея Кудряшова.

37

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Юрия Рыжова – президента Международного инженерного университета, доктора технических наук, академика РАН, и Генриха Новожилова – советского авиаконструктора, дважды Героя Соцтруда, академика АН СССР.

38

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Александра Панцова – доктора исторических наук, профессора, китаиста.

39

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» писателя Бенедикта Сарнова.

40

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Анатолия Кошкина, доктора исторических наук, востоковеда.

41

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Григория Ревзина, историка архитектуры и журналиста.

42

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Анатолия Смелянского, профессора, ректора Школы-студии при МХАТ, лауреата премии «Триумф», историка театра.

43

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Теодора Шанина, ректора Московской высшей школы социальных и экономических наук, профессора социологии Манчестерского университета.

44

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Сергея Романенко, историка-балканиста.

45

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Виктора Суходрева, переводчика Хрущева и Брежнева.

46

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Александра Черкасова, члена правления правозащитного общества «Мемориал».

47

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Георгия Гречко, дважды Героя Советского Союза, летчика-космонавта СССР.

48

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» писательницы Мариэтты Чудаковой.

49

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» Александра Колпакиди, историка спецслужб.

50

В главе использованы материалы выступления на радио «Эхо Москвы» писателя Анатолия Гладилина.

Content

Виталий Дымарский
Времена Хрущева. В людях, фактах и мифах

Несколько слов о книге

Вступление

Никита Хрущев до 1953 года

Хрущев в Америке

Крымская эпопея

Хрущев и сельское хозяйство

Венгрия 1956 год

Хрущев глазами дочери

Возведение Берлинской стены

Новочеркасское восстание 1962 года

Хрущев и художники

Кино «оттепели»

Хрущев и церковь. Антирелигиозная кампания

Как готовился ХХ съезд КПСС

ХХ съезд КПСС

Хрущев на Украине

Мифы о ХХ съезде КПСС

Хрущев и интеллигенция

Экономические реформы в годы правления Хрущева

Карибский кризис

Дело Пеньковского

Свобода слова при Хрущеве

Спортивные достижения при Хрущеве

Театр во времена Хрущева

Телевидение во времена Хрущева

Телевидение во времена Хрущева (продолжение)

Стиляги – молодежная субкультура или форма протеста

Хрущев глазами сына

Дело Бродского

Судьба сталинских чекистов

Феномен авторской песни

Лицом к лицу с Хрущевым

История войны – первые коррективы

Наука во времена Хрущева

Китай: от любви до ненависти

Поэты и Хрущев

Советско-японская декларация 1956 года. Поставлена ли точка?

Архитектура от Сталина до Хрущева

Театр хрущевской эпохи. Не только «Современник»

Речь Хрущева на ХХ съезде партии: реакция Запада

Москва и Белград после Сталина

Хрущев и лидеры зарубежных государств

Репрессивная политика при Хрущеве

Хрущев и космос

Хрущев и Твардовский

Антипартийная группа

Писатели и власть

Примечания