Кэтрин Куксон

Околдованные любовью

Часть 1

Прежняя жизнь

Глава 1

Достигнув вершины склона, мужчина остановил лошадь и привычно окинул взглядом окрестности. Против обыкновения день выдался ясным. Высоко над головой чистой лазурью сияло небо, обычно затянутое облаками. Оно, казалось, лежало на низких холмах или касалось верхушек выстроившихся вдоль берега судов. С холма открывалась широкая панорама Южного Шильдса, живущего в вечной суете и несмолкающем шуме и грохоте.

Если бы не разбросанные то здесь, то там одинокие коттеджи и несколько ферм, местность между Тайм Док и Джэрроу можно вполне было назвать пустынной. Взгляд мужчины остановился на Джэрроу, и ему почудилось, что он снова слышит никогда не стихающий шум: работы на маленькой верфи и на солеварнях велись без остановки.

А где-то там, вдали, скрытый холмами, находился Хеббурн. Вид любого города, даже такого крупного, как Ньюкасл, неизменно вызывал в его душе прилив жалости: в голове не укладывалось, как люди, имея возможность выбора, соглашались жить в этом безумии — суматохе, толчее, а порой и зловонии. Правда, выбор был не у всех. Однако мужчину не покидала мысль: будь у них выбор, предпочли бы они жить здесь, на просторе?

«Хорош простор!» — с горькой иронией думал он, глядя вниз, где под землей во все стороны тянулись штреки и штольни. Часто ли шахтерам удавалось наслаждаться окрестными просторами?

Всего раз в неделю? А некоторых так изматывала работа, что в свой единственный выходной они предпочитали отлеживаться в постели.

Мужчина тронул поводья, размышляя, что заставляет его во время ежемесячных поездок к Уильяму Троттеру всякий раз останавливаться здесь и задаваться вопросами, не имеющими к его жизни ни малейшего отношения. Он был преуспевающим фермером, отлично знавшим себе цену. Конечно, не мешало ему быть чуть повыше, но он и без того выглядел совсем неплохо: широкие плечи, густая грива каштановых волос. Конечно, встречались мужчины и симпатичнее, правда, скорее среди щеголей. У него же было волевое лицо с резко очерченными чертами и крупный нос. Рот, пожалуй, немного великоват, но уж какой есть. Зато зубы ровные, белые, один к одному, все на месте.

Немногие в двадцать четыре года могли похвастаться, что им не пришлось вырвать ни одного зуба, они у них здоровые и крепкие. Вот Джеф Барнес, такой крепыш, а побоялся немного потерпеть и залечить зубы, вот теперь у него зияют три дыры, а ему еще нет и двадцати. «С таким лицом ты в толпе пройдешь незамеченным, но недалеко», — подшучивала его мать.

Спустившись немного по склону, мужчина свернул на узкую тропу. Теперь перед его взором простиралась лесистая местность, а небо вдали пронзал стройный ряд печных труб. При их виде он снова придержал лошадь и задумался: «Верны ли слухи? Неужели шахте Сопвита приходит конец? Но тогда то же самое ждет поместье и все семейство». В то же время у него появляется шанс осуществить свою мечту. И тем не менее, если земля и ферма пойдут с молотка, сможет ли он заявить мистеру Марку: «У меня есть деньги, я покупаю ферму». Нет, поступить так он не мог. Во-первых, потому что от когда-то кругленькой суммы немного осталось, а во-вторых, мистер Марк наверняка поинтересуется, откуда у него такие деньги. И что он на это ответит? «Наследство дядюшки из Австралии»? Так бывает, говорят, но никакого дяди в Австралии у него никогда не было, и Марку Сопвиту это прекрасно известно. Сопвиты владели имением последние три сотни лет, да и Бентвуды живут на ферме Брук ничуть не меньше, поэтому одно семейство хорошо знало историю другого.

«Надеюсь, что это только слухи. Для их же блага, пусть это останется лишь слухом» — с этой мыслью мужчина тронул поводья и двинулся дальше.

Спустя несколько минут узкая полоса осталась позади: открывшийся перед ним вид был совсем иным. За вересковой пустошью виднелась группа убогих, лепившихся друг к другу домишек, из которых состояло поселение под названием «Поселок Розира». Семьи горняков, работавших на шахте в полумиле от поселка, жили в маленьких хибарах из двух комнатушек с земляным полом.

А между шахтой и домами высились господствующие над местностью три угольных холма.

Глядя на эту картину, он пытался понять, почему один владелец шахты, Розир, процветал, а Сопвиту, человеку более способному и достойному, грозило банкротство. Но так и не мог найти однозначного ответа. По его мнению, тут играл роль способ вскрытия месторождения: у Розира его вели вертикальным стволом, у Сопвита — штольней. В то же время вода и взрывы досаждали Розиру, как и любому владельцу шахты. И, конечно, не на последнем месте стояла удача, которая на языке горняков означала бедные и богатые пласты, хотя поговаривали, что невезение служило поводом оправдать ошибки при разведке месторождения.

Мужчина уже отъехал от поселка на приличное расстояние, но смрадный дух преследовал его. Он проехал еще мили две и наконец увидел цель поездки: в стороне от верховой тропы, в неглубокой лощине, в границах земель Сопвита стоял крытый соломой коттедж. Большой участок перед домом был тщательно обработан, за домом располагался выгул. Всю территорию окружала аккуратная изгородь. Слева начинался склон поросшего лесом холма. На полпути к вершине подъем прерывался узким плато, затем снова шел подъем, заканчивавшийся плоской вершиной.

Подъехав к коттеджу, он спешился и привязал лошадь к воротному столбу. Когда открыл калитку и сделал несколько шагов по дорожке, на заднем дворе дружно загоготали гуси, и тут же, словно по сигналу, в доме отворилась дверь.

— Эта парочка у вас не хуже сторожевых собак, — обратился мужчина к вышедшей ему навстречу пожилой женщине.

— А, это ты, Саймон, входи, входи. День сегодня замечательный.

— Да, Энни, чудесный, — подтвердил он, направляясь в дом.

— Я как раз говорила: «Еще пара таких деньков, и Уильям у нас будет по улице гулять».

— Это точно. Здравствуй, Уильям, как ты?

— Как видишь: ни хуже, ни лучше, — произнес старик, приподнявшись с подушек встроенной в стену кровати и протягивая Саймону руку.

— Уже неплохо, — откликнулся Саймон, расстегивая пуговицы двубортной куртки. — Жарковато для поездки верхом, — прибавил он, ослабляя узел шейного платка.

— У меня есть чем освежиться. Да сними свою куртку. Будешь имбирное пиво или на травах?

Саймон собирался сказать: «Имбирное», но вовремя вспомнил, что из-за выпитой в прошлый приезд пинты имбирного пива у него раздуло живот и он не мог уснуть полночи. С имбирем Энни определенно перестаралась.

— Мне, пожалуйста, на травах, — попросил Саймон.

— На травах? — слегка удивилась она. — А мне казалось, тебе по душе имбирное.

— Мне нравится и то и другое, но разнообразие не помешает, верно? — заметил он и махнул рукой.

Рассмеявшись, женщина заторопилась из комнаты: вылинявшая юбка резко заколыхалась на ее крутых бедрах. Когда за ней закрылась дверь в дальнем конце комнаты, Саймон подсел к постели старика.

— Как себя чувствуешь?

— Иногда совсем туго бывает, — признался тот и снова откинулся на подушки.

— Боль стала сильнее?

— Не скажу, чтобы уж очень, но она никогда не давала мне передышки, — слабо улыбнулся в усы Уильям.

— Возможно, скоро удастся заполучить бутылочку настоящего зелья. Парни, похоже, снова ходят в море.

— О, было бы неплохо. Совсем неплохо.

— Нет ничего лучше настоящей выпивки. Странно только, что ее теперь приходится привозить из далеких краев.

— Если задуматься, это на самом деле смешно и странно. Но если взять бренди, то он и должен быть привозной.

— Ну да, мне ли не помнить, какая это отличная штука. Несколько ночей я спал, как младенец.

— Знаешь, Саймон… — Старик повернулся и многозначительно продолжил: — Замечательная вещь — сон. Это лучшее, чем нас наградил Бог. Может быть, таким образом творец готовит нас к смерти — вечному сну.

— Да, Уильям, пожалуй, ты прав. А, ну вот и ты, — постарался улыбнуться мужчина вошедшей с кувшином Энни Троттер. — Отдохни, ты, я вижу очень спешила.

— Все бы тебе шутить, Саймон. Я уже не та, что раньше. Забираться под дом быстро не выходит. Туда обычно лазит Тилли.

— Кстати, где она?

— Где ж ей быть? Возится с деревьями. Она постоянно обрезает ветки. Могу побиться об заклад, во всем графстве не найдется места, где так следят за лесом, как здесь. Хорошо, хоть мистер Марк не возражает, что этим занимается девчонка. Но и ей надо отдать должное. Свою работу делает не хуже мужчины. И для леса нет вреда, она замазывает смолой каждое место спила.

— А я все беспокоюсь.

— О чем? — перевел взгляд на Уильяма Саймон.

— О ней, о Тилли. Ей уже шестнадцатый год, пора определяться на службу, вместо того чтобы носиться по округе, словно жеребенок. Не удивлюсь, если она и брюки вздумает носить.

— Ну нет, думаю, волноваться не стоит. Тилли не наделает глупостей, у нее есть голова на плечах.

— Знаю, Саймон, все это я знаю. Беда в том, что умна она очень. Не поверишь, но она читает и пишет не хуже священника.

— А еще танцует.

— Танцует? — Пораженный Саймон круто повернулся к Энни, которая как раз в этот момент протягивала ему кружку пива на травах.

— Да, ты же не знаешь последнюю новость. Это все жена священника, мисс Росс.

— Жена священника, — скривился Саймон.

— Я же тебе и говорю. Она, наверное, посчитала, что Тилли не помешают некоторые достоинства воспитанной леди или что-то в этом роде. И что же она придумала? Учить Тилли танцевать. Привозит ее к себе в дом, играет на спинете, потом они спускаются в подвал и там она показывает Тилли, как танцевать, этот… как его, ману… нет, минуэт. Так-то!

— Мисс Росс, жена священника, придумала такое! — Саймон весь расплылся в улыбке.

— Саймон, только никому ни слова. Если кто-нибудь об этом узнает, бедняжке не поздоровится. Будь на ее месте кто-то другой, они могли бы плясать сколько душе угодно, хоть до упаду. Но она — жена священника, хотя поговаривают, что из нее такая же жена священника, как из меня хозяйка поместья. — Энни захохотала, сложив руки под бурно колышущейся грудью. — Ты видел ее? — спросила женщина, наконец успокоившись и вытирая слезы.

— А как же. Каждое воскресенье она в церкви на передней скамье. И хочу сказать, что уже много лет там не сидела такая миловидная женщина.

— Она и вправду хорошенькая?

Саймон склонил голову набок и на минуту задумался.

— Пожалуй, она даже больше чем хорошенькая, хотя и красивой ее не назовешь. Есть в ней какая-то необыкновенная живость… да, именно живость. И вот что интересно, — качая указательным пальцем, продолжил мужчина, — они с Тилли в этом похожи.

— Они похожи? Наша Тилли и жена священника? Не может быть, — заметил из своего угла Уильям.

— Да, Уильям, — повернулся к старику Саймон. — Это действительно так. Мне трудно подобрать слова, но это что-то яркое и сияющее, одним словом, она полна жизни.

— Ну-ну, — покачал головой Уильям, — если она такая, как ты расписываешь, зачем, интересно, ей надо было выходить замуж за священника?

— Не знаю, Уильям, как и что, но преподобному Россу с прежней женой скучать не приходилось. По-моему, от нее и дьяволу бы стало тошно. Однако, признаюсь, я не раз задумывался, не перемудрил ли он и на этот раз. Как я слышал, она не из простой семьи. Да, совсем не из простой. Кто-то из ее родственников служит при дворе нашей молодой королевы, причем занимает там далеко не последнее место. Мне рассказывали, что много лет назад их семьи жили по соседству в Дорсете.

Преподобный Росс был самым младшим из семи братьев в семье, его и отправили служить Богу. Но как бы то ни было, с ней наш священник стал совсем другим человеком. В нем теперь куда больше любви к ближнему. Вы понимаете, о чем я. И вот еще что. Когда он читает проповедь, жена не сводит с него глаз, я наблюдал за ней. А он никогда не смотрит на нее. Не смеет… Думаю, он влюблен. — Саймон рассмеялся, откинув голову, но в смехе его чувствовалось легкое смущение.

Энни смотрела на него без тени улыбки.

— Уж никак не думала, что Тилли увлекут танцы. Мне казалось, ее интересует только рубка и пилка дров. Хочу заметить, это выходит у нее лучше, чем когда-то у меня. Тилли перекопала участок не хуже Уильяма. Она всегда вела себя как мальчишка, и тянуло ее больше к мужской работе. Признаюсь, это меня беспокоило, но ее занятия танцами меня совсем с толку сбили.

— Она же девочка, Энни. — Тон Саймона тоже стал серьезным. — А сейчас она превращается в девушку, и, должен сказать, очень хорошенькую.

— Что-то я сомневаюсь. У нее никакой фигуры. Пора бы и округлиться, ей уже шестнадцатый год. А ты только взгляни на нее: прямая, как тростинка.

— Всему свое время, да и парням некоторым по душе худые, — улыбнулся Саймон.

— Что-то я таких не встречала, — озабоченно покачала головой Энни. — Кто станет покупать корову, у которой все ребра наружу, если рядом полно сытых и гладких.

— Она не корова, и ни к чему такие сравнения, Энни Троттер!

— А ты, Уильям Троттер, не повышай на меня голос, иначе пожалеешь, — не осталась в долгу Энни.

— Я поставлю тебя на место, нечего язык распускать. — Она задорно тряхнула головой, а потом повернулась к Саймону и подмигнула ему. — А вот и Тилли спускается с холма, — объявила Энни, бросив взгляд в окно.

Саймон пригнулся и посмотрел в маленькое окошко в сторону угольной насыпи: с холма, как козочка, вприпрыжку спускалась молоденькая девушка. Внезапно она остановилась: ей навстречу из-за кустов вышел молодой человек.

— Саймон, ты не видишь, кто там с ней?

Он не ответил, а лишь прищурил глаза, всматриваясь в даль. Эти двое уже добрались до середины нижнего склона, когда ему наконец удалось разглядеть мужчину.

— Это Макграт, — сообщил Саймон. — Хал Макграт.

— Ах, опять он! — Энни сердито выпрямилась.

Саймон отвернулся от окна и торопливо полез в карман, достал соверен и, передавая ей, заметил:

— Возьми его сейчас, пока она не пришла.

— Да, Саймон, спасибо тебе, — кивнула Энни.

Он помолчал, закусывая губу, и спросил:

— Как, по-твоему, что у него на уме? Думаешь, приглянулась она ему или здесь что-то другое?

— Надеется убить двух зайцев, вот как бы я это назвал, — заметил Уильям. Они одновременно повернулись к кровати. — Парень уже несколько месяцев каждое воскресенье тут как тут.

— Скорее всего, он не отступится, верно? — Саймон взглянул на Энни, голос его звучал глухо.

— Нет, скорее дух из него вон. Это же Макграт. Весь в отца, да и дед был не лучше.

— Она ничего не спрашивала? Я говорю о… — он кивнул на ее прижатую к груди руку с совереном.

Женщина отвела глаза.

— Год назад она спросила, откуда мы берем деньги на муку, мясо и всякое такое. Овощами она нас обеспечивает. С тех пор, как Уильям слег, огород на ней. Ну… мне нужно было что-то ей ответить. Я сказала, что ты возвращаешь нам понемногу деньги, которые когда-то занял, не ты, конечно, а твой отец.

— Объяснение подходящее, а Тилли поверила?

— Мне кажется, ответ ее удовлетворил. Помню, она еще сказала: «Мне нравятся люди, которые отдают долги».

— Да уж, долги! — хмыкнул Саймон и обернулся к окну. Снова пригнувшись, он объявил: — Она его оставила и летит, словно заяц, а он стоит как истукан.

Спустя несколько минут дверь распахнулась: в комнату будто ворвался свежий ветер. Тилли Троттер для своего возраста была высокой. Вылинявшее ситцевое платьице, доходившее до самого верха ее тяжелых башмаков, скрывало даже какой-либо намек на округлость фигуры. Густой загар покрывал ее обветренные шею и лицо, хотя на скулах сквозь загар проступал легкий румянец. Карие глаза девушки искрились весельем и живо поблескивали. В ее возрасте девушки обычно высоко закалывали волосы или собирали их на затылке в пучок. Тилли же свои густые темно-каштановые волосы заплетала в две длинные косы и соединяла сверху и снизу выгоревшей голубой ленточкой.

— Привет, Саймон, — шепнули ее пухлые губы, когда она, запыхавшись, влетела в дом. — Почему ты не пришел меня спасать? — без всякого перехода поинтересовалась девушка. — Знаешь, кто меня сейчас остановил? — кивнула она в сторону кровати. — Хал Макграт. Он опять меня подкарауливал. И ты ни за что на свете не догадаешься, что он мне сказал. — Тилли плюхнулась на стул у стоявшего посередине комнаты деревянного стола. Откинув голову, девушка посмотрела на потолок, потом резко опустила голову. — Он хочет со мной встречаться, этот Хал Макграт! Ишь чего захотел. А угадайте, что я ему ответила? — Она взглянула на всех по очереди. — Я сказала, что лучше подберу себе для компании одну из свиней Тиллсона. Вот так прямо и сказала! — И она залилась громким, довольным смехом.

— Встречаться? С тобой?! — буквально прорычал Уильям, садясь в постели. — Встречаться ему захотелось! — еще раз с возмущением повторил он.

— Да, дедушка, он так и сказал. Говорит, что хочет встречаться, потому что я… — она перестала улыбаться и застенчиво потупилась, — потому что я уже достаточно взрослая для этого… для того чтобы за мной ухаживать.

— Ах, вот паршивец этакий!

Энни подскочила к мужу, пытаясь успокоить и уложить на подушки.

— Ну, успокойся, не волнуйся так. Не стоит себя заводить. Ты же слышал, она сказала, что скорее станет встречаться с одной из свиней Тиллсона. Ложись, не надо волноваться.

Саймон поднялся и стал надевать куртку. Лицо его напряглось и застыло. Застегнув последнюю пуговицу, он взглянул на Тилли, которая сидела, положив на стол сцепленные руки.

— Держись от него подальше, Тилли, — посоветовал он.

— Я так и сделаю, Саймон, — не менее серьезно ответила она. — Стараюсь, как могу, чтобы с ним не встретиться, но он в последнее время стал частенько появляться в наших краях.

— Сходи к ручью, а то у нас воды почти нет, — попросила Энни.

Тилли послушно поднялась из-за стола, но задержалась, проходя мимо Саймона.

— Пока, Саймон, — попрощалась она.

— Пока, Тилли, — откликнулся он, потом взглянул на стариков и смущенно улыбнулся. — Я собирался сообщить вам новость, но вот уже ухожу, а так ничего и не сказал… я… надумал жениться.

— Жениться? Ну и ну! — Энни шагнула в его сторону и замерла.

Уильям снова сел в постели, но на этот раз промолчал.

— И на ком же ты женишься, Саймон? — тихо спросила Тилли.

— Ее зовут Мэри, Мэри Форстер. Вы ее не знаете, она не из наших краев, живет дальше Феллинга.

— Но это так далеко от твоей фермы, — продолжала удивляться Энни.

— Не так уж и далеко, всего миль пять, — ответил, поворачиваясь к ней, Саймон. — А вы знаете, как говорят в таких случаях: пылкому сердцу и быстрой лошади расстояние не помеха.

— И когда свадьба, Саймон?

— В следующее воскресенье мы собираемся объявить о нашем решении, — ответил он Тилли.

— А! — кивнула девушка, улыбнувшись краем губ.

В комнате воцарилось молчание, нарушил его Саймон.

— Приходи ко мне на свадьбу, Тилли, там и потанцевать сможешь, — неестественно бодро проговорил он и принужденно рассмеялся.

— Хорошо, я приду потанцевать на твоей свадьбе, Саймон, — снова кивнула она и улыбнулась.

— Но не приводи с собой жену священника, — нарочито шепотом посоветовал он, бросив быстрый взгляд на стариков.

— Не говори никому об этом, Саймон, потому что его преподобию не нравится, когда миссис Росс танцует, — попросила в свою очередь Тилли, тоже покосившись на дедушку с бабушкой.

— Твой секрет дальше меня не пойдет, не волнуйся, — пообещал он, склоняясь к девушке, но, когда их взгляды встретились, улыбка на его лице растаяла. Он торопливо выпрямился и снова намеренно громко объявил: — Ну, мне пора! Коровы лучше меня определяют время!

— Рэнди у тебя еще работает?

— Да, но он страшно ленивый, — идя к двери, объявил Саймон, — он засыпает, когда доит коров, тычется головой им в бок, только что слюни в молоко не капают. А вот Билл и Алли — стараются, хорошие они работники, со временем далеко пойдут. Между прочим, знаешь, кто хотел ко мне наняться? — обернулся Саймон к Уильяму. — Ни за что не догадаешься. Он приходил тайком. Впрочем, ничего удивительного, потому что это был младший сын старика Макграта, Стив, тот, которому четырнадцать. Он как-то подкараулил меня вечером на прошлой неделе и спросил, не найдется ли у меня для него места. Я едва не рассмеялся, когда это услышал, и спросил, знает ли его папаша, что он собирается ко мне наняться. Парень только головой покачал. Я ему спокойно сказал: «Не стоит тебе, парень, на это рассчитывать, ты на вид крепкий, и я бы тебя нанял, но твой отец на следующий же день со скандалом заберет тебя домой, ты же его знаешь. Ваша семья всегда работала в шахте, так всегда и будет». — И знаете, что он мне ответил? — Саймон окинул стариков взглядом. — «Нет, — заявил Стив, — я не собираюсь сидеть там всю жизнь… ни за что», — и убежал. Странно, но этот парнишка не такой, как остальные, словно и не их порода, а уж мы знаем этих Макгратов, верно, Уильям?

— Все они, Макграты, одним миром мазаны, никогда не доверяй им, Саймон.

— Быть может, ты и прав. Ну а теперь отдыхай, — кивнул он Уильяму.

— Слушаюсь, сэр, — откликнулся старик.

— Счастливо, пока, — окинув взглядом всех троих, попрощался Саймон и вышел за дверь.

Энни неторопливо направилась к очагу. Достав с висевшей над ним полки коробку из-под чая, она открыла крышку и заботливо опустила в нее соверен. Вернув коробку на место, Энни повернулась к Тилли:

— Кажется, я просила тебя принести воды.

— Ты хотела меня отослать из комнаты. Там воды еще полбочки, сама знаешь, бабушка. Что же ты не хотела, чтобы я слышала?

— Не будь слишком любопытной, мисс.

— Бабушка, я спрашиваю не из-за любопытства.

Тилли обошла стол, подошла к камину и заговорила, повернувшись к дедушке с бабушкой:

— Вы постоянно напоминаете, что мне уже скоро шестнадцать и я должна вести себя как молодая девушка, а сами скрываете от меня что-то. Вот, например, не хотите рассказать, что это за соверены, которые каждый месяц привозит Саймон. Вы, наверное, знали, что он собирается жениться, и только сделали вид, что удивлены?

— Мы на самом деле ничего не знали, ни я, ни твой дедушка, — резко ответила Энни. — Только сейчас услышали, что он с кем-то встречается, правда, Уильям? — Она обернулась к мужу за поддержкой.

— Поверь, девочка, для нас это тоже новость, — подтвердил, качая головой Уильям. — Я бы понял, если бы это была Роуз Бентон или Фанни Хатчинсон, она по нему не один год вздыхает, но об этой женщине я слышу впервые. Как он сказал ее зовут?

— Мэри Форстер.

Они одновременно подняли глаза на Тилли.

— Мэри Форстер, — повторила, чуть помедлив, Энни. — Никогда не слышала такого имени, — задумчиво прибавила она.

— Все понятно.

Решительный тон Тилли заставил стариков с немым удивлением посмотреть на внучку.

— А теперь объясните вот это — она кивнула в сторону чайной банки. — Только не говорите, что Саймон отдает долг. Я никогда не верила, что у вас нашлось так много денег, которые он никак не может отдать. Скажите, в чем дело. Я имею право знать правду!

Уильям зашелся долгим, мучительным кашлем. Энни заторопилась к мужу. Она приподняла его и, хлопая по спине, бросила Тилли:

— Вот до чего ты довела своими приставаниями дедушку. Я уже и не помню, когда у него был последний приступ. Разведи немного меда и неси сюда, да поживее… ты со своим правом. Ну, быстро!

Тилли словно подменили. Она бросилась к стоявшему в дальнем конце комнаты буфету, достала кувшин с медом и вернулась к столу. Там она положила в кружку две ложки меда, затем заспешила к очагу. Зачерпнув из котелка немного кипятка, размешала смесь маленькой деревянной ложкой и подала кружку бабушке.

Судорожно дыша, старик маленькими глотками пил разведенный в воде мед. Наконец он опустился на подушки, грудь его высоко вздымалась.

— Извини, дедушка, я не хотела тебя расстроить, — раскаяние звучало в ее голосе и было написано на лице.

— Нет, нет, ты никогда меня не огорчала, моя дорогая, — сжимая руку девушки, ответил старик. — Ты — хорошая девочка и всегда была такой… и я скажу тебе… вот только отдышусь, — он несколько раз прерывисто вздохнул и продолжил с улыбкой. — Как только ты пришла сюда, в моей жизни появилась радость.

— Ах, дедушка! — Тилли прильнула к его заросшему щетиной лицу. — Ах, дедушка, — повторила она дрогнувшим голосом.

Всплеск эмоций погасил ровный, спокойный тон Энни.

— Вода мне не нужна, а вот дрова не помешали бы, — не давая им еще больше расчувствоваться, промолвила она. — Они мне просто необходимы, если вы оба собираетесь ужинать.

Тилли встала и направилась к двери. Когда она проходила мимо бабушки, взгляды их встретились, в них не было и намека на обиду.

Задний двор с обеих сторон ограничивали постройки: конюшня и сарай для упряжи. В сарае теперь хранились овощи, а в конюшне — дрова. Возле конюшни стояли козлы с лежавшим на них толстым суком, который Тилли этим утром принесла из леса. Девушка облокотилась на сук и окинула взглядом открывавшийся за их участком вид: местность плавно понижалась, затем шел подъем до самого леса — границы владений Сопвитов. И впервые она не восхитилась красотой пейзажа. На душе у нее было неспокойно.

Саймон собирался жениться. Она все еще не могла прийти в себя, так сильно подействовало на нее это известие. Ей и в голову не приходило, что Саймон когда-нибудь может жениться. А почему бы и нет. Почему бы не жениться такому рослому, красивому парню, притом доброму и любящему шутку. Ей многое в нем нравилось, но особенно ценила она его доброту и умение пошутить.

Тилли не забыла, когда в первый раз увидела его. В тот день мать впервые привела ее, пятилетнюю, в этот дом. Помнила она также, что была одета в черное платье, короткое черное пальто и шляпу. Она носила черное, потому что незадолго до этого ее отец утонул, свалившись с крутого обрыва. Дедушка снял с нее пальто, усадил на стул и поспешил к бабушке, помогавшей больной матери подняться по лестнице в спальню.

Тилли сидела на том же стуле, когда дверь открылась и в комнату вошел мальчик в сопровождении мужчины.

— У тебя все дома? — спросил мальчик, глядя на девочку сверху вниз, и весело засмеялся, но она не улыбнулась в ответ, а расплакалась. — Ну, не реви, успокойся, — он достал из кармана леденец и протянул ей.

Дедушка спустился вниз и стал беседовать с мужчиной. В тот день она впервые услышала имя Макграт и первое бранное слово.

— Будь я проклят, если поверю, что твой Фрэд свалился с обрыва! — сказал мужчина.

Мальчик спросил, как ее зовут, и, услышав «Тилли», стал смеясь повторять: «Какое глупое имя — Тилли Троттер».

— Не смей так говорить, Саймон, — оборвал его дедушка. — Ее зовут Матильда.

А мужчина сурово приказал мальчику выйти из комнаты и пообещал поговорить с ним дома.

Но мальчик не двинулся с места. У Тилли до сих пор стояла в ушах фраза, которую он тогда произнес, глядя на дедушку и отца:

— Говорят, что мистер Макграт поджидал лодку. В шахте его не было, он пропустил смену. Билл Нельсон слышал, как его отец кому-то об этом рассказывал.

Когда Саймон это сказал, мужчины подошли к нему, он показался Тилли взрослым, а не мальчиком.

С тех пор для Тилли Саймон всегда был взрослым, настоящим мужчиной. Теперь же всему конец. Ей вдруг почему-то захотелось плакать, желание для нее весьма необычное. Жизнь ее сложилась так, что повода для слез не находилось. Жила она счастливо и беззаботно, окруженная любовью, ее не посылали служить, не отправляли на работу на полях или того хуже — в шахту.

Мать умерла, когда Тилли было семь лет, но девушка редко вспоминала ее. Дедушка с бабушкой окружили ее такой заботой и вниманием, что грустить ей не приходилось вовсе. Тилли старалась платить им не только любовью, но и помогала, как могла. В то же время она прекрасно понимала, что без денег Саймона им не удалось бы сводить концы с концами после того, как несколько лет назад дедушка слег.

Но почему, почему он приносил им деньги? Должно быть, это была его обязанность, потому что, насколько ей было известно, он появлялся с деньгами каждый месяц и за последние шесть лет не пропустил ни одного месяца. Раньше то же самое делал его отец, а Саймон его сопровождал. За этим что-то скрывалось, какая-то тайна, и ей никак не удавалось понять, в чем тут дело.

А как же будущая жена Саймона? Станет ли она допытываться, что за этим скрывается?

Войдя в конюшню, Тилли взяла плетеную корзину и принялась складывать в нее мелкие поленья, сверху насыпала две пригоршни щепок из деревянного ларя. Она широко развела руки, обхватила корзину, рывком подняла и направилась с тяжелой ношей к задней двери. Перед тем как войти, она оглянулась, прислонив корзину к столбу крыльца, и окинула взглядом знакомые просторы, но на этот раз словно прощалась с привычным, окружающим ее миром. Предчувствие грядущих перемен наполнило ее душу смутной тревогой: скоро ей предстояло распрощаться с прежней жизнью и вступить в новую, незнакомую; и сердце девушки болезненно сжалось. Тилли начинала осознавать, что беззаботная легкость, с которой она носилась по холмам или прыгала через ручьи, словно пугливый олень, ушла навсегда. Не сидеть ей больше на пригорке, провожая день и вбирая в себя таинственную тишину ночи, чей незримый поток заполнял укромный уголок в ее душе, где теперь поселилась тревога и зрело понимание того, чему Тилли не в силах была дать объяснение, ибо никогда прежде не знала тяжелых переживаний. Однако девушка чувствовала, что не за горами время, когда ей придется с ними познакомиться.

Уже входя в дверь кухни, Тилли мысленно сделала шаг назад в свое долгое, теперь оставшееся за порогом детство и подумала: "Может быть, он посмотрел бы на меня иначе, будь моя грудь пышнее".

Глава 2

Саймон стоял, прислонившись к воротам фермы, и разговаривал с мистером Марком Сопвитом, хозяином земли, которую арендовал.

— Да, что верно, то верно. Завтра я поставлю голову под хомут, — он с улыбкой кивнул на лошадь.

— Бывает кое-что и похуже, — рассмеялся в ответ Сопвит. — Все зависит от характера наездника.

— Ну, нрав наездника мисс известен, думаю, что смогу с ним справиться.

— Ну-ну, — с сомнением покачал головой Марк. — Нельзя одновременно таскать хомут и ездить верхом. Это невозможно.

— Тут вы совершенно правы, — непроизвольно вздернул подбородок Саймон, — но я всегда добивался того, чего хотел. Между прочим, сэр, позвольте спросить, правда ли то, о чем болтают в округе?

— В разговорах и сплетнях всегда есть доля истины, — тут же посерьезнел Сопвит. — Что же ты слышал?

— Ну, в общем, — начал Саймон и умолк. Поддел ногой камешек, проследил взглядом, как тот запрыгал прочь в облаке взметнувшейся пыли, и только потом продолжил. — Говорят, что подошла вода и шахте теперь конец.

Марк Сопвит ответил не сразу. Сидя в седле, молча смотрел на Саймона.

— Но есть насосы, — наконец заговорил он. — Вода действительно подходила, теперь ее уже откачали. А ты вполне можешь пустить хороший слух, что моя шахта работает и будет работать.

— Рад это слышать, сэр, очень рад.

— Спасибо на добром слове, — черты лица Марка разгладились, тон смягчился. — Желаю тебе счастья и радости в семейной жизни.

— Спасибо, сэр, большое спасибо.

Сопвит приготовился отъехать, вдруг внимание его привлек приближавшийся всадник. Это была молодая женщина, и сидела она в седле, словно влитая. Поравнявшись с ними, она остановила лошадь и взглянула на мужчин. Они, в свою очередь, с интересом наблюдали за ней.

— Доброе утро.

— Доброе, мадам, — вежливо приподнял шляпу Марк, а простоволосый Саймон даже не поднял руки в приветствии.

— Вы мистер Сопвит? — глядя на Марка, осведомилась она.

— К вашим услугам, мадам, — наклонил тот голову.

— Я леди Майтон.

— Здравствуйте, прошу меня извинить за то, что не нашел времени к вам выбраться, я…

Дама улыбнулась.

— Я заезжала к вам сегодня утром. Мне сказали, что вы в отъезде, а ваша жена нездорова, — промолвила она.

Саймон уже не подпирал столб, а, выпрямившись, с любопытством наблюдал за происходящим. От его глаз не укрылось, что землистое лицо мистера Сопвита оживил легкий румянец. Также он заметил, что сцена развлекала даму. Он слышал, что хозяином Дин-Хауса стал старый лорд, женатый на молодой женщине. Саймон отметил про себя, что дама не так уж и молода, на вид ей было лет тридцать, но фигура была великолепная, а глаза… О! Это были глаза дерзкой самоуверенной служанки, разливающей пиво в таверне.

Саймон едва не вздрогнул, почувствовав на себе ее вопросительный взгляд. Видел он и затруднения своего хозяина, который никак не мог решить, нужно ли представлять арендатора или нет. Саймон внутренне напрягся, на лице появилось застывшее выражение.

— Это мой арендатор, фермер Бентвуд, — наконец решился Сопвит, заметив перемену в настроении молодого человека.

Дама перевела взгляд на Саймона и некоторое время пристально смотрела на него, прежде чем кивнуть. Но Саймон и теперь не стал, как следовало бы, почтительно прикладывать руку к голове, не сказал он и положенное: «Добрый день, миледи», а ограничился, как и она, легким кивком головы. Его поведение явно не понравилось мистеру Сопвиту, который резко подал лошадь назад, заставив Саймона отскочить в сторону. Теперь лошади стояли рядом, его колено почти касалось платья леди Майтон.

— Вы решили просто проехаться или куда-то направляетесь?

— Я выехала прокатиться, — с притворной важностью кивнула она.

— Тогда, возможно, вы окажете мне честь и поедете вместе со мной домой, мне бы очень хотелось познакомить вас со своей женой.

— Конечно, почему бы нет.

Тронув лошадь, Марк Сопвит обернулся к Саймону:

— До свидания, Бентвуд, веселой свадьбы завтра.

Услышав это, леди Майтон придержала лошадь.

— У вас завтра свадьба?

— Да, миледи, — подтвердил он.

— Разрешите и мне пожелать вам веселой свадьбы, мистер… фермер… как вы сказали, ваше имя?

— Бентвуд, Саймон Бентвуд, — он сделал особый акцент на имени. Выражение его лица оставалось бесстрастным, в то время как лицо женщины светилось улыбкой.

— Саймон Бентвуд, — повторила она. — Ну, я еще раз желаю вам веселой свадьбы, фермер Саймон Бентвуд.

И, пришпорив коня, женщина резко рванула с места и поскакала вперед, предоставляя Марку догонять ее. Так они ехали до конца извилистой дороги, где Сопвит скомандовал:

— Сворачивайте на верхнюю тропу. — И пустил лошадь галопом.

Теперь он скакал впереди, не без удовлетворения отмечая, как миледи задета тем, что ей не удается показать свое мастерство наездницы. Ему сразу стало ясно, что она принадлежит к тому типу женщин, которые, усевшись в седло, скачут через изгородь и канавы не разбирая дороги, носятся по лугам и полям, не щадя фермерских угодий. Да, она не из тех, кто уважает труд фермера. Бентвуд скорее всего сразу заметил в ней эту черту, потому и вел себя без должного почтения.

Но вот тропа расширилась, и мужчина перевел лошадь с галопа на шаг. Теперь они ехали рядом. Марк Сопвит взглянул на даму, на ее лице не было и следа недовольства.

— Какой милый домик, — произнесла она, глядя на коттедж невдалеке, — и сад такой аккуратный. Я здесь недавно, но уже успела обратить внимание, какие неухоженные участки у домов, а этот очень мил.

— Это дом стариков Троттеров, он в границах моих владений. За участком следит их внучка, и, кстати, она поднимается сюда от ручья. Девушка отлично справляется с мужской работой. Может очень аккуратно свалить дерево. Она хорошо поработала в одной из моих рощ.

— Вы позволяете ей пилить ваши деревья?

— Ну, не деревья, а только сучки и ответвления.

Они подъехали ближе, и леди Майтон смогла лучше разглядеть девушку.

— Да она же совсем молоденькая и выглядит такой хрупкой.

— Я бы не стал судить по внешнему виду. На самом деле у нее сил, как у молодого жеребенка.

Тилли не остановилась, увидев их, а прошла с полными воды деревянными бадьями к дому.

— Так это часть вашего имения? — поинтересовалась леди Майтон, когда они ехали через выпас.

— Да, вернее, то, что от него осталось, — криво усмехнулся он. — Полвека назад половина земель была продана, преумножая ваши владения.

— Вы, должно быть, сильно нуждались в деньгах?

— Да, вы правы.

— А теперь?

— С тех пор мало что изменилось.

— Но у вас есть шахта, разве она не приносит доход?

Он тяжело вздохнул.

— Мне кажется, шахты выгодны, если держаться от них подальше: уехать за границу или в Лондон, а дела предоставить вести управляющему. Если же заниматься всем самому и учитывать интересы рабочих, то это одно разорение.

— А у Розиров, на мой взгляд, дела идут неплохо.

Выражение его лица стало жестким, он опустил глаза и уставился на руку, сжимавшую поводья.

— Люди безжалостные, как правило, преуспевают, — с оттенком горечи проговорил Марк.

Какое-то время они ехали молча, держась на некотором расстоянии друг от друга, чтобы не попасть в часто встречающиеся рытвины.

— По-вашему тону мне показалось, что вы недолюбливаете Розиров, почему? — спросила миледи спустя некоторое время.

Его так и тянуло сказать: «Мадам, нравятся ли мне Розиры или нет, вас это совершенно не касается». Они были знакомы всего каких-то полчаса, а она уже задавала вопросы, как лучший друг. Но выражение ее больших, притягивающих своей глубиной глаз лишило его желания говорить колкости.

— Вы очень любознательная леди, — только и сказал он.

В ответ она откинула голову назад и расхохоталась, что совсем не подобало леди, как отметил про себя Сопвит.

— Некоторым требуется целый день, чтобы понять, какая я любопытная, — промолвила она с озорным блеском в глазах.

Марк тоже не смог удержаться от улыбки. Внезапно он почувствовал, как забурлила кровь. Он и представить себе не мог, что способен вновь испытать подобное. Ему казалось, что все движения души в прошлом. Да что еще мог думать он в свои сорок два года, имея двадцатилетнего сына от первой жены, трех сыновей и дочь от второй, которая постоянно болела. К тому же — душившая его закладная на имение и шахту, дохода от которой едва хватало на жалованье горнякам, а также пребывавший в запустении дом, грустивший без хозяйского глаза. Он привык считать, что в душе не осталось места волнению, присущему молодости. Желание продолжало жить в его теле, но будоражащего кровь возбуждения он не ощущал уже давно. В этот момент из глубины его души, как родник из-под земли, пробились забытые чувства.

И он ничего не имел против, когда она, пустив лошадь в галоп, вырвалась вперед и поскакала по тропе, переходившей в подъездную аллею, ведущую к дому.

В начале девятнадцатого века в штате прислуги особняка Хайфилд-Мэнор насчитывалось тридцать два человека, включая шестерых садовников и четверых конюхов. Теперь же в регистрационных книгах числилось тринадцать человек, из них один кучер и три садовника, но сюда, правда, не входили: учитель, мистер Бургесс, и камеристка мадам Сопвит — мисс Мейбл Веннер Прайс.

Сокращение персонала сказалось не только на состоянии парка и лужаек с цветниками, в доме тоже катастрофически не хватало рук. Служивший в семействе уже шестьдесят лет дворецкий, мистер Пайк, больше не появлялся в холле, когда лакей Роберт Саймс открывал двери. Дворецкий мрачно объяснял это тем, что ему приходилось большей частью выполнять работу прислуги более низкого ранга. Не выходила встречать хозяина и экономка, миссис Лукас, в отличие от своей предшественницы, которая всегда возникала словно из воздуха. Миссис Лукас же обычно появлялась лишь затем, чтобы в присущей ей вежливой и бесстрастной манере сообщить хозяину, что она не получает никакой помощи от хозяйки, или заявляла, что этот огромный дом невозможно поддерживать в порядке, имея мало прислуги. Порой она предлагала мистеру Бургессу спуститься вниз и есть вместе с прислугой, чтобы в детской наверху обслуживать на одного человека меньше. Но чаще всего экономка поджидала учителя, чтобы пожаловаться на детей: ни няня, ни учитель не могли с ними сладить. Миссис Лукас просила его сделать внушение мистеру Мэтью, которому подражали все остальные.

В последнее время Марк со страхом входил в дом, где отовсюду на него сыпались одни лишь жалобы. Он с тоской вспоминал времена, когда его неудержимо тянуло домой, где бы он ни находился: за границей ли, в Лондоне или в шахте. Теперь же ему больше всего хотелось быть как можно дальше и от шахты, и от дома.

Сопвит отступил в сторону, пропуская вперед свою элегантную гостью, огляделся.

— Саймс! — окликнул он удалявшегося в столовую лакея. Когда тот пересек выстланный мраморной плиткой холл и подошел к ним, Марк указал на леди Май-тон, протягивавшую ему стек и перчатки, и спросил: — Хозяйка все еще в своей комнате?

— Да, хозяин, — озадаченно мигнув, ответил слуга. Марк знал, что тот вполне мог добавить: «А разве она когда-нибудь выходит оттуда?».

— Прошу сюда, — пригласил он и повел гостью через просторный холл по лестнице, устланной когда-то ярко-красной, а теперь поблекшей дорожкой, и далее по галерее, стены которой почти сплошь занимали картины в нарядных рамах, в основном это были портреты. В галерее Марк взглянул на миледи, и в его глазах вспыхнули огоньки.

Он собирался спуститься со своей гостьей по длинному коридору, но громкие крики заставили их повернуть головы туда, к дальнему концу коридора, где находилась лестница, ведущая наверх, в детскую. По ней с воплями бежали трое детей: два мальчика и девочка помладше; она-то и визжала громче всех, и было от чего: с ее головы по лицу на передник в оборках стекала какая-то тягучая синяя масса.

— Мэтью! Люк! Джесси Энн!

Марк на мгновение забыл о своей спутнице и устремился к детям, которые, не замечая взрослых, неслись к главной лестнице.

— Стойте, сейчас же остановитесь! — рявкнул отец, и этот его окрик возымел действие.

Дети разом остановились, сбившись в кучу. Младший из мальчиков, темноволосый, с темными, озорно поблескивавшими глазами семилетний Люк, отчаянно потряс рукой, пытаясь стряхнуть липкую синюю массу, приставшую к его ладони, когда он налетел на сестру и прикоснулся к ее испачканному фартуку.

— В чем дело? Что здесь происходит? Джесси Энн, что вы опять натворили?

— Папа, ох, папа! — девочка устремилась к отцу.

— Не подходи, ты меня испачкаешь, — отступая на шаг, остановил отец ее. — А где Дьюхерст? — обратился он к старшему сыну Мэтью.

— Плачет в детской, — стараясь не улыбаться, пробормотал мальчик.

Марк приготовился дать детям указание, но вдруг в разговор вступила леди Майтон.

— Я вижу, с кем-то хотели сыграть шутку, — в ее голосе явственно чувствовались веселые нотки. Она стояла рядом с Марком и, чуть наклонившись, смотрела в обращенные к ней детские лица. — И где же находился сюрприз, над дверью? — при этих ее словах даже Джесси Энн перестала шмыгать носом.

Девчушка согласно кивнула, а мальчишки наперебой закричали:

— Да, верно, мадам. Мы приготовили сюрприз для Дьюхерст, а с ней рядом шла Джесси Энн. — Они умолкли, с восхищением глядя на леди, сумевшую догадаться, как на сестренке оказался клейстер.

— А я до клейстера не додумалась, у меня дальше воды дело не доходило.

Мальчишки захихикали, а девочка фыркнула, потом сморщилась и чихнула: клейстер попал ей в нос.

— Отправляйтесь сейчас же все к себе наверх и сидите там, пока я к вам не поднимусь. Ясно?

— Да, папа.

Джесси Энн продолжала безостановочно чихать и не могла ответить. Братья схватили ее за руки и увлекли за собой к лестнице, ведущей в детскую. Именно в этот момент в конце коридора появилась миссис Лукас.

— Будьте так добры, миссис Лукас, займитесь своими обязанностями и разберитесь с этим безобразием, — сквозь зубы процедил Марк, указывая в сторону убежавших детей. — И проследите, чтобы одни они сюда не спускались. Возможно, вы забыли, что мы с вами уже говорили об этом.

Миссис Лукас так сильно прижала к талии стиснутые руки, что ее полная грудь всколыхнулась, приподнимая платье и маленький белый фартук, выглядевший как лоскуток на ее пышной юбке. Не обращая внимания на гостью, она заговорила, глядя прямо в глаза хозяину:

— Мои многочисленные обязанности, сэр, не позволяют мне сидеть на месте, поэтому я не могу много времени проводить в детской. Да и зачем же тогда няня и гувернер.

— Мне прекрасно это известно, миссис Лукас, — Марк изо всех сил старался сдержать гнев. — Однако я полагал, что присматривать за няней входит в вашу компетенцию. Но теперь все, хватит! — он махнул рукой почти перед ее лицом. — Идите наверх и наведите порядок!

Экономка едва заметно наклонила голову, гордо выпрямив шею над обрамлявшим ворот платья узким сильно накрахмаленным белым воротничком. Всем видом выражая кипевшее в ней возмущение, она прошла между хозяином и гостьей, направляясь к лестнице.

Марк отошел к окну и некоторое время стоял там, отвернувшись, прикрыв глаза рукой. Наконец обернулся к оставшейся стоять на прежнем месте леди Майтон, беспомощно пожал плечами и, разводя руками, сказал: «Мне жаль, что вам пришлось наблюдать эту сцену».

— Не говорите глупости! — Дама подошла и открыто улыбнулась ему. — Я получила массу удовольствия. Мне вспомнилось детство. Я проделывала такие штучки, потому что терпеть не могла нянь, гувернанток и им подобных. Они никогда у нас долго не задерживались, ибо мне удавалось превращать их жизнь в настоящий ад.

Сопвит смотрел ей в глаза несколько мгновений, затем грудь его вздрогнула, из горла вырвался клокочущий звук, и в следующую минуту он уже смеялся вместе с леди Майтон.

— Вы умеете взбодрить, — заметил он, продолжая смотреть ей в глаза. — Хотя, полагаю, я не первый, кто вам это говорит.

— Нет, знаете, мне раньше как-то не говорили, что я могу взбадривать, на ум почему-то сразу приходят шипучие освежающие напитки. И снова в памяти всплывают картины детства. — У меня нередко бывала рвота, и иногда я это делала нарочно, — она кивнула в подтверждение своих слов. — У меня была няня, которая в таких случаях выдавливала в стакан лимон, добавляла приличную порцию соды и, когда смесь начинала шипеть, заставляла меня ее выпить, почти насильно вливая в горло. Мне говорили, что я умею волновать, обольщать, развлекать, называли даже… — она помолчала и продолжала, облизнув губы, — порядочной стервой. Последнее замечание, должна сказать, принадлежало женщине. Но что я могу взбодрить, такого я не слышала.

Теперь во взгляде Марка отразилось очевидное восхищение. С коротким смехом он взял леди под руку и повел дальше по коридору. Они остановились перед выкрашенной в серый цвет дверью. Перед тем как постучать, он взглянул на нее.

Войдя в комнату, Марк отступил, пропуская гостью вперед, аккуратно прикрыл дверь и указал на шезлонг у окна, в котором полулежала его жена.

У тридцатисемилетней Энни Сопвит были серые глаза и кожа болезненного цвета. Некогда светлые волосы приобрели невзрачный, мышиный тон. Четыре года назад она обосновалась на этой кушетке и с тех пор не покидала свою комнату. Поднималась она только затем, чтобы в сопровождении прислуги дойти до туалетной комнаты или перебраться в спальню и улечься в постель. Она почти все время проводила за чтением или вышиванием, с особым старанием расшивая передники и платья дочери. В течение дня самыми беспокойными для нее были те считанные минуты, когда все четверо детей чинно гуськом входили в комнату поприветствовать ее. Она в свою очередь здоровалась с ними, прибавляя неизменное: «Ведите себя хорошо», но даже это ее утомляло.

Выражение лица Эйлин менялось редко, обычно на нем было написано покорное смирение. И в голосе звучали те же ноты. Ее редко навещали, обычно это были родственники.

Когда муж ввел в комнату эффектную незнакомку в костюме для верховой езды, Эйлин от изумления приоткрыла рот и оторвала голову от подушки, едва удержавшись, чтобы не позвать: «Мейбл! Мейбл!», потому что редко кому удавалось пройти мимо бдительной камеристки. Но, тем не менее, муж привел к ней молодую женщину с яркой внешностью, прекрасно выглядевшую.

Ей не пришлось утруждать себя, начиная разговор, потому что это сделал Марк.

— Эйлин, познакомься, леди Майтон, — представил он незнакомку. — Она уже заезжала к нам сегодня утром, но ты была не готова принимать гостей. Поэтому, встретив ее по дороге домой, пригласил к нам. Я сказал, что ты будешь рада познакомиться с новой соседкой. Ты знаешь, они поселились в Дин-Хаус.

Эйлин перевела взгляд с мужа на гостью и слегка наклонила голову в знак приветствия.

— Приятно познакомиться, — произнесла Агнес Майтон, протягивая руку. — Я заехала, чтобы пригласить вас на ужин на следующей неделе, но, возможно, вам будет трудно приехать.

— Да, да, боюсь, что так.

— Как жаль: ведь вы — наши ближайшие соседи, и я надеялась, — она повела плечами, — что мы будем видеться.

— Садитесь, пожалуйста, — Марк подал ей стул, и леди Майтон улыбнулась с благодарностью.

— Я уже успела познакомиться с вашим очаровательным семейством, — сообщила она после небольшой паузы.

Эйлин Сопвит вопросительно взглянула на мужа.

— Да, да, — усмехнувшись, подтвердил Марк, кивая, — они показали себя: снова со своими проделками.

— А у вас… у вас есть дети?

— Пока нет. Однако все еще впереди: я всего год замужем, — и она рассмеялась, словно сказала что-то забавное.

Эйлин Сопвит смотрела на гостью и молчала. Марк поспешил нарушить затянувшуюся паузу.

— После Лондона жизнь здесь покажется вам скучной, я полагаю, вы раньше жили в столице?

— Да, это так. У нас там был дом и еще один — в Йоркшире, но Билли их оба продал. Его предки, насколько я поняла, жили в этих местах около ста лет назад. Ему всегда хотелось сюда переехать. Муж говорит, что найдет для себя здесь больше занятий, чем в Лондоне. В конце года, несмотря на ужасную погоду, он ездил в Ньюкасл на распродажу мебели из особняков. Там было несколько интересных вещей, которые он хотел приобрести для нашего дома. Кроме того, его очень интересует инженерное дело. При его участии в свое время строились мосты. Я не помню, правда, названия мест, — она с сожалением пожала плечами и взглянула на Марка.

— Полагаю, это железнодорожные путепроводы над долиной Узбурн и Уилмингтонской балкой.

— Правильно, это именно те места, — кивнула она. — У меня плохая память на названия… Когда я сюда приехала, он повел меня в Новый театр в Ньюкасле, неплохой, надо сказать, и вечер удался на славу. Давно я столько не смеялась и над пьесой, и над публикой. В самом деле, — она бросила на него быстрый взгляд и продолжала, — у вас в провинции своя гордость и, возможно, мои слова заденут ваши чувства, но я едва понимала, что говорят окружающие.

— Ну вот, что я говорила! — воскликнула она, смеясь, когда Марк помедлил с ответом, ему не понравилось слово «провинция».

— Вы… собираетесь вскоре вернуться в Лондон или намерены жить здесь постоянно?

Вопрос, донесшийся со стороны дивана, прозвучал негромко, но оборвал смех леди Майтон.

— Мы приехали сюда только две недели назад. Собирались раньше, но отъезд пришлось отложить, потому что умер король и было провозглашено имя новой королевы. Билли должен был присутствовать при этом. Мне кажется, Билли здесь понравится, я даже уверена в этом, ну а я о себе пока определенно могу сказать лишь одно — у меня будет прекрасная возможность ездить верхом. Вокруг такой простор, места дикие… как и люди. — Она повернулась к Марку. Выражение ее лица показывало, что она ждет возражений.

В этот момент дверь отворилась и на пороге появилась камеристка. Она замерла, держась за ручку двери. Весь ее вид выражал удивление и недовольство.

Марк немедленно понял состояние женщины и, стремясь снять напряжение, протянул ей руку.

— Леди Майтон, это мисс Мейбл Веннер Прайс, — представил он камеристку.

Титул «леди» не произвел на мисс Прайс особого впечатления, выражение ее лица не изменилось, лишь слегка приоткрылся рот и немного отвис квадратный подбородок. Она сделала едва заметный реверанс со словами: «Ваша светлость».

Леди Агнес ответила на приветствие легким наклоном головы. Этот жест очень походил на тот, которым она удостоила молодого Бентвуда. Очевидно, у нее была особая манера держать себя со слугами, в которой, по мнению Марка, слишком уж ощущалась снисходительность. Он видел перед собой настоящую светскую леди, но ее высокомерие смягчалось умением расположить к себе; приятная дама, ничего не скажешь.

Марк наблюдал, как леди Майтон прощалась с Эйлин. Он видел, что жену явно расшевелил этот визит, и заключил, что нет ничего плохого в том, что жена немного взволнована. Временами он начинал сомневаться в серьезности болезни жены, но доктор Кемп и доктор Феллоуз в один голос твердили, что ей нельзя больше иметь детей. Они находили, что у нее что-то с маткой, а приглашенный из Эдинбурга врач наговорил еще много чего и объяснил, что боли в животе не поддавались лечению. Однако на помощь могла прийти сама природа, и тогда все бы прошло естественным путем. Но природа что-то не торопилась приниматься за дело, и Марк частенько спрашивал себя, как ему узнать, принесет ли результат вмешательство природы. Ему недоставало тепла ее тела: Эйлин не подпускала его к себе и была в шоке, когда он сказал, что может любить ее, не заходя слишком далеко.

Он не переставал удивляться, как удавалось справляться со всеми женскими проблемами простым женщинам, работающим у него в шахте. Им приходилось передвигаться на четвереньках да еще тащить нагруженную углем тележку часто уже через неделю после родов. Когда Марк с управляющим спускались в шахту, им попадались парочки, расположившиеся прямо на голой земле. Особенно часто на них натыкались в боковых ходах.

— Я вам пообнимаюсь, подождите! — кричал управляющий, разгоняя влюбленных, а Марка тем временем мучила зависть. Он часто думал о слове «обниматься», от которого, как ему казалось, исходит тепло и нежность.

— Нам пора идти?

— Да, да, конечно.

Лишь теперь он осознал, что, задумавшись, не отрываясь смотрел на гостью. Но теперь он заметил и обращенный на него испытующий взгляд жены.

— Я скоро вернусь, — пообещал Марк.

Дверь перед ними распахнула Мейбл Прайс. Он улыбнулся, но лицо камеристки оставалось невозмутимым.

Они молча спустились в холл.

— Мне очень неловко, что вам не предложили перекусить или чего-нибудь освежающего, — сказал Марк.

— Не стоит извиняться. — Леди Майтон слегка прикоснулась к его рукаву. — Визит сам по себе доставил мне удовольствие. Так я могу рассчитывать, что через две недели вы приедете к нам на ужин? — склонив набок голову, спросила она.

— Скорее всего, да, — после небольшого колебания ответил Марк. — Буду рад посетить вас.

Мужчина и женщина несколько мгновений смотрели в глаза друг другу, затем она направилась к стоявшему у двери лакею, чтобы забрать у него свои перчатки, обратив при этом на него самого не больше внимания, чем на вешалку. Затем, пройдя широкую веранду, дама спустилась на дорожку, сквозь гравий которой пробивалась трава. Фред Лейбурн, бывший одновременно кучером, конюхом и мастером на все руки, держал за повод ее лошадь.

Марк помог Агнес сесть в седло. Отпустив кучера кивком головы, он промолвил, передавая поводья леди Майтон:

— Увидимся через две недели, до свидания.

— До встречи через две недели, — без тени улыбки ответила она.

Потом смерила мужчину долгим взглядом и, пришпорив коня, поскакала по аллее. Марк смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида. Только после этого повернулся и поднялся по ступенькам в дом.

У подножия главной лестницы он остановился, задумчиво теребя нижнюю губу. Конечно, ему следовало отправиться наверх в детскую и выпороть Мэтью, как и обещал, если тот еще раз осмелится подшутить над Дьюхерст. Но горластый Мэтью подымет такой крик, что его обязательно услышит Эйлин, у нее либо начнется приступ, либо она несколько дней будет обиженно молчать.

Перепрыгивая через две ступеньки, Сопвит побежал наверх. Тяжело дыша, поднялся на галерею, а дальше пошел шагом, спрашивая себя, куда он торопится. Когда он вошел в комнату жены, Мейбл Прайс набрасывала легкое шелковое покрывало на колени Эйлин. Строго взглянув на хозяина, камеристка молча вышла.

— Что это с ней? — кивнул Марк на закрывающуюся дверь.

— Ей не понравилась твоя гостья.

— Почему моя? Она приехала навестить тебя.

— Мейбл слышала, какие ходят слухи, — оставляя без внимания реплику мужа, продолжала Эйлин.

— Не сомневаюсь. Стоит появиться сплетне, и наша дорогая мисс Прайс тут как тут.

— Тебе не следует так отзываться о ней, Марк. Она мой добрый друг и незаменимая помощница.

— И это дает ей право грубо встречать гостей?

— Леди Майтон — незваная гостья, ее никто не приглашал.

— Она приехала к нам, как к добрым соседям, надеясь на приветливый прием. Вероятно, ей хотелось завязать дружеские отношения.

— У нее это хорошо получается, если судить по слухам.

Он молча стоял и смотрел, как жена разглаживала пальцами носовой платок из тонкого батиста.

— Тебе известно, что она уже была замужем?

— Нет… но и я женат во второй раз, однако, согласись, Эйлин, это не повод считать меня негодяем, правда? — наклоняясь к ней, спросил Марк.

— С женщинами дело обстоит иначе. Но я не осуждаю ее за то, что она второй раз вступила в брак, хотя теперь мне ясна причина их поспешного приезда сюда. В Лондоне ее имя связывалось с именем некоего джентльмена. И ее муж был недалек от того, чтобы поколотить его.

— Ты все это узнала в последние несколько минут? — недовольно поморщился Марк. — Но откуда это известно Прайс, могу я спросить?

— Можешь спросить, но кричать нечего, — она помолчала, пристально глядя на мужа. — Их кучер — дальний родственник Саймса, нашего лакея. Кажется, он его троюродный брат.

— Неужели?

— Да, именно так.

Марк заговорил, качая головой, что свидетельствовало о его крайнем раздражении.

— Полагаю, лорд Майтон вызвал некоего молодого человека на дуэль, потому что был восхищен его женой?.. — он сделал широкий жест. — Но, Эйлин, почему ты слушаешь всякий вздор? Как я понял, Майтону уже далеко за шестьдесят, и он едва ли способен поколотить кого-либо, даже своих собак. — Марк вздохнул и уже спокойнее продолжал: — Зачем ты слушаешь Прайс?

— А кого мне еще слушать? — тонким голосом спросила она, губы ее дрожали. — Ты стал так мало уделять мне времени.

Марк опустился на кушетку рядом с женой и взял ее руки в свои.

— Я же говорил тебе, Эйлин, что не могу быть одновременно в двух или трех местах, не разорваться же. Я почти постоянно сижу в шахте. Раньше можно было управляющему всем заниматься, сейчас другие времена. Ну же, улыбнись. — Он взял ее за подбородок и радостно объявил: — Догадайся, кто завтра женится? Молодой Бентвуд, фермер, ты же его знаешь.

— Правда? — слабо улыбнулась она. — Молодой Бентвуд, боже мой, — кивая головой, продолжила она, — я не видела его несколько лет. Но помню, что он очень приличный молодой человек.

— Тут ты права. Он, конечно, немного самоуверенный, но фермер хороший. Парень ведет дела куда лучше, чем его отец.

— А ты знаешь, кто его невеста?

— Думаю, что девушка, — он рассмеялся и потряс жену за руку.

— Ах, Марк! — отворачиваясь, она сердито надула губы.

— Я правда ничего о ней не знаю.

— Как по-твоему, должны мы им сделать подарок?

— Подарок? Хорошая мысль, но что подарить?

— Действительно, что? — Она откинулась на подушку и ненадолго задумалась. — Что-нибудь из серебра: молочник или сахарницу. Их много в буфетах, и одним больше, одним меньше — не имеет значения.

— Да, ты права, жест очень милый. — Он наклонился и слегка коснулся губами ее щеки, затем повторил: — Очень милый жест, ты такая внимательная и заботливая. Позднее я захвачу несколько вещиц и зайду к тебе, чтобы ты выбрала подходящее.

— Да, хорошо. И еще, Марк, — просительным тоном продолжала Эйлин, жестом останавливая мужа, собравшегося встать. — Поднимись, пожалуйста, в детскую и поговори с Мэтью, но, умоляю, не будь с ним груб. Я знаю, он вел себя плохо. Мейбл сказала, что ходила наверх и уговаривала его прекратить шалости. Он опять огорчил Дьюхерст. Но у этой девушки совершенно нет характера, она не может справиться с детьми… Я не знаю, что делать.

Марк круто повернулся, от его прежнего благодушия не осталось и следа.

— А я знаю, я уже думал над этим, и мы с тобой должны все обсудить, Эйлин. Парня следует отправить в пансион.

— Нет, нет! Только не это! Я уже говорила тебе, что не хочу даже слышать ни о чем подобном. Кроме того, за пансион нужно платить, а ты постоянно напоминаешь мне, что расходы на ведение хозяйства необходимо сократить. Нет, я никогда на это не соглашусь, а теперь оставь меня, пожалуйста, оставь.

Когда Марк покидал комнату, Эйлин в сердцах хлопала по шелковому покрывалу. Подгоняемый раздражением, он сбежал по лестнице, выскочил из дома и через двор поспешил к конюшне. Спустя несколько минут он уже скакал к шахте.

Сопвит размышлял о том, как трудно понять женщин. Эйлин могла терпеть детей всего несколько минут в день и, тем не менее, раздражалась, стоило завести разговор о том, чтобы отправить их в пансион…Нет, ему не дано понять свою жену, да и не только ее, логика женщины — это загадка. Вот леди Майтон, казалось, воспринимала жизнь как шутку, даже скорее как сцену, на которой она разыгрывала свои спектакли и наставляла мужу рога. Да, женщины — непостижимые создания, от них одно только беспокойство.

Глава 3

— Какая ты хорошенькая. Ты только взгляни, Уильям.

— Да, выглядит подходяще, — поддакнул он.

Старики, улыбаясь, смотрели на стоявшую перед ними внучку.

— Тебе все-таки надо было поехать с ними в церковь, как по-твоему, Уильям?

— Конечно, я думал, тебе захочется посмотреть, как венчается Саймон, он по-доброму относился к тебе с первого дня, как ты здесь появилась.

— Верно говоришь, Уильям, — поддержала мужа Энни. — Ты могла бы прокатиться вместе с ними до церкви и обратно. Такое не часто бывает. Я уверена, что Саймон удивится, а быть может, даже обидится. Я бы на твоем месте обязательно поехала, ни за что бы не упустила такую возможность.

Тилли опустила голову так, что подбородок уперся в грудь. Она чувствовала, что они смотрят на нее и ждут объяснения, которого не могли добиться от нее последние несколько дней. Разве могла она признаться: «Мне было бы тяжело видеть его перед алтарем». Но Тилли понимала, что дедушка с бабушкой ждут от нее вразумительного ответа, и она нашла, что сказать:

— Это все из-за платья.

— Из-за платья? — почти в один голос удивились они. — А что с ним не так? Ты в нем такая милая и свежая, как розочка.

— Ах, бабушка! — воскликнула Тилли, растягивая юбку во всю ширь. — Посмотри, платье совсем выдохлось! Его столько раз подворачивали и выпускали, что оно уже растерялось и не знает, куда идти и что делать.

На какое-то время в комнате повисла тишина. Затем Уильям опустился с локтя на подушки и сдавленно рассмеялся. Энни тоже заулыбалась, прикрывая рот, не отставала от них и Тилли.

Как она верно заметила, платье на самом деле устало от переделок. Когда-то оно было розовым, но первоначальный цвет сохранился только над складками, десять рядов которых шли по лифу платья от плеча до плеча через ее плоскую грудь. Куплено оно было пять лет назад за девять пенсов на рынке подержанных вещей в Ньюкасле. Рукава тогда оказались длинными, и манжеты просто подвернули. Подол скроенной колоколом юбки пришлось сильно подшить. О том, чтобы подрезать рукава или низ, речи не было, ведь Тилли росла, по выражению Энни, как взбесившийся колос. Итак, Тилли росла, платье удлиняли. Но настал день, когда выпускать стало нечего. Теперь оно доходило лишь до верха башмаков.

— Ну, иди, девочка, иначе опоздаешь. Уже и праздник кончится, пока ты туда доберешься. Послушай, — остановила внучку Энни, касаясь ее шляпки, — давай выпустим несколько прядей на уши.

— Ах, бабушка, я терпеть не могу, когда волосы болтаются по лицу.

— Лицо я закрывать не собираюсь. Ну, вот так, — она поправила два темно-каштановых локона, которые теперь слегка нависали над ушами, — они так красиво оттеняют твою кожу.

— Ну, бабушка!

— И перестань «нукать». Все, отправляйся, — Энни развернула внучку и легонько подтолкнула к двери. — Гуляй в свое удовольствие и хорошенько рассмотри, что и как, вечером нам все подробно расскажешь, будем ждать тебя с нетерпением. И передай Саймону, что мы желаем ему счастья. Скажи, мы желаем ему всего, что он сам себе желает и даже больше, потому что он этого заслуживает. Ну, иди.

У самой двери Тилли обернулась и взглянула в сторону кровати:

— До свидания, дедушка, — негромко сказала она.

— До свидания, милая. Держи спину прямо, голову высоко и помни, что ты — красавица.

— Только не говори опять «ну, дедушка, ну, бабушка», а то по щекам надаю, — пригрозила, смеясь, Энни.

Она в последний раз подтолкнула Тилли. Уже у самых ворот девушка оглянулась и помахала ей. Выйдя на дорогу, Тилли зашагала быстро и торопливо. Но, как только она скрылась из поля зрения бабушки, сразу замедлила шаг и погрузилась в раздумья. К этому времени церемония должна была уже завершиться. Итак, теперь Саймон женат на той женщине. Она выглядела гораздо старше своих двадцати четырех лет. Круглые глаза и светлые пышные волосы не молодили ее. Тилли не могла назвать лицо женщины старым, но в ее манере держаться она улавливала нечто такое, что прибавляло ей лет. Виделись они всего один раз, когда выходили из церкви, но Тилли она сразу не понравилась. И не только из-за того, что на ней женился Саймон. Такие женщины, как эта, никогда бы не могли ей понравиться. Она вскользь упомянула об этом в разговоре с миссис Росс.

Как странно! Тилли всегда удивлялась, что могла говорить с женой священника обо всем. Она была с ней более откровенной, чем с бабушкой. Иногда ей казалось, что они одних лет, хотя миссис Росс сама сказала, что ей уже двадцать шесть. Тилли никогда не встречала другого такого человека. Они вместе читали, разговаривали. Без миссис Росс жизнь была бы намного скучнее. Девушка подумала, станет ли миссис Росс танцевать в этот день. Может быть, ее и не будет на свадьбе, потому что церемония проходила в Пилоу. Но если священник приедет туда и миссис Росс станет танцевать, как все поразятся и разволнуются.

Тилли радовалась, что не живет в деревне, где постоянно вспыхивали перебранки и ходили сплетни, особенно среди тех, кто регулярно посещал церковь. Она знала, что судачили и о Саймоне, который нашел невесту далеко на стороне, в то время как вокруг девиц на выданье было хоть пруд пруди.

Девушка подошла к ручью, который журчал особенно весело. Вода шумно бурлила, пробиваясь среди камней. Она осторожно перешла поток. Из-за выпадавших несколько дней подряд дождей вода поднялась и захлестывала в некоторых местах камни для перехода.

Тилли наклонилась и, хватаясь за траву, собиралась выбраться на противоположный берег, когда заметила у небольшого прудика поодаль от ручья голову и плечи притаившегося в кустах мальчишки. Когда она выпрямилась, мальчик поднялся с земли, но не подошел к ней.

— Привет, Стив, — поздоровалась она, глядя на него поверх кустов.

— Привет, Тилли!

— Рыбу ловишь?

— Нет, просто наблюдаю. Здесь лосось плавает, не знаю, откуда он взялся.

— Надо же, — она с заинтересованным видом перегнулась через кусты. — Хочешь его поймать?

— Нет, — покачал он головой.

— Не хочешь? — переспросила удивленно.

— Нет, — повторил он, — просто мне нравится за ним наблюдать. Думаю, что никто не знает о нем.

— Это уж точно, иначе он бы здесь давно не плавал.

— Верно.

Глядя на сосредоточенное, серьезное лицо Стива, Тилли в который раз сказала себе, что мальчик не был похож ни на кого из семейства Макгратов. Стив и говорил, и вел себя совсем по-другому. Одно время ей казалось, что его украли ребенком, но дедушка разубедил ее и рассказал, что хорошо помнит тот день, когда родился Стив, потому что помогал довести с холма его в стельку пьяного отца. Тогда работал винокуренный завод и спиртное доставалось легко и просто.

— На свадьбу идешь?

— Да, — подтвердила она.

Они стояли, глядя друг на друга. Стив был маловат ростом. Соломенного цвета волосы, обрамлявшие продолговатое лицо, казались жесткими, некоторые пряди на макушке даже торчали как проволока. Он был широк в плечах, но ноги в брюках до колен выглядели худыми, даже тощими. Движения его были быстры и порывисты, а говорил он медленно, словно обдумывал каждое слово.

Стив больше ничего не спрашивал, и Тилли сказала:

— Ну, я пошла, а то там все закончится.

— Сегодня ты совсем другая, выглядишь не так, как всегда.

— Правда?

— Да, ты такая красивая.

Она отвернулась, потом снова посмотрела на него.

— Спасибо, Стив, но я тебе не верю, — грустно улыбнулась девушка. — Красивой мне не быть, потому что я худая.

— Это ерунда, — неожиданно горячо заговорил он, — чтобы быть красивой, не обязательно, чтобы жир торчал из боков, как коровье вымя.

Лицо ее недолго оставалось серьезным: губы сами собой расплылись в улыбке. И вот уже Тилли, откинув голову, заразительно хохотала, вслед за ней робко засмеялся и он.

— Ой, Стив, ты такой смешной, — она принялась вытирать носовым платком выступившие слезы. — Мне сегодня совсем не хотелось смеяться, а ты рассмешил меня.

— Да, — согласился он, склоняя голову набок, — иногда я могу и повеселить, мне это говорили, но чаще я помалкиваю и, кажется, правильно делаю. — Лицо его вновь стало серьезным, перестала улыбаться и Тилли.

— Ну, Стив, мне пора идти, — сказала она, складывая платок и пряча его за манжет. — Пока.

— Пока, Тилли.

Она уже зашла за кусты, когда он крикнул ей вдогонку:

— Не рассказывай никому об этой рыбе.

— Ну конечно не буду! — крикнула она в ответ.

Тилли отправилась дальше, удивляясь тому, что Стив с таким увлечением наблюдал за рыбой. Странный он парень, но с ним приятно поговорить. Он ей всегда нравился. Тилли жалела, что остальные члены семьи не такие.

Она как раз вышла на главную дорогу, когда мимо нее пронесся переполненный экипаж, ехавшие в нем люди что-то кричали ей и приветственно махали руками, но кучер не остановил лошадей, и она стояла на обочине, дожидаясь, пока уляжется поднятая промчавшимся экипажем пыль.

Шум гулянья Тилли услышала уже издалека и сразу замедлила шаги. Она жалела, что нужно идти туда. Ей не хотелось видеть ни Саймона, ни его жену. Девушка была бы рада больше вообще не встречаться с Саймоном Бентвудом, но понимала, что избежать этого не удастся. Ведь она не знала, когда он приедет к ним с очередным совереном. Тайна этих денег продолжала ее занимать. С некоторых пор она думала об этом ночи напролет.

Сквозь проем в каменной стене Тилли прошла во двор фермы. Она пересекла его и оказалась у дома со стороны фасада. Сегодня там все выглядело иначе, не так, как обычно. Кроме скопления народа она увидела на лужайке два длинных стола, составленных буквой «Т» и ломившихся от разной снеди. В дальнем конце лужайки стояла палатка с откинутыми полами, открывая днище большущей бочки, из которой широко улыбающийся мужчина наливал в кружки пиво.

Тилли робко остановилась у одного из узких высоких окон, расположенных по обеим сторонам от входной двери. Когда-то отец Саймона прорезал их за собственный счет и за это, как она слышала, ему пришлось платить налог. Она смотрела на веселящихся гостей, и ей вдруг подумалось, не лежали ли деньги на окне рядом с теми же соверенами, что они ежемесячно получали, но тут же она упрекнула себя за эти мысли, становившиеся уже навязчивыми. В это время ее кто-то громко позвал, и, обернувшись, она увидела Саймона, спускавшегося к ней с невысокого крыльца. В следующую минуту он уже держал ее за руку, настойчиво заглядывая в лицо.

— Ну, что же ты? Я уж подумывал, что ты не придешь, — глаза его блестели, лицо сияло улыбкой. — А почему ты не пришла в церковь? — Саймон наклонился к ней, и их лица оказались рядом. — А теперь пойдем к Мэри, — сказал он и потянул ее за собой.

Он увлек ее вверх по лестнице, и они оказались в гостиной его дома, где в белом платье стояла невеста.

Тилли передала поздравления и пожелания, как научила ее бабушка:

— Надеюсь, что вы будете жить счастливо, ни в чем не нуждаясь, мы все вам этого желаем.

— Спасибо, большое спасибо, — вежливо, но немного чопорно поблагодарила невеста. Ее голубые глаза часто заморгали, а когда сложенные бантиком губы разошлись в улыбке, Тилли с большой неохотой призналась себе, что женщина, стоящая перед ней, красива. «Понятно, что нашел в ней Саймон», — думала она, глядя на прикрытую кружевами полную грудь невесты. Ее взгляд скользнул по туго зашнурованной талии и перешел на юбку: Тилли прикинула в уме, что на нее пошло никак не меньше десяти метров атласа.

— Это очень мило с вашей стороны!

В этот момент девушку оттеснили в сторону церковный староста с женой, мистер и миссис Фоссет. Миссис Фоссет принялась бурно выражать свои чувства охами и ахами:

— Ах, миссис Бентвуд, как замечательно вы выглядите. Что за чудесная свадьба! Какой размах. Давненько у нас не было такой пышной свадьбы.

Мистер Фоссет остался верен себе, добавив в бочку меда, предложенного женой, ложку дегтя:

— Жаль, что вы не обвенчались в нашей церкви. Это был бы такой праздник. Впрочем, довольно об этом… теперь мне хотелось бы преподнести вам скромный подарок. В нем нет ничего особенного, но вещь эта старинная, она принадлежала еще моей прабабушке.

С этими словами он развернул пакет, и все, кто был в комнате, увидели вазочку для цветов, на вид довольно невзрачную.

— Спасибо, спасибо большое.

Тилли смотрела на невесту и гадала, скажет она еще что-нибудь или нет. И новоявленная миссис Бентвуд тут же решила проявить себя. Она прошла в дальний конец комнаты к столу с подарками и выбрала среди них гофрированную сахарницу.

— Сегодня рано утром заехал мистер Сопвит и привез вот это, — объявила она, поднимая подарок над головой. — Это прислала нам его жена. Чистое серебро, из их коллекции, — помолчав, уточнила она.

— О-о! — прохладно протянула миссис Фоссет. — Очень, очень милая вещица.

— Покончим на время с подарками. Пришло время немного перекусить… Миссис Бентвуд. — Саймон шутливо схватил невесту за руку и притворно-грубовато сказал: — Жена, не пора ли накормить и напоить мужа?

Последовал взрыв смеха, и все из комнаты вслед за женихом с невестой направились на лужайку. Тилли задержалась и огляделась. Она часто бывала в этой комнате. Возвращалась она сюда и в своих мечтах. По сравнению с другими комнатами в доме, полутемными из-за маленьких окон, эта была светлая и уютная. Прорезая большие окна, мистер Бентвуд-старший знал, что делает.

Тилли направилась к двери и тут увидела проходившую мимо крыльца жену священника. Миссис Росс тоже заметила Тилли. Торопливо поднявшись по ступенькам, она поздоровалась и, не дожидаясь ответа, быстро заговорила, понизив голос, то и дело озорно хихикая.

— Ты священника не видела? Мне давно пора здесь быть, но я задержалась с рабочими. — Она еще больше понизила голос. Приблизив лицо к лицу Тилли, она зашептала: — У меня трое учеников-горняков, — глаза ее искрились. — Да, да, — закивала она. — Ты представляешь? Трое горняков!

— Будете учить этих троих? — таким же заговорщическим тоном спросила Тилли, глаза ее живо блестели.

— Тсс! — жена священника опасливо посмотрела по сторонам. — Никому ни слова. Они пришли сами, сказали, что хотят научиться читать и писать. Конечно, это небезопасно для них. Если об этом узнает мистер Розир, он их уволит. Подумать только, как это ужасно.

— Правда, ужасно, — горячо закивала Тилли. — А они хотят учиться грамоте, только и всего!

— Они были такие черные, как черти, — снова сдавленно захихикала жена священника. — Они нарочно не стали мыться. Если бы они пришли чистыми, на них бы могли обратить внимание. А так они как будто возвращались со смены.

— Но где вы с ними занимались?

— В беседке, в конце сада.

— Ах, миссис Росс! — Тилли опасливо прикрыла рот рукой. — А как же на это посмотрит его преподобие? — лицо ее вновь стало бесстрастным.

— О-го-го! Будет рвать и метать.

— Он так сильно рассердится?

Миссис Росс склонила голову набок и промолвила раздумчиво:

— Откровенно говоря, Тилли, не знаю. Я думала об этом, и мне кажется, что он может даже закрыть на это глаза… когда узнает, что ученики — мужчины. К мужчинам другое отношение. Ты знаешь, он настроен против образования для женщин. Мне непонятно, как может так считать Георг… то есть мистер Росс. Он ведь, Тилли, человек широких взглядов, ты же сама знаешь.

— Да, да, миссис Росс, я знаю. Ой, вы только посмотрите! — воскликнула Тилли взглянув на лужайку. — Все уже рассаживаются. Нам тоже надо идти.

— Ну конечно же.

Миссис Росс так быстро повернулась, что ее серая юбка вздулась колоколом. Тилли показалось, что она собирается сбежать со ступенек и также бегом пересечь лужайку. Она едва сдержала улыбку, вообразив на минуту лица гостей, если бы они увидели бегущую через лужайку жену священника. Как же она любила миссис Росс, очень-очень любила. Но разве могла она любить женщину? Тилли спрашивала себя и отвечала, что могла. Испытывала же она любовь к Богу. А миссис Росс была ближе к Господу, чем все, кого она знала. Ее мысли могли показаться богохульством, но, тем не менее, на самом деле миссис Росс была близка к Богу. Тилли считала ее добрее и лучше многих. Более того, она происходила из семейства, принадлежавшего к высшим слоям общества, а на доброе отношение с их стороны редко можно было рассчитывать. Хотя дело обстояло не совсем так. Обычно за доброе отношение высших сословий приходилось служить. В то же время мистер Сопвит тоже не из низкого сословия, был так добр к ее дедушке и прадедушке, что разрешил им жить в коттедже. Но прадедушка с шести лет работал на семейство Сопвитов, а дедушка трудился в их шахте с восьми. Правда, в коттедж дедушке позволили поселиться не за его работу в шахте. Там трудилось много народа, но коттедж, однако, им не давали. Он получил его за то, что когда-то давно нырнул в озеро в ужасный холод и спас мистера Марка Сопвита, который еще мальчишкой, несмотря на запрет, решил покататься на лодке. Лодка опрокинулась, он не умел плавать, а его отец стоял на берегу в растерянности. Вот тогда дедушка Тилли бросился в воду и вытащил ребенка. Мальчик оправился после купания в ледяной воде, а дедушка с тех пор стал покашливать. В тот день дедушка решил поймать кролика во владениях Сопвитов и его могли бы судить за браконьерство. Но религиозный старик Сопвит объявил, что сам Бог послал дедушку, и в благодарность за спасение сына отдал коттедж ему в пожизненное владение.

Мысли Тилли блуждали, а остальные гости тем временем веселились от души. То там, то здесь раздавались приветственные возгласы в адрес жениха и невесты. Перед ней поставили тарелку с большим куском пирога с крольчатиной. Тилли не нравилась крольчатина, но она откусывала понемногу от пирога, не желая обидеть хозяев.

Ей казалось, что время остановилось. Вокруг все оживленно разговаривали, ей же совсем не хотелось говорить. Миссис Росс сидела рядом со своим мужем-священником за главным столом, где расположились молодые. А Тилли оказалась стиснутой между мистером Фэрветером и Бесси Брэдшо, женой хозяина трактира, которую все называли Бесси. Тилли знала мистера Фэрветера, он был одним из помощников церковного старосты и не вызывал у нее симпатии. Он всегда старался петь псалмы громче других, чтобы его голос выделялся, а после молитв его «аминь» вечно запаздывали, как эхо. За столом он чересчур развеселился. Тилли заметила, что его пивная кружка пустела четыре раза. Кружка с домашним пивом стояла и перед ней, но она только пригубливала его, находя слишком горьким. В пиве, которое варила бабушка, добавляя в него травы, горечь не чувствовалась так сильно. Бабушкино пиво ей нравилось.

— Музыку! Музыку! — крикнул кто-то, и все дружно поднялись и стали выбираться из-за стола. В противоположном конце лужайки запели струны скрипок, зазвучал мелодион.

Тилли обрадовалась возможности встать из-за стола. Она приподняла ногу, собираясь перенести ее через скамью, и тут же громко вскрикнула. Повернув к мистеру Фэрветеру зардевшееся лицо, она сердито крикнула:

— Не смейте этого делать, мистер Фэрветер.

— Это же свадьба, девочка, — неожиданно громко хохотнул в ответ всегда степенный Энди Фэрветер. — Это же свадьба.

— Мне все равно, свадьба или нет… держите ваши руки от меня подальше, — отстранилась Тилли, прижимая руку к заду.

Происшествие насмешило публику в дальнем конце стола. Когда компания двинулась туда, где звучала музыка, кто-то объявил, захлебываясь от смеха:

— Энди Фэрветер ущипнул ее за задницу.

— Да ты что! Ай да Энди Фэрветер. Ну и ну!

— Это же свадьба, а раз свадьба, одними щипками дело здесь не обойдется.

Тилли тянуло домой, радоваться и веселиться ей не хотелось. Она заранее знала, что ей здесь не понравится.

— Эй, Тилли! Что ты такая грустная? — Саймон взял ее за руку. — Совсем не улыбаешься, я наблюдал за тобой. И что там за история с Энди Фэрветером?

— Он меня ущипнул за… — опустив глаза, стала объяснять она, но умолкла, не договорив.

— О-о?! Тебя Энди Фэрветер ущипнул?.. Ну и дела!

Тилли подняла глаза: Саймон с трудом сдерживал смех, но все же не сумел сохранить серьезный вид.

— Ты не обижайся, а вместо этого подумай, как это смешно: Энди Фэрветер и вдруг кого-то ущипнул. Вот это да! Эль, должно быть, сильно ударил ему в голову, если он такое учудил. В следующий раз, когда увидишь в церкви, как он с постной физиономией старается показать свою преданность Всевышнему, вспомни, как он вел себя сегодня, договорились? — Он встряхнул ее руку, и она, прикусив губу, рассмеялась. — А теперь пойдем, там хороший парень, сын соседей Мэри. Потанцуй с ним.

— Нет! Нет! — Она старалась высвободить руку, но Саймон крепко держал ее.

— У меня испортится настроение, если ты будешь сидеть на моей свадьбе хмурая, как ненастный день. Ну же, пойдем!

Он тащил ее за собой через лужайку, и в этот момент его окликнула жена:

— Саймон, Саймон! Подойди на минутку.

— Секундочку, Мэри! — крикнул он ей, вытягивая шею и глядя поверх голов. — Сейчас приду!

В следующий момент он остановился с Тилли перед парнем лет семнадцати.

— Бобби, это Тилли, мой добрый друг. Оставляю ее на твое попечение и хочу, чтобы вы потанцевали. Ты не против?

— Нет, Саймон, нет.

— Сейчас же развеселитесь, мисс Тилли Троттер, — всматриваясь в ее лицо, притворно серьезно распрощался Саймон. — Слышишь, что я говорю, чтобы через минуту повеселела. — Он с улыбкой похлопал ее по щеке и заспешил к своей невесте.

Тилли и парень смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

Чувствуя смущение, она оставила его и направилась к видавшей виды дубовой скамейке у изгороди, окаймлявшей лужайку. Парень после некоторого раздумья последовал за ней и уселся рядом. Так они и сидели, молча наблюдая, как женщины убирали со столов и переносили оставшиеся закуски в амбар за домом, где вечером должно было продолжиться гулянье.

Наконец место для танцев освободилось. При первых звуках скрипок и мелодиона на середину лужайки со своей невестой вышел Саймон.

— Танцуют — все! — воскликнул он, и как по сигналу, кавалеры подхватили дам и закружились в танце.

Музыканты старались вовсю. Танцоры усердно отплясывали джиги и польки, и кто попадал в такт, и те, кто двигались невпопад, а между танцами они подкрепляли силы, угощаясь из бочки. Один раз Саймон махнул ей рукой, приглашая присоединиться, но она только покачала головой.

Девушка собиралась покинуть своего проглотившего язык кавалера, когда заметила пробиравшегося к ним Саймона.

— Ну, что с вами такое? — переводя взгляд с парня на Тилли, спросил он. — Это же свадьба, а не похороны, а вы сидите такие кислые! Пойдем, — он потянул ее со скамьи и закружил в танце. — Раз, два, три, подскок! Раз, два, три — еще! — они лихо отплясывали польку.

— Послушай, да ты легкая, как перышко, — смеясь, воскликнул Саймон. — Она хорошо тебя учила, — шепнул он ей в самое ухо.

У Тилли захватило дух, и она лишь слегка покачала головой, машинально продолжая отсчитывать про себя: «Раз, два, три, подскок! Раз, два три, подскок!» Когда он, кружа, приподнимал ее над землей, она чувствовала необыкновенную легкость, забывая о своих тяжелых башмаках.

Когда музыка смолкла, на мгновение он прижал ее к себе и, наклонившись, спросил: «Ну, как?»

— Замечательно, Саймон, просто замечательно.

— А теперь продолжай в том же духе и потанцуй с Бобби.

— Нет и нет, к нему я не пойду. Он все время молчал как рыба.

— А ты с ним разговаривала?

— Нет.

— Ну, ладно… Мне надо идти, а ты — веселись, — лицо Саймона стало серьезным. — Тилли, я хочу, чтобы в этот день ты радовалась вместе со мной.

У нее не находилось слов, чтобы ответить. Девушка чувствовала, что не может сказать, даже из вежливости: «Конечно, не беспокойся, я буду веселиться!»

— Саймон! — потянул его за рукав какой-то мужчина. — Жена тебя зовет. Думаю, тебе достанется от нее.

— Хорошо, Джордж, иду. — И он ушел, не говоря ни слева. Тилли видела, что Саймон не сразу пошел к дому, где у крыльца сидела жена, а сначала зашел в палатку. Когда ему подали кружку с пивом, то залпом осушил ее.

Девушка подумала, что Саймон до наступления ночи успеет напиться. Мужчины обычно напивались на своей свадьбе, особенно те, кто всегда был не прочь выпить. Тилли спрашивала себя, хотелось бы ей, чтобы ее жених в брачную ночь оказался пьян. Но она уверила себя, что глупо спрашивать об этом, ведь она никогда не выйдет замуж.

Тилли осмотрелась. Чем бы заняться? С кем поговорить? У стены сидели три немолодые деревенские женщины. Девушка решила подойти к ним. Она умела разговаривать с пожилыми людьми, ведь столько лет прожила с дедушкой и бабушкой…

Прошло два часа, смеркалось. Тилли успела поболтать с пожилыми женщинами, помогала на кухне мыть посуду, в амбаре раскладывала на тарелки закуску, относила в дом грязную посуду. Понемногу стали расходиться гости. Уехал священник с миссис Росс. Ушли уставшие за день старики. Час назад в Феллинг отправился переполненный экипаж. Девушка поднялась в дом, чтобы попрощаться с Саймоном и его женой. Гостиная оказалась пустой, поэтому она по коридору вышла в холл и там увидела их. Саймон крепко обнимал и целовал свою невесту.

— Извините, — смущенно пробормотала Тилли.

Молодые слегка отстранились друг от друга, не разжимая объятий.

— Ничего, Тилли, все в порядке, — не очень внятно проговорил Саймон, протягивая руку, но она не двинулась с места.

— Я ухожу и хотела попрощаться и поблагодарить вас, — она обращалась не к Саймону, а к его жене. — Очень хорошая свадьба, до свидания, — она собиралась прибавить: «Желаю вам счастья». В этот момент Саймон хотел подойти к ней, но жена остановила его, взяв под руку.

— Ты доберешься одна? — спросил он, оставаясь на месте.

— Да, конечно, спасибо, — Тилли кивнула им, отступая, и поспешно вышла из комнаты.

Она направилась к заднему двору, но заметила на своем пути мистера Фэрветера и другого помощника старосты, господина Лодимера. Они поддерживали друг друга за плечи и весело смеялись. Тилли не хотелось идти мимо, поэтому она посмотрела в дальний конец лужайки на ворота, что вели на луг. За ним проходила верховая тропа, по которой легко добраться до моста и главной дороги, а оттуда пройти обычным путем.

Этой дорогой она и отправилась. Пройдя через ворота, Тилли пересекла луг, перебралась через невысокую каменную стену и оказалась на верховой тропе. Она прошла по тропе около мили и увидела скачущего галопом навстречу всадника. Отскочив в сторону, прижалась к изгороди, уступая дорогу. Но всадник остановил лошадь прямо перед ней — это был мистер Марк Сопвит, который, узнав ее, сказал: «Эй, привет!»

— При… — начала Тилли и сразу же поправилась. — Здравствуйте, сэр.

— Ты забралась далеко от дома.

— Да, сэр. Я иду со свадьбы мистера Бентвуда.

— Ну да, конечно, со свадьбы, — заулыбался он, кивая. — Тебе случайно не встретилась по дороге леди верхом?

— Нет, сэр, никого я не видела.

— Ну, спасибо, доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр.

Марк снова галопом поскакал дальше, а Тилли, проводив его глазами, двинулась своим путем…

Мистер Сопвит подъехал к лугу, заставил лошадь перескочить через изгородь и остановил ее. Он оглядел окрестности, приподнявшись на стременах, сел в седло и со злостью скрипнул зубами: «Черт побери!»

Агнес играла с ним, как кошка с мышью. Причем она была очень хорошей кошкой, но его не устраивала роль мышки. «Награду надо завоевать» — так она ему сказала, считая себя, как видно, очень дорогой наградой. Ну все, с него достаточно, пора ехать домой. Уже битый час он носится по окрестностям, как затравленный заяц, а она скорее всего сидит дома и посмеивается над ним.

Что же с ним происходит? Как он мог позволить довести себя до такого состояния? Из-за нее он стал терять сон, чувствовал, что не успокоится, пока не овладеет ею. А что потом? Потеряет ли он окончательно голову или пламя, пылающее в его душе, погаснет? Такое уже бывало. Много лет назад он так увлекся женщиной, что жизнь без нее казалась бессмысленной. Его первая жена Жанет знала обо всем и очень переживала, но он ничего не мог с собой поделать. Однако, после того как они сблизились, она оттолкнула его, и Марк дал себе зарок не позволять женщинам брать над ним власть. А сейчас он мечется по округе за блуждающим огоньком. Хотя леди Агнес Майтон, необыкновенно соблазнительная, способная свести с ума, мало походила на блуждающий огонек.

Он перемахнул через изгородь и оказался на главной дороге. Издали, еле различимые, до него донеслись звуки скрипки: гулянье на ферме Бентвуда было в разгаре.

Марк снова пустил лошадь галопом, мысленно кляня леди Майтон. Он устал, измучил коня и понимал, что не доберется домой засветло. Он опять выругался про себя.

У поворота через кусты прямо на дорогу вылетел мальчик. Лошадь в испуге метнулась в сторону.

— Что за черт! — ругнулся Марк, еле удержавшийся в седле.

— Простите, мистер, простите, — торопливо забормотал мальчик и, едва переведя дух, понесся дальше, оставив позади недоумевающего Сопвита.

Почему он так спешил? Может быть, это браконьер и за ним гнались? Но тогда он не стал бы останавливаться и тем более извиняться. Марк повернул лошадь и пустил ее шагом…

Стив Макграт бегать умел. За год до этого он выиграл ежегодные соревнования по бегу, обойдя парней, которые были старше его на три-четыре года. Но на соревнованиях он не вымотался так, как теперь. Пот тек у него между лопатками, и намокшие брюки липли к телу.

Он был настолько взволнован, что смог услышать музыку, только оказавшись у самой фермы. Стив ухватился за каменную стену, которой был обнесен участок, и постарался перевести дух. Грудь его разрывалась от боли, ноги подкашивались. Он попытался окликнуть кого-либо из проходивших через двор, но из горла вырвался только хрип. Он заставил себя оторваться от стены и вошел во двор.

— Мистер, мистер, — схватил он за рукав какого-то мужчину, — где мне найти мистера Бентвуда?

— Рядом со своей невестой, где же еще, — повернул тот к Стиву улыбающееся лицо. — Отплясывает так, что пыль столбом, — и он показал на амбар, откуда неслись звуки скрипки и рыдания мелодиона.

— Мистер, вы не могли бы его позвать сюда?

— Позвать сюда? — мужчина всмотрелся в лицо мальчика. — Ты ведь младший Макграт, верно? Да, точно. Какое у тебя дело к мистеру Бентвуду?

— Мне нужно сказать ему что-то важное.

— Думаю, что поговорить, парень, тебе с ним не удастся. Сомневаюсь, что он в состоянии тебя слушать.

— Мистер, мистер! — вцепился в мужчину Стив. — Передайте, что кое-кому из его знакомых грозит опасность. Спросите, могу я поговорить с ним одну минуту, всего минуту. Прошу вас, скажите ему, пожалуйста.

— А кто в опасности?

— Ну, он… хорошо знает этого человека.

— Ну, ладно, ладно, если такое дело, я иду к нему.

Мужчина повернулся и нетвердым шагом направился к амбару. Было видно, что за этот вечер он побывал у пивной бочки не один раз.

Стив отошел в сторону, чтобы не попадаться на глаза снующим взад-вперед гостям. Прислонившись спиной к стене, он завороженно смотрел в распахнутые ворота амбара.

Ярко горевшие фонари освещали все внутри. Часть гостей танцевала. Некоторые стоя прикладывались к кружкам. Многие угощались у стоявших вдоль стен столов. У всех на лицах играла улыбка.

Стив так увлекся этим зрелищем, что сначала не сразу заметил идущего к нему Саймона. Потом в дверях он увидел стоявшую среди смеющихся гостей невесту — не улыбалась только она.

— Что стряслось, парень?

— Ой, мистер Бентвуд, я о Тилли. За ней надо присмотреть. Я… я не мог. Я хотел сказать, что надо проводить ее домой, их там трое, — принялся сбивчиво объяснять Стив.

— Да о чем ты говоришь? — Четко соображать Саймону мешало выпитое пиво, а еще давало о себе знать волнение в предвкушении брачной ночи. Поэтому в голосе его звучало нетерпение: — Говори яснее, парень, в чем дело?

Стив судорожно глотнул, пытаясь успокоиться.

— Она… ее надо проводить домой, и не одному человеку, — он заговорил медленнее и не так сбивчиво. — Они собираются поймать ее в сеть.

— Кого поймать? В какую сеть? Объясни наконец, — наклонился к мальчику Саймон.

— Это… наши Хал с Миком и Нед Уилер. Хал сказал, что раз она не хочет встречаться с ним по-хорошему, то поступит с ней по-плохому. Пусть тогда пеняет на себя. — Стив закусил губу и понурил голову.

Саймон резко выпрямился и огляделся. Поймав вопросительный взгляд жены, он махнул ей рукой, желая сказать: «Сейчас вернусь». Затем схватил Стива за плечо, втолкнул в коровник и вошел следом.

— Теперь, парень, повтори, только быстро, — трезвея, потребовал Саймон.

— Они ее подкарауливают: растянули на деревьях сеть. Хал знает, что Тилли сильная, крепкая и будет драться, как зверь, вот они и хотят набросить на нее сеть и… — Стив помолчал, кусая губы. — Хал собирается ее опозорить, тогда она не сможет ему отказать.

— Да ты что!

Стив видел в глазах Саймона недоверие.

— Если Хал узнает, что я проболтался, мне конец. Я подслушал разговор Джорджа с отцом. Отец на стороне Хала. Джордж отказался с ними идти, и отец обозвал его тряпкой. А потом еще сказал… — Стив умолк, качая головой.

Саймон нетерпеливо воскликнул:

— Ну, быстрее, что он еще сказал!

— Не знаю, что это значит… они говорили, что хотят что-то узнать, кажется, о каких-то деньгах, и если Хал справится с Тилли, тогда все выяснится. Я так ничего и не понял.

— Боже правый! — схватился за голову Саймон.

— Вы ее проводите?

— Она уже ушла, минут пятнадцать или двадцать назад, а может, и больше… Ну так, медлить нельзя. Где они собираются ее перехватить?

— У оврага Биллингс Флэт. Господи! Они могли уже напасть на нее. — Стив опасливо прикрыл рот и продолжал: — Но я… не могу пойти с вами, потому что… Хал мне мозги вышибет.

Саймон бросился к амбару, где стояла невеста. Взяв за руку, торопливо провел ее через двор в сыроварню.

— Дорогая, послушай меня, — заговорил он, приложив ее руки к своей груди. — Случилось кое-что… и мне придется уехать, но через полчаса или около того я вернусь.

— А… куда ты едешь, что-нибудь серьезное?

— Да ничего особенного, — покачал он головой. — Нужно съездить по делу.

— Что это за дело, которое нельзя отложить в такой день! Ведь у нас же сегодня брачная ночь. Что хотел мальчик?

— Он сообщил мне кое-что. Когда вернусь, то все тебе объясню. Повторяю, задержусь не больше чем на полчаса. А ты здесь командуй. Но не думаю, что кто-то без меня заскучает, ты, надеюсь, не в счет, — он крепко прижал ее к себе и с жаром поцеловал. — День сегодня такой замечательный, и он еще не закончился, правда? — спросил он, глядя ей в глаза.

— Надеюсь, — улыбнулась она. — Постарайся долго не задерживаться.

— Конечно, конечно, — пообещал Саймон, торопливо целуя ее. Подтолкнув Мэри к амбару, сам он бегом направился в конюшню.

Саймон привык ездить без седла, только не в обтягивающих брюках. Но у него не было времени, чтобы седлать коня. Уже через несколько минут он скакал со двора, провожаемый недоуменными взглядами. Гости не верили своим глазам: жених, оставив невесту, мчался куда-то во весь опор!

Овраг Биллингс Флэт находился в двух милях от фермы и в полумиле от дома Тилли. Того, кто не бывал в этих краях, название могло ввести в заблуждение, потому что вместо предполагаемого открытого места человек оказывался перед неглубоким оврагом. По обеим сторонам его росли деревья; то там, то здесь с них свисали пышные бороды плюща. Овраг тянулся метров на двадцать. Свет в него проникал только зимой, когда с деревьев облетала листва.

Саймон знал, что выиграет милю, если поедет через поля. Это противоречило его принципам: он возражал, чтобы по его полям проезжали на охоту. Теперь же приходилось поступиться принципами. Как говорит пословица: «Приходится; когда черт гонит». И верно, ему казалось, сам дьявол гонит его вперед. Саймон мысленно поклялся, что Халу Макграту не жить, если он опозорит Тилли.

Тилли не спешила, шла не торопясь. Ей очень хотелось плакать, но она не позволяла слезам прорваться, пока не доберется до постели. Иначе как объяснить дедушке и бабушке, почему у нее красные глаза. Ведь они с нетерпением ожидали ее, чтобы узнать все новости. И ей придется придумать все, что касалось ее: как напробовалась разных закусок, пила домашнее пиво и танцевала. И, конечно, они захотят узнать, как выглядели невеста и Саймон. О нем она скажет чистую правду: вид у него был счастливый.

Вот и Биллингс Флэт. Из сумерек Тилли входила в полумрак оврага. Тилли прищурилась и медленно двинулась вперед, всматриваясь в тропу, которую пересекали толстые корни. О них она уже несколько раз споткнулась. Многие, особенно деревенские женщины, боялись ходить через Биллингс Флэт. Они ни за что бы не отважились пойти вечером этой дорогой. Ходил слух, что здесь было захоронение, а потом его раскопали и кости куда-то увезли, в результате образовался овраг. Но дедушка сказал Тилли, что все это выдумки, потому что понадобилось бы несколько сотен тел, чтобы заполнить овраг.

Тилли прошла уже половину пути, и вдали вырисовывался выход из оврага. Там деревья расступались, и сумеречный свет, по сравнению с окружавшей ее полутьмой, казался неправдоподобно ярким. Вдруг откуда-то сверху на нее обрушилось нечто напоминавшее распростершую крылья птицу. Девушка пронзительно вскрикнула и упала, чувствуя, как путы охватывают ее руки и ноги. Не переставая кричать, она стала рваться, пытаясь освободиться, и едва не задохнулась, когда какой-то человек придавил ее к земле всей тяжестью своего тела, зажимая ей рот.

Охваченная ужасом, Тилли сквозь ячейки сети пыталась разглядеть лицо того, кто на нее напал. О, она его узнала! Рядом двое мужчин, плохо различимых во мгле, плотно прижимали к земле ее руки. Если бы смогла, она закричала бы от боли: одна ее рука попала в выбоину.

Ей с трудом верилось в происходящее, пока голос Хала Макграта не подтвердил, что кошмар ей не привиделся, а был наяву.

— А ты сильная, хоть и тощая, — прерывисто дышал ей в лицо Хал. — Это все возня с сучьями… Твоя сила мне еще пригодится. Теперь послушай, Тилли Троттер, я предлагал тебе встречаться, хотел ухаживать по-честному, а ты стала нос воротить, Ну, не захотела по-хорошему, получай по-плохому. Когда останешься с животом, я приду и потребую, что мне принадлежит. Старики твои протянут недолго. И куда ты тогда? Ты знаешь, что ждет девушек, которых взяли силой: им дорога прямая или в работный дом, или в притон… О, Всемогущий Боже! — завопил Хал, когда Тилли, собрав остаток сил, неожиданно высвободила ногу из-под придавившего ее Макграта и, изогнувшись, что было силы лягнула его в пах.

Рука Хала, зажимавшая ей рот, на мгновение ослабела. Воспользовавшись этим, она изловчившись, вонзила свои крепкие зубы в его ладонь.

— Ах ты чертова мерзавка! Какая боль! — хватая себя между ног, — шипел Макграт. Когда двое других мужчин схватили ее за ноги, Тилли испустила душераздирающий крик, но его приглушила рука, зажавшая ей рот. — Снимите с нее сеть, — рычал Макграт, — это будет здесь и сейчас. Клянусь, я сделаю это.

Когда юбка укутала ее голову, рука перестала зажимать ей рот, и она снова закричала. От последующего за этим удара у нее перехватило дыхание.

До Тилли донесся чей-то смех. Она стала кричать:

— Господи! Нет, нет! Пожалуйста! Не надо, — эти крики, казалось, рвались из глубины ее души. И Бог как будто откликнулся на ее мольбу. Она почувствовала, что ее руки свободны, и услышала, как кто-то поспешно забормотал:

— Кто-то едет сюда. Хал! Эй, Хал, подожди, кто-то едет. Всадник, а может и больше, я слышу их. Давайте убираться отсюда! И побыстрее.

— Брось ее, Хал, — испуганно вторил другой мужской голос. — Слышишь, они близко. Все, я ухожу, меня здесь не было.

В следующую минуту давившая на нее тяжесть исчезла. Девушка лежала, не двигаясь, понимая, что платье с нижней юбкой неприлично задраны, но у нее не хватало сил поправить одежду и посмотреть, что происходит. Она находилась в необъяснимом полуобморочном состоянии, и казалось, что вот-вот потеряет сознание. Раньше с ней такого не случалось. Тилли считала, что лишаются чувств только дамы, и то в церкви, до нее смутно доносились звуки ударов, стоны, ругательства, близкий цокот лошадиных копыт. Слышала она и незнакомые голоса: мужской и женский. Потом кто-то опустил платье и нижнюю юбку и приподнял ее за плечи. Женский голос произнес: «Ну вот! Ну вот! Они же дикари! Разве я не говорила, что они дикари». Потом женщина обратилась к мужчине: «Остановите, пока он его не убил, кто бы это ни был».

Марк Сопвит поспешил к Саймону, который прижал Хала Макграта к дереву, держа за горло. Хал цеплялся за его руки в напрасной попытке освободиться.

— Оставь его, отпусти, ты его задушишь. Отпусти, тебе говорю! — Марк резко ударил ребром ладони по руке Саймона. Тот сразу же отпустил Макграта.

По лицу Саймона текла кровь из рассеченной брови, рукав свадебного костюма свисал, наполовину оторванный. По-бычьи выставив голову вперед, он стоял, свесив руки и не спускал глаз с Хала, который отходил от дерева, держась за горло и качаясь, как пьяный.

Первым заговорил Марк Сопвит.

— Ты — Макграт, — всмотревшись в темноту, заключил он с удивлением в голосе. — Работаешь на шахте кузнецом. Да, точно. Ну, с тобой я еще разберусь, а сейчас убирайся отсюда, да поживей.

— Никого из вас это не касается, — переводя взгляд с одного на другого, заявил он. — Я за ней ухаживаю, это наши личные дела.

— Хорошее ухаживание, если она кричала как резаная. Уходи отсюда, иначе я сам тобой займусь. И, кстати, — Марк вскинул руку, останавливая Макграта, — зайди в понедельник в контору к моему управляющему.

Лицо Хала исказила злобная гримаса — он узнал владельца шахты и, бормоча под нос ругательства, пошел прочь.

Мужчины направились к сидевшей на земле Тилли. Леди Майтон, выпрямившись, старательно отряхивала перчатки.

— Ее бьет озноб: она очень сильно напугана, — заметила Агнес.

Саймон присел на корточки перед Тилли.

— Ну, ты… как, нормально? — спросил он, обнимая ее плечи.

До девушки дошел смысл его слов, и она медленно кивнула.

— Ну, вставай, поедем домой.

Саймон помог ей подняться. Ноги отказывались слушаться, и она приникла к нему, уронив голову ему на грудь.

— Вы тот самый фермер, если не ошибаюсь?

Саймон обернулся и молча посмотрел на леди Майтон.

— Сегодня ваша свадьба, насколько мне известно, — в ее голосе теперь чувствовалась ирония. — Как же вы здесь оказались? Вы ведь не могли услышать крики.

— Да, миледи, вы правы, криков ее я на своей ферме не услышал бы, — слова падали медленно и тяжело. — Меня предупредили, что с ней может случиться беда.

— Вы подоспели вовремя… как мне кажется.

— Пойдем, — отвернувшись от них, Саймон повел Тилли к своей лошади, которая мирно паслась неподалеку. Усадив девушку, он повернул голову к Сопвиту: — Спасибо, сэр, за помощь.

— Помощи от меня не было, только я не дал тебе его убить. Ты бы его точно прикончил.

— Жаль, что не успел.

Саймон точным движением забросил свое тело на лошадь позади Тилли. Усевшись, он натянул поводья, лошадь медленно тронулась с места. Саймон не попрощался и даже не взглянул на леди Майтон, проезжая мимо. А она пристально смотрела на него…

Марк прошел к пасшимся на краю оврага лошадям и вернулся с ними к Агнес.

— Да, в антракте скучать не пришлось, — заметила дама, переводя взгляд с удаляющихся фигур на Сопвита. — Нас прервали в самый решающий момент, — после паузы продолжала она, кокетливо склоняя голову набок. — Насколько я помню, вы, мистер Сопвит, намеревались получить свой выигрыш.

Марк передал ей поводья. Темнота скрывала выражение лица леди, но, вероятно, она посмеивается над ним и уверена, что он не дерзнет на этом этапе их отношений, как она выразилась, потребовать свой выигрыш.

Однако Агнес ошибалась: трудно было найти более подходящее место и время, чтобы доказать ей это. Сопвит намеревался еще до ночи получить свой выигрыш сполна, чтобы она больше не водила его за нос. Казалось, она весь вечер следила за каждым его шагом. Когда он, вконец раздосадованный, собирался вернуться домой, она внезапно появилась перед ним неподалеку от оврага и поинтересовалась как ни в чем не бывало:

— Добрый вечер, мистер Сопвит. Не меня ли вы ищете?

Спешившись, Марк подошел к ней. Тогда она протянула ему руки, он помог ей сойти с лошади и ответил, продолжая держать за руки:

— Ошибаетесь, леди Майтон, о вас я даже и не думал.

Он все еще не отпускал ее. Они ощущали дыхание друг друга, так близко находились их лица, а в глазах отражалось то новое, что начинало входить в их отношения. Именно в этот момент до них донесся женский крик, заставивший их отпрянуть друг от друга.

Это мог быть возглас восторга в пылу страсти, поэтому они подождали, прислушиваясь, и уже собирались вернуться к своим делам, как крик раздался снова.

Когда он отстранился и стал вслушиваться в снова воцарившуюся тишину, Агнес холодно заметила:

— Возможно, это кто-то из деревенских заставляет свою подружку визжать от восторга.

— В этом крике радости как-то не чувствовалось.

Через несколько мгновений до них долетел еще один, на этот раз резко оборвавшийся, крик. Марк быстро помог ей сесть на лошадь, сам вскочил в седло и коротко скомандовал:

— Поезжайте за мной.

— Как? Что вы сказали?

— Я прошу вас ехать за мной, — повторил он, оборачиваясь.

— Ну конечно, я так и подумала.

Сопвит чувствовал ее раздражение, но дикая сцена, которую они застали, изменила настроение леди Май-тон. Происшедшее, казалось, даже развлекло ее.

Теперь же она ждет, как поступит Марк. Ей не придется долго гадать.

В конце оврага Сопвит взял у леди поводья и направил обеих лошадей к более низкому и пологому склону. Уже наверху он развернул их и они двинулись по более высокому участку местности за лесной полосой, тянущейся вдоль оврага. Лес стал редеть, уступая место подлеску вперемежку с кустарником. Они прошли еще немного. Марк привязал обеих лошадей к дереву и стоял, поджидая Агнес, которая подошла к нему, спотыкаясь почти на каждом шагу. Теперь ему хорошо было видно красивое лицо: в глазах горели озорные огоньки, губы улыбались. Она молчала, но тут он сказал: «Я готов получить свой приз». Марк знал, что она вот-вот рассмеется, но опередил ее. Смех ее получился подавленным, как до этого крик Тилли, когда он подхватил ее на руки. В следующую минуту они оказались на земле и замерли, глядя в глаза друг другу, хотя это продолжалось только мгновение.

Как уже не раз случалось в его жизни, радость выигрыша отдавала горечью, потому что он, ощущая себя вначале хозяином положения, в конце такой уверенности совсем не чувствовал, не переставая удивляться, как ее пожилому мужу удавалось справляться с такой кипучей страстью. Вероятно, муж даже и не пытался, и этим объяснялась ее ненасытность.

Это была необыкновенная ночь, но, как ни странно, Марк не чувствовал ни особой радости, ни удовлетворения.

Когда Саймон, поддерживая Тилли, вошел в дом, дремавшая в кресле у камина Энни обернулась.

— Боже милостивый! — прикрывая рот рукой, ужаснулась она при виде их. — Что случилось?

Она вскочила, бросая взгляд на Уильяма, который приподнимался на локте, пораженный не меньше ее, и закричала:

— Что такое? Что случилось? Что?

И Тилли, бросившись в объятия старой женщины, отчаянно зарыдала, повторяя: «Ой, бабушка, бабушка!»

Прижимая к себе внучку, Энни оглядела Саймона. Она увидела размазанную по лицу кровь, разорванный взятый напрокат костюм.

— Что случилось, парень? Что с тобой такое? И почему ты оказался здесь в такую ночь? — сдавленным голосом спрашивала она.

Саймон тяжело опустился на стул, но ответил не ей, а обратился к Уильяму:

— Нечего долго рассказывать. Этот мерзавец Мак-грат хотел взять ее силой! Даже сеть на нее накинул.

— Какую сеть? — не понял Уильям.

— Разве ты не помнишь старый трюк: между двух деревьев растягивается сеть, устанавливается шест и закрепляется захлестывающая петля. Помню, в последний раз так ловили сбежавшего пони. Это намного удобней, чем гоняться за ним, высунув язык.

— Хал поймал ее сетью? — Уильям перевел взгляд на свое любимое дитя, как он мысленно называл ее.

Тилли, сжавшись в комок, сидела на стуле у камина, а Энни ласково гладила ее по голове.

— Господи! Если бы мои ноги ходили!

Уильям повернул голову к Саймону и прибавил:

— Они ни перед чем не остановятся: они уверены, что все здесь принадлежит им.

— Да, Уильям, они в этом абсолютно уверены.

Тилли так резко повернулась на своем стуле, что оба мужчины вздрогнули, а Энни испуганно отступила назад.

— Что принадлежит? Значит, он не только за мной охотится? — крикнула Тилли. — Ему нужно еще что-то. И я имею право узнать, после того что случилось, я имею право. Дедушка, — обратилась она к Уильяму, слезы заливали ее лицо, — скажи, что это за деньги. Я должна знать.

В комнате стало тихо, только ветер гудел в трубе. В очаге ярко горело полено, и, когда оно треснуло и развалилось на две части, раскатившиеся в разные стороны, Уильям коротко и тяжело вздохнул и сказал:

— Ну конечно, девочка, ты имеешь право знать. Но, думаю, на сегодня с тебя довольно, поговорим лучше завтра.

— Нет, нет. Ты же сам всегда говоришь, что не нужно откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, иначе завтра не наступит. Завтра у тебя будет другая отговорка, и у тебя, бабушка, тоже, — голос Тилли сорвался.

Энни наклонила голову, ей нечего было возразить против безжалостной правды.

— Тогда иди, садись сюда, — Саймон взял девушку за плечи и усадил на стул у стола лицом к Уильяму. — Ну, Уильям, начинай… или мне рассказать всю историю?

— Да, Саймон, так будет лучше, — Уильям повернул голову в сторону и прикрыл глаза.

Бентвуд придвинул свой стул поближе к Тилли. Усевшись, он положил руку на стол и начал, глядя на девушку.

— Все это произошло лет тридцать назад, верно, Уильям?

Старик кивком подтвердил его слова.

— Однажды летом, в воскресенье, твой дедушка вышел прогуляться и подышать воздухом. Ведь это единственный день в неделю, который горняк проводит, как ему захочется. Он забрел довольно далеко. День выдался жаркий, твой дедушка устал, прилег отдохнуть среди кустов можжевельника и задремал. Разбудил его шум неподалеку за кустами. Сначала он решил, что рядом с ним устроилась влюбленная парочка, но потом понял, что ошибся. Пыхтел мужчина, как будто возился с чем-то тяжелым. Твой дедушка стал осторожно пробираться между кустами и добрался до места, где они заканчивались. Дальше начиналась пустошь, на которой лежали валуны, мимо которых он проходил перед тем, как расположиться отдыхать на траве. Твой дедушка часто говорил мне, что у него глаза на лоб полезли, и было от чего. Он увидел, что около одного валуна копошится отец Хала, Макграт, который и тогда был деревенским кузнецом. Наконец ему удалось сдвинуть камень с места. Валун повернулся, и дедушка не мог видеть, что делает Макграт. Через некоторое время Макграт перекатил валун на прежнее место и удалился в лучах заходящего солнца.

— Твоего дедушку, — Саймон кивнул в сторону постели Уильяма, — конечно, это заинтересовало. Выждав, пока Макграт отойдет на приличное расстояние, он вышел из укрытия, подошел к валуну, тщательно его осмотрел и поразился, как человек смог сдвинуть с места такую громадину. У него самого, как он ни старался, ничего не получалось. И он призадумался.

В то время дела в стране обстояли неважно: рабочих мест не хватало, фермерам, таким, как мой отец, приходилось увольнять рабочих из-за грабительских налогов. Всю страну лихорадило. Мы жалуемся на трудности сегодня, а в те времена двоих человек отправили на каторгу за кражу овцы. У одного из них за три месяца от голода умерло двое детей, но это оправданием не признали. Ему еще повезло, а могли бы его и казнить. В нашей деревне за год разорилось четверо фермеров и многие в деревне потеряли работу, потому что трудились на фермерских полях. Дело едва не дошло до бунта. Знаешь дома, что стоят между нашей деревней и деревней Хартон? Так вот, их жители нанимали сторожей с собаками, чтобы крестьяне не смогли залезть в их огороды и курятники. Говорили, что с год после этого в округе нельзя было найти ни одного дикого кролика. И твой дедушка стал спрашивать себя, как удавалось Макгратам жить сытно, когда многие не могли свести концы с концами. Они не голодали, были хорошо одеты и обуты, хотя работы в кузнице было мало, ведь чем меньше становилось фермеров, тем меньше лошадей приводили подковывать. Кроме того, на шахтах Розиров и Сопвитов работали свои кузнецы. Что же помогало Макгратам не только выживать, но и жить неплохо? Дедушка понял, что ответ скрывается под валуном. Но как его отодвинуть?

Саймон посмотрел на Уильяма.

— А еще тебе было ясно, что нельзя обращаться к соседям из деревни за помощью. Если окажется, что Макграт прячет под валуном деньги, то воспользоваться ими нельзя. В то время продукты можно было только купить, и если в доме появится лишняя еда, то скоро все заметили бы эту неожиданную прибавку к доходам.

Саймон перевел взгляд на Тилли, которая не мигая смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он облизнул высохшие губы, перевел дыхание и продолжал.

— Понимаешь, горнякам приходилось работать за нищенское жалованье. Часто и муж, и жена должны были спускаться в шахту, чтобы не умереть с голоду. Им приходилось даже брать с собой детей пяти-шести лет. В то время более трех десятков горняков с шахты Сопвита ютились в лачугах. Некоторые и сейчас тем живут, а тогда и твой дедушка жил в одной из таких хибар.

— Твой дедушка, — Саймон кивнул в сторону кровати, — решил обязательно узнать, что хранит под валуном старший Макграт, но не знал, кого взять в помощники. В раздумье он отправился домой мимо нашей фермы.

Дела наши в то время обстояли неважно: дохода от фермы не было, у моей матери после пяти выкидышей родился ребенок, который прожил всего месяц. Ко всему через пять месяцев предстояло платить ренту мистеру Сопвиту, который тоже переживал не лучшие времена, как он говорил. Старик Сопвит не знал снисхождения: раз нет денег, то нет земли. Разговор у него был короткий. Его сильно недолюбливали за то, что он присоединил к своим владениям общинное пастбище на севере. Он так поступил, потому что его отец в свое время продал часть поместья, чтобы избежать разорения. Но трудные времена для владельцев земли и для простых людей — что лошади разной масти. Помещики держали десятки слуг, продолжали ездить в Лондон, у них хватало средств одаривать жен и детей, но главное — им не приходилось голодать.

Я, Тилли, рассказываю об этом, потому что и сейчас живется не намного лучше. Так вот, твой дедушка увидел во дворе фермы моего отца. Как сказано в Библии: «Пусти свой хлеб по реке и воздастся тебе сторицей». Объясню я это тебе, Тилли, так: сделай кому-то добро, и, если человек порядочный, он так или иначе отблагодарит тебя. А случилось так, что за несколько лет до этого, когда шахта стояла из-за забастовки, мой отец давал твоему дедушке бесплатно молоко, чаще всего снятое, но все равно это было хорошей поддержкой семье. Твой дедушка никогда об этом не забывал. Когда он увидел моего отца, то решил все ему рассказать. Отец выслушал рассказ и без лишних слов согласился помочь. «Пойдем, покажешь, где это» — вот все, что он сказал.

До нужного места было больше мили, когда они добрались до валунов, уже смеркалось. Им пришлось изрядно потрудиться, чтобы сдвинуть камень. Тогда, в свете угасавшего дня, они увидели ямку, а в ней — жестяной ларец, обитый стальными полосами, с замком. В таких ларцах состоятельные люди перевозили драгоценности или деньги, а на почтовых каретах доставляли сотни фунтов туда, где строились железные дороги. В общем, — Саймон на мгновение прервался, — в ларце оказались не только золотые гинеи, но и несколько кожаных мешочков, полных золотых и серебряных монет.

Твой дедушка с моим отцом переглянулись, и отец спросил: «Ну, Троттер, что скажешь? Что будем с этим делать?» «Заберем все с собой, — ответил твой дедушка. — Только где нам это спрятать?» «У меня есть на примете отличное место — высохший колодец, — прикинув в уме, ответил отец. — Этот колодец высох давным-давно, когда мой отец сделал пристройку к амбару и уложил сверху плиты. Года три или четыре назад я в него заглядывал. Воды там по-прежнему не было, только дно оставалось немного влажным. Но гинеям вода не страшна».

Они вытащили спрятанное сокровище из ямки, валун положили на место. Потом, крадучись, как разбойники с добычей, ушли со своей драгоценной ношей, держась поближе к кустам, хотя уже совсем стемнело. — Саймон в первый раз, пока рассказывал, улыбнулся.

— Ну вот, почти и вся история. Компаньоны пересчитали деньги: оказалось около тысячи фунтов. Удача кружила им головы, но когда они немного пришли в себя, то радости у них поубавилось. А как же иначе: они не могли пользоваться деньгами открыто, так как все сразу же заметили, что они стали жить лучше. Мой отец оказывался в более выгодном положении, так как мог объяснить появление лишних денег ростом доходов от фермы. А Уильям такой возможности не имел, ведь он получал двенадцать шиллингов в неделю. А если бы он стал тратить хоть на один шиллинг больше, это вызвало бы подозрение, потому что Макграт, обнаружив пропажу, обязательно приставил бы сыновей следить за всеми в деревне. И твой дедушка решил брать по пять шиллингов в неделю с тем, чтобы тратить их где-либо в другом месте, к примеру, в Шильдсе… Ну вот, теперь ты знаешь, почему я каждый месяц привожу вам по соверену. — Саймон глубоко вздохнул и закончил: — И вот за чем охотится Макграт.

Тилли удивленно смотрела на Саймона, потом взглянула на дедушку и остановила взгляд на сидевшей во главе стола бабушке.

— Временами, детка, — вступила в разговор Энни, — я поддавалась соблазну и просила добавки, чтобы купить тебе одежду поприличнее. Обычно мне удавалось все проделать незаметно. Только раз я допустила ошибку, и пришел конец нашему спокойствию. Это случилось через несколько недель после того, как Уильяма принесли из шахты. Они думали, что ему конец. Я не могла его оставить, а нам нужно было мясо, свечи, мука. Ты в десять лет была очень сообразительная, и я решила отправить за покупками тебя. Я завернула соверен в тряпочку, положила в карман твоей юбки и заколола для верности булавкой. Отдельно дала тебе пенс, чтобы доехать до Шильдса. Ты вернулась, сияя от гордости, со всеми покупками и сдачей. А мне ты рассказала, что в мясной лавке женщина поинтересовалась, откуда у такой маленькой девочки соверен. Ты объяснила, что тебе дала его бабушка для покупок. Затем, заметив в соседней лавке Беллу Макграт, сказала: «Это миссис Макграт из нашей деревни, она знает меня и мою бабушку». Ты подошла к Белле и подвела ее к женщине, которая тебя расспрашивала. «Миссис Макграт, вы же знаете нас с бабушкой», — сказала ты. Белла подтвердила твои слова и поинтересовалась, почему ты спрашиваешь. И ты объяснила ей, как было дело. Тогда все и началось. — Энни тяжело вздохнула.

Макграты, как и все остальные в деревне, знали, что Уильям болен и лишних денег у нас быть не могло. С тех пор и по сей день Макграты не оставляют нас в покое. Они считают, что деньги где-то здесь и осталось их еще прилично. Поэтому Хал стал тебя домогаться. Женившись на тебе, он надеялся прибрать к рукам оставшиеся денежки.

Тилли потрясенно молчала. В душе ее царило смятение. В услышанное верилось с трудом, и тем не менее это была правда, истинная правда. Столько лет жили они на ворованные деньги, которые были украдены у Макграта. А как они попали к нему, все эти соверены? И именно она, не желая того, выдала дедушкину тайну, и сегодняшнее нападение на нее стало отголоском той давней, невольной ошибки. Мысль о недавно пережитом ужасе заставила ее содрогнуться. Она опустила голову, думая о том, что до конца дней будет чувствовать вес его тела и ощущать грубые прикосновения его жадных рук. Инстинктивно она тесно сдвинула под столом ноги.

— Не бойся, он больше к тебе не подойдет, — Саймон накрыл своей рукой крепко сцепленные на столе руки Тилли.

Глядя на него, она думала, что испортила ему свадьбу, но спросила его совсем о другом.

— А где мистер Макграт взял эти деньги? Он грабил экипажи?

— Не он, — покачал головой Саймон, — у него бы не хватило духу. Его двоюродный брат за три или четыре года до этого угодил на каторгу. Он был один из троицы, остановившей экипаж в глухом месте на дороге между Госфортом и Морпетом. Одного из них застрелил охранник, двое других убежали. Брат Макграта был задержан по описанию через несколько недель во время гулянья в Ньюкасле. Его опознал один из пассажиров того экипажа и сообщил констеблям. Прямых доказательств его вины не нашлось, но все равно его отправили на каторгу, а могли бы и повесить. Уильям, — обратился Саймон к старику, — ты помнишь его?

— Да, конечно. Такой маленький, темноволосый, шустрый. Приблизительно в то время произошло несколько ограблений, но никого так и не поймали. Деньги в ларце объясняют, кто приложил к этому руку. Одного я не возьму в толк, почему он отдал деньги на хранение Макграту, когда сам жил в одной из таких трущоб, которых и крысы гнушаются.

— Давай промою рану, — сказала Энни, ставя на стол миску с водой. — Ты весь перепачкался. Господи! — приговаривала она, осторожно промокнув кровь. — Здесь нужны иголка с ниткой, иначе останется грубый шрам. Вот, возьми, вытри лицо, — она подала ему полотенце. — Извини, что ничего не могу сделать с твоим костюмом. Это работа для портного, — добавила она. — Жена твоя с ума сойдет, когда тебя увидит. И надо же такому случиться в день твоей свадьбы. Я сожалею, Саймон, от всей души.

Он с улыбкой вернул ей полотенце и еле сдержался, чтобы не сказать: «Не каждому мужчине в день свадьбы случается спасти от насилия женщину, да еще и получить по голове». Тем более Тилли была не женщина, а девушка, и осталась девушкой, нежной и милой. Он поймал ее пылкий, полный тревоги взгляд и напустился на себя. «К черту все. Надо возвращаться домой, к Мэри. Да, к Мэри. Как-то она еще его встретит и что скажет? Простит ли она его за то, что он умчался от нее и вернулся в таком виде? Раскроет ли ему объятия? В этом он сомневался. И все же, чем скорее он узнает ее характер, тем лучше.»

— До свидания, Уильям, до свидания, Тилли, доброй ночи, Энни.

— Доброй ночи, Саймон, — тихо откликнулся Уильям. — Спасибо за то, что ты сделал для нас.

Тилли ничего не сказала, а только молча наблюдала, как бабушка подала ему фонарь со словами: «Возьми, пригодится».

— Да, пригодится, и даже очень.

Энни открыла ему дверь.

— Передай жене, мне очень жаль, что тебе пришлось уехать и у тебя такой вид, — говорила она, когда он переступал порог. — Надеюсь, она поймет.

Он не ответил, а пока торопливо шел к воротам, где оставил лошадь, подумал: «Хорошо, если Мэри поймет».

Но Мэри Бентвуд не поняла его и до конца своих дней так и не простила ему той ночи.

Глава 4

В ризнице при свете стоявшего на столе фонаря сидел мистер Септимус Фоссетт, церковный староста, и пятеро его помощников: колесный мастер Берк Лодимер, плотник Энди Фэрветер, бондарь и могильщик в одном лице — Джордж Найт, маляр, а также поденщик Том Пирсон и Рэнди Симмонс, работник на ферме Саймона Бентвуда.

— Да, дело серьезное, — высказал свое мнение Энди Фэрветер, когда мистер Фоссетт закончил говорить. — Поэтому мы здесь и собрались, как люди ответственные. Мы отвечаем за то, чтобы не нарушались церковные нормы, и должны следить, чтобы те, кто руководит церковью, вели себя подобающе.

— Но она же не ведет церковных дел, — попытался возразить Том Пирсон. — Священник — вот кто ответственное лицо.

— Однако она его жена, и он обязан нести за нее ответственность, — в один голос ответили ему Энди Фэрветер и Джордж Найт.

— Согласен, в этом вы правы, — закивал Берк Лодимер. — Но она из другого сословия. Мы с самого начала это знаем. Она же из джентри, из помещиков, а вам известно, как они там себя ведут. Как сучки во время течки, не знают покоя.

— Попридержи язык! — сердито выкрикнул Том Пирсон, кивая на Берка Лодимера. — Сейчас речь не о суках, а о жене священника, — добавил он, через стол тыча пальцем в сторону Берка.

— Между ними может быть небольшая разница.

— Перестань, Берк, сейчас не время шутки шутить, — неодобрительно покачал головой Септимус Фоссетт. — Мы говорим о серьезном деле. Скажи лучше, ты уверен в том, что видел, или, может быть, это только показалось.

— Истинный бог! Не верите мне, так спросите у Энди, он подтвердит. Ты же своими глазами все видел, а, Энди?

— Точно так, Берк. Я видел их в этой комнате. Стол они отодвинули к стене и танцевали, — плотник понизил голос до шепота. — И в таком месте, где поклоняются Богу, они обнимали друг друга! С ума можно сойти! А она еще и пела, но совсем не псалом. Какое там! Это был веселый мотив, под который танцуют. А потом, как и сказал Берк, я собственными глазами видел: они расцепили руки и подняли юбки, ну прямо как шлюхи на причале в Шильдсе. Так вот, юбки у них были задраны выше щиколоток, и они принялись выплясывать. Не дело вытворять такое даже в амбаре или там, — он ткнул пальцем через плечо, — в той комнате, где она устроила свою воскресную школу, но, думаю, для их скачек там и не хватило места… А теперь послушайте меня, — Энди оглядел всех по очереди и продолжал. — Я совсем не виню жену священника, нет, потому что ей заморочили голову, да-да, и знаете, кто это сделал? Тилли Троттер.

— Ну, это ты уже чушь говоришь! Не будь дураком.

— Нет, Том Пирсон, я не дурак, и знаю, что говорю.

— Вот-вот, только это и знаешь, — отворачиваясь от стола и глядя в темноту, заметил Том. — Как это Тилли Троттер заморочила ей голову? Она еще совсем девчонка, ей еще и шестнадцати нет.

— Нет, она не такая, как все, не простая девчонка. И нос всегда задирает. В ней есть что-то странное, да и дед с бабкой не лучше. Старик Троттер уже который год не работает, а они не нуждаются. Вы когда-нибудь об этом думали? И еще мне ответьте, — Энди снова оглядел всех, — с чего это вдруг Саймон Бентвуд в день свадьбы помчался ее выручать, когда узнал, что Хал Макграт решил с ней позабавиться? Саймон бросает невесту, гостей и уезжает в разгар праздника. Потом возвращается через несколько часов после драки с Макгратом с рассеченной бровью, подбитым глазом и в разорванной одежде. Скажите, обычно ли, чтобы жених выкидывал такой номер в день свадьбы? А какой был потом скандал? Рэнди подтвердит, — он махнул рукой на рабочего Саймона, — шуму тогда хватало. А еще рассказывали, что молодые в ту ночь не спали вместе, даже на следующий день не помирились. Я так скажу, все беды от этой девчонки. Есть в ней что-то колдовское. Вы обращали внимание, какой у нее взгляд… А?

— Перестань, ради Бога! — прервал его, вставая, Том Пирсон. — В жизни своей не слышал такой ерунды. Это черт знает что.

— Вспомни, где находишься, Том, здесь не место для бранных слов, — жестко заметил староста.

— Не такая уж это и ерунда, — вступил в разговор молчавший до этого Джордж Найт, могильщик.

Его резкий пронзительный голос погасил вспышку гнева, и оба спорщика повернулись к Джорджу.

— Помните случай с собакой Пита Гладвиша, ничего не скажешь. Случай очень, очень странный.

— Случай, может быть, и непонятный, но Тилли Троттер здесь при чем? — Том тоже теперь говорил спокойно.

— Очень даже при чем, Том, очень. Об этом многие поговаривают. Ты знаешь сам, у Пита собака была отличным крысоловом. На мили другой такой не сыскать. А сколько денег она ему принесла! В субботу вечером сам видел, как она в шахте задавила пятьдесят крыс, а времени прошло всего ничего. А тут Пит как-то шел со своим псом по Болдонской дороге, им навстречу попалась Тилли, и знаете, что случилось? Она погладила собаку, даже говорила с ней, как сказал Пит. И после этого дурная псина не хотела идти с хозяином, а все рвалась за ней. В этот вечер пес даже отказывался спускаться в шахту. Вы когда-нибудь видели, чтобы терьер, увидев крысу, не бросился за ней? Да они начинают с ума сходить, когда крыса попадается им на глаза. А как рассказывает Пит, собака стояла как зачарованная и не думала на крыс кидаться. Он отлупил ее как следует, приволок домой и на цепь посадил. Вы тоже в деревне живете и знаете, что было дальше. На следующее утро собаки след простыл, и с тех пор никто ее не видел ни живую, ни мертвую. А когда фермера Бентвуда выманили из дома в такой важный в его жизни день, тогда старина Пит и вспомнил про тот вечер, когда Тилли Троттер погладила его собаку, а до этого он и думать не думал, что в историю с собакой может быть замешана Тилли. И по-моему, в этом что-то есть…

— Вечно тебе что-либо мерещится.

— Жаль, на площадях больше не ставят колодки.

— Не захотелось ли тебе в них посидеть?

— Зачем тебя только сюда позвали! — взорвался Берк Лодимер. — Ты на ее стороне, готов их обеих защищать. Даже если они вздумают танцевать перед алтарем и пить из купели, ты и тогда скажешь, что это не наваждение, а они просто веселятся?

— Очень может быть, — закивал Том. — Я ухожу, у меня дело стоит. Так вы решили, что надо делать? — хмуро спросил он.

Мистер Фоссетт уперся ладонями в стол и оглядел помощников.

— Да, я принял решение, и мой долг, как церковного старосты, сделать все, что необходимо.

— И какие же меры вы примете? — поинтересовался Том Пирсон.

— Я постараюсь, чтобы священник обуздал жену, он должен приказать ей вести себя прилично, иначе…

— Что — иначе?

— Мы не можем допустить, чтобы на церковь падала тень, — стал объяснять мистер Фоссетт. — А она ведет себя как распутная женщина и порочит церковь.

— Вы правы, конечно правы, — закивали его сторонники, дружно вставая. На этом собрание закончилось…

В церковном дворе они разделились и большинство отправилось по своим делам. Только Берк Лодимер и Энди Фэрветер стояли, глядя в темнеющее небо, только потом, не сговариваясь, двинулись вдоль церкви. Пройдя между двумя надгробиями, они направились к маленькой калитке в невысокой каменной стене, которой было обнесено кладбище.

Войдя на кладбище, Берк Лодимер повернулся к спутнику:

— Ты помнишь историю старой Сисси Клэккетт?

— Какая это Клэккетт? Та, что лежит там? — Энди показал в сторону, на едва видневшееся в траве надгробие.

— Она и есть, — подтвердил Берк Лодимер и пошел по высокой траве к боковой стене, к которой почти примыкало надгробие, сплошь заросшее мхом, который скрывал выбитую на нем надпись. — Ее похоронили в 1724 году, — понизив голос, начал рассказывать Берк. — И как говорят, она не угодила на костер только потому, что их тогда отменили. А теперь слушай, — наклонившись к Энди, громким шепотом продолжал Лодимер. — Девичья фамилия Энни Троттер — Пейдж, верно?

— Не знаю.

— Ну, ты должен бы знать. Ты прожил в деревне столько, сколько и я, и твоя семья здесь давно. Так вот, Пейдж — это фамилия Энни по отцовской линии, а со стороны матери она Клэккетт и состоит в родстве с ней, — он собирался уже коснуться рукой надгробия, но, словно испугавшись чего-то, опустил руку и потер ладонь о брюки, как будто хотел вытереть ее. — Колдовская сила переходит по наследству, но только по женской линии. То, что я сегодня услышал, подтверждает мое предположение: ниточка потянулась к Тилли Троттер.

— Ну, Берк, странные вещи ты говоришь.

— Но это правда. Такие вещи передаются по наследству, как заячья губа или выпученные глаза.

— Я с тобой согласен.

Они направились обратно к калитке и вышли на дорогу, ведущую к деревне.

— Ты сегодня заглянешь в трактир или нет? — спросил через некоторое время Берк Лодимер.

— Сегодня, может быть, и нет, — заколебался Энди. — Чувствую себя как-то не так, думаю, поел слишком плотно.

— Пойдем. Выпьешь у Бесси кружечку эля, и все как рукой снимет.

— Думаю, нам не стоит туда идти. Узнает Фоссетт, ему это не понравится.

— К черту Фоссетта! В свободное время я делаю что захочу. По воскресеньям я хожу в церковь как положено, выполняю свои обязанности, но никто не может запретить мне промочить горло, когда хочется.

Фэрветер наклонил голову, раздумывая, потом неуверенно рассмеялся и последовал за Берком. Они свернули на узкую улицу, дома по обеим сторонам которой, казалось, клонились друг к другу. По ней они вышли к площади, центр которой занимал заросший травой круг с лежащим в его середине плоским камнем с основанием в форме квадрата со сторонами около двух метров.

По другую сторону площади начинался ряд домов с маленькими палисадниками. С той стороны, откуда подходили Берк и Энди, по площади полукругом расположились мастерские и лавки. Первой на их пути стояла кузница, в открытую дверь которой виднелось слабое свечение. С ней соседствовала мастерская колесного мастера, что подтверждалось висевшей над входом вывеской с торговым знаком. Чуть поодаль находилась пекарня. На свободном пространстве за ней посетители трактира оставляли лошадей и повозки. Далее размещались два солидных на вид дома, облицованные камнем. В одном доме проживал сапожник, в другом — портной, торговавший также и чулками и носками, которые вязал лучше некоторых женщин. Из-за маленького роста и тщедушного тела портной походил скорее на подростка, чем на взрослого мужчину.

Дальше находилась бакалейная лавка, по величине как два дома. В ней продавалось все необходимое в деревенской жизни, кроме мяса.

За лавками и мастерскими начиналась еще одна улица с выстроившимися вдоль нее маленькими домиками. Здесь жил человек, перегонявший на рынок скот, он же занимался отловом кротов. Дальше стоял дом кровельщика и его жены, известной всей округе повивальной бабки. Здесь располагались дома семей Энди Фэрветера, Джорджа Найта, Тома Пирсона, Берка Лодимера, последним был дом Макгратов.

Дом Септимуса Фоссетта отстоял от дороги метров на пятьдесят, что соответствовало его высокому церковному посту. Кроме того, он владел мануфактурной лавкой на окраине соседней деревни Хартон. Дом состоял из пяти комнат с деревянными полами даже в кухне. С южной стороны его участок граничил с землями, на которых жили люди более высокого ранга. Их владения тянулись к деревне Хартон и дальше до деревни Вестоу. Но к великому огорчению семейства Фоссеттов, часть окон их дома выходила на долину, с лепившимися друг к другу лачугами, где ютились горняки, работавшие в шахте Розира.

Первыми, кого увидели Берк Лодимер и Энди Фэрветер, войдя в трактир, были Макграты. На стоявшей под углом к очагу дубовой скамье сидели в ряд старшие братья Хал и Мик и сам старик Макграт. Скамью напротив занимали двое мужчин средних лет и двое стариков. Старший из них, Чарли Стивенсон, которому уже перевалило за восемьдесят, вытер ладонью капающий с обвислых усов эль и хрипло проскрипел, обращаясь к вошедшим:

— Привет, Берк.

— Привет, Чарли! — крикнул Берк Лодимер старику и поприветствовал его соседа: — Добрый вечер, Одноногий.

Старик с тяжелым костылем молча закивал в ответ, улыбаясь беззубым ртом.

— Что-то давненько тебя не видно, Билли, — заговорил Фэрветер с самым молодым из двух других мужчин.

— Ездил навестить сестру, Энди, — объяснил Билли Фоггет, владелец повозки и ее кучер.

— А кто управлялся с твоей повозкой?

— Несколько дней ездит на ней мой парень, пора ему привыкать.

— Вам что подать? — крикнула им из-за стойки Бесси Брэдшо.

Лодимер с Фэрветером переглянулись, и Энди ответил:

— Лучше некрепкого.

Они выдвинули из-под грубо околоченного стола табуреты и подсели ближе к огню. Разговор стал общим. В центре внимания оказался кучер. В своей повозке он колесил по округе и знал, что и где творится. Кучер рассказал, как возил народ в Ньюкасл, в недавно открывшийся Новый театр. Проезд в его повозке обходился вдвое дешевле, чем в экипаже, но в дождь он взимал дополнительную плату, выдавая пассажирам накидки на выбор: из мешковины стоили пенс, а клеенчатые — два пенса. Он сообщил, что разговаривал с людьми, которым удалось в Лондоне увидеть членов королевской семьи. Остальные, раскрыв рты, слушали рассказ, о том, как двадцать первого июня он оказался в Ньюкасле. Именно там услышал известие, что король умер, а наследницей престола является юная принцесса Виктория.

Трое Макгратов тоже с интересом прислушивались: Билли Фоггет обладал даром рассказчика и умел увлечь слушателей.

— Нет ничего лучше путешествий, — подал голос Диккенс Одноногий. — Уж я поездил на своем веку, пока не получил вот это, — он похлопал себя по культе. — Теперь другие времена. Один день похож на другой, ничего нигде не происходит. — И Диккенс с сожалением покачал головой.

— Я бы так не сказал, — ухмыльнулся Джо Роуленд, садовник и землекоп. — Все зависит от того, что тебя интересует и где искать развлечение, мне повезло. Никто не верит тому, что я видел, разве что они, — кивнул он в сторону хозяев трактира. — Верно Бесси, правда, Дик?

— Ты о Сопвите? — спросила Бесси Брэдшо, складывая руки под обвисшей грудью. — Джентри своего не упустят, найдут чем заняться, можете не сомневаться, — рассмеялась она. — А она и штучка. Вчера пролетела мимо как вихрь. Думает, что во всем графстве хозяйка, хотя здесь всего без году неделя.

— О чем разговор? — перевел вопросительный взгляд на Джо Роуленда Энди Фэрветер.

Роуленд, почувствовав внимание, не торопился продолжать. Он не спеша отхлебнул из кружки, все также не торопясь вытер костяшками с обеих сторон рот и опустил глаза. Наконец он поднял голову и исподлобья оглядел присутствующих.

— Мне иногда случается видеть такое, что вам и не снилось, даже самому, бывает, не верится. Если бы я встретил их раз, мог бы подумать, что привиделось. Но два раза подряд — тут уж ничего не скажешь.

— Ну, живей, говори, что тянешь кота за хвост, — не выдержал Берк Лодимер.

Раздался взрыв смеха.

— У тебя же это вертится на языке, ну, так давай, рассказывай, — прибавил Чарли.

— Да, верно, вертится, — Джо снова обвел взглядом всю компанию, изнывающую от нетерпения и любопытства, и заговорил, понизив голос:

— Дело было в ту самую ночь, что в деревне запомнят надолго, когда фермер Бентвуд женился… Помните, сколько потом ходило разных разговоров? Я кое-что видел, но застал самый конец, хотя слышал издалека крики, шум драки. Я возвращался из поместья лорда Редхеда. У него, как вы знаете, работает муж нашей Фанни, и он припас для меня кое-что, ну, вы понимаете, — Джо хитро подмигнул слушателям. — Так вот, я захотел срезать путь и шел глухими тропинками. Мне и в голову не приходило, что кто-либо там встретится, потому что я собирался пройти по оврагу Беллингс Флэт. Мне не хотелось, чтобы меня увидели с такой ношей, и я стал ждать наверху, пока все стихнет. Вокруг оврага местность такая, что легко спрятаться, вы не хуже меня это знаете, — кивая головой, говорил он. — Слышал я разговор смутно, но шуму было много. Потом все стихло. Я собирался уже спуститься и идти своей дорогой, как вдруг услышал цоканье копыт. Оно приближалось. Я притаился. И кого же я увидел? — Джо Роуленд сделал многозначительную паузу, которую никто не нарушил. — Мистера Сопвита собственной персоной. А с ним? С ним была леди Майтон из Дин-Хауса. — Он снова умолк. — Они остановились прямо передо мной. Я лежал между валунами и хорошо их разглядел. Он ей что-то сказал, а потом повалил на землю, как мешок с зерном. Но никакого насилия не было, могу поклясться, она сама того хотела, да еще как, его нечего осуждать.

— Ты в этом уверен? — вкрадчивым тоном спросил Хал Макграт.

— Я не обманщик какой-нибудь, черт возьми! — Джо Роуленд даже вскочил от возмущения. — Ты что же, думаешь, я все выдумал?

— Нет, что ты, — голос Хала звучал ровно и спокойно, даже миролюбиво. — Только уж больно много всякого болтают об этой ночи, — покосился он на кучера.

— Это не болтовня, — перебил его Джо Роуленд. — Когда я увидел все в первый раз, то не поверил своим глазам, но два раза подряд мне не могло померещиться. В другой раз они проехали по дороге мимо меня и не заметили, хотя я поприветствовал их. Я был в овраге, когда они проехали. Но я снова их увидел, поднявшись по склону. Они поскакали через каменную пустошь. Меня вдруг осенило, что они возвращаются на прежнее место. Конечно, я не мог обогнать их, потому что идти надо добрые полмили, да еще перепрыгнуть через три каменные изгороди, а я свое уже отпрыгал. Что же мне было делать? Я через рощицу вышел к холму, что у дома Троттеров. Оттуда мне не было их видно, но я мог проследить, когда они скрылись среди камней, а когда снова появятся. Не было их больше получаса, и выехали они не с той стороны, с которой заехали, а с противоположной, и довольно далеко от холма. Я их все равно разглядел, даже за деревьями. И они не просто распрощались: «До свидания, мистер Сопвит», «До свидания, леди Майтон». Они жались друг к другу как сучка с кобелем. Вот как было дело. — Он с вызовом взглянул на Хала Макграта.

— Да, Джо, ты прав, — согласился Хал, — не так уж у нас здесь тихо, как кажется.

— Точно, — кивнул Берк Лодимер и продолжал, боясь, что его опередят. — Много разного творится в открытую и тайно; а что хуже, сказать не могу. Энди и я только что вернулись с собрания в ризнице, очень важного собрания. И последствия могут быть очень серьезные.

— Что еще за последствия? — встревоженно спросил Дик Брэдшо, и все сразу поняли, что он беспокоится за свои доходы.

— Нет, Дик, за свои дела можешь не беспокоиться, на них это не повлияет, — поторопился успокоить трактирщика Берк Лодимер. — А вот на дела священника — может, и даже очень.

— Священника?

— Да.

— При чем здесь священник? — раздалось одновременно несколько голосов.

— Да, что не так со священником? — спросил Диккенс Одноногий.

— Не с ним, а с его женой.

— С женой?

— Да, с ней, — кивнул Берк и, подавшись вперед, продолжал, понизив голос: — Она и Тилли Троттер развлекались в ризнице.

— Развлекались? — вытаращил глаза кучер, с удивленной гримасой оглядывая всех. Он задержал взгляд на застывших в напряженном молчании Макгратов. — Так они там развлекались? — со смехом повторил он, ожидая, что они поддержат шутку. Но никто из Макгратов не улыбнулся и не пошевелился, ожидая от Лодимера продолжения.

— Они плясали обе, задрав юбки чуть ли не на голову, и вскидывали ноги.

— Не может такого быть! Чтобы жена священника и вдруг такое! Не может быть! — неслось со всех сторон.

— Да, это делала жена священника, — повысил голос Берк. — Но я ее не виню, нет. Это все девчонка Троттер. Вот кто во всем виноват. Как сказал Джо, на свадьбе Бентвуда дьявол строил козни, но из-за кого все началось? — Берк повернулся к Халу Макграту. — Нет, Хал, твоей вины в этом нет никакой. Ухаживают везде одинаково. Ты говорил, что старался ухаживать за ней как положено, потому что девчонка тебя завлекала и ты бы не стал с ней связываться, если бы она сама не набивалась, верно? Значит, ты ни в чем не виноват. А Сопвит взял, да и уволил тебя. Несправедливо, от этой Тилли одни неприятности. Сегодня на кладбище я показал Энди надгробие Сисси Клэккетт. Помните, что о ней рассказывали?

Он переводил взгляд с одного на другого, кивая каждому. В ответ ему утвердительно закивали, особенно старики.

— Девчонка Троттер из этой породы, цепочка издалека тянется. Эту силу наследуют женщины. Я уже в ризнице жалел, что колодки отменили, на нее бы точно следовало надеть их. А еще я напомнил Энди про собаку Пита Гладвиша. Странная с ней история приключилась, очень странная.

Некоторое время все молчали. Потом старик Мак-грат медленно повернулся к стойке.

— Бесси, налей-ка всем по маленькой кружке, — распорядился он.

— Это — дело, молодчина, Билл, — раздались радостные голоса, все оживленно задвигались.

— Пейте, пейте, угощаю.

Кружки с элем были розданы, и разговоры постепенно смолкли. Когда Берк Лодимер с Энди Фэрветером собрались уходить, поднялись и трое Макгратов и тоже объявили, что им пора. В темноту вышли все вместе. Но они не сразу разошлись по домам, а задержались и довольно долго о чем-то разговаривали.

Глава 5

Его преподобию Джоржу Россу было всего тридцать пять, но сутулые плечи, худощавое продолговатое лицо и быстро редеющие волосы заметно старили его. Худой и высокий, он выглядел старше сорока. Обычно лицо священника имело землянистый оттенок, но сейчас от волнения щеки его тронул бледный румянец. Он сжал тонкие невыразительные губы, чтобы скрыть подрагивание, и грустно смотрел на жену, осуждающе качая головой.

Двадцатишестилетняя Эллен Росс, маленькая и изящная, едва доходила мужу до плеча. Ее очень красили мягкие волосы светло-каштанового оттенка, а глаза поражали какой-то необыкновенной, пронзительной голубизной. Говорила она быстро, размахивая руками, что придавало значимость ее словам. Вот и сейчас Эллен оживленно жестикулировала:

— Я уже говорила, что это злобные, всегда готовые позлорадствовать люди. Они не понравились мне с самого начала. Мистер Фоссетт, хоть и церковный староста, но не лучше старух-сплетниц. А колесный мастер, даже не знаю, что и сказать, — она с брезгливой гримасой развела руками, будто стараясь что-то отодвинуть от себя.

Джордж прикрыл глаза и заговорил, стараясь не показывать раздражения:

— Ты уклоняешься от темы, Эллен. Ответь, ты танцевала в ризнице с Тилли Троттер или нет?

— Да! Да! Да! Если ты говоришь, что мы танцевали, пусть будет так. Но это было только один раз. Мы сделали всего несколько движений и не отодвигали скамьи, да всего один раз прошлись вокруг стола.

Преподобный Росс закрыл глаза и опустил голову на грудь.

— Ах, Джордж, ну пожалуйста, извини, — тихо попросила она. — Я очень сожалею, что огорчила тебя, но ведь все начиналось так невинно. Как-то раз мы сидели с Тилли в беседке и занимались чтением и письмом. После урока я заговорила о гулянье, которое устраивалось на окраине Вестоу, и поинтересовалась, пойдет ли она. Тилли очень печально ответила, что на гулянье никогда не ходит, потому что не умеет танцевать. Джордж, вспомни, как на дни рождения и праздники моя мама садилась за спиной, а Роберт брал скрипку. Когда ты с нами был, то тебе все нравилось — ты говорил, что в нашей гостиной веселее, чем на балу во дворце.

Священник поднял голову и с грустью взглянул на жену.

— Мы тогда еще не были женаты, Эллен. Соглашаясь стать моей женой, ты понимала, что на тебя ляжет ответственность, связанная с обязательным соблюдением внешних приличий. Вспомни, сколько раз мы обсуждали это.

— Конечно, Джордж, — голос ее звучал подчеркнуто ровно. Она крепко стиснула кулаки, чтобы сдержаться.

— Первая миссис Росс…

— О, Джордж, не надо! — Жена энергично затрясла головой. — Прошу, не говори постоянно о достоинствах первой миссис Росс, иначе я просто закричу.

— Эллен! Эллен! Успокойся, пожалуйста. Боже, боже! — Его преподобие смотрел на нее с тихой грустью. — Я не собирался заводить о ней разговор, просто хотел сказать, что излишняя благовоспитанность тоже не нужна, если мешает счастью.

— Извини, Джордж, — хватая его за руку, тихо заговорила Эллен, заглядывая ему в лицо. — Я постараюсь, Джордж, честное слово, постараюсь. Обещаю, что с этого дня буду вести себя по-другому.

Священник смотрел в такое милое и дорогое ему лицо. Потом ресницы его дрогнули, нос сморщился. Он облизнул губы и совсем уже другим, мягким тоном сказал:

— Эллен, милая, Я так мечтаю видеть тебя счастливой. Мне бы хотелось, чтобы ты могла свободно следовать голосу своего деятельного разума… но мое положение вынуждает подчиняться правилам.

— Знаю, дорогой, знаю.

— Мне очень жаль, Эллен, но вынужден тебя просить больше не видеться с Тилли.

Лицо Эллен задергалось от волнения.

— И даже нельзя учить ее грамоте? — глядя в сторону, спросила она.

— Лучше не надо, дорогая. В деревне о ней говорят невероятные вещи. Россказни эти, конечно, настоящий бред, но бред — опасный.

— Какие же это разговоры? — живо откликнулась она.

— Понимаешь, — Джордж смущенно пожевал губами, — Тилли потомок одной старой женщины, Сиси Клэккетт, похороненной на местном кладбище. Ей приписывали сверхъестественные способности.

— Была колдуньей?

— Думаю, что в то время ее вполне могли считать ведьмой.

Эллен отпрянула от мужа, возмущенно воскликнув:

— Они говорят, что Тилли колдунья? Тилли — ведьма?

— Дорогая моя, большинство в деревне — это невежественные люди, а там, где невежество, процветают и суеверия.

— Какая же Тилли колдунья? — невесело усмехнулась Эллен. — Милая, добрая, наивная девочка. Она никогда и ни о ком не говорит плохо, даже о таком негодяе, как Хал Макграт. — Она помолчала, глядя на мужа, а потом громко уточнила, словно обращалась к оратору: — Сэр, они собираются сжечь Тилли Троттер?

— Не говори глупости, Эллен.

— Я не глупая, по крайней мере не глупее жителей деревни или тех, кто им верит.

— Эллен!

Суровый тон мужа не произвел на нее ни малейшего впечатления. Эллен отвернулась и прошла в конец гостиной. Затем, бросив быстрый взгляд в окно, круто повернулась и крикнула:

— А какой приговор они вынесут мне, если узнают, что я просиживаю по часу в беседке с тремя чумазыми горняками?

— Что? Что ты сказала?

— Я уверена, что ты хорошо расслышал. Час, иногда даже два в неделю я провожу с черными от угольной пыли горняками, работающими у Розира.

Продолговатое лицо священника вытянулось еще больше — рот приоткрылся, а брови поползли вверх к волосам. Покачиваясь, он двинулся к жене. Со стороны могло показаться, что он принял изрядную долю спиртного. Мистер Росс подошел почти вплотную к Эллен и остановился, покачивая головой, как будто отказывался верить своим ушам.

— Нет, Эллен! Нет! Как ты могла решиться на такое. Это же рабочие Розира! Ты сознаешь, что делаешь?

— Да, сознаю, причем очень хорошо. Я учу их выражать мысли, помогаю избавиться от невежества, которое, по твоим словам, торжествует в деревне. Но эти люди другие. Они сыты по горло своей неграмотностью, и теперь им понятна сила, которую дает умение читать и писать.

Священник глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, и уже спокойным тоном стал объяснять:

— Пойми, не поможет грамота, когда их уволят. Горняки потеряют не только работу, но и жилье, окажутся со своими семьями на улице.

— Они… понимают, что им грозит, — взволнованно заметила Эллен. — Один рабочий сказал мне, что если бы не зимний холод, то лучше жить на холме, чем в жалких лачугах, в которых ютятся рабочие Розира.

Священник побагровел, над бровями даже выступили капли пота, волнение мешало ему говорить:

— Немедленно прекрати свои занятия, ты зашла слишком далеко. Ты не представляешь, как тяжело положение этих людей. И что случится, если они лишатся работы. В прошлом году за границей нашего прихода в канаве нашли бывшего рабочего Розира, умершего от голода. Ведь тебе не приходилось видеть людей, часами простаивающих в ожидании миски водянистого супа. Ты не видела, как ребенок пытается сосать пустую грудь матери. Тебе еще много предстоит узнать в жизни, жена. А теперь скажи, когда у тебя очередное занятие с этими горняками?

Голова Эллен поникла, руки безвольно опустились. Оба некоторое время подавленно молчали.

— Они сейчас ждут меня… в беседке, — наконец еле слышно прошептала она.

— Милостивый Боже!

Эллен медленно подняла голову. Муж упомянул имя Господа не в молитве и не с кафедры, что случалось с ним только в минуты крайнего волнения. Противоречивые чувства боролись в ней: стремление нести в жизнь бедняков свет знаний и страстная любовь к мужу.

Джордж заметил эту внутреннюю борьбу, и тон его смягчился.

— Пойдем в беседку и все решим, — он ласково взял жену за руку. — Рабочие поймут. Возьми накидку и шляпку.

Эллен напряглась, услышав эти слова: ей нельзя без накидки и шляпки дойти даже до беседки. Но недовольство ее прошло, когда она вспомнила, что жена священника обязана прикрывать голову и одежду, выходя за порог.

Супруги бок о бок прошли по каменным плитам просторного холла. Через дубовую дверь они вышли на узкую терраску. Затем спустились по широким каменным ступеням и оказались на мощенной гравием дорожке. От дома аллея уходила к железным воротам. Поэтому, чтобы попасть в конец сада, к беседке, они свернули на дорожку вдоль дома. У арки, ведущей в цветник, услышали возгласы: «Священник, священник!» Со стороны ворот к ним спешил, задыхаясь от быстрой ходьбы, Том Пирсон. Он подошел к ним, тяжело дыша, едва переводя дух.

— Что такое, Том, что случилось? — в голосе священника слышалось участие.

— Не могу сказать точно, но чувствую беду.

— Что, может пострадать твоя семья?

— Нет, нет, мои здесь ни при чем, — Том посмотрел на Эллен. — Я боюсь за Тилли, мадам, — робко пояснил он.

— Тилли? А что с ней?

— Не знаю, мадам, пока, может, и ничего, но ей грозит беда.

— Расскажи подробнее, что может случиться с Тилли, — уже встревоженно попросил священник.

Том судорожно глотнул, хотел сплюнуть, но постеснялся, глотнул еще раз и сбивчиво заговорил.

— Дело в колодках, которые когда-то стояли на камне, лежащем на площади. Я бы ничего не узнал, если бы не Стив, младший Макграт. Я нашел его, беднягу, в лесу. Хал избил его до потери сознания, боюсь, даже руку сломал. Я посоветовал Стиву сходить к Сепу Логану, ведь он разбирается в костях получше других. Парень, оказывается, к нему уже бегал, только Сеп уехал на ярмарку. Кажется, туда вообще отправляется вся деревня, кроме троих, что замешаны в этом деле. Это Берк Лодимер, Энди Фэрветер и Хал Макграт.

— Но Тилли… она здесь при чем?

— Сейчас, мадам, все расскажу. Они поставили колодки в старом амбаре, и Лодимер отправил своего младшего сына Франка к Тилли с каким-то поручением. Стив собирался предупредить Тилли, но Хал что-то учуял и страшно избил парня. Он весь в синяках, на нем места живого нет. Я подумал, что одному мне идти туда нет смысла: с тремя я не справлюсь. И кулаков здесь недостаточно. Нужен кто-то из властей, чтобы их образумить.

— Боже милостивый! — воскликнула Эллен взволнованно.

Не теряя времени, все почти бегом поспешили через сад. У дорожки на огород, по которой можно было выйти на луг, Эллен приостановилась и бросила взгляд на лужайку, где стояла беседка.

— Горняки! — воскликнула она. — Джордж, я позову горняков!

— Нет, не надо, — остановил ее священник. — Нет, нет, — повторил он, но уже не так уверенно.

Уловив в голосе мужа сомнение, Эллен подхватила юбки и бросилась к беседке. Когда она влетела туда, ей навстречу с деревянной скамьи медленно поднялись трое мужчин с черными от угольной пыли лицами.

— Скорее, идемте! — срывающимся голосом закричала миссис Росс. — Вы должны помочь. Мой друг… то есть девочка, ее собираются обидеть. Священник и я… мы будем благодарны, если вы поможете нам.

— Будет драка, мадам?

Эллен промолчала. Горняки вышли из беседки и заторопились вслед к ожидавшим их священнику и Тому. Только теперь она ответила:

— Может быть, будет и драка. Очень может быть.

Священник не стал ничего объяснять.

— Нам лучше поторопиться, — сказал он, в его глазах отразилось смятение.

Стена, отделявшая участок священника от луга была низкая, поэтому мужчинам не составило труда перебраться через нее. Преподобный Росс собирался последовать за ними, но обернулся к жене:

— Беги к калитке, дорогая, — показал он в угол сада.

Однако Эллен не последовала разумному совету. Заставив Джорджа вздрогнуть, а остальных мужчин замереть в восхищении, она уселась на стену и, щадя чувства мужа, прикрыла лодыжки, прежде чем перекинуть через стену ноги.

Дальше они побежали все вместе по лугу.

— Сэр, куда мы? — на бегу крикнул один из горняков, поворачивая голову к священнику.

— К амбару! — крикнул в ответ мистер Росс. — К амбару Тиллсона. Он за тем полем, в самом конце. Нужно… перейти через дорогу.

Они пересекли луг, прошли через ворота и пересекли дорогу. Затем перепрыгнули через неширокую канаву и, поднявшись по склону, оказались в поле. То там то здесь из земли торчали камни — выходы скальных пород, из-за чего поле было невозможно возделывать, даже травы среди скал росло так мало, что поле не годилось и для пастбища. В дальнем конце поля когда-то стоял фермерский домик, от которого остался полускрытый бурьяном фундамент. Много лет назад пожар уничтожил дом и большую часть дворовых построек, уцелел только амбар. Его мощные бревна, выдерживавшие натиск непогоды две сотни лет, продолжали и теперь сопротивляться. Однако время постепенно брало свое: в нескольких местах крыша провалилась, и владелец амбара, мистер Тиллсон, чья ферма находилась в полумиле отсюда, махнул на него рукой. Время от времени амбар служил сомнительным пристанищем редким путникам. Иногда сюда прибегали поиграть дети из деревни.

Шум в амбаре пришедшие услышали издалека. Священник с помощью горняков с трудом отодвинул дверь. Представшая перед ними картина потрясла всех.

Находившиеся внутри трое мужчин при их появлении остолбенели от неожиданности. Они как раз приготовились в очередной раз метнуть гнилые яблоки, что сжимали в руках, в фигуру, руки, голова и ноги которой были стиснуты в колодках.

— О Боже! — тихо ахнул преподобный Росс.

Горняки охать не стали.

— Мерзавцы! — крикнул один.

— Маньяки проклятые! — вторил ему другой.

И когда они в едином порыве бросились вперед, самый маленький и широкоплечий завопил:

— Колодки! Чертовы колодки!

В шуме начавшейся свалки слышались звуки ударов, проклятия. Дерущиеся поскальзывались на гнилых яблоках, вывалившихся из перевернутого ящика.

— Прекратите! Довольно! Хватит! — громко закричал священник, но его призывы остались без внимания.

Джордж стал пробираться вдоль стены к колодкам. От него не отставал Том Пирсон. На полпути их сшибли с ног сцепившиеся в драке Энди Фэрветер и один из горняков.

Все это время Эллен Росс оставалась у дверей, прижимая руки ко рту и нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Когда она заметила, что мужу не удается пробраться к Тилли, то не задумываясь бросилась вперед. Лавируя между дерущимися мужчинами, наконец оказалась у колодок.

— Тилли! Тилли! — она осторожно коснулась прижатых к дереву плеч.

Эллен поспешно оглядела колодки и увидела, что верхняя их часть, прижимавшая голову Тилли, соединялась с нижней двумя длинными деревянными штырями. Ухватившись за один, она стала раскачивать его вперед-назад. И ослабила его. Штырь выскочил так быстро, что миссис Росс попятилась. Именно в этот момент Эллен заметила, что Берк Лодимер готовится нанести сокрушительный удар ее самому способному ученику. Лодимер уже занес кулак, и внутренний голос подсказал ей, что Сэм Дрю неминуемо окажется на полу, если удар его настигнет. Ведь Сэм держался на ногах только потому, что Лодимер вцепился в его куртку.

Эллен сама не помнила, как перевернула длинный штырь. Она не могла и подумать, что даже в сильном гневе у нее хватит сил, чтобы свалить с ног мужчину. Держа штырь за заостренный конец и подчиняясь внутреннему порыву, миссис Росс ткнула им Лодимера в шею. Берк замер на мгновение, продолжая левой рукой держать за куртку Сэма Дрю, а правую занес для удара. Из раны на его шее хлынула кровь, он дико вскрикнул, выпустил Сэма и, развернувшись лицом к Эллен, рухнул на пол.

Она стояла не шевелясь, все еще вытянув руку, а на раскрытой ладони лежал злополучный штырь, на котором не было крови.

Крики и шум сменила мертвая тишина. Первыми опомнились священник и Том Пирсон, бросившись к колодкам, они не стали освобождать Тилли, а остановились как вкопанные. Взгляд их метался от распростертой на полу амбара фигуры к застывшей как изваяние Эллен с деревянным штырем на ладони.

— Что… ты наделала? — Священник опустился на колени рядом с Берком Лодимером и, выхватив из кармана носовой платок, обернул его вокруг шеи раненого. — Дайте еще что-либо! — крикнул он. — Шарф, платок, что-нибудь, чтобы перевязать его.

У Тома не нашлось ни того ни другого, и его куртка была наглухо застегнута. От Энди тоже ждать ничего не приходилось: он сидел, мешком привалившись к стене. Хал Макграт, покачиваясь, выступил вперед, срывая с шеи платок и протягивая его священнику.

— Тебе придется еще ответить за этот день, Хал Макграт, — пообещал преподобный, на мгновение задерживая на нем взгляд. Никто не слышал, чтобы он разговаривал когда-нибудь таким странным голосом.

Макграт смотрел сверху вниз на стоявшего на коленях священника, который пытался закрепить платком повязку на шее Берка Лодимера.

— Отвечать придется не одному мне, — мрачно изрек он. — Мы только хотели пошутить.

— И ты называешь это шуткой? — Пирсон с ненавистью выдернул штыри из заново проделанных гнезд. — Да от этого можно умом тронуться. Вас всех вздернуть мало за такую шутку.

Наконец Тому с помощью одного из горняков удалось освободить Тилли. Они осторожно опустили девушку на пол. Глаза ее были закрыты, лицо покрывала мертвенная бледность.

— Ну же, Тилли, очнись. Давай же, давай, — приговаривал Пирсон, сжимая ее руки, потом легонько похлопал по щеке.

— Она… жива?

Том и горняки подняли головы на раздавшийся над ними тихий голос. Лицо Эллен было также белее мела. Вся живость покинула ее.

— Том, — позвал священник.

Пирсон поднялся с колен и подошел к священнику, который показался ему каким-то странным. Даже почудилось, что он видит в его глазах страх.

— Я не могу остановить кровь, — в голосе священника чувствовалась растерянность, — и… по-моему, в этом состоянии его лучше не трогать с места. Ты не мог бы… сходить за доктором?

— Чтобы добраться до деревни Хаотон и вернуться, мне нужен час, не меньше.

— Беги ко мне домой. Передай Джимми, чтобы заложил двуколку, — голос мистера Росса оставался ровным и каким-то бесцветным. Казалось, он хотел сказать «поторопись», и в то же время в его словах чувствовался намек на бесполезность этой поездки.

Уже на пороге Том Пирсон оглянулся.

— Ты сможешь отвести ее домой? — спросил он у горняка, стоявшего на коленях рядом с Тилли.

— Не беспокойся, я провожу ее, — ответил тот.

В этот момент Тилли открыла глаза и мутным взглядом посмотрела на склонившегося над ней человека. Сознание медленно возвращалось: губы дрогнули, и по лицу, испачканному яблочной мякотью, ручьями потекли слезы.

— Ну, ну, успокойся, все хорошо. Можешь встать, девочка?

Она не ответила, мужчина помог ей подняться. Девушка стояла, покачиваясь на плохо державших ее ногах.

— Надо уходить отсюда, — сказал Сэм Дрю.

— Конечно, чем скорее, тем лучше, — поддержали его товарищи.

Горняки с Тилли направились к выходу. Сэм Дрю задержался и оглянулся на Эллен, которая в оцепенении смотрела на мужа, стоящего на коленях около Берка Лодимера.

— Спасибо, миссис, вы спасли мою шкуру. Он бы меня точно прикончил, я по его глазам видел, — Сэм перевел взгляд на неподвижное тело своего обидчика. — А за него не беспокойтесь, ничего с ним не будет. Как говорят, только хорошие люди умирают молодыми.

И горняки вышли из амбара, двое поддерживали под руки Тилли.

Эллен молча провожала их глазами. Она до такой степени не ощущала реальности происходящего, что даже не посочувствовала Тилли. При этом у нее появилось странное ощущение, что они с Тилли никогда не увидятся.

— Господи помилуй! За что нам такое? Это все из-за денег. Из-за них все началось. Деньги — это проклятье, я всегда так говорила. Девочка моя дорогая, как они могли надеть на тебя колодки! Всемогущий Боже! Уже сколько лет о колодках не слышали, даже для головы сделали прорезь! Ах, детка, бедная моя детка!

Энни обнимала Тилли, сидевшую на ящике в дровяном сарае, качая ее, как ребенка. Наконец она разжала руки.

— Сходи к ручью, умойся и отряхнись, — сказала Энни внучке, ласково касаясь пальцами ее испачканного лица. — Но бога ради — ни слова дедушке, это его точно убьет. Ты знаешь, ему и без того плохо. Еще один такой приступ, как вчера, — и конец. Я скажу, что за тобой посылала жена священника, — стиснула зубы Энни, через силу продолжая. — И попросила помочь ей с учениками, хорошо?

Девушка промолчала. Подойдя к двери, она подняла глаза к ясному небу и обратила свои мысли к Богу, спрашивая, почему он не защитил ее. Ведь она никому не делала и не желала зла, за исключением Хала Макграта. В памяти всплыло воспоминание о противном прикосновении его рук, когда он зажимал в колодки ее ноги.

Глядя в небо, Тилли подумала, что в этих краях счастья ей не узнать… Но, пока здесь живут двое дорогих ей людей, нуждавшихся в помощи, она не покинет этих мест. Девушка сравнивала себя с коноплянкой, что сидела в клетке, висевшей при входе в бакалейную лавку. Птичка пела с утра до вечера, обращаясь к миру, которого не видела. Ей выкололи глаза, потому что считалось, что слепая коноплянка лучше поет.

Тилли прошла садом, пересекла поле и вышла к сучью. Легла на траву и, зачерпывая пригоршнями, стала плескать себе на лицо воду. Потом намочила кусок ткани, зашла в кусты, подобрала юбки и обтерла ноги, стараясь стереть если не из памяти, то хоть с кожи гадливое чувство от прикосновения рук Хала.

Девушка вернулась в дом и занялась своими делами. Но от Уильяма не укрылась перемена в, казалось бы, обычном поведении внучки.

— У тебя какой-то больной вид, девочка, и ты такая бледная. Что с тобой? Может быть, ешь плохо?

— Да, дедушка… наверное.

— Жалко, что ты не любишь капусту. Она у тебя уродилась такая хорошая. В ней много всего полезного.

— Верно, дедушка.

— Тебе нездоровится?

— Нет, дедушка.

— Может быть, ты устала?

— Да, немного.

— Девочка растет, — пришла на помощь Энни, выкладывавшая на сковороду лепешки.

— Да, конечно, она растет. И становится красивой девушкой, очень красивой. — Уильям умолк, опустил голову на подушки. Тилли с бабушкой переглянулись…

Уже стемнело, когда в дверь постучали. Никто не успел подойти к двери, когда она открылась, и вошел Саймон Бентвуд.

— Что случилось, Саймон? — спросила Энни.

Он не ответил, а посмотрел на Тилли и Энни, затем бросил взгляд на Уильяма.

— Уильям плох… вчера у него был сильный приступ, — Энни давала понять Саймону, чтобы не торопился с расспросами.

— А, понятно.

— Что-нибудь случилось, Саймон? — медленно, с видимым усилием спросил Уильям.

— Нет, нет, — поторопился успокоить старика Бентвуд, — просто заглянул по дороге с ярмарки, узнать, как дела.

— А-а, — только и ответил Уильям, закрывая глаза.

— Ну, ты как? — тихо спросил Саймон у Тилли.

— Ничего, все ничего, — чуть помедлив, ответила она.

— Тогда хорошо. А я вот… решил вас проведать.

Покосившись на Уильяма и убедившись, что его глаза закрыты, Саймон кивнул на дверь, приглашая женщин выйти во двор. Они поняли и последовали за ним.

— День выдался тяжелым, верно? — обратился он к Тилли.

— Да, Саймон, — сказала девушка, отворачиваясь.

— Твои обидчики настоящие дьяволы. Ну, я доберусь еще до этого Макграта.

— Зачем, Саймон? — Энни коснулась его руки. — Не надо насилия.

— Не надо насилия, говоришь? — в голосе Саймона звучали незнакомые нотки. — Я пришел не только проведать Тилли. У меня ужасные новости. Том Пирсон говорит, что ты была не в себе и не сознавала происходящего, — Саймон смотрел на девушку. — Ты… помнишь хоть что-нибудь?

— Очень смутно… Думаю, я потеряла сознание, в глазах потемнело.

— Учти, что они… придут тебя допрашивать.

— Кто — они? — резко вмешалась Энни.

— Полиция, конечно, полиция.

— Полиция? — в один голос переспросили женщины: Энни — громко, а Тилли — едва слышно.

— Трое горняков, которых учила Эллен Росс, пошли с ней и священником выручать Тилли, когда Том Пирсон рассказал, что ее держат в колодках в старом амбаре. Там завязалась драка с Халом Макгратом, Берком Лодимером и Энди Ферветером. Лодимер избил одного из горняков до полусмерти, и тот совсем обессилел. Во время драки миссис Росс вытащила из колодок Тилли штырь и держала его в руках. Когда она увидела, что Лодимер берет верх, бог знает почему, ткнула его в шею этим штырем. Она же не видела, что сверху на нем гвоздь, штырь не мог проваливаться глубоко. Гвоздь воткнулся в шею Лодимера. — Саймон перевел дыхание и опасливо посмотрел по сторонам. — Берк истек кровью… и умер, — закончил он.

— Нет! Нет! — отшатнулась Тилли, в отчаянии качая головой. — Нет! Эллен не могла этого сделать! Она такая маленькая и слабая.

— Успокойся, Тилли, успокойся. Не дрожи так.

Саймон и Энни обхватили ее, но тело девушки сотрясалось так сильно, что дрожь передалась и им.

— Саймон, отведи ее на задний двор… Уильяма нельзя беспокоить…

Все расположились в дровяном сарае. Тилли громко рыдала.

— О, нет, нет! Они с ней что-нибудь сделают, а Эллен такая милая, милая женщина. И все это из-за меня, только из-за меня!

— Держи ее крепче, Саймон. А я пойду принесу успокоительное Уильяма. Иначе она умом тронется.

Тьма окутывала их, Бентвуд крепко обхватил ее и не отпускал. А она прижималась к нему, не переставая причитать:

— Все из-за меня, только из-за меня. На мне лежит проклятие, да, я проклятая. Верно, Саймон, должно быть, меня кто-то проклял.

— Тише, тише!

Бентвуд обнимал ее одной рукой за талию, другой — за плечи и с горечью думал, что проклятие лежало и на нем. Иначе почему он не смог понять, к кому у него лежит сердце: «Эх, Тилли! Тилли! Вот где любовь моя».

Глава 6

— Почему бы тебе совсем не переселиться к Троттерам?

— Послушай, Мэри…

— Не желаю ничего слушать! Вчера ты ходил на похороны этого старика. Его похоронили в десять утра, а ты заявился домой только к ночи. Уж не думаешь ли, что дела на ферме пойдут сами по себе.

— Нет, я так не считаю, — просительный тон Саймона сменился раздраженным криком. — Я родился и вырос на ферме. Последние десять лет работал от зари до зари, а иногда прихватывал и ночь. Именно моими заботами и трудом она стала такой, как сейчас. И нечего мне напоминать, что ферма не может обойтись без хозяина. Давай выясним все раз и навсегда: Троттеры — мои друзья, наши семьи дружат очень давно, долгие годы…

— Ха! Друзья: горняк и фермер. Какая может быть между ними дружба? — язвительные слова, сказанные тихо, долетели до Саймона.

— Представь себе! — крикнул он. — Горняк и фермер. Но горняк не простой и невежественный. Уильям Троттер был одним из самых умных людей, которых я встречал. Теперь его нет, а его жена, старая женщина, и Тилли, почти девочка, остались одни…

— Девочка, как же! — Мэри так круто повернулась, что всколыхнулась ее тяжелая, шерстяная юбка. — От этой девчонки одни беды! — голос жены звенел. — С самого дня свадьбы из-за нее никакого покоя. Именно ее следует поблагодарить и за прекрасную брачную ночь, и за всю следующую неделю. Да и сейчас она продолжает стоять между нами. Говорят, что Тилли колдунья, злая колдунья, из-за которой случаются беды. Берк Лодимер мертв, но виновата в этом не жена священника. Она бы не оказалась в амбаре в тот день, если бы не эта… тварь.

— Не смей так говорить о Тилли, — тихо, но с нажимом сказал Саймон. — Она жертва обстоятельств, и больше ничего. Она очень привлекательная, себе на беду, и женщины, да, женщины, такие, как ты, Мэри, это чувствуют. Да, да, — закивал он в подтверждение своих слов. — Я говорю правду. И мужчины, даже не сознавая этого, желают ее. Есть в ней нечто такое, что притягивает. А когда она отвергает их, то в них вспыхивает ненависть, подавляя другие чувства.

— Ах, вот как! — недобро улыбнулась Мэри Бентвуд. — Уж не о своих ли ты чувствах говоришь, Саймон? — теперь уже язвительно усмехалась жена.

— О боже! Ты меня с ума сведешь своими упреками и подозрениями.

— Так, так! Мы женаты всего полгода, а я тебя уже свожу с ума. Хорошо же, пусть так! Тебя мои слова, может быть, взбесят еще сильнее, но я скажу тебе все, Саймон Бентвуд. Когда тебя нет на ферме, я не ударю палец о палец: пусть молоко киснет, сыр зеленеет. Я и пальцем не пошевелю, когда ты уезжаешь. Конечно, я не говорю о поездках на базар, они не в счет. Я выходила за тебя замуж не для того, чтобы работать как рабыня.

Он с минуту молчал и пристально всматривался в нее.

— Хорошо, поступай по-своему, — не сводя с жены глаз, сказал он. — Не хочешь работать — не надо. Я найму кого-либо, и деньги на хозяйство будет каждую неделю получать она. Можешь сидеть и возиться со своими ноготками или пришивать оборки на платья. Ты, кажется, ничем больше в своей жизни и не занималась. Так или иначе, наконец мы все выяснили в наших отношениях. А теперь я пойду и дам указания работникам, чтобы дела на ферме шли как следует, пока я в Ньюкасле.

Саймон направился к двери. У порога его догнали визгливые крики жены и словно ударили в спину.

— Я ненавижу тебя, Саймон Бентвуд! — надрывалась Мэри. — Ненавижу твою паршивую ферму, все, что связано с ней и с тобой.

Он медленно закрыл за собой дверь гостиной и остановился, повесив голову. Потом прищурился и, сильно закусив губу, выпрямился. Решительно расправив плечи, прошел через прихожую и кухню на задний двор, где ждала его двуколка.

Саймону нравился Ньюкасл. Впервые он побывал там тринадцатилетним мальчишкой. Тогда прошел пешком десять миль, чтобы посмотреть на гулянье. Больше всего в городе его поразила красота зданий. Он рано ушел с гулянья и бродил по улицам и площадям, удивляясь, что из камня построены такие высокие дома. У деревенских каменщика и плотника уходило много времени на постройку даже двухэтажного дома. Конечно, в округе встречались большие особняки помещиков, но в свои тринадцать лет он не представлял, что они возведены руками человека.

С той поры Саймон не раз приезжал в Ньюкасл, но обычно мог побродить по городу не более получаса. Сейчас он внимательно оглядывался вокруг, и изменения, произошедшие за двенадцать лет, поражали его воображение. Красота мостов завораживала, не меньшее восхищение вызывали новые улицы с жилыми домами.

Преобразилась улица Джесмонд-роуд, впечатляла огромными окнами четырехэтажная галерея Лизес-Террас. А что касается площади Элдон-сквер, то Саймон всегда считал, что мистер Добсон проектировал ее в самый счастливый период своей жизни. Бентвуда также интересовало, что чувствовал мистер Грейнджер, руководивший строительством, когда была установлена последняя кованая решетка ажурных балконов.

Каждый раз после возвращения из Ньюкасла Саймона несколько дней не оставляло смутное беспокойство. В глубине души он был уверен, что его удел — фермерская жизнь. Однако он понимал, что человеку может приносить удовлетворение и другая работа, к примеру возведение церкви, новых домов, торговых галерей. В то время как другие занятия позволяли осуществлять великие замыслы на протяжении нескольких лет, у фермера жизнь состояла в однообразных ежегодных хлопотах. А итог долгим трудам подводила коса жнеца, или последнюю точку ставил удар, обрывавший жизнь животного, к которому фермер успевал привязаться, если не полюбить…

И вот Саймон снова в Ньюкасле, но на этот раз ему не удастся прогуляться по красивым улицам, где ухоженный вид домов говорил о достатке их обитателей. Он понимал, что здесь проживает только небольшая часть населения. В это время на другом конце города ужасали ряды хибар, в которых он не стал бы держать и свиней.

Саймон ехал в суд, погруженный в невеселые раздумья. Женитьба его оказалась неудачной с самого начала, со дня свадьбы. Он знал, что ошибся, остановив выбор на Мэри, но с ошибкой этой ему предстояло мириться всю жизнь. В этом он не сомневался.

Образовавшийся на улице затор вынудил Бентвуда остановить двуколку. Он оказался в окружении экипажей, подвод, груженных пивными бочками, повозок тряпичников со зловонным тряпьем. Запряженные в них лошади стояли, понурив головы, словно опечаленные своей незавидной долей. Встречались телеги с мясом, овощами и рыбой. На глаза попались фургоны с живодерни. При виде торчавших из них ног мертвых животных, сваленных друг на друга, как дрова, Саймон в душе надеялся, что бедным животным не пришлось долго мучиться. Хотя на живодернях находились любители затянуть процедуру.

Шум вокруг стоял неописуемый. Саймон крикнул, чтобы успокоить лошадь, но не услышал собственного голоса. По тротуарам с обеих сторон дороги непрерывно двигались прохожие. Они находились в лучшем положении, потому что шли по вымощенным каменными плитами тротуарам — одно из последних нововведений. Проезжую часть по-прежнему покрывала щебенка вперемешку с грязью.

Когда наконец появилась возможность двинуться вперед, Саймон направил лошадь в переулок. Здесь дорогу снова загородили. Поднявшись в своей двуколке, он увидел, что постоялый двор, где обычно останавливался, заполнен до отказа.

— Весь город здесь собрался, — услышал Саймон чей-то голос и повернул голову: с ним говорил мужчина в такой же двуколке. — Наверное, это из-за слушаний в суде. Разбирают дело жены священника, — пояснил незнакомец.

Бентвуд промолчал и оглянулся: обратный выезд на дорогу был свободен. Он выпрыгнул из двуколки и помог лошади отъехать назад, забрался обратно и поехал по улице дальше.

В волнении Саймон полез в карман за часами. Они показывали четверть двенадцатого. Судебное заседание уже началось. Теперь Тилли, оглядывая зал в поисках единственного друга, наталкивалась на враждебные взгляды жителей деревни. Ведь они не могли отказать себе в удовольствии увидеть такое зрелище. Этот день стал для них занимательным событием и поводом позлорадствовать.

Судьба жены священника не тревожила Саймона: на ее стороне были адвокаты, влиятельные люди, высокое положение семьи. Кроме того, миссис Росс обвиняли в непреднамеренном убийстве. Но при любом исходе дела она имеет возможность покинуть деревню. А куда деваться Тилли? Ей придется оставаться в деревне, пока жива ее бабушка. И что будет с ней дальше? Кроме него, Тома Пирсона, да, пожалуй, еще Стива Макграта, никто не относился к девушке по-доброму. А самое главное, хотя не она нанесла роковой удар, но все сходились в одном: жена священника была одурманена, и виновата во всем Тилли Троттер.

«Господи! Выберусь ли я когда-нибудь из этого затора».

Только через полчаса Саймону удалось найти место, где оставить лошадь и двуколку. Еще десять минут потребовалось, чтобы бегом вернуться к зданию суда. Попасть внутрь здания оказалось совсем непросто: наружный зал был битком забит невозмутимой на вид публикой. Но когда он стал протискиваться вперед, это вызвало недовольные возгласы. Бентвуд не обращал на них внимания. Некоторые пропускали его, принимая за служащего суда. Когда он добрался до дверей зала, где проходило заседание, то столкнулся с констеблем.

— Далеко продвинулось разбирательство?

— Больше половины заседания позади, сэр.

— А основные свидетели, они уже…

— Кажется, да. Сейчас дает показания девушка.

— Пожалуйста, пропустите меня. Прошу вас, — наклоняясь к полисмену, попросил Саймон. — Я, — он судорожно глотнул, — я ее единственный друг.

Они молча посмотрели друг на друга.

— Даже если я вас пропущу, сэр, — сказал наконец констебль, — едва ли вы сможете туда протиснуться. Там все-все забито.

— Разрешите хоть попробовать. — Саймон достал что-то из кармана и вложил в руку полисмена, стараясь проделать это незаметно.

— Попытайтесь, сэр, — не отводя глаз, согласился страж порядка. Он повернул массивную ручку одной из половинок двустворчатых дверей. Когда дверь приоткрылась, несколько человек едва не вывалились в общий зал. С помощью полисмена Саймон кое-как втиснулся в толпу, и дверь за ним тихо закрылась. И вот он уже смотрит на Тилли, стоящую на огороженном помосте. Взгляд ее обращен на судейскую скамью и человека, задававшего ей вопросы…

— Ты слышала, что говорили свидетели. По их мнению, именно из-за тебя миссис Росс оказалась сегодня здесь, и ее обвиняют в непреднамеренном убийстве. Один из них определенно заявил, что ты имеешь… — судья опустил глаза на судейскую коллегию, потом перевел взгляд на секретаря суда и только после этого снова посмотрел на Тилли, — что ты обладаешь сверхъестественной силой. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— О, нет, сэр, нет.

— Говоря обычным языком, ты занимаешься колдовством.

Взгляды всех собравшихся в зале суда были прикованы к Тилли в ожидании ее ответа. Девушка молчала, даже не покачала головой. Из души Саймона рвался безмолвный крик: «Она знает о колдовстве не больше, чем младенец».

— Так ты занимаешься колдовством?

— Нет, сэр. Нет! Нет! — медленно, но с нажимом повторила она. — Я… никогда не… Я… я даже ничего не знаю о колдовстве.

— Один свидетель заявил, что ты подговаривала жену священника танцевать в ризнице, которая считается священной землей, это правда?

В первый раз Тилли перевела взгляд с судьи на миссис Росс. Эллен отрицательно покачала головой.

— Мы сделали всего пару шагов, сэр, — глядя на судью, тихо ответила Тилли.

— Она не виновата! Я просто учила ее танцевать, — звонко выкрикнула Эллен, и публика взволнованно загудела. К ней подошли двое мужчин и о чем-то заговорили.

Судья стукнул по столу молотком, призывая зал к порядку. Шум постепенно смолк.

— Так вы танцевали в ризнице? — спросил судья, и Тилли, поколебавшись, подтвердила:

— Да, сэр.

— А чем еще вы занимались в ризнице?

— Ничем, сэр, мы сделали всего несколько шагов и все.

— Несколько шагов — и все, — пробормотал себе под нос судья, глядя в стол. — Считаешь ли ты себя ответственной за то, что сегодня здесь? Признаешь ли ты часть своей вины в смерти мистера Берка Лодимера?

— Нет, сэр, нет.

— Но ты слышала слова представителя обвинения. Он утверждает, что ты ответственна за случившееся не меньше, чем обвиняемая. Миссис Росс не пришла бы к тебе на помощь, если бы тебя не посадили в колодки. Ты не оказалась бы в колодках, если бы тебя не видели танцующей в святом месте. Так ты продолжаешь отрицать даже свою частичную вину в том, что здесь сегодня происходит?

Тилли опустила голову. Саймон беззвучно простонал. Все эти люди со своей ученостью и умными словами способны представить черное белым. И он тоже опустил голову, но резко вскинул ее, услышав голос судьи:

— Задумайся над моими словами, женщина. А теперь ты можешь вернуться на свое место.

Бентвуд видел, как Тилли, споткнувшись, спустилась на две ступеньки. Ее проводили к крайнему месту в первом ряду. Когда она села, Саймон перестал ее видеть.

— Вызывается Хал Макграт… Хал Макграт! — выкликнул судья имя следующего свидетеля, и по залу снова пробежал шумок.

Хал по такому случаю нарядился, как на парад. Обычно свисавшие на узкий лоб волосы аккуратно зачесаны назад. На шее красовался ослепительно белый платок, заколотый у самого кадыка. Серая шерстяная куртка была застегнута на все пуговицы. Хал стоял перед судьями, держа шапку двумя руками, всем своим видом стремясь показать, какой он добропорядочный и мирный сельский житель.

— Вы Хал Макграт? На вас указывают, как на человека, несущего ответственность за то, что на девицу Тилли Троттер были надеты колодки. Так ли это?

— Да, сэр, это сделал я, — выдержав паузу, ответил Макграт.

— С какой целью вы это сделали?

— Просто… хотел пошутить, сэр.

— И ничего больше?

— Ну, — начал объяснять Хал, переминаясь с ноги на ногу и изображая смущение, — я за ней ухаживал. Сначала она меня подзадоривала, а потом стала отворачиваться. Мне стало обидно, сэр.

— Вы, я вижу, говорите откровенно.

Саймон опустил голову и пропустил вопрос судьи, но хорошо расслышал ответ Макграта.

— Да, сэр, знаю я эти разговоры. Странно, конечно, но я подумал, что после того, как мы поженимся, я вышибу из нее всю эту ерунду.

Зал встретил слова Хала громким хохотом. Судья окинул взглядом публику, но промолчал и снова обратился к свидетелю.

— Считаете ли вы себя причастным к смерти Берка Лодимера?

— Нет, сэр, — покрутил головой Макграт. — Я тут ни при чем. Это не я его ударил.

— Да, удар ему нанесли не вы, — тон судьи стал жестким. — Но если бы вы не надели на эту девушку колодки, миссис Росс не пришлось бы идти ее спасать. Тогда она не стала бы звать на помощь тех трех горняков, защищая одного из которых и нанесла роковой удар, повлекший за собой смерть человека. — Судья сделал паузу и спросил: — Вы все еще хотите жениться на этой девушке?

— Да, сэр, — не очень внятно буркнул Макграт после минутного колебания.

— Я надеюсь, что это пойдет ей на пользу. Вы можете занять свое место.

Саймон закрыл глаза и прислонился к двери. В душе его клокотала ярость. Он хорошо знал, что ждет Тилли в браке с Макгратом. Да он скорее разделается с ним, чем позволит такому случиться.

— Вызывается миссис Эллен Росс.

Место для свидетелей заняла жена священника. Сначала вопросы задавал представитель обвинения, затем к ней обратился судья. И нельзя было не заметить, что говорил он с ней совсем другим тоном, не так, как с предыдущими свидетелями.

— Вас занимают вопросы образования, миссис Росс?

— Да, милорд, — тонким голосом ответила она.

— Вы стремитесь просвещать трудящиеся классы?

— Да, милорд, — не сразу подтвердила она.

— Не считаете ли вы теперь, что ваше стремление было необдуманным?

— Нет, милорд. — Голос ее окреп, держалась она уверенно, чем явно смутила судью.

Он перевел взгляд на судейскую коллегию, взглянул на секретаря суда и только после этого задал очередной вопрос.

— Вы продолжаете отрицать, что ваши действия опрометчивы, несмотря на то что из-за вашего желания учить их грамоте трое горняков лишились работы?

Выждав несколько минут и не получив ответа, судья продолжил допрос свидетельницы.

— Скажите, не кажется ли вам, что разумнее было не заниматься с девицей Тилли Троттер и не учить ее тому, что не соответствует ее положению, к примеру, танцам?

Люди в зале не сводили глаз с Эллен.

— Ваше честь, — вздернула подбородок миссис Росс, — танцуют жители деревень, работники на фермах, в бедных кварталах городов люди тоже танцуют.

— Танцы танцам рознь, как вам должно быть ясно. — Появившийся в голосе судьи холодок свидетельствовал, что в его отношении к жене священника убавилось сочувствия. — Классовые различия находят отражение в разных способах развлечений. Подтверждением этому служит сегодняшнее судебное разбирательство.

Судья облизнул губы и задал очередной вопрос, глядя на лежавший перед ним предмет.

— Вот орудие, ставшее причиной смерти человека. Знали ли вы о гвозде, когда брали в руки этот штырь?

— Нет, милорд, конечно, нет, — с заметной дрожью в голосе ответила Эллен смотревшему теперь на нее судье.

— Почему вы нанесли удар? Потому что погибший был одним из тех, кто надел колодки на девушку, или же из-за того, что он напал на одного из ваших подопечных?

Эллен молчала, раздумывая.

— Не знаю, милорд, — призналась она. — Я собиралась только оттолкнуть его, потому что видела, в каком состоянии мистер Дрю… Этот удар мог бы стать для него роковым.

— Да, да, — судья снова посмотрел на судейскую коллегию. — Можете занять свое место, — отрывисто проговорил он.

Когда вперед вышел представитель защиты, в зале возникло замешательство: одна из женщин упала в обморок. Ее на руках понесли к дверям, и Саймона снова вытеснили в наружный зал. Пытаясь вернуться в зал заседаний, он обнаружил, что дверь закрыта: кто-то, воспользовавшись суматохой, занял его место и прижал дверь изнутри. Констебль помнил Саймона и его «благодарность».

— Сожалею, сэр, — сказал полицейский извиняющимся тоном. — Видите сами, туда и иголку не просунуть.

Сознавая тщетность дальнейших попыток попасть в зал суда, Саймон протолкался сквозь толпу и вышел на улицу. Ему оставалось только запастись терпением и ждать окончания…

Прошло не меньше часа, прежде чем двери зала заседаний растворились и публика хлынула наружу. Бентвуд стал пробираться обратно в зал. Когда он оказался внутри, скамья судейской коллегии опустела. Рядом с ней в окружении группы мужчин стоял священник, державший в объятиях жену. А в дальнем конце первого ряда одиноко стояла Тилли. Саймон решительно направился к ней и, взяв за руку, без лишних слов объяснил:

— Я был снаружи и не слышал, чем все закончилось.

Девушка подняла на него глаза и медленно ответила, словно приходя в себя после сна:

— Она свободна. Слава богу!

— Идем отсюда, — он развернул ее за плечи, и они направились по проходу к двери. Краем глаза он заметил, что Эллен Росс повернула голову и провожает их взглядом.

Тилли ничего не видела вокруг, шла не поднимая головы, пока они не остановились в тихом переулке. Только тогда она взглянула на него.

— Саймон, как ужасно. Они назвали меня колдуньей. Но почему, за что?

— Ничего, ничего, старайся не думать об этом.

— Нет, Саймон, я не могу не думать, не могу не беспокоиться, — с горечью качала головой Тилли. — Я… никогда не делала никому ничего плохого, даже в мыслях не желала никому зла, до того последнего случая, когда я молилась, чтобы Бог наказал Хала Макграта. Да, я просила об этом. Но так было один-единственный раз. Говорят даже, что я околдовала собаку Пита Глэдвиша. Саймон, ты понимаешь, что происходит? — голос ее зазвенел. — Что они придумают дальше? Мне страшно, Саймон.

— Не надо, успокойся, — он крепко сжал ее руки. — Никто больше не причинит тебе вреда. Я об этом позабочусь.

— Нет, не надо, — она высвободила руки. — Лучше тебе держаться от меня подальше, и так уже болтают всякое. — Она направилась в сторону главной улицы.

— Кто много болтает? — посуровел он.

— Все, — она устало покачала головой.

— И о чем же они болтают?

— Говорят, что из-за меня не удалась твоя женитьба, — снова повысила тон Тилли.

— Кто сказал, что моя женитьба не удалась? — рывком остановил ее Саймон.

— Неважно кто, но я это слышала.

— Кто же это сказал? Так все-таки, кто?

— Все идет от Рэнди Симмонса, — теперь она смотрела ему прямо в глаза. — Он всем рассказывает, что вы постоянно ссоритесь из-за того, что случилось в тот вечер, в день твоей свадьбы. Ах, Саймон, мне так жаль, так жаль.

— В жизни не слыхивал подобной ерунды. Не верь в эти бредни. Слушай! — он наклонился и заглянул Тилли в глаза. — Не верь в эту чушь. Знаешь, — Саймон снова выпрямился, — я как-то читал о похожих случаях. Бывает, что целые деревни сходят с ума. С утра до вечера люди тянут свою лямку, им нечем развлечься. Вот они и начинают… — У Саймона чуть не вырвалось «охоту на ведьм», но он вовремя прикусил язык и сказал: — Начинают распускать сплетни.

Девушка повернулась и пошла дальше. Некоторое время они шли и молчали.

— Если бы не бабушка, я бы уехала отсюда куда глаза глядят, за много миль, — тихо призналась она. — Я бы поступила на службу в какой-нибудь богатый дом, где меня никто не знает.

— Что об этом говорить, ты не можешь никуда уехать. Бабушка потеряла Уильяма и нуждается в тебе больше, чем прежде.

Они снова шли и молчали. И снова молчание нарушила Тилли:

— Мне так не хватает дедушки, Саймон. Он был всегда добр ко мне, никогда я не слышала от него резкого слова… Мне даже кажется, — она в раздумье склонила голову набок, — что они меня избаловали. Мне так повезло, что они меня воспитывали. Да, повезло, и я жила так счастливо. Но это было так давно.

Саймон покосился на нее и про себя удивился, что Тилли называла свою жизнь счастливой.

Одевалась девушка так, как в этом городе одевалась самая беднота. Когда-то голубой, но давно потерявший цвет старенький жакет стал ей мал. На юбке в нескольких местах виднелись следы починки. Соломенную шляпку не оживляли никакие украшения. На одном башмаке виднелась свежая, грубо поставленная заплата. Он с удовольствием зашел бы куда-либо пообедать, но боялся, что, глядя на девушку, люди подумают, что он подобрал ее на улице. Еще он жалел, что не может привести Тилли в один из шикарных магазинов с огромными витринами, где продавалась новая одежда, и сказать: «Оденьте ее как следует». К сожалению, он не смог бы расплатиться за наряды.

Деньги из кубышки недавно закончились, потому что отец Саймона истратил и свою половину, и позаимствовал часть доли Уильяма. Саймон дал себе клятву, что не перестанет привозить Троттерам каждый месяц соверен, пока они нуждаются в деньгах. До женитьбы выполнять принятое решение не составляло труда. Однако со временем он выяснил, что жена хорошо разбирается в расчетах. И Саймон предчувствовал, что она станет досаждать ему расспросами, куда и кому он регулярно возит деньги.

— Здесь недалеко есть одна лавочка. Ты хочешь запеканку с горошком? — предложил он. — Очень вкусно. Когда я приезжаю в Ньюкасл, всегда сюда захожу.

— Мне не хочется есть, — поколебавшись, ответила девушка.

— Пойдем, пойдем, почувствуешь запах — сразу слюнки потекут, — он решительно взял ее за руку и увлек за собой.

Через несколько минут они стояли у столиков и вместе с другими и посетителями угощались горячей едой.

— Ну, как? — улыбнулся он.

— Вкусно, очень вкусно, — без улыбки ответила она.

Саймон уже приканчивал свою порцию, вдруг в раскрытую дверь увидел медленно кружащиеся белые пушинки.

— Только этого не хватало, — буркнул он себе под нос и посмотрел на Тилли, которая не смогла одолеть и полтарелки.

— Нам надо поторопиться, снег пошел.

— Я больше не хочу, — она отставила тарелку в сторону.

— Правда?

— Да, очень вкусно, но мне не хочется есть.

— Тогда пойдем…

Через четверть часа они пересекли мост и выехали в Гейтсхед. Снег уже валил хлопьями. Через час вдали показалась деревня. Хотя мело уже не так сильно, вокруг все было белым-бело.

— Останови здесь, Саймон, — попросила у развилки Тилли. — Я пройду через поля сама.

— Ничего подобного.

— Саймон, — она коснулась его руки, державшей поводья. И ему показалось, что с ним говорит не девочка, а умудренная опытом женщина, — ты знаешь, что будет, если увидят, как мы едем вместе через деревню. Опять скажут, что…

— Что скажут? — он не дал ей договорить. — Пусть говорят, что хотят, но я не позволю тебе замерзнуть в поле из-за их поганых языков, так что сиди спокойно.

Девушка опустила голову и сжалась в комок, надеясь остаться незамеченной. Ненастье разогнало всех жителей по домам, и улица была пустынной. И все же приглушенный стук копыт не мог не привлечь кое-кого к окнам.

Когда они подъехали к воротам дома Троттеров, в окне сразу появилось лицо Энни.

— Ты зайдешь? — спросила, спускаясь на землю Тилли.

— Нет, надо ехать, пока дорога хорошая, — ответил он.

— Послушай меня, — придержал ее за руку Саймон, — если что не так, сразу беги ко мне на ферму. Я поговорю со Стивом, чтобы он держал меня в курсе дела.

— Нет, нет! — горячо запротестовала Тилли. — Не проси ни о чем Стива, Саймон. Посмотри только на бедного парня, ведь рука у него так и останется кривой.

— И несмотря ни на что, он на твоей стороне. Хороший парнишка, этот Стив. И как он только родился в такой семейке, одному Богу известно. Тилли, беги в дом, а то замерзнешь и еще, чего доброго, простудишься. Вон бабушка на пороге.

Девушка задержала на нем взгляд и сжала его пальцы.

— Саймон, не знаю, что бы я… мы делали без тебя, но прошу ради твоего же блага и… твоей жены, держись отсюда подальше.

— Это уж позволь мне решать, — он сморгнул налипшие на ресницы снежинки. — Иди, до свидания.

— До свидания, Саймон.

Энни ждала внучку у раскрытой двери.

— Ах, девочка, я никак не могла дождаться тебя, думала, ты никогда не вернешься, — этими словами она встретила девушку и спросила: — Разве это был не Саймон? Почему же он не зашел?

— Ему надо поторопиться, пока дороги не раскисли.

— Давай жакет. Вижу, ты замерзла. Садись быстрее к огню.

Не успела Тилли раздеться, а Энни уже тащила ее к огню.

— У меня суп горячий, — усаживая внучку у очага, сообщила она. — Уже два часа как кипит, — Энни склонилась над котелком. — Ах, девочка, голос ее прервался, из глаз покатились слезы. — Я… подумала, они что-нибудь сотворят с тобой, посадят тебя в тюрьму или еще что. Я так боялась, что ты не вернешься. Не знаю, как бы я стала жить без тебя. Ах, моя детка!

— Бабушка! — это было уже выше ее сил. Дольше сдерживаться она не могла. Припав к груди Энни, Тилли разрыдалась. Так они сидели, прижавшись друг к другу, и плакали. Первой взяла себя в руки Энни.

— Так ты не сможешь проглотить ни ложки, а тебе надо, ты холодная, как ледышка, — сказала Энни и ей вдруг вспомнился муж. — Бедный, бедный Уильям, — горестно вздохнула она.

Энни поставила перед Тилли миску с супом. Когда девушка с трудом заставила себя съесть немного, Энни спросила:

— Ну, чем дело кончилось?

— Ее оправдали.

— Слава тебе, господи! А о чем они тебя спрашивали?

— Ой, бабушка, — отставила миску Тилли, — это было так ужасно. Но когда судья опросил, занималась ли я колдовством…

— Что, что?

— Да, да, бабушка. В деревне распускают слухи, что я колдунья. И не только Макграты об этом говорят, но и все остальные. Они во всем винят меня.

— Да они там все с ума посходили.

— И еще вот что. Судья спросил Хала Макграта, хочет ли он жениться на мне, и тот ответил «да» и обещал выбить из меня колдовство. А судья сказал, что это хорошо. Бабушка, я думала, что прямо там умру.

Энни вгляделась в дорогое ей лицо и увидела перед собой чистую невинную душу. И девочка ее была такая красивая, даже слишком. Пусть фигурой она похвастаться не могла, но было в ней что-то особенное, необыкновенное, чему Энни не могла подобрать название. Но… колдовство? Что они придумают еще? Да, это уже было серьезно. Вот чего надо бояться больше, чем уверенности старшего Макграта, что у них все еще есть деньги. Да, все становилось намного серьезнее и опаснее. Охваченная внезапной слабостью, Энни опустилась на скамью рядом с Тилли.

— Слава Богу, у нас есть Саймон, — сказала она. — И пока он жив, с тобой ничего не случится. Он этого не допустит. — И мысленно добавила: «Выйдешь ты замуж или нет, все равно».

Огонь в очаге был притушен. Тилли лежала рядом с бабушкой в пристенной кровати. Она спала здесь с тех пор, как они проводили в последний путь дедушку Уильяма.

Бабушка дышала ровно, и девушка не знала, спит она или нет. Сама она не могла сомкнуть глаз, снова и снова возвращаясь к событиям минувшего дня с того самого момента, как кучер мистер Фоггет высадил ее из повозки и указал дорогу к зданию суда. Но сделал он это, не глядя на нее, как и другие пассажиры из деревни. Они остались сидеть в повозке, не желая идти вместе с ней. По дороге никто ни разу не заговорил с девушкой. А миссис Саммерс, чей муж работал садовником в поместье Сопвитов, даже подобрала юбки, садясь рядом с Тили.

В последнее время Тилли часто посещали мысли о смерти. Особенно сильно ей захотелось умереть, когда она вошла в здание суда. Даже показалось, что судить будут ее. Девушка сознавала, что для многих она — главная виновница произошедшего.

Сон по-прежнему не шел к ней, и она лежала с открытыми глазами, уставясь в темноту. В эту ночь снег поглотил все звуки. Даже огонь не трещал в очаге. Только прерывистое дыхание бабушки нарушало объявшую мир тишину.

Вдруг со двора до нее донеслись едва различимые шаги. Тилли резко села, держась рукой за стену. Нет, ей не показалось, и она не спит. И когда в дверь два раза коротко и тихо постучали, сердце у нее едва не выпрыгнуло из груди.

Девушка сразу поняла, что бабушка тоже не спит: Энни приподнялась на локте, прислушиваясь. «И кто это может быть, Господи, в такой час?»

Тилли собиралась перелезть через бабушку, чтобы открыть дверь, но Энни ее остановила:

— Нет, нет, оставайся на месте, — распорядилась она. Снова раздался тихий стук, и теперь уже чей-то негромкий голос позвал: «Тилли! Тилли!»

Тилли повернула голову к бабушке, и хотя ей трудно было разглядеть ее лицо, но она чувствовала, что бабушка смотрит на нее.

— Мне кажется, это миссис Росс, — прошептала девушка.

— Миссис Росс в такой час! Господи боже мой! Что же это делается, — бормотала Энни, с трудом спуская ноги с кровати. К этому времени проворная Тилли оказалась у двери.

— Кто там? — спросила сна, накидывая жакет.

— Это я, Тилли, миссис Росс.

Девушка повернула ключ в замке, вынула верхний и нижний болты и распахнула дверь.

Снаружи все было бело, на этом фоне четко выделялась темная маленькая фигурка жены священника.

— Входите, входите скорее, — пригласила Тилли и закрыла дверь.

Они оказались почти в полной темноте.

— Мадам, не сходите с места, я сейчас зажгу лампу, — предупредила Тилли.

В свете вспыхнувшей лампы девушка увидела миссис Росс, прислонившуюся к двери. У стола, держась за него, стояла Энни.

Казалось, взметнувшиеся языки пламени в лампе побудили Эллен Росс также подойти к столу. Когда она вошла в круг света, Тилли взглянула на нее, потом схватила мехи и принялась раздувать тлеющие угольки в очаге. Как только появившееся пламя стало лизать поленья, девушка снова повернулась к столу.

— Садитесь, пожалуйста, мадам, поближе к огню. Вы, кажется, замерзли. Снимите накидку, — и она протянула руку, чтобы принять у миссис Росс меховую, доходящую до бедер накидку, которая частично прикрывала длинное серое пальто Эллен. Но жена священника отрицательно покачала головой. Ее руки в перчатках непроизвольно сжали воротник накидки.

— Я… не могу остаться, — запинаясь, заговорила она, — но я не могла не прийти… попрощаться.

— Присядьте на минутку, мадам, — в свою очередь предложила Энни.

Эллен кивнула старой женщине и присела у ожившего огня. Она взглянула на Энни, но сразу же голова ее поникла.

— Я пришла, чтобы извиниться, за все, что вам пришлось пережить из-за меня. — В голосе миссис Росс явственно слышались слезы.

Тилли медленно подошла к ней.

— Вам не нужно себя винить, — тихо говорила она, глядя на склоненную голову миссис Росс. — Только один человек виновен во всем — Хал Макграт.

— Да, конечно, но мое вмешательство не помогло, нет, а только всем навредило, — Эллен подняла к Тилли залитое слезами лицо. — Я разрушила жизнь Джорджа, моего мужа, погубила его карьеру. Он больше не может следовать своему призванию, по крайней мере в этой стране. Мы уезжаем за границу, он уже обо всем договорился. Муж станет миссионером.

— Ах, мадам! — у Тилли перехватило дыхание. — Ах, мадам! — еле слышно повторила она.

Эллен перевела взгляд на сидевшую напротив Энни и теперь обращалась к ней, уверенная, что старая женщина ее поймет.

— Моя семья хочет, чтобы я вернулась домой, но это бы означало разлуку с мужем. Конечно, мне бы очень хотелось этого, потому что мои родные — люди чуткие и внимательные. Но я чувствую, что должна разделить с мужем тяготы жизни, потому что это то немногое, что я могу сделать для него после всех бед, которые обрушились на него по моей вине. Куда отправится он, туда должна следовать и я.

— Вы правильно решили, мадам, и хорошо поступаете.

— Да, мне тоже так кажется. Но жизнь для меня никогда не станет прежней. Бремя вины в смерти этого человека всегда будет угнетать меня.

— Вы не виноваты, мадам. Все, что случилось, только на совести Хала Макграта.

— Полагаю, что ты права, Тилли. Но, скажи, он… не добьется своего? Я хочу спросить, ты же не выйдешь за него замуж? Что бы ни было, тебе не следует…

— Нет! Никогда! — яростно затрясла головой девушка. — Никогда этому не бывать. Я лучше умру, чем выйду за него.

— Даже мне легче увидеть ее мертвой, — поддержала внучку Энни. — Я убью его, если он посмеет тронуть внучку.

Пламя в очаге неожиданно взметнулось вверх, ярко осветив комнату. Огонь в лампе задрожал. В трубе протяжно завыл ветер.

— Мне пора возвращаться, — зябко поежилась миссис Росс.

— Опасно ходить по таким дорогам, мадам, у вас даже фонаря нет. — Энни говорила о дорогах, но намекала она и на другую опасность. Эллен Росс поняла ее.

— Мне нечего опасаться. В такую погоду мало кто отважится выйти из дому. А от снега все бело, так что фонарь не нужен.

— Я сейчас оденусь и провожу вас до развилки.

— Нет, нет! — в один голос возразили Энни и миссис Росс.

— Одета я тепло, — продолжала Эллен, — и мне не страшно. Сомневаюсь, что в жизни моей может случиться еще что-то, что напугает меня. Последние несколько недель я жила в постоянном страхе, потом собралась с силами и победила его.

— Прощайте, миссис Троттер. — Эллен подошла к старой женщине и подала ей руку. — Я была уверена, что мы еще долго будем жить по соседству, но этому не суждено сбыться.

— Прощайте, моя дорогая. Храни вас Бог.

Тилли подошла к двери, Эллен последовала за ней и уже у самого порога порывисто обняла девушку. Поколебавшись, Тилли тоже крепко обняла миссис Росс. Эллен поцеловала Тилли в обе щеки. Слезы снова полились у нее из глаз.

— Обещай мне, Тилли, что ты не бросишь учение, — голос Эллен дрожал. — Дай слово, что каждый день будешь понемногу читать и писать, как бы ни складывалась жизнь. Обещай мне это, Тилли.

Комок в горле мешал девушке говорить. Она крепко зажмурилась и энергично тряхнула головой.

— Прощай, моя дорогая. Никогда я не забуду тебя. Мне хотелось бы написать тебе… но я едва ли смогу это сделать, потому что пообеща… — Эллен резко оборвала себя. Она отвернулась, слезы застилали ей глаза. Медленно отворив дверь, миссис Росс, не оглядываясь, вышла в ночь.

Тилли следила за удаляющейся темной фигуркой, словно скользившей по снежной белизне. Она видела, как миссис Росс вышла через калитку, и провожала ее глазами, пока та не растворилась в ночи. Тогда Тилли закрыла дверь, аккуратно заперла ее на оба засова и, уткнувшись в прижатую к двери согнутую руку, зарыдала громко и безутешно.

Глава 7

Прошла неделя, за ней месяц, потом еще два, но ничего необычного не происходило. Тилли ни разу не ходила в деревню и только издали видела кое-кого из жителей. Но это не относилось к Тому Пирсону и Стиву. Как-то раз она обнаружила в сарае тушки двух кроликов и поблагодарила Стива, встретив его в воскресенье на берегу ручья. В свой выходной мальчик неизменно приходил сюда днем, к радости Тилли, потому что он был единственный из ровесников, с кем она могла перекинуться словом. Выслушав ее благодарность, Стив сказал, что кроликов принес не он, хотя догадывается, кто это сделал. Скорее всего это был Том Пирсон, мастер промышлять на помещичьих угодьях. У Тилли на душе потеплело. Она теперь знала, что кроме Саймона и Стива у нее есть еще один друг, кто не боялся косых взглядов других жителей деревни.

За прошедшие недели она ни разу даже мельком не видела Хала Макграта, но не знала, имеет ли к этому отношение Саймон. Однако Тилли предпочла не расспрашивать Саймона, считая за лучшее не заводить об этом разговор. Вообще она только порадовалась бы, если бы больше ни разу в жизни не встретила Хала.

Накануне Саймон привез соверен. Вид у него был измученный, лицо казалось застывшим. Может быть, его изводила погода, две недели подряд, почти не переставая, лили дожди, но и при лучшей погоде в это время фермеры не знали покоя. Говорил он очень мало. Спросил, как дела, не беспокоит ли их кто-либо. Тилли ответила, что все спокойно.

— Так и должно быть, — удовлетворенно сказал Бентвуд. Он уехал, отказавшись даже от приготовленного Энни имбирного пива.

— Да, у него дела еще похуже, чем у нас, по лицу видно, — сказала Энни после отъезда Саймона.

В тот памятный день утро выдалось холодным, но дождь прекратился.

— Не надевай шляпку, — говорила Энни, когда Тилли влезала в свой жакет. — Ветер ее сдует, не успеешь выйти за ворота. Возьми мою шаль, — она сдернула шаль со своих плеч, — повяжись ей, а концы я завяжу сзади.

— Нет, бабушка, не надо, — запротестовала Тилли. — Я повяжу сверху шарф, все будет в порядке.

— Глупости, от твоего шарфа толку мало. Вот, так лучше, — не обращая внимания на протесты внучки, Энни накинула шаль Тилли на голову, скрестила концы на груди и завязала их сзади. — Теперь не замерзнешь.

— А ты как?

— Я же в доме, в очаге горит огонь, а дров и на неделю хватит. А тебе нужно идти в такую даль.

— Ничего, бабушка, мне это нетрудно.

Тилли на самом деле была не против такой дальней дороги пешком. Она перестала ездить в Шильдс за покупками, потому что в повозке не оказывалось свободного места. Теперь она все необходимое покупала в Джэрроу.

Лавки в Джэрроу не шли ни в какое сравнение с магазинами в Шильдсе, потому что Джэрроу был маленьким городишком, не намного больше деревни. И продукты уступали по качеству тем, что продавались на рынке в Шильдсе. Они даже предпочитали обходиться без хлеба, заменяя его картофельными оладьями, чтобы не ехать в Шильдс в окружении враждебно настроенных жителей деревни. Ходить за мукой в Хартон Тилли тоже избегала, не желая встретить кого-либо из знакомых.

Уже одетая, девушка ждала, пока бабушка достанет из знакомой чайницы спасительный соверен.

— Что бы мы делали без Саймона, не знаю, — вручая Тилли монету, призналась Энни. — В последнее время я частенько ругаю эти деньги, но на них я смогла достойно похоронить моего Уильяма. Вот уж они думали-гадали, откуда у нас взялись деньги на дубовой гроб, — с вызовом вздернула подбородок Энни. — Ну и пусть голову ломают. Не могла я допустить, чтобы он нашел вечное успокоение в каком-то дрянном ящике. А теперь иди и постарайся вернуться засветло.

— Да, хорошо, бабушка. А ты не выходи на улицу, а то простудишься. Сиди дома, в тепле у очага. Я не задержусь, — она коснулась бабушкиной щеки и не торопилась убрать руку.

— Ах, моя милая, моя девочка, — проговорила Энни, и Тилли почувствовала, что у бабушки неспокойно на душе.

Быстро повернувшись, Тилли поспешила за дверь. Стоило ей выйти во двор, как порыв ветра закрутил и высоко поднял ее юбку. Уже у калитки девушка повернулась и с улыбкой помахала стоявшей у окна бабушке, показывая, как обошелся ветер с ее юбкой. Энни помахала в ответ.

Самый короткий путь в Джэрроу пролегал через поселок Розира. Но Тилли всегда обходила его стороной. Известия, особенно плохие, распространялись быстро. И жители поселка вполне могли винить ее в том, что трое горняков потеряли работу и лишились жилья. В миле от поселка находилась и шахта. Тилли старалась не приближаться и к ней. Раз или два ей случалось видеть горняков, выходивших из ворот после смены. Чтобы не встретиться с ними, она скрывалась за изгородью или пряталась в зарослях, ожидая, пока они пройдут мимо.

Но в это утро она шла по узкой тропе, опустив голову, чтобы защититься от ветра. Когда взглянула перед собой, то увидела приближавшегося к ней горняка. Но это был не взрослый мужчина, а молодой парень. Тилли узнала его, когда он подошел ближе.

— Привет, Стив, это ты!

— Привет, Тилли.

— Идешь со смены?

— Да, правда, она уже полчаса как закончилась, но я… мне надо было по делу, вот я и задержался. А ты куда?

— В Джэрроу, купить кое-что.

— Ясно, — понимающе кивнул он. — А ты надолго?

— Минут через двадцать я буду там, еще полчаса на покупки. Часа три на все уйдет.

Он покачал головой, думая о чем-то своем.

— Хочешь, я пройдусь с тобой? — неожиданно предложил Стив.

— Нет, нет, не надо, — чуть заметно улыбнулась она. — Ты едва стоишь на ногах от усталости… Работал две смены?

— Нет, только двенадцать часов.

«Только двенадцать часов, — подумала она. — Целых двенадцать часов под землей».

— Но это очень много, — сказала Тилли. — Ты, наверное, хочешь есть и помыться.

— Верно, не отказался бы ни от того, ни от другого, — рассмеялся Стив, но сразу же стал серьезным. — Тилли, в последнее время возле вашего дома никто не слонялся? — Он подошел еще ближе и встал боком к ветру.

— Нет, никого я не видела, — лицо ее тоже стало серьезным.

— Хал, Мик или Джордж не показывались?

— Нет. А что такое? — она судорожно глотнула и спросила: — Они снова что-то затевают? — Стив вместо ответа наклонил голову. — Да или нет? — она смотрела теперь на его грязную черную шапку.

Тилли не разобрала, что ответил Стив: порыв ветра унес его слова.

— Что ты сказал? — наклонившись, спросила она.

Он поднял голову, и белки глаз показались девушке неправдоподобно большими и белыми на черном лице. Прежде чем заговорить, Стив несколько раз, как рыба, открывал и закрывал рот.

— Мне кажется, у них что-то на уме, — решился он наконец. — Только я не знаю точно, что. Они от меня все скрывают. А с того самого раза, как Хал это сделал, — Стив приподнял покалеченную руку, — он меня не трогает, потому что мать ему пригрозила. Но… думаю, тебе лучше быть настороже. По-моему, тебе стоит поговорить с фермером Бентвудом.

У девушки все сжалось внутри, по телу пробежала дрожь. Ей захотелось повернуть назад.

— Ты не беспокойся так, Тилли. Может быть, мне это только кажется. Но я подумал, что лучше тебя предупредить. Теперь иди быстрее и возвращайся до темноты.

— Хорошо, Стив, и спасибо тебе.

— Пожалуйста, Тилли. Мне хотелось бы сделать больше. Я хотел бы… — он протянул к ней грязную руку, но поспешно убрал. — Будь осторожна, иди и смотри в оба. — Он повернулся и быстро ушел.

Тилли тоже пошла своей дорогой. Быстро идти у нее не получалось: в ногах неожиданно появилась слабость. Ей хотелось, как потерявшемуся ребенку, сесть у дороги и плакать, пока кто-либо не придет на помощь. Помощи она могла ждать только от одного человека, и девушка сказала себе, что пойдет к нему сразу же, как вернется. Пусть даже жена его и будет недовольна.

Тилли казалось, что руки ее вот-вот оторвутся, хотя купила она всего понемногу: муки, рульку, грудинку, мозговую кость и еще кое-что из сыпучих продуктов. И с каждой пройденной милей ноша ее становилась все тяжелее. Девушка миновала поселок Розира, до дома оставалась всего миля, когда она почувствовала запах дыма. Сначала решила, что это лесник мистера Сопвита жег сушняк, ведь Сопвиту нравился порядок. Теперь у него было недостаточно людей, чтобы поддерживать имение в надлежащем виде. В некоторых местах усадьба выглядела как непроходимые дебри, поэтому хозяин был доволен, что Тилли следит за рощей и вырезает лишнюю поросль. Она остановилась и поудобнее перехватила сумки. Пройдя еще немного, девушка потянула носом: так не пахли горящие сучья и листья. Запах был каким-то неприятным, тяжелым. Тилли прошла еще сотню шагов и на минуту остановилась. И тут ее словно что-то толкнуло. Подгоняемая дурным предчувствием, она рванулась вперед. Спотыкаясь и едва не падая, Тилли выбежала на тропу, что вела к дому.

— Господи! Господи! — крикнула она и замерла на месте, в ужасе глядя на густую завесу дыма, закрывавшую дорогу и часть неба.

Пройдя полосу дыма, Тилли дико вскрикнула, выронила сумки и со всех ног бросилась к ярко пылавшему дому, не замечая, что пакет с мукой лопнул.

На дорожке стояло несколько человек, один из которых схватил ее за руку.

— Все напрасно. Что можно, было сделано, но ничего не помогло.

Она дико взглянула на Марка Сопвита, потом на трех других мужчин. В одном Тилли узнала горняка, которого защищала миссис Росс, хотя помнила она его смутно. Двое других, вероятно, были люди мистера Сопвита.

— Бабушка! Где моя бабушка? — вцепилась она в его куртку.

— Не волнуйся, она жива. Не беспокойся. Пойдем, она с другой стороны с фермером.

Мистер Сопвит потянул ее за собой через огород. Тилли на минуту замерла, глядя на языки пламени, рвущиеся к небу через уцелевшие пока еще стропила. Мучительный стон вырвался из ее груди.

— Пойдем, пойдем, — снова повторил Марк Сопвит.

На заднем дворе девушка взглянула на дровяной сарай. Из него вытащили все дрова, но Тилли машинально отметила, что только часть их валялась вокруг. В открытую дверь было видно, что коровник пуст. Тилли вопросительно взглянула на Сопвита. Он повел головой в конец сада, где стоял ветхий сарайчик, куда на протяжении многих лет складывали разные пришедшие в негодность вещи.

Тилли вырвалась из рук Марка Сопвита и кинулась к сараю. Тяжело дыша, она остановилась на пороге, вцепившись руками в дверную раму. Бабушка лежала на сложенных мешках, рядом на коленях стояли двое: Саймон и молодая незнакомая Тилли девушка. Они занимали почти все свободное пространство сарайчика.

Саймон сразу же поднялся и взял девушку за руки.

— Не волнуйся, все нормально.

— Что… они с ней сделали? — она почти кричала.

— Я говорю тебе, она жива! — крикнул Саймон, сжимая ее плечи.

— Она была в доме?

— Нет, нет, — покачал головой он. — Мы нашли ее здесь. У нее приступ.

— О Господи! О Боже! — Тилли протиснулась к неподвижной Энни и упала возле нее на колени. — Бабушка, бабушка! — звала она, обхватив ладонями морщинистое лицо.

— Не надо так убиваться, — подала голос стоявшая с другой стороны девушка. — Ты ничем не поможешь, если будешь так надрываться. Она жива, но у нее удар. С моей тетей Ханисетт тоже удар случился, когда ей сообщили, что муж ее утонул. Она тоже была такая, а сейчас ничего, оправилась. Успокойся же, успокойся, — девушка погладила Тилли по плечу.

— Какие они жестокие, какие жестокие, — всхлипнула Тилли, из глаз не переставая текли слезы.

— То же самое и Сэм наш сказал. Он назвал их жестокими мерзавцами. Мы с ним первыми увидели огонь и эту бедняжку, которая ходила вокруг как безумная. Мы старались, как могли: таскали воду из дождевой бочки, но это было все равно что плевать против ветра — никакого толка. А потом со старой женщиной случился удар, она свалилась прямо к нашим ногам. Постройки во дворе слишком близко к дому, ее нельзя было туда положить. А здесь не опасно, поэтому мы ее сюда и перенесли. Я была здесь с ней, пока Сэм бегал в усадьбу. Хорошо, что он успел перехватить мистера Сопвита, тот собирался ехать на шахту и уже садился в седло. Он сразу же прискакал сюда, но что мог поделать? Ничего, потому что тут был настоящий ад. Мистер Сопвит очень переживал, он думал, что вы остались внутри. Потом ускакал к фермеру, и тот примчался со своими людьми, вот и весь рассказ. Да, вот еще что, фермер, — она кивнула на дверь. — Они его еле-еле удержали, он все рвался в огонь и, думаю, бросился бы туда, если бы не парень из деревни. Он рассказал, что ты ушла за покупками. Он только тогда немного успокоился. Ну вот, я все говорю и говор… Со мной всегда так, если что-либо случается. Когда два года назад отец погиб в шахте, я неделю все говорила и не могла остановиться.

Тилли получше пригляделась к девушке. Выглядела она не намного старше нее самой, но рассуждала, как взрослая женщина.

— И куда мне бабушку пристроить? Здесь оставаться нельзя, она умрет от холода, — обратилась Тилли к девушке, словно та могла ей что-либо предложить.

Девушка склонила голову набок, раздумывая.

— После того, как нас выгнали из дома в поселке Розира, живем мы, как селедки в бочке. Но нам очень повезло: нас принял мистер Сопвит. В его домах чище, но они такие маленькие. В одной комнате даже пол каменный, а нас девять человек. Мама смеется: «Кому тесно спать — на стенах места полно». — Девушка улыбнулась. — Найдется и для вас уголок. Ты верно сказала, старушку здесь нельзя оставлять.

— Ты думаешь… твоя мама разрешит?

— Конечно. Она живет как живется и не ворчит на судьбу. Как она говорит, ей пришлось нас произвести на свет совсем не с Божьего благословения. — Девушка улыбнулась во весь рот. На минуту и Тилли забыла о своей беде: чужой человек так легко и просто предлагал им приют, в это верилось с трудом.

Энни слегка пошевелилась и медленно открыла глаза. Тилли моментально переключила внимание на нее. Бабушка судорожно схватила Тилли за руку и открывала рот, силясь что-то сказать, но безуспешно.

— Ничего, бабушка, ничего. Все будет хорошо. Я здесь, с тобой.

Энни снова попыталась заговорить, но не смогла.

— У нее паралич, отнялась левая сторона, — с понимающим видом сообщила новая знакомая. Она подняла руку Энни и та безвольно упала. Девушка кивнула Тилли. — Ну, что я говорила: чаще всего отнимается левая сторона.

В этот момент до Тилли донесся голос Саймона:

— Нет, никто из них в приют не поедет. Я забираю их к себе.

— Это благородный шаг. Я рад, что вы так решили, — говорил Марк Сопвит. — Старики были людьми порядочными и внучку хорошо воспитали.

Тилли посмотрела на вошедшего в хижину Саймона, и в ее налитых слезами глазах отражались переполнявшие ее душу чувства.

— Подвинься немного, — сказал он Тилли, а потом кивнул девушке, стоявшей с другой стороны Энни. — Думаю, вам обеим лучше выйти, иначе мне ее не поднять.

— Но ты же не сможешь ее нести всю дорогу.

— Я и не собираюсь, — он бросил взгляд на Тилли, направляясь к Энни. — У меня телега здесь недалеко. Я встретил мистера Сопвита по дороге на мельницу. Телега стоит в конце тропы, — Саймон наклонился, поднял Энни, затем медленно и осторожно вышел из хижины. Прижимая к груди свою ношу, он пошел напрямик, через огород, огибая продолжавший пылать дом. За калиткой на дороге глазело на пожар несколько жителей деревни.

— Ну и полыхает! — услышал Саймон, проходя мимо.

— Да, полыхает, — приостановился он. — И загорелось все не само собой. Кое-кто за это ответит. Видит Бог, он или они за это поплатятся.

Кто-то стыдливо потупился, а другие так и не отвели глаз, но никто не проронил ни слова в ответ. Когда Марк Сопвит уводил Тилли, у зевак все же хватило такта отвернуться. Неожиданно Тилли остановилась, как будто споткнулась.

— Вы называете меня колдуньей, — девушка обвела взглядом знакомые лица. — По-вашему, я имею силу накладывать проклятие. Так знайте, если бабушка умрет, я прокляну всех и каждого. Вы больше не сможете безнаказанно причинять мне зло. Видит Бог, так и будет!

Услышав такие слова, некоторые в испуге опустили головы, другие отвернулись. Тилли в последний раз обвела всех взглядом, полным презрения, и уже без помощи мистера Сопвита заторопилась за Саймоном. Марк приостановился и сурово пообещал:

— Она права, кому-то придется за это заплатить.

— Сэр, в домах с тростниковой крышей часто случаются пожары, — возразил кто-то из деревенских.

— Это не пожар, а поджог, — обернулся к нему Марк. — Я видел, что посреди комнаты был сложен настоящий костер. Дом кто-то поджег. На это указывают разбросанные по двору дрова. А теперь отправляйтесь в деревню и передайте всем, что кто-то обязательно ответит за этот пожар. И не только потому, что это была моя собственность, а еще и потому, что пострадали двое людей, вся вина состояла лишь в том, что они хотели жить сами по себе. Теперь расходитесь, вы уже достаточно насмотрелись, надеюсь…

Люди молча подчинились и заторопились прочь. Те, кто пошли по тропе, скоро замедлили шаг, завидев телегу с неподвижной фигурой и застывшей рядом девушкой. Мистер Сопвит — одно дело, а Саймон Бентвуд — совеем другое. Он уже обещал поговорить со всяким, кто хоть пальцем тронет людей, которые жили в сгоревшем теперь домике Что это был бы за разговор, гадать долго не приходилось: кнут у Саймона был длинный, а рука тяжелая. Лишний раз поэтому никому попадаться ему на глаза не хотелось. Они предпочли вернуться в деревню другой дорогой.

А Саймон проехал по главной улице деревни, на которой собралось народа, как в день ярмарки. Все безмолвно провожали глазами телегу, в которой сидела девушка, поддерживавшая голову лежавшей без движения старой женщины…

— Это еще что? — Мэри Бентвуд не успела договорить, ее перебил Саймон:

— Отойди, дай мне пройти.

— Что ты сказал?

— То, что слышала! — огрызнулся он, с Энни на руках проходя через кухню. — Я сказал: «Отойди и не мешай».

— Ты в своем уме? — перешла на свистящий шепот Мэри.

Жена прошла за ним к двери в дальнем конце кухни. Саймон, оставив ее замечание без внимания, развернулся, толкнул спиной дверь и через холл пронес Энни в гостиную. Там он осторожно опустил старушку на диван и, выпрямившись, обернулся к кипящей гневом жене:

— Они сожгли их дом.

— Как сожгли?

— Очень просто: взяли и сожгли — дотла. Просто удивительно, что пощадили ее, — он перевел взгляд на неподвижную Энни.

— А вторая? — Мэри кивнула головой на дверь.

— Тилли? — с нажимом переспросил Саймон. — Она ходила за покупками в Джэрроу, а когда вернулась, дом уже горел.

— Надеюсь, ее теперь мучает совесть.

— Какая же ты! — сверкнул на нее глазами Саймон. — Энни нужен врач, — выходя из комнаты, бросил он.

— Постой, — загородила ему дорогу Мэри. — Давай сначала все выясним, Саймон Бентвуд. Как ты собираешься с ними поступить?

— А ты как думаешь? Они останутся пока здесь.

— Нет, ни за что! Такая больная женщина, да еще эта девчонка!

— Послушай, Мэри, — спокойный тон давался Саймону с трудом, — я тебе говорил и повторяю снова: они мои старые друзья. Пока я подыщу для них жилье, они останутся здесь.

— Я не позволю этой девчонке жить в моем доме, — пышная грудь Мери высоко вздымалась.

— А вот в этом наши мнения расходятся. Я как раз собираюсь оставить ее в моем доме. Если я не ошибаюсь, ты постоянно жаловалась, что тебе нужна еще помощь, чтобы управляться с делами в доме. Вот тебе и помощница.

— Я уеду отсюда, вернусь домой.

— Пожалуйста, дело твое. А теперь дай мне пройти! — он схватил ее за плечи и с силой отодвинул в сторону. Мэри едва удержалась на ногах и, сверкая глазами, смотрела как муж торопливо шел через холл. Лицо ее раскраснелось, глаза горели диким огнем.

В кухне у буфета стояла Тилли. На лице ее, в котором не было ни кровинки, глаза выглядели огромными, как блюдца.

— Можно мне пройти к ней? — вопросом встретила она Саймона.

— Подожди немного, Тилли. Сейчас я отправлю Рэнди за доктором. А ты пока сними жакет и присядь к огню. Пегги, приготовь попить чего-нибудь горячего.

— Хорошо, хозяин, — безразличным тоном откликнулась чистившая картофель женщина.

Тилли стояла в нерешительности.

— Все будет хорошо, — понизил голос Саймон. — Я скоро все тебе объясню. Подожди немного. — И он ушел.

Девушка подошла к огню и задумчиво смотрела на стоявшую на каминной полке большую черною сковороду, в которой шипело, подогреваясь, какое-то блюдо. Открылась дверь, и в кухне появилась Мэри Бентвуд. Она прошествовала мимо Тилли, как будто та была пустым местом, и заговорила со своей прислугой.

— Оставь все и проверь, как дела в маслобойне.

— Но я только что оттуда, мадам, — попыталась возразить Пенни Фуллбрайт.

— Ничего, сходишь еще раз.

— Хорошо, мадам.

Как только служанка вышла, Мэри Бентвуд направилась к Тилли.

— Не надейся остаться в моем доме, девчонка, — процедила она сквозь свои ослепительно белые и ровные зубы. — Твоя бабушка может побыть здесь, пока не поправится, а тебе придется подыскать другое место, где ночевать.

— Я думаю, она и найдет его прямо сейчас наверху.

Обе женщины круто повернулись на звук мужского голоса. Саймон подошел к столу.

— Чтобы больше разговоров на эту тему не было, — тихим, низким голосом предупредил он. — Она останется здесь. Они обе здесь остаются, пока я не подыщу для них жилье. Могу обещать только одно: я примусь за дело немедленно, — он повернулся к Тилли. — Иди к бабушке, она в гостиной.

Девушка по очереди посмотрела на них и, опустив голову, торопливо вышла из кухни. Не успела за ней закрыться дверь, как Мэри Бентвуд набросилась на мужа:

— Ты за этот день мне заплатишь, клянусь Богом, заплатишь! Я заставлю тебя заплатить. Заплатишь, запомни мои слова. Хорошенько запомни, — медленно с угрозой выговорила она последние слова.

— За все в жизни приходится расплачиваться, — со вздохом согласился Саймон. — Долгов я никогда не имел, но не сомневаюсь, моя милая, что ты заставишь меня заплатить, да еще с процентами. — С этими словами он последовал за Тилли в гостиную.

Часть II

Новая жизнь

Глава 1

На четвертый день после пожара Энни Троттер так и не произнесла ни слова, только в глазах ее отражались боль и любовь, когда она смотрела на Тилли. Еще через три дня ее похоронили. Как говорили мужчины в деревне, чем быстрее отправиться на тот свет старуха, тем скорее уедет молодая, тогда ко всем вернется покой.

Кроме нового приходского священника преподобного Портмана и Тилли Троттер на погребении присутствовал еще один человек. Его появление вызвало такое же удивление, как и присутствие Тилли, ведь считалось, что женщинам не положено участвовать в похоронах, особенно родственников. Но всех поразил приезд Марка Сопвита в тот момент, когда Том Пирсон с садовником помогали снимать гроб с телеги. Марк Сопвит подъехал к воротам, оставил лошадь и присоединился к маленькой процессии.

Когда первый ком земли ударился о крышку гроба, Тилли закрыла глаза, душа ее рыдала. «Бабушка! Бабушка! — мысленно взывала она. — Как я буду без тебя жить? Ах, бабушка, моя бабушка!»

Девушка не помнила, кто увез ее от могилы, и пришла в себя только у телеги. Она увидела сквозь слезы Саймона и мистера Сопвита. Они стояли поодаль и разговаривали. Потом Марк Сопвит направился к лошади, а Саймон вернулся к ней.

— Садись, — сказал он, и Тилли почувствовала, что поток слез иссяк. Она достала платок и вытерла глаза.

— Я никогда не смогу отблагодарить тебя, Саймон, за все, что ты сделал для меня и бабушки, и дедушки тоже. — Казалось, это говорит не молоденькая девушка, а умудренная жизнью женщина. — Но теперь все. Мне пора самой встать на ноги и заботиться о себе.

— Что ты такое говоришь? Садись скорее, холодно.

— Нет, Саймон, нет, — она не дала ему взять себя за руку. — Я не вернусь в твой дом.

— Перестань, не говори глупости. Куда ты пойдешь?

— Я… вернусь к дому. Вчера я ходила туда. Дровяной сарай с коровником остались целы, в них сухо.

— Не будь дурочкой, ты не можешь там жить.

— Немного пожить там можно. Потом я наймусь куда-нибудь служить.

— Пока не найдешь работу, поживешь у меня.

— Нет, Саймон.

Его поразила властность тона девушки. Перед ним стояла другая Тилли, которая выглядела и говорила иначе. Он знал, что все последние дни она замечала каждое слово, каждый косой взгляд и многозначительный кивок. Тилли с самого начала видела, как относится к ней Мэри, и ее это ранило настолько глубоко, что она отказывалась вернуться в его дом даже в такую мерзкую погоду: весна явно не торопилась со своим приходом. Саймон инстинктивно поднял повыше воротник куртки.

— Где же ты будешь ночевать? — тихо спросил он.

— В коровнике полно сухой соломы, и осталось достаточно дров, чтобы сложить костер, — в голосе ее звучала горькая ирония. — В дровяном сарае есть котел. Не бойся, я проживу. Да и задержусь здесь ненадолго.

Саймон повесил голову. С одной стороны, стремился усадить Тилли рядом и привезти домой, с другой — ему было ясно, что тогда в доме разразится буря. Мэри люто ненавидела Тилли. Еще Мэри оказалась очень проницательной и отличалась умением замечать скрытые чувства, да, на это она была мастерица, чуяла их, как терьер крысу… Но как эта девочка вернется к пожарищу и будет жить в дровяном сарае?.. Хотя, если подумать, там ей будет лучше и, конечно, спокойнее, по крайней мере какое-то время. Однако, если кто-то из этих маньяков в деревне снова возьмется за старое, только одному Богу известно, что может случиться с Тилли. Саймону очень хотелось выяснить, кто замешан в поджоге… Это без сомнения был поджог. Очевидно, Хал Макграт здесь ни при чем, он доказал, что в тот день находился в другом месте. Он заявил, что сразу после смены отправился в Шильдс в литейную мастерскую Куксона за железными отливками для кузницы отца. И Билли Фоггет поклялся, что в то утро он ездил на своей повозке. Он также заезжал к литейщикам, это подтвердил обслуживающий его мастер.

Саймон не сомневался, что когда-нибудь тот, кто устроил поджог, обязательно проболтается, а пока он решил ждать. Саймон даже обрадовался, что Макграт оказался не причастен к этому делу, потому что удалось избежать кровопролития.

— До свидания, Саймон. Не беспокойся обо мне. Со мной все будет в порядке.

— Подожди, — он придержал Тилли одной рукой за жакет, другую сунул в карман, достал деньги и вложил ей в руку со словами: «Бери, тебе пригодится».

Она посмотрела на два соверена и собиралась отказаться, но потом подумала: «Это деньги моего дедушки». Затем поинтересовалась:

— А сколько денег осталось… ну, тех, дедушкиных, ты понимаешь?

Он заметно покраснел и, прежде чем ответить, облизнул сразу ставшие сухими губы:

— Совсем немного, — наконец выдавил он.

Она поняла его смущение.

— Значит, больше ничего не осталось, верно? — мягко спросила Тилли, заранее зная ответ.

— Нет, — со вздохом ответил Саймон. — Хотя должны были быть.

— И давно они закончились?

— Не помню, не так давно, — покачал он головой.

Ответ поразил ее до глубины души. На мгновение она даже лишилась дара речи.

— Я благодарю тебя, — наконец удалось выговорить ей. — Но теперь я не могу принять деньги, — девушка протянула соверены Саймону.

— Но это глупо, Тилли, — ответил он, отводя ее руку. — На что ты собираешься жить?

Она опустила глаза на ботинки, выглядывавшие из-под старенькой юбки, и стиснула в кулаке монеты.

— Спасибо, Саймон, — она посмотрела на него напоследок и, медленно повернувшись, пошла своей дорогой.

Не успела Тилли сделать и несколько шагов, как он крикнул ей вслед:

— Я загляну как-нибудь на днях, посмотрю, как ты устроилась. Привезу тебе пару одеял.

— Нет, Саймон, — она снова повернулась к нему лицом и решительно покачала головой. — Пожалуйста, держись от меня подальше.

— Не будь дурочкой.

— Я не дурочка! Все будут следить, шушукаться и выжидать.

— Кто будет, кто?

Было глупо задавать подобный вопрос. И он знал, что и она это понимала. Девушка медленно качнула головой и, не говоря ни слова, повернулась и ушла, оставив Саймона в задумчивости.

Глава 2

Тилли жила в сарае второй день. В первый день она навела порядок, прочистила дымоход и развела огонь. Из коровника принесла чистой соломы, а из сарайчика со старыми вещами — сухие мешки. Среди погасших головешек отыскалась сковородка, чайник и еще кое-какая кухонная утварь. В одном месте ее нога провалилась в золу, под которой оказались еще тлевшие головешки. При малейшем шуме она испуганно вскидывала голову. Но в душе ее жил не только страх, к нему теперь прибавился гнев.

В первую ночь, лежа без сна на ворохе брошенной на каменный пол соломы, Тилли представляла, как стоит посреди деревни и выкрикивает гневные слова, обращаясь к притаившимся за опущенными занавесками жителям. И позднее в снах ее не оставляла мысль о возмездии. Девушка вновь видела себя в деревне, на этот раз на окраине, перед домом Макгратов. «Вы убили мою бабушку, — кричала она, — а священнику с миссис Росс испортили жизнь, потому что им никогда снова не испытать счастья. И меня пытались опорочить. Но вам это никогда не удастся. Ни тебе, Хал Макграт, и никому другому. И пусть никто не смеет приближаться ко мне, иначе он за это поплатится».

Рано утром Тилли отправилась в дальний путь, в Джэрроу. Хотя и прерывистый, сон все же немного укрепил ее силы. Когда девушка возвращалась обратно, руки у нее не болели: сумки не оттягивали их, как в прошлый раз, потому что купила она только самое необходимое, Тилли надеялась продержаться до ярмарочного дня, чтобы съездить в Ньюкасл и попытаться наняться в прислуги. Она была согласна на любую работу, только бы уехать подальше от этих мест.

Подойдя к сломанной калитке, Тилли почувствовала, что не одна. Уцелевшая стена дома закрывала от нее задний двор, но она знала, что там кто-то есть. Девушка попятилась к дороге, но тут из-за почерневшей от копоти стены показался Стив Макграт. Она с облегчением перевела дух.

— Здравствуй, Тилли. Я принес тебе пару одеял, там внутри завернуто кое-что из еды.

— Ну что ты, Стив, — она покачала головой. Его забота тронула ее. — Спасибо тебе. Но где ты взял одеяла и все остальное?

— Это не мое. Фермер Бентвуд попросил меня их передать так, чтобы никто не видел. Вчера вечером он все привез, а я спрятал в кустах у ручья, потому что не хотел идти сюда ночью: боялся тебя напугать. Одеяла немного влажные из-за того, что пролежали всю ночь в кустах, — извиняющимся тоном проговорил он.

— Спасибо, Стив.

— Ну, как ты здесь?

— Ничего, Стив, потихоньку.

— Я сложил все в коровник, потому что не смог войти в сарай.

— Я его заперла.

— И очень правильно сделала.

Стив отвернулся и уставился на дыру в стене, которая раньше была окном кухни.

— Он подлый и мерзкий, — Стив снова обернулся к ней. — Человек он дрянь. Дрянью родился, дрянью умрет. Да, поганой дрянью.

— Кто? — спросила Тилли, прекрасно зная, кого имел в виду Стив. Но она не понимала, почему он связывал брата с пожаром.

— Хал, — ответил Стив.

— Но… его же не было поблизости, — она инстинктивно шагнула к Стиву. — Когда все случилось, он был в Шильдсе.

— Да, это так, — вскинул голову Стив, так что стала видна его худая шея. — Но задумал все — он.

— Не может быть!

— Может, Тилли, еще как может. Я рассказываю это тебе, чтобы ты не успокаивалась и опасалась его, потому что Хал, когда ему нужно, умеет говорить сладко, настоящий дьявол. И как сам дьявол, он науськивает Мика и Джорджа. В то утро они следили за вашим домом. Когда ты ушла, вошли и вывели на улицу бабушку. Они перерыли весь дом, искали деньги. Даже бревна пробовали рубить, как он их научил. Они и стенку у очага всю разворошили, надеялись, что там тайник, но так ничего и не нашли, — Стив уныло склонил голову. — Но им не хотелось уходить с пустыми руками, и они прихватили кое-что: часть посуды, чайницу, большие щипцы для угля и еще какие-то мелочи.

Тилли выпустила из рук сумку и от внезапной слабости привалилась к стене, зажимая ладонью рот.

— Тилли, он не хочет от тебя отказываться. Я говорю это тебе, чтобы ты была настороже. Мне кажется, — он закусил губу, — тебе лучше удрать отсюда. Если он заставит тебя за него выйти, твоя жизнь будет…

— Да ты что? — встрепенулась она. — Чтобы я вышла за вашего Хала? Да знаешь, что я лучше сделаю? Перережу себе глотку. Клянусь, это правда, пусть только еще раз попробует меня хоть пальцем тронуть. Если он явится и мои руки будут свободны, то, видит Бог, он не уйдет без отметины. Да, Стив, достаточно я от него натерпелась. Хал еще и убийца. Он убил мою бабушку, да и смерть Берка Лодимера на его совести. Ты верно сказал, он — дьявол.

Девушка тяжело дышала, гнев и боль переполняли ее.

— Я хотел тебя предупредить, поэтому все рассказал. Но ты молчи об этом, ничего не говори фермеру Бентвуду, — предостерег Стив. — Потому что может случиться большая беда, если он что-то узнает.

Тилли молча обошла полуразрушенную стену и у сарая достала из кармана юбки большой ключ. Когда она открыла дверь, Стив вошел и остановился, удивленно оглядываясь.

— Вот это да, Тилли, как здорово ты тут убрала. Я бы не отказался здесь пожить.

Она взглянула на него, и Стив, заикаясь от смущения, постарался поправиться:

— Я… только хотел сказать.

— Ну конечно, Стив, я тебя поняла, — девушка положила руку ему на плечо. — Ты настоящий друг. У меня их немного, и я благодарна тебе за все, что ты сделал и хотел бы сделать, но… но я не собираюсь жить в этой норе всю жизнь. Ты верно сказал: мне лучше уйти отсюда. Я так и решила. Хочу наняться куда-либо на работу. Мне уже шестнадцать, а я еще не научилась никакому делу. Мне жилось слишком легко и беззаботно, теперь я хорошо это понимаю.

— Неправда, Тилли, неправда. Ты делала всю мужскую работу, много лет ухаживала за стариками.

— Эта работа была в радость, — пальцы ее стали теребить застежку на жакете. — Да, работа эта приносила радость, — повторила она. — Теперь те счастливые дни позади и никогда не вернутся.

— Я так жалею, что мне мало лет.

— Ты о чем?

Стив посмотрел на котел в углу сарая. Огонь, горевший под ним, давал достаточно тепла. Присев на корточки, он протиснул руки к железной дверце.

— Мне бы хотелось быть старше.

— Ты скоро повзрослеешь.

— Но я хотел бы быть старше уже сейчас. Тогда я смог бы заботиться о тебе.

— Ах, Стив! — в порыве чувств девушка хотела погладить его по голове, но передумала и убрала руку. Она хорошо понимала, что имел в виду Стив. И в этот момент ей тоже захотелось, чтобы он был взрослым, как его брат Хал, таким же крупным и сильным, даже еще сильнее, чтобы он мог справиться с ним и нагнать на него страха. Хотя Хала едва ли что-либо могло испугать. Только уехав как можно дальше, она почувствует себя в безопасности, спокойно и тогда избавится от трудностей, которыми ее щедро одаривала судьба. От этого страдала не только она, но и Саймон, его жена, Стив. Конечно, Стиву стало бы легче жить. Тилли прекрасно понимала, что его добрые чувства к ней могли навлечь на него еще большую беду. Он уже сильно пострадал: рука его неправильно срослась и полностью не разгибалась.

— Увидишь фермера Бентвуда, поблагодари за одеяла и еду, — немного резко сказала она.

— Хорошо, передам, — он поднялся с корточек, лицо его тоже стало бесстрастным.

Уже во дворе, проходя вдоль стены, Стив посмотрел на нее через плечо и напомнил:

— Будь осторожнее и не забывай запирать двери.

Девушка молча смотрела ему вслед. Спустились сумерки. Впереди Тилли ждала еще одна длинная ночь. Дров у нее было достаточно. Она заставила себя съесть немного жареной грудинки и пару картофелин, сваренных в котле, а две кружки чаю выпила с удовольствием.

Тилли собиралась запирать на засов дверь, когда услышала на дороге приглушенный конский топот. Она выскользнула из сарая и остановилась у пожарища, в том месте, где была раньше задняя дверь. Отсюда хорошо просматривалась дорога, и Тилли узнала во всаднике мистера Сопвита.

Пока он спешивался, Тилли обогнула стену, но навстречу не пошла, а остановилась там, где был угол дома.

— Как дела, Тилли? — Марк тоже не спешил подходить к ней.

— Понемногу, сэр.

— Я вижу, ты здесь живешь.

— Если вы не возражаете, я останусь здесь ненадолго.

— Напротив, я возражаю. — Он прошел мимо нее и заглянул в раскрытую дверь сарая, обнаружив, к своему удивлению, что внутри было чисто и тепло. Он отметил, что в этом сарае было чище, чем во многих принадлежавших ему домах поселка, хотя он уже много лет не заходил ни в один из них. — Ты не можешь здесь оставаться, — оборачиваясь к ней, сказал он. — То есть для тебя лучше перебраться отсюда. Как ты смотришь на то, чтобы поступить на службу?

— Я бы с большой охотой, сэр, нанялась куда-либо.

— Иметь желание, это значит сделать первый шаг. Скажи, ты росла здесь, вдали от других детей, и тебе не часто приходилось иметь с ними дело?

— Честно сказать, не часто, сэр.

— А ты хотела бы поближе с ними познакомиться?

— Конечно, сэр.

— Няня, которая присматривала за моими детьми, неожиданно бросила все и уехала в слезах, — он усмехнулся. — Мои четверо — отчаянные проказники. Двоих я собираюсь отправить в пансион, но пока мне нужно, чтобы кто-нибудь за ними присмотрел. Так как, у тебя есть желание познакомиться с ними? — Марк снова улыбнулся.

Четверо детей! Он был прав, она мало что знала о детях. Тилли не могла припомнить случая, когда играла с детьми. Так далеко дети из деревни заходили редко. Иногда в праздник она видела, как они играли у ручья, но всегда стеснялась подойти. Сколько раз, притаившись в кустах, она наблюдала за их играми, особенно когда приходили дети горняков. Они тоже работали в шахте и летом в воскресенье приходили тайком к ручью: плавали и резвились. Детям горняков очень нравилось играть в воде.

— Я сбил тебя с толку?

— Простите, не понимаю вас, сэр.

— Мое предложение тебя пугает или у тебя другие планы?

— О нет, сэр, нет. Я согласна и буду стараться.

— Хорошо, но хочу предупредить, тебя ждет не очень сладкая жизнь.

— Мне не привыкать к трудным временам, сэр.

Говорила она тихо, и лицо оставалось спокойным. Но глядя на нее, он подумал: «Да, тебе в самом деле пришлось пережить немало». И едва ли впереди ее ждала легкая жизнь. Было в ней что-то особенное. Ее выразительные глаза притягивали к себе. Может быть, именно это пугало жителей деревни и в то же время влекло к ней мужчин, в особенности этого негодяя Макграта.

Макграты жили в деревне так же давно, как и Сопвиты в имении. И так получалось, что каждое поколение Макгратов чем-нибудь да отличалось: разбоем на дорогах, кражей овец, были среди них и охотники за чужими женами.

Чужие жены… Мысли Сопвита потекли по другому руслу. Он вспомнил о том, что в этот вечер ужинал у Майтонов. Агнес получала удовольствие, наставляя немолодому мужу рога. Марк полагал, что для лорда Билли это не было тайной. И сам Сопвит заблуждался насчет своей роли в затеянном женщиной спектакле. Он хорошо понимал, что стал лишь следующим в бесконечной веренице ее увлечений. Марк жалел, что поддался порыву, но Агнес была наделена какой-то необыкновенной притягательной силой. Как и эта девочка, хотя ее сила была иного свойства. Хотя почему иного? Эта стройная, худенькая девушка, в которой осталось столько детского, смогла разжечь огонь в таком мужчине, как Хал Макграт.

— Ты можешь прийти сегодня в имение? Думаю, тебе не очень хочется здесь задерживаться, правда?

— Да, сэр, я, конечно, приду сегодня.

— У тебя есть какие-нибудь вещи?

— Только то, что на мне, сэр, да там еще несколько сковородок и котелков, — она кивнула на сарай.

— Ну, кастрюли тебе не понадобятся, это точно, — негромко рассмеялся Марк. — Приходи, не задерживайся. Спросишь миссис Лукас — это экономка, я ее предупрежу. Договорились?

— Я приду, сэр. Спасибо вам.

Он повернулся, чтобы уйти, но потом снова остановился.

— Я бы на твоем месте не торопился с благодарностями, — широко улыбнулся Марк Сопвит. — Мои ребята — маленькие разбойники, и ты в этом скоро убедишься. Но я даю тебе свободу действий. Делай, что считаешь нужным, чтобы прибрать их к рукам.

— Да, сэр, конечно, — она смотрела, как мистер Сопвит сел на лошадь и уехал. Смятение охватило ее. Она благодарила Бога, что получила место, но многое пугало ее. Ей предстояло отправиться в большой дом, где много слуг. Какие они? Может быть, не лучше деревенских жителей. Как примут ее? И дети. Он сам назвал их разбойниками. Как ей с ними справиться? Она вдруг улыбнулась, решив следовать примеру бабушки, которая шлепала ее, когда она не слушалась, и награждала конфетой, если Тилли вела себя хорошо.

Уже совсем стемнело, когда Тилли добралась до ворот поместья. Робость охватила ее. Она миновала домик привратника, но ее никто не окликнул. Оставшуюся часть пути по аллее она шла почти ощупью и наконец вышла к обширной лужайке, за которой темной громадой высился дом. В некоторых окнах горел свет. Остальные казались огромными черными глазами.

Тилли обошла лужайку, обогнула дом и оказалась во внутреннем дворе, который освещал висевший на кронштейне фонарь. Тилли направилась в дальний конец двора, откуда доносились приглушенные голоса. Она увидела в стене четыре двери, но остановилась у последней. Теперь голоса слышались отчетливо, время от времени их прерывали взрывы смеха. Тилли постучала, не дождавшись ответа, постучала еще раз, на этот раз сильнее. Разговор тотчас стих, и дверь почти сразу распахнулась: на пороге появилась девушка приблизительно одного возраста с Тилли.

— Это ты из дальнего домика? — спросила она, всматриваясь в лицо Тилли.

— Да.

— Тогда входи.

Девушка с равнодушным видом отступила в сторону. Они оказались в маленькой комнате, служившей, как видно, раздевалкой. Тилли увидела развешанную на вешалках одежду и шали, а вдоль стены выстроилась парами обувь: от подбитых гвоздями сапог до домашних туфель. Комнату также освещал фонарь на кронштейне, который Тилли едва не зацепила головой, когда шла вслед за девушкой в кухню.

Тилли остановилась на пороге. В просторной кухне вокруг стоявшего против очага стола сидело несколько человек: трое мужчин и четыре женщины, они смотрели во все глаза и молчали.

— Вот и она, — объявила девушка.

— Без тебя вижу. Что, у меня, по-твоему, глаз нет? — откликнулась маленькая, невероятной толщины женщина, сидевшая во главе стола. — Сходи-ка доложи миссис Лукас, — обернулась она к мужчине по другую сторону стола.

— Успеется, она не обрадуется, если я оторву ее от ужина.

— Садись, девочка, — пригласил мужчина с дальнего конца стола. За это кухарка с лакеем наградили его злыми взглядами.

— Ее выбрал хозяин, — отвечая на их молчаливый протест, сказал он. — И кое-кому здесь не вредно об этом помнить.

При этих словах все беспокойно заерзали на своих местах.

— Садись сюда, сейчас за тобой придут, — кухарка Джейн Брэккетт указала Тилли на табурет у очага. Она поторопилась подтвердить свое положение старшей за столом, не желая уступать эту роль Роберту Саймсу.

С колотящимся в груди сердцем Тилли села на указанное место, чувствуя, что во рту все пересохло, а глаза широко раскрыты, как бывало всегда в минуты волнения. На какое-то мгновение ей показалось, что она попала в зал суда, так сильно ощущалась окружавшая ее враждебность. Потом в гнетущей атмосфере сверкнул луч света. Из-за стола поднялась молодая женщина, она подошла к фаянсовой подставке, сняла с нее кружку и, вернувшись к столу, налила в нее чай из большого чайника, что стоял на столе между кухаркой и лакеем.

Кухарка опешила от такого своеволия и даже лишилась на мгновение дара речи.

— Что ты себе позволяешь, Филлис Коутс? — наконец пришла она в себя.

— Ничего особенного, миссис Брэккетт, — не без вызова ответила Филлис. — Я просто налила чаю, — подтолкнула она локтем кухарку. — Поживем и увидим, как дела пойдут. Кроме того, — она что-то зашептала в ухо кухарке, и Тилли услышала только ответ миссис Брэккетт. «Я не боюсь никаких чар и другой такой ерунды», — но в голосе ее не чувствовалось уверенности.

Филлис Коутс служила в особняке первой горничной. Начинала она двадцать лет назад посудомойкой. Ей уже исполнилось тридцать. Приветливое лицо худощавой, среднего роста Филлис сочеталось с легким, покладистым характером. Филлис считала, что ей очень повезло в жизни: она занимала хороший пост и, более того, собиралась через год-два выйти замуж за кучера Фреда Лейбурна. Она решила последовать примеру Фреда: он был приветливым с новенькой, предложил ей сесть, и она тоже не станет на нее коситься. От этого она ничего не потеряет.

— Перекусить хочешь? — спросила она, склоняясь к Тилли.

— Нет, нет, спасибо.

— Ну конечно, ты, наверное, сильно проголодалась.

В мертвой тишине Филлис взяла со своей тарелки большой ломоть свежего хлеба, уложила сверху полкуска ветчины, отрезав его от своей порции, и, приветливо улыбаясь, принесла Тилли со словами: «Ешь, на полный желудок кажется, что люди становятся к тебе добрее».

Тилли улыбнулась бы, если могла, но у нее запершило в горле и захотелось заплакать. Девушка еле сдержалась, когда женщина ободряюще похлопала ее по плечу.

По-прежнему в тишине, Филлис вернулась на свое место. И тут же все, как по команде, заговорили. Так продолжалось, пока не прозвучал пронзительный голос кухарки:

— Ада Теннент, хватит рассиживаться, а то задница к скамейке прилипнет.

Тилли видела, как девушка, которая ее привела, залпом допила чай и заторопилась в дальний конец кухни к раковине, по обеим сторонам которой высились горы грязной посуды.

— А ты, Мэгги Шорт, отправляйся посмотреть, закончила ли ужинать миссис Лукас и все остальные.

— Да, да, иду. — Мэгги поспешно поднялась, вытерла губы тыльной стороной ладони и заспешила к двери в конце кухни.

— Поправь чепец и фартук! — крикнула вдогонку кухарка. — Если она тебя увидит в таком виде, плохо тебе будет. И скажи ей, что принята… как тебя зовут? — обернулась она к Тилли.

— Тилли, Тилли Троттер.

За столом раздались смешки. Но кухарка не сделала никому замечания, не остановила насмешников, а повторила, обращаясь к своей помощнице Мэгги:

— Передай ей, что пришла молодая Троттер.

— Не нужно никуда ходить, — поднялся из-за стола лакей Роберт Саймс. — Я сам ее отведу. Идем, — он кивнул головой Тилли, как будто подзывал собаку. Она встала и пошла за ним.

Не дожидаясь Тилли, он прошел в обитую зеленым сукном дверь, и она бесшумно закрылась перед самым ее носом. Тилли невольно отшатнулась, потом толкнула дверь и оказалась в широком коридоре, в который с обеих сторон выходило несколько дверей. Девушка немного замешкалась, осматриваясь. Резкий голос Саймса заставил ее поторопиться:

— Не спи на ходу, шевелись! — бросил он, не оборачиваясь.

У предпоследней двери он остановился и постучал. Тилли стояла рядом. «Войдите», — услышала она. Он открыл дверь, но порог не переступил.

— Миссис Лукас, она пришла, — тон его неузнаваемо изменился: стал покорно-вежливым.

В комнате раздались приглушенные голоса, и к ним вышла невысокого роста женщина — экономка. Лиф ее серого шерстяного платья плотно облегал сухощавую фигуру. Лакей отступил в коридор.

Темные круглые глазки быстро оглядели Тилли. И, всматриваясь в эту женщину с тонкими губами и острым носом, девушка почувствовала, как тревога снова возвращается к ней. По тому, как встретили ее в кухне, Тилли поняла, что ее история здесь хорошо известна, и ей показалось, что она снова оказалась в своей деревне.

К экономке присоединился дворецкий мистер Прайс. Ему было уже под семьдесят. Он немного сутулился, его продолговатое лицо выглядело усталым. Взгляд его, обращенный на Тилли, остался бесстрастным, не выражая ни симпатии, ни враждебности.

— С этим делом надо закончить. Пойдем со мной, девочка, — сказала экономка.

— Она хочет видеть ее сегодня?

— Их милость изволили распорядиться, чтобы я привела ее, как только она появится.

— Не думаю, что хозяйка порадуется, если ее потревожат в такой час.

— Что может сказать хозяйка, когда эта мадам распоряжается. Эй, пойдем.

Снова к Тилли обращались, как к собаке.

Девушка двинулась вслед за экономкой. Несмотря на мучившие ее страхи, она отметила, что миссис Лукас идет как-то особенно. Казалось, к ногам ее прикреплены колесики и она катится на них, не двигая ни руками, ни головой. Тилли она напомнила игрушку, которая была у нее в детстве, называлась она Джек-Ненастье и Джек-Солнышко. В зависимости от погоды из дверей раскрашенного ящичка-домика выезжала либо одна, либо другая фигурка.

Тилли последовала за экономкой вверх по узкой лестнице до небольшой площадки. Еще четыре ступеньки — перед ними дверь, обитая зеленым сукном. За ней оказалась огромная комната, которую они быстро пересекли. Но Тилли успела заметить, что эта комната частично ограждена перилами, а широкая лестница в центре ведет на нижний этаж. Экономка свернула в сторону и резво заскользила по широкому коридору. Вдоль него на столиках у стен стояли на равном расстоянии друг от друга лампы с абажурами из цветного стекла. Вокруг преобладали приглушенные красные тона: красными были ковер и обои на стенах, переливались оттенками красного некоторые из висевших в простенках картины. Эта необыкновенная игра красного цвета заворожила Тилли, освободила ее от тревог и забот. Но экономка, резко остановившись, вернула ее к не сулившей особых радостей действительности.

— Не говори, пока к тебе не обратятся, — свистящим шепотом принялась наставлять миссис Лукас. — И не поднимай головы, пока тебе не разрешат. Поняла? — последнее слово она произнесла одними губами. Тилли кивнула. — Когда я говорю с тобой, тебе следует отвечать: «Да, миссис Лукас».

— Да, миссис Лукас, — покорно повторила девушка, глядя на экономку из-под опущенных ресниц.

Разглядывая стоявшую перед ней Тилли, экономка размышляла. Почему вдруг хозяйке вздумалось говорить с этой девчонкой? Ей не полагалось заниматься наймом прислуги, это дело экономки. А она поступала, как владелица какого-нибудь небольшого дома. Тут что-то было не так. Это какой-то новый ход мадам Прайс, наверное, она повлияла на хозяйку.

Экономка постучала, дверь открыла Мейбл Прайс. Оглядев обоих, она обернулась и сказала:

— Девочка здесь, мадам.

— Я хочу ее видеть, — донеслось из комнаты.

Миссис Лукас собиралась войти вместе с Тилли, но мисс Прайс остановила ее:

— Спасибо, миссис Лукас, вы больше не нужны.

Женщины обменялись взглядами, понятными только им обеим. Затем мисс Прайс коснулась кончиком пальца плеча Тилли, давая знак войти, и тут же закрыла дверь перед самым носом миссис Лукас. Не убирая руки с плеча Тилли, мисс Прайс подвела ее к кушетке, на которой лежала дама. Девушка могла видеть только нижнюю часть тела женщины, укрытую шелковым покрывалом, потому что не поднимала головы и смотрела в пол, как ее научила миссис Лукас.

— Подними голову, девочка.

Тилли подняла голову и подумала, что дама на кушетке красивая, несмотря на болезненный вид.

— Муж рекомендовал тебя в няни к моим детям, но предупредил, что у тебя нет опыта в таких делах. Верно?

— Верно, мадам.

— Ты любишь детей?

— Да, мадам, — слегка поколебавшись, подтвердила Тилли.

— Сколько тебе лет?

— Уже шестнадцать, мадам.

— Ты с раннего детства живешь в имении.

— Да, мадам.

— Твои дедушка с бабушкой умерли?

— Да, мадам.

— А твой дом, а точнее дом, принадлежавший моему мужу, сгорел?

— Да, мадам, — снова замявшись, ответила Тилли.

— Так вот, Троттер, надеюсь, ты сознаешь, как тебе повезло, что ты получила такое место, не имея опыта.

— Да, мадам.

— Ты увидишь, что мои дети очень живые и шаловливые. Я… надеюсь, что ты сможешь до некоторой степени держать их в руках.

— Да, мадам.

— Твое пребывание у меня на службе будет зависеть от того, как они к тебе отнесутся, понимаешь?

— Да, мадам.

— Теперь можешь идти, мисс Прайс расскажет тебе о твоих обязанностях.

— Да, мадам.

Тилли собралась уйти, но на нее снова шикнули. Однако у мисс Прайс это получилось чуть слышно и не так грубо, как у экономки. Девушке дали понять, что следует поблагодарить хозяйку.

— Спасибо, мадам, — глядя на серый с высоким ворсом ковер, выдохнула Тилли.

Мисс Прайс повела ее другим путем. Они прошли через гостиную и оказались, как поняла Тилли, в туалетной комнате. На подставках стояли два таза, рядом с каждым — по большому медному баку с водой. В углу она заметила деревянное сиденье с отверстием, закрытым фарфоровой крышкой. Под сиденьем стояла фарфоровая посудина, расписанная красивыми узорами. Мейбл Прайс с любопытством смотрела на новую няню. Ей было известно об этой девчонке все: о ее делах с женой священника, об убийстве одного из жителей деревни, о суде в Ньюкасле, а еще о том, что ее дом сожгли, потому что считали ее колдуньей. Мейбл Прайс терялась в догадках, почему хозяин нанял эту девушку. Одно она знала твердо: если бы до хозяйки дошли слухи о подозрении в колдовстве, Тилли Троттер и близко бы не подпустили к дому. Поэтому хозяин предупредил ее, Прайс. Да еще как предупредил! Он достаточно прозрачно угрожал ей. «Прайс, — сказал он, — одно лишнее слово об этой девушке, и вы немедленно окажетесь за воротами. И никакие просьбы хозяйки не заставят меня изменить решение. Ясно?»

Да, ей все было ясно. Она очень хорошо знала, что временами он вел себя далеко не как джентльмен. Все встало бы на свои места, если бы хозяина не держала цепко в своих коготках эта Майтон. Сейчас перед ней стояла девочка, почти ребенок, которая не выглядела на шестнадцать лет. Хозяин разъярился из-за сгоревшего домика. Если бы нашли виновников, каторги бы им не миновать. Возможно, он просто пожалел эту девочку. А колдунья из нее, как из Девы Марии. Мейбл удивилась, что сравнила эту девушку с Девой Марией. Может быть, сравнение пришло ей на ум из-за отношений этой девушки с женой священника.

По ее виду можно было предсказать, что наверху она задержится недолго. Эти милые хозяйственные детки живьем ее съедят. Время покажет, как пойдет дело. Но Мейбл для себя решила, что Тилли Троттер очень скоро рысью помчится отсюда. Троттер — рысистая лошадь. Что за фамилия!

Но почему хозяйка захотела поговорить с этой девушкой? Может быть, она подумала, что хозяин имеет на нее виды? Если так, то это единственный секрет, который не доверит хозяйка ей, своей преданной камеристке. Мейбл Прайс была в этом уверена.

— Перед тем, как мы поднимемся наверх, я хочу рассказать тебе, что и как, — начала объяснять мисс Прайс. Тилли удивилась, что эта женщина, выглядевшая и разговаривавшая перед этим с хозяйкой как благородная дама, умела говорить простым языком. — Так вот, что касается твоей должности и обязанностей. Жалованье твое пять фунтов в год. За плохое поведение тебя сразу же уволят. Если ты надумаешь уйти, не уведомив об этом за месяц, тебе придется выплачивать компенсацию за каждый день: три пенса или три пенса с четвертью. На время службы здесь тебе выдается форменная одежда. Тебе разрешается посещать церковь по воскресеньям и раз в месяц у тебя будет выходной. Если ты что-либо разобьешь, стоимость ущерба вычитается из твоего жалованья. Все понятно?

— Да, — Тилли запнулась, не зная, как обратиться к Мейбл Прайс.

— Говори мне мисс.

— Да, мисс.

— Теперь пойдем.

Они снова вышли в широкий коридор, затем свернули в узкий, в конце которого начиналась крутая лестница. На ней было очень темно, и Тилли поднималась осторожно, держась за узкие перила. Путь ей указывал звук шагов Мейбл Прайс. Добравшись до верха, они оказались на квадратной площадке, освещаемой двумя лампами. На площадку выходило несколько дверей. Взяв лампу, Мейбл Прайс подошла к первой, открыла ее и, держа лампу над головой, объявила: «Здесь дети занимаются и играют».

Оглядев комнату, Тилли увидела коня-качалку, кукольный домик и еще много других разбросанных по полу игрушек. Она заметила, что в камине, загороженном большим сетчатым экраном, неярко горел огонь.

Следующая комната оказалась маленькой спальней с двумя железными кроватями. В одной, свернувшись калачиком, крепко спал малыш.

— Это Джон, — представила Мейбл Прайс. — Он совсем маленький.

В другой кровати, обхватив колени, сидела маленькая девочка.

— Ложись, Джесси Энн, и спи, — сказала Мейбл Прайс, но девочка и ухом не повела. Она с любопытством смотрела на Тилли.

— Так ты и есть новая няня? — насмешливо поинтересовалась она. Тилли промолчала, а Мейбл Прайс, не очень церемонясь, толкнула девочку в подушки и рывком украла ее почти с головой, а потом пообещала:

— Если ты сейчас же не уснешь, я пожалуюсь твоей маме.

Девочка в ответ только фыркнула. Чувствуя свое очевидное поражение, Мейбл Прайс вышла из комнаты, забыв о Тилли, которая последовала за ней, аккуратно прикрыв дверь.

Следующая комната, тоже спальня, была немного просторнее, но и здесь вещей стояло мало. Старший из мальчиков сидел на полу у своей кровати. Его длинная голубая в белую полоску ночная рубашка и обрамлявшие круглое лицо белокурые волосы делали его похожим на ангелочка. Его брат лежал в постели, но у обоих глаза горели любопытством.

— Это Мэтью, — указывая на «ангелочка», без всякого предисловия сказала Мейбл Прайс. — Ему десять лет. А это Люк, ему — восемь.

Она держала над постелью лампу, и Тилли увидела темные волосы и озорно поблескивающие глаза.

— Это ваша новая няня, — Мейбл Прайс по очереди посмотрела на мальчиков, но Тилли по имени не назвала. — Выкинете еще какой-нибудь фокус, и все будет доложено вашему отцу. Он сказал, чтобы вы об этом не забывали. А теперь ты ложись в постель, — обратилась она к Мэтью, который только дерзко смотрел на нее и не думал слушаться. И Мейбл вышла из комнаты, снова потерпев поражение.

На площадке она открыла еще одну дверь, но, не заходя туда, стала объяснять:

— Это туалетная комната. Тебе надо каждое утро следить, чтобы дети как следует умывались. Тебе следует находиться рядом с ними, не оставляя их здесь без присмотра. Детей разбудишь в половине восьмого. Ты начинаешь работу в шесть: убираешь в классной комнате, туалетной и в своей комнате, — она толкнула еще одну дверь и, когда они вошли, показала на стоявшую на обшарпанном комоде сгоревшую до половины свечу: — Зажги ее от лампы.

Тилли поспешно взяла свечу и держала ее над высоким колпаком лампы, пока она не загорелась, все время ожидая, что ее станут ругать за то, что закапала горящий фитиль лампы. Но Мейбл Прайс не обратила на это внимания.

— Это твоя комната, — объявила она. — Но часто тебе здесь бывать не придется. Теперь вернемся к твоим утренним обязанностям. Ты растапливаешь камин в классной комнате, после того как ее уберешь, накрываешь на стол. Посуда в буфете. В половине восьмого будишь детей и следишь, как я тебе сказала, чтобы они умылись. Завтрак подают в восемь. Когда они начнут есть, ты спускаешься в кухню и завтракаешь сама. У тебя на это полчаса. Пока ты внизу, за детьми присматривает Ада Теннент. В девять часов экономка, миссис Лукас, проверяет, все ли в порядке. Если погода хорошая, то в четверть десятого ты ведешь детей на короткую прогулку в парк. Их гувернер мистер Бургесс начинает с ними занятия в десять часов. Ты в это время выливаешь горшки и как следует моешь их. Дальше ты осматриваешь одежду детей и если нужно — чинишь. Вот пока все, на этом остановимся. Ты все запомнила?

Прошло несколько секунд, прежде чем Тилли смогла выдавить из себя: «Да, мисс».

— Ну, это мы завтра проверим. Если тебе понадобится что-то спросить, обращайся ко мне. Моя комната четвертая от комнаты хозяйки, но по коридору последняя дверь. Здесь распоряжаюсь я, а не миссис Лукас, понятно?

— Да, мисс.

— А сейчас иди спать. Так рано ложиться тебе не придется, но тебе надо немного прийти в себя и повторить, что я тебе говорила, так что пользуйся случаем.

Оставшись одна, Тилли окинула взглядом свое новое жилище. Не мог согреть его мягкий свет свечи, как не придавало ему живости лоскутное одеяло на кровати. В комнате еще стояли комод, стул и шаткий столик с тазом и кувшином со щербинами. Два крючка на двери заменяли гардероб.

У Тилли в ее уголке под крышей и в их старом доме на полу лежали половички. Здесь же она видела голые доски. Медные шишечки на кровати были начищены до блеска. На окнах висели, пусть и вылинявшие, но чистые и накрахмаленные занавески, хотя можно было вполне обойтись и без них: окно частично выходило на крышу.

Тилли без сил опустилась на край постели, в голове у нее все перемешалось. За последний час ей пришлось познакомиться со столькими людьми, и, за исключением двух, все остальные были настроены к ней враждебно. Кроме того, как успела заметить Тилли, слуги враждовали между собой. Она почувствовала это, едва переступив порог дома. Каждый старался так или иначе обойти других. А что собой представляли дети, ей скоро предстояло узнать. Что касается прислуги, ей нужно быть осторожнее. Если она поддержит одного, то обязательно заденет другого. Придется определиться, на чьей она стороне. Бабушка учила ее: «Говори правду и клейми зло». Но Тилли видела, что в этом доме неразумно говорить правду…

А хозяйка дома? Какая она? Конечно, она была благородная дама, но какая-то холодная, словно неживая. Утром Тилли все узнает подробнее. Ей нужно начать работу в шесть часов ровно, а это означало, что встать ей следует раньше. Но как узнать, пора вставать или нет? Ей надо было спросить об этом у той женщины, мисс Прайс. Скорее всего ее кто-либо разбудит. Больше размышлять Тилли была не в силах: слишком устала она душой и телом… Ей пришло в голову, что хорошо было бы умереть, тогда ее больше ничто не могло бы потревожить.

Она решительно тряхнула головой и сказала себе, что должна гнать такие мысли. Ее наняли на службу, разве не об этом она мечтала? Но ей надо срочно учиться справляться с новым делом, а иначе… Но об этом ей думать совсем не хотелось.

Глава 3

Проспать в этом доме ей не дадут. Это было первое, в чем убедилась Тилли на следующее утро, когда кто-то грубо потряс ее за плечо и коротко скомандовал: «Вставай».

Тилли открыла глаза, сон как рукой сняло. Над ней стояла Ада Теннент. Когда она снова крикнула: «Вставай!», девушка тем же тоном ответила: «Встаю, встаю», чем сильно удивила судомойку, которая от неожиданности отступила назад. От резкого движения жир с ее свечи брызнул в разные стороны. Когда Ада поспешила удалиться, Тилли поняла, что одержала маленькую победу, и ей вспомнились слова бабушки: «Не давай никому спуску, как к тебе, так и ты. Гнев не понимает тихих слов».

Волнение ее улеглось. Тилли отметила про себя, что помнит все наставления мисс Прайс. Она с усердием принялась за работу. Сложности начались, когда пришло время будить детей. Она легонько потрясла Мэтью, в ответ он больно ударил ее по руке. Казалось, мальчик поджидал ее прихода. Удар был достаточно чувствительным. Тилли ухватилась за больное место. Дальше произошло невероятное. Неожиданно для себя девушка схватила Мэтью за плечи и прижала его к постели.

— Не смей больше так делать, — громким шепотом предупредила она, — получишь сдачи. — Они молча сверлили друг друга глазами. На какое-то мгновение Тилли показалось, что в руках у нее Хал Макграт. — Ты понял меня? — спросила она.

Девушка видела, что ошеломила не ожидавшего отпора Мэтью, но не его одного. Люк сел в постели, тараща на нее глаза и открыв рот.

— Пора вставать, — приказала ему Тилли.

Поколебавшись, он откинул одеяло и собирался спустить ноги с постели.

— Сиди, где сидишь, у нас еще много времени. Успеем еще.

Тилли сурово посмотрела на Мэтью и подошла к его брату. Сдернув с Люка покрывало, она мягко, но решительно взяла его за локти и поставила на ноги.

— Чтобы через пять минут были в туалетной, — девушка по очереди посмотрела на мальчиков.

Только на лестнице Тилли почувствовала дрожь в ногах и поразилась своей смелости. «И как это я решилась так с ним обойтись?» — удивилась она. «И дальше не надо уступать», — ей казалось, что бабушка рядом и поддерживает ее.

В соседней комнате с Джесси хлопот не было, а вот четырехлетний Джон оказался точной копией старшего братца. Когда она попыталась поднять его, он брыкался и ныл: «Не хочу вставать, не буду», и Тилли поняла, что он ничем не лучше детей из деревни.

Теперь сражение разыгралось в туалетной. Мэтью нарочно опрокинул ночной горшок, и его содержимое растеклось по полу. Остальная компания отпрыгнула в сторону, поддерживая Мэтью криками ликования. Стоя в луже, Тилли чувствовала, как ее начинает мутить. Но как раз вовремя в ушах ее зазвучал бабушкин голос: «Нечего нюни распускать, задай ему жару, а то долго здесь не продержишься». Тилли вдруг схватила Мэтью за руку и притянула к себе. Он оказался в грязной луже рядом с ней. Он снова был слишком поражен, чтобы сопротивляться. А когда мальчишка попытался вырваться, Тилли крепко прижала его руки к телу. Годы тяжелого труда не пропали даром. От работы с топором и пилой руки ее налились силой, и озорник Мэтью это сразу почувствовал, потому что сразу стал канючить:

— Я не хотел, я поскользнулся, это правда, Люк, скажи!

— Нет, ты не поскользнулся, ты нарочно это сделал, — строго глядя на него возразила Тилли. — Так вот, если еще раз ты так поскользнешься, я заставлю тебя самого убирать все, до последней капли. Ваш отец нанял меня присматривать за вами, — продолжала она. — Я с радостью буду это делать, но если вы еще позволите себе такие грязные шутки, я пойду к вашему отцу, и пусть он с вами как следует поговорит.

Мальчик окончательно был сбит с толку. Никогда еще ни одна няня не вела себя так. Они все кричали, плакали, пытались задобрить его чем-либо вкусным.

Но больше всего поразилась себе Тилли. Ей казалось, что в этот день она заново родилась. Так же как маленькие ящерки сбрасывают шкурку, так и девушка освобождалась от панциря своей робости и страха. Если ей удастся справиться с этим сорванцом, она перестанет бояться других людей, всех… Нет, не всех. Был один человек, от страха перед которым она не сможет, наверное, избавиться никогда. Но он находился далеко за стенами этого дома, жившего своей жизнью. Здесь он не мог добраться до нее, а она постарается не встретиться с ним в положенный ей раз в месяц выходной. Да, она очень постарается.

— Теперь отправляйтесь одеваться, — сказала она старшим детям. — А ты бери Джона и идите к себе в комнату, — обратилась Тилли к Джесси Энн. — Я скоро приду и одену вас. Но сначала вытрите как следует ноги.

Притихшие дети послушно вытерли ноги и молча вышли, не переставая оглядываться. Новая няня удивила их. Она смогла взять верх над Мэтью, а это еще никогда и никому не удавалось.

Когда за детьми закрылась дверь, Тилли бросила взгляд на зловонную лужу, в которой стояла, и к горлу снова подступила тошнота. Но она понимала, что никто вместо нее убирать не станет, поэтому, подавив отвращение, принялась наводить чистоту.

Тилли не предполагала, что за завтраком в этот день царит необычная тишина и порядок. Каша из ложек, против обыкновения, не вываливалась на стол, не переворачивался хлеб с маслом. Вошедшая в комнату Ада Теннент застыла на пороге с раскрытым ртом, увидев чинно завтракающую четверку. Ада обернулась к Тилли, собираясь что-то сказать, но передумала. Глаза ее округлились, и вежливым голоском она сообщила:

— Твой завтрак внизу.

— Спасибо.

У Ады Теннент глаза округлились еще больше. Она подумала, что в слухах о Тилли что-то есть. И говорила она как образованная. Вот теперь сказала: «Спасибо», а не просто «ага» или «хорошо». Ада еще больше поверила слухам, когда Тилли, обернувшись в дверях, предупредила детей:

— Имейте в виду, ведите себя как следует.

Ада Теннент таращила глаза на дверь, за которой скрылась Тилли. «Она знала, что они начнут баловаться без нее, вот и предупредила их», — начала строить предположения Ада.

Она работала в доме с восьми дет, теперь ей было четырнадцать. Дети росли на ее глазах. Последние три года в ее обязанности входило присматривать за ними во время завтрака, и каждое утро она поднималась в детскую так, как-будто отправлялась на каторгу. Даже теперь она боялась их. Ада обернулась и, пользуясь авторитетом новой няни, сказала:

— Вы слышали, что вам сказали, и мотайте себе на ус.

Дети так и сделали.

Когда Тилли спустилась, все уже заканчивали завтрак. Она вдруг почувствовала, что вся ее храбрость осталась наверху, в детской. Двое мужчин направлялись к двери, за столом все еще оставались кухарка и первая горничная Филлис Коутс. Вторая горничная, Эми Стайлс, наполняла медные чаны горячей водой из котла, соединенного со вторым очагом. Накануне Тилли этого не заметила. На одной стороне очага находился котел, а на другой — круглый духовой шкаф. Тилли рассматривала кухню, когда кухарка спросила:

— Тебе чай или пиво?

— Извините, не поняла.

— Я спрашиваю, ты будешь чай или пиво?

— Я… мне, пожалуйста, чай.

— Иди и бери, — кухарка кивнула на печку.

Тилли неуверенно направилась к печке. Филли с Коутс поднялась из-за стола и улыбнулась.

— Возьми кружку и тарелку, — показала она на буфет. — А теперь наливай чай, — горничная махнула рукой в сторону очага, где на каменной плите рядом с грудой горячей золы стоял массивный чайник. — Но сначала неси сюда тарелку, только каша закончилась.

Тилли с тарелкой в руках подошла за Филлис к духовке и смотрела, как та открыла железную дверцу, за которой стоял большой противень с несколькими кусками шипящей свинины.

— Остались жирные куски, — сказала Филлис, — выбирай, что понравится.

Тилли положила себе один кусок, отнесла тарелку на стол и налила чай. Когда она села, Филлис подвинула к ней хлебную горбушку. Запивая свинину пустым чаем, видела, что перед кухаркой стоит полная сахарница, тарелка с большим куском масла и глиняный кувшин, по-видимому с вареньем. Но Тилли была благодарна и за этот кусок жирной свинины с хлебом и несладкий чай. Кухарка продолжала сидеть за столом, даже ни разу не взглянув в сторону Тилли.

Девушка быстро справилась со своим завтраком и встала из-за стола. Поднялась и Филлис Коутс.

— Ты сегодня что-то рано взялась за дела, — сказала кухарка Филлис.

— Приходится, — откликнулась первая горничная, — если старая мегера собирается приехать через две недели. Она везде свой нос сунет.

— В моей кухне она не найдет и пятнышка.

— Не беспокойся, она и в раю найдет к чему придраться, — последнее слово Филлис говорила уже у порога.

Они вышли в широкий коридор и молча дошли до поворота, где начиналась лестница черного хода. Стоило им свернуть за угол, как Филлис остановилась и задержала Тилли.

— Ты не бойся мамаши Брэккетт, — торопливо зашептала она. — Кухарка командует только у себя на кухне, а дальше она — ничто. А вот мисс Прайс — другое дело, — подняла брови Филлис. — Тебе надо ей в рот смотреть, потому что здесь всем заправляет она, а не экономка. Миссис Лукас только кажется, что она главная, на самом деле решающее слово всегда за мисс Прайс. И будь осторожнее с Саймсом, лакеем. Он подхалим и любит наушничать, за монету готов хоть мать родную продать. Дворецкий, мистер Пайк, старик неплохой. С Эми Стайлс, второй горничной, у тебя неприятностей не будет. Она не такая уж и сообразительная, но не злая и не сплетница. На Мэгги Шорт вообще можешь не обращать внимания. Она совсем невежественна и тупая, как свинья. А у Ады Теннент, судомойки, которая сейчас в детской, не все дома, — Филлис для убедительности постучала себя по голове. — Во дворе работают три садовника и мой Фред. Конюх Фред Лейбурн, — она улыбнулась. — Мы с ним встречаемся и должны скоро пожениться.

— Я надеюсь, что вы будете жить счастливо, — в первый раз за много недель улыбнулась Тилли.

— Он хороший человек, уже был женат, но жена умерла. Это он вчера мне шепнул: «Расскажи ей, то есть тебе, что здесь и как».

Филлис молча оглядела Тилли.

— Нет, ты совсем не такая, как Нэнси, — покачала головой она.

— Я говорю о прежней няне, Нэнси Дьюхерст. Она была постарше немного, ей уже исполнилось восемнадцать, но у Нэнси и половины твоей уверенности не было. Она только и знала, что плакала каждый день. Хотя по правде говоря, такие детки кого угодно могут довести до слез. Это же настоящие бесенята, особенно мастер Мэтью. Да, этому, точно, только рогов не хватает, а в остальном он чертенок хоть куда. Ну, мне пора. Понимаешь, через две недели должна приехать мать хозяйки. Она появляется здесь два раза в год, когда дороги хорошие. Живет она в Скарборо, и, когда приезжает, тут такое начинается, только держись. Целый месяц все носятся как ошпаренные, просто с ног сбиваются. Ты знаешь, что слуг не хватает. В прежние времена нас было в два раза больше. Тогда и оба крыла в доме были открыты. Много лет назад, когда я только пришла сюда, в доме и во дворе работало тридцать человек, сейчас всего половина. Но хозяева считают, что мы сможем делать столько же. Да, именно этого они и ждут. Ну, в общем так, — она улыбнулась Тилли, — если захочешь о чем-либо спросить, я остаюсь на втором этаже до двенадцати.

— Спасибо, большое спасибо.

— Не стоит.

Тилли повернулась, чтобы уйти, но Филлис снова задержала ее.

— У тебя на завтрак полчаса, ты их полностью используй, собирайся с силами, они тебе еще понадобятся.

Тилли в ответ кивнула и направилась к лестнице.

К Тилли возвращалась уверенность, вместо робости появилась смелость. Это чувство было новым для нее. Она знала, что теперь у нее в доме есть друг, даже двое друзей: горничная и кучер. Для начала совсем неплохо, даже очень неплохо. Ободренная девушка бегом поднялась по лестнице.

Двадцать минут десятого Тилли стояла посреди классной комнаты, выслушивая сыпавшиеся на нее со всех сторон возражения и жалобы. Они не хотят идти гулять, на улице холодно. Им хочется остаться и поиграть. У Мэтью в коробке несколько жуков, они собираются устроить бега.

Тилли дала им немного поныть, потом решительно подняла руку, призывая к тишине, и объявила:

— Очень хорошо. Я сейчас спущусь вниз и скажу вашей маме, что вы отказываетесь идти на прогулку. Я поговорила бы с отцом, но он уже уехал.

Она собиралась пойти и поговорить с их матерью?! Дети смотрели на Тилли, как на чудо, и верили, что она действительно сделает, как сказала. Особенно в этом не сомневался Мэтью. Если они огорчат мать, это станет известно отцу, и снова пойдет речь о пансионе. Мэтью не хотелось переселяться в пансион, ему нравилось дома. Он был достаточно умен, чтобы понимать: в пансионе ему некем будет помыкать, более того, он также знал, что там ему придется не командовать, а, наоборот, подчиняться. Мэтью не мог бы объяснить почему, но он предпочел бы слушаться эту худенькую и слабую на вид девчонку, у которой руки оказались как железные, а еще она смотрела смело и не отводила глаз. Мэтью повернулся к брату.

— Ну, хорошо, мы пойдем, — и Люк с Джесси Энн эхом повторили: «Мы пойдем», но Джон промолчал. Тилли собиралась уже взять его за руку:

— Идем, — сказала она.

— Я… намочил штаны, — заявил он.

При этих словах двое других детей сложились пополам от смеха, радуясь, что брат отыгрался за них.

— Он всегда мочит штаны, — злорадно сообщили они.

— Ты уже большой и должен ходить в туалет, — строго сказала Тилли.

Джесси Энн отбросила назад локоны и стала объяснять, озорно поблескивая серыми, широко раскрытыми глазами:

— Он будет писаться, пока ему не будут надевать длинные брюки, а брюки ему разрешат носить только в пять лет. Люк тоже писался до пяти. Правда, Люк?

Тилли взглянула на младшего из детей. Голубое вельветовое платьице с белой оборкой по вороту и густые темные волосы до плеч делали Джона больше похожим на девочку, чем на мальчика. Тилли захотелось подхватить его, пусть даже мокрого, на руки и приласкать, но она сдержала себя. Эти дети не поняли бы ее порыва и посчитали бы его за слабость, и ее жизнь превратилась бы в кошмар. Но этому не бывать. Она больше не станет плакать и обязательно справится с этой работой. Поэтому ей надо держать себя с ними строго. Под зоркими взглядами трех старших детей Тилли наклонилась к Джону:

— Сейчас я тебя переодену, Джон, но в следующий раз будешь ходить в мокром, пока не высохнешь. Не думаю, что тебе это понравится.

— Нет.

— Очень хорошо. А если такое случится перед прогулкой, нам придется уйти без тебя, потому что я не смогу тратить время на твое переодевание.

И откуда у нее только слова брались, чтобы говорить с детьми? У нее, которой чаще всего приходилось говорить только с дедушкой и бабушкой, да еще, пожалуй, с миссис Росс. «Ах, милая, славная миссис Росс». Тилли выпрямилась и задумчиво смотрела на своих подопечных. Странно, но ей подумалось, что она может держать себя так, как миссис Росс в своей воскресной школе, и говорила она с детьми, машинально подражая ей. Тилли улыбнулась про себя и, оглядев детей, бодрым тоном попросила:

— Джесси Энн, принеси мне из комода чистые панталоны.

— Что? — ахнула Джесси Энн, она удивилась бы меньше, если она ей приказали выпрыгнуть из окна.

Тилли склонилась к беленькому круглому личику и ровным тоном повторила:

— Ты хорошо слышала, Джесси Энн, что я сказала. Я просила тебя принести из комода панталоны Джона.

Последовала пауза, после чего Джесси Энн сделала то, о чем ее просили: принесла маленькие панталончики и вручила их няне…

Площадка для игр представляла собой лужайку, которую с одной стороны ограничивал огород, а с другой — группа деревьев. Дети затеяли игру с мячом. Тилли смотрела, как они носятся с ним по лужайке, перебрасывая друг к другу. Неожиданно Мэтью запустил мячом в нее. Он не просто передал ей мяч, а метил специально, чтобы ударить. Тилли это поняла, она поймала мяч, подергала немного, потом бросила Люку, тот отправил его Джесси, а она, поколебавшись, бросила его снова Тилли, а Тилли — Джону. Он схватил мяч и бросился с ним бежать, все дружно устремились за ним, и Тилли в том числе. Джон упал, остальные повалились сверху, и он заплакал. Тогда Тилли снова удивила всех: она взяла маленького Джона на руки и, гладя по голове, приговаривала: «Успокойся, не плачь, все хорошо, ты жив-здоров, не плачь». Немного погодя игра продолжилась.

Когда они вернулись с прогулки, в детской их ждал пожилой мужчина. Он поднялся из кресла у камина, а Тилли поздоровалась, снимая жакет:

— Доброе утро, сэр.

— Доброе утро, — ответил он. — Как тебя зовут?

— Троттер. Тилли Троттер, сэр.

— Тилли Троттер. Тилли Троттер. Тилли Троттер, — с усмешкой на разные лады принялся твердить Мэтью.

— Прекрати, Мэтью, не будь глупым, — остановил мальчика мистер Бургесс. — Это очень славное имя, такое мелодичное. Его можно считать примером аллитерации[1]. С этим явлением мы познакомимся сегодня, и вы приведете примеры, так же как мисс Тилли Троттер, — он с улыбкой посмотрел на Тилли, и она улыбнулась в ответ.

Мистер Бургесс повел детей к столу, а девушка подумала, что он может стать ее третьим другом. Этот человек приветливо говорил с ней, и вид у него добрый. Глядя на него, Тилли вспомнила миссис Росс. Этот человек, как и она, знал ученые слова.

— Ты была знакома с миссис Росс? — Тилли вздрогнула, вопрос мистера Бургесса вывел ее из задумчивости.

— Да, сэр, — немного растерянно подтвердила она.

— Они… были моими друзьями, — тихо пояснил он, слегка наклонив голову.

Тилли захотелось сказать: «Мне жаль, сэр». Ей было искренне жаль, что он потерял друзей, она тоже очень жалела, что пришлось расстаться с миссис Росс.

— Она… миссис Росс, учила тебя читать и писать?

— Да, сэр.

Они смотрели друг на друга, и по выражению его глаз Тилли поняла, что он все о ней знает. И все же он разговаривал с ней вежливо и не винил в том, что случилось с его друзьями.

— Перед грамотным человеком открывается новый мир.

— Да, сэр, — снова согласилась она.

— Так что же мы ждем? — обратился к детям мистер Бургесс. — Пора начинать! Нельзя бесцельно тратить время: жизнь коротка. Коротка даже самая длинная жизнь.

С удивлением Тилли смотрела, как дети беспрекословно подчинились, даже Мэтью не стал возражать. Они взяли грифельные доски, карандаши и уселись вокруг стола.

Тилли потихоньку вышла за дверь и через площадку прошла в свою комнату. Повесив жакет со шляпкой на гвоздь, она опустилась на кровать и с облегчением сказала себе: «Я выдержала испытание. Худшее позади».

К счастью, Тилли не предполагала в этот момент, что главные поражения и победы у нее еще впереди.

В одиннадцать часов Тилли вошла в классную комнату, держа поднос с кружками горячего молока и печеньем. Учитель в это время говорил, и она замерла на пороге. Его речь лилась свободно и плавно, как музыка.

— Мальчик увидел, что трава снова стала зеленая, как вначале, — продолжал рассказ мистер Бургесс. — И как вначале красиво и загадочно струилась вода. И мальчик знал, что происходит смена времен года. Без такого чередования весь мир вокруг превратился бы в пустыню. Мальчик задал себе вопрос, почему сменяют друг друга времена года, кто отдает для этого приказ. И он получил ответ: руководит всем солнце… а теперь мы поговорим о солнце…

Учитель сделал паузу и взглянул на стоящую у порога Тилли. От кружек на подносе поднимался пар.

— Солнце, я полагаю, может немного подождать. Мисс Троттер принесла нам кое-что подкрепиться.

Он назвал ее мисс Троттер, так обращались к ней впервые в жизни, и Тилли нашла, что это звучит неплохо.

Девушка раздала детям молоко, а большую кружку сладкого чая с молоком поставила перед мистером Бургессом и вышла.

Дети сидели тихо… Тилли снова сказала себе, что мистер Бургесс необыкновенный человек, он так напоминал ей миссис Росс. Когда она что-либо рассказывала детям в своей воскресной школе, дети тоже внимательно ее слушали.

Обед был хорошим. Тилли отметила про себя, что получила такую же порцию, как все. С ней никто, кроме Филлис Коутс и кучера, не разговаривал, но девушку это не очень трогало. Миссис Лукас, проверяя комнаты детей, сказала не больше двух слов, но постоянно хмыкала во время своего обхода. А вот мисс Прайс днем стала заметно разговорчивее.

— Не надо говорить детям «ты», — наставляла она. — Ты должна обращаться к ним: мастер Мэтью, мастер Люк, мастер Джон, мисс Джесси Энн. Поняла?

Тилли подтвердила, что ей все понятно.

— А сейчас сходи к миссис Лукас, пусть она выдаст тебе форменное платье.

Тилли видела, что распоряжение мисс Прайс не привело экономку в восторг. Ей даже послышалось, что миссис Лукас буркнула себе под нос что-то похожее на слово «стерва». Но Тилли решила, что ей это показалось. Не могла же миссис Лукас так обозвать мисс Прайс, занимавшую такое высокое положение в доме.

Ближе к вечеру девушку ждал приятный сюрприз. В детскую зашел хозяин.

Поговорив с детьми, он вызвал няню в коридор.

— Ну, как дела? — поинтересовался мистер Сопвит.

— Очень хорошо, сэр, — ответила она.

— Ты считаешь, что сможешь с ними справиться?

— Начало было неплохое.

— Они еще не устраивали тебе пакости? — Пока нет, сэр.

— Тогда все еще впереди, — улыбнулся Марк и предупредил: — Не спускай глаз с Мэтью — он редкий негодник.

— Хорошо, сэр, я буду настороже.

— Правильно, так и делай, доброй ночи, Троттер.

— Сэр, — обратилась она к нему, когда он собрался уходить.

— Да? — обернулся он.

— Я хотела поблагодарить вас, сэр… за то, что вы наняли меня.

— Не стоит благодарности, — хозяин улыбкой покачал головой и пошел к лестнице.

Тилли стояла на площадке, пока звук его шагов не приглушил ковер на нижнем этаже…

Она уложила детей спать, убрала в классной комнате. Вынесла горшки и вымыла их. Затем при свече занялась переделкой форменного ситцевого платья, чтобы надеть его на следующий день. Пришлось немного убрать в талии и переставить пуговицы на лифе и манжетах. Было уже десять часов, и ей смертельно хотелось спать. Тилли сняла платье, туфли и чулки. Оставшись в лифчике и нижней юбке, она откинула одеяло и забралась в постель. Как только ее ноги скользнули вдоль простыни, что-то холодное и мокрое прыгнуло на ноги. Тилли едва удалось сдержать испуганный вопль.

Девушку как ветром сдуло с постели. Прерывисто дыша, она шарила руками в темноте в поисках свечи. Когда свеча нашлась, Тилли вышла с ней в коридор и зажгла от лампы. Вернувшись в комнату, она подошла к кровати. При свете дрожавшей в ее руке свечи увидела сидевшую на постели большую лягушку, испуганную не меньше Тилли.

Она тихонько рассмеялась, и рука ее сразу перестала дрожать. Маленький дьявол, именно дьявол, а не просто озорной чертенок, как многие маленькие мальчишки. Дьявольское коварство светилось в его глазах. Если ей сейчас не остановить его, у нее с ним будет много неприятностей. Такие проказы могли напугать до полусмерти. И если ему все сходило с рук, он придумывал новые и новые гадости. Но что же ей с ним делать? Тилли наклонилась и взяла лягушку, собиравшуюся сбежать. Множество их побывало в ее руках, когда она спасала им лапы, вытаскивая из-под лежавших на земле веток и стволов, которые собиралась пилить. Она повернулась и взглянула на дверь. Старшие дети определенно притаились поблизости, ожидая ее испуганных криков.

«…Поступай с другими так, как они с тобой…» — снова всплыли в памяти Тилли слова бабушки. Но ей припомнилось также, как дедушка со смехом добавлял: «А лучше нападай первой, не дожидайся, пока до тебя доберутся». В любом случае она отплатит Мэтью той же монетой и посмотрит, как это подействует.

Девушка прокралась в детскую. Мальчики лежали в своих кроватях, но чутье подсказывало ей, что Мэтью юркнул в постель перед ее приходом. Она поставила подсвечник на ночной столик и потихоньку отвернула одеяло, закрывавшее его с головой. Затем, все так же осторожно, обтянула ворот его ночной рубашки и опустила лягушку ему на грудь.

Тилли не ожидала, что ее действие даст такой эффект, и испугалась больше, чем тогда, когда лягушка в постели прыгнула ей на ноги. Мэтью испустил душераздирающий вопль, потом еще один и пулей вылетел из постели, бешено отряхиваясь. Девушка не обратила внимания, когда злосчастное создание прыгнуло ей на босые ноги, прежде чем скрыться в спасительной темноте под кроватью. Схватив Мэтью за плечи, няня встряхивала его, приговаривая: «Тише, замолчи, тише!» Когда он притих, она наклонилась к нему и сказала: «Я тебя предупреждала: зуб за зуб, разве не так?»

Услышав на лестнице торопливые наги, Тилли повернула голову к двери. Она едва успела затолкать Мэтью обратно в постель, как дверь распахнулась и в комнату ворвался Марк Сопвит.

— Что за крик? Что такое?

Мальчик сидел в постели и заикаясь твердил: «Па… па, па… па».

— Что с тобой? Дурной сон? — Марк обхватил сына за плечи. Мэтью перевел взгляд на Тилли и теперь она, запинаясь, стала объяснять:

— Да… да, ему приснился страшный сон.

— Что случилось? Хозяйка встревожилась.

Все разом посмотрели на влетевшую в комнату Мейбл Прайс, которая остановилась в ногах кровати. На ней был голубой халат, волосы заплетены в две переброшенные на спину косы.

— Мальчику приснился кошмар. Скорее всего переел в ужин. Все в порядке… Передаете хозяйке, что с ним ничего страшного. Я сейчас спущусь, — голос мистера Сопвита звучал резко. Он явно выпроваживал мисс Мейбл из комнаты. Она пристально посмотрела на всех и молча удалилась.

— Ложись и успокойся. Все хорошо, — Марк уложил сына на подушку.

— Папа, — начал Мэтью.

— Что? — откликнулся отец.

— Нет, ничего, — после длинной паузы еле слышно проговорил мальчик.

— Тогда спи, — он подоткнул одеяло вокруг плеч Мэтью и, кивнув Тилли, пригласил выйти за ним.

Только теперь, стоя в коридоре, мистер Сопвит обратил внимание, что девушка полуодета. Он предположил, что она готовилась лечь спать. Она была одного с ним роста, но выглядела совсем юной, почти девочкой. Да и лицо ее сохранило детское выражение.

— Он много ел на ночь? — спросил Марк.

— Нет, сэр… и, — девушка потупилась, — это не дурной сон.

— Правда?

— Сэр, когда я легла в постель, у меня чуть сердце не выскочило от страха. Я нашла… ну, Мэтью подсунул мне в постель лягушку… и я подумала, что с ним можно справиться, если не давать ему спуску. Знаете, как говорят: зуб за зуб. Он ждал, что я стану кричать. Я с трудом удержалась… но я не подумала, что он так перепугается, когда я засунула ее ему за воротник.

— Ты сунула лягушку ему под рубашку?

— Да, сэр, — голова ее склонилась. Она не знала, почему рассказала этому человеку правду, наверное, сошла с ума. Теперь хозяин выгонит ее, потому что она осмелилась так поступить с его сыном. Детям помещиков позволяли делать то, что другим детям не разрешалось, особенно если их проказы касались слуг. В этом доме надо было терпеть обиды.

Марк смотрел на склоненную голову Тилли. Все чувства отражались у нее на лице, потому что она еще совсем ребенок. В ее поступке не было мстительности взрослого, возможно, ей хотелось проучить мастера Мэтью, задать ему урок. А хороший урок ему бы не помешал. И вероятнее всего, этот урок пошел ему на пользу, потому что мальчик не выдал ее. И все же Сопвит полагал, что Мэтью промолчал не из желания защитить няню, а стараясь отвести от себя гнев отца, опасаясь, что его отправят в пансион. Мэтью не догадывался, что все уже решено.

— Я понимаю твои намерения, но испугала ты его очень сильно.

— Я сама перепугалась, сэр… мне очень жаль, что так вышло, извините меня.

— Так уж сильно сожалеть не стоит, — улыбнулся он, — но в будущем от таких суровых мер придется отказаться. Однако мне кажется, что ты сможешь держать его в руках то короткое время, пока Мэтью здесь пробудет.

— Вы не… выгоняете меня, сэр? — Тилли смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Нет, нет, — покачал головой Марк. — Я отправляю его с братом в пансион, но они об этом еще не знают. И мать их, кстати, тоже, — наклоняясь к девушке, добавил он. — Поэтому никому… — он приложил палец к губам.

— Да, сэр, конечно, — улыбнулась она, — никому ни слова.

— Ну, хорошо. Теперь отправляйся спать, а я спущусь вниз и объясню хозяйке, что ты не собиралась их околдовать.

И он, и она понимали, что шутка оказалась неудачной.

— Доброй ночи, Троттер.

— Доброй ночи, сэр.

«Странная, необычная девушка», — думал Марк, на этот раз медленно спускаясь по лестнице. А Тилли, снова ложась в постель, говорила себе, что хозяин не собирался ни на что намекать. Он был хороший, добрый человек и напомнил Тилли ее дедушку, только мистер Сопвит был не таким старым.

Глава 4

В день отъезда мальчиков в пансион в доме Сопвитов слышались жалобы, взаимные обвинения и ручьями лились слезы. Для Тилли в этот день открылись новые стороны жизни обитателей особняка.

В десять часов няня привела всех детей в комнату их матери. Плакали все, особенно Джесси Энн. Но когда к детям присоединилась их мать, Тилли едва удержалась от слез. Больше всего ее тронуло отношение к ней главного безобразника за час до этого. Она помогала Мэтью надеть новую одежду, и вдруг он неожиданно уткнулся ей в живот и сбивчиво заговорил:

— Я не хочу уезжать, Троттер, я… вел бы себя хорошо… если бы остался.

— Но вы же уезжаете не навсегда, мистер Мэтью, — в первый раз за время пребывания в доме девушка обняла мальчика. — У вас будут длинные каникулы. Вы приедете на Рождество. Представьте, какие будут праздники, как вы будете веселиться.

Он поднял голову, и она поняла, как напуган этот такой дерзкий и озорной мальчишка, когда он сказал: «Там все будет по-другому. Я не буду знать, что делать. И там есть большие мальчики».

— Вы сможете постоять за себя, мистер Мэтью. Не бойтесь, вы справитесь. Да и едете не на край света, а только в Ньюкасл. И когда приедете на Рождество, мы снова поиграем в разные игры, как на прошлой неделе. Хоть вы говорили, что вам игры не понравились, но я знаю, что это не так. А еще, — девушка присела, чтобы быть на уровне его лица, — еще я позволю опять посадить мне в постель лягушку и обещаю, что не засуну ее вам под рубашку.

— Эх, Троттер, — не по-детски тяжело вздохнул Мэтью.

— Ну, перестаньте плакать, такие большие мальчики, и столько слез, — говорила Мейбл Прайс, когда Тилли уводила детей из комнаты.

Хозяин пытался успокоить жену, но даже в коридоре был слышен ее голос: «Я никогда тебе этого не прощу, Марк, никогда!»

Потом Тилли вместе с другими слугами стояла на крыльце и смотрела, как кучер Фред Лейбурн увозил в экипаже хозяина и мальчиков. Это было большое событие, и многие слуги считали его счастливым, потому что маленького чертенка наконец отправили из дома. Тилли тоже следовало бы вздохнуть с облегчением и радоваться больше других. Но, к своему удивлению, радости она не испытывала и чувствовала, что будет скучать о Мэтью больше, чем о Люке.

— Идите, занимайтесь своими делами. — Миссис Лукас вплыла по ступенькам на крыльцо, провожающие сразу разошлись по своим делам.

Когда Тилли поднималась по лестнице в детскую, ее догнал только что приехавший мистер Бургесс.

— Я пропустил отъезд. Увидел, как экипаж выезжал за ворота. Для таких двух сорванцов это лучшее, что можно было для них придумать.

— Но вы же хорошо их учили, мистер Бургесс.

— Одного образования мало, Троттер, если человек живет изолированно, — учитель склонил голову набок и улыбнулся. — Образование приносит пользу, когда помогает людям жить вместе, уживаться друг с другом. То, чему я мог бы научить Мэтью, едва ли пригодилось бы ему в этом тесном мирке.

Тилли было странно слышать, что мистер Бургесс называет такой огромный дом тесным мирком. Однако девушка догадывалась, что он имел в виду.

— Ты прочитала книгу, которую я тебе дал? — понизил голос учитель.

— Да. Но… я не все поняла.

— Поймешь, когда перечитаешь еще раз.

— В книге одно противоречит другому, нет связанного рассказа.

— Ну, сейчас тебе рано судить. Вольтер рассказывает в ней о жизни. Я дал тебе эту книгу, чтобы познакомить с лучшим образцом литературы, пусть и сложным для понимания. Теперь ты постепенно сможешь как бы спускаться по ступеням к тому, что попроще, поэтому будешь понимать легче.

Чтение давалось ей с трудом, но ей нравилось слушать мистера Бургесса, от которого она многое узнала. Учитель даже подарил ей две книги. Но Тилли могла читать только ночью при свече. Они довольно скоро закончились, потому что ей выдавали по свече на неделю. Однако девушка быстро нашла выход из положения. Она собирала огарки, перетапливала и внутрь закладывала фитиль. Днем раскрыть книгу Тилли не осмеливалась: в любую минуту могла войти мисс Прайс. Зато она могла, не опасаясь вопросов, наблюдать за занятиями детей, даже иногда оставалась послушать урок мистера Бургесса.

Хозяйка целый день пребывала в расстроенных чувствах. Тилли определяла это по суете в ее спальне. Миссис Сопвит рассталась с кушеткой, на которой раньше проводила дни, и улеглась в постель. К восьми часам мистер Сопвит домой еще не вернулся. За ужином девушка узнала еще кое-что о хозяине, но открытие не обрадовало ее. Разговор завела Эми Стайлс.

— Чтобы съездить в Ньюкасл и вернуться, не требуется столько времени. Зная, в каком состоянии мадам, следовало бы сразу вернуться домой.

— Какая именно мадам? Какая из двух? — раздались голоса и смешки.

— Вот именно, какая, — заметил главный садовник Фрэнк Саммерс. — Та мадам шлюха, самая настоящая шлюха, и место ей на причале в Шильдсе.

— Зато она так важничает и строит из себя неизвестно что, — снова вступила в разговор Эми Стайлс. — Одному Богу известно, как она осмеливается являться сюда и навещать хозяйку. Нахалка, каких поискать; да, бесстыжая нахалка и больше ничего. Слуги Майтонов рассказывают, что она обращается с ними по-свински, просто за людей не считает. И еще говорят, — Эми окинула взглядом всех сидящих за столом, — говорят, что старик в курсе дела.

— Откуда тебе это известно? — Филлис пристально посмотрела на Эми.

— Да уж, известно. Наш Вилли знаком с Пегги Фрост, которая там заведует кладовой. Так вот, она думает, что старик немного чокнутый, но себе на уме. За столом называет ее «моя дорогая», «моя милая». А она целует его в голову и рассказывает что-нибудь смешное, чтобы его развеселить, а он смеется заливается.

— Ты много знаешь, да, очень много, — закивала головой Филлис Коутс, в голосе ее явственно чувствовалась насмешка.

— Не смейся, я знаю, что говорю. Ходят слухи, что у нее на крючке кто-то еще, а наш хозяин на вторых ролях.

— Надо же такое сказать, — тряхнула головой Филлис Коутс. — Ты столько всего слышишь, Эми, просто ужас. Знаете, — она оглядела всех и, указывая на Эми, продолжала, — ей нужно книжки писать, у нее воображение богатое.

Послышался смех, который стих, когда заговорила кухарка:

— Ну, довольно. Пусть те, что наверху, устраивают свои дела, как хотят. Давайте займемся своими. Сегодня суббота, конец месяца, пора подводить итог. — Она вдруг спохватилась и покосилась на Тилли.

— Ты закончила?

— Да, миссис Брэккетт.

— Тогда можешь идти.

— Почему вдруг она должна уходить?

Все обернулись к Филлис Коутс.

— Она здесь уже два месяца, и ей причитается доля, соответствующая ее положению.

Последовало продолжительное молчание. Потом кухарка буркнула: «Это будет мелочь».

— И мелочь сгодится, на дороге не валяется. — Филлис улыбнулась Тилли и остановила ее, когда девушка собралась уходить.

Дальнейшее показалось Тилли каким-то странным сном. Кухарка поставила на стол ящичек с серебром и медью. Высыпав монеты на стол, она разровняла их руками, извлекла из кармана фартука записную книжку. Послюнявив палец, она перелистала несколько страниц.

— Удалось сэкономить при расчетах: с бакалейщиком и мясником — двадцать пять шиллингов; с торговцами рыбой и дичью — восемнадцать шиллингов и девять пенсов; с мельником — два фунта семь шиллингов и четыре пенса, — она подняла голову и огляделась. — Это с учетом того, что теперь нужно выкладывать миссис Лукас пенс вместо трех фартингов, как в прошлый месяц. Не знаю, почему она должна снимать «сливки».

— Я тоже не понимаю. Они с мисс Прайс и без того неплохо руки греют. Можете мне поверить: три бутылки с каждой дюжины. Как вам это нравится?

— Не надо мне ничего говорить. Я не глухая, не слепая и не вчера родилась, — отрезала кухарка и продолжала: — Теперь яйца, овощи и фрукты, что отправлялись на рынок. В этом месяце мы с этого имеем совсем неплохо: восемь фунтов два шиллинга и шесть пенсов. — За столом одобрительно закивали.

Кухарка послюнила карандаш и принялась за подсчеты. После долгих вычислений объявила: «Выходит двенадцать фунтов, тринадцать шиллингов и семь пенсов».

— Это все?

— Да, все, — с нажимом проговорила кухарка, глядя на Роберта Саймса.

— Боже мой! Раньше Прайс получала столько со счета за вино.

— Мало ли что. Когда-то и у нас дела шли неплохо. Теперь поместье не то, что в прежние времена. — Двойной подбородок кухарки уперся в накрахмаленный воротничок ее ситцевого форменного платья. Раздались негромкие возгласы: «Да! Да?»

— Теперь начнем делить, — миссис Брэккетт отделила медь от серебра. — Тебе, Роберт, три и пять, — она подвинула лакею три фунта пять шиллингов. — Мне столько же, — извлекла из кучки монет еще три фунта пять шиллингов.

— Два фунта твои, Филлис, и два для Фреда. Можешь их забрать, — четыре соверена отправились к Филлис.

— Фунт тебе, Эми, — кухарка вручила один соверен второй горничной. — Четырнадцать шиллингов твои, Мэгги, хотя ты их и не заслужила: плохо старалась.

Мэгги, хихикая, взяла со стола свои четыре монеты по полкроны и четыре шиллинга.

— И у нас остается… сколько же у нас остается?

Все прекрасно понимали, что кухарка знала, сколько осталось, еще до того, как высыпала деньги на стол.

— Остается девять шиллингов и семь пенсов. Что делать с ними?

— Они мои, — закивала головой Ада Теннент.

— Но мы же договорились, что и Троттер участвует, разве не так? — Филлис Коутс настойчиво смотрела через стол на кухарку.

— Тогда поделим их поровну, — под нос себе буркнула миссис Брэккетт.

— Но это несправедливо, и тебе это известно. Троттер по положению стоит выше меня и Эми.

— Сегодня будет так, — кухарка посмотрела на Тилли с тихой яростью. Девушка собралась сказать, что ей ничего не нужно, но в этот момент кухарка объявила: «Половину или ничего».

Четыре шиллинга девять пенсов заскользили по столу к Тилли, которая нерешительно посмотрела на Филлис. Та выразительно повела бровями.

Тилли взяла монеты, и ей показалось, что они жгут ей пальцы. Ведь это были ворованные деньги. Конечно, в некотором роде деньги действительно были украдены, потому что слуги без зазрения совести обманывали хозяина. Причем они не видели в этом ничего дурного, даже Филлис не имела ничего против.

Несколько минут спустя Филлис догнала Тилли у лестницы.

— Не волнуйся, в следующем месяце получишь все сполна, — свистящим шепотом пообещала она. — Мой Фред об этом позаботится.

— Мне они не нужны. То есть… — Она взглянула на Филлис, стоя на первой ступеньке лестницы и отлично сознавая, что может оттолкнуть новую знакомую, но не могла сдержаться и сказала: — Это похоже на воровство.

Но замечание девушки ничуть не задело Филлис, а только подтвердило, насколько наивна эта девочка. Она имела представление о неписаных законах и правилах, по которым жили в таких особняках. Поэтому Филлис легонько ущипнула Тилли за руку и принялась наставлять:

— Не будь глупой. Как ты думаешь устраиваемся мы, которые собираются пожениться? Или те, у кого не за горами старость? Поверь, хозяева о нас и не подумают позаботиться. В год я получаю двенадцать фунтов, они считают, что озолотили меня. Жалованье Фреда двадцать пять фунтов и форменная одежда. С такими деньгами не очень разгуляешься, их не хватит, чтобы завести хорошее хозяйство. Так что, девочка, бери что дают и смотри, что можешь еще взять, — наставляла Тилли Филлис, гладя ее по руке. — Только так можно выжить в этой жизни. И не забивай себе голову мыслями об этих деньгах, никакие они не краденные. Боже ты мой, нет! Хозяева готовы выжать из слуг все соки. И наш не намного лучше других, хотя иногда может сделать доброе дело, когда ему это доставляет удовольствие. Он, например, не выбрасывает людей на улицу. Но если у него с делами что-то не так, то и тебе не поздоровится. А хозяйка выставила четырех прачек за то, что ее батистовые юбки постирали с цветным бельем. Теперь у нее только две поденщицы. Помни мои слова, девочка. А теперь иди и держи выше нос, у тебя сегодня должен быть праздник. Наконец ты избавилась от этого маленького стервеца, по-другому и не скажешь.

Тилли опустила голову, кусая гy6y, чтобы не рассмеяться. Она в душе соглашалась с Филлис, особенно насчет стервеца. Но было странно слышать такое слово от первой горничной, ведь она не бранилась.

— Я рада, что ты мой друг, — призналась Тилли.

Обрадованная и одновременно смущенная этим признанием Филлис так ткнула девушку в бок, что та едва не свалилась.

— Беги уж к себе, — с улыбкой сказала она. — Да спать ложись. — И заторопилась назад в кухню. Тилли отправилась к себе наверх с четырьмя шиллингами и девятью пенсами в кармане.

Тилли получила третий выходной. Лето было в разгаре. С высокого ясного неба нещадно палило солнце. Даже сквозь соломенную шляпку девушка чувствовала его жар. Она очень радовалась, что на ней легкое платье, которое дала Филлис. Его пришлось чуть-чуть отпустить в подоле и убрать в талии. Из-за узких бедер и тонкой талии Тилли приходилось делать сборки на любой одежде.

Как обычно, девушка направлялась к развалинам своего дома, больше пойти ей было некуда. Будь у нее еще полдня в субботу, она могла бы отправиться в Шильдс побродить по рынку. Но Тилли не могла набраться храбрости и попросить миссис Лукас или мисс Прайс дать ей выходной в другой день. Девушка была довольна жизнью: она служила в доме уже три месяца, с двумя оставшимися в доме детьми справлялась легко. Она узнала много нового от мистера Бургесса. У нее были друзья: Филлис, Фред и еще Кети Дрю. Да, она могла считать Кети своим другом. В прошлые два выходных в воскресенье Тилли встретила ее с братом Сэмом, когда шла к своему разрушенному дому. На этот раз она также надеялась увидеть их.

В первое свободное воскресенье Тилли сомневалась, идти ли к своему разрушенному дому. Она боялась увидеть Хала Макграта. Но, встретив Сэма с Кети, девушка почувствовала себя увереннее. Появились они там и в следующее воскресенье. И теперь Тилли увидела направляющихся к ней брата и сестру Дрю. Ей захотелось броситься им навстречу, и когда Кети побежала, то Тилли последовала ее примеру. Они остановились одновременно и разом сказали: «Привет».

— Как дела, Тилли?

— Хорошо, Кети. А как ты?

— Тоже хорошо. Какой чудесный день.

— Да, просто замечательный. Я вся вспотела.

— Не ты одна. Сэм говорит, — она кивнула на подошедшего брата, — что даже брюки прилипли.

Тилли посмотрела на Сэма, а он — на нее. Девушка заметила его праздничный костюм, чистый шейный платок. Его лицо было старательно вымыто, но под глазами оставалась въевшаяся в кожу угольная пыль. Казалось, она покрывала даже ресницы. А над бровями виднелись голубые вмятины — знак горняцкого труда.

— Привет, — поздоровался он.

— Привет, Сэм… жарко сегодня, правда?

— Ты сказал, к тебе одежда прилипла, — Кети толкнула брата, и он, дурачась, сделал вид, что падает.

— Да, точно, — выпрямляясь, подтвердил Сэм. — Но мне так даже очень нравится. Завтра буду целый день об этом вспоминать.

— И я тоже, — кивнула Кети.

Тилли подумала о глубине шахты, в которую эта пятнадцатилетняя, но выглядевшая на все двадцать лет девушка должна была спуститься, и поразилась, как Кети еще могла улыбаться. Брат и сестра большую часть жизни проводили в мрачных подземных глубинах, поэтому они больше Тилли ценили свет дня и тепло солнца. Она видела радость и блаженство на их лицах, обращенных к голубому небу, и девушка подумала, что зря ходила, глядя в землю.

— Мы прошли мимо твоего дома и заметили, что в коровнике кто-то ночевал.

— Да, там неплохое убежище.

— Ты, конечно, права — закивал Сэм. — Ужасно остаться без крыши над головой. А сегодня так много бездомных. Помоги им Господь. Но так не будет вечно. — Сэм взглянул на Тилли и повторил: — Нет, это не навсегда. Мы начинаем сознавать, что не животные, а люди, и у нас тоже есть права. Времена меняются, и хозяевам придется самим о себе заботиться и смотреть в оба. Вот увидишь, так и будет. Не всегда же им брать верх. Все когда-нибудь переменится. Может быть, я доживу до того дня, когда и хозяевам не поздоровится.

— Они не все одинаковы. Сопвит не такой плохой.

— Все они хороши, — сверкнул глазами на сестру Сэм.

— Брось свои любимые разговоры и не заносись, сегодня же воскресенье, — рассмеялась Кети. — И вспомни, что делали бы мы, если бы Сопвит не нанял тебя и не дал дом.

— Он не взял бы нас, если бы ему не требовались рабочие. Так что это не по доброте душевной. Никто из хозяев нечего не делает из милосердия. Они заставляют нас платить проценты своим потом. А дом? Что это за дом — всего две комнаты.

— Ну хорошо, Сэм, если говорить честно, то до конца, — Кети встала перед братом в решительную позу. — А что у нас было в другом месте? В доме земляные полы, а здесь каменные, и по двору не течет всякая дрянь. Уж сравнивать, так сравнивать.

— Послушай ее! — смеясь, сказал Сэм, глядя на Тилли. — Сразу видно, на чьей она стороне. А хозяин платит ей за одинаковую с мужчиной работу только половину. И все равно она его защищает. Эх… женщины!

— Да, женщины! — тоже заулыбалась Кети. — Где бы вы без нас были. А, знаю, знаю, где бы был ты — беспокойной песчинкой сидел в животе отца.

— Вот мы и пришли, — они посмотрели на Тилли. Через сломанную калитку девушка вступила во двор и пошла по дорожке. Ей хотелось отвести глаза в сторону, чтобы не видеть обгоревших стен. Печаль продолжала жить в ее сердце, и боль утраты не становилась слабее. Она обошла стену, постояла немного, глядя на коровник, потом покачала головой и вернулась к калитке.

Брат с сестрой переглянулись и молча последовали за ней.

— Когда ты должна вернуться? — спросила Кети.

— Сейчас светло, поэтому у меня есть лишних полчаса, — ответила Тилли. — Сегодня я свободна до половины седьмого.

— Сейчас только три. Пошли к нам, выпьем чаю?

Тилли улыбнулась Кети, чье простое, не отличавшееся красотой лицо в этот момент показалось очень красивым. Делали его таким светившиеся добротой глаза.

— Спасибо большое. Я — с удовольствием, с большим удовольствием зайду к вам.

— Чего же мы ждем? — Сэм повернулся и пошел по дороге, девушки шли за ним и смеялись, сами не знали чему. Возможно, они радовались трем свободным часам, а может быть, дело было в солнечном летнем дне. Скорее всего в них играла кровь и они переживали свойственный молодости приступ беспричинного веселья.

До домика, где жило семейство Дрю, надо было пройти две мили. Он находился в северной части поместья. К нему вело расположенное под углом к главной дороге ответвление. Шестнадцать коттеджей выстроились в два ряда по самой границе владений Сопвитов, в полумиле находилась шахта. Семья Дрю жила во втором ряду в крайнем домике. Когда Тилли вошла в него в солнечный воскресный день, он показался ей тесным ящиком после просторного особняка Сопвитов. Дом был не только тесным, в нем еще едко пахло потом и мыльной водой, как после целого дня стирки. В маленькой комнатке, казалось, и яблоку негде было упасть. Тилли стояла у открытой двери, и Кети представила ее своей семье. Сначала она обратилась к крупной женщине, чье тело на вид состояло из одних костей.

— Мама, это Тилли, та девушка, о которой я рассказывала.

Женщина, резавшая большой батон хлеба в конце стола, к удивлению Тилли покрытого белой скатертью, оставила свое занятие и приветливо улыбнулась.

— Входи, девочка, если сможешь. Но как говорят, не надо жаловаться на тесноту, пока дверь закрывается, в тесноте, да не в обиде. Добро пожаловать. Садись. Ну-ка, Артур, оторвись от табурета, дай девушке присесть.

Двенадцатилетний Артур, улыбаясь, боком поднялся с низкого табурета и встал у очага, прислонясь к чисто выбеленной стене. Тилли сначала хотела отказаться, сказать, что может и постоять, но промолчала и, чувствуя себя очень неловко, села, робко оглядывая устремленные на нее глаза. Некоторые смотрели на нее исподлобья, другие — прямо и открыто. Она не могла понять, почему в такой чудесный день все сгрудились в этой комнате.

Продолжая резать хлеб, миссис Дрю ответила на ее немой вопрос.

— По воскресеньям мы собираемся всей семьей и вместе пьем чай. Пусть на дворе дождь, град, снег, камни с неба, раз в неделю все мои тревоги и заботы собираются в кучу.

— Ну, мама, — донеслось одновременно с разных сторон.

— Тебе нравится работать в большом доме?

— Да, спасибо, нравится, — кивнула Тилли.

Миссис Дрю сгребла в кучу нарезанный хлеб и перенесла его на большое цветное блюдо.

— В большом доме работать хорошо, потому что там можно быстро научиться делу, не то что они здесь, — она показала на двух молодых женщин: одну повыше, другую пониже. Они снимали кружки с крючков на старом кухонном шкафу, который служил высокой передней спинкой двуспальной железной кровати. На краю кровати сидели двое младших мальчиков и подросток.

— Ну, ма, что ты, — снова раздались шутливые протесты.

— Как там наши лепешки, готовы? — миссис Дрю бросила взгляд на маленькую пухленькую девочку. Девочка, стоя на коленях, переворачивала круглые лепешки на железном противне, установленном на лежавшей ровным слоем горячей золе.

Девочка не успела ответить, над ней склонился Сэм и притворно ахнул:

— Мама, да она их тут хрумкала втихомолку.

— Ну тебя, Сэм, я их не трогала! — крикнула девочка, поднимая раскрасневшееся от жара лицо. Она шутливо шлепнула брата, он ответил ей тем же.

— Ты, наверное, себя чувствуешь, как в зверинце?

Тилли только улыбнулась, картина в самом деле напоминала зверинец.

— Если у тебя хорошая память, приготовься запоминать. Начну с самого начала и пойду называть по старшинству. Вот там, — Сэм указал на край стола, где сидел невысокого роста коренастый мужчина, — сидит мой старший брат Генри. Ему двадцать четыре, он женат, как говорится, связан по рукам и ногам. — Следующий — я, — невозмутимо продолжал Сэм, оставив без внимания грозившего ему кулаком Генри. — Дальше — Пег, та, что никак не накроет на стол, — он показал на более высокую из девушек, сновавших между столом и буфетом. — Потом идет Билл, ему семнадцать, вон сидит на кровати с глупым видом.

— Ну, Сэм, берегись, я тебе покажу глупый вид.

— Поберегусь, можешь не волноваться, — добродушно улыбнулся брату Сэм. — Следующие двое у нас — его туповатые напарники: Артур, он слева, ему двенадцать, и Джорджи, ему десять, он похож на осла, который вот-вот заорет.

— Ну, Сэм, ну, погоди, — неслось со всех сторон.

— Теперь дошла очередь до Кети, у нее «котелок» неважно варит…

— Ну, Сэм, дождешься ты у меня!

— Но самый лучший из компании Джимми — настоящее чучело. Может в день по пенсу зарабатывать, если в поле будет стоять вместо пугала.

— Отстань, Сэм.

— А вот и моя крошка Фанни, — он наклонился и запустил пальцы в густые темные волосы девочки, стоявшей на коленях у очага. — Тебе, Фанни, семь, верно? На следующий год пойдет в шахту.

— Теперь, Сэм, закрой-ка рот, — без тени улыбки сказала мать семейства. — Не смей шутить, что она полезет в шахту. Только через мой труп.

— Мама, я же шучу.

— Брось такие шутки, вы и так все там. Джимми с Фанни я шахте не отдам, пусть хоть они увидят белый свет.

— Да, мама, ты права, — покорно согласился Сэм, — шутить тут не о чем.

Миссис Дрю перестала разливать чай и подняла глаза на Тилли, приглядываясь к ней.

— За семь лет шахта отняла у меня четверых, в том числе и мужа, — в голосе ее отчетливо звучала горечь. — Ты понимаешь, почему я не хочу пускать туда этих двоих?

— Да, миссис Дрю, я вас понимаю.

— Теперь конец разговорам, все за стол.

Тилли показалось, что внутри этой невероятно худой женщины как будто кто-то нажал кнопку, выключая горькие воспоминания.

— Пег, неси сюда фарфоровую чашку, у нас сегодня гостья, — сказала она дочери совсем другим тоном: бодрым и веселым.

Пег принесла тонкую чашку с блюдцем и подала матери. Миссис Дрю осторожно взялась за блюдце большим и указательным пальцами и поставила его вместе с чашкой на стол.

— Тебе чай с молоком, девочка?

— Да, пожалуйста.

— Ты можешь взять сахар, если хочешь, — милостиво разрешила Фанни.

— Можешь брать сахар, если захочешь, — передразнили ее несколько голосов.

— Вы всегда свой съедаете, — воскликнула Фанни.

— Ну, все в сборе, можно начинать, Я сказала, что все здесь, но нет еще Алека, — ставя перед Тилли чашку, объяснила миссис Дрю. — Он в шахте уже вторую смену, опять пошла вода. Выйдет оттуда еле живой. Ему еще рано работать по двадцать четыре часа, он же не взрослый.

— Ему восемнадцать, он старше меня, а я работал двойную смену, и ничего.

— Послушайте все! — поднял руку Сэм. — Наш герой Билл отработал двойную смену. Но тебе не пришлось стоять по шею в воде, — наклоняясь к брату, жестко проговорил Сэм. — Что-то надо делать. Видит Бог, нужно обязательно что-то делать.

— Довольно, хватит, — вмешалась миссис Дрю. — Сегодня воскресенье, у нас гостья. Достаточно разговоров о шахте.

За столом уместилось только девять человек, поэтому младшие мальчики, Артур и Джорджи, сидели на кровати. Мать позвала их к столу и показала по порции хлеба с сыром.

— Вообще вы сегодня ничего не заслуживаете за то, что так отличились. Удивительно, как вы еще не в тюрьме, — укоряла она сыновей.

— Что они сделали? — спросил самый старший — Генри. — В чем дело? Признавайтесь, что вы такое натворили?

Мальчики молчали, Генри вопросительно посмотрел на мать.

— Что они натворили? Ничего особенного, просто хотели поджечь особняк Майтонов, — пряча улыбку, миссис Дрю пыталась говорить строго.

— Как?

То там, то здесь за столом раздавалось фырканье. Кто-то поперхнулся. Пришлось постучать по спине Кети, прежде чем мать смогла продолжить рассказ.

— Они воровали в саду яблоки, один из садовников их поймал. Он был так добр, что не отвел ребят к хозяевам и не вызвал полицию. Просто отдубасил как следует, стукнул лбами и дал пинка. И что, ты думаешь, они сделали прошлой ночью?

— Что же они придумали? — нетерпеливо спросил Генри.

За столом все покатывались от смеха. На этот раз ответил Сэм.

— Они напихали соломы в несколько деревянных труб и подожгли.

— Не может быть!

— Точно так.

— И это в имении Майтонов? Господи, жаль меня там не было. Ну и шустрые, мерзавцы! — он посмотрел на братьев. Артур и Джорджи сидели, опустив головы, но плечи их тряслись от беззвучного смеха.

— Только им этого показалось мало, — мать кивнула Генри. — Они вернулись в сад, от души угостились яблокам и рвали с деревьев, а не собирали падалицу. Боже! Мне плохо стало, когда они мне все рассказали. Полезть во второй раз! Слава Богу, их не поймали. Они еще и с собой яблок прихватили прилично, — широко улыбнулась мать. — Говорят, что можно было увезти и целую телегу, потому что всем было не до яблок — тушили солому в трубах.

— Эти двое, — кивнул в сторону братьев Сэм, — точно кончат на каторге в Австралии.

— Они просто не доживут, чтобы туда попасть.

Тилли смотрела, как миссис Дрю качает головой, и чувствовала, что ее охватывает веселость, какой она никогда раньше не испытывала.

Когда же миссис Дрю сказала: «Вот их повесят, тогда заживем спокойно», — то из горла Тилли вырвался какой-то странный смех. Ему удивилась не только она, но и сидевшие за столом, потому что им никогда не приходилось раньше слышать такой смех. Это был высокий колеблющийся звук, который, казалось, проникал все глубже и глубже. Наконец девушка отвернулась от стола и стала раскачиваться из стороны в сторону, и смеялась, пока не расплакалась. Тилли не могла остановиться и смеялась, когда Кети, сама еле живая от смеха, пробовала ее успокоить, и просила, обнимая за плечи: «Перестань, Перестань!» Даже когда Сэм поднял ее подбородок и тоже смеясь повторял: «Ну, достаточно, хватит!» — она и тогда продолжала хохотать. И, глядя на сморщившееся лицо Тилли и льющиеся из глаз слезы, Сэм вдруг понял, что она не смеется, а по-настоящему плачет. Он выпрямился и поднял руку: «Перестаньте все, хватит», — сказал Сэм, останавливая всеобщее веселье.

Постепенно шум в комнате стих, и Тилли повернулась к столу.

— Извините меня, — опустив голову, тихо сказала она.

— За что извиняться, девочка? Мы давно так здесь от души не смеялись. Смеяться хорошо, смех лечит горести и печали. Смех хорошее лекарство. Пей чай, девочка.

Тилли с благодарностью выпила чай. Глядя на добрые приветливые лица вокруг, она думала, что не встречала такой тесной близости, какая существовала между членами этой семьи. Большинство проводили свою жизнь под землей, даже девушки, но, несмотря на это, они не разучились радоваться и веселиться. Она им завидовала, ей очень хотелось радоваться вместе с ними. За столом притихли, Тилли посмотрела на миссис Дрю и искренне сказала: «Какой замечательный чай!»

Глава 5

Вспоминая все произошедшее, Марк Сопвит неизменно считал 5 ноября, день Гая Фокса, началом бед, обрушившихся на него лавиной.

Уже с утра день не предвещал ничего хорошего. Жена безутешно рыдала над письмом Мэтью, в котором он писал, что ненавидит школу и хочет домой. Кроме того, Эйлин сильно раздражал единственный сын Марка от первого брака, Гарри, который решил без ее ведома провести с ними рождественские каникулы. Сын Марк второй год изучал право в Кэмбридже. Он всегда вызывал у нее неприязнь, хотя с тех пор, как она стала женой его отца, виделись они только во время каникул. Еще мальчиком Гарри не нравился ей. Она видела в нем его мать, и это постоянно напоминало о том, что она не первая женщина в жизни мужа.

После рождения Мэтью Марк обнаружил болезненную ревнивость жены. Его нежные чувства к ребенку вызывали у нее недовольство, так как это отнимало у нее часть его любви к ней. Ревность ее не стала меньше и после появления на свет Джона, когда она решила сказаться больной. Насколько Марк понимал, собственнические настроения Эйлин в отношении детей имели целью отобрать у него их симпатию, целиком и полностью привлечь к себе. Это делалось не для того, что бы дарить ему свою любовь, нет. Она хотела только его постоянного внимания, чтобы он не переставая баловал ее и ласкал как ребенка.

Жене нравилось, когда Марк запускал пальцы в ее волосы, гладил руки, но касаться груди она ему не позволяла. Как же иначе, ее болезненное состояние не допускало никаких волнений. Кроме того, Эйлин родила ему четверых детей, разве этого не достаточно. Ему уже сорок три, а ей тридцать восемь. В таком возрасте добродетельным людям уже пора забыть о подобных вещах. Все плотские радости заканчивались с рождением детей. А Марк ясно сознавал, — все, что она намеревалась ему отдать, он от нее получил.

Но 5 ноября не жена была основной причиной его беспокойства. Марк всегда завтракал в одиночестве. Комната, в которой подавался завтрак, казалась ему самой уютной в доме. Именно здесь он первый раз сел за общий стол, когда ему было двенадцать лет и он уже четыре года, как жил в пансионе.

Мистер Сопвит отдавал предпочтение легкому завтраку. Обычно ему подавали яйцо, кусок ветчины и почку. Рыбу на завтрак он не признавал. Покончив с едой, он сидел, откинувшись на спинку стула, и машинально вытирал рот салфеткой; мысли его были далеко, за три, нет… даже больше — за пять миль, в шахте на неблагополучном участке. Марк должен был вместе с Райсом спуститься и осмотреть злополучное место. Насосы едва справлялись, откачивая оттуда воду. На прошлой неделе там едва не утонула одна из работниц. Такое нельзя больше допускать, иначе у шахты появится дурная слава. Три года им удавалось избегать несчастных случаев, и до этого они потеряли только двоих. В то время, как в Джэрроу за один раз погибла сотня горняков, а у Розира в прошлом году — двадцать два. Марк молил Бога, чтобы можно было отказаться от шахты, потому что заботы о ней отнимали у него силы. Его седые волосы стали заметно редеть на висках, лицо избороздили морщины. На днях Агнес бесцеремонно заявила ему об этом.

Агнес. Еще одна головная боль. Он не видел ее три недели. Расстались они, наговорив друг другу резкостей. Марк не стал бы горевать, если бы не встречался с ней еще столько же. Однако очень сомневался, что она отпустит его так легко. Миссис Майтон напоминала ему жадно сосущую кровь пиявку, которая никак не Может насытиться. В жизни он бывал близок с разными женщинами, но такая не встречалась никогда. Раньше Марк сомневался, что пословица: «Хорошенького понемногу», может относиться к чему угодно, но знакомство с Агнес убедило его в этом.

Марк швырнул на стол смятую салфетку и поднялся из-за стола. В этот момент отворилась дверь, и Саймс объявил:

— К вам джентльмен, сэр.

— Джентльмен, в такой час? Кто это?

— Мистер Розир, сэр.

Марк не стал повторять имя посетителя. Насупив брови, он некоторое время сидел молча, потом спросил:

— Куда ты его отвел?

— В библиотеку.

— Я сейчас приду.

— Хорошо, сэр.

Лакей вышел. Марк, потирая подбородок, стал размышлять о причинах такого раннего визита своего конкурента. Он не понимал, что привело к нему Розира в такой ранний час. С чем он пришел? Этого человека интересовали только две вещи: его шахта и его деньги. Какая же из двух страстей стала причиной его приезда? Марк полагал, что Розир разъезжает по Америке со своей высокомерной и честолюбивой женой.

Мистер Сопвит двигал головой, принимая удобную позу, поправил галстук и, одернув длинный пиджак, вышел в холл, оттуда направился в библиотеку.

Джордж Дэниел Розир рассматривал висевший над пустым камином портрет. Он резко обернулся на звук открывшейся двери. Это был человек маленького роста, смуглый, с сильно выдававшимся вперед длинным носом. Седина едва тронула его жидкие волосы. Выглядел он простовато — его предки за три поколения до него работали на мельнице. Низкое происхождение давало о себе знать, и он изо всех сил старался с этим бороться. Для всех оставалось загадкой, как могла остановить на нем свой выбор дочь помещика. А вот Агнес прекрасно знала, что делает. Когда Розир сделал ей предложение, она уже вышла из возраста, когда женщина может позволить себе быть разборчивой. Кроме того, безденежье родителей ей надоело, и она заставила себя забыть о неравенстве происхождения. Через год после свадьбы она родила ему сына, которому теперь было уже четыре года. Она утроила штат прислуги и выводила мужа из себя не своими желаниями принимать у себя влиятельных и состоятельных людей, а тем, сколько эти приемы ему стоили.

Шахта приносила хороший доход. Стремление же получить еще больше заставляло его давить на десятников. Они, в свою очередь, выжимали все соки из рабочих, поэтому среди горняков росло недовольство, и даже вспыхивали волнения. Время от времени Розир грозил привезти ирландцев, но каждый раз сдерживал себя. Однако интерес рабочих к образованию и особенно последний случай с тайными занятиями чтением и письмом едва не подтолкнули его к тому, чтобы немедленно отправить за ирландцами корабль. Его останавливали возможные расходы и не хотелось осложнять ситуацию. По этой причине он и оказался в доме Марка Сопвита в этот утренний час.

— Здравствуйте, — поздоровался Марк.

— Здравствуйте, — буркнул в ответ Джордж.

— Что-то случилось?

— Нет, у меня ничего пока, и пока ничего не произошло и у вас, но вы продолжаете сманивать моих людей, а это добром не кончится.

— О чем вы говорите? — жестко спросил Сопвит.

— Ну, не надо разыгрывать удивление, — Розир посмотрел в окно, потом круто повернулся к Марку, глаза его сердито блестели. — Я говорю о трех горняках, что недавно уволил мой бригадир, а вы их взяли к себе.

— А что здесь такого? Мне нужны рабочие, и я их нанял. Договор расторг ваш бригадир, а не они. Очевидно, он не нуждался в них.

— Вы не хуже меня знаете причину увольнения. Послушайте, Сопвит, давайте говорить как мужчина с мужчиной. — Длинный нос Розира дернулся. Он поджал губы и высоко поднял плечи. — Вы позволяете этим парням читать и писать, хотя понимаете, что это начало конца.

— У меня другое мнение.

— Не будьте так чертовски наивны.

— Я совсем не чертовски наивен и буду вам благодарен, если вы не станете считать меня таковым. У себя в шахте вы установили правило: ваши рабочие должны быть неграмотными. Я такого правила не вводил. Если мне нужны рабочие, я их нанимаю, а грамотные они или нет, меня не интересует.

— Ах так?

— Да, так.

— Ну, хорошо, — Розир деланно рассмеялся. — Как я слышал, дела у вас идут неважно. Еще до моего отъезда у вас в шахте появилась вода. Теперь рабочие стоят в ней по шею. Вам пришлось закрыть один штрек, а сколько осталось открытых?

— Столько, сколько и у вас.

— Неправда, неправда! — в голосе Розира слышалась издевка. — Если вы остановите насос, ваши рабочие вместе с лошадьми поплывут по штольне наверх.

Марк весь кипел. Он смотрел на стоявшего перед ним человека и изо всех сил сдерживал гнев.

— Зачем вы пришли ко мне? — как можно спокойнее спросил Сопвит.

— Я хотел предупредить, что вы совершаете глупость, глядя сквозь пальцы на учение рабочих. Но есть и еще причина… Зная о ваших трудностях и о финансовых затруднениях… да, да, — закивал он. — Слухи доходят даже до Америки. Так вот, я пришел сделать дружеский жест. Если вам нужны деньги, могу вам их ссудить.

— Вы дадите мне деньги?

— Да, я сказал, значит, сделаю.

— А могу я спросить, на каких условиях?

— Ну, это можно обсудить потом.

— Нет уж, давайте сейчас все выясним. Я полагаю, вы захотите долевого участия, причем запросите половину, не так ли?

Розир поднял брови, нос его еще больше вытянулся, он поджал губы и подтянул плечи к подбородку.

— Да, о чем-то в этом роде я и думал, — с притворным равнодушием подтвердил он.

Марк некоторое время пристально смотрел на Джорджа, потом подошел к двери и открыл ее.

— До свидания, Розир. Когда мне понадобится помощь, я приду к вам, выбрав приемлемое для визита время.

— Ха! Ха! Не хотите — не надо. Дело ваше. Но запомните одно, — задержался на пороге Розир, — могу поспорить, что скоро вы возьмете свои слова обратно. Вы обо мне еще вспомните, не сомневайтесь. — Он энергично закивал и гордо прошествовал через холл. У дверей его ждал Роберт Саймс.

Марк оставался на месте, пока дверь за посетителем не закрылась. Только услышав шуршание гравия под колесами отъезжающего экипажа, он вернулся в комнату и, подойдя к камину, с силой стукнул кулаком по мраморной полке.

— Черт бы его побрал!

К Розиру Сопвит всегда относился с неприязнью. Отец Марка тоже не жаловал Розира-старшего, считая его самонадеянным выскочкой. Тем не менее сейчас Джордж Розир говорил правду. Сопвит оказался в трудном положении, ему очень нужны деньги, а если насосы остановятся, вода затопит шахту.

При этой мысли он заторопился, словно его присутствие в шахте могло сдержать прибывавшую воду и предотвратить надвигавшуюся катастрофу. Марк поспешно вышел из комнаты, вызвал Саймса и отправил его передать Лейбурну, чтобы тот немедленно седлал лошадь. Нарушая ежедневный ритуал, Сопвит не пошел к жене, а, взяв в стенном шкафу в конце коридора пальто и шляпу, быстрым шагом вышел из дома.

Выходя замуж, Джейн Форфут-Медоуз была достаточно знатной и состоятельной. И муж ее принадлежал к высокому сословию. Когда их единственная дочь Эйлин объявила о желании выйти замуж за мистера Марка Сопвита, они не высказали возражения открыто, но были весьма недовольны. Конечно, он принадлежал к старинному знатному роду, но был вдовцом с малолетним сыном. Принадлежавшая ему шахта не производила на них впечатления, так как была горизонтальной выработки и потому малоперспективной. На ней работало, самое большое, пятьдесят мужчин и тридцать женщин и детей. Так что все шахтовладельцы заслуживали одинакового внимания. Более того, мистер Марк Сопвит жил к северу от Дарема, очень-очень далеко от них, значит, они едва ли смогут видеться со своей драгоценной дочерью зимой из-за плохих дорог.

Джейн Форфут-Медоуз, мать — собственница по натуре, едва ли признала какого-либо мужчину достойным дочери. Но Марка Сопвита она невзлюбила сразу и даже не считала нужным скрывать своих чувств. Всякий раз при встрече она намекала ему, как сочувствует дочери, которая живет в Хайфилд-Мэнор, где не хватает слуг, а дети не могут получать достойное воспитание и образование. В отличие от дочери, миссис Форфут-Медоуз не ужасалась, когда Марк заводил разговор о пансионе. Она полагала, что там мальчики смогут получить подобающее образование. Положа руку на сердце, Джейн не могла сказать, что питает нежные чувства к кому-либо из внуков, а заставляла она себя их терпеть лишь потому, что их произвела на свет ее дочь.

После рождения Джона Эйлин практически не поднималась с кушетки. Тогда мать побеседовала с доктором Феллоузом. Кстати, именно по ее настоянию доктор Кемп пригласил на консультацию доктора Феллоуза. Из его осторожных ответов миссис Форфут-Медоуз сделала вывод, что ничего серьезного у дочери нет. Она лишь использует одно из доступных средств защиты, к которому обычно прибегают женщины в ее положении. Объявив себя больной, Эйлин старалась избежать супружеских притязаний мужа. Мать поддерживала ее стремление воздвигнуть барьер между собой и мужем. Сама миссис Форфут-Медоуз никогда не испытывала надобности в таком барьере. Она благодарила Бога за то, что муж не отличался особой эмоциональностью. Временами она удивлялась, как вообще им удалось зачать ребенка. Она не считала мужа импотентом, по ее мнению, у него не было склонности к подобным утехам. Ее такое положение вполне устраивало.

Марк Сопвит, если верить слухам, был на этот счет другого мнения. Слух, который заставил ее примчаться в этот день в поместье, имел под собой реальную почву. Нет, то, что ей рассказали, было далеко не слухом. Услышанное произвело на Джейн такое сильное впечатление, что она едва удержалась, чтобы не отправиться в путь накануне вечером. Остановила только боязнь темноты. Уже с первыми проблесками зари заложили экипаж, и вот ранним утром она свалилась как снег на голову, ошарашив прислугу и изрядно удивив дочь, которая при виде входившей комнату матери закричала: «Мама! Мама!» — и даже готова была вскочить с кушетки.

— Понимаю твое удивление и недоумение, только не волнуйся, — жестом успокоила она дочь. — Прайс, возьми мою шляпку и накидку, — поворачиваясь спиной к камеристке, распорядилась миссис Форфут-Медоуз. Мейбл Прайс, изумленная не меньше хозяйки, помогла гордой и властной гостье разоблачиться, а свободной рукой придвинула к кушетке стул. Не удостоив камеристку даже взглядом, миссис Медоуз уселась рядом с дочерью и обняла ее с едва слышным стоном.

— Что-нибудь с папой?

— Нет, нет! — выпрямилась мать. — С ним все, как обычно. Конечно, подагра его не проходит, и кашель по утрам все громче, в остальном же все терпимо. Так что о нем можешь не волноваться.

— Но… тогда почему ты так внезапно приехала? Ты здорова?

— Разве у меня болезненный вид? — Джейн Форфут-Медоуз приподняла выщипанные брови и мягко коснулась подрумяненных щек.

— Нет, нет, мама, ты выглядишь прекрасно, с удовольствием говорю тебе об этом.

— Хотелось бы и мне сказать тебе то же самое, моя дорогая, но то известие, с которым я приехала, едва ли тебя… — она умолкла и в первый раз взглянула на Мейбл Прайс. — Оставь нас, — в нос проговорила она.

Мейбл, едва заметно поколебавшись, с неохотой вышла из комнаты.

— А теперь, моя дорогая, расскажи, как ты? — похлопывая дочь по руке, спросила Джейн Форфут-Медоуз.

— Как всегда, мама. Лишнее движение меня утомляет. И я скучаю о мальчиках. Надо признаться, что видела я их не так часто, но знала, что они всегда там, — она подняла глаза к потолку. — Иногда до меня доносился их смех, который меня ободрял. Теперь наверху почти всегда тихо, а Мэтью пишет, что ненавидит школу. Но Марк такой черствый, его не переубедишь, — на лице дочери появилось грустное выражение. — Он ни за что не хочет уступить. Я просила его, умоляла…

— Марк! Ох уж этот Марк! — Джейн наклонилась к дочери, глядя ей в глаза. — Знаешь ли ты леди Агнес Майтон?

— Конечно, мама. Она наша соседка и иногда навещает нас.

— Что, что? — миссис Форфут-Медоуз даже отшатнулась. — Что она делает? — пораженно переспросила она.

— Я же сказала, она наша соседка и нас навещает… лорд Майтон купил Дин-Хаус. Ты же знаешь это имение. Они поселились там в прошлом году.

— Да, я знаю Дин-Хаус, приходилось слушать и о лорде Майтоне, кое-что известно и о его жене. Нет, она еще смеет приезжать к тебе… Ну, у меня нет слов, моя дорогая.

— На что ты намекаешь, мама? — едва разжимая губы, спросила Эйлин Сопвит, опираясь спиной на атласные подушки.

Миссис Форфут-Медоуз встала и сделала широкий жест рукой:

— Неужели нужно еще что-то объяснять?

— Боюсь, что так, мама.

— Ну, не знаю. Мне кажется, мой приезд достаточно красноречив. Как видно, ты представления не имеешь, что у Марка с это женщиной любовная связь. И вероятно, уже давно, с того времени, как она здесь поселилась. Эта женщина — его любовница и даже не делает из этого секрета.

Эйлин побледнела сильнее обычного и судорожно сжала руками горло. Она попыталась заговорить, но безуспешно и только с изумлением смотрела на мать.

— Ты должна помнить Бетти Кэрвилл, дочь Нэнси Стиллвелл, которая вышла замуж за сэра Джеймса, — миссис Форфут-Медоуз села и начала объяснять. — Как выяснилось, Бетти училась в одном институте благородных девиц с Агнес Майтон. На прошлой неделе Агнес приехала к Бетти и рассказала о своих любовных приключениях. Очевидно, твоего мужа ей мало, и она положила глаз еще на кого-то из простого сословия. Можешь себе представить? Она нашла какого-то рабочего с фермы. Когда Нэнси Стиллвелл рассказала мне о Марке, я была так потрясена, что другие подробности плохо запомнила. По словам Нэнси, Агнес Майтон хвасталась Бетти, что жизнь у нее бурная и возможностей развлекаться теперь даже больше, чем в Лондоне… а ты знаешь, что произошло в Лондоне? — миссис Форфут-Медоуз снова встала. — Нет, нет, лучше тебе всего не знать, — предупреждая вопрос, проговорила она. — Стыд и позор — вот что это. Если Майтон такое терпит, он просто идиот. Не знаю, правда ли это, но он набросился на одного из ее обожателей, хотел проткнуть шпагой или застрелить. И когда он обо всем узнает, если уже не узнал…

Она обернулась, взглянула на дочь и тут же бросилась к дивану.

— Ах, моя дорогая! — обнимая сидевшую в оцепенении дочь, воскликнула миссис Форфут-Медоуз, в голосе ее чувствовалось сочувствие и сожаление. — Не надо так расстраиваться… Я все уже обдумала. Ты возвращаешься ко мне, нечего здесь оставаться, и детей возьмешь с собой. И не спорь! — покачала она головой, хотя Эйлин по-прежнему сидела молча, неподвижно и не возражала. — Не могу сказать, что я в восторге от детских визгов и возни, но твое спокойствие дороже. Ах, моя дорогая, моя девочка, но почему такое свалилось на тебя. Неужели ты ничего не замечала? — Она разжала объятия и вопросительно посмотрела на дочь, которая вдруг решительно отстранила мать и, медленно спустив ноги с кушетки, села на ее край. Эйлин встала и, нетвердо ступая, подошла к окну.

Знала ли она, что происходит? Подозревала ли что-нибудь с самого начала? Возможно, но она не замечала никаких изменений в настроении мужа, и опасения ее сошли на нет… Осталось прежним его отношение к ней. За исключением того случая, когда они поссорились из-за отъезда детей в пансион и он кричал на нее. Но он и эта женщина… все эти месяцы. Такое не укладывалось в голове. Сколько же она уже живет в Дин-Хаусе? Больше года. Наверное, вся округа знает обо всем.

— В графстве только об этом и говорят, — подтвердила мать предположение, словно подслушала мысли дочери. — Даже кое-где отказываются принимать Агнес. Скажи, неужели у тебя не возникало даже тени подозрения?

— Нет, мама, — заговорила Эйлин. — Я ничего не подозревала. Да и что я могу знать, запертая в своей комнате. Ведь я не представляю, что творится в нашем доме.

— Ну, милая моя, ты сама виновата.

Они молча смотрели друг на друга, и Эйлин возмутилась:

— Мама!

— Дорогая моя, не смотри так. И не стоит разыгрывать возмущение. Мы с тобой знаем, почему ты приковала себя к кушетке. Найди другие пути избежать близости с мужем: можно часто ездить в гости, какое-то время пожить за границей или приехать ко мне. Да, ты могла бы приехать ко мне, — с грустью повторила мать. — Сколько раз я тебя приглашала. Но ты предпочла заточить себя в четырех стенах и не желала, чтобы тебя беспокоили. Да, именно так. Ты знаешь, что я права, — она энергично закивала. — Но, моя дорогая, — миссис Форфут-Медоуз пошла к дочери с распростертыми объятиями, — единственное, что для меня важно, — видеть тебя счастливой. Поедем со мной, постепенно к тебе вернутся силы, которые ты растеряла, проводя целые дни на кушетке. Ты сама понимаешь, что еще несколько лет такой жизни, и ноги перестанут тебя слушаться. Такое уж случилось с Сильвией Харрингтон. Вот так, — кивнула она, подчеркивая свои слова. — А у Сары де Корт дело кончилось душевным расстройством.

— Ах, мама, мама, пожалуйста, не надо об этом! — Эйлин с явным трудом дошла до кушетки и тяжело опустилась на нее.

— Что ты намерена делать? — требовательным тоном спросила миссис Форфут-Медоуз.

— Все так неожиданно, дай мне время опомниться, — взмолилась дочь.

— Конечно, конечно, я понимаю трое состояние, — участливо склонилась над ней мать. — Когда твой муж должен вернуться?

— Возможно, вечером.

— Я бы не стала так долго ждать.

Взгляды их встретились.

— Он в шахте?

— Думаю, да.

— Я бы на твоем месте послала за ним.

— Ах, мама!

— Ну, хорошо, тогда спроси себя: хочешь ли ты остаться в этом доме, зная, что он утешается с другой женщиной, да еще сознавая, что привязана к этому дому до конца дней, прикована к кушетке, а именно это и произойдет очень скоро, если ты по-прежнему не будешь целыми днями слезать с нее. Нужно тебе это? Или все-таки лучше вернуться в родительский дом, восстановить здоровье и зажить нормальной жизнью? Зимой в Скарборо замечательно. Тебе там нравилось, помнишь?

— Нет, мама, совсем нет.

— Ничего подобного, в юности ты любила те места. Перестало тебе там нравиться, когда ты решила, что не сможешь выйти замуж, и ухватилась за первое предложение.

— Неправда, мама, — вскинула голову Эйлин. — Он не был первым мужчиной, сделавшим мне предложение, но другие тебе не нравились.

— Конечно, они не годились тебе в мужья.

— Это ты посчитала, что Марк мне подходит.

— Нет, мы с отцом так не думали. У нас были опасения, но ты настаивала на своем. Моя дорогая, я хотела бы освежиться, поесть, тогда мы продолжим разговор. А пока я бы посоветовала тебе послать за мужем.

Эйлин проводила взглядом мать. Затем встала и подошла к окну. Держась за занавески, она смотрела в сад.

В душе смешались горечь и обида, но породила их не потеря любви, а уязвленное самолюбие. Эйлин знала, что никогда по-настоящему не любила Марка Сопвита, просто ей хотелось стать женой. Однако роль жены ее разочаровала. Замужество не принесло радости, часто та или иная ситуация вызывала у нее замешательство, а мужа это не очень волновало. У нее не было опыта семейной жизни, она не знала до Марка мужчин, поэтому не могла сравнивать. Откуда ей было знать хуже он или лучше других мужей. Эйлин лишь понимала, что испытывала ко всему собственнические чувства, среди которых не находилось места любви. Она не считала возможным любить дом или лошадь — они являлись собственностью, имуществом, необходимым в повседневной жизни.

Эйлин позвонила в стоявший на столе серебряный колокольчик, и почти сразу же на пороге появилась Мейбл Прайс.

— Да, мадам, — с услужливым видом проговорила она, глаза камеристки горели любопытством.

Она услышала обрывки разговора и сообразила, в чем дело, однако не представляла, как развернутся события дальше. Ей хотелось надеяться, что хозяйка не станет слушать мать и останется на своей кушетке. Хотя хозяйка скорее всего возьмет камеристку с собой в дом матери, но такой свободы ей уже не видать. Мейбл только раз сопровождала миссис Сопвит в поместье родителей, но успела заметить строгую иерархию, существовавшую в доме. Порядок подчинения был более жестким, чем у Сопвитов. Здесь она имела все, к ее словам прислушивались, а какое положение займет она в Уотерфорд-плейс? Вероятнее всего ее место окажется между старшей горничной и лакеем. Боже! Только бы дело не дошло до этого.

— Передай мистеру Пайку, чтобы он отправил посыльного на шахту с сообщением, что хозяин нужен здесь.

— Хорошо, мадам.

Пайк удивился, услышав распоряжение хозяйки.

— Что случилось? Почему сюда примчалась старуха?

— Скоро все узнаем, — не стала вдаваться в подробности Прайс.

Марк приехал только через два часа. Сообщение передали ему, когда он глубоко под землей обследовал аварийный участок, где вода стояла на уровне трех футов, доходя чуть ли не до пояса. Он не мог уйти сразу: нужно было срочно найти выход из создавшегося критического положения. Если насосы не смогут понизить уровень воды, она выплеснется в основной штрек, а это уже катастрофа.

Мистер Сопвит узнал о прибытии тещи еще внизу, когда спросил у встречавшего его дворецкого, что стряслось.

— Подробностей не знаю, сэр, — ответил Пайк. — Могу только сказать, что в доме миссис Форфут-Медоуз.

Марк досадливо поморщился. Стоило отрывать его от дел из-за приезда тещи. Почему она здесь? Может быть, умер тесть? Но тогда она едва ли приехала бы. Она приезжала их навещать совсем недавно, и Марк все никак не мог нарадоваться ее отъезду. Что снова привело тещу в его дом? Видимо, что-то важное.

Он вбежал по лестнице, торопливо прошел по галерее, затем по коридору и постучал в дверь. Распахнув ее, он был поражен представшей перед ним картиной: жена сидела в кресле у окна! Такого на его памяти не случалось больше двух лет. По крайней мере в его присутствии.

В комнате кроме жены бала Прайс. Он взглянул на камеристку, и она вышла, подчиняясь молчаливому приказу. Марк подошел к жене. Эйлин сидела с каменным лицом, глаза смотрели зло. Рот ее, не отличавшийся изяществом формы, сейчас напоминал щель. Первым заговорил Марк.

— Я слышал, приехала твоя мама, что-нибудь случилось? Что-то плохое?

— Для кого как, — судорожно глотнув, заговорила Эйлин. — Она сообщила мне новость, но кое-кому она не покажется плохой, а наоборот, позабавит. Другие же будут шокированы. Я же не только потрясена, но глубоко ранена и унижена.

Мистер Сопвит уже понял, о чем идет речь. Черты лица его застыли. Он смотрел на жену, не отводя глаз, и ждал продолжения.

Когда она заговорила, он не узнал ее голоса. Куда девался тихий, жалобный тон вечной страдалицы. Слова звучали отчетливо и резко.

— Как оказалось, я последняя в графстве узнала, что у тебя есть любовница. Для меня не секрет, что любовниц имеют многие мужчины, однако они обычно это скрывают, по крайней мере так поступают настоящие джентльмены. О твоей связи с этой Майтон судачат не только во всем графстве. Твои, мерзавец, — сказала, как плюнула, Эйлин, — похождения потешают весь Скарборо. Мало того, вместе с тобой ее обслуживает какой-то простолюдин.

В голове Марка словно гудел колокол. Он был не в состоянии объяснить, что уже несколько месяцев старается порвать с Агнес, да и в любом случае встречались они тайком. Местом свиданий они выбрали укромный уголок: за оврагом Биллингс Флэт в глубине леса в незаметной ложбинке. А тайное стало явным из-за того, что ненасытная сучка разболтала обо всем своим подругам.

— Не такая я важная птица, чтобы мои плохие или хорошие дела занимали многих в Скарборо, — заговорил он спокойно и устало, удивляясь собственным словам. — И я сомневаюсь, что моя слава докатилась так далеко.

— Значит, ты все признаешь? — Эйлин встала, держась за спинку стула.

— А ты ждала от меня иного? — повернулся к ней Марк. — Тебе обо всем доложила мать, а ты не спрашиваешь у меня объяснений.

— А разве что-то еще нужно объяснять?

— Да, Эйлин, объяснение есть, и достаточно основательное, — возвысил голос Марк, глаза его гневно сверкнули. — Вспомни, когда в последний раз мы спали вместе? Когда ты позволяла мне дотронуться до тебя? С тех пор прошли годы. У меня есть особые потребности, которые не имеют отношения к любви, заботе о семье. Без них так же нельзя обходиться, как без пищи и воды. Если человек не ест, он может умереть от голода, не будет воды — умрет от жажды. Мужчина не может без женщины, если он не удовлетворит свою потребность, то может сойти с ума. Если бы я выбрал себе кого-либо из кухни, тебе стало бы легче, потому что дело обычно решается именно так. Моей любовницей могла бы стать и Прайс. Да, да, — закивал он, — твоя бесценная Прайс. С тех пор как ты обосновалась на этой кушетке, я часто ловил ее призывные взгляды. Что бы ты сказала на это?

— Как ты смеешь говорить такое, и о ком, о Прайс!

— Эйлин, Бога ради, не будь такой наивной! Хотя нет, ты не наивная, нет, совсем нет, ты — слепая, ты точно так же сделала себя слепой, как и превратила в неизлечимо больную. Но тебе не удалось до конца заморочить мне голову. Эта кушетка и притворная болезнь нужны тебе как удобный предлог, чтобы держать меня на расстоянии. Я догадывался об этом, знала обо всем и твоя мать. Тебе не следует сваливать на меня всю вину за то, что я сделал, и… — Марк удержался от того, чтобы не добавить: «И собираюсь делать дальше». Ведь на самом деле он не собирался отказывать себе в удовольствии, только Агнес Майтон не будет иметь к этому отношения.

Марк прошелся взад и вперед по комнате. Жена молча следила за ним.

— Что ты намерена делать?

— Я возвращаюсь домой к маме, — после долгой паузы ответила она.

Ответ не удивил Марка. Он не сомневался, что старая мегера посоветует дочери именно это. Однако, зная жену, полагал, что она выдержит в Уотерфорд-Плейс не больше месяца, после чего вернется к нему при любых условиях.

— Причем я не собираюсь когда-либо сюда возвращаться, — заявила она. — И детей я забираю с собой.

— Что ты сделаешь?

— Я увезу детей с собой.

— Ты этого не сделаешь.

— Ошибаешься, Марк, сделаю. И если не отдашь мне их без скандала, то подам на тебя в суд.

Глаза мистера Сопвита превратились в щелочки. Как оказалось, он совсем не знал эту женщину и недооценивал ее. Глядя в ее ставшие вдруг темными и глубокими серые глаза, он понял, что его неверность стала для нее средством спасения, возможностью избавиться от него. Он нисколько не сомневался, что ее болезни закончатся, стоит ей выйти за порог этого дома. Ему также стало ясно, что та решимость, с которой она удерживала себя на кушетке, теперь обратится в стремление вернуться к нормальной жизни. На мгновение Марк увидел себя глазами жены: невежественный тюремщик, который охраняет прикованного к стене пленника и сам не знает, зачем он вообще ему нужен. В эти короткие мгновения он также осознал, что расстанется с женой без тени сожаления.

Но дети — другое дело. Однако что он мог поделать? Дети здесь остались бы одни. Конечно, рядом находилась бы Троттер, но не было бы хозяйки, которая присматривала за ней и детьми.

Жена поразила его еще сильнее, когда холодно заявила, нарушив ход его мыслей:

— Если ты не станешь чинить мне препятствий, я позволю детям иногда навещать тебя. Если же захочешь мне помешать, мой отец предоставит заниматься этим адвокату нашей семьи, мистеру Уэлдону, и дело решится по закону.

Боже, боже! Марк взялся за голову и снова принялся мерить шагами комнату. Он не мог поверить, что с ним говорит его хрупкая болезненная жена. С мрачной иронией он жалел, что не изменил ей сразу, как только она в первый раз отвергла его. Хотя нет, поправил он себя, она никогда открыто не отвергала его. Доктор Кемп хорошо подыграл ей. И кто знает, если бы ей с самого начала стало известно о сопернице, возможно, это помогло бы выздоровлению.

Но какое теперь это имело значение. Он устал, страшно устал.

Устал от мыслей о шахте, о доме, за которым некому было как следует присмотреть. Не прибавляли ему радости и полупустые конюшни. А еще его утомила леди Агнес, да и Эйлин тоже. Он повернулся и посмотрел на жену и еще раз сказал себе, что давно от нее устал. Пусть уезжает. Но дети… а что было ему делать? — он понурил голову. — Жизнь — тяжелая ноша, которую надо безропотно нести, а можно сбросить ее, но для этого надо отправиться в лес с пистолетом, приложить дуло к виску и нажать курок. А дальше — ничего, ничего, кроме тишины и покоя, вечного покоя. Он повернулся и медленно вышел из комнаты.

Глава 6

Тилли хотелось плакать, но не только потому, что будущее снова стало неопределенным. Ей было грустно расставаться с Джесси Энн и Джоном. После отъезда Мэтью и Люка в пансион жизнь в детской напоминала ей праздник. Еще она думала о мистере Бургессе. Что станет с ним? Он пытался успокоить ее, уверял, что о нем не нужно беспокоиться, потому что многим детям нужны гувернеры, а главное — у него есть крыша над головой. Он называл дворцом свой дом в три комнаты с длинной мансардой.

Тилли как-то раз заглянула в этот «дворец» и особенного великолепия не увидела, особенно внутри. В доме почти не было мебели, кроме небольшого стола, комода и грубой деревянной кровати в спальне. Недостаток мебели с лихвой восполняли книги разного содержания, формы и размеров, которыми были уставлены самодельные полки, занимавшие почти целиком все стены. Тилли не заметила в доме никаких безделушек, даже приличной посуды. Единственным предметом, создающим в доме уют, был камин. Да, крышу над головой он имел. Но ему не удалось накопить денег, потому что, получив свое ежемесячное жалованье, он неизменно отправлялся в Ньюкасл и возвращался с новыми книгами. Тилли тешила для себя, что он был обеспечен хуже слуг, даже хуже горняков, значительно хуже.

В доме царила полная неразбериха. Тилли целый день укладывала вещи детей. Всю прислугу охватило смятение: никто не знал, что произойдет дальше. Единственное, что как-то скрашивало мрак неопределенности, был отъезд Прайс, которую хозяйка брала с собой. Отныне слуги избавились от ее присутствия раз и навсегда, что служило некоторым утешением.

У Тилли пока не находилось времени, чтобы задуматься о своей дальнейшей судьбе. Одно ей было ясно: с отъездом детей делать ей в доме нечего, и миссис Лукас постарается побыстрее от нее отделаться. Миссис Лукас невзлюбила ее, как и кухарка. Они напоминали Тилли жителей ее деревни: всякий раз она читала в их взгляде подозрение.

Девушка продолжала укладывать вещи, рядом стояла Джесси Энн.

— Троттер, не клади в чемодан мою кучеряшку, — попросила девочка, — я ее люблю. — Она крепко прижала к себе куклу-негритенка с завитыми спиральками волосами. — Почему ты не поедешь со мной, Троттер? — она пристально смотрела на Тилли.

— Мисс Джесси Энн, я не еду потому… что это далеко… и вас там ждет другая няня.

— Ну ее, другую, — откликнулся Джон.

Тилли ласково посмотрела на него. Несмотря на все старания мистера Бургесса, Джон продолжал говорить как деревенские дети. Как считал мистер Бургесс, этот дефект должен со временем исчезнуть.

Девушка наклонилась, расправила его платьице и со слезами в голосе попыталась его ободрить.

— Теперь ты будешь носить брючки.

— Не нужны мне брючки-дрючки.

Джесси Энн рассмеялась, улыбнулась и Тилли, прижав малыша к груди. В этот момент в комнату проскользнула Филлис Коутс и тихо позвала:

— Тилли.

— Что такое?

— Там тебя хочет увидеть парень. По виду он горняк. Кухарка попробовала его прогнать, но он стоит на своем. Говорит, что ему нужно обязательно тебя повидать. Может быть, он пришел из-за этой суматохи, ты понимаешь, — дернула подбородком Филлис. — Он, наверное, думает, что ты уезжаешь вместе с детьми.

— Как его зовут? Какой он с виду? Ты говоришь это парень, а он взрослый или молодой?

— Нет, он совсем почти мальчик, ему лет пятнадцать или около того.

Тилли с облегчением вздохнула. На какое-то мгновение ей показалось, что Хал Макграт осмелился появиться у дома. От него всего можно ожидать. Этой ночью, лежа в постели, девушка размышляла, куда ей пойти. Однако в любом случае отправится она подальше от деревни. Тилли не сомневалась, что Макграт снова начнет ее преследовать, когда узнает, что она беззащитна. Вероятно, судя по описанию Филлис, ее хотел видеть Стив. Почему вдруг он решил прийти?

— Скажи ему… скажи, что я занята, освобожусь завтра, когда хозяйка уедет.

— Послушай меня, — Филлис взяла ребенка из рук Тилли, — спустись потихоньку через черный ход, совсем необязательно идти через кухню. Пройдешь через кладовую, а во дворе свистнешь ему.

— Иди, — подтолкнула Филлис Тилли, заметив ее колебание. — Что они тебе сделают, если ты завтра уйдешь отсюда.

Филлис была права. В другое время за такое своеволие девушку обязательно уволили бы, но ее все равно ждал расчет, так что бояться нечего, хуже не будет.

Тилли дошла до угла двора и увидела Стива у денника: он смотрел на лошадь в загоне, и свистнула. Стив резко повернулся на свист и побежал к девушке. Лицо его сияло, глаза искрились смехом.

— Мне надо было тебя увидеть. У меня хорошие новости, — с места в карьер начал он. — Наш Хал уплыл.

— Как это — уплыл? — опешила она.

— Да, уплыл, вместе с Миком. Джордж тоже был сначала с ними. На причале в Ньюкасле они ввязались в драку. Как рассказывает Джордж, Хал с Миком затеяли драку с тремя моряками, которые их задирали. Хал с Миком обозвали их липовыми моряками, которым только в луже плавать. Те не стерпели и накинулись на них, а Джордж бросился наутек и спрятался за каким-то пакгаузом. Он видел, как с большого корабля на берег сошли двое парней. Они поговорили с моряками, потом все вместе поволокли Хала и Мика по сходням. Джордж видел, как они бросили их в трюм корабля.

Стив наклонил голову, обхватил себя здоровой рукой за талию и принялся хохотать.

— Я со вчерашнего дня все смеюсь. В жизни столько не смеялся. Думаю, еще и потому, что Джордж боялся идти домой и рассказать отцу с матерью, что случилось с их красавцами. Джордж говорит, что через час после того, как их затащили на корабль, на нем подняли якорь и отчалили. Джордж поинтересовался у какого-то парня на берегу, куда отплыло судно. И он ответил, что оно ушло куда-то, название похоже на Индию… Тилли! Представляешь, какие у них будут лица, когда они очухаются? — Стив в порыве чувств схватил ее за руку. — Хал всегда воду терпеть не мог. Он никогда не хотел купаться с другими ребятами. Да, наш задавака боялся воды, — Стив расхохотался.

— Тсс! Тсс! — зашикала на него Тилли, сама улыбаясь. — Сейчас сюда сбегутся все из кухни.

Девушка потащила его за собой за угол сквозь арку. Они остановились у тропинки, которая вела к помойке.

— Новости лучше я не слышала в жизни, — горячо зашептала она. — Меня всю трясло от страха. Понимаешь, завтра моей работе конец.

— Почему? — удивился он. — Тебя выгоняют?

— Нет, хозяйка с детьми уезжает жить к своей матери. Она поссорилась с хозяином и теперь увозит детей.

— Эх, — огорчился Стив, — хорошие новости и плохие всегда рядом.

— Я не очень расстраиваюсь. Ничего, поживу у себя в сарае, только вот беспокоилась, что могу встретить Хала.

— Ну, теперь ты можешь жить спокойно год, а то и два или даже три… Отец говорит, если корабль направляется в Индию с товаром, они могут несколько лет не видеть этих берегов. Он здорово разошелся, чуть умом не тронулся. А мать не так уж переживала, обозвала их только чертовыми идиотами. Знаешь, Тилли, я наслушался рассказов моряков и думаю, что Халу там солоно придется. А у меня вчера был день рождения, — без всякого перехода объявил парень уже без улыбки. — Теперь мне шестнадцать, Тилли.

— Правда! Поздравляю тебя, Стив.

— Спасибо. Только жаль, что мне не восемнадцать.

— Скоро будет.

— Тилли, я тебе нравлюсь?

— Конечно, Стив. Ты же сам знаешь, ты мой друг, — она особенно выделила последнее слово. — А сейчас мне пора идти. Одна из служанок подменяет меня. Если ее там увидят, у нее могут быть неприятности.

— Понимаю, но подожди минутку, — попросил парень, жестом останавливая ее. — Скажи, куда ты пойдешь.

— Я еще не думала об этом как следует: некогда было. Я могу вернуться в сарай у нашего дома, но скорее всего пойду к миссис Дрю. Она очень приятная женщина. Ты ее знаешь, и Кети с Сэмом тоже. Миссис Дрю посоветует, как мне быть, и они приютят меня, пока я не подыщу себе место.

— Могу я прийти к ним тебя навестить?

— Ну конечно, Стив, приходи, — после паузы разрешила она. — А теперь мне нужно бежать. Спасибо за хорошую новость. Огромное спасибо.

— Ну что ты, Тилли… Я… я все готов для тебя сделать, — почти шепотом закончил Стив.

— Сможешь найти обратную дорогу? — отступая назад и кивая, улыбнулась Тилли.

— Я же сюда пришел, сумею и выйти отсюда.

Девушка повернулась и побежала под арку во двор. В кладовой она задержалась и на мгновение закрыла глаза. Она радовалась, что Стиву всего шестнадцать, иначе хлопот было бы не избежать: хотя так говорить о нем было несправедливо. Он столько для нее сделал. Но она сказала себе, что имела в виду совсем другое. Тилли вышла из кладовой и крадучись пошла по коридору, где едва не натолкнулась на стоявших к ней спиной экономку и дворецкого.

— Завтра я всеми займусь, как только вернусь к себе в комнату, — достаточно громко говорила миссис Лукас. — Здесь нужны перемены. Я начну с кухарки. Сразу прекращу ее махинации. Теперь я тоже буду присутствовать в кухне, когда приедут торговцы. В любом случае, на шесть едоков станет меньше, так что поживиться особенно станет нечем.

— Почему на шесть? — тихо спросил дворецкий.

— Как же, как раз на шесть: хозяйка с детьми, мадам Прайс, этот старик Бургесс и еще девчонка, колдовское отродье. Она действовала мне на нервы с первого дня, как появилась. От нее я избавлюсь с особым удовольствием. Как только хозяйка уедет, ей первой придется убраться отсюда, вот увидите.

Скоро Тилли убедилась, что экономка настроена серьезно. В полдень, спустя всего полчаса после отъезда экипажа, увозившего хозяйку с матерью и детей, Тилли уже шла с узелком к воротам.

Одна Филлис попрощалась с ней и пожелала удачи. Остальную прислугу занимала битва между экономкой и кухаркой. Однако у миссис Лукас была более высокая должность, потому исход сражения был предрешен. Тем не менее все с интересом следили за схваткой, хотя понимали, что оставались в проигрыше.

Тилли не слышала, чтобы кто-то, даже Филлис, из прислуги жалел об отъезде хозяйки. Никого также не интересовало, что станет делать теперь хозяин. Девушке казалось странным, что она не видела хозяина все три дня сборов. Не виделся мистер Сопвит и с детьми, если только не заходил в детскую, когда она крепко спала. Тилли жалела хозяина. Конечно, он нехорошо поступил с женой. Однако в кухне говорили, что давно ничего не получал от Эйлин как от жены, поэтому и винить его особенно нельзя. Тилли хорошо относилась к хозяину, продолжая считать его добрым и хорошим человеком. По крайней мере, он не сделал ей ничего, кроме добра.

У ворот девушка остановилась, задержав взгляд на домике привратника, смотревшем на нее пустыми окнами. Уже больше четырех лет здесь никто не жил. Домик зарос бурьяном, как и ворота, которые постоянно стояли открытыми. При виде такого запустения грустно становилось на душе. Тилли не отказалась бы пожить в этом маленьком домике. Как было бы чудесно!

Девушка решила, что будет приходить сюда ночевать, если миссис Дрю не сможет ее приютить. Мистер Сопвит, вероятно, не станет возражать. С этой мыслью она подошла через высокую траву и бурьян к окну и заглянула внутрь. Там было темно и ей не удалось ничего разглядеть. Она побрела вдоль стены и, обогнув домик, к своему удивлению, обнаружила протоптанную в траве тропику, которая вела от дверей к начинавшимся неподалеку зарослям. В домик кто-то заходил и очень часто.

Тилли поравнялась с окном кухни, которое находилось рядом с дверью, когда вдруг услышала шуршание травы под чьими-то быстрыми шагами. Она едва успела юркнуть в кусты и затаиться в высокой траве.

Девушке показалось, что шаги замерли рядом с ней. Она едва не вскрикнула, когда увидела сквозь траву, как чья-то рука перевернула камень и что-то из-под него достала. Затем Тилли услышала, как заскрежетал в замке ключ. Не успела она как следует перевести дух, как снова раздался скрежет и рука вернула ключ под камень.

Когда шаги стихли, девушка легла лицом в траву и несколько раз глубоко вздохнула. Она спросила себя, почему испугалась, что ее могут увидеть около домика привратника. Ответ оказался очень прост. Если ее заметят, то сразу поймут, что она хочет остаться, а дальше миссис Лукас окажется тут как тут.

Тилли достала ключ и, глядя на него, размышляла, кто и зачем скрытно приходил в домик. Она поднялась с земли и посмотрела в сторону леса. Ей было ясно, что приходивший человек связан с домом и являлся он сюда не один раз.

Тилли быстро подошла к двери и повернула ключ в замке. В кухне ей все стало ясно. На скамье стояла корзинка, в которой было не меньше трех дюжин яиц. Рядом лежал недавно забитый молочный поросенок. На полу у скамьи стояли еще две корзинки: одна — полная слив, вторая — с душистыми виноградными гроздьями.

Ну и дела творились в имении. Продукты уходили на сторону из не такого уж и большого хозяйства. Своей фермы в имении не было. Держали только около сотни кур. Ближе к лугу находилось три свинарника. За живностью присматривал мистер Пилби, работавший и в саду. Старшим над дворовой прислугой был мистер Саммерс, который занимался теплицами. Все они хороши: и в доме и во дворе. Тилли стало грустно. Мистер Пилби и мистер Саммерс вызывали у нее отвращение. Она могла убедиться, какие это мерзкие люди. Как-то раз, гуляя с детьми по саду, Тилли сорвала яблоко, и мистер Саммерс раскричался на нее. А все они занимались воровством постоянно. Неужели они не понимали, что обкрадывают хозяина?

Девушка могла бы еще понять, если бы они потихоньку отдали что-то бездомному или угостили виноградом того, кто никогда его не видел. Но продавать на сторону столько добра — это уже никуда не годилось. Возмущение и досада охватили ее. Она заперла дверь, положила ключ на место под камень и вышла на дорогу.

Было ясно, если миссис Дрю ей откажет, на домик рассчитывать нельзя, и ей придется вернуться в сарай… но что если там поселился бродяга?

При мысли об этом ее стала бить нервная дрожь. Ведь придется искать какой-то выход. Сначала же нужно повидать миссис Дрю…

Бидди Дрю встретила Тилли приветливо, но очень удивилась.

— Как ты умудрилась прийти в такой час, девочка?

— Я… я потеряла работу, миссис Дрю.

— Они тебя за что-то уволили?

— Не совсем так. Хозяйка… в общем, был скандал, она вернулась к матери и увезла детей, а я осталась не у дел.

— Ну вот, что я говорила: бедным всегда достается больше всего. Входи, девочка. Видишь, я по самую шею в мыльной воде: дважды в неделю у меня стирка. Я стараюсь заняться этим пораньше, чтобы все за день высохло на улице, иначе дома одежда будет болтаться неизвестно сколько.

— Спихни это на пол и садись, — она показала на лежавший на скамье ворох рабочей одежды. — Сейчас поставлю чайник и сама попью, а то уже устала.

Тилли не стала садиться, а спросила:

— Можно, я вам помогу?

— Ты хочешь мне помочь? — слегка опешила Бидди, но потом улыбнулась. — Пожалуйста, но тебе придется снять жакет и шляпку. Давай сначала мы попьем чаю и немножко поболтаем, потом возьмемся за дела.

Тилли повесила жакет со шляпкой на гвоздь за дверью в соседнюю комнату.

— А где все? — поинтересовалась девушка.

— Пег, Кети и Сэм внизу, — она кивнула на пол. — Бидди с Артуром после второй смены спят там, — она кивнула на соседнюю комнату. Тилли охнула и смущенно прикрыла рот. — О, можешь не беспокоиться, говори нормально. Их и пушкой не разбудишь. Фанни и Джимми на ферме Ричардсонов: собирают на полях камни, — улыбка сбежала с ее лица. — Для семилетнего ребенка работенка тяжелая, но девочка дышит свежим воздухом, а это много значит.

С кружками дымящегося чая в руках они присели на скамью, но в это время за стеной раздались громкие сердитые крики. Тилли от неожиданности обернулась и опасливо посмотрела на стену.

— Это Энни Уотерс, — со смехом стала объяснять Бидди. — Она глухая, как пень, наверное, кто-либо из ее мальчиков завалился спать немытым. Вот она и выкуривает их оттуда. У нее семеро мужчин семье. Все работают на шахте и страшные грязнули. Хоть мытые, хоть немытые — все равно грязные. Ну, теперь выкладывай, что у тебя.

Тилли рассказала все новости. Бидди внимательно выслушала ее.

— Мистер Сопвит не хуже и не лучше остальных, — склонив голову набок, заключила миссис Дрю. — Всегда джентри вели себя так. Как говаривала моя мать, ему будет мало и десятерых. Но с другой стороны, есть женщины и того хуже — совсем ненасытные. Такую можно остановить только, если каждый год награждать ребенком. А о леди Майтон могу сказать, что она заработала громкую славу. Я уже не первый раз о ней слышу. Она ко всему еще и знатная дама, очень властная. Слуги для нее все равно что грязь. Разные есть джентри, моя милая, а некоторые еще норовят использовать слуг как скот. Взять Макканов, которые живут в конце улицы. Их Пегги служила в богатом доме около Ньюкасла. Ее недавно вернули оттуда домой. Девушек в этом доме отправляли наверх к хозяину. Там в особой комнате этот старый мерзавец забавлялся с ними, а вину вешали на кого-либо из парней с конюшни. Между прочим, а ты?.. — Бидди наклонилась к Тилли и спросила ее кое о чем личном: Тилли залилась краской и потупилась.

— Да, бабушка говорила со мной об этом, после того как у меня в тринадцать лет все началось.

— Ну и хорошо, если ты уже все знаешь. Но все равно, детка, смотри в оба, не тряси юбкой, и все будет в порядке.

— Я поняла, миссис Дрю.

— Конечно, среди любого класса находятся паршивые овцы. Не стоит за это хаять только джентри. Вот, к примеру, в шахте есть Дейв Райс, инспектор работ. Этот тоже хорош гусь. Дай ему волю, уложит, и глазом моргнуть не успеешь. Мне самой пришлось в свое время от него отбиваться. Старая скотина! Пристал он ко мне как-то раз, а я ему пообещала, если не отстанет, засуну ему ручку от кирки в одно место.

— Вы тоже работали в шахте, миссис Дрю? — удивилась Тилли.

— Пятнадцать лет, да, пятнадцать лет, — она отвернулась и стала смотреть в раскрытую дверь на дорогу. — Когда я стала старше — привыкла. Но спустилась я туда в первый раз почти ребенком. Боже! Я была напугана до смерти. Надо ползать, ползать и ползать изо дня в день, колени и руки все в крови. Я плохо соображала, что за чем, ребенок не может этого понять, — она повернулась к Тилли. — Поэтому я не хочу пускать туда ни Фанни, ни Джимми. Остальным приходится это делать, чтобы мы могли прокормиться. Но мы не так уж плохо живем, и все меня поддерживают, так что младшим не надо лезть в эту чертову дыру, — с горечью проговорила она. Но сразу же ее тон переменился. — Теперь пора вернуться к корыту. Хочешь помогать, отожми белье катком, он там, под навесом, а потом развесишь его во дворе.

— Миссис Дрю, — девушка остановилась с тазом мокрого белья. — Я хотела спросить… не могли бы вы найти мне место до завтрашнего дня.

— Конечно, куда же ты еще пойдешь. Можешь устроиться на коврике у очага. А нет, так спи стоя у стены. Выбирай, — она рассмеялась. — Зачем спрашивать, тебе всегда здесь найдется место, где приклонить голову.

Тилли вышла во двор со слезами на глазах. От добрых слов ей всегда хотелось плакать. Она нашла каток под навесом. Валики в середине сильно сработались. Похожий каток был и у них дома, так что она без труда справилась с работой. Но когда ей понадобился кол, чтобы подпереть веревки, пришлось пройти рядом с выгребной ямой, и от запаха ее стало подташнивать, но она стала ругать себя. Стоило ли обращать внимание на эту ерунду, если ее приняли с такой добротой.

Тилли развешивала белье, и тут ее осенило. Зачем ей отправляться утром в Шильдс искать место, если она может найти работу в шахте, где Кети. Тогда ей не нужно будет уходить из этой семьи, в которой так тепло и все любят друг друга. Девушке так нравилась эта семья. Она готова на все, только бы остаться с этими добрыми и милыми людьми.

Глава 7

— Ты собираешься в шахту? — поразилась Кети. — Не будь дурочкой, ты и пяти минут там же выдержишь.

Три следующих дня Тилли упрямо ходила по Шильдсу в поисках работы. Как выяснилось, чтобы устроиться на хорошее место, требовались рекомендации, и не одна, а иногда даже три. Тилли подумывала обратиться к мистеру Сопвиту, но потом представила, что придется встречаться с прислугой, и у нее пропало всякое желание идти в этот дом. Думала она и о Саймоне. Он, без сомнения, хорошо бы о ней отозвался, но Тилли не могла заставить себя отправиться на ферму, потому что едва ли удастся избежать встречи с его женой. Случалось, девушка не думала о нем много дней подряд, но, когда вспоминала, от боли сжималось сердце. И все же теперь она могла сказать, что время способно приглушить боль. Так должно быть, потому что она не собиралась коротать в одиночестве всю оставшуюся жизнь. Ей нужен был человек, которого бы она любила, а он любил бы ее. Но больше всего нуждалась она в заботе и сочувствии. Больше всего Тилли ценила доброту.

На третий день после ухода из дома Сопвитов Тилли снова завела с Кети разговор о шахте, о том, как бы ей устроиться туда на работу. Поздно вечером они лежали с Кети на тюфяке у очага и тихонько разговаривали. За спиной Кети уютно устроилась Фанни.

— Ты даже представить себе не можешь, каково там, внизу, — свистящим шепотом отговаривала Кети. — Я уже привыкла, но согласна отдать что угодно, лишь бы найти работу наверху. Но с другой стороны, я рада, что при деле. Счастье, что у всех у нас есть работа, потому что в округе для всех нас мест бы не нашлось. Но ты — в шахте! Это уже слишком. И Сэм тоже против, даже слышать об этом не хочет… Не переживай, найдется и для тебя работа, такая, как была у Сопвитов.

— Боюсь, Кети, что не найдется. У меня нет рекомендаций. Мне сегодня предложили всего лишь место в пивной в порту. Я говорила с женщиной, которая подыскивает людям работу. Берет она за это шесть пенсов. Когда я ей заплатила, она дала мне два адреса, один из них и была пивная. Ужасное место. И Кети, там были женщины… не поверишь, но это так!

— Еще как поверю! — нисколько не удивилась Кети. — Я сама то же самое видела. Зачем далеко ходить. В трактире у дороги «Петух и Бык» творится то же самое. Постой как-нибудь вечерком в субботу у этого заведения и понаблюдай. Увидишь такое, что тебе и не снилось. А второе, что за место?

— Что-то наподобие… пансиона, и хозяйка сказала, что мне там надо будет жить. Я уже подумывала о том, чтобы согласиться, но она мне сказала, что может взять меня и без рекомендаций, они ей ни к чему. Мне не понравилось, как она это сказала. И место сразу показалось каким-то неприятным. Я решила побыстрее уйти, и она дошла за мной до двери.

— Тебе повезло, а могла бы оказаться в постели с каким-нибудь морячком, — затряслась от смеха Кети.

— Ну, ты и скажешь, Кети.

Они начали шутливо толкаться, и полусонная Фанни возмутилась:

— Кети, перестань лягаться, — и сразу же с противоположного конца комнаты донесся мужской голос:

— Эй, вы там, бросьте трепаться, и заткнитесь, я спать хочу.

— Сам заткнись! — шепотом беззлобно огрызнулась Кети. — Нечего уши распускать.

— Очень надо. А вы лучше уймитесь, а то я вас из постели выкину.

— А мы не боимся, нам невысоко падать, — отшутилась Кети.

Тилли тоже тихонько рассмеялась. Кети была права, падать им в самом деле некуда. Постелью им служил положенный на пол набитый соломой тюфяк из мешковины. Но спать на нем было тепло. Когда за полчаса до этого разговора Тилли без сил опустилась на него, он показался ей мягче перины. Она страшно вымоталась за день, и натруженные ноги с натертыми волдырями гудели, не переставая.

Кети обняла Тилли, которая робко сделала то же самое, и скоро обе уже крепко спали голова к голове.

В четыре часа утра Бидди легонько потрясла за плечо лежавшую на спине Кети. Та сначала протестующе забормотала, затем сразу открыла глаза и заморгала, прогоняя сон. Осторожно перебравшись через спящую Тилли, Кети захватила лежавшую рядом с их тюфяком одежду и поплелась на кухню, войдя туда, зажмурилась от света лампы.

Спавшая в кухне с матерью Пег, уже одетая, торопливо доедала горячую кашу. Заканчивал завтракать и Сэм. Все молчали. Так же, не говоря ни слова, они вышли за дверь, а Бидди, тоже молча, закрыла за ними дверь. А стоило ли разговаривать: они еще до конца не проснулись, утро выдалось холодное, впереди их ждал долгий день и изнуряющая работа.

Тремя днями позже Бидди провожала на работу уже четверых. Вместе с тремя ее детьми отправлялась в шахту и Тилли.

— Помоги тебе Бог, девочка, — похлопала ее по плечу Бидди, нарушая молчаливый ритуал. — Да, помощь Его тебе не помешает, — прибавила она, закрывая дверь и оставляя за порогом морозную темноту раннего утра.

Сердце Тилли бешено колотилось. Вслед за Кети она обогнула длинный ряд тележек, потом прошла почти вплотную к лошади, которую вели к постройкам, сгрудившимся по одну сторону широкой дороги, под наклоном уходившей под землю.

Развешанные в нескольких местах фонари освещали подход к шахте. Свечи в них для удобства были помещены в жестяные коробки.

— Держись ко мне ближе, а то, чего доброго, угодишь под лошадь, — Кети притянула к себе Тилли. Они как раз проходили мимо группы лошадей, стоявших в темноте и поэтому едва различимых.

— Пойдем сюда, и помни, чему я тебя учила. Не бойся ему возражать. А когда он тебя спросит, хочешь ли ты подписать соглашение, отвечай: «Ну да, а как же?»

Тилли не ответила, но, как советовала Кети, стала держаться к ней поближе. Наконец они оказались перед окошком деревянной хибары, откуда их разглядывал мужчина. Он стоял против света, и Тилли не могла его как следует рассмотреть, заметила только, что он худой и небольшого роста. Но в этом не было ничего необычного. Так выглядели чаще всего мужчины, работающие в шахтах. Отличал мужчину голос: низкий с игривыми интонациями.

— А, Кети, еще и день не прошел, а ты уже здесь, — не сказал, а пропел он.

— Оставьте ваши шуточки, мистер Райс, — ничуть не смутилась Кети. — Еще. Вот, я ее привела, — она кивком показала на Тилли.

— Я не слепой и понял, что это не твоя тень. Ну, красавица, думаю, она тебе уже все рассказала. Знаешь, — он перегнулся через окошко, наклоняясь к Тилли, — ей кажется, она знает об этой чертовой дыре больше меня. Ты хочешь подписать соглашение?

— Ну… да.

— Тогда ты знаешь, как и что. Хочу сказать, что тебе повезло. Если бы Кети не замолвила за тебя словечко, не видать бы тебе здесь работы. Сюда попасть — очередь стоит до самого Джэрроу.

— Ладно вам шутить, мистер Райс. Вы знаете не хуже меня, что лезть в эту поганую дыру найдется немного охотников, кому уж совсем деваться некуда. Ну, все, я ее забираю.

— Подожди, пусть скачала подпишет бумагу. Зайди на минуту.

Кети втолкнула Тилли в хибару, и она оказалась перед высоким столом с двумя бухгалтерскими книгами.

— Скажи свое полное имя, а потом поставишь крест, — открывая одну из книг, распорядился Дейв Райс.

Тилли скосила глаза на Кети и поняла ее еле заметный предостерегающий кивок.

— Тилли, Троттер, — ответила она.

— Замужем? — ухмыльнулся он.

— Нет, — ответила она.

— Так и запишем: Тилли Троттер, девица. — Он поставил рядом с ее именем число и ткнул пером в бумагу. — Вот здесь распишись. — И Тилли поставила крест рядом со своим именем.

— Ты знаешь ставку: двенадцать шиллингов в неделю, — уже серьезно заговорил он, — но это, конечно, зависит от их выработки. Будешь работать вместе с Кети и Флорри Коннор, верно? — он повернулся к Кети.

— А вы как будто не знаете.

— Ах ты, дерзкая мартышка, пора надрать тебе задницу, — ухмыльнулся Райс. — Придется мне этим заняться.

— Раньше рак на горе свистнет, — с этими словами Кети потащила Тилли прочь. — Мерзкий слизняк, — с отвращением повторила она, когда Райс уже не мог их услышать. — Если меня нет рядом, будь начеку. Постой минутку, — дернула она за рукав Тилли и продолжала наставлять подругу, серьезно глядя на нее в колеблющемся свете фонаря. — Я тебя предупреждаю: ты можешь испугаться, когда спустимся, потому что я тебе кое-что расскажу, мисс Няня, — она легонько толкнула Тилли в плечо. — Через пару дней ты поймешь, что из всех, кто внизу, самые чистые по всем статьям, это лошади. Поэтому я советую тебе смотреть вперед и не обращать внимания на то, что творится по сторонам. За каждым углом можешь такое увидеть, что волосы дыбом встанут. Наверное, Сэм был прав, когда вчера говорил, что лучше бы тебе найти работу поприличнее. Теперь ты здесь, подписала соглашение и можешь уйти не раньше, чем умрешь, как Флорри Томсон. Тебя взяли на ее место. Но погубил ее не уголь, а чахотка… Эх, все уже здесь, — полуобернувшись, она посмотрела на группу мужчин, женщин и детей, двигавшихся к входу в шахту. — Я хотела, чтобы ты осмотрелась в тишине, до их прихода. А вообще говоря, там тихо совсем никогда не бывает, но когда вокруг народ… ну да ладно, поторапливайся.

Слова Кети привели Тилли в еще большее смятение. Она с трудом поспевала за быстро шагавшей подругой. Ей казалось, внутри у нее все похолодело от страха. Так она не боялась никогда в жизни. Это был какой-то новый, неизведанный прежде страх. Раньше, когда она забывала о Хале Макграте, страх проходил. Но этот страх, она чувствовала, не отпустит ее никогда. Девушке предстояло спуститься в чужой неизвестный мир. Подруги шли по тоннелю, посреди которого были проложены рельсы. Тилли приноровилась идти между ними, но от окрика Кети вздрогнула и едва не упала.

— Ты что, хочешь, чтобы тебя задавили? Не лови ворон, это дорога для тележек. Смотри, — она показала вперед: к ним приближался парень, ведя в поводу лошадь, за которой двигались три тележки, полные угля.

Тилли казалось, они идут бесконечно, наконец туннель вывел на широкое пространство. Оно освещалось фонарями, висевшими на гвоздях, вбитых в балки, которые поддерживали свод. В этом зале к основной магистрали подходили рельсовые пути, выходившие из боковых штреков. По ним лошади тащили груженные углем тележки.

Тилли бросила взгляд в сторону и остановилась как вкопанная: в уголке на корточках сидел мужчина и преспокойно занимался своими делами.

— Привет, Кети! — крикнул он.

— Привет, Дэнни, — невозмутимо откликнулась Кети, не глядя в сторону мужчины, но картина ее определенно не поразила.

— Сюда, — Кети потянула Тилли за рукав. Теперь они двигались по одному из боковых штреков. Тилли казалось, что глубже спуститься уже невозможно, тем не менее штрек ощутимо уходил вниз. Более того, он был значительно уже основного, и потолок висел прямо над головой.

Девушка зацепилась головой за деревянное крепление, которое поддерживали подпорки, и вскрикнула от боли. Вместо слов сочувствия, услышала от Кети: «Ничего, привыкнешь».

И Тилли, действительно, кое-чему уже научилась. Услышав стук копыт и дребезжание тележки, она вжалась в проем в стене. Девушка заметила, что вел лошадь маленький мальчик, да и управлял он не лошадью, а всего лишь пони. Тилли приходилось видеть, как такие пони носились по полю как сумасшедшие и брыкались. Она тогда не могла понять, почему они так бесятся, теперь она ой как хорошо это понимала.

Подруги прошли еще немного, и Тилли с трудом подавила крик, когда крыса величиной с небольшую кошку пробежала почти по ее ногам. Кети остановилась и рассмеялась, а потом тихо сказала:

— Не бойся, ты еще к ним привыкнешь. У нас здесь есть одна крыса, мы прозвали ее Чарли, такая, скажу тебе, хитрая сволочь.

Тилли промолчала, про себя удивляясь тому, что Кети под землей ругалась, а дома — нет… Неужели и она станет такой, как Кети?

— Ну, мы почти пришли… Осторожно! Приглядывайся, нет ли ям. — Кети подвела Тилли к стене штрека. — Кажется, что это маленькая лужа, а наступи, и провалишься по колено, ее скоро заделают. Никогда не наступай на мягкую угольную пыль, иначе утонешь. И такое даже очень может быть, если это не выдержит, — она ткнула пальцем в низкий потолок. — Выработку наверху затопило, и вода просачивается сюда. — Она подняла фонарь, чтобы Тилли увидела, где сквозь щели в перекрытии понемногу сочилась вода. — Но ты не бойся, сегодня она продержится, — успокоила Кети, — и надеюсь, не только сегодня, а еще много дней.

Штрек снова расширился, и они вышли на пространство, где кипела работа. Со стороны могло показаться, что маленькие, снующие взад-вперед фигурки — это дети, увлеченные какой-то игрой. Но впечатление нарушали грубые голоса и несущаяся со всех сторон брань. Все эти люди напоминали чертей в аду. Черными не были только языки да белки глаз.

Остановившимся взглядом Тилли смотрела на суету вокруг. Смешавшиеся в ее душе удивление и жалость породили ужас. Вдруг рот ее непроизвольно раскрылся при виде выползающего из бокового штрека маленького существа. Она даже сразу не могла понять, мальчик это или девочка. На вид этот крошка был не больше мастера Джона Сопвита. Тилли наконец определила, что видит перед собой мальчика, а на нем нечто, напоминавшее сбрую, но не из ремней, а из цепей. Цепь охватывала его талию, тянулась между ног и соединялась с мелким корытом, полным угля.

Тилли наблюдала, как огромный мужчина расстегнул застежку и освободил мальчика от цепи. Покачиваясь, ребенок поднялся с четверенек и стал черными кулачками тереть глаза, как будто только что проснулся.

Тилли не сознавала, что крепко сжимает руку Кети. Почувствовав ее состояние, Кети крикнула, стараясь перекрыть шум:

— Он старше, чем кажется. Это Билли Снайт, ему десять лет. Привет, Билли.

— Привет, Кети, — утомленным голосом откликнулся мальчик.

— Устал?

— Ага, совсем измочалился. Как там наверху?

— Холодно, но сухо.

Его ответ, если он и сказал что-то, потонул в раздавшемся вдруг хриплом рыке:

— Эй, вы, ребятня, убирайтесь отсюда, поживее. А если хотите, можете оставаться на вторую смену, я не против.

Ответом ему было неразборчивое бормотание и ворчание пришедшей смены. Но больше всего поразила Тилли покорность, с которой принималась такая жизнь. В этом аду находилось даже место шуткам. Однако еле передвигавшим ноги детям, которые возвращались из темных глубин на свет божий, было не до смеха.

— Они с нижнего горизонта, — кивнула Кети в сторону уходящих детей. — Штреки там слишком низкие — пони не пройти.

— А почему их не расширят? — в ее тоне чувствовались гневные нотки.

— Не спрашивай меня, — рассмеялась Кети. — Думаю, они бы так и сделали, если бы могли. Здесь все связано с тем, как идут пласты, — она кивнула на неровную поверхность штрека над головой. — Придется прорубаться сквозь слои, а некоторые породы очень твердые, да еще есть места, которые опасно трогать: может прорваться вода. Вон, видишь насос, — она махнула рукой туда, где стояла помпа. — Качает как проклятый день и ночь. А толку — все равно что реку перекачивать. Но вообще нам повезло, что мы работаем здесь. Можешь мне поверить, я на самом деле считаю, что мне повезло, потому что я три года работала в смене, где Билли. Мне эта смена всегда казалась очень длинной. В тот день, когда меня перевели в четвертый штрек, я безумно радовалась, но проплакала всю первую ночь — думаю, это была разрядка.

Тилли не ответила. Перед ее мысленным взором проносились картины одна ужаснее другой. Они шли теперь в небольшой группе, никто не разговаривал, им встретилась вагонетка: один мальчик тянул ее спереди, другой — изо всех сил налегал сзади.

— Пошевеливайся, Робби, а то получишь нагоняй!

Мальчик медленно повернул голову и посмотрел на говорившего, потом втянул голову в плечи и двинулся дальше.

— Не задерживайся, — Кети потащила Тилли дальше, в голосе ее слышалось легкое раздражение. Чувствовалось, что она начинает понемногу терять терпение. — Если ты будешь все время останавливаться и на все глазеть, надолго тебя не хватит, — шепотом выговаривала она. — Если ты собираешься здесь работать, а деваться тебе некуда: ты подписала соглашение, тебе придется встряхнуться и пошевеливаться.

Тилли почувствовала, что это последнее предупреждение. Они пришли в тупик, потому что штрек заканчивался стеной, которую долбили несколько мужчин. Как только девушки подошли, один из них сердито крикнул:

— Где вы прохлаждаетесь, если сейчас же не займетесь делом, мы скоро в угле по Шею будем.

В ответ одна из женщин в группе, где шли Кети с Тилли, разразилась отборными ругательствами, что вызвало смешки.

— Это — большая Мэгги, она кому хочешь рот заткнет. Никогда не знаешь, что от нее ждать, с ней лучше не связываться, — последние слова Кети почти шептала Тилли в ухо. — Ну, а теперь я покажу, что тебе надо делать. А где твой обед?.. О, Господи! — она схватила узелок Тилли с каменного выступа. — Ну, ты и простота. Так и голодной остаться недолго. Твой обед и двух минут бы там не пролежал. Наш Чарли — парень шустрый. Посмотри, как надо делать. Вот узелок на веревке, ты вешаешь его сюда, — Кети закрепила петлю на вбитом в балку гвозде, и маленький сверток с едой закачался в воздухе из стороны в сторону. — Теперь другое дело. По натянутой веревке он еще ходить не научился, но обязательно научится, дай только срок. Чарли — хитрющий стервец.

— Но… но почему вы не убиваете их, крыс то есть?

— Убиваем, но Чарли никто не трогает. Парни верят, что с ними ничего не случится, пока Чарли сюда заглядывает. Говорят, что он может учуять рудничный газ лучше, чем всякие новые штучки. Я тоже в это верю, а еще я уверена, что рудничные лампы — опасные. У наших парней к ним нет доверия, они наотрез отказываются их брать. Сначала из-за этого был шум, но они продолжали стоять на своем. За последние двадцать лет мы потеряли всего несколько человек, с другими шахтами даже сравнивать нечего. На некоторых шахтах горняки гибнут сотнями. Мама рассказывала о Хитонских Копях, так там семьдесят пять человек утонуло, когда шахту залило… Да не стой ты столбом, — вспомнила о деле Кети, — бери лопату и делай, как я. — Она вонзила лопату в кучу угля и принялась быстро загружать бадью.

Тилли последовала примеру подруги. Работа не была для нее тяжелой: пила с топором укрепили мускулы. А вот от угольной пыли першило в горле, глаза слезились. Девушку беспокоил постоянный шум и суета, а еще сердце у нее обливалось кровью, когда она взваливала на детские плечи тяжелые бадьи. Некоторые мальчики падали на колени, прежде чем им удавалось приноровиться. Дети не пользовались штреком, по которому со сменой пришли Кети с Тилли. Они ныряли, как в преисподнюю, в темноту узкого бокового хода.

Тилли не проработала и часа, а ей уже стало казаться, что она попала в ад со всеми его ужасами. Она не могла сказать, сколько прошло времени, когда наконец объявили перерыв. Тилли отбросила лопату, прислонилась к стене и медленно сползла на пол. Рядом опустилась Кети с флягой в руках.

— Сначала прополощи горло и сплюнь, — подавая флягу, учила она.

Тилли жадно хлебнула тепловатой воды, опьянившей ее как вино. Она не могла удержаться и сделала глоток, прежде чем сумела выплюнуть остальное.

— Для начала получается у тебя неплохо.

Тилли промолчала, у нее не было сил говорить.

— Немного погодя ты привыкнешь. Я знаю, у тебя сейчас все тело болит, но через пару дней будешь работать как заведенная и перестанешь чувствовать отдельно руки, ноги и спину.

К ним подошел голый по пояс мужчина в изодранных штанах и уселся рядом с Тилли.

— Как дела, красавица? — поинтересовался он.

Тилли медлила с ответом, у нее не поворачивался язык сказать «хорошо». За нее ответила Кети.

— Она, Микки, с непривычки вымоталась, но я ей сказала, что через недельку все наладится, только пыль будет донимать. Я правильно говорю, Микки?

— Точно так. Пыль — хуже всего. Житья от нее нет, — он отхлебнул из своей фляги и вытер рот рукой. — Особенно когда здесь подольше поработаешь. Может быть, вам от нее мучиться осталось не так долго. В прошлое воскресенье я был в Шильдсе. Там один парень рассказывал: в Лондоне есть люди, которые хотят протолкнуть закон, запрещающий брать детей и женщин на работу в шахту и на разные фабрики до определенного возраста. Этот парень из Шильдса говорил, что он за то, чтобы женщин и детей вообще не пускать в шахты.

— Ты это серьезно, Микки?

— Да, я слышал своими ушами. А еще я видел, как его забрала полиция за нарушение спокойствия.

— Я сначала хотела сказать, что эти болваны хотят отнять у нас хлеб, — немного поразмыслив, заговорила Кети. — Теперь же думаю, как было бы хорошо, если бы нам дали другую работу.

— Хорошо-то, хорошо, — согласился Микки, — да где они для вас возьмут другую работу? Куда идти женщинам? В прислуги или в поле. Вы можете выбирать, но в любом случае над вами будет хозяин, разве не так? И еще тебе скажу, красавица, — он крепко сжал колено Тилли. — Для прогулки сюда не очень наряжайся. Можешь вообще без всего ходить. Как думаешь, Кети? — он перегнулся через Тилли к Кети.

— Ну и трепач же ты, Микки, — со смехом оттолкнула его Кети. — Иди отсюда.

— Иду, уже ушел, — он встал и огляделся. — Где же наша большая Мэгги? Хотя, что я спрашиваю? Как всегда у какого-нибудь быка в стойле.

— Как по-твоему, Микки, в чем ее секрет? — раздался голос у противоположной стены штрека. — Ей двадцать два, а она еще не родила ни разу. Ей бы детей выводками плодить с ее охотой погулять.

To там, то здесь послышался сдавленный смех, и темные фигуры стали одна за другой подниматься с пола. Перерыв закончился, надо было снова браться за лопату. Копнуть, поднять, бросить. Копнуть, поднять, бросить. Ритм прерывался, когда полная бадья опускалась на подставленную черную от пыли спину.

Копнуть, поднять, бросить. Господи всемогущий! Ей этого не вынести. Теперь Тилли уже казалась раем пивная, от работы в которой она отказалась, и в пансионе, возможно, было не так уж плохо. Вот выйдут они отсюда, и она скажет об этом Кети… А когда они выйдут? Закончатся ли когда-нибудь эти мучения?

Через какое-то время работа остановилась на полчаса. Потом был еще перерыв, чтобы посидеть и попить воды.

В три часа дня объявили конец смены. Тилли совершенно потеряла счет времени. Она не слышала, что говорила ей Кети. Позднее она не могла вспомнить, как дошла от забоя до выхода на поверхность. Девушка только смутно сознавала, что не все дети выходили вместе с ними. Как потом объяснила ей Кети, для некоторых смена продолжалась двенадцать часов. Два часа им приходилось перерабатывать, хотелось им того или нет, потому что надо было расчистить забой для следующей смены.

В каком-то месте штрека Тилли почувствовала, что ступает по воде. Несколько мужчин остановились и стали строить предположения, почему поднимается вода.

Тилли запомнилось, как она стоит у входа в шахту среди потных лошадей и черных от угольной пыли людей и смотрит в ясное небо. Ярко светит солнце. Два жаворонка заливаются в вышине, соревнуясь в певческом искусстве. Ветер откинул с ее лба прядь волос. Она могла бы простоять так еще долго, но деловая, как всегда, Кети потянула ее за собой:

— Пойдем, по дороге успеешь надышаться.

Когда девушки добрались до дома, Бидди сделала для Тилли то, что не делала для своих детей. В тесной кухоньке усадила ее в корыто и осторожно смыла угольную пыль с волос и тела. Потом помогла Тилли вытереться и облачила в накрахмаленную ситцевую ночную рубашку.

Затем она уложила Тилли на соломенный тюфяк и дала поспать четыре часа. Потом разбудила и принесла ей на подносе в постель бараний бульон с клецками. Полусонная Тилли ела, а рядом похрапывала Кети. Когда девушка закончила есть, Бидди сказала тихо, забирая у нее пустую миску: «Теперь укладывайся поудобнее и спи, девочка, первый рабочий день твой закончился. Другого такого тяжелого дня больше не будет».

Глава 8

Дни шли за днями и складывались в недели, а недели — в месяцы. Тилли узнала, что значит работать по колено в воде. Научилась не падать в обморок, когда видела, как кого-либо калечила обрушившаяся порода или уголь, или когда горняка засыпало обломками, когда он выбивал подпорки, чтобы обрушить потолок выработки. Девушка научилась делать сальные свечи из воловьего жира и хлопчатобумажных нитей, что обходилось дешевле, чем покупать их у смотрителя. Она стала доверять Чарли, когда однажды один из рабочих завопил: «Бегите, газ», увидев, что крыса встала на задние лапки, принюхалась и опрометью бросилась к выходу.

Потом выяснилось, что деревянная перемычка развернулась и превратилась в преграду на пути воздушного потока. Приставленный следить за перемычкой мальчик уснул. На этот раз газа накопилось немного, но, если бы рядом оказался фонарь со свечой, мог бы произойти взрыв. На следующий день, когда Чарли вернулся, для него на каменном выступе разложили угощение в благодарность за спасение. Рабочие убедились, что Чарли лучше любой канарейки чувствует газ.

Тилли за многие месяцы ее работы поняла, что трудно узнать человека, покрытого угольной пылью. В шахте она дважды встречала хозяина, но он даже не посмотрел в ее сторону. Девушка спрашивала себя, стал бы мистер Сопвит ее разыскивать и заговорил бы с ней, если бы увидел ее имя в конторских книгах. Потом она решила, что хозяин, вероятно, не интересовался именами рабочих, предоставляя это смотрителю.

Одно Тилли знала твердо: каждый день, проведенный под землей, был ей ненавистен. Если бы нашлось другое занятие, она не стала бы долго раздумывать, согласилась бы даже на работу в поле. Надеяться на это не приходилось: из желающих получить такое место выстраивались длинные очереди. Кроме того, для сезонной работы в поле управляющие нанимали своих людей.

Дома Тилли все больше беспокоил Сэм Дрю. Тревожных симптомов трудно было не заметить. Когда в первый раз ее зашел проведать Стив, то Сэм подшучивал над ними. Однако, когда парень появлялся у них два воскресенья подряд, Сэм совсем перестал поддразнивать ее. Девушка сначала хотела объяснить, что Стив для нее, как брат. Подумав, она решила, что лучше промолчать, предоставив желающим строить догадки об их отношениях со Стивом.

Однажды произошел случай, заставивший Сэма проявить свои чувства. Тилли отработала в шахте четвертую неделю. В воскресенье вся семья собралась вместе, дети играли во дворе. Вдруг в комнату влетел Джимми.

— Тилли! Тилли! Там какой-то джентльмен на лошади спрашивает тебя, — скороговоркой выпалил мальчик.

Девушка поднялась из-за стола. Только двое из ее знакомых могли приехать верхом: хозяин или Саймон. Хотя она понимала, что хозяин не стал бы ее разыскивать.

— Я… на минуту, — зардевшись, проговорила Тилли, оглядывая притихшую компанию, и стала боком пробираться к выходу.

— Ты знаешь, кто это? — спросила Бидди.

— Кажется, знаю, миссис Дрю. Скорее всего Сай… фермер Бентвуд. Это… тот друг, о котором я вам рассказывала. Он заботился о бабушке и дедушке.

— Да, да, помню. Пригласи его к нам. Сюда не просто протиснуться, но все равно, пригласи.

Тилли не ответила ни «да», ни «нет», а просто поблагодарила миссис Дрю. Ей не хотелось, чтобы Саймон видел эту переполненную людьми тесную комнату. Он не понял бы, как она может так жить, и не смог бы оценить теплоту их сердец.

Бентвуд стоял рядом с лошадью посреди улицы. Из дверей соседних домов выглядывали любопытные. Тилли чувствовала себя неловко. Она знала, что они подумают, увидев приехавшего верхом хорошо одетого мужчину. Ведь он действительно был похож на джентльмена.

— Здравствуй, Тилли.

— Здравствуй, Саймон.

— Я только на днях узнал, где ты теперь живешь.

— Я здесь уже несколько недель.

— Боже! — вырвалось у Саймона, когда он оглядел неказистые домики. — Давай прогуляемся немного, не хочется здесь стоять.

— Хорошо, только захвачу пальто и шляпку. — Девушка оглянулась на полуоткрытую дверь.

Тилли вернулась в дом и, протискиваясь за вещами, обратилась к Бидди:

— Я… я прогуляюсь немного… Скоро приду… Я пришла одеться.

Когда она вернулась, на ходу надевая пальто, в комнате наступила тишина.

— Почему ты не пригласишь его в дом? — нарушил молчание Сэм.

— У него мало времени, — взглянув на него, объяснила Тилли.

Идя с опущенными глазами рядом с Саймоном, Тилли вдруг подумала, что давно уже так не ходила. Со стороны могло показаться, что она чего-то стыдится. Несколько последних недель она держала голову высоко: ей хотелось видеть небо и наслаждаться свежим воздухом.

— Почему ты не пришла ко мне за помощью? — они шли по улице, и Саймон говорил, понизив голос.

— Ты сам знаешь ответ, — так же тихо сказала она.

— Ведь я, по крайней мере, мог позаботиться, чтобы ты жила в приличном месте, — снова заговорил он, когда они оказались за поселком.

— А я и живу в приличном месте, — повысила голос Тилли. — С ними, — девушка кивнула в сторону домов, — мне хорошо. Ни с кем в жизни мне так хорошо не жилось, конечно, я не говорю о дедушке с бабушкой. Но они были старые, а в семье Дрю все молодые. Пусть дом выглядит снаружи неважно, зато у них чисто, и они добрые и порядочные люди. Тебя, может быть, это и удивит, но они счастливы.

— А ты, ты тоже счастлива? — спросил он, останавливая лошадь, которую вел в поводу. — Тебе нравится твоя работа под землей? Ты ведь именно там работаешь?

— Нет, этого я сказать не могу, — девушка отвела глаза. — Меня совсем не радует эта работа, но… но из шахты я возвращаюсь в семью, где меня ждут и приветливо встречают.

— Послушай меня, — наклоняясь к ней, заговорил Саймон. — Я дам тебе денег, чтобы ты смогла снять в Шильдсе приличную комнату и пожить там, пока не найдешь работу. Я с ужасом думаю, что тебе приходится спускаться туда, — он сердито показал на землю. — Я такого наслушался о том, что там творится. Многие ведут себя, как животные.

— Нет, это неправда, — в голосе Тилли прозвучал вызов. — Не совсем правда. О некоторых, действительно, можно так сказать. Только нельзя из-за каких-то негодяев плохо говорить обо всех. Кстати, ведут себя как звери не только те, кто работает под землей. К счастью, от одного такого меня избавил случай… Теперь он отправился в плавание.

— Я слышал об этом, — Саймон заговорил спокойнее. — И все равно, я чувствую, что несу за тебя ответственность, поэтому я должен позаботиться о тебе.

— Это лишнее. Я могу сама о себе позаботиться. Я встала на ноги, зарабатываю на жизнь. И самое главное: меня больше не травят. Даже там, — она махнула в сторону особняка Сопвитов, — они сожгли бы меня живьем, дай им волю. Еще несколько лет назад они бы точно меня сожгли — они ничуть не лучше тех деревенских, кроме одной пары и гувернера.

— А мистер Сопвит знает, что ты работаешь на его шахте?

— Не знаю, да и какое это имеет значение. Уверена: если бы он предложил мне остаться прислугой, я бы отказалась, хотя идти мне было некуда. Почти все в доме были настроены против меня. К тому же все они там, — девушка кивнула в сторону большого дома, — воры и проныры, которые даже недостойны чистить ботинки в семье Дрю. Они облапошивают хозяина, как хотят. Ты себе даже представить не можешь, что они вытворяют.

— Облапошивают, говоришь? — улыбнулся он. — Так это проделывают все слуги.

— Очень может быть, понемногу это делают все, но не столько же, сколько крадут у Сопвита. Знаешь, Саймон, ты бы разорился через несколько недель, если бы твои работники так тебя обкрадывали.

— Ну, мистер Сопвит сам виноват. У него есть экономка для этого.

— Ха! Экономка! Ну, все равно, там мне делать нечего. Я останусь здесь, пока не подвернется работа получше. В любом случае я буду жить в семье Дрю, пока они не откажутся от меня.

— Так мне можно о тебе не волноваться?

— Нет, Саймон, не беспокойся обо мне, — девушка открыто посмотрела на него.

Они надолго замолчали. Когда он заговорил, то голос его звучал тихо и проникновенно.

— Я никогда не перестану волноваться о тебе, Тилли. Как бы ни повернулась моя жизнь, как бы я ни изменился, мои чувства к тебе останутся такими, какими были всегда.

— Хорошо, пусть они остаются такими, как тогда, когда я была маленькой, — пристально, не мигая, глядя на него, сказала она.

Саймон на мгновение зажмурился, потом снова посмотрел на нее, прикусив губу:

— Как скажешь, Тилли. Все останется так, как хочешь, — взгляд его пылал.

— Я, может быть, скоро начну встречаться с парнем, — глядя в сторону, сказала она.

Бентвуд молчал.

— Я нравлюсь Сэму Дрю, он хороший парень, — объяснила она.

— А тебе он нравится?

— Да, — Тилли заставила себя посмотреть ему в глаза, — потому что мне не встретить никого лучше. У меня будет свой дом, семья. И…

— Ха! Свой дом, — возмущенно прервал ее Саймон. — Не говори глупости, какой это дом. Да я бы ни в одной из этих хибар даже хлев не устроил.

— Конечно, ты не пустил бы туда свиней, согласна, — ее голос тоже звенел. Девушка глубоко вздохнула, чтобы немного остыть, и уже спокойнее продолжала. — Тогда, Саймон, ты очень удачливый человек, тебе всегда везло. Ты даже не можешь себе представить, как тебе везло. Знаешь, мне пора возвращаться. Миссис Дрю любит, когда мы по воскресеньям собираемся все вместе… в хлеву.

— Извини, — он смотрел на нее, склонив набок голову.

— И ты меня извини. До свидания, Саймон.

Плотнее запахнув у шеи пальто, Тилли наклонила голову и побежала обратно.

Саймон стоял и смотрел ей вслед, пока девушка не пробежала улицу и не скрылась в доме. Тогда он повернулся к лошади и, положив обе руки на седло, пробормотал себе под нос: «Я старался, да, видно, чему быть, того не миновать. Пусть все идет своим чередом».

Глава 9

Мистер Сопвит тяжело переживал одиночество. Ему казалось, что внутри у него пустота. Дом казался мертвым. Миссис Лукас заверила его, что ему не нужно беспокоиться о домашних делах, она позаботится, чтобы все шло как прежде. Когда дворецкий принес ему расчеты за месяц, Марк обнаружил, что расходы не уменьшились, хотя в доме стало на шесть человек меньше. Но он не стал с этим разбираться, решив отложить на время объяснение с экономкой.

Ему не давали покоя более серьезные дела, которые овладели его мыслями. В это утро ему предстояло вместе с управляющим тщательно обследовать состояние шахты. Накануне был отремонтирован створчатый клапан насоса, работавшего на четвертом горизонте, поэтому вода уже не стояла так высоко, как раньше. Кроме того, был установлен новый более тяжелый поршень, что увеличивало производительность насоса. Однако дела шли очень плохо: с верхнего уровня постоянно просачивалась вода, виновником чего, вероятно, был родник, расположенный недалеко от ручья. Определить месторасположение родников обычно очень трудно. Они доставляют больше хлопот, чем река с постоянным руслом.

Что касалось его личной жизни, то он получил вежливое послание от Эйлин. Она сообщала, что дети здоровы, им хорошо. А если позволит погода, она разрешит им на рождественские каникулы навестить отца и побыть с ним пару дней.

Марк скрежетал зубами от бессильной ярости: она разрешит им провести с ним день-два. Неужели будущее у него такое безрадостное: видеть детей один день в каникулы? Нет, он ни за что не смирится. Пусть их раздельное проживание будет оформлено решением суда. Тогда он предъявит официальное требование и получит право, по которому сможет принимать в своем доме детей если не месяцы, то по крайней мере недели.

Марк завтракал в обычный час, но в это утро не торопился вставать из-за стола. Он остался сидеть, глядя на горевший в камине огонь и спрашивая, неужели его ждет тусклая одинокая жизнь. Он не сможет жениться, ведь Эйлин не даст развод. Если завести любовницу, то они смогут видеться только время от времени. Сейчас же он больше нуждался в спутнице жизни, чуткой и заботливой. Она сидела бы за столом напротив, слушала бы его, ее улыбка согревала бы его сердце. Ему даже не нужна близость с ней… хотя Марк должен был признаться, что не имел бы ничего против такого дополнения. Однако в первую очередь он хотел найти в женщине участие и тепло, которое растопило бы сковывавший его душу лед одиночества. Раньше, до того как его любовная связь получила огласку, у него были друзья. После отъезда Эйлин он всего лишь раз виделся с Албертом Крэггом, не показывалась и Бернис. Алберт дипломатично заметил, что Бернис, как подруга Эйлин, ну… Марк его, конечно, понимает. Да, Марк понял его хорошо.

Заезжал к нему как-то и Джон Толман, но без Джоан. Вместе приезжали только Оливия и Стэнли Филдман.

— Выше нос, старина, — ободряюще хлопнул его по спине Стэн. — Ты обязательно выплывешь, не стоит переживать. — И больше не обмолвился о скандале, в котором главной фигурой оказался Марк. Оливия Филдман оказалась красноречивее. Марк узнал, что бурная жизнь Агнес прославила ее до такой степени, что в домах, дороживших своей репутацией, ее отказывались принимать. Но, как заметила Оливия, Агнес мало беспокоило общественное мнение, женщина она была очень необычная.

Да, женщина она необычная. Марк целиком и полностью был согласен с Оливией. Он бы даже назвал Агнес не женщиной, а клубком кипящих первобытных инстинктов, без капли уважения ко всем, кто не представлял для нее интереса. Ее ни в коей мере не волновало, что она грубо нарушает принятые нормы морали, дерзко бросая вызов обществу.

Марк встал и подошел к огню. «Что же мне делать?» — он протянул руки к пламени, словно прося ответа. И решил: «Займись делами. Робинсон ждет меня».

В один из рабочих дней в шахте около одиннадцати дня Тилли в очередной раз поставила наполненную бадью на спину Бетти Прингл. Плечи этой худенькой одиннадцатилетней девочки постоянно сутулились. Даже когда она смеялась, лицо ее казалось старым, и глаза всегда смотрели без улыбки.

Бетти никогда не жаловалась, даже когда выпиравшие из бадьи куски угля кололи ей шею. Три года назад в этой шахте погиб ее отец. С тех пор она и ее двенадцатилетний брат стали единственной опорой постоянно болевшей матери.

Вначале Тилли из жалости старалась несильно нагружать бадью Бетти. Но откатчик раскричался на нее и пригрозил пожаловаться смотрителю, чтобы тот оштрафовал их. Если бадьи не будут как следует нагружены, то ему потребуется больше времени, чтобы наполнять вагонетки, и он задержится с доставкой угля наверх. И Тилли стала нагружать бадьи, как требовалось. При этом она плевалась пылью не только, чтобы прочистить горло, но и показать свое отношение к откатчику.

Тилли училась многому и очень быстро. В этот день работа казалась особенно тяжелой. Девушка разогнула натруженную спину и заторопилась к каменному выступу, где Кети держала в жестяной коробке свечи. Чтобы подойти к стене, ей пришлось пройти по щиколотку в воде, но Тилли не обращала на это особого внимания: вода была теплая, и на некоторое время ее башмаки освободились от грязи.

Атмосфера в забое накалилась. Забойщики ругали откатчиков, откатчики срывали зло на женщинах и детях, которые не успевали доставлять уголь к вагонеткам. Промокшие до нитки, все работали в воде, пропитавшей все вокруг. В этот напряженный момент из основного штрека прибежал откатчик и сообщил новость, которую узнал у возницы Альфа: в четвертый забой направлялся хозяин, техник-смотритель и управляющий.

— Пусть мерзавцы спускаются, — так встретила новость основная масса рабочих. — Особенно пусть придет сюда хозяин и сам посмотрит, каково работать в его проклятущей шахте. Еще немного, и дальше уже не продвинуться. Пусть придет. Пусть они все сюда придут, — слышалось со всех сторон.

Они появились через полчаса и шли гуськом: техник-смотритель, мистер Сопвит и управляющий. Все были обуты в высокие сапоги. Они остановились почти за спиной у Тилли и Кети. Никто не прекратил работу. Напряженное молчание нарушали лишь стук кирки и шарканье лопат.

— За час вода поднялась на четыре дюйма, — сообщил техник-смотритель, опуская мерный стержень на пол.

— Не может быть, чтобы она поступала сюда из третьей выработки. Вы же проверяли: насос работает? — повернулся Марк к технику-смотрителю.

— Да, сэр, мы все проверяли, — ответил он. — Но, боюсь, что вода идет сверху, — он показал на потолок выработки. — Мы сейчас на уровне дна реки. Где-то есть слабое место, и туда просачивается вода.

— Очень возможно, — первый раз подал голос управляющий. — Совсем недавно мы осматривали трещины.

В этот момент всех насторожил странный, не слышный ранее звук. Забойщики замерли с кирками в руках. В ту же секунду большая крыса, сидевшая на каменном выступе, сорвалась с места и умчалась в сторону выхода. Какой-то невероятный вой прокатился по замкнутому пространству штрека. Все на мгновение оцепенели, потом дружно, как подстегнутые, с воплями бросились к главному штреку. Перекрывая шум, техник-смотритель закричал: «Бегите, сэр, бегите!» Он протянул руку, чтобы схватить Марка, и в этот момент водяной вал смел всех и понес, как щепки.

Тилли упала в воду, в ушах ее звенел собственный крик. Она немного научилась плавать, купаясь в реке. Девушка отчаянно била руками по воде, но плыть ей мешали барахтающиеся вокруг люди, которые старались ухватиться за нее. Перед ней то и дело возникало перекошенное, с раскрытым ртом лицо, и тут же его проносило мимо. Кошмарную картину освещал свет стоявших на каменных выступах ламп, куда пока еще не добралась вода.

Тилли глотала вонючую воду, чувствуя, что вот-вот захлебнется. Сознавая бессмысленность борьбы, она, тем не менее, не желала сдаваться. Вдруг рука ее нащупала ступеньку лестницы. Тилли вцепилась в нее, припоминая, что она ведет наверх в старые выработки, где незадолго до этого разбирали крепление потолка. Чутье подсказывало ей, что там она может спастись.

Тилли старалась выбраться из воды, и тут чья-то рука схватила ее за плечо и потащила вверх. Юбка поднялась и колени царапали камни. Девушка вскрикнула от боли, но тут же с облегчением почувствовала под ногами твердую почву. Кругом была кромешная тьма. Тилли продолжала цепляться за руку спасшего ее человека. Она судорожно хватала ртом воздух, рядом с ней кто-то жалобно захныкал. Девушка пошарила вокруг другой рукой и нащупала едва выступающую над водой маленькую голову.

— Кто здесь? — спросила она.

— Это я, Бетти. Бетти Прингл.

— Ах, Бетти, слава Богу, ты жива, по крайней мере сейчас. А… вы кто? — Тилли убрала руку с головы Бетти и коснулась своего спасителя. Она нащупала мокрое сукно и поняла, что с ней кто-то из трех пришедших мужчин: техник-смотритель, управляющий или… хозяин. Она узнает, если он заговорит. Но мужчина молчал. — Это… старая выработка, — запинаясь, проговорила она. — Здесь снимали крепления, но дальше может быть сухо.

Рука продолжала держать ее, но мужчина молчал, и Тилли решила, что у него сильное потрясение.

— Держитесь за меня, — сказала она обоим: мужчине и Бетти. Мужчина не отпускал ее руку. Почувствовав, что девочка уцепилась за ее юбку, Тилли побрела вперед, мужчина последовал за ней.

Она чувствовала, что пол стал повышаться; штрек уходил вверх. Они не сделали и десяти шагов, как земля под их ногами содрогнулась, задрожал и потолок. Тилли показалось, что весь мир шатается и трясется, и они с Бетти отчаянно закричали.

Тилли не знала, какая сила бросила ее вперед: человек ли, шедший рядом, или вздыбившаяся земля. Она пролетела по штреку, ударилась головой о стену и потеряла сознание. Когда она очнулась, земля успокоилась. Рот ее был забит угольной пылью, воды вокруг не было. Девушка попыталась встать, но что-то лежало на ее ногах. Ее пальцы нащупали две подпорки, а когда они коснулись наваленных сверху кусков породы, то поняла, что подпорки спасли ей ноги.

Тилли попыталась крикнуть, но крик застрял в горле. Она прислушалась: ни звука, ужас наполнял ее душу.

— Здесь есть кто-нибудь? — едва слышно выдавила она.

Никто ей не ответил. Освободив ноги от подпорок, Тилли на четвереньках поползла вперед, бормоча:

— Это обвал, точно, обвал, должно быть, обрушилось устье старой выработки. Все из-за воды, порода не выдержала напора… Есть здесь кто? Бетти! Бетти! — Ее голос набирал силу. — Мистер! Мистер! — уже кричала она. Ее колени и ладони чувствовали куски породы, обломки деревянных подпорок… Но вот они образовали непреодолимую стену, и ей пришлось остановиться:

«О Господи! Они наверное остались там: этот человек и Бетти». Тилли снова стала звать:

— Мистер! Мистер! Бетти! — Она ощупью поднялась с колен и как одержимая принялась разгребать завал.

Нога ее коснулась чего-то мягкого. Тилли опустилась на колени и пошарила в темноте. Из груди ее вырвался крик облегчения. На полу штрека лежал спасший ее мужчина. Его тоже сбил с ног обвал. Руки ее скользнули по его телу, и ее радость сменилась ужасом. Мужчина лежал на спине, а ноги были приподняты и зажаты в завале. Она ощупала его ногу и там, где должно было быть колено, ее пальцы натолкнулись на каменную глыбу. Другая нога на уровне лодыжки была прижата деревянной подпоркой, на которую сверху давила каменная стена.

Тилли провела ладонью по лицу мужчины. Потом стала расстегивать куртку, затем жилет. Когда ее руки коснулись рубашки, она замерла в испуге. Ей был знаком этот тонкий шелковистый материал: такие же рубашки носили и дети. Боже! Боже! Это хозяин. Она положила руку ему на грудь и повернула голову в сторону, прислушиваясь. Ощутив удары его сердца, Тилли словно обрела новые силы.

— Сэр, сэр, очнитесь! — закричала она, приподнимая голову Марка. Он не отвечал. Тогда она прилегла возле него среди обломков, положив его голову к себе на колени, принялась гладить его лицо, как мать, старающаяся привести в чувство свое дитя. — Ну же, пожалуйста, очнитесь, прошу вас. Сэр, пожалуйста, очнитесь.

На какое-то время она забыла о Бетти, но потом повернула голову и позвала в темноту:

— Бетти, откликнись. Бетти, где ты? — И тут она почувствовала, как голова на ее коленях слабо пошевелилась, и мучительный протяжный стон вырвался из груди Марка. — Ну вот, сэр, вы и очнулись.

— Что? Где я?

— Ну, давайте, сэр, очнитесь, пожалуйста, очнитесь! — девушка продолжала гладить его лицо.

— Что такое? Что случилось?

— Обвал, сэр. Вы… вытащили меня из воды… мы забрались в штрек, и случился обвал.

— Был обвал?

— Да, сэр.

— Я не могу пошевелиться.

— Конечно, сэр, вам придавило ноги, но не беспокойтесь. За нами придут. К тем, кого завалило, всегда приходят на помощь.

— Кто… ты? Я… знаю тебя?

— Я Троттер, сэр. Я была няней у ваших детей.

— А, Троттер, Троттер, — он затих. Тилли снова гладила его по лицу, приговаривая: — Сэр, прошу вас, очнитесь, пожалуйста. Они нас спасут. У них есть спасательная команда. Сэм среди них, брат Кети. Ну же, сэр, вы слышите меня? Ну вот, хорошо, — сказала она, когда Марк снова застонал. — Только не спите, сэр, держитесь. Говорят, что нельзя засыпать. Двигаться не нужно, только оставайтесь в сознании.

— Я не могу двинуться с места.

— Скоро сможете, сэр. Сэр, вам больно?

— Больно? Нет, Троттер. Я просто ничего не чувствую. Ничего. Хотя нет, чувствую, что шея затекла. Я лежу как-то скрючившись.

Тилли поерзала, обдирая тело об острые камни, и опустилась ниже, потом положила его голову себе на грудь.

— Так удобнее, сэр?

— Да, спасибо, — шепнул он и опять умолк. Их окружала тишина и тьма, которая охватывала плотным покрывалом. Тилли стало казаться, что она в гробу и похоронена заживо…

По телу ее пробежала дрожь, она закашлялась, потревожив хозяина. Он застонал.

— Давно это случилось? — спросил Марк. — Я, наверное, спал.

— Не так давно, сэр, примерно полчаса назад.

— Только полчаса? — удивился он. — Жаль… что я… не могу двигаться, — голос его прерывался.

Она промолчала.

— Троттер, может быть, ты попробуешь освободить мои ноги? — неуверенно спросил мистер Сопвит.

— Лучше оставить все как есть, сэр, — подумав, ответила она, — вы так лежите, что я боюсь, как бы вас всего не завалило.

— Да, понимаю.

— Они скоро придут, сэр, скоро придут.

— А… маленькая девочка?

— Боже мой, боже мой, — прошептал Марк, когда она не ответила.

Тилли молчала. Она не знала, спит он или нет. Но это уже не казалось важным. Ей виделся свет дня: она шла по дороге из Джэрроу к своему дому. Она подумала, что на свету время течет по-другому. При свете дня время идет незаметно, его замечаешь только тогда, когда надо куда-то спешить. Свет позволял увидеть так много: небо, траву, коров на лугу, ручей, и, глядя на это, можно было забыть о времени. Ручей ей очень нравился. Когда вода спадала настолько, что переливалась через камни для перехода всего лишь слабыми струйками, ручей, казалось, о чем-то разговаривает. А еще жаворонки. Закинув голову, можно было следить за их полетом. Следить, не думая о времени. Но даже не видя их, можно слышать их голоса…

Резкий крик ворвался в возникшую в ее воображении картину, смешавшись с пением жаворонков. Видение исчезло, Тилли очнулась.

— Что, что такое! — громко крикнула она, быстро выпрямляясь.

Девушка чувствовала, как хозяин машет руками, и догадалась, что голова его соскользнула, когда она задремала. Именно так и случилось, потому что она на ощупь определила, что он лежит головой на камнях. Тилли сразу обхватила его за плечи и приподняла. Крик Марка закончился стоном, от которого она содрогнулась, он уткнулся лицом в ее плечо.

— Вам… больно? — запинаясь спросила девушка.

Она чувствовала, как шевелились его губы. После нескольких безуспешных попыток ему все же удалось выдавить: «Да».

— Так сильно?

— Да, — чувствовалось, что говорит он с трудом. Мистер Сопвит дышал неровно, со свистом, плечи его поникли.

— Я, наверное, уснула, и вы соскользнули на камни, — извиняющимся тоном предположила Тилли и, выставив руку, начала ощупывать неровную поверхность камней. Когда ей попался камень с выемкой, она подтащила его поближе и установила так, чтобы не качался. — Послушайте меня сэр, — снова заговорила она. — Если вы положите сюда руку и попробуете немного продержаться, опираясь на нее… я бы собрала камни и подпорки, чтобы вы могли опуститься на них. Вы лежите неудобно и от этого вам больнее. Вы сможете это сделать?

Марк изогнулся, она направляла его руку, пока он не нащупал камень с выемкой.

— Давай, — скрипнул зубами он.

Тилли принялась как крот ползать взад и вперед, подтаскивая к нему разные обломки. Один раз девушка сбилась с пути и не могла найти хозяина, и ей пришлось крикнуть: «Где вы?»

— Я здесь, — Марк оказался совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Она облегченно вздохнула и, спотыкаясь, побрела к нему с двумя разломанными подпорками. Затем помогла ему опуститься на сооруженный холм.

— Теперь лучше? — спросила Тилли и, не получив ответа, поняла, что угол сложенной опоры мал.

Она возобновила работу. Когда высота пирамиды достигла почти ее талии, Марк сказал: «Спасибо, теперь лучше.

— Боль… стала меньше?

— Да, теперь можно… Хуже правая сторона, а левую ногу я почти не чувствую.

— Ваша правая нога зажата немного, у щиколотки.

— Наверное, ее судорогой свело.

— Вполне возможно, сэр.

Она в изнеможении опустилась рядом со сложенной пирамидой.

— Где ты, Троттер? — вскоре спросил он.

— Я здесь, сэр.

— Ты не дашь мне руку, Троттер?

— Да, сэр. — Тилли ощупью стала искать его руку. Когда их пальцы переплелись, она почувствовала, что краснеет. Незадолго до этого девушка обнимала его, его лицо касалось ее шеи, его голова лежала у нее на груди, но все это было не то. Теперь же он попросил подержать ее руку.

— Руки могут так много, они хорошо успокаивают, как по-твоему, Троттер?

— Да, полезная штука, без них нам туго бы пришлось, сэр, — она улыбнулась в темноту.

— Верно, туго, — почувствовав ее улыбку, подтвердил он. — Сколько тебе лет, Троттер.

— Скоро восемнадцать, сэр.

— Я не знал, что ты в шахте. А если бы знал, постарался забрать тебя отсюда.

— Мне нужна была работа, сэр.

— Да, понимаю. Но это самая-самая низкая работа для женщины. Уверен, она не для тебя.

— Мне говорят, сэр, что я неплохо справляюсь.

— И давно ты здесь?

— Я пришла сюда через три дня после того, как ушла из вашего дома, сэр.

— Мне бы следовало позаботиться о тебе, — помолчав, пожалел Марк, — но ты помнишь ту суматоху в доме.

— Да, сэр, я все понимаю.

— А почему ты не пошла на ферму к своему другу Бентвуду? Он же твой друг, верно?

— Да, сэр.

— Ты жила в его доме после пожара.

— Недолго, сэр… я ушла в день похорон бабушки и поселилась в сарае. Там… вы меня нашли и так великодушно предложили место.

— Но… почему ты не осталась на ферме? Думаю, Саймон подыскал бы для тебя работу.

Она не ответила. Марк почувствовал, что девушке не хочется об этом говорить.

— Извини, я не хотел вмешиваться…

Внезапно мистер Сопвит так стиснул ей пальцы, что она едва сдержала крик. В темноте раздался его протяжный, рвущий душу стон. Тилли встала на колени и другой рукой обхватила Марка за плечи.

— Ну вот, успокойтесь, тише, тише, — прижимая его к себе, приговаривала она.

— О боже! — он выпустил ее руку, и она потрогала его лицо: оно все было залито потом.

— Если бы я могла вам помочь, — в голосе девушки звучали слезы.

— Ты и так много делаешь для меня, Троттер, — ответил он после долгой паузы. — Ты здесь, со мной. Ну вот… отпустило. Я ничего опять не чувствую. Боль приходит приступами… Мне кажется, я не привык к боли. Если подумать, то я ни разу в жизни не болел. Зубы болели, случалось. Мне вырвали два зуба, помню, что я на стену лез… Что, что такое? Пожалуйста, не плачь, не надо плакать. Послушай, — он коснулся щеки Тилли. — Что я стану делать, если ты меня подведешь, Троттер? Я бы не сказал, что ты из тех, кто легко сдается и падает в обморок.

— Нет, сэр, в обморок я не упаду.

— Хорошо, я так и думал. Садись рядом. Ты знаешь… нам, наверное, лучше не разговаривать, говорят, так можно сэкономить кислород. Как тебе кажется?

— Вы правы, сэр, — согласилась девушка, потянув носом. — Пыль осела и дышать легче. Сэр, а сюда может как-нибудь проходить воздух?

— Нет, Троттер, не думаю, — прикинув в уме, ответил он. — По крайней мере, не с внутренней стороны. Если завал не очень мощный и не затронул основной штрек, тогда между камнями могут сохраняться пространства. Но шанс слишком мал, чтобы на это надеяться, — почти шепотом добавил хозяин.

Пальцы его разжались, и Тилли поняла, что Марк уснул. На этот раз она не стала его будить, потому что сильно устала. Она решила, что и ей не мешает подремать. Надо отдохнуть и как-то убить время, пока они не услышат снаружи стук спасателей, которые всегда стучат по камням. Тогда нужно постучать им в ответ.

Тилли не могла бы сказать, сколько раз за эти невыносимо долгие часы, а может быть, и дни он говорил ей, что хочет пить. В голове у нее крутились какие-то обрывки мыслей, ее страшно тянуло в сон.

Незадолго перед этим Марк сказал ей: «Постучи еще, Троттер, становится труднее дышать».

Тилли немного постучала, но сил в руках почти не осталось, они казались чужими, и очень хотелось спать. Но стоило ей уснуть, как ее будили его стоны. Он больше не кричал, а только стонал. Когда стоны долго не прекращались, девушка заставляла себя встать на колени и обнимать его, как ребенка.

Вот и теперь она прижимала его к себе, слыша судорожное дыхание. Она больше не спрашивала: «Больно, сэр?» и не говорила: «Они скоро придут, сэр».

— Мне кажется, конец близок, Троттер, — голос его звучал тихо, словно тяжелая атмосфера прижимала звуки к земле.

Тилли не стала возражать, потому что тоже чувствовала приближение смерти. Но это ее не пугало. Тогда, она была уверена, ей будет тепло и хорошо, а не так, как теперь, когда ее бросало поминутно то в жар, то в холод.

— Ты устала, садись, просто держи мою руку.

Девушка молча тяжело опустилась рядом, не отпуская его руку.

— Троттер, ты веришь в Бога?

— Не могу точно сказать, сэр. Иногда — да, а когда и нет. Моя бабушка верила, и дедушка тоже.

— Они были славные люди.

— Да, очень.

— Троттер.

— Да, — она поймала себя на мысли, что стала меньше говорить ему «сэр». Но какое это имело значение.

— Я хочу сказать тебе… сегодня утром мне было очень одиноко, или не сегодня, но неважно. Помню, что чувствовал себя одиноким, а сейчас — нет. Странно, но это на самом деле так.

— Это хорошо, сэр, — слабым голосом откликнулась Тилли. Ей хотелось чтобы он молчал, и тогда ей не нужно было ему отвечать. Она чувствовала себя по-настоящему плохо.

Марк умолк, словно услышав ее молчаливую просьбу. Через некоторое время девушка через силу опустилась на колени и приложила ухо к его рту, стараясь уловить дыхание. И когда она снова села на усеянный обломками пол, то подумала, что больше не относится к нему с прежним благоговением, как когда-то в особняке. Он стал теперь для нее таким обыкновенным человеком, как техник-смотритель, управляющий или Сэм.

… Сэм хотел жениться на ней, он сам ей об этом сказал. В противоположность тому, что говорила Саймону, она совершенно определенно ответила Сэму «нет». Она постаралась смягчить отказ, говоря, что пока не собирается замуж, но он ей нравится. Сэм сразу поинтересовался, не отдала ли она сердце кому-то другому, на что получил отрицательный ответ. Сэм будет очень жалеть, что она умерла. А Саймон? И он, конечно, тоже, да еще станет себя винить. Но какой смысл ей сейчас об этом думать. Ее била дрожь так, что стучали зубы. Почему ей так холодно? В этом душном каменном мешке на холод жаловаться не приходилось. Она устроилась поудобнее и немного повернула руку, которую держал Марк, потому что она прижималась к зазубренному обломку деревянной подпорки. Вдруг произошло нечто необыкновенное: ниже того места, где камни зажали ногу хозяина, открылся проход, в который прошли ее дедушка и бабушка. Они сели по обеим сторонам от Тилли, и ей сразу стало так хорошо и спокойно, как никогда в жизни. И пусть они не разговаривали с ней, главное, что они находились рядом.

Спасатели пробились к ним только через три с половиной дня, но не через завал. Это невозможно было сделать, потому что обвал перекрыл и основную штольню. Спасатели проделали ход сбоку, чуть дальше от того места, где раньше была снята последняя, поддерживающая потолок подпорка.

Когда их нашли, стало ясно, что Марка Сопвита удастся освободить только ампутировав одну ступню и другую ногу до колена. Девушка еще дышала, когда ее вынесли наверх, но было мало шансов, что она выживет. Тилли пронесли сквозь толпу, плотно облепившую устье шахты.

Люди пришли сюда даже из Ньюкасла и Гейтсхеда, не желая пропустить такое необыкновенное зрелище: не каждый день случается, что владелец шахты на себе испытал, каково приходится в шахте рабочим. Таким было общее настроение, которое царило в толпе.

Бидди подошла к закрытой повозке, куда уложили Тилли.

— Куда вы ее везете?

— В больницу, приютскую больницу в Шильдсе.

Бидди и Сэм переглянулись и посмотрели на повозку, на которой опустили откидную доску.

— Она выживет? — спросила Кети у одного из приехавших с повозкой мужчин.

— Трудно сказать, но, думаю, шансов у нее маловато. Ей повезло в том, что ее не задело, и она осталась целая, а вот хозяин шахты потерял обе ноги.

— Господи! — слышалось со всех сторон, когда новость облетела толпу.

Спустя полчаса из шахты вынесли тело забинтованного Марка Сопвита. Его ждал открытый экипаж-ландо с проложенными от двери до двери досками и матрацем сверху. Марка уложили на этот щит и, осторожно придерживая, медленно повезли домой.

Часть III

Проделки колдуньи

Глава 1

Всю неделю Марк провел в царстве кошмара: он видел себя безногим. В детстве ему часто снились кошмары. Тогда его охватывал необъяснимый страх, он кричал, не слыша своего голоса, и просыпался в холодном поту среди сбитых в кучу простыней.

С возрастом кошмары мучили его реже, но также сильно действовали на него. Потом разум научил его побеждать кошмар. И когда страх набрасывал на него свою липкую сеть, он просыпался и успокаивал себя:

«Это только сон, дурной, страшный сон».

Теперь же кошмар цепко держал его целых семь дней. И когда терпеть становилось невыносимо, он кричал себе: «Это же сон, только сон!» Но, просыпаясь сейчас и сознавая жестокую правду, он заставлял себя возвращаться в призрачный мир сна, не имея сил смириться с неизбежным. На седьмой день Марк больше не мог спать. Он заставил себя скользнуть взглядом вдоль кровати туда, где должны были находиться его ноги. В этот момент он хотел убедить себя, что это сон, что ноги целы и даже чувствовали боль.

Он вновь взглянул на одеяло. В этот момент к нему наклонилось незнакомое лицо, и притворно-бодрый голос сказал:

— Вот мы и проснулись. Сегодня вам лучше?

Марк молча оглядел высокую грудь под белым накрахмаленным фартуком, круглое лицо и отделанный оборками белый чепец.

— А теперь мы поедим суп, правда?

Она подхватила его под руки, собираясь усадить в подушки. Едва удержавшись от крика, Марк оттолкнул женщину от себя что было силы, и она отлетела в сторону. С лица сползла застывшая деланная улыбка.

— Ну, ну! — возмутилась она. — Я только хотела, чтобы вам было удобнее.

— Но не надо же это делать, как ломовая лошадь, — Марк не узнал свой голос, который звучал хрипло и надтреснуто.

— Сейчас к вам зайдет доктор Кемп, — поджав губы, объявила сестра.

Марк бросил на нее взгляд, полный ярости. В нем бушевал дикий гнев. Ему хотелось кричать, бить, крушить. Пальцы его, как длинные когти, впивались в шелк покрывала и царапали его.

Дверь открылась, и в комнату вошел доктор Кемп. Маленький, крепкий доктор светился здоровьем и жизнерадостностью. Его голос звучал бодро и деловито.

— Хорошо! Очень хорошо! Теперь мы по-настоящему проснулись. Хорошая работа, сестра. Вашими заботами он выглядит совсем не…

— Заткнитесь!

Доктор и сестра с удивлением уставились на него.

— Вон! — указывая на сестру, крикнул Марк.

— Ну, не надо, успокойтесь, что случилось? — спросил миролюбиво доктор Кемп.

— О боже! — Марк откинулся на подушки и схватился за голову. — Не надо задавать такие идиотские вопросы. Разве вы не слышали? — он зло сверкнул глазами на сестру. — Идите вон.

Сестра вышла, всем своим видом выражая крайнее возмущение.

— Это не очень любезно с вашей стороны, — строго заметил доктор Кемп. — Сестра Бейли всю прошедшую неделю очень хорошо за вами ухаживала.

Марку следовало сказать: «Сожалею, что так вышло», однако он заговорил о другом.

— Объясните мне вот это, — он ткнул пальцем в сторону противоположного конца кровати.

— Это была вынужденная мера.

— Но почему, скажите, почему? Неужели спасатели не могли убрать камни?

— Могли, конечно, могли, — возвысил голос доктор Кемп. — Но к тому времени, как они вас вытащили, вы были бы уже покойником, а с вами вместе и те, кто старался разобрать завал изнутри. Так что ничего другого не оставалось делать.

— Так это сделали вы?

— Да. Я ампутировал вам ноги и очень вовремя. Началось нагноение, ткани стали разлагаться. Вы можете считать, что вам повезло, если не начнется гангрена.

— Спасибо огромное, вы меня очень ободрили, — съязвил Марк.

— Вы живы и должны быть за это благодарны.

— Что такое? Вы лишили меня ног и говорите теперь, что я должен быть еще за это и благодарен? — по его подбородку потекла слюна. Мистер Сопвит резким движением вытер ее.

— Жизнь есть жизнь. Все могло быть гораздо хуже.

— Что же может быть хуже этого? Объясните мне!

— Хорошо, я вам объясню, — доктор вжался своим пухлым телом в бок кровати. — Вы могли ослепнуть, как один из ваших рабочих три года назад, а еще вас могло зажать по самое бедро, тогда вы совсем лишились бы ног и были навсегда прикованы к постели. Теперь же вам сделают протез, и вы сможете передвигаться на костылях.

Марк закрыл глаза и затих в своих подушках. Неожиданно гнев стал медленно покидать его, унося с собой и силы.

— Эйлин сообщили, как я полагаю.

— Да.

— Но она не приехала?

— Нет, но приезжала ваша теща и пробыла здесь два дня. Но вы ее не узнали, как и остальных в то время. Я обещал ей сообщать о вашем состоянии, так и делаю.

— Значит, Эйлин не приехала, — он сказал это почти про себя, но доктор его услышал.

— Она больная женщина, вы должны это учитывать.

Марк повернул голову и пристально посмотрел на доктора.

— Хотелось бы мне оказаться таким же больным, как и она, — подобие кривой улыбки промелькнуло на его лице. — А что касается ее болезней, то вы не хуже меня знакомы с ними, разве не так, доктор?

— У нее обычные женские болезни, — доктор копался в своем стоявшем на столе саквояже, не глядя на мистера Сопвита. — Мне нужна сейчас сестра, — сказал он, — и хочу дать вам совет: будьте с ней повежливее, ведь вам придется несколько недель провести вместе.

— Много людей погибло? — перевел разговор на другое Марк.

— Нет, только одна девочка.

— Девочка? — Марка при этих словах подбросило как пружиной. Он сел в постели, опираясь на негнущиеся руки. — Значит, Троттер умерла? О, нет!

— Это не Троттер, а маленькая девочка, Прингл. Ее отец погиб три года назад почти на том же самом месте. Вы ее помните?

— Да, — он вспомнил.

Оказывается, умерла маленькая девочка, которую он вытащил из воды. Перед его мысленным взором замелькали картины недавнего прошлого. Троттер, которая прижимала его к себе, как ребенка, и успокаивала. Ее лицо тогда скрывала от него темнота, но он ясно видел его в своем воображении.

— Как Троттер? С ней все хорошо?

— Нет, я бы так не сказал. С ней не все хорошо, скорее даже плохо. Она заболела пневмонией.

— Где она?

— В Шильдсе, в больнице для бедных.

Марк откинулся на подушки и задумался. Она в больнице для бедных, он знал, что это такое. У нее воспаление легких, при котором нужен хороший уход. Девушка прошла через такое ужасное испытание, а теперь может умереть из-за плохого ухода в приютской больнице.

— Сестра! — позвал доктор Кемп.

В комнату вплыла сестра, и сразу на Марка повеяло холодом.

Наконец осмотр завершился, повязки были заменены. Сестра Бейли собрала окровавленные бинты на поднос.

— Я хотел бы, чтобы за мной ухаживал мужчина.

— Ночью с вами Саймс, но вам нужна сестра. Я очень надеюсь на сестру Бейли, поэтому постарайтесь вести себя с ней повежливее.

— А что с шахтой? — спросил Марк, когда доктор собирался уходить.

Доктор Кемп помолчал, складывая инструменты в саквояж.

— У вас еще будет время с этим разобраться. Сначала нужно набраться сил, а потом уже и решите все дела. Но ведите себя хорошо, — доктор кивнул ему, как маленькому мальчику, и вышел.

— Ну, вот и конец шахте, — вполголоса сказал себе Марк, когда за доктором закрылась дверь. — И не только ей. От нее зависело так многое. Жаль, что я не согласился передать Розиру половину прав, — с горькой иронией подумал он.

Глава 2

Завидев шествующую к ней знакомую высокую фигуру, Тилли приподнялась со стула у кровати, но сразу же опустилась обратно. Когда Бидди подошла, Тилли протянула руки ей навстречу.

— Миссис Дрю, как хорошо, что вы пришли.

— И я рада видеть тебя, девочка.

Они с искренней радостью взялись за руки. Потом Бидди принюхалась и, брезгливо поморщившись, покрутила головой.

— Фу! Ну и запах. Кети мне рассказывала, но, кажется, здесь воняет похуже, чем от наших выгребных ям.

— Не сразу, но можно привыкнуть. Нельзя сидеть на постели, миссис Дрю, — тихонько предупредила Тилли, когда Бидди собралась присесть на край кровати. — Здесь это запрещают.

— Понравится им это или нет, но я на минутку присяду, — опускаясь на кровать, невозмутимо проговорила миссис Дрю.

— Как мне приятно вас видеть, — слабо улыбнулась Тилли, покачав головой.

— Я приехала бы раньше, да никак не могла вырваться. Но Кети с Сэмом мне подробно рассказывали, как у тебя дела. Да, моя дорогая, была ты худенькая, а теперь совсем светишься.

— Это вы верно заметили… Как живете?

— К сожалению, хвалиться особенно нечем. Вот Сэм устроился на свечной завод. Только с тех денег, что там платят, он сильно не растолстеет. Зимой с работой особенно плохо, очень трудно найти место, — миссис Дрю наклонилась и взяла Тилли за руку.

— Большое спасибо, что ты позволила нам взять, что было у тебя в узелке. Мы продержались две недели. Это была такая удача. Но я в долгу не останусь, обещаю что-нибудь и для тебя сделать.

— Миссис Дрю, вы и так много сделали для меня. Вы приютили меня, когда я оказалась на улице.

— Я как раз пришла об этом поговорить. Когда ты выходишь отсюда?

— Мне разрешили остаться здесь два-три дня, не больше, а потом придется отправиться в приют.

— Еще чего выдумала, приют! — Бидди возмущенно тряхнула головой. — Ни в какой приют ты не пойдешь, а вернешься ко мне. Наслушалась я об этом приюте. Господи! Вижу уж, что тут делается.

— Здесь большинство стариков.

— Я заметила.

— Но я благодарна, что они поставили меня на ноги. А как вы сюда добрались, шли пешком, так далеко?

— Сначала пешком, потом меня догнала телега. На ней везли из поместья продукты на рынок. Возницей был садовник, он меня и подвез, а по дороге только о том и говорил, что делается в особняке.

— Он не рассказывал, как… хозяин?

— Почти только о нем разговор и шел. Мистер Сопвит все время буйствует, и, похоже, что он немного тронулся умом.

— Хозяин? Неужели?

— Так садовник говорит. Хоть и без ног, но гоняет их сильно.

Тилли наклонила голову и закусила губу. Ей была невыносима сама мысль о том, что Марк лишился ног. Лежа по ночам без сна, она пыталась представить его, когда ему отрезали ноги, и каждый раз к горлу подступала тошнота.

— На прошлой неделе он выгнал сестру, которая ухаживала за ним, — рассмеялась Бидди. — Садовник сказал, что хозяин запустил в нее чем-то. В доме все вверх дном. За мистером Сопвитом теперь ухаживает лакей, да только хозяин опять недоволен. Раньше никто не слышал от него бранных слов, а сейчас ругается хуже сапожника. Похоже на то, что он настраивает против себя прислугу, а если вспомнить, что ты о нем мне рассказывала, то кое-кто на этом погреет руки… Тебя кто-нибудь еще навещает?

— Да, приходил Стив. Вы его знаете: Стив Макграт и Саймон, мистер Бентвуд, фермер. Он приезжал каждую неделю, — она отвернулась.

— И что он посоветовал тебе делать?

Тилли бросила взгляд на миссис Дрю, и ей стало ясно, что от нее ничего не могло укрыться.

— Он хочет… снять для меня комнаты… в Шильдсе, — потупилась Тилли.

— И что потом?

— Что вы имеете в виду, миссис Дрю?

— Ты меня хорошо понимаешь. У некоторых фермеров еще достаточно денег, чтобы содержать женщину на стороне. Ты согласишься на это?

— Нет! Нет, миссис Дрю, — затрясла головой Тилли. — Я на это ни за что не пойду.

— Я так и знала. А теперь вот что ты сделаешь. Как только доктор выпустит тебя отсюда, ты сразу возвращайся к нам. Если не сможешь сообщить, чтобы мы за тобой приехали, у рынка сядешь на повозку, что возит народ в город. Доедешь до деревни, а оттуда до нашего дома останется пройти с милю. Доберешься сама?

— Конечно, миссис Дрю. Спасибо вам. И я жду не дождусь, когда уйду отсюда.

Они посмотрели в глаза друг другу и снова сжали руки.

Через три дня Тилли возвращалась из больницы в поселок. Доехав на повозке от рынка в Шильдсе до перекрестка, она вышла и сразу почувствовала, что ноги отказываются идти. Ей стало ясно, что добраться до дома будет не просто.

Было три часа дня, внезапно пошел снег. По дороге Тилли пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух, прислоняясь то к дереву, то к каменной стене. Когда девушка, замершая и обессиленная, наконец добралась до дома, казалось, что вот-вот свалится без чувств.

Бидди стащила с нее пальто и башмаки, растерла окоченевшие ноги, попутно распорядившись, чтобы в постель для Тилли положили горячий кирпич и разогрели суп на костях. Теперь это был их ужин. Тилли за все время не проронила ни слова.

Через полчаса, тепло укутанную, ее уложили на согретый матрац, на котором она пролежала пластом несколько дней. На следующий день после того, как она поднялась с постели, в дверь постучали. Тилли в это время сидела у очага. Бидди открыла дверь: на пороге стоила молодая, тепло одетая женщина.

— Я из имения, меня зовут Филлис Коутс. Хозяин прислал сюда меня и… мистера Лейбурна, — она кивнула в сторону мужчины, стоявшего у экипажа. — Могу я поговорить с Тилли, Тилли Троттер?

— Входите, — пригласила Бидди и подумала, что не слышала, как они подъехали. Наверное, тонкий слой смерзшегося снега приглушил звуки. Перед тем как закрыть дверь, она бросила взгляд на кучера, а потом медленно подошла к очагу, у которого приехавшая женщина разговаривала с Тилли.

— Привет, Тилли, как ты?

— Хорошо, Филлис, хорошо. Приятно видеть тебя. Спасибо, что заехала.

— Я не сама приехала. Спасибо, — она поблагодарила Видди, пододвинувшую ей стул. — Должна была ехать не я, а миссис Лукас, — затараторила она, — но она не смогла, сказала, что сильно метет, хотя хозяин велел именно ей приехать сюда и передать, чтобы ты его навестила.

— Навестить его мне? — тихо ахнула Тилли.

— Да, — кивнула Филлис, — такое было распоряжение. Но не Саймс его передал. Хозяин говорил с Пайком, и тот сообщил миссис Лукас приказ хозяина. Но по твоему виду могу сказать, что сейчас поездка не для тебя.

— Со мной… все в порядке, Филлис. Только вот ноги немного дрожат.

Тилли видела, как Филлис бегло оглядела комнату вместе с сидевшими у огня Фанни, Джимми и Артуром. По ее лицу было видно, как режет ей глаз окружающая нищета.

— Пока ты лежала в больнице, хозяин через доктора Кемпа следил, как идут у тебя дела… Он приказал миссис Лукас отправлять тебе еду. Ты знаешь, что я почти постоянно нахожусь наверху, и она говорила, что выполняет распоряжения хозяина, но я в этом что-то сомневаюсь, что скажешь?

— Филлис, я ничего из имения не получала.

— Вот стерва старая. Это экономка, — стала объяснять Филлис, поворачиваясь к Бидди. — Она всегда имела зуб на Тилли. Но тут она ничего не смогла сделать, потому что хозяин захотел увидеть Троттер. Как вы думаете, ей можно поехать?

Бидди в раздумье смотрела на ждущую ее ответа Тилли. И наконец приняла решение.

— Мы как следует тебя укутаем, ведь ты поедешь, а не пойдешь пешком, так что вреда, думаю, не будет. Поднимайся.

Тилли послушно встала, и Бидди надела на нее пальто, шляпку, а на плечи накинула свою шаль. Перед тем как последовать за Филлис, Тилли обернулась к Бидди и положила руку ей на грудь, а Бидди накрыла ее своей.

— Не упускай случая, девочка, — тихо проговорила она. — Хватай то, что дают, обеими руками. Не думаю, что он посылает за тобой, чтобы пожаловаться на плохую погоду.

Тилли немало удивил совет Бидди. Разве не Бидди предостерегала ее против предложения Саймона снять для нее комнату. Конечно, девушка не допускала мысли, что Бидди могла подумать плохо о хозяине. Так думать было бы глупо, но почему все-таки Бидди так сказала, что она имела в виду, когда советовала хватать обеими руками, что дают. Может быть, намекала на деньги. Ведь она не сделала ничего такого, за что полагалась награда. В любом случае все станет ясно, когда она приедет и увидит мистера Сопвита.

В особняке Тилли помогли подняться по ступенькам и проводили через холл в большой зал. И она почувствовала, как в глубине души пробудился почти забытый язвительный смех. Ее так и тянуло расхохотаться. Да и как тут было не рассмеяться, когда в прошлом году ее, можно сказать, вытолкали из дома. Теперь она подъезжает к нему в экипаже, и перед ней открывают парадную дверь! Только она сразу успела заметить, что ее ждал холодный прием. Всегда благосклонно настроенный к ней дворецкий Пайк смотрел на нее с каменным лицом. Что касается стоявшей у подножия лестницы миссис Лукас; то, как выразилась бы Кети, лицо у нее было кислее уксуса.

В том, что от прежней Тилли Троттер, работавшей раньше в этом доме, не осталось и следа, присутствующие убедились, когда она остановилась посреди холла, не торопясь сняла шаль и подала ее мистеру Пайку.

Потрясение дворецкого было слишком очевидно. Смеху становилось тесно в груди Тилли. Она подлила масла в огонь тем, что открыто взглянула ему в лицо, задержавшись на мгновение, не обращая внимания на ожидавшую ее миссис Лукас и на открытый рот Филлис. Странная мысль пришла Тилли в голову, когда она смотрела на дворецкого. Он купался в роскоши, по сравнению с рабочими в поселке. Он казался ей каким-то неживым. Все слуги здесь были такие же, потому что ничего не знали о жизни, которой жили горняки, надрывающиеся в глубинах земли. Эта работа заставляла человека ценить жизнь, жизнь на поверхности. Даже если приходилось довольствоваться кружкой молока и горбушкой хлеба, жизнь имела смысл и цену, о которой слуги в особняке понятия не имели.

Хотя ноги у Тилли и дрожали, она вдруг почувствовала в себе силу и уверенность, которые помогли ей решительно подойти к миссис Лукас.

— Мне передали, что хозяин хочет видеть меня, — бесстрашно глядя на экономку, сказала девушка.

Миссис Лукас несколько раз открыла и закрыла рот, как вынутая из воды рыба, потом заскользила по лестнице, даже не держась за перила.

А вот Тилли уже на середине пути пришлось несколько раз облокотиться на перила.

Через галерею они вышли в широкий коридор западного крыла. Перед одной из дверей миссис Лукас остановилась и покосилась на Тилли. Затем она постучалась и, открыв дверь, отступила, пропуская девушку. Экономка никак не объявила о приходе Тилли, и ей пришлось довольно долго ждать, прежде чем сидевший перед камином в кресле-корзине мистер Сопвит громко воскликнул: «Привет, Троттер, привет!»

Через несколько минут миссис Лукас сообщила всем на кухне, что хозяин приветствовал эту девчонку, как равную себе. Это, по мнению экономки, не предвещало ничего хорошего. Она так и сказала: «Запомните мои слова: от этого визита добра не ждите».

— Садись, садись. Сними пальто и шляпу. Саймс, возьми у Троттер пальто со шляпой. Садись, садись!

Тилли знала, что сильно изменилась за прошедший год, но она видела, что стал другим и хозяин. Теперь голос и манера говорить были совсем не такими, как тогда во мраке. Она сказала себе, что меняться он стал после того, как его бросила любовница. В любом случае Марк был другим.

Девушка села напротив него в кресло. Мистер Сопвит посмотрел на нее долгим взглядом, потом повернулся к лакею.

— Оставь нас и передай миссис Лукас, чтобы она распорядилась подать чай, бутерброды, пирог…

— Слушаюсь, сэр.

— Как ты, Троттер? — тихо спросил Марк, наклоняясь к ней, когда дверь за лакеем закрылась.

— Хорошо, сэр.

— А вот вид у тебя неважный. Раньше ты была худой, а сейчас вообще стала как щепка.

— Я уже это слышала, сэр, — тихонько рассмеялась она. — Как говорит миссис Дрю, теперь у нее есть хорошая подпорка для бельевой веревки…

Марк широко улыбнулся.

— Ты живешь в семье Дрю?

— Да, сэр.

— У них немного тесновато.

— Да, тесновато, но они милые и добрые люди. Мне хорошо с ними. — Она вздохнула и стала смотреть в ночь, ожидая, пока он заговорит.

— Троттер, ты надеялась, что мы снова увидим свет?

— Нет, сэр.

— Я тоже. И я много раз уже пожалел, что его увидел, — еле слышно признался он.

— Нет, сэр, не надо так говорить.

— Ты помнишь, что происходило там, внизу, Троттер?

— Теперь могу, но сначала… там, в больнице, я не могла вспомнить ничего, кроме мрака.

— Да, мне так сказали.

— Знаешь, что я хочу сказать тебе?

— Нет, сэр.

— Мне шахту не жаль, — он продолжал, глядя в огонь. — Я, должно быть, большую часть времени находился в полубессознательном состоянии, но я очень ясно помню тебя. Ты говорила со мной как мать, — он снова взглянул на нее. — Ты, как мать, прижимала меня к своей груди, когда я кричал. Мне ясно одно, Троттер, владельцем шахты я больше не буду.

— Сэр, когда вода немного спадет, вы сможете начать все снова.

— Только не я, Троттер, как выяснилось, я совсем ничего не знал о шахтах, пока не провел те несколько ужасных дней… да, три с половиной дня кошмара под землей. Мы были там вместе. На всю оставшуюся жизнь мне хватит впечатлений о том, через что проходят горняки. Нет, — хозяин медленно покачал головой, — довольно с меня шахт. Пусть другие берут грех на душу. Выносить такое мне организм не позволяет. У меня желудок слабый, — он рассмеялся, и лицо собралось морщинами, делая его похожим на старика.

Ей стало так жаль мистера Сопвита, сразу постаревшего и осунувшегося, что рука ее едва не потянулась к нему, как тогда в темноте. Но об этом не могло быть и речи. Сейчас такое было невозможно.

— Троттер, я послал за тобой по двум причинам. Во-первых, мне хотелось увидеть тебя и поблагодарить за то, что ты помогла мне выжить в том аду.

— Сэр, я не сделала ничего осо…

— Сиди и слушай, — Марк не дал ей договорить. — Мне лучше знать, что ты сделала. И, кроме того, я хотел спросить, не согласишься ли ты провести с нами праздники. Надеюсь, ко мне приедут дети. Это будет не надолго, на два-три дня, но если ты сможешь…

— О, сэр, конечно, смогу, с радостью, для меня это такое удовольствие, — горячо откликнулась Тилли, наклоняясь в его сторону с загоревшимися радостным возбуждением глазами.

— Вот и хорошо. И мне тоже будет приятно. Я так хочу… их увидеть.

— Я понимаю вас, сэр.

— Конечно, приходится учитывать погоду. Но будем надеяться на оттепель, и дороги тогда очистятся. А вот и чай, — поворачиваясь к двери, объявил он.

В комнату вошел Саймс с большим подносом, на котором стоял серебряный чайный сервис. Вслед за ним появилась Эми Стайлс с четырехъярусной пирамидой, уставленной тарелками с бутербродами, печеньем, хлебом с маслом. Эми поставила пирамиду у стоявшего рядом с креслом-корзиной маленького столика. Ни Эми, ни Саймс не поднимали глаз на Тилли. Не взглянули они на нее, даже когда хозяин сказал: «Все, можете идти. Троттер позаботится обо мне».

— Представь, что ты снова в детской, и тебе предстоит накормить голодное стадо.

Тилли торопливо поднялась и с улыбкой на лице принялась разливать чай в тонкие фарфоровые чашки. Затем она постелила салфетку поверх укрывавшего его ноги пледа и одной рукой подала ему маленькую тарелочку, а другой — большую тарелку хлеба с маслом.

— Я редко ем в пять часов. А ты — наваливайся.

Тилли хотела вести себя сдержанно, соблюдая приличие, но желудок подсказывал, что в этом случае глупо думать о манерах, и Тилли «навалилась». Для начала она съела четыре куска хлеба с маслом, потом три бутерброда и заела это двумя кусками пирога. Девушка старалась изо всех сил есть не спеша, хотя желудок, уставший от жизни впроголодь, подталкивал ее глотать быстрее и больше. Такой еды она не пробовала уже давно. Так вкусно ей не приходилось есть даже в то время, когда она служила в этом доме. В какой-то момент Тилли стало неловко, потому что хозяин молча сидел и смотрел на нее. Тогда она сосредоточилась на содержимом тарелок, и неловкость прошла.

— Надеюсь, до тебя дошло все, что отправляли тебе в больницу?

Бледные щеки девушки покрылись густым румянцем. Она замерла с полуоткрытым ртом и собиралась сказать «Да, сэр, спасибо», но он опередил ее вопросом.

— Так до тебя дошли передачи? — в голосе его звучало сомнение.

— Да… спасибо, — запинаясь, выдавила она растерянно.

— Чувствую, что ты ничего не получала. Так?

— Да, сэр, — опустив голову, подтвердила она. — Мне ничего от вас не передавали.

— Воры проклятые! Ах они!

Ей было странно слышать от него бранные слова. В этот момент он напомнил ей Сэма, который не стеснялся в выражениях, ругая техника-смотрителя и всех бригадиров в шахте.

— В больнице неважно с порядком, сэр.

— Троттер, если бы мои указания выполнялись как положено, то такого безобразия не было бы. Я распорядился, чтобы тебе отправляли специально приготовленную пищу.

Хозяин скрипнул зубами от злости, потом уронил голову на грудь.

— В доме все идет не так, как следует. Это из-за того, что нет хозяйки, вот и некому следить за порядком.

Тилли могла бы сказать, что и при хозяйке дела шли не лучше, но Марк едва бы в это поверил, и она промолчала.

— Ну хорошо же, — неожиданно вскинул голову мистер Сопвит — кто-то за это ответит. Даром им такое не пройдет, запомни мои слова.

— Сэр, пожалуйста, прошу вас. Я не хочу, чтобы из-за меня у кого-то были неприятности. Они смотрели на меня косо, когда я служила здесь. Все, кроме мистера Лейбурна и Филлис Коутс. Слухи из деревни пришли за мной и сюда… о том, что я… колдунья, и все такое. Они злились на меня, и, как ни странно, сэр, даже немного побаивались, хотя в это трудно поверить. Раз или два я отыграла на суеверии Ады Теннент, она у вас посудомойка. — Тилли улыбнулась и в первый раз в открытую спросила его: — Я похожа на колдунью, сэр?

Плечи хозяина медленно затряслись от сдавленного смеха, а слова ошеломили ее.

— Да, Тилли, ты очень похожа на колдунью, но не на злую, а на милую и добрую.

— Что вы, сэр!

— Именно так, благодаря своим чарам, ты смогла приструнить детей. Они стали вести себя прилично, особенно после объезда главного смутьяна. Кстати, я хочу, чтобы ты занялась детскими комнатами, чтобы все приготовить к их приезду. Сегодня утром я поинтересовался у миссис Лукас, убирались ли комнаты в последнее время. Оказалось, что нет. Она сослалась на то, что заботы обо мне занимали все их время. Но меня не проведешь, — хитро усмехнулся он. — Я издалека чую обман. Хотя, надо признаться, для такого дома прислуги в самом деле маловато, — огорченно вздохнул он. — При жизни отца в доме от слуг было не протолкнуться. Но те дни в далеком прошлом. Теперь к делу, — хозяин устроился поудобнее в кресле. — Когда ты сможешь начать?

— В любое время, сэр.

— По твоему виду этого не скажешь. Тебе необходимо несколько дней отдохнуть. Приезжай и поживи здесь, тем более что комната твоя свободна.

— Нет, сэр, что вы, нет, — поспешно запротестовала Тилли. — Лучше я приеду, когда буду нужна.

Мистер Сопвит ответил не сразу, а сначала посмотрел на нее долгим пристальным взглядом.

— Люди с твоим характером, Троттер, нужны всегда… Тогда увидимся через три дня, договорились?

— Да, сэр.

— И еще мне кажется, усиленное питание тебе не повредит. Позвони, пожалуйста, — он указал на висевший у камина толстый крученый шнур с кисточками.

Тилли потянула два раза, и ей представилось, как в кухне звякнул звонок и кто-то с неохотой направился к лестнице, ведущей наверх.

— На обед у меня был цыпленок, — обратился Марк к вошедшему Саймсу, — я к нему едва притронулся. Передай кухарке, пусть она упакует его вместе с тушеным языком и парой банок джема. И скажи Пайку, что мне нужна бутылка бургундского. А когда пекли хлеб?

— Я… не знаю, сэр.

— Как ты можешь не знать? Ты же находился внизу, неужели не чувствуешь запах?

— Мне кажется, его пекли вчера, сэр.

— Тогда пусть кухарка приготовит пару булок, пироги, бекона пару фунтов… лучшую часть.

— Слушаюсь, с… сэр, — растерянно промямлил Саймс и направился к двери, но хозяин остановил его.

— Подожди! Пусть все продукты сложат в корзину и принесут сюда. Я хочу на нее взглянуть. Тебе ясно?

— Да, сэр, — выпалил Саймс, в голосе его угадывалось смятение.

Тилли в смущении сидела на краешке стула, чувствуя себя неловко. Она понимала, что продукты для нее. Может быть, ей нужно было отказаться, но она знала, что так не сделает, и уже представляла все это изобилие на деревянном столе в доме Дрю и сияющие глаза младших детей. В то же время ее смущение смешивалось с удивлением. Поведение хозяина сильно озадачило ее. Живя раньше в доме, девушка никогда не слышала, чтобы он так разговаривал с прислугой. Но раньше он вообще говорил по-другому. Тилли снова сказала себе, что хозяин изменился. Перед ней сидел не тот человек, к которому она относилась с почтительной робостью, и не таким узнала она его в темноте штрека. Его манеры стали грубее, и в голосе ясно чувствовалось плохо скрытое раздражение.

Тилли опустила глаза на подножие кресла: не поддерживаемый туфлями плед свисал отвесно, и она подумала, что хозяина изменили переживания из-за потери ног. Его раздражение и грусть, — все это следствие увечья. Хозяину надо было на ком-то сорвать зло, вот он и вымещал его на прислуге. Он остался в одиночестве, без поддержки семьи, и ему было от этого больно и горько. Но почему не вернулась хозяйка? Тилли этого не понимала. Как могла женщина оказаться такой бессердечной? Конечно, здоровье у нее не очень крепкое, но, если бы она находилась рядом, ему стало бы легче.

— О чем ты так глубоко задумалась, Троттер? Мыслями ты где-то далеко.

Застигнутая врасплох, Тилли поспешно отвела взгляд от подножия кресла.

— Я думала над словами бабушки, — нашлась она, одновременно пытаясь подобрать что-либо подходящее из многочисленных бабушкиных изречений.

— Что же это за слова?

— Она говорила: когда перед тобой закрывается одна дверь, рядом может открыться другая.

— Ты считаешь, такая дверь для тебя открылась?

— Да, сэр, — с улыбкой искренне ответила девушка. — На прошлой неделе будущее представлялось таким беспросветным и мрачным: нет работы, и вообще впереди ничего хорошего. А теперь, ненадолго, я смогу вернуться к прежнему делу… И я очень благодарна вам за это. Да, я могу повторить бабушкины слова: дверь открылась передо мной, сэр.

— Люди в поселке остались без работы, что они делают, как живут? — тихо спросил он. Застывший взгляд хозяина ничего не выражал.

— Они ходят везде и ищут работу, сэр. Вот, например, Сэм, один из забойщиков. Один из тех, кого уволил Розир за желание учиться.

— Да, я его помню хорошо.

— Так вот, он устроился на свечной завод. Конечно, заработки там не те, что в шахте, но все же… кое-что. Только все боятся, что их выбросят из домов на улицу и они… — она оборвала себя, и глаза ее округлились от испуга. У нее совсем вылетело из головы, кому принадлежат домики в поселке. Хозяин словно прочитал ее мысли.

— Ты, я вижу, забыла, что перед тобой хозяин домов, верно? — невесело усмехнулся он.

— Да, сэр, — призналась девушка, повесив голову.

— Можешь передать, что они могут жить спокойно, пока шахта не будет продана. Однако тот, кто ее купит, возможно, захочет продолжить разработку, — хозяин выпрямился в своем кресле, а потом, наклоняясь к ней, попросил: — Троттер, не надо говорить об этом никому, о том, что шахта может перейти в другие руки.

— Хорошо, сэр, не скажу.

— Просто объясни, что на улицу их не выбросят… но о том, что я могу продать шахту, промолчи, хорошо?

— Я понимаю, сэр, об этом никто не узнает.

— Ну, наконец, — хозяин повернулся к Саймсу, вносившему в комнату большую корзину. — Поставь ее сюда, — он указал на пространство между своим креслом и ногами Тилли. Передай Лейбурну, — не глядя на лакея, продолжал он, — пусть подает экипаж через… через сколько? — он бросил взгляд на окно. — Начинает темнеть, пусть подает экипаж через четверть часа. Потом возвращайся сюда: заберешь корзину и отнесешь в экипаж, — мистер Сопвит помолчал и, заметив выражение лица лакея, спросил: — Ты меня хорошо слышал, Саймс? — Затем с нажимом повторил: — Поставь… корзину… в экипаж.

Лицо лакея залилось краской, весь вид его говорил о том, что встревожен он не на шутку.

— Теперь сложи в корзину все, что осталось на пирамиде, — сказал Марк Тилли, когда дверь за лакеем закрылась.

— О, сэр, и так всего много.

— Делай, что тебе говорят.

Девушка сделала, что ей велели, и опустила крышку корзины.

— Спасибо, сэр, я вам так благодарна.

Он протянул ей руку, она подала ему свою.

— Кажется, мы готовились так умереть, — Марк слегка встряхнул ее руку.

— Да, сэр, — подтвердила она, проглотив подступивший к горлу комок.

— Ты хорошая девушка, Троттер.

— Ну что вы, сэр, — стараясь сдержать слезы, покачала головой Тилли. Поспешно отвернувшись, она надела пальто, застегнув его до самого ворота, потом — шляпу и снова села. Мистер Сопвит молча смотрел на нее.

Перед ним сидела молоденькая худенькая девушка, очень бедно одетая. Но в глубине ее глаз притаилась какая-то тайная, не подвластная времени, мудрость. Марк сказал себе, что колдовским можно было назвать выражение ее глаз, темно-карих и ясных, поражающих своей глубиной. Они напоминали влажно блестящие морские камешки, непрестанно омываемые прибоем. Она могла бы быть его дочерью, между Гарри и Мэтью. Ее приход усилил его тоску по детям, подогрел в нем желание увидеть их. Ему так хотелось снова подержать на руках Джесси Энн. На мгновение в нем вспыхнул гнев, не беспокоивший его на протяжении последнего часа.

— Будь она проклята! — кричало все у него внутри. Эйлин жестокая, такая жестокая. Почему она не вернулась? Любая другая порядочная женщина обязательно приехала бы, узнав о его несчастье, даже если бы пришлось снова запереть себя в четырех стенах. К своему ужасу, он вдруг почувствовал, что вот-вот заплачет. На его счастье в это время отворилась дверь, пропуская Саймса, и Марк почти с благодарностью посмотрел на него.

— До свидания, сэр, — поднялась Тилли. — Большое спасибо вам за все. Я… буду здесь в понедельник.

— Хорошо. Спасибо, Троттер, я пришлю за тобой экипаж.

Тилли сначала хотела ответить: «В этом нет необходимости, сэр». Но потом только наклонила голову в знак благодарности и вышла в сопровождении Саймса, несшего корзину.

В холле никого не было. Шаль Бидди лежала поперек резного кресла.

Девушка взяла ее и накинула на плечи. Так как дворецкого внизу не оказалось, Саймсу пришлось поставить тяжелую корзину, чтобы открыть дверь.

Он толкнул ее с такой силой, что дверь с громким стуком ударилась о стену.

Фред Лейбурн уже ждал Тилли. Он поставил в экипаж корзину, потом помог девушке подняться на ступеньку, предупредив:

— Осторожно, мадам.

Когда она взглянула на него из-под опущенных ресниц, Фред так ей подмигнул, что она едва не упала на сиденье. Ее неудержимо тянуло расхохотаться, но она хорошо знала, что этот смех закончится рыданиями.

Заветная дверь только слегка приоткрылась перед ней, но в глубине души она чувствовала, что дверь эта может широко распахнуться. Если это произойдет, Тилли поступит так, как советовала ей миссис Дрю: примет то, что ей предложат, и будет держать двумя руками!

Глава 3

— Это специально все подстроено, черт побери! — зло воскликнул Марк Сопвит.

— Не смейте так выражаться в моем присутствии!

— Но это настоящий заговор. Если смогли приехать вы, почему не могли дети?

— Я уже объясняла: Джесси Энн и Люк простудились, у них сильный кашель.

— В таком случае для Мэтью и Джона было бы лучше держаться от них подальше, чтобы не заразиться.

— Доктор Феллоуз настоятельно рекомендовал оставить детей дома. Но ты не будешь один, к тебе на каникулы приедет Гарри.

— Гарри — взрослый человек, а я хочу, чтобы рядом были мои дети. Эйлин сделала это нарочно, ведь так? Ей хотелось мне досадить.

— Не будь ребенком, Марк. Ты становишься просто невыносимым. Она очень тебе сочувствует.

— Неужели? Что-то незаметно. Если бы она хоть немного беспокоилась обо мне, то вернулась.

— Здоровье моей дочери не позволяет ухаживать за инвалидом.

— А никто от нее этого и не требует, и вам это прекрасно известно, но ей следует быть здесь.

— Что? Приехать сюда и встретиться с твоей любовницей?

— Какой любовницей! Силы небесные! — Марк покрутил головой из стороны в сторону, потом схватил лежавшую на столике книгу и со злостью метнул ее вдоль комнаты. — У меня нет никакой любовницы! — бушевал он. — Я порвал с ней задолго до того, как история выплыла наружу.

Джейн Форфут-Медоуз застыла, стиснув в руке бархатный бант, прикрепленный к верху ее платья из темно-фиолетового бархата. Ее явно напугала эта вспышка гнева. Она смотрела на зятя широко раскрытыми глазами.

— Извините, меня, извините, — пробормотал он, роняя голову на грудь. — Но я так одинок. Вы не можете представить, во что превратилась моя жизнь, — продолжал он, поднимая голову. — Все изменилось так внезапно, что привыкнуть к этому сразу невозможно. Сначала дом гудел от детских голосов. Стоило мне открыть дверь, как на меня сыпались жалобы из-за их очередной проделки. Потом почти вымерший дом, где нет ни одного дорогого мне человека. Выносить одиночество уже тогда было достаточно тяжело, но я мог ходить на прогулки, ездить верхом, мог просто двигаться, — Марк стал сбиваться на крик. — Теперь вообще все осложнилось, — он показал рукой на подножие кресла. Временами начинает казаться, что я схожу с ума.

— Разве тебя никто не навещает? — участливо спросила миссис Форфут-Медоуз.

— Приезжают иногда один-два человека. Мужчины, но всегда без жен. Иногда мне хочется смеяться, а порой — ругаться.

— Я успела в этом убедиться за тот короткий срок, что провела рядом с тобой. Я много разного наслушалась, — голос тещи снова звучал сухо. — Ты никогда так прежде не ругался.

— Ругался, но не в вашем присутствии и не при детях, — криво усмехнулся он. — Простите меня, я благодарен вам за то, что вы приехали. Для меня это очень ценно.

Она подошла и села рядом.

— Когда приезжает Гарри?

— Я полагаю, что послезавтра. Он был здесь два или три дня после того, как меня нашли, но я ничего не помнил тогда. Ему не было смысла оставаться, он все равно ничем не мог мне помочь. Гарри принял приглашение поехать во Францию и в конце семестра уехал туда с другом. В последнем своем письме он сообщает, что приедет за два-три дня до Рождества.

— Очень хорошо, ты не будешь один.

— Нет, один я не буду.

Некоторое время они сидели молча. Молчание нарушила Джейн Форфут-Медоуз.

— Доктор Феллоуз занимается сейчас важным для тебя вопросом, — она в смущении умолкла.

— Вы о протезах? Расскажите, — живо откликнулся заинтересованный Марк.

— Да, — теща облизнула губы и продолжала. — По его мнению, что-то предпринимать можно не раньше, чем через шесть месяцев. Сначала должны затянуться раны.

— Я понимаю.

— В Скарборо есть человек, у которого полный протез, — она закивала внимательно слушающему Марку. — И ты знаешь, никто этому не верил. Он так хорошо ходит, что нельзя заметить, вместо какой ноги протез. Конечно, твой случай немного сложнее, потому что…

— Да, да, — перебил он, крепко зажмуриваясь.

— Я только хотела объяснить тебе.

— Понимаю, понимаю, — медленно закивал он.

В дверь постучали.

— Входите! — крикнул Марк.

На пороге появилась Тилли, которая сразу остановилась, увидев миссис Форфут-Медоуз.

— Входи, Троттер, входи, — пригласил мистер Сопвит. — Мне придется тебя разочаровать, миссис Форфут-Медоуз сообщила мне, что Джесси Энн и Люк простудились и сильно кашляют, поэтому приехать не смогут.

— Да? — явное огорчение отразилось на лице девушки. — Ах, как жаль.

— Это Троттер, — поворачиваясь к теще представил он. — Она была няней у детей, возможно, вы помните.

— Да, да, — если она и помнила, то никак этого не показала, а просто наклонила голову.

— И это та самая девушка, которая вместе со мной попала под обвал. Все эти три с половиной нескончаемых дня она поддерживала меня, не дала потерять рассудок, — сказал он, с улыбкой глядя на Тилли, но девушка не улыбнулась в ответ. Она и миссис Форфут-Медоуз молча смотрели друг на друга.

— А, да, да, — снова проговорила бесцветным тоном теща.

Тилли собралась выйти из комнаты, но Марк окликнул ее, развернувшись к ней всем телом.

— Я позднее пошлю за тобой, Троттер. Подожди, мы еще поговорим.

Вежливо кивнув, она ушла. За дверью Тилли остановилась, окинула взглядом коридор. «Почему все получается не так, как хочется?» — с огорчением думала она. Теперь заветная дверца уже не откроется, не стоит и ожидать. Она прерывисто вздохнула и побрела и лестнице, ведущей наверх, в детскую.

Хозяин прислал за ней только на следующий день. Почти все время она оставалась на этаже, где находились комнаты детей. Еду ей приносили наверх, по очереди Ада Теннент или Мэгги Шорт. На их лицах ясно читалось недовольство. Ни та, ни другая не проронили ни слова и даже не взглянули на Тилли, торопясь поскорее уйти, казалось, они на самом деле боялись услышать проклятье из ее уст.

К хозяину ее пришел позвать Саймс, всем видом выражавший возмущение. И в голосе, и в манере его чувствовалось желание оскорбить и унизить. Он без стука распахнул дверь классной комнаты, возможно желая застать ее врасплох.

— Тебя хотят видеть внизу, — дернул головой Саймс. Он сверлил ее глазами все время, пока она встала из-за стола, закрыла книгу и вернула на полку. Тилли умела читать не только заголовки в газетах, но и книги — те, что хранились в библиотеке. И это тоже вызывало у слуг недоумение.

Девушка чувствовала на себе его пристальный взгляд, но не торопилась оборачиваться. Когда же гордо выпрямившись, с высоко поднятой головой, она удостоила Саймса вниманием и сказала: «Хорошо, спасибо», то ей пришло в голову, что держится она ничуть не хуже миссис Росс. Своим «спасибо» она отсылала его из комнаты. Стиснув зубы, лакей вышел, дверь за ним с треском захлопнулась.

Оставшись одна, девушка оперлась руками о стол и задумалась, плечи ее поникли. Почему они так ненавидят ее? Она ничего плохого им не сделала. Но в одном Тилли не сомневалась: ничто и никогда не заставит их переменить свое отношение к ней.

Она застала мистера Сопвита в кресле у ярко горящего камина. Он устало улыбнулся ей и указал на кресло рядом.

— Вид у тебя вчера был такой же разочарованный, как и у меня, — сказал Марк, когда она села.

— Я в самом деле, сэр, очень огорчилась.

— Теща клятвенно обещала, что в следующий приезд привезет хотя бы одного из детей, если позволит погода.

— Как хорошо.

— Да, но это будет не скоро, — едва слышно проговорил он. Голова его вернулась на подушку. — Когда еще дороги подсохнут.

— Да, она очень мужественная леди, если отважилась на такое путешествие, хотя она и… — Тилли запнулась, постеснявшись сказать «старая».

— Ты хотела сказать «старая», верно, Троттер? — во весь рот улыбнулся Марк. — Боже мой! Даже в мыслях не позволяй себе называть ее старой, иначе столько краски и пудры пропадет зря, и все ее ухищрения пойдут насмарку. Однако я согласен с тобой: в ее возрасте, о котором умолчу, это смелый поступок, тем более что приехала она без горничной. А теперь поговорим о тебе.

Тилли поерзала в своем кресле.

— Если ты вернешься в семью Дрю, чем думаешь заняться?

— Стану искать работу. Ничего другого не придумаешь.

— А что ты скажешь, если я предложу тебе место в моем доме?

Глаза девушки на мгновение стали огромными, потом, потупившись, она грустно покачала головой.

— Ничего из этого не выйдет, сэр. Прислуга меня не примет.

— Из-за этих бредней с колдовством?

— Думаю, так, сэр. Им что-то во мне очень не нравится, — она недоуменно развела руками.

— Паршивые, невежественные болваны! — взорвался Марк. — А если ты займешь высокий пост, станешь таким же влиятельным лицом, как Прайс? Я знаю, какую значительную роль играла Прайс, она даже миссис Лукас держала в руках. Я обрисую тебе картину. Саймс меня обслуживает, между нами говоря, — он наклонил к ней голову, переходя на шепот, — я о нем невысокого мнения, раболепный тип. Троттер, ты знаешь слово «раболепный»?

Тилли задумалась, припоминая. Мистер Бургесс объяснял детям его значение. Она забыла точное объяснение, но понимала смысл.

— По-другому сказать, лизоблюд, сэр.

Мистер Сопвит от души расхохотался, и она довольно улыбнулась. Ей стало радостно от того, что удалось развеселить его. Хорошо бы ей припомнить кое-что из того, над чем надрывались от смеха за столом в доме Дрю. Но он говорил о ее должности… ее должности. Чем дольше она слушала его, тем сильнее поражалась.

— Сначала за мной ухаживала сестра, которую прислал доктор. Она мне сразу не понравилась, потому что обращалась со мной как с беспомощным и неразумным младенцем. К тому же она говорила и делала все так же ласково, как армейский сержант. И с Саймсом я не могу разговаривать: трудно говорить с человеком, который тебе неприятен. А вот с тобой, Троттер, мне легко разговаривать, не знаю почему, но это так, хотя ты говоришь мало.

— Так мне положено, сэр.

— Нет, Троттер, не положено, — вздохнул Марк. — Разве мы раньше не говорили об этом? Смутно, но помню, что там, в завале, у нас заходил разговор о том, у кого какое место. Возможно, я что-то и путаю. Но это неважно. Хочу предложить тебе забыть о положении и месте и для разнообразия попробовать говорить, не дожидаясь, когда к тебе обратятся. Начни высказывать свое мнение о чем-нибудь, об этом или о том, — он обвел комнату широким жестом, — и время пойдет скорее.

Тилли некоторое время смотрела на хозяина в раздумье.

— А вы не думали о том, чтобы снова нанять мистера Бургесса?

— Нанять Бургесса? Но я уже вышел из детского возраста: читать и писать умею, по крайней мере, мне так кажется, — хитро усмехнулся он.

— С мистером Бургессом вам не было бы скучно. Он очень интересно умеет рассказывать. Я иногда слушала, как он занимался с детьми. Даже о простых вещах мистер Бургесс говорил так, что заслушаешься. Я могла бы слушать его часами. Он давал мне книги. И…

— Бургесс давал тебе книги?…и ты читала их?

— Некоторые читала, сэр, а некоторые были для меня слишком трудные. Первая… я до сих пор не все в ней понимаю.

— Как она называлась?

— «Кан…дид», — с некоторым трудом выговорила она.

— «Кандид?!» Ну и ну. Подумать только: он дал тебе «Кандид» Вольтера. Вот это да!

— Мистер Бургесс говорил, что в этой книге описывается долгое путешествие. Когда я сказала, что многого не понимаю, он ответил, что и не ожидал, что я пойму все сразу. Мне станет все в ней ясно, если я буду читать ее раз в месяц двадцать лет подряд.

— Старый дурак, — расхохотался Марк.

— А мне он нравился, — в голосе девушки чувствовалась обида за старика. — Он был добр ко мне, и я у него многому научилась.

— Извини, Троттер, — посерьезнел он. — Я не имел в виду ничего плохого. Уверен, что Бургесс очень умный человек… Так ты думаешь, стоит его нанять, чтобы было с кем поговорить?

— Не только, сэр. Возможно, он мог бы и ухаживать за вами. Он совсем еще не старый, не такой старый, что не сможет работать. Ему, наверное, нет еще семидесяти.

Мистер Сопвит с некоторым изумлением смотрел на Тилли. «Он не так стар, что не сможет работать, ему нет семидесяти». Марк повторил про себя ее слова, сознавая, что эта девочка на многое раскрывает ему глаза. Он о многом узнавал у нее, как она в свое время училась у Бургесса.

— В этом что-то есть, Троттер, — согласился он. — Надо будет об этом подумать. Давай все-таки вернемся к тебе. Не хотела бы ты занять пост сестры-сиделки, плюс матроны, плюс правительницы второго этажа?

Тилли приподнялась, собираясь встать, но он усадил ее обратно, положив на колено руку.

— Они не потерпят этого, сэр, они станут… — но он не дал ей договорить.

— К черту их всех, Троттер. Хозяин я здесь в конце концов или нет?

— Конечно, вы хозяин, сэр.

— Я скажу, что ты опекаешь меня, а также в твоем ведении — эта комната. Кроме того, ты следишь за всем, что происходит в доме выше уровня кухни. Ну, что на это скажешь?

— О, сэр… я ничего не могу ответить. Это так серьезно, всего так много.

— А все-таки хватило бы у тебя духу справиться со всем этим, да и с ними заодно? — Марк махнул рукой на дверь.

Их взгляды встретились. Девушка чувствовала, как распрямляется ее спина и сам собой поднимается подбородок. Вот и открывается перед ней та самая заветная дверца. Входить ей в нее или нет? Машинально она положила руку на руку ладонями вверх. Тилли вспомнила, что миссис Лукас складывала так руки, когда собиралась объявить о новых правилах.

— Я с благодарностью займу это место, сэр, — глаза ее блестели, но лицо оставалось серьезным.

— Решено, Троттер, решено! Думаю, в ближайшие несколько дней этот дом заметно оживится, как по-твоему?

От его слов решимости у нее убавилось. Да, Тилли хорошо представляла себе это «оживление». Все в доме постараются сделать ее жизнь невыносимой, превратить в ад… но только если она им позволит. Конечно, если позволит. Но раз хозяин ее поддерживает, она не отступит и со всем справится. А если нет? Сможет ли она терпеть враждебность, которая поднимется из кухни и комнаты прислуги, как смрадное облако от поганого ведра?

Девушка вздрогнула, и ресницы ее часто заморгали, когда Марк накрыл ее руки своей.

— Я уверен, что ты, у которой в кромешной тьме хватило мужества подавить страх и поддерживать на протяжении нескольких дней человека, остро нуждавшегося в поддержке, не отступишь перед несколькими злобными людишками. Как ты считаешь?

— Вы правильно думаете, сэр, — едва заметно поколебавшись, проговорила она.

Они улыбнулись друг другу.

— У тебя будет форменное платье и приличная одежда, — живо взялся перечислять он. — Ты отправишься в Шильдс завтра же, или где там миссис Лукас делает закупки, и купишь себе все, что нужно. Между прочим, сходи сейчас к ней и передай, что я хочу ее видеть… Боишься?

— Нет, сэр, — вставая, твердо ответила Тилли и уверенным шагом вышла из комнаты, но на душе у нее скребли кошки.

Мистер Сопвит проводил ее глазами, откинулся в подушки и зажмурился. Теперь дни не будут тянуться так мучительно долго. Одиночеству придется потесниться. Присутствие девушки отвлекало его от тягостных мыслей, и он чувствовал, что грядущие баталии его позабавят.

Неожиданно Марк испытал прилив грусти, смешанной со стыдом. Как же низко он опустился, если его стали интересовать распри среди прислуги. И как бы стараясь оправдаться, Марк взял со стола книгу и погрузился в чтение. Перед этим ему подумалось, что мистер Бургесс одобрил бы его литературные вкусы, и он усмехнулся этой мысли.

Глава 4

— Клянусь, это уж слишком. Дальше просто ехать некуда. Господи! Подумать только, а ведь я как ее увидела, мне в ней сразу что-то не понравилось. Колдунья она, колдунья и есть.

— Не говори чушь, кухарка.

— А ты, Филлис Коутс, мне рот не затыкай. Никакая это не чушь. Вспомни, ты сама вчера говорила, что странно, как ей удалось окрутить хозяина.

— Да, я так сказала, но это не значит, что она колдунья.

— Ладно, тогда объясни, как удается простой девчонке, которая выросла в нищете и только и делала, что копалась в огороде да махала топором, занимать хозяина разговорами, а теперь еще и мистера Гарри? Ответь мне, Филлис Коутс. Если бы она была образованная, тогда понятно. Только эта замарашка нигде не училась, да и в жизни не была дальше Шильдса. Объясни-ка, чем она их берет?

— Нельзя сказать, что она совсем необразованная. Она умеет читать и писать лучше, — Филлис понизила голос, — чем миссис Лукас, так Фред мне говорил.

— Ну и что толку от ее грамотности? Священнику и его жене она боком вышла. Вспомни о фермере, что живет неподалеку. Какой скандал у него в день свадьбы случился из-за нее. А теперь еще мистер Гарри с ней по парку прогуливается.

— Кто тут меня вспоминает?

При звуке его голоса и кухарка, и Филлис, и Мэгги Шорт, чистившая у стола изюм, — все вздрогнули и дружно обернулись к двери, ведущей во двор.

После смерти матери и до пришествия в дом Эйлин за Гарри Сопвитом не было особого контроля, и он мог разгуливать, где хотел. Но приход Эйлин ограничил его свободу. И вот теперь второй раз за четыре дня он, против правил, входил в дом через кухню. Все отметили в нем явную перемену: он повеселел, держался легко и свободно. Отъезд мачехи, как видно, его только обрадовал.

— Я слышал, кто-то упоминал мое имя, — он окинул взглядом застигнутых врасплох женщин. — Я прав, кухарка?

Кухарка взглянула на стоявшего перед ней загорелого с узким лицом молодого человека и решила, что у нее появилась прекрасная возможность высказать по верному адресу жалобы и недовольство.

— Да, мистер Гарри, ваше имя действительно упоминалось, но не без причины, — здесь кухарка припомнила, в какой связи она заговорила о нем, и решила пока перевести разговор на другое. — Мы рады снова видеть вас, и в таком хорошем настроении, несмотря на ужасную трагедию, постигшую этот дом, и трагедия здесь не одна, — она поджала губы, многозначительно кивая своей большой головой на толстой шее.

— А в чем, собственно, дело?

— Ах, мистер Гарри. Я должна вам все сказать. Ведь дело зашло так далеко, что никто из нас, — она посмотрела на двух других женщин, — не может это больше терпеть. Я говорю о Тилли Троттер, мистер Гарри.

— Троттер? А какое она имеет отношение к трагедии? Ей самой пришлось пережить такое, что никому не пожелаешь.

— Я имею в виду не трагедию в шахте, а то волнение, которое из-за нее охватило всех в доме. До нее всем жилось тихо и спокойно. Как только она явилась, чтобы присматривать за детьми, сразу все пошло не так. Когда она ушла, наша жизнь снова наладилась. Теперь она вернулась, и жить в доме стало невыносимо, мистер Гарри.

— Почему же? — вежливая улыбка сползла с его лица.

— Ну, как сказать, — кухарка посмотрела на Филлис Коутс, потом на Мэгги Шорт, словно ища у них поддержку, и, запинаясь, принялась объяснять. — Троттер не должна занимать такой пост, это несправедливо. Мы все так считаем, начиная от дворецкого, мистера Пайка. Она даже подменяет миссис Лукас.

— Каким же образом?

— Хорошо, я скажу, — тряхнула головой кухарка. — Она передает распоряжения через Мэгги Шорт, — последовал кивок в сторону Мэгги, — или через судомойку Аду Теннент, — голова ее дернулась в другом направлении. — Тилли даже отдает указания Пайку для дворовой прислуги. Такое невозможно терпеть, мистер Гарри. Мы все поговорили, и я скажу так, — она сделала паузу. — Мы хотим… чтобы вы передали хозяину, — последовала еще одна пауза, — или Троттер уйдет, или мы. Вот что все мы думаем: от старшей прислуги до младшей.

— Сильно сказано, кухарка.

В это время через обитую зеленым сукном дверь в кухню вошла миссис Лукас.

— Я рассказываю мастеру Гарри о той, что наверху, — почти кричала вошедшая в раж кухарка при виде экономки. — Я объяснила, что если хозяин не избавится от Троттер, ему придется избавиться от нас всех, она или мы, верно, миссис Лукас?

Экономка остановилась у стола и строго взглянула на кухарку.

— Это мое право говорить, что решила прислуга, и, тем не менее, — она медленно повернулась к Гарри, — должна заметить, мистер Гарри, в доме не все гладко. Если ничего не изменить, то… будут неприятности. Невозможно управлять домом, если в нем так накалена атмосфера, а именно так и обстоят сейчас дела.

— Миссис Лукас, если вы так обеспокоены, почему ничего не сказали отцу?

— Я и собиралась это сделать. Дело следует уладить.

— Уладить? — он слегка наклонился в ее сторону. — Иными словами, я так понял кухарку, что вы все уйдете, если Троттер останется?

Легкая дрожь волной прошла по телу миссис Лукас, даже голова ее дернулась несколько раз.

— Да, можно сказать и так, — подтвердила она. — Мое терпение на исходе. Я экономка, но мне не дают выполнять свои обязанности.

Мисс Прайс любила показать себя… но она была леди, не то что эта, наверху, неизвестно, кто и что.

— Я здесь уже четыре дня, миссис Лукас, — прищурился на экономку Гарри, говорил он обманчиво тихим голосом, очень напоминая в этот момент отца, — и все это время Тилли почти постоянно находилась рядом с отцом: ухаживала за ним или наводила порядок в комнатах. Я отлучался из дома только дважды, чтобы проехаться верхом. Если не считать этих двух раз, я оставался дома и могу сказать, что Троттер спускалась вчера вниз подышать воздухом в парке. Поэтому мне непонятны ваши жалобы.

Миссис Лукас и кухарка переглянулись и посмотрели на Мэгги Шорт. Затем они втроем взглянули на Филлис Коутс, которая потупилась.

— Хорошо, я обрисую ситуацию отцу, — скользнув по ним взглядом, пообещал Гарри.

— Благодарю вас, мистер Гарри, — подчеркнуто вежливо поблагодарила миссис Лукас.

Молодой человек направился к зеленой двери, что вела внутрь дома. Филлис Коутс и Мэгги Шорт сделали реверанс. Он вышел в холл и по главной лестнице стал подниматься к отцу.

Почему они так возненавидели эту девушку? Гарри не заметил в ней ничего, что могло вызвать неприязнь. Более того, ему никогда не приходилось видеть отца таким беззаботно-веселым, даже когда он мог ходить. И, тем не менее, перемена в отце была видна. Он стал нервным, говорил громче обычного и легко раздражался. Но другого и ожидать не приходилось. Гарри с содроганием подумал, как ужасно остаться без ног.

Когда Гарри вошел к отцу, Тилли рядом в гардеробной раскладывала белье и выбирала рубашку с шейным платком для хозяина на утро. Его одежда была приятная на ощупь. Особенно ей нравилось белье. Еще в шахте она почувствовала его шелковистость. До девушки доносились их приглушенные голоса, но она не прислушивалась, пока Марк не сказал:

— Жаль, что ничего не получилось с парламентом, но моих возможностей для этого не хватит.

— Не стоит огорчаться. Я никогда особенно туда и не стремился. Но еще за один год в университете был бы тебе благодарен. Ты можешь уменьшить сумму до сотни, мне вполне этого хватит.

— Нет, пусть остается сто пятьдесят.

— По-твоему, нет надежды запустить шахту?

— Решительно никакой. Разве только если вложить туда кучу денег. Ты же знаешь, что у меня такой возможности нет. Я должен содержать Эйлин и детей за счет вложений в ценные бумаги. Тебе известно, что их цена колеблется. Если они упадут в цене… боюсь, что тогда придется расстаться с этим домом.

— Отец, сколько у тебя прислуги?

— Всего около дюжины, в доме и во дворе. Полагаю, это не так и много, но их надо кормить и одевать. А если судить по счетам, которые на прошлой неделе представила мне миссис Лукас, они просто объедаются. Но что ты можешь придумать? Мне кажется, меньшим числом не обойтись.

Голоса стихли, пауза затянулась. Тилли уже собиралась задвинуть ящик комода, как мастер Гарри спросил:

— А Троттер где, в соседней комнате?

— Нет, мне показалось, она пошла наверх. Да, она наверху, слышишь?

Тилли прислушалась, к ее удивлению, наверху, в детской, кто-то ходил. Она недоумевала, кто мог там расхаживать, но слова Гарри заставили ее забыть обо всем остальном.

— Как ты находишь ее? — спросил Гарри у отца.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу узнать, какая она: сварливая, держится заносчиво, любит командовать?

— Какая ерунда! Откуда ты это взял? Она лучшее, что вошло в мою жизнь после того, как все случилось. А, ясно, — он рассмеялся, — до тебя дошли эти бредни о колдовстве.

— Каком колдовстве?

— Кое-кто из слуг думает, что она колдунья. Можешь себе представить? Невежество, Гарри, порой просто ужасает, оно ослепляет людей, если они способны в этой девушке увидеть колдунью. Нелепее, по-моему, ничего нельзя придумать. Любому здравомыслящему человеку ясно, что едва ли найдется кто-то менее похожий на ведьму.

— Нет, о колдовстве я ничего не слышал. Так, значит, они считают ее колдуньей. Всемогущий боже! Наверное, в этом все и дело.

— О чем ты?

— Они, слуги, хотят от нее избавиться.

— Что они хотят?

— Мне кажется, задают тон миссис Лукас и кухарка. Они собираются предъявить тебе что-то наподобие ультиматума: или она, или они.

За стеной наступила тишина. Тилли терялась в догадках, что ответит хозяин. Все стало ясно, когда он гаркнул на всю комнату:

— Бог мой, ультиматум! Они или она? Ничтожные трусливые твари!

— Успокойся, не надо так волноваться.

— Волноваться, говоришь, не надо? Господи, жаль, что я не могу встать. Я бы им устроил ультиматум. Но, ничего, я и отсюда их достану!

— Отец, пожалуйста, успокойся. Не надо принимать все так близко к сердцу, тебе станет хуже.

— Замолчи! Замолчи и не останавливай меня. Я — не инвалид, а только ограничен в физических возможностях. Можешь им передать, пусть являются ко мне со своим ультиматумом.

— Как ты намерен поступить?

— Поймаю их на слове. Те, кто откажется выполнять распоряжения Троттер, могут убираться отсюда ко всем чертям.

— Отец, но ты не можешь всех уволить, дом не может остаться без прислуга.

— Без такой прислуги в доме только воздух станет чище. Кстати, да будет тебе известно, в округе полно людей, которым позарез нужна работа, так что от желающих отбоя не будет.

— Но они не имеют необходимой подготовки.

— Слушай, Гарри, у Троттер тоже не было никакой подготовки. Она — простая девушка, отличало ее только умение читать и писать. Но, как оказалось, она лучше ухаживает за мной, чем все эти подготовленные сестры, будь они неладны. А что касается Саймса, так она вообще может об него ноги вытирать. К тому же у нее живой ум. Все эти дни я не раз говорил себе, что она могла бы добиться многого, будь у нее шанс. Старина Бургесс пристрастил ее к чтению. Хотя, нет, до него была жена священника, которая заинтересовала ее, а он увлек ее серьезным чтением. Точнее, это сделал Вольтер. Представляешь, Вольтер. Она признает, что не все понимает, но наступит день, и она все поймет, я в этом не сомневаюсь. Но вернемся к этим жалким невежественным ничтожествам. Пусть приходят со своим ультиматумом. Передай Лукас, я хочу ее видеть.

— Отец… на твоем месте я бы не торопился. Приближаются рождественские праздники. Не хочется портить настроение и осложнять дело.

— Но во всем этом все равно приятного мало.

— Не спеши. Подожди, пока они сами придут.

— Налей мне что-нибудь выпить, Гарри. Графин в буфете в гардеробной.

Тилли тихо ахнула. Круто повернувшись, она замерла, прижавшись спиной к комоду, пальцы ее стиснули его края. Такой и увидел ее Гарри. Она приложила палец к губам, и он понимающе кивнул, потом достал из букета поднос с графином и стаканчиком и вернулся в спальню.

Когда через несколько минут он, найдя предлог, вошел в гардеробную, там никого не было. Гарри вышел в коридор и поднялся этажом выше. Тилли не удивилась его приходу.

— Говорят, что те, кто подслушивает, никогда не слышат о себе ничего хорошего, но сейчас оказался не тот случай, верно, Троттер?

— Извините… мистер Гарри, я не собиралась подслушивать, но, когда вы произнесли мое имя, я не смогла уйти.

— Понимаю. Теперь ты знаешь об ультиматуме.

— Мне лучше уйти отсюда, мистер Гарри.

— Нет, нет, Троттер, я так не считаю. И я полностью согласен с отцом. Нужны перемены. Вчера, перед тем как встретить тебя в саду, я видел в теплице Пилби и Саммерса, оба крепко спали. Сейчас зима, и не время копаться в земле, но, на мой взгляд, они могли бы найти себе занятие и сейчас. Сад очень запущен. Да, нужно многое менять и в доме, и во дворе, но замена прислуги имеет свои сложности. Отец полагает, что сможет нанять кое-кого из тех, кто раньше работал на его шахте.

— Да, он прав, — живо откликнулась Тилли, глаза ее широко раскрылись, а в голосе чувствовалась заинтересованность. — Мистер Гарри, я не хочу, чтобы кого-то выгоняли, скажу только одно, если бы хозяин нанял кого-то из этих людей, он сэкономил бы еще и приличную сумму, потому что они были бы рады работать за пищу и кров.

— О нет, этого допустить нельзя, — лицо его приняло строгое выражение. — Мы не станем вводить у себя новую форму рабства.

— Я не имела в виду ничего плохого, мистер Гарри, но я сказала вам правду: для всех рабочих и их семей самое главное — прокормиться. И все же после того, что я сказала, мне кажется, будет лучше, если я уйду.

— Мой отец и слушать ничего не захочет. Но не беспокойся, все уладится так или иначе. Из-за таких пустяков не стоит так переживать.

Тилли подумала про себя: «… таких пустяков… Это вам все события кажутся пустяками».

На следующий день, в начале четвертого, Тилли возвращалась в особняк: она ходила навестить семейство Дрю. Утром хозяин дал ей полсоверена, чтобы она купила себе подарок на Рождество. Тилли отнесла деньги Бидди. Миссис Дрю крепко обняла ее, Кети бросилась на шею, а младшие дети заплакали, и она плакала вместе с ними.

Тилли пробыла у них не более четверти часа, ее ждали дела.

Несмотря на пронизывающий ветер, все семейство отправилось ее провожать до конца улицы. Девушка заспешила по дороге в сгущающиеся сумерки, ее согревали их возгласы, летевшие вдогонку: «Счастливого Рождества, Тилли!»

Она решила срезать путь и пошла за сторожкой, где столкнулась нос к носу с Фрэнком Саммерсом: в одной руке он держал небольшую корзинку, наполненную яйцами, а в другой — сверток, из которого выглядывал окорок. Неожиданная встреча удивила обоих. Они замерли на месте, молча глядя друг на друга.

— Я… советую вам вернуть все на место, мистер Саммерс, — нарушила молчание Тилли.

— Не твое собачье дело, нечего мне указывать, — огрызнулся он. — А не отстанешь, врежу как следует между глаз. Ты у меня уже в печенках. И всем остальным ты осточертела. Дрянь такая.

Он опустил корзинку и сверток у двери домика и стал наступать на девушку.

— Только посмейте тронуть меня! Очень пожалеете, я вас предупреждаю.

Она попятилась и отступила за угол к аллее. Мужчина медленно надвигался, угрожающе бормоча:

— Ах ты, стукачка худосочная, напустила вчера на нас мистера Гарри!

— И не думала даже.

— А кто же, кроме тебя, на это способен?

— Может быть, он сам кое о чем догадался, — она продолжала пятиться к дороге.

— От тебя одни неприятности и напасти.

— А вы — наглая шайка воров! Сколько лет уже обкрадываете хозяина. Все лето таскаете сюда всякую всячину, — Тилли махнула рукой на домик. — Вы ничуть не лучше тех, что в доме, они заставляют хозяина за все переплачивать и каждый месяц делят набежавшую разницу. Как вам всем только не стыдно!

— Заткнись, маленькая ведьма! Мы себе оставляем только жалкие крохи.

— Крохи! — возмущенно воскликнула девушка. — Ничего себе крохи: несколько дюжин яиц и поросята. Не многовато ли для одного раза? И все это уходит на рынок. Что, скажете, не так? А фрукты из теплиц? Я сейчас же пойду к хозяину и все ему расскажу.

— Да, конечно, моя дорогая, ты расскажешь. Только сначала от меня так получишь, что надолго запомнишь. Меня ты не испугаешь. Колдунья ты или нет, я до тебя доберусь.

Как только руки Френка прикоснулись к ней, Тилли закричала не своим голосом и впилась ногтями ему в лицо. В следующую минуту она почувствовала, что летит в сторону, в траву, и увидела, как на его плечи опускается кнут. Чтобы сдержать новый крик, девушка крепко зажала рот рукой.

Когда Тилли поднялась на ноги, она увидела Саммерса, который держался за шею, прислонившись к стене домика.

— Сейчас же отправляйся собирать вещи, и чтобы сегодня же вашего духу здесь не было.

— Вы… меня не нанимали, — теперь настал черед Саммерса отступать. — Меня может уволить только хозяин.

— Я действую от имени хозяина, — следуя за ним, говорил Гарри. — А теперь, — он взглянул на корзину и сверток, — дайте мне ключ от домика привратника.

— У меня его нет.

Гарри вопросительно посмотрел на Тилли. Не говоря ни слова, она наклонилась и, пошарив, почти сразу же нащупала камень, а под ним — ключ.

Гарри отпер дверь и вошел в домик. На скамье в кухне стояли три пустые фруктовые корзины, а у стены — мешок, доверху наполненный картофелем.

— Внесите все сюда, Троттер, — обернулся он к Тилли и, когда она вошла с корзиной и свертком, указал на скамейку. — Положите это туда, а пустые корзинки заберите.

Когда девушка вышла, стоявший поодаль Саммерс наградил ее злобным взглядом.

— Отправляйтесь к себе, — сказал ему Гарри, — и ждите меня.

Саммерс ушел, молча скрипнув зубами от бессильной ярости.

— Бросьте корзины в траву, — тихим голосом распорядился Гарри. — Тот, кто должен за этим прийти, — он кивнул на домик, — обязательно появится до темноты. Ты водила когда-либо лошадь в поводу?

— Нет, мистер Гарри, мне этого делать не приходилось.

— Ну, ничего, пойдем, — молодой человек направился к аллее. — Конь смирный, ты держи за повод и иди рядом. Отведешь его Лейбурну. Нет, все же лучше мне привязать его у аллеи.

— Мистер Гарри, а если их придет… несколько человек?

— Не беспокойся, я не собираюсь ввязываться в драку. Просто хочу проследить, кто придет за продуктами. Но я уверен, что это будут не горняки, не те, кто по-настоящему нуждаются, тем более что, по твоим словам, это продолжается давно.

— Я… собиралась рассказать об этом, — понурилась Тилли, — но мне не хотелось, чтобы поднялся шум.

— Ты говоришь, что и в доме не лучше?

— Еще хуже, мистер Гарри, гораздо хуже. Я знаю точно, что счета можно уменьшить в два раза.

— И все в этом замешаны?

— Да.

— Боже, боже! — покачал головой он. — И как это происходит?

— Каждый получает долю, соответствующую своему положению.

— А сколько же причиталось тебе, когда ты работала няней?

— Маленькую часть они выделяли мне, — Тилли снова опустила голову. — Мне не нужны были такие деньги, но я не хотела неприятностей, и пришлось их брать.

— Век живи, век учись. Точнее не скажешь. Я знал, что в доме не обходится без мелких махинаций, но мне казалось, что это всего лишь дворецкий мошенничает с вином и экономка кое-что кладет в карман, рассчитываясь с торговцами, — и этим все ограничивается. Но, по-твоему, все расходы намеренно удваивались?

Немного подумав, девушка неопределенно покачала головой.

— Счетов я не видела и точно сказать не могу, но, если судить по записям в книжке кухарки, по которой она выдавала деньги, суммы набегали немалые.

— А что это за книжка? — поинтересовался он.

— Она была главная, ну и… о нет, это ужасно, мистер Гарри, что я обо всем рассказываю.

— Не смущайся, ты всего лишь подтверждаешь доходившие до меня слухи. Кроме того, я появился очень вовремя. У этого негодяя вид был очень грозный, тебе пришлось бы плохо. И, как я понял, он явно не боится колдуний, — попытался пошутить Гарри.

Но Тилли было не до смеха. Она чувствовала себя отвратительно. Что теперь будет со всеми: мистером Пайком, миссис Лукас, кухаркой, Мэгги Шорт, Адой Теннент, Эми Стайлс, Филлис Коутс. Да, в первую очередь ее беспокоила судьба Филлис. Что ждет ее и Фреда Лейберна? А дворовая прислуга? Тилли не волновал ни Саммерс, ни Пилби, но мистер Хиллман — другое дело… у него здесь домик, и у жены здоровье неважное. Миссис Хиллман одно время работала в прачечной, но, когда наняли поденщиц, ей пришлось уйти… на пороге Рождества. Теперь они все потеряют работу. И все по ее вине. Нет, она не может принять эту вину на себя.

— Теперь иди домой, но отцу — ни слова.

Девушка прошла через боковую дверь и поднялась в свою комнату. Там она зажгла свечу и, не раздеваясь, присела на постель. Ей казалось, холод проник до самого ее сердца, мысли ее были невеселые. Неужели она так сильно отличалась от других девушек? Нет. Ничего особенного Тилли в себе не находила, только то, что умела читать и писать, да и то с письмом у нее не все шло гладко. Только эта разница виделась ей, потому что ее волновали те же чувства, что и других девушек ее возраста: Кети, хотя та и была моложе, Мэгги Шорт. В душе у Тилли вдруг проснулось сомнение: приходилось ли им, лежа по ночам без сна, думать о любви, но не с любым встречным, а с каким-то одним человеком. Что бы они ни думали, люди относились к ним совсем не так, как к ней. Почему-то не только женщины, но и мужчины были настроены против нее. Они либо любили ее, либо ненавидели. А ей так хотелось дружеского участия и понимания. Если на любовь Тилли рассчитывать не приходилось, то дружба тоже могла в какой-то степени ее утешить. Но и это казалось ей такой же несбыточной мечтой, как и ее грезы, в которых Саймон клал голову ей на грудь.

Тилли встала, сняла пальто со шляпкой, затем надела передник с нагрудником и белые льняные манжеты. Пригладив волосы, она водрузила на голову накрахмаленный чепец и вышла из комнаты, внутренне приготовившись приступить к делам.

Глава 5

Миновало Рождество, за ним новогодние праздники, но радости они в дом не принесли. После увольнения Саммерса все слуги пребывали в волнении, с тревогой ожидая приказа явиться к хозяину. Пока он никого не потребовал к себе. Казалось, мистер Сопвит не придал случившемуся особого значения и не собирался трогать остальных. И вскоре они стали поговаривать о том, что Фрэнк Саммерс получил по заслугам: нечего было заниматься махинациями на стороне. Очевидно, он прилично нагрел на этом руки, о чем рассказал Джон Хиллман, которого вместе с Пилби вызывали к хозяину. О проделках Саммерса никто не знал, даже Лейбурн, потому что работа не позволяла ему часто отлучаться со двора. Но все же чувствовалось, что хозяин чем-то по-прежнему недоволен, так как прислуга осталась на Рождество без подарков, и мистер Пайк не получил распоряжения взять из подвала бутылочку — другую. Конечно, подобная мелочь не могла смутить дворецкого… Слуги же решили, что другого ожидать не приходилось, если дом остался без хозяйки, а именно хозяйке положено заниматься такими вещами.

Время шло, мистер Сопвит молчал, мистер Гарри уехал, и слуги успокоились. Хотя волнение улеглось, осталось недоумение. Неприязнь к «этой» наверху, как ржавчина, снова стала разъедать их сердца. Ведь это из-за нее все неприятности. Если бы она не заметила Фрэнка Саммерса, никто бы его не уволил. Пока Троттер в доме, покоя никому не будет. С ней надо что-то делать, так было настроено большинство.

Однажды среди ясного неба неожиданно грянул гром. Мистер Сопвит вызвал мистера Пайка, после чего дворецкий на дрожащих ногах спустился в кухню, собрал там миссис Лукас, кухарку и Саймса и объявил:

— Хозяин хочет видеть вас всех.

— Но почему мне не сообщают, если хозяин хочет видеть кого-то из женской прислуги? — возмутилась миссис Лукас.

— Вы забываете о том, что это моя обязанность заведовать всем домом, — напомнил ей Пайк. — А если я эти годы позволял вам командовать, так только потому что не хотел неприятностей. Но должен вам сказать, что нам всем надо готовиться к худшему.

Тилли открыла им дверь, но они обратили на нее не больше внимания, чем на дверную петлю. Уже с порога глаза всех устремились на сидевшего в своем кресле хозяина.

Марк стал рассматривать выстроившихся перед ним в ряд слуг. Вот высокий, худой, выглядевший очень усталым Пайк, рядом — узколицый Саймс, затем миссис Лукас, напоминавшая туго набитую тряпичную куклу, и, наконец, Брэккетт. Ее непомерная толщина наводила на мысль: не съела ли она добрую половину кушаний, которые приготовила за всю жизнь? За многие годы он видел ее не больше двух раз, но казалось, она и потолстела за это время в два раза. Глаза Марка скользнули на уходившую в гардеробную Троттер, и когда за ней закрылась дверь, он перевел взгляд на замершую в ожидании группу.

— Я ждал, что вы сами ко мне придете, — обращаясь ко всем сразу, начал он, — потому что вы собирались мне что-то сказать. Это верно, мистер Пайк? — говорил он тихим ровным голосом, и это кажущееся спокойствие обмануло всех, но только не дворецкого.

Зная, что положено отвечать ему, он потоптался на месте, потер руки и только тогда, запинаясь, подтвердил: «Да, сэр… это так?..

— Продолжайте.

Мистер Пайк скосил глаза на миссис Лукас, потом перевел взгляд на Джейн Брэккетт. Раздражение кухарки было слишком очевидно. Губы ее нетерпеливо дергались, и экономка поняла, что должна что-то сказать, чтобы не позволить кухарке вылезти вперед.

— Сэр, — глядя на хозяина, немного запинаясь, начала она, — ему трудно… как и всем нам… говорить об этом деле.

— Что за дело?

— Это касается, — вытянув шею, миссис Лукас кивнула в сторону гардеробной, доказав, что она все-таки не тряпичная кукла. — Троттер, сэр, — понизив голос до шепота, проговорила она.

— Троттер? — громко и с удивлением переспросил Марк. — А что не так с Троттер?

— Дело в том, сэр, что…

Объяснения у экономки тоже не получалось. Оценив ситуацию, кухарка решила вмешаться, видя, что разговор может закончиться ничем или того хуже — обернуться против них.

— Прошу прощения, хозяин, конечно, я знаю, что говорить первыми положено мистеру Пайку или миссис Лукас, и должны вам все рассказывать они… но мы все, сэр, думаем одинаково: от старшей прислуги до младшей, — она посмотрела сначала на мистера Пайка, стоявшего по одну сторону от миссис Лукас, затем на Саймса, который стоял по другую сторону, и продолжала: — Троттер плохо действует на всех. С тех пор, как она здесь, в доме, нет никому покоя, больше того… вот миссис Лукас подтвердит, — жир буграми перекатился на ее шее, когда она повернула голову в сторону экономки. — Теперь никто не уверен, где чье место. Видите ли, сэр, думаю, вы знаете, и вам не надо объяснять, что в доме у каждого свое положение, и все знают свое место, а когда такая, как она, начинает распоряжаться и заниматься не своим делом, кому же такое понравится.

— Неужели Троттер так любит командовать? Просто удивительно. Мне она всегда казалась очень скромной, даже робкой.

— Ах, хозяин, людей так легко обмануть, — со знающим видом закивала кухарка. — Мы не станем говорить, чего не знаем, — она обвела взглядом всех, кто пришел с ней. — И когда она была с детьми наверху, в доме все шло не так. Где она, там и неприятности, а сейчас стало еще хуже.

— Что вы говорите? — Он устроился поудобнее в своем кресле и, подавшись вперед, спросил, понизив голос, изображая заинтересованность: — И как же, по вашему мнению, мне следует поступить?

Джейн Брэккетт, принявшая его показное сочувствие за чистую монету, ощутила себя на седьмом небе. Почему они давно не решились поговорить с хозяином? Душа ее ликовала. Кухарка осмелела настолько, что позволила себе сделать шаг вперед.

— Избавьтесь от нее, хозяин, — горячо зашептала она.

— Вы предлагаете мне от нее избавиться?

— Да, хозяин.

— А если я не могу этого сделать? — Он не сказал «не сделаю», а только «не могу».

Не встретив возражений, кухарка приободрилась, рассчитывая склонить хозяина на свою сторону:

— Тогда, хозяин, боюсь, у вас будут трудности. Прошу меня простить, мы хотели поговорить с вами еще до Рождества, но отложили разговор из-за праздников, но теперь мы хотим сказать, — она постаралась расправить свои заплывшие жиром плечи, — или она или мы. Вы можете потерять всю прислугу, хозяин, если не избавитесь от нее, а мы доказали свою преданность, мы служили вам уже много лет. Мистер Пайк у вас дольше всех, он еще мальчиком пришел в дом. И я, хозяин, служу вам уже десять лет и…

— Да, да, вы на самом деле десять лет отменно служили мне, — он откинулся на подушки и пристально посмотрел на нее. — Но еще преданнее и старательнее вы служили себе, разве не так?

Кухарка изменилась в лице, не в силах сказать ни слова. Остальные также молчали, пораженные не меньше, чем она.

— Вы все о себе не забывали, я правильно понимаю? — он обвел глазами безмолвных слуг. — А сколько вы, миссис Лукас, заработали, если заглянуть в вашу маленькую книжечку?

— С… сэр, я…

— И у вас, кухарка, имелась особая книга, куда вы заносили все свои махинации. Саммерс в этом не участвовал. Вы жульничали отдельно, — он говорил, по-прежнему не повышая голоса, но слова его падали на их головы острыми сосульками. — Вы заявляете мне, что я должен уволить Троттер или вы все уйдете. Так вот, довожу до вашего сведения: Троттер остается, и какой вывод делаете вы?

Ответом ему было молчание.

— Вы, Саймс, вы, миссис Лукас, и вы, Брэккетт, подуваете уведомление об увольнении через неделю, считая с сегодняшнего дня. Я выплатил вам месячное жалованье вместо дополнительного уведомления. Что касается вас, Пайк, то вам я предоставляю право выбора. Вы служили не только моему отцу, но и деду. Кроме того, хотя за дворецким и водятся свои грехи, но также не вызывает сомнения и то, что дворецкий не унизит себя воровством. Выбирайте: присоединиться к остальным и покинуть дом или остаться. С ответом я вас не тороплю. Думайте и решайте. В доме есть еще четверо слуг. Тех, кто захочет остаться, Отправьте ко мне. После них пусть зайдут ко мне Лейбурн, Пилби и Хиллман. Вы свободны.

— Это несправедливо.

— Что именно, Саймс?

— То, что вы нас выгоняете.

— Но вам же безразлична ваша должность, Саймс.

— Но я… никогда не говорил, что…

— Да, это верно, вы открыто не высказывались, но временами вы не очень торопились проявить усердие. А сейчас все уходите. И я думаю, Саймс, вам следует помочь миссис Лукас, она в этом нуждается.

Пайк с Саймсом подхватили под руки экономку и заспешили к двери, а Джейн Брэккетт, словно громом пораженная, застыла на месте с полуоткрытым ртом и выпученными глазами.

— А вы что ждете, уходите! — рявкнул Марк.

На заплетающихся ногах кухарка последовала за остальными. Провожая ее глазами, Марк мысленно сравнил ее с неуклюжей, раскормленной коровой на выставке скота.

Тилли вышла из гардеробной не сразу. Она появилась, понурив голову, лицо ее покрывала мертвенная бледность.

— Троттер, прекрати переживать. Пусть совесть тебя не мучает, не ты ведь заварила эту кашу. Гарри провел для меня подсчеты и пришел к выводу, что хозяйственные расходы вполне можно уменьшить вдвое, а это сейчас много значит, и если тебе удастся выполнить то, о чем мы говорили вчера… Ну же, подними голову.

— Сэр, они потеряют работу, — она подняла на него глаза. — Мне их очень жаль.

— А они тебя пожалели бы? Если бы им удалось добиться, чтобы тебя выставили, они бы и глазом не моргнули. А кухарка какая злобная и бессердечная? Становится не по себе при мысли, что такой человек тебе прислуживал, — он отвернулся. — Вот как бывает: не знаешь, что творится в собственном доме. А помнишь, ты когда-то сказала мне одну пословицу, — рот его медленно растянулся в улыбке. — Это было так давно, как будто во сне, но я хорошо запомнил твои слова: когда одна дверь закрывается, открывается другая. Поэтому садись в экипаж и выполняй то, что решили вчера… Ну же, гляди веселее. Ты довольна?

— Да, сэр, — тихо проговорила она, а про себя добавила: «А еще мне очень неприятно оттого, что кухарка, миссис Лукас и Саймс теперь заодно с деревенскими жителями».

На кухне в доме Дрю стоял тяжелый дух, представлявший собой смесь запахов: пота, мокрой одежды и тлеющей угольной пыли. В этот день огонь в очаге едва теплился: уголь закончился, и им приходилось копаться в отвалах у шахты.

В кухне было не протолкнуться: там собралась вся семья за исключением Сэма.

Ее встретили каждый по-своему, но одинаково приветливо: старшие мальчики кивнули с улыбкой, а Кети, Пег и Фанни бросились ее обнимать. Они искренне радовались ей, хотя она и пришла с пустыми руками. Только Джимми неожиданно спросил:

— А ты нам сегодня ничего не принесла, Тилли?

— Ой, мама! — сразу же ойкнул он, получив от Бидди звонкую затрещину.

— Не закроешь рот, еще добавлю, — пообещала мать. — У тебя, я вижу, язык растет быстрее всего.

Все весело засмеялись, а Тилли притянула к себе мальчика и сказала с улыбкой:

— Ошибаешься, Джимми. Я пришла не с пустыми руками. Кое-что я вам принесла.

Тилли чувствовала, что все глаза устремились на нее. Еще она успела заметить несколько быстрых взглядов, брошенных на стоявший у дверей экипаж. Они все никак не могли привыкнуть, что теперь она приезжала навестить их в экипаже, и она понимала, что старшие стараются отделаться от мысли о причинах такой привилегии.

Они ждали с явным интересом. Тилли выдержала паузу, но чувства переполняли ее, и она порывисто схватила Бидди за руки:

— Вам лучше сесть, чтобы не упасть, когда услышите новости, — усаживая миссис Дрю на стул, приговаривала она.

Как по сигналу, все разом придвинулись к ней, но она заговорила, поочередно глядя то на Бидди, то на стоявшую рядом с матерью Кети.

— Вы умеете готовить, миссис Дрю?

Бидди на мгновение зажмурилась, а потом ответила в тон Тилли, испытующе глядя на нее.

— Да, мадам, если есть из чего, я готовлю очень неплохо.

— Хорошо. В таком случае вы приняты на службу. А вы, мисс Дрю, — обратилась она к Кети, — как вы смотрите на то, чтобы стать помощницей матери на кухне? Я понимаю, что вы маловато смыслите в стряпне, но учиться никогда не поздно.

— Эй, Тилли, что все это значит?

— И правда, — лицо Бидди стало серьезным. — К чему ты клонишь? Расскажи нам все. Мы не можем взять в толк, о чем ты говоришь?

— Для вас всех нашлась работа, если вы не против, — выпрямившись и обводя взглядом всех присутствующих, объявила Тилли.

— Для всех? — резко поднялась Бидди.

— Да, но не только для вас, а еще и для нескольких мужчин из поселка: Уотерсов и мистера Маккана, но они будут заняты неполный день…

— Господи, у нас есть работа, ты не шутишь, Тилли?

— А где это Тилли, где есть работа для мужчин?

— Послушайте, не шумите… может быть, она не всех вас устроит, особенно тех, кто постарше, но… можно, я сяду.

— Марш отсюда! — Бидди смахнула двух мальчиков со скамейки, и Тилли, усевшись, начала.

Она рассказала о том, о чем раньше не говорила ни Бидди, ни Кети: как ее невзлюбила прислуга, а также о жульничестве, которое перешло все границы. Вообще, это хозяин заговорил о вас, а не я, — закончила Тилли свой рассказ.

— Я поверю скорее в то, что мне крылья дадут, — вырвалось у Алека.

— Это правда, Алек, — улыбаясь, подтвердила Тилли, а Кети добавила:

— И если ты его немножко подтолкнешь, — она шутливо ткнула Тилли в бок.

Тилли продолжала говорить, а все ее слушали, раскрыв рты.

— Остается Ада Теннент, судомойка, и Филлис Коутс, первая горничная, — перечисляла Тилли. — А вот Эми Стайлс… мне кажется, ей хотелось бы остаться, но она побоялась кухарки и поэтому уходит. Ты, Пег, будешь под началом Филлис… Теперь о работе для мужчин. Здесь есть свои сложности. Как я понимаю, хозяин в трудном положении. Во-первых, шахта затоплена, а ему нужно содержать жену и детей, хотя они и живут с ее матерью. Поэтому жалованье у вас будет меньше, чем то, которое вы получали на шахте. Но у вас будет еда, и еда хорошая, а это уже кое-что.

— Кое-что? — подняла глаза к потолку Бидди. — Да это все, девочка. Господи, благодарю тебя! — она уронила голову на грудь. — И тебя, Тилли Троттер. Видно, в добрый час наша Кети встретила тебя.

Кети улыбнулась и снова подтолкнула Тилли, которая теперь обратилась к Алеку, как старшему из мальчиков.

— Алек, ты, Артур и Джимми, — она прижала к себе мальчика, — как вы смотрите на работу в саду и огороде? Хотите вы копать, сажать, ухаживать за овощами? Живности в имении мало, только куры да свиньи, но много земли, сейчас запущенной, а раньше на ней выращивали овощи. Я сказала хозяину, что овощей хватит не только для дома, часть можно будет еще и продавать на рынке — будут деньги вам на жалованье.

— Девочка моя, — Бидди крепко сжала руки Тилли, — да мы будем работать, как звери, если будет что есть зимой. Что может быть важнее, чем пища, тепло и крыша над головой?

— Миссис Дрю, а Сэм тоже с этим согласится?

— Да, девочка, обещаю, что и Сэм с этим согласится. Я не говорю уже об Уотерсах и Макканс, они тоже с радостью согласятся работать за еду.

— Но работа у них, может быть, будет только этой зимой. Я не знаю точно, — она смотрела поверх их голов в огонь очага. — А там столько земли пустует, туда бы пару лошадей да плуг.

— А когда-то там пахали. На окраине поместья в свое время была ферма.

— Ты заговорила о ферме, и я вспомнила. Приходил сюда не фермер, а молодой парень, Стив. Он зашел в воскресенье, думал, что застанет тебя, расспрашивал, как ты живешь.

— Смотри, Тилли, держи с ним ухо востро, — рассмеялся Алек, кивая ей.

— Он мой друг, друг с детства, — строго сказала она.

— Да, да, — согласился Алек, поймав предостерегающий взгляд матери.

В этот момент Бидди до глубины души поразила все семейство. Резко отвернувшись, она уронила голову на стол и разрыдалась. Удивление оказалось настолько сильным, что в первые мгновения никто не пошевелился. Они никогда в жизни не видели мать плачущей. Никто не помнил, чтобы она когда-нибудь уронила слезу; даже когда погиб их отец, глаза ее оставались сухими. В ту ночь они слышали доносившиеся из кухни странные непривычные звуки, но слез ее они не видели.

— Мама! Мама! — неслось со всех сторон.

— Не волнуйтесь, ничего страшного, — поднимая голову, проговорила она, — От счастья тоже плачут. Ах, моя дорогая, — повернулась она к Тилли, — ты нам такое рассказала… такое дело сделала… Я перед тобой в неоплатном долгу.

Тилли чувствовала, как у нее начинает першить в горле. Как чудесно сознавать, что тебя любят, а она не сомневалась, что миссис Дрю любила ее, как родную.

— Ну, мне пора, — заторопилась она.

— Если парень тот появится, что мне ему сказать? — тихо спросила Кети, когда Тилли была у порога.

— Скажи, что у меня все хорошо, и я благодарю его, что он не забывает меня.

— Он спросил, можно ли ему теперь прийти к тебе в усадьбу, ты же занимаешь там высокое положение. Я ответила, что не знаю, но обязательно спрошу, когда увижу тебя.

— Кети, отстань, пусть Тилли едет спокойно. Эму не стоит туда показываться. Тилли, ты же не хочешь, чтобы он туда приходил, а?

— Мне кажется, это не совсем удобно, — Тилли неуверенно посмотрела на Бидди.

— А я так в этом просто убеждена. Когда он в следующий раз придет, я ему все по-хорошему объясню.

— Спасибо, пока, — улыбаясь, она обвела глазами всех.

— До свидания, пока, Тилли! — слышалось в ответ.

Все рвались проводить Тилли, но Бидди их остановила. Сама же дошла с ней до двери и у самого порога шепнула:

— Ты дашь мне знать, когда приходить?

Тилли собиралась идти к экипажу, возле которого ее ждал Фред Лейбурн и, чтобы согреться, хлопал себя руками.

— Ой, как же я могла забыть, — заулыбалась Тилли. — Приходите в субботу после обеда. К этому времени они уже уйдут.

— Хорошо, придем.

Бидди отступила в дом. Ветер рванул на ней фартук, грозя забросить на голову. Она прижала его руками и осталась стоять у порога, провожая глазами экипаж, пока он не скрылся за поворотом.

Часть IV

Во власти колдовских чар

Глава 1

Первые месяцы 1840 года стали для Тилли вступлением в новый мир. Потом, всю свою долгую жизнь, она вспоминала их как время прозрения, обретения новых знаний. Она научилась брать на себя ответственность, и это придавало ей уверенности в своих силах. Тилли узнала, что значит постоянно находиться в обществе джентльменов. Но эти месяцы породили и новые страхи и тревоги, точнее сказать, возродили прежний страх. Это произошло после того, как пропали труды мальчиков Дрю, мистера Уотерса и мистера Маккана: выращенные ими овощи дважды кем-то вытаптывались.

После второго погрома хозяин распорядился установить капканы. Сэм сначала стал возмущаться. Он говорил Тилли, что ненавидит капканы, поставленные на людей, вместе с теми, кто приказывает их ставить. Однако жалкое состояние грядок, погубленных с бессмысленной жестокостью, заставило его пересмотреть свои взгляды, более того, он так разозлился, что сам помогал расставлять капканы и вывесил на воротах предупреждающие таблички.

Не приходилось сомневаться, что в бесчинстве в саду были замешаны несколько человеке. Но Тилли не могла бы с уверенностью сказать, пришли они из деревни или из Джэрроу, где жила кухарка Джейн Брэккетт. Но Тилли подозревала, как и все остальные, откуда ветер дует, поскольку кухарка, по слухам, клялась, что ляжет костьми, но выживет из поместья «эту выскочку», а заодно и всех, кто с ней пришел.

В тот памятный день погода разгулялась. Сильный ветер мчал прочь облака. Он дул уже несколько дней подряд, словно в ответ на мольбы Тилли подсушить дороги. Если бы и на этот раз хозяина постигло разочарование, самообладание окончательно бы изменило ему. В последнее время его тоска и душевное смятение все чаще прорывались наружу вспышками гнева. В такие минуты доставалось всем, кто находился поблизости, в том числе мистеру Бургессу и самой Тилли, но они все понимали и не обижались. Мистер Бургесс прекрасно ладил с хозяином. Он приходил на полдня, чтобы помочь хозяину помыться, а также подолгу беседовал с ним. И Тилли заметила, что эти разговоры возродили в хозяине интерес к жизни.

Для себя Тилли отметила новую черту в мистере Бургессе. Он был не прочь посудачить и сообщал хозяину последние новости: кто родился, кто умер, и еще разные скандальные происшествия. О том, что он говорил и об этом, Тилли прекрасно понимала, потому что мистер Бургесс иногда при ее появлении срочно переводил разговор на другую тему, но делал это так неумело, что только ребенок не смог бы догадаться, что к чему.

Тилли видела, как дом и усадьба на глазах преображались. Везде стало чище, светлее и уютнее. Даже в начале года сад и парк имели ухоженный вид. Заботливые руки освободили от травы дорожки, аккуратно подстригли зеленые изгороди; были прорежены даже те участки парка, которые раньше представляли собой непроходимые заросли. Джон Хиллман работал на совесть, но следил, чтобы и его помощники трудились как следует. Результаты оказались настолько впечатляющими, что Марк заговорил о покупке кресла на колесах, чтобы иметь возможность совершать прогулки по саду. Ему казалось, что он не сможет встать на протезы.

С волнением и не без тревоги в душе обходила Тилли утром дом, чтобы в последний раз убедиться, что все готово к приезду миссис Форфут-Медоуз и детей. Волновалась она ничуть не меньше хозяина.

Мебель в гостиной сияла полировкой, нарциссы в вазе на столе источали тонкий аромат, мягко поблескивало серебро на буфете красного дерева. Жарко пылал огонь в камине; высокие окна обрамляли свежевыстиранные кружевные занавески, а тяжелые бархатные шторы с ламбрекенами были вынесены во двор, где из них вытряхнули скопившуюся за долгое время пыль. Протерли даже рамы картин, которыми были увешаны стены. Тилли еще раз с удовлетворением убедилась, что нигде нет ни пятнышка и все вокруг сияет и блестит.

У подножия лестницы на точеной колонне стояла большая голубая ваза с папоротниками. Потертая в некоторых местах красная ковровая дорожка после того, как ее перестелили, стала смотреться как новая.

Тилли продолжала свой обход. Она прошлась по этажу, где находилась детская. Все было готово к приезду детей. В комнате, в которой когда-то жила она, поселилась Кети, ей предстояло ухаживать за детьми все три дня, пока они пробудут в доме. Тилли теперь занимала комнату по другую сторону гардеробной, сразу за спальней хозяина, и никак не могла привыкнуть к пуховой постели, огромному платяному шкафу с зеркалами во все двери, к умывальнику, где у нее были свой тазик и кувшин, даже помойное ведро было таким красивым, что она с большим сожалением сливала в него грязную воду.

Тилли подошла к зеркалу. Не часто у нее находилось время разглядывать себя в зеркале. Но всякий раз собственное отражение удивляло ее. В свои восемнадцать лет она выглядела старше, возможно из-за одежды: красивого форменного платья из легкой серой шерсти, которое сидело на ней как влитое. Она не стала шить слишком пышную юбку, ей предлагали сделать еще одну вставку, но она отказалась, иначе платье потеряло бы форменный вид. А Тилли считала, что и без того вышла далеко за рамки, определенные ее должностью, поэтому не стоило привлекать к себе внимания одеждой, как у дамы. Она в первый раз надела панталоны и корсет. Против панталон она ничего не имела, но корсет, как ей казалось, стеснял движения, однако пришитые к нему резинки лучше подвязок держали белые хлопчатобумажные чулки.

И чепец на ней тоже был другой. Он скрывал не все волосы, а только макушку, и она в шутку назвала его про себя накрахмаленной короной. Тилли знала, что у нее пухлые губы, но не могла решить, красиво это или нет. Как учила ее бабушка, не надо доверять зеркалу, потому что в нем видишь то, что хочешь увидеть.

Застегнув верхнюю пуговицу у ворота, Тилли прошлась руками по платью и вышла в коридор. В гардеробной она еще раз проверила, все ли в одежде в порядке, и после этого вошла в спальню хозяина.

Мистер Бургесс, сидевший в плетеном кресле, заразительно смеялся, и хозяин не отставал от него. Тилли отметила, что в это утро мистер Сопвит выглядел совсем по-другому: он помолодел, на щеках появился румянец, глаза живо блестели. С трудом, но ему удалось уложить непослушные волосы на макушке. На нем была белая шелковая рубашка с гофрированным воротником. А еще, заметила Тилли, хозяин заставил себя надеть брюки, что она посчитала большим достижением: чаше всего он не вылезал из халата, надетого на ночную сорочку. И хотя проволочный каркас, накрытый пледом, по-прежнему оставался у основания кресла, вид у хозяина был вполне здоровый.

— Ну что, Троттер, закончила обход?

— Да, сэр.

— Все в порядке?

— По-моему, в порядке, сэр.

— А что с угощением? Мне очень нравится ростбиф, жареный ягненок и пироги с мясом, но моей теще такая еда может показаться грубоватой. Ты виделась с кухаркой?

— Да, сэр, мы вчера говорили обо всех блюдах.

— И на чем же остановились?

— Миссис Дрю предлагает начать с супа и отварного лосося под соусом. Основное блюдо — жареный цыпленок с морковью, турнепсом и другими овощами, а на сладкое она приготовит разные пудинги, пирог с ревенем и особый заварной крем с яйцами, то есть я хотела сказать из яиц, — смеясь, поправилась она, — и фрукты на выбор, а потом сыр.

— Что вы об этом думаете, Бургесс?

— Могу сказать только одно, сэр, у меня стал вырабатываться желудочный сок, — он поднялся и посмотрел на Тилли. — Уверен, миссис Форфут-Медоуз будет довольна.

Она молча улыбнулась ему одними глазами.

— Я сейчас оставлю вас, сэр, — повернулся он к Марку, — но утром вернусь и вместе с вами порадуюсь встрече с детьми.

— Спасибо, Бургесс. Уверен, что они тоже будут рады видеть вас, и думаю, не ошибусь, если скажу, что они хотели бы вернуться к вашим урокам.

— Я бы тоже, сэр, с большим желанием снова занимался с ними, но, как говорится: Cest la vie, telle quelle… telle quelle, — развел руками мистер Бургесс.

— Да, что верно, то верно, такова жизнь. Не помню, чтобы я был чем-то так взволнован, как сейчас, после ночи, когда родился Гарри, — признался Марк Тилли, когда мистер Бургесс ушел. — Жаль, что он приедет только послезавтра, но хотя бы день, да побудет с нами вместе. — Марк отвернулся к окну. — Три дня! Проклятье, всего три дня! — горечь и обида звучали в его голосе.

Тилли уловила перемену в настроении хозяина. Она, быстро подошла и, поправив сползший плед, постаралась его отвлечь.

— Сэр, они вас так заговорят, что вы еще порадуетесь, когда они уедут, — бодрым тоном проговорила она.

— Я обрадуюсь не меньше, когда ты, Троттер, уйдешь отсюда, — резко поворачиваясь, выпалил Марк, подчеркивая нелепость ее замечания.

Она ничего не ответила, а только стояла и смотрела на него, как делала всегда, когда чувствовала, что лучше промолчать.

— Задержись Бургесс на несколько минут, он бы назвал твои слова глупыми, банальными. Ты понимаешь это?

— Сэр, мне понятно только одно: я видела, как вы нервничаете, и старалась вас как-то отвлечь.

Он смотрел на нее, и выражение его лица постепенно менялось. В ее голосе звучала уверенность, которой не было еще несколько месяцев назад. Он не имел ничего против, ему даже это нравилось, потому что за ее покорными «да, сэр», «нет, сэр» начинала уже угадываться женщина.

— Троттер, если бы у вас было четверо детей и их у тебя забрали, что бы ты сделала? — понизив голос, спросил он.

Она задумалась.

— У меня не было детей, и поэтому мне трудно определить глубину своих чувств. Я могу только судить по отношению миссис Дрю к своим детям. Но я не такая сильная, как она, поэтому мне кажется, что я сошла бы с ума. Но, сэр, на этот вопрос мне трудно ответить, потому что, если бы у меня было четверо детей, почему их должны были бы у меня забрать? — она почувствовала, что кровь бросилась ей в лицо, а глаза непроизвольно расширились.

— Ну, договаривай, — с тихой угрозой проговорил он.

Она промолчала, тогда он закончил ее мысль.

— Ты собиралась сказать, что никогда бы не сделала ничего такого, из-за чего могла бы лишиться детей, верно?

Она снова ничего не ответила.

— Я на это могу тебе ответить так. У тебя впереди длинный путь и тебе предстоит многое узнать о человеческой натуре, а еще ты познакомишься с наказаниями, которыми карается грех. Но тяжесть иных приговоров перевешивает серьезность совершенного проступка… Что там такое?

Он прислушался и поднялся на руках, чтобы выглянуть в окно.

— Это экипаж! — воскликнул он, восторг вытеснил с его лица все остальные чувства. — Они приехали. Иди вниз, скорее вниз.

Она опрометью выбежала из комнаты и бросилась вниз по лестнице. Пайк уже ждал в холле. Обе створки двери были распахнуты. Экипаж подкатил к крыльцу и остановился.

Тилли знала, что ей положено, как это делала миссис Лукас, стоять на крыльце и там встречать миссис Форфут-Медоуз, но она настолько разволновалась, что забыла об этом и сбежала вниз. Но прежде чем ей удалось спуститься, дети окружили ее с радостными криками: «Привет, Троттер! Привет, Троттер!» — даже Мэтью улыбался.

— Достаточно, прекратите! Ведите себя прилично, — голос бабушки не сразу погасил бурю детских чувств. Потом они оставили Тилли и помчались по ступенькам в дом.

— Надеюсь, вы хорошо доехали, мадам, — приветствовала Тилли миссис Форфут-Медоуз.

Джейн Форфут-Медоуз так была поражена, что сразу же перевела взгляд на крыльцо, где стоял Пайк. Не удостоив Тилли даже кивком, она поплыла вверх по лестнице и дальше мимо Пайка, бросив мимоходом:

— Что, это такое? В чем дело?

— Надеюсь, вы доехали хо…

— Неважно, как я доехала, меня интересует, где миссис Лукас?

— Она здесь больше не служит, мадам.

— Не служит? А где Саймс? — ища глазами лакея, спросила она и принялась расстегивать пелерину.

— Он тоже больше не состоит на службе у хозяина, мадам.

— Что здесь такое происходит? — Остановившись у подножия лестницы, она окинула взглядом холл. Перемены в доме уже начинали удивлять ее, но уловить смысл происходящего ей пока не удавалось.

Несколько минут спустя она вошла в комнату Марка и сразу же зажала уши.

— Прекратите! Сейчас же прекратите шуметь!

Смех и веселая болтовня моментально стихли.

Она решительно направилась к Марку, обнимавшему одной рукой Джесси Энн, другой Джона. Старшие мальчики пристроились по бокам. Даже не поинтересовавшись, как здоровье зятя, она строго спросила:

— В чем дело? Где экономка, почему нет лакея и что позволяет себе эта девица?

— История эта длинная, вы ее в свое время узнаете, а сейчас присядьте.

— Я уже успела насидеться несколько часов в дороге. Все тело затекло… Джон, перестань шуметь и говори правильно, разве я тебе это не объясняла?

— Д… да, бабушка.

Марк посмотрел на своего маленького сына, которого уже нельзя было назвать маленьким. Выросли все дети и по-своему изменились. Но Джон говорил еще хуже, чем раньше, и ко всему еще он стал заикаться.

— Оставьте в покое отца и отправляйтесь к себе наверх. Разденьтесь и ждите там. Спуститесь вниз, когда я вам разрешу. И поторапливайтесь.

Марк прикусил губу, когда Джесси Энн и Джон выскользнули из его рук.

— Папа, а ноги у тебя еще болят? — спросила Джесси Энн, глядя на проволочный каркас.

— Да, моя дорогая, еще болят, — ответил он, с улыбкой глядя на дочь.

— Может быть, тебе надо выстричь ногти. Вот у меня они врастают, и Вилли-Нилли берет ножницы и вырезает их. Это больно…

— Кто это Вилли-Нилли?!

— Они так зовут свою няню Уильямс, — ответила за детей миссис Медоуз. — А теперь, дети, делайте, что вам ведено.

Толкаясь и смеясь, они выбежали из комнаты. Шум, который они подняли, музыкой звучал в его ушах. Ему казалось, что они никуда не уезжали. Тем не менее они жили теперь далеко и заметно изменились, по крайней мере выросли.

— Так в чем дело? Почему в доме беспорядок?

— Нет, в этом вы ошибаетесь. Как раз в доме теперь порядок, и дела ведутся, как должны были вестись раньше.

Ее выщипанные брови поползли вверх, морщинки у глаз разгладились.

— В самом деле? — ее слова дышали иронией.

— Именно так. А сейчас садитесь, и я расскажу вам все новости, а потом вы сообщите мне свои.

Сбросив пыльник, она уселась в кресло и, не перебивая, выслушала рассказ Марка.

— Ты пустил в дом рабочих из шахты? — только и спросила она, когда Марк закончил.

— Да, они работают в доме и во дворе и прекрасно справляются.

— Из этого ничего не выйдет.

— Уже выходит, — повысил голос Марк. — И скажу больше: труд их обходится мне дешевле — всего треть расходов.

— Треть? — она уперлась острым подбородком в складку над высоким воротником.

— Да, так. И как я понимаю, в доме стало чище, а также мне видно отсюда, что и в саду, и в парке заметны улучшения. И еще продукты. Суммы в счетах ощутимо снизились, и это притом, что все хорошо питаются.

— А эта девица, ты знаешь, что она позволила себе сойти с крыльца, оставив Пайка у двери?

— Возможно, ей захотелось поприветствовать вас.

— Не смеши меня, Марк, она просто не знает свое место.

— Она прекрасно его знает, — в голосе его не было и намека на любезность. — Она управляет домом и, кроме того, ухаживает за мной.

Услышав это, она даже привстала, беззвучно шевеля губами.

— Она лучшая сиделка, чем тот «броненосец», которого приставили ко мне вначале…

— Это нехорошо, неприлично, наконец, она…

— О, приличия соблюдаются, можете не волноваться, с этим помогает Бургесс.

— Бургесс?.. Ты имеешь в виду гувернера?

— Да, его. Он приходит каждый день и помогает там, где это необходимо, так что все правила соблюдаются, не беспокойтесь.

— Мне это не нравится, полагаю, что не понравится и Эйлин.

— Бог мой! — Марк резко выпрямился, как будто его толкнули. — А Эйлин какое до этого дело?

— Она по-прежнему твоя жена.

— Если она моя жена, ей следует быть здесь. Вы считаете, мне было легко все эти проклятые месяцы жить, чувствуя себя брошенным?

— Прошу тебя не ругаться в моем присутствии, Марк.

— Я ругаюсь, когда захочу, черт возьми, а если вас это не устраивает, вы знаете, что можете сделать. Но не надо мне читать нравоучения и твердить о морали, я в них не нуждаюсь. Ее место здесь вместе с детьми. Она разрешила мне побыть с ними три дня! Если я захочу, то оставлю их у себя, а она пусть оспаривает свои права.

— Ты напрасно так разволновался, Марк. И не говори чепухи. Дети должны быть рядом с матерью.

— А ее место здесь!

— Тебе следовало подумать об этом раньше. Так или иначе, но мне надо кое-что с тобой обсудить, но это потом, я устала с дороги. Кажется, ты не понимаешь, какого труда мне стоило это путешествие.

Он задышал глубоко, стараясь успокоиться.

— Я ценю ваши старания, — опустив голову, тихо проговорил он. — А вы можете понять, что значит быть прикованным к этому креслу, вы знаете, что такое быть запертым в четырех стенах? Я в последнее время часто спрашиваю себя, а стоит ли дальше жить?

— Перестань говорить ерунду. Я не желаю слушать этот вздор. Я зайду к тебе позднее.

Марк смотрел, как она стремительно удалилась, восхищаясь силой ее духа. Никто не знал ее точного возраста, но ей определенно было под семьдесят. Если бы она хотя бы частично передала эту силу дочери, возможно, их жизнь сложилась бы по-иному. Марк полулежал в своем кресле, глядя на проволочный каркас, прикрывающий культи его ног. Если бы уцелела хотя бы одна нога. Он решительно выпрямился. Ему надо заставить себя попробовать протез.

Два дня дом гудел от топота и смеха. Детей больше не держали в детской, и даже Джейн Форфут-Медоуз пришлось признать, что бесполезно запрещать им спускаться вниз, так как стоило ей отвернуться, и они уже оказывались в комнате у отца, носились по парку или ходили за Тилли по дому. Сначала они с удивлением встретили перемены в штате прислуги, особенно на кухне. Они приняли Кети, но не могли понять, кто эта девочка не старше Джесси Энн, работавшая в кухне. И хозяйничала там не толстуха, как раньше, а высокая женщина с худым лицом.

Во время их первой встречи Мэтью повелительным тоном спросил:

— Как вас зовут?

— Бидди, мистер, — ответила она. — А как ваше имя?

— Мэтью, — не задумываясь сказал он.

— Как поживаете, мистер Мэтью?

— Хорошо, спасибо, — разговор шел не так, как предполагал Мэтью.

Он повернулся к братьям и Джесси Энн, и они весело рассмеялись.

— А что вы готовите нам к чаю, миссис Бидди? — поинтересовалась Джесси Энн.

И Бидди, к восторгу Джесси Энн, шепотом сообщила ей:

— К чаю будут сказочные пирожные в виде эльфов с кремом на крылышках.

Позднее Бидди сказала Тилли, что дом в эти дни кипит жизнью. Кипение оказалось таким бурным, что в семь часов вечера на второй день пребывания детей Марк крикнул Тилли, которая была в гардеробной.

— Троттер, что там происходит наверху?

Тилли вошла в спальню и отодвинула от его кресла столик с недоеденным ужином.

— Думаю, они немного дурачатся.

— Но такие взрывы хохота неспроста. Сходи наверх и проверь, над чем они так заливаются.

— Если я поднимусь, они захотят спуститься, сэр, — улыбнулась Тилли.

— И что плохого? — поднял на нее глаза Марк. — Их бабушка ужинает, и, насколько я ее знаю, поднимется она из-за стола не раньше, чем через час… Иди.

Тилли вовремя сдержалась, чтобы не выбежать из комнаты. Она сознавала, что от этой привычки ей следует избавиться, но в коридоре она не стала себя ограничивать и оставшийся путь до детской проделала бегом. Не останавливаясь, влетела она в классную комнату. Кети с Джесси Энн на руках сидела на коврике у камина. Обе раскачивались из стороны в сторону, надрываясь от смеха. Люк сидел у стола, распластав по нему руки и уронив на него голову. А Мэтью стоял рядом с Джоном и просил:

— Давай, расскажи другой, расскажи.

— Что тут у вас? — Тилли вопросительно оглядела всех, но они захлебывались от смеха, бормотали что-то неразборчивое.

Наконец Кети немного отдышалась.

— Тилли, мистер Джон… рассказал стишок.

— В нем говорится о нас, — стала объяснять Джесси Энн, подбегая к Тилли. — Там есть наши имена, Троттер, даже о папе говорится.

— И это так смешно?

— Да, Троттер, очень, — ответил Мэтью. — Ну, Джон, повтори его для Троттер.

Джон улыбнулся во весь рот, встал в позу: одна нога впереди, руки за спину, и принялся декламировать, заикаясь почти на каждом слове.

Мэтью, Марк, Люк Д… Джон,

Все помогайте м… мне сесть на осла.

Будет л… лягаться — тяните за хвост,

Кучу наложит — несите ведро.

Снова все покатились со смеху, и Джон вместе с ними. Он опустился на четвереньки и пытался встать на голову. Остальные дети катались от смеха.

— Они этому не здесь научились, — прикрывая рот, всхлипывала от смеха Кети, глядя на Тилли, — а у одного садовника в имении бабушки. И это не все. Он, должно быть, родом из этих мест, потому что они знают еще стишок «Когда я был мальчишкой», ну, ты тоже его знаешь: «Когда я был мальчишкой, у бабушки я жил».

— Не может быть! — Тилли прикусила губу. — Но это еще ничего по сравнению с «Мэтью, Марком», — под нос себе пробормотала она. — Мне за этот стишок в свое время уши надрали. Тихо! Послушайте меня! — отвернувшись от Кети, обратилась она к детям, которые сразу же окружили ее. — Я отведу вас к отцу, если вы пообещаете, что уйдете сразу, как я только скажу, — говорила она, по очереди глядя на них. — Потому что бабушка поднимется к отцу сразу же, как только закончит ужинать. Обещаете?

— Да, Троттер, обещаем.

— Наденьте халаты! — крикнула Тилли вдогонку ринувшимся из комнаты детям. — Он… хозяин услышал их хохот, — сказала она Кети — они обе смотрели друг на друга, закрывая руками рты.

— Внизу все так слышно?

— Не всегда, только сильный шум.

— Нам надо будет вести себя потише… Так хорошо, когда в доме ребята, правда?

— Да, Кети, очень хорошо. Но должна сказать, что они стали совсем другими. Когда я в первый раз их увидела, это были настоящие бесенята, особенно Мэтью.

— Да, — улыбка на лице Кети погасла. — Мистер Мэтью немного заносчивый, хочет, чтобы все было, как он говорит, ему бы только командовать.

— Ну, это еще цветочки. Тебе лягушку в постель не подкладывали и кашу по столу не размазывали.

— А тебе они такое устраивали?

— И не только это.

Вернулись дети и громким шепотом заторопили:

— Пойдем, Троттер, пойдем.

Взяв Джона и Джесси за руки, она выбежала с ними из комнаты, но у лестницы остановилась и предупредила:

— Идем дальше тихо, на цыпочках. Если бабушка услышит шум, будут неприятности.

Они согласно кивнули и крадучись спустились вниз, пошли по коридору, но, оказавшись в комнате отца, радостно бросились к нему, болтая наперебой.

— Я позвал вас не веселиться, — с притворной суровостью заговорил Марк, стараясь немного утихомирить их. — Мне хочется знать, почему вы так шумели, что не давали мне ужинать?

Дети переглядывались и, хихикая, подталкивали друг друга.

— Это Джон, папа, — начал объяснять Люк. — Он рассказывал о нас смешной стишок.

— Господи! — безмолвно простонала Тилли. Как она могла забыть предупредить детей, чтобы они не рассказывали стишок отцу.

Снова Мэтью стал подзадоривать младшего брата.

— Давай, Джон, расскажи для папы.

Джон отнекиваться не стал. Но на этот раз взрывов смеха после его выступления не последовало; они следили за выражением лица отца: он смотрел на них, вытаращив глаза, поджав губы, нос его слегка подергивался. Тилли не могла определить, рассердился он или нет.

— Кети? — спросил хозяин, глядя на нее поверх детских голов.

— Нет, сэр, нет, они не здесь этому научились, — Тилли видела теперь, что он недоволен.

Лицо его стало кривиться от сдерживаемого смеха, и дети бросились к нему, но он осадил их пыл:

— Только попробуйте рассмеяться, сразу же отправитесь наверх. Не забывайте, что внизу столовая, а кто там сейчас?

— Бабушка, — ответил дружный хор.

— Верно, бабушка.

Марк посмотрел на младшего сына. Лицо Джона сияло: он гордился тем, что развеселил всех. Но грубый стишок звучал еще смешнее из-за того, что Джон заикался. Марк не мог не отметить, что со времени отъезда сын стал заикаться значительно сильнее.

— Папа, а он еще знает песенку про бабушку.

— Про бабушку?

— Да, папа, — захихикали дети.

— Мы все ее знаем, папа, — сказал Люк, — но у Джона получается лучше. Давай, Джон, спой «Когда я был мальчишкой…».

Джона не надо было долго упрашивать. Снова став в позу, он, почти не заикаясь, затянул развеселый мотив, сияя радостной улыбкой:

Когда я был мальчишкой, у бабушки я жил.

Она меня не лупила, чтоб я умнее был.

Но вот теперь я вырос, и если захочу,

То от души бабулю свою поколочу.

Джон торопливо допел последнюю строчку. И Марк, не в силах сдерживаться, зажал рот рукой и откинулся на подушки. Слезы выступили у него на глазах от едва сдерживаемого смеха. Дети повалились на него, тоже давясь от хохота.

— Кто вас научил этим стишкам, ваша няня? — отодвигая их от себя, поинтересовался Марк.

— Нет, папа, это Бригвелл, один из садовников.

— Старик Бригвелл?

— Да, папа, — дружно закивали дети.

— Ну ему это простительно. Но вот если услышит бабушка, плохо будет.

— Но она не узнает, — заверил его Люк. — Мы поем только в конюшне. Верно, Мэтью?

Марк посмотрел на него. Светлые волосы Мэтью уже не завивались локонами. С трудом верилось, что мальчику всего двенадцать: выглядел он значительно старше.

— Папа, хочешь, мы споем эту песенку для тебя все вместе? Когда мы поем ее хором, выходит очень весело.

— Да, я не прочь послушать вас, — покусывая губы, согласился Марк, но… — он предостерегающе погрозил пальцем, — помните, кто внизу.

Они выстроились в ряд перед его креслом, где уже стояла Тилли. Она тоже не отказалась бы присоединится к их хору: так хорошо и радостно было у детей на душе. Никогда ей еще не приходилось видеть хозяина таким беззаботно веселым, он даже помолодел. И когда дети запели, она тоже беззвучно шевелила губами.

В этот момент дверь тихо открылась, но только Марк видел это. Он поднял руку, пытаясь остановить детей, но они, увлеченные, не обратили внимания на его предостерегающий жест и допели все до конца.

— Это… что… еще такое? Что я слышу?

Дети вздрогнули и резко обернулись. Как всегда, первая нашлась Джесси Энн.

— Бабушка, мы спели папе одну песенку.

— Я слышала, о чем вы пели. О том, чтобы избить бабушку, — она не позволила себе произнести слово «поколотить». — И где же вы такому научились? — глядя на них с высоты своего роста, грозно осведомилась она.

— Это ты их научила? — перевела она взгляд на Тилли.

— Нет, мадам.

— Тогда это та, что наверху. Марк, ты должен…

— Подождите, не надо спешить. Дети, спокойной ночи. Подойдите ко мне и пожелайте доброй ночи.

Они торопливо поцеловали его, и Тилли увела их наверх.

— Эта девица!..

— Эта девушка здесь ни при чем. Никто в этом доме не учил их этим стишкам.

— Какие они вульгарные!

— Согласен, вульгарные. Но не здесь они их услышали.

— Не верю…

— Хотите верьте, хотите нет, — возвысил голос Марк. — Но посоветовал бы вам, вернувшись к себе домой, поинтересоваться у того, кто вносит в их жизнь немного веселья. И вы узнаете, что это не кто иной, как Бригвелл, так высоко ценимый вами слуга.

— Бригвелл?! Быть того не может…

— Можете не верить, но именно Бригвелл научил их этой песенке. Вы не слышали еще и половины.

— Бригрелл живет в этой семье столько… столько, сколько и я, — тряхнула головой она.

— И кажется мне, веселого он видел мало.

— Марк!

— Откуда вам знать, о чем думают люди. Разве вам известно, чем заняты они в свободное время? С детских лет вы жили в своем замке, отгородившись от остального мира.

Он умолк, и они некоторое время молча мерили друг друга сердитыми взглядами.

— Теперь мне становится понятнее, как жилось Эйлин в этом доме, потому что ты рассуждаешь, как… — задохнулась от возмущения она.

— Как кто?

— Как человек, отошедший от своего класса.

Он продолжал молча смотреть на нее. Потом невесело рассмеялся, откинувшись на подушки.

— Дорого бы я дал, чтобы иметь возможность отходить или приходить.

— Я хорошо тебя понимаю, но твои манеры не вызывают сочувствия.

— А кто здесь просит о сочувствии? — сверкнул глазами он.

— Ах, Марк! — она так тряхнула головой, что накладные букли на ее голове запрыгали, словно собираясь разбежаться в разные стороны. — Я надеялась, Марк, поговорить с тобой спокойно, — совсем другим тоном продолжала она. — Но вижу, что ты не в том настроении, и лучше перенести разговор на завтра.

— Не думаю, что настроение мое улучшится, поэтому начинайте. Так что вы хотели мне сказать?

Его усталый тон смягчил резкость слов, и, слегка поколебавшись, она устроилась напротив него в кресле у камина. Расправив юбки и сложив руки на коленях, она начала:

— Всегда трудно затрагивать вопросы, касающиеся личной жизни.

Он ждал продолжения, не выказывая желания поддержать ее ни словом, ни жестом.

— Эйлин просила меня передать, что она не считает возможным вернуться сюда, хотя и искренне тебе сочувствует. Поэтому она, желая быть к тебе справедливой, предлагает раздельное жительство, и ты мог бы выделить ей небольшую сумму…

Снова последовала пауза, но она вновь не дождалась от него ответа. Ее пальцы принялись расправлять маленькие бантики, ряд которых вел от ворота до талии. Пройдясь по ним сверху донизу, она заключила: «Эйлин считает, что это в твоих интересах».

Марк молчал. Пока он слушал тещу, тело его затекло, у него появилось ощущение, что пальцы ног прошли сквозь прутья проволочного каркаса и касаются прикрывавшего его пледа. Он почувствовал боль в ногах, которая медленно поднималась, пока не дошла до талии, опоясав его, как железным обручем.

— Марк, прошу тебя, не нужно сердиться. Она же думает и о тебе тоже.

— К черту ее заботу! Раздельное проживание! Она совершает глупость, предлагая мне это. Раздельное проживание может стать судебным разлучением, и я в таком случае мог бы потребовать опеки над детьми.

— Нет!

— Да, да… Боже! Она говорит о небольшой сумме, да мне и сейчас с трудом удается выкраивать для нее деньги. Удивляюсь, как ей не пришла мысль о разводе. Хотя, скорее всего, она об этом думала, но узнала, что неверность мужа — недостаточное основание, чтобы с ним развестись. А теперь, — он приблизился к ней насколько мог, — теперь можете вернуться домой и передать моей дорогой супруге: пусть будет осторожна, иначе я могу заявить в суде, что она не выполняла супружеских обязанностей после рождения Джона. А еще я скажу, что ее болезнь была притворством. Дети не далее как сегодня утром рассказали мне, что мама ходит на прогулки и выезжает. А на прошлой неделе мама ходила в театр. Мистер Свинбурн водил маму в картинную галерею. Этот же мистер Свинбурн возил Мэтью, Люка и их маму на концерт… Как неожиданно быстро мама поправилась, вы так не считаете? — он устроился поудобнее и продолжал, глядя на побледневшее лицо тещи. — Передайте своей дочери, что я готов заключить с ней сделку. Если она согласится вернуть мне детей без лишнего шума, я увеличу сумму на ее содержание, но, если она станет возражать, я обращусь в суд и потребую, чтобы было вынесено постановление о раздельном жительстве, в этом случае закон дает мне право опеки.

— Она никогда не позволит тебе оставить детей, — с порозовевшим лицом поднялась с кресла Джейн Форфут-Медоуз. — Советую тебе это запомнить.

— У нее может не оказаться выбора. Но так или иначе, они пока у меня, — его голос понизился до зловещего шепота, — а как говорит пословица: владение имуществом почти равносильно праву на него. Что, если я не отпущу детей?

— Она подаст на тебя в суд. Она заявит о твоих постоянных изменах, что равноценно жестокости. Да, жестокости, вот такое обвинение она против тебя выдвинет. Вот увидишь.

Сраженный Марк следил, как она круто повернулась и выплыла из комнаты. Как только дверь за ней закрылась, он вцепился в подлокотники и со злостью тряхнул кресло.

— Будьте вы обе прокляты и гореть вам в аду! — уронив голову на грудь, воскликнул Марк.

На следующее утро между Марком и Джейн Форфут-Медоуз разгорелся спор, как считать время. Она приехала днем в понедельник и собиралась уехать утром в четверг.

— Дети, как было договорено, могут пробыть у меня три дня, — холодно возражал Марк. — Они останутся здесь полных три дня или вообще не вернутся в Уотерфорд-Плейс.

Джейн Форфут-Медоуз поняла, что он настроен серьезно. Тем не менее она не сразу согласилась с его требованием, и разговор их проходил на повышенных тонах.

Кети пошла вниз за обедом для детей. Тилли услышала шум наверху, заглушавший даже голос миссис Форфут-Медоуз, доносившийся из спальни хозяина. Тилли поспешила в детскую и, открыв дверь, застала катающихся по полу Мэтью и Люка. Братьев подзадоривали Джесси Энн и Джон.

Тилли разняла драчунов. Люк едва не плакал, лицо Мэтью потемнело от гнева.

— В чем дело? — потребовала объяснения Тилли. — Вам больше заняться нечем? Что это на вас нашло? Мне следовало бы стукнуть вас как следует лбами. Разве вы не знаете, что отцу внизу все слышно?

— М… мы… слышим, к… как… б… бабушка кричит, — заикаясь, сказал Джон.

Тилли с нежностью посмотрела на малыша, и он заулыбался ей.

— А теперь помиритесь, — отпуская мальчишек, сказала она. — Но из-за чего вы подрались?

— Из-за тебя, Троттер, — попыталась объяснить Джесси Энн.

— Из-за меня? — Тилли по очереди посмотрела на мальчиков. Мэтью не отвел взгляда, а Люк повесил голову.

— Люк сказал, что женится на тебе, когда вырастет, — затараторила Джесси Энн. — А Мэтью ответил, что этого не будет, потому что он сам на тебе женится.

Тилли понимала, что ей надо было бы обнять их и сказать: «Ах, вы глупыши», — но она посмотрела на них, и полузабытый страх шевельнулся в ее душе. Мужчины либо любили ее, либо ненавидели, но в любом случае ничего хорошего это не сулило, неприятности не обошли бы стороной даже детей.

Вошедшая в комнату с нагруженным подносом Кети спасла ее от объяснений:

— Что-нибудь не так? — спросила Кети у Тилли, ставя поднос на стол.

— Нет, все в порядке. Они немного расшалились, вот я и поднялась, чтобы узнать, что здесь такое.

— Они дрались, — с готовностью принялась объяснять всезнающая Джесси Энн. — Мэтью с Люком дрались из-за того, кому жениться на Троттер.

Кети готова была расхохотаться, но вовремя удержалась, заметив застывшее выражение лица Тилли. Но Кети изменила бы себе, если бы промолчала.

— Думаю, им придется занимать очередь, — снимая с подноса салфетку, заметила она, — потому что три наших парня уже на нее поглядывают.

— Не говори так! — Мэтью резко ударил ее по руке.

— Эй, что такое! — взвизгнула Кети. — Что за новости.

— Извинитесь перед Дрю, — потребовала Тилли, хватая Мэтью за плечо.

— Не буду.

— Ах так, ну, хорошо, — выпрямилась она. — Тогда не надо вокруг меня вертеться, и не ждите, что я стану вас расхваливать перед отцом, — резко повернувшись, она решительным шагом вышла из комнаты. У самой лестницы ее догнал Мэтью и потянул за фартук. Лицо его было пунцовым, серые глаза влажно блестели.

— Извини, Троттер, извини, — губы его дрожали.

Тилли тоже готова была расплакаться. Неукротимый буян, мистер Мэтью просил прощения! В это верится с трудом. Он в самом деле сильно изменился. Тилли обняла его за плечи, и как-то само собой получилось, что она прижала его к себе.

— Ну, успокойтесь, ну вот, хорошо, — приговаривала она, гладя его по голове.

Когда он поднял на нее глаза, она заметила поблескивающие на ресницах слезы.

— Троттер, я не хочу уезжать с бабушкой, — деревянным голосом сообщил он. — Никто из нас не хочет.

— Но вам придется уехать.

— Но почему нам нельзя остаться здесь? Ты могла бы за нами присматривать и Дрю тоже. Если бы мы остались, я бы и в школу отсюда согласился ездить. Ты… ты не попробуешь уговорить отца оставить нас?

— Мэтью, но это… мне кажется, не все зависит от вашего отца. Прежде всего надо уговаривать вашу маму. Понимаешь?

— Да, конечно, — он медленно опустил глаза, но неожиданно вскинул голову и, слегка запинаясь, затараторил. — Я… говорю серьезно. Я… не дам Люку жениться на тебе. Когда вырасту… я сам на тебе женюсь. Я знаю, что джентльмен не должен жениться на прислуге, но ты — другое дело. Ты умеешь читать и писать. Троттер, ты позволишь мне на тебе жениться?

— Мистер Мэтью, но я же старше вас почти вдвое.

— Знаю, но это ничего. Это даже хорошо, потому что ты будешь лучше за мной ухаживать. И ты старше меня всего на шесть лет. И если я буду знать, что ты выйдешь за меня замуж, у меня появится какой-то интерес и будет чего ждать, а так каникулы у бабушки такие скучные.

— Ну тогда, как скажете, мистер Мэтью.

— Спасибо, Троттер, спасибо. Знаешь, что я тебе расскажу, — он понизил голос до шепота, — один мальчик в школе сказал мне, что поцеловал девочку в губы, но я ему не поверил, потому что я знаю, что в губы можно целоваться только после свадьбы. А ты ему веришь, Троттер?

— Нет, — не сразу смогла ответить Тилли. — Вы правильно говорите, мистер Мэтью, — он улыбнулся, а она снова проглотила комок в горле и сказала: — А сейчас идите обедать… и… извинитесь перед Дрю.

— Хорошо, Троттер, хорошо, — он отступил на два шага и, развернувшись, побежал обратно в классную комнату.

Тилли осталась стоять у лестницы, не зная, плакать ей или смеяться. Нельзя целоваться в губы до свадьбы. Кто бы мог подумать, что это скажет такой сорвиголова, как Мэтью, или, нет, каким он был раньше. Взрослея, люди сильно меняются. Она чувствовала это по себе. Возраст приносит новые желания и потребности, и если в этом одиннадцатилетнем мальчике они только пробуждались, то в ней они уже властно заявляли о себе.

Она заторопилась вниз, где ее ждали дела.

Глава 2

Прошла неделя со дня отъезда детей. Накануне уехал и мастер Гарри, но не в университет, а во Францию. Из разговора между ним и его отцом, часть которого она слышала, Тилли узнала, что у друга мистера Гарри, наполовину француза, был сестра, проводившая с родителями каникулы в их замке во Франции, который они называли шато. Хозяин объяснил ей все это прошлым вечером. Говоря с ней, он постоянно возвращался к сыну.

— Знаешь, Троттер, Гарри так повеселел, он в детстве был очень серьезным, а юношей стал еще серьезнее. Я рад, что у него во Франции есть друзья. Мне открылась теперь новая сторона его характера. Я вполне светский человек, как ты считаешь, Троттер?

— Да, сэр, мастер Гарри очень приятный молодой джентльмен, очень привлекательный.

— Верно, очень привлекательный. Интересно, женится ли он на этой француженке? Зовут ее Иветта. Неплохое имя для невестки, Иветта… Троттер, ты скучаешь о детях?

— Очень, сэр. В доме без них так тихо.

— Все покинули нас, как будто сговорились, даже Бургесс.

— Он сильно простудился, сэр. Мне кажется, он правильно поступил, что решил несколько дней полежать в постели. Простуда такая заразная.

— Он живет совсем один?

— Да, сэр.

— Как это тяжело. Я бы не смог жить один.

— Мне кажется, сэр… его не очень тяготит одиночество. Он весь в своих книгах, — она улыбнулась. — У него в доме только самое необходимое, а остальное книги.

— Ты была у него?

— Да, сэр. Я несколько раз заходила к нему, но только в выходной, в воскресенье.

— А кто же ему готовит?

— Он довольствуется малым. Мистер Бургесс живет в основном на каше и молоке, иногда позволяет себе немного баранины.

— Ну и ну? Но когда он здесь, его кормят?

— Иногда, сэр, он перекусывает немного в кухне.

— Троттер, учти на будущее. Проследи, чтобы его как следует кормили, когда он приходит сюда. И еще, было бы неплохо, если бы ты сходила к нему и отнесла что-либо горячее, или пошли кого-нибудь.

— Я с радостью схожу к нему, сэр… Много времени это не займет, мне вполне хватит часа.

— Вот и хорошо. Можешь не торопиться обратно, тебе редко удается прогуляться, — он помолчал. — Ты почти постоянно со мной, в этой комнате. Наверное, это так утомительно для тебя.

— Утомительно? — удивленно протянула она, не улыбаясь, качая головой. — Нет, сэр, ничего другого мне не нужно. Для меня это, как… — она отвела взгляд и опустила голову.

— Что же это для тебя? — заинтересовался он.

— Как новая жизнь. Когда мистер Бургесс рассказывает о чем-нибудь, он как будто заставляет человека проснуться.

— Ты то же самое чувствуешь, ухаживая за мной?

— Да, сэр.

— Ты не много просишь от жизни, а, Троттер? — спросил он после небольшого раздумья.

— Я только хочу покоя, сэр.

— Покоя! — воскликнул он и еще громче повторил со смехом: — Покоя! В твоем-то возрасте думать о повое! Тебе, наоборот, нужно волноваться, радоваться жизни.

Она смотрела на него не отводя глаз, думала, что хозяин забыл, что она — прислуга, а также он не вспоминал о детях, которые когда-то работали на него. Тех, кто в поте лица зарабатывал на хлеб, неважно где: над или под землей, много ли радости было в их жизни, о чем хорошем могли они мечтать? Говоря о покое, она имела в виду возможность спокойно работать, чтобы страх не отравлял ей жизнь и враждебность людей не накатывала на нее тяжелыми волнами.

— Почему у тебя такое каменное лицо? Я сказал что-то неприятное?

И снова Тилли задержалась с ответом, как правило, хозяева и хозяйки мало задумывались о тех, кого они задевают своими словами. Слугам обижаться не полагалось. И хозяева вымещали на них свое раздражение. Он же ставил ее в неловкое положение. Она никак не могла определить, какое место он ей отводит, кто она для него: служанка, сиделка или доверенное лицо. Особенно неуверенно она чувствовала себя, когда он заводил с ней разговор о своем сыне Гарри и детях, даже о теще, однако он никогда и словом не обмолвился о жене.

— Я имела в виду, сэр, — наконец заговорила она, — что мне хочется спокойно работать. Иногда случается что-нибудь, над чем можно посмеяться, а вот радость и веселье — это не для всех, сэр, — совсем тихо, почти шепотом, закончила она.

— Разве тебе не хочется счастья, Троттер? — он испытующе смотрел на нее.

— Сэр, между тем, что человек хочет и может получить, есть большая разница, — осмелилась ответить Тилли. — Я не могу сказать, что люди, которых я знаю, очень счастливы и им есть чему радоваться и отчего веселиться. Разве что в ярмарочные дни некоторые веселеют, когда выпьют как следует. Все их занятие, это работа и…

Она вздрогнула, когда от его резкого движения покачнулся кувшин с соком, стоявший на столике у кресла. Ей в последний момент удалось подхватить кувшин. Но когда она снова взглянула на хозяина, ее поразило свирепое выражение его лица.

— Ты, Троттер, — закричал он, — как и многие люди твоего класса, уверена, что унижения и обиды достаются только вам, а счастье и радость вас обходят. Они, как вам кажется, привилегия высшего сословия, я прав?

— А разве это не так, сэр? — чуть слышно осмелилась ответить она.

— Нет, Троттер, все не так просто. Деньги, положение в обществе, титулы — они не способны дать счастья. А интерес — отчасти. Когда человек имеет деньги и может с размахом вести хозяйство, когда у него достаточно средств для осуществления какого-то серьезного замысла, конечно, такая возможность не может не волновать и она приносит определенное удовлетворение. Однако настоящее счастье и радость не определяются богатством или бедностью. Оно связано с тем, что внутри нас. Да, да, конечно, — закивал он, словно отвечая на возможное возражение с ее стороны. — Нетрудно догадаться, о чем ты думаешь: человеку с деньгами не приходится голодать и увечье не заставляет его бедствовать. Да, мое положение и деньги позволяют мне нанять кого-то, как вот ты, ухаживать за мной. Верно, все это так, но, Троттер, если бы я был бедняком, на меня бы не давил груз определенных обязанностей. Меня бы не пугало осуждение общества, мне не нужно было бы соблюдать правила, которые мне не по нутру, мне не пришлось бы стараться вести образ жизни, который мне не по средствам. Я был бы избавлен от массы раздражающих меня вещей. А самое основное — будь я беден, Троттер, то не лежал бы здесь, лихорадочно пытаясь изобрести способы, откуда брать средства теперь, когда шахта перестала приносить доход. — Он крепко сжал губы и отвернулся.

— Извините, сэр, я расстроила вас, — с искренним сожалением проговорила Тилли.

— Ты меня не расстроила, — взгляд его снова вернулся к ней. — Я только хочу кое-что тебе объяснить.

— Я… знаю, сэр, я понимаю.

— Понимаешь?

— Да, сэр. Мне трудно найти слова, но я… понимаю вас.

Он со вздохом откинулся на подушки и грустно улыбнулся.

— В таком случае мы определенно двигаемся вперед. Кстати, в начале нашего разговора ты, насколько я помню, куда-то собиралась.

— Да, сэр, — улыбнулась она в ответ, — я хотела навестить мистера Бургесса.

— Отправляйся же быстрее, пока не стало темнеть. Прогуляйся как следует и передай ему привет от меня. Скажи, что мне недостает бесед с ним и еще, — он наклонил к ней голову, — его новостей.

— Хорошо, сэр, я… ненадолго.

— Не спеши, но возвращайся до темноты.

— Конечно, сэр, я обязательно вернусь засветло.

Когда дверь за ней закрылась, он крепко зажмурился, как будто старался вычеркнуть из памяти ее образ.

— Ах, Троттер, Тилли Троттер, Тилли Троттер, — про себя пробормотал он.

Мистер Бургесс очень обрадовался ее приходу.

— Чем я заслужил такое внимание? Мне ни за что не съесть все это, — он показал на холодного цыпленка, пирог с мясом, хлеб, сыр и кусок масла, лежавший на столе среди других продуктов. На что Тилли ответила:

— А если не съедите, то не сможете подняться с кресла. И огонь в камине у вас едва теплится. Мне казалось, вы говорили, что мальчик вам приносит уголь и растопку.

— Да… говорил, но два последних дня он не приходил, возможно, тоже заболел: ветра такие холодные. Сегодня на окне я видел иней. И это в конце апреля. Я с нетерпением жду лета.

— Вы его не дождетесь, если не будете как следует смотреть за собой.

— Из вас получится прекрасная мать, Троттер, — сказал он, с улыбкой следя глазами за суетившейся в комнате Тилли, — вы напоминаете курицу-наседку.

— Что вы, мистер Бургесс! — махнула рукой Тилли. — Мне кажется, это неважный комплимент.

— Напрасно, хозяин считает вас прекрасной наседкой.

— Мистер Бургесс? — притворно возмутилась она, с трудом скрывая улыбку. — Но я совсем не чувствую себя наседкой.

— Да, моя милая, я уверен в этом, вам очень подходит быть павлином. В соответствующем наряде вы его даже затмите.

— Ой-ой, боюсь, на вас сильно подействовала болезнь. Ну, бог с ними, с курами, павлинами и прочей живностью. Но если вы не станете есть, я попрошу хозяина прислать кого-нибудь присматривать за вами, как вам это понравится?

— Нет, Троттер, мне это совсем не понравится, — встрепенулся в своем кресле Бургесс. — Я терпеть не могу доставлять людям хлопоты и не люблю, когда… трогают мои вещи, — помявшись, добавил он.

Тилли живо представила себе, что стало бы с мистером Бургессом, если бы кто-то попытался навести порядок в его комнате, где почти ничего не было, кроме книг, большая часть которых лежала где попало. Но все же кое-что она сделала: наносила угля и дров, вылила помои, наполнила ведра свежей водой. Закончив, Тилли вымыла руки в маленькой миске, стоявшей на маленьком столике в дальнем конце комнаты.

— Кажется, собирается дождь, — вытирая руки, заметила она, бросив взгляд в окно, — и темнеть начинает. Мне пора уходить, но вы должны пообещать, — она встала перед его креслом, — что съедите все, что в этом буфете, — она показала на шкаф в стене, из которого ей пришлось вынуть книги, чтобы освободить место для продуктов. — Если не удастся завтра, я загляну к вам послезавтра.

Мистер Бургесс промолчал, но, когда она пожимала протянутую на прощание руку, он тихо сказал:

— Стольким людям вы приносите счастье, Троттер.

— И неприятности тоже, как выясняется, мистер Бургесс, — ответила она без тени улыбки.

— Об этом не надо беспокоиться. Люди сами навлекают на себя беды. Источник бед — их образ мыслей. А вы оставайтесь сами собой и идите своим путем, и в один прекрасный день вы займете подобающее место, — он несколько раз медленно кивнул, подчеркивая свои слова. — Мои предчувствия почти всегда оправдываются. И я давно предчувствую, что наступит день, когда счастье улыбнется вам.

В словах его прозвучала такая искренняя убежденность, что у Тилли перехватило дыхание. Она торопливо надела пальто и старую соломенную шляпку, которую носила уже много лет.

— Берегите себя, договорились? — подхватывая корзинку, попросила Тилли.

— Да, да, конечно, моя милая, я буду стараться. Поблагодарите хозяина за заботу и передайте, что я скоро вернусь к своим обязанностям.

— Он так обрадуется этому, ему скучно без вас.

— И я без него скучаю. Я нашел в нем интересного собеседника.

Они некоторое время молча смотрели друг на друга, потом распрощались, и она вышла за дверь.

Заметно похолодало, так что у Тилли даже перехватило дыхание. Пасмурный день быстро клонился к вечеру, и надвигающиеся сумерки заставили ее ускорять шаги.

От дома мистера Бургесса тропинка шла к двум дорогам: одна вела в Шильдс, другая — в Джэрроу. По одну сторону дороги в Шильдс крутой склон тянулся до общинных земель. А дальше по верху небольшой ложбинки проходила полоса леса, за которой начиналось имение. Она пришла сюда этим путем и этой же дорогой возвращалась.

В лесу царил полумрак, а в некоторых местах было почти темно, но это ее не пугало. После кромешного мрака шахты даже ночь казалась ей достаточно светлой.

Она миновала последнее большое дерево, росшее у края лощины, и тут сердце у нее ёкнуло и замерло дыхание: из-за дерева вышел мужчина загородил ей дорогу. Минуту они стояли, молча глядя друг на друга. Когда перед ней возник Хал Макграт, крик родился у нее в груди, но замерший в горле вздох не дал ему вырваться наружу.

— Вот мы и встретились на узкой дорожке.

Рот ее был полуоткрыт. Она шагнула в сторону, он повторил ее движение.

— Что, не ожидала меня увидеть, миссис Троттер, потому что ты, я слышал, теперь в любовницах в большом доме. Хорошо устроилась, ничего не скажешь.

Она по-прежнему молчала.

— Спокойно тебе жилось, пока я был далеко, верно? А здесь, я смотрю, много разного случилось. Мне столько успели порассказать. А знаешь, что говорят в деревне? Никому из обычных людей не удалось бы проделать то, что сделала ты. Кто другой смог бы отделаться от всей этой братии и поставить на их места своих людей, и теперь ты плывешь на всех парусах… Что молчишь, или у тебя не найдется для меня и одного слова?

Он отвел назад голову, стараясь получше ее рассмотреть.

— А ты изменилась, — заключил он, — немного прибавила в теле. Тебе потолстеть не мешало бы, но не знаю, понравится мне больше женщина, чем девушка. Но посмотрим… — При этих словах его руки рванулись к ней как стальные тросы, брошенные на причал.

Голос вернулся к ней, когда он схватил ее за руки.

— Отпусти меня, Хал Макграт! — она не могла воспользоваться руками, но старалась отбиваться ногами, однако юбка стесняла движения, и он только смеялся ее беспомощным попыткам освободиться.

Хал резко развернул ее и прижал к дереву с той стороны, где было светлее.

— Ну вот, так лучше, — рычал он. — Здесь я буду видеть, что делаю. Да, здесь я все увижу.

Когда она снова попыталась лягнуть его, он изогнулся и ей уже было не достать до него. Между тем настроение Хала изменилось, браваду сменила мрачная озлобленность.

— Боже всемогущий, — сквозь стиснутые зубы шипел он, дыша ей в лицо, — я мечтал об этой минуте ночь за ночью, день за днем. Мечтал, когда меня выворачивало от качки, когда от работы отрывались руки, когда меня пинали моряцкие башмаки. И вот наступил долгожданный миг, когда мне заплатят за все и никто в целом свете не сможет меня остановить. Ты слышишь меня, Троттер? — Он схватил ее за плечи и резко тряхнув, ударил головой о дерево. — Это только начало, подожди, — зло бросил он в ответ на ее крик. — С тех пор как я стал думать о тебе, я не знал ни удачи, ни минуты покоя. Сначала мне казалось, это все из-за денег, но дело оказалось не только в них.

К ужасу Тилли, он схватил ее мертвой хваткой за горло и прижал к дереву. Она царапала его лицо и била по ногам, но он не замечал ничего. Другой рукой он ухватился за ее пальто сзади и с силой рванул. Пуговицы пулями полетели в разные стороны. Потом та же участь постигла платье и рубашку.

Но когда его пальцы вцепились ей в грудь, она снова попыталась закричать, и опять крик замер у нее в горле. И тут Тилли, собрав остаток сил, как когда-то, ударила Хала коленом в пах. Он сразу же отпустил ее и согнулся пополам, держась обеими руками за низ живота.

Охваченная ужасом, Тилли не могла бежать. В эту минуту ее пронзила мысль, что он стоит на самом краю крутого склона. Она сознавала, что через несколько мгновений он придет в себя, и тогда спаси боже, потому что Хал обязательно догнал бы ее, если бы она побежала. Тилли не смогла бы объяснить, как решилась на это, но, не помня себя, ринулась на него. Толчок оказался настолько сильным, что она сама едва не последовала вслед за Халом, который, раскинув руки и изрыгая проклятия, полетел вниз. Она повернулась, приготовившись броситься прочь, и в этот момент до нее донесся его крик. Но кричал он каким-то неожиданно высоким и пронзительным голосом. Она повернулась и посмотрела вниз. Тело его было как-то неестественно согнуто. Он упал среди скалистых выступов и лежал лицом вверх, прогнувшись в спине. Его поза напомнила ей положение, в котором среди обвала лежал хозяин. Хал не двигался:

— О нет, боже, только не это! — не то всхлипнула, не то вскрикнула она.

В следующую минуту, позабыв об осторожности, она уже с трудом спускалась с крутого откоса, придерживая разорванную одежду. Но к Халу она подходила с опаской, медленно, боясь подвоха, и остановилась на некотором расстоянии от него. Глаза его были закрыты, но затем медленно открылись, и он застонал. Тилли приготовилась бежать, заметив, что Хал пытается пошевелиться. Ее остановил его голос:

— Моя спина… Я застрял, дай руку.

Она отрицательно покачала головой. Он снова закрыл глаза.

— Тогда приведи кого-нибудь, — пробормотал Хал, в его голосе она уловила страх. — Не оставляй меня здесь, ты, сучка, скоро ночь. Слышишь? Ты меня слышишь?

Карабкаясь вверх, Тилли чувствовала на себе его взгляд. Выбравшись наверх, она что есть духу бросилась прочь.

Почти совсем стемнело, когда Тилли добралась до дома. На свое счастье, она никого не встретила по дороге. Тилли воспользовалась входом через кладовую, но доносившиеся из комнаты прислуги голоса заставили ее замереть на месте, затаив дыхание. Она знала, что в это время слуги собираются вместе выпить пива или чая и поболтать.

На цыпочках Тилли поднялась по лестнице черного хода. Тенью проскользнув в обитую сукном дверь, она крадучись стала пробираться по галерее к своей комнате, но, поравнявшись со спальней Марка, услышала, как он окликнул ее:

— Троттер, это ты, наконец-то! — И не получив ответа, крикнул громче. — Троттер!

Тилли привалилась к стене и по-прежнему молчала.

— Кто там еще? — настойчиво требовал ответа хозяин, и она поняла, что не может не войти, иначе он дернет шнур и вызовет кого-либо из кухни.

— Боже правый! — ахнул он при виде медленно вошедшей Тилли. — Что… что с тобой стряслось?

— Это Хал Макграт. Он подкараулил меня у края леса.

— Боже, какой у тебя вид. Что он сделал? Иди сюда, садись, садись!

— Как все случилось? — хватая ее за запястья, торопливо спросил он, но потом добавил: — Нет, сначала иди и хлебни бренди. А когда она покачала головой, настойчиво повторил: — Обязательно выпей, тебя перестанет так трясти.

Тилли послушно отправилась в гардеробную и налила себе немного из графина, но, сделав глоток, поперхнулась и долго не могла откашляться.

— А теперь садись и рассказывай, — нетерпеливо скомандовал он, когда Тилли, справившись с кашлем, вернулась в спальню.

И она поведала ему о своих злоключениях.

— Он… повредил спину… не может пошевелиться. Надо кому-то сказать, — закончила она свой рассказ.

— Кому сказать? Ты в своем ли уме, девушка? — обрушился на нее Марк. — Самое разумное — оставить его там, где он сейчас, и надеяться, что ночью ему придет конец. Этот человек опасен для тебя. А теперь иди и переоденься. И никому ни слова. Ни единой душе. Поняла? Тебя кто-нибудь видел сейчас?

— Нет, сэр.

— Хорошо, теперь пойди в мою туалетную комнату и по возможности приведи себя в порядок, иначе, если тебя увидят, могут подумать, что это сделал я. И предупреждаю: никогда не ходи на цыпочках мимо моей комнаты. Я привык различать твои шаги даже по ковру, — он сменил тон, стараясь ободрить ее, но она не могла выдавить из себя даже подобие улыбки…

Умывшись, она накинула на себя халат, который надевала, когда убирала в туалетной. До своей комнаты Тилли надо было пройти всего несколько шагов, но она посчитала такую предосторожность не лишней: вдруг в этот момент кто-то оказался бы в коридоре. Ей повезло и на этот раз. Но если никто, кроме хозяина, не знал о случившемся, то и ей не стоило переживать, что Хал Макграт может умереть. Она же сама желала, чтобы он умер. Но в то же время ей не хотелось отягощать его смертью свою совесть, если бы она могла кому-либо довериться. Чувства и мысли ее были в смятении. С кем поговорить? Может быть, с Бидди? Но хозяин предупредил, что надо молчать… и все же, как ей поступить?

Ответ нашелся сам собой, когда в ее дверь тихонько постучала Кети.

— Тилли, там снова пришел этот парень, Стив, — объяснила она, входя в комнату. — Он хочет поговорить с тобой. Он пришел сразу, как ты ушла. Ты что такая странная, как будто не в себе?

— Я чувствую себя плоховато.

— Должно быть, дело в утке. У меня после обеда желудок тоже схватывал. К хорошей еде надо тоже привыкнуть, особенно после того, как столько лет приходилось поститься, — она широко улыбнулась и шепнула: — Так ты спустишься, что ему передать?

— Скажи, что я сейчас выйду к нему.

— Ага, хорошо, Тилли.

Спустя несколько минут она прошла по коридору, но уже не на цыпочках. В кухне Тилли огляделась.

— Он не захотел заходить, — пояснила Бидди. — Сказал, что ты нужна ему на пару слов.

Они переглянулись, и Тилли вышла за дверь.

Двор освещал висевший на кронштейне фонарь со свечой внутри. В его бледном свете лицо Стива казалось белее простыни.

— Хал вернулся, — вместо обычного приветствия проговорил он и торопливо продолжал: — Он явился вчера вечером. Я сегодня утром пришел со смены — а он тут как тут. Я думал, что умру. Он знал, что я постараюсь тебя предупредить, и пообещал прикончить меня. Мать продержала меня дома все утро. Она убрала лестницу от чердака, чтобы я не мог спуститься. А когда она меня выпустила, его уже давно и след простыл. Я… пришел, как только смог. Тилли… я…

— Я знаю, Стив, — вмешалась она, касаясь его руки. — Я его… встретила.

— Встретила? И до сих пор жива? Тилли, Хал грозил тебе такими ужасами, и, что хуже всего, был он трезвый как стеклышко. Эх, Тилли, — сокрушенно покачал головой Стив. — Что он тебе сказал? И как ты смогла…

Она увлекла его со света под прикрытие стены, которой был обнесен парк, и, стоя там в темноте, коротко рассказала ему все, что произошло.

— По-твоему, он сломал спину? — спросил Стив после долгой паузы.

— Хал не мог двинуться с места, Стив… он может умереть, а я не хочу, чтобы это было на моей совести.

— Ты глупая, Тилли, сама не понимаешь, что говоришь. Я скажу тебе так. Или ты, или он. У Хала что-то не так с головой. Он делается как помешанный, когда о тебе говорит, и все равно до тебя доберется. А если Хал женится на тебе, то лучше не будет — он будет бить тебя до полусмерти. Ты его держишь чем-то, я не понимаю, в чем здесь дело, но знаю только, что ты крепко засела ему в голову, и он страшно бесится. А потому лучше всего… оставить его там.

— Нет, Стив, нет, если мы с тобой оставим его там умирать, покоя нам не будет. Я надеюсь, что он… умрет… но не так, брошенный без помощи. Сходи и посмотри, сумел он встать или нет. Если нет, ты знаешь, что делать, скажи отцу, они придут и заберут его. Стив, прошу тебя, пожалуйста, сделай это ради меня, — стала упрашивать его Тилли, когда он покачал головой.

— Ради тебя я и не хочу это делать, Тилли. Неужели ты не понимаешь? Это все равно что подписать тебе смертный приговор и мне тоже, потому что он точно изувечит меня. В море опять он не собирается и станет повсюду преследовать тебя. Ты не будешь знать ни минуты покоя. Господи! И зачем он только родился? — Стив умолк, потом резко оттолкнул ее. — Иди в дом, ты дрожишь. Все будет в порядке, иди в дом.

— А ты пойдешь туда? Обещай, что пойдешь, Стив.

— Да, я пойду.

— Спасибо тебе, Стив. Спасибо.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и быстро растворился в темноте.

Глава 3

Новость в особняке узнали на следующий день. Принес ее из Шильдса Сэм, куда он ездил к торговцу зерном. Все городские и сельские новости стекались сюда, на торговый двор, и, как подхваченные ветром, разлетались они потом по всей округе. Нельзя сказать, что найденный на дне ложбины труп мужчины вызвал сильное потрясение, особенно в Шильдсе, где в темных закоулках нередко находили избитых и раздетых моряков. Случались убийства и на берегу. Но этот парень только за пару дней до этого сошел на берег, а в это утро его нашли в лощине с ножом в боку. По общему мнению, парню лучше было бы оставаться в море. Но от судьбы, как видно, не уйдешь.

Погиб ли он в драке? Этого никто не знал. Было только известно, что лежал он лицом вниз. Все выглядело так, как будто он сорвался с крутого склона и напоролся на собственный нож, потому что на ручке, как рассказывали, имелись его инициалы.

Но если бы он не дрался, тогда зачем достал нож? Это также оставалось загадкой. На его теле не было следов борьбы: ни синяков, ни кровоподтеков, только царапины на лице, которые, очевидно, остались от колючек.

Сэм сообщил новость Кети, а она передала ее матери. Бидди оцепенела и смотрела на дочь, раскрыв от изумления рот. Кети даже забеспокоилась.

— Мама, что с тобой, тебе нехорошо?

— Нет, со мной все нормально, только уж все это так неожиданно. Погиб-то как раз тот парень, что измывался над Тилли, да еще такой смертью и к тому же недалеко от имения.

— Да, это он самый. То-то Тилли обрадуется, когда я ей все расскажу.

Она встретила Тилли в коридоре рядом с комнатой хозяина.

— Мертв? Он мертв? — бледнея, прошептала Тилли.

— Да, — бодро подтвердила Кети, — Сэм сказал, что тот парень напоролся на нож. Он мертвее мертвого, так что теперь можешь жить спокойно. Что с тобой? Да ты случайно в обморок упасть не собираешься? С некоторыми случается, когда наступает облегчение, это тоже потрясение, — едва слышно шептала Кети.

— Мне… надо… к хозяину. Он меня ждет.

— Я понимаю, просто мне показалось, что новость тебя порадует.

— Да, конечно, спасибо, Кети, спасибо.

Тилли повернулась и вошла к поджидавшему ее хозяину.

— Ну, тебе сообщили… новость? — прищурился Марк.

— Они… нашли его, — заламывая руки и запинаясь от волнения, принялась объяснять Тилли, подойдя к его креслу. — Но поверьте, сэр, совсем не так, как я его оставила. Когда я уходила, он лежал на спине на камнях. А теперь говорят, что нашли его лицом вниз и… — она судорожно глотнула, облизнула пересохшие губы и шепотом прибавила, — и с ножом между ребрами.

— С ножом?

— Да, сэр.

— С ножом, говоришь, — пожевал губами Марк. — Кто-то приходил туда после тебя. Тот, кто ненавидел его еще сильнее.

— Да, сэр.

— Ты не догадываешься, кто это мог быть?

— Это… его брат, Стив, — опустив глаза, сказала Тилли. — Он заходил вчера вечером, и я попросила его сходить туда, чтобы эта смерть… не была на моей совести… и я надеялась, что Хал не переживет ночь. Он… Стив… пообещал пойти и… и…

— Он определенно там побывал. Могу сказать, что он сослужил тебе отличную службу.

— Но, если выяснится правда, его повесят.

— Очень может быть, — холодно согласился Марк. — Посмотрим, что будет дальше. Троттер, — он сжал ее запястье и притянул ближе, — ты наконец избавилась от него, — говорил он, вглядываясь в ее лицо. — В твоей жизни стало одним страхом меньше. Ты же больше всего его боялась?

— Да, сэр, но теперь я боюсь за Стива.

— А как они могут его заподозрить? Только мы с тобой знаем правду. Кто станет обвинять брата? Теперь, выше голову, — он встряхнул ее руку. — Никто на него не подумает.

— Не знаю, сэр. Стив мне рассказывал, что Хал обещал избить его, если он осмелится предупредить меня. Мать заперла Стива на чердаке. А когда Хал Макграт ушел, они все знали, что он будет искать меня.

— Пусть говорят и думают, что хотят, но ты неделю не отходила от меня, я поклянусь в этом на Библии. Забудь, что ходила навещать мистера Бургесса, помни только, что все время находилась со мной. Твои друзья внизу тоже это подтвердят, если понадобится, — он умолк, не сводя с нее глаз.

— Я умру… если из-за меня что-нибудь случится со Стивом. Я этого не переживу, — прерывающимся голосом проговорила она.

— А если с тобой что-нибудь произойдет, умру я, — проникновенно сказал он, стискивая ее пальцы.

Они смотрели в глаза друг другу. Нет! Нет, только не это! — билась в ее голове настойчивая мысль. Пусть не открывается эта дверь. Но разве она не чувствовала, что дверь эта уже давно стоит полуоткрытой…

Никто не пришел в особняк поинтересоваться, где находилась в роковой час мисс Матильда Троттер, поскольку в процессе расследования выяснялось, что погибший, сойдя со своего корабля на берег, отправился в трактир, откуда ушел очень поздно. Родители подтвердили, что он явился домой под утро и навеселе. Но хотя они заверяли, что на следующий день он ушел из дома совершенно трезвый, следователь оставил их свидетельства без внимания, но отметил, что следов борьбы обнаружено не было. На спине мужчины имелись синяки, полученные им при падении до того, как он перевернулся и наткнулся на свой нож. Но так и осталось загадкой, почему в его руке оказался нож. Суд вынес решение: смерть в результате несчастного случая.

В день, когда проходило следствие, деревня затаилась в ожидании. Как поведут себя Макграты? Неужели они стерпят эту ложь? Решится ли старик Макграт отправиться в особняк, чтобы призвать эту Троттер к ответу. Если не она сама сотворила это дело, то уж точно прокляла Хала. В последний свой вечер он на чем свет стоит ругал ее на всю деревню, и все это слышали.

Но старик Макграт не пошевелил и пальцем, потому что жена сказала ему: «Хватит!» — и объяснила, что он потеряет еще одного сына, если раскроет рот.

Макграт, как на сумасшедшую, посмотрел на жену, когда она оказала:

— Это Стив. Но Халу все равно бы не открутиться от виселицы, если бы он сделал с этой проклятой сучкой то, что хотел.

— Не верно, — засомневался Макграт. — У Стива кишка для этого тонка.

— Тонка не тонка, но он все кишки чуть не оставил в той лощине. Там я его и нашла в ту ночь.

— Но как он мог… родного брата? — удивился Макграт, как будто не знал их вражду.

— По двум причинам, — ответила жена. — Хал бил Стива, с тех пор как тот был еще мальчишкой. А вторая причина в том, что Стива, как и Хала, околдовала эта проклятущая колдунья. И это главная причина, как я думаю.

— Боже праведный! Неужели мы так и будем сидеть сложа руки?

— Да, — ответила она. — Но у Бога и дьявола свои счеты. Надо ждать и молиться вместе со всеми, кто пострадал от ее рук, и наступит для нее Судный день. Вот увидишь, она за все заплатит. Свершится Божья воля. Только бы мне дождаться этого дня.

Глава 4

Наступило лето. Дети гостили в особняке целую неделю. Дом снова наполнился смехом и шумом. Хозяин купил инвалидное кресло на колесах и, к общей радости, мог разъезжать в нем по широким дорожкам парка. Единственной ложкой дегтя в бочке меда было для Марка присутствие миссис Форфут-Медоуз, которая на этот раз прибыла в сопровождении своей горничной, мисс Филлипс, почти точной копией мисс Мейбл Прайс.

После отъезда детей в доме все снова пошло по-старому. Но хозяин стал еще мрачнее и угрюмее, а с течением времени еще и требовательнее. Выпадали дни, когда все ему было не так. Обычно настроение его особенно портилось после очередной неудачной попытки встать на протезы. Оба они были обтянуты кожей. Лучше подходил ему протез на левую ногу, а к искусственной ступне, крепившейся к лодыжке, привыкнуть оказалось сложнее. Кости в этом месте были слишком чувствительными и даже от незначительного нажима на глаза его наворачивались слезы и ногти вонзались во все, за что он в это время держался, как правило, это была рука Тилли.

Он каждый раз в таких случаях извинялся, а однажды расстегнул манжет и увидел синяки, оставленные его ногтями. В какой-то момент Тилли показалось, что он готов приложиться к ним губами.

— Ничего страшного, сэр, ничего страшного, — убирая руку, проговорила она.

Из ее жизни ушел страх. Деревня, как ей казалось, находилась так далеко, как будто в другом мире. Она так давно не бывала там, что даже забыла, как эта деревня выглядит. Она жила среди людей, которые не испытывали к ней враждебных чувств, напротив, к ней относились с уважением и все ее распоряжения с готовностью выполнялись. И несмотря на все это, Тилли не чувствовала себя счастливой, потому что в глубине ее души жила уверенность, что наступит день, когда ей будет задан вопрос. И что будет, если она ответит отказом? А если согласится, что тогда? Но она знала, что не может сказать «да», потому что не могла отдать себя тому, кого не любила. Она признавала, что хозяин не был ей совершенно безразличен, и все же это чувство не походило на то, которое она испытывала к Саймону и которое продолжало жить в ее сердце.

Временами, когда ей не представлялось другой жизни, чем та, которую она теперь вела, Тилли спрашивала себя, почему бы ей и не согласиться, потому что существовавшее положение вещей не могло сохраняться бесконечно. Она знала, что случалось со служанками, которые поддавались хозяевам. Она очень хорошо это знала. Но, как ни странно, Тилли не чувствовала себя прислугой. Она говорила себе, что ничего особенно странного в этом не было, потому что редкая служанка могла вести разговор о книгах. Кроме того, он не был обычным хозяином. Иногда ей казалось, что она знает его лучше, чем жена знает мужа. И уж конечно, она больше знала о нем, чем его собственная жена, которая за годы не провела с ним столько времени, сколько Тилли за один только месяц, но крайней мере за те годы, когда его жена оставалась на своей кушетке. И к чему же все это могло привести? Ответа она не находила. Но как-то раз ночью у нее появилась возможность прояснить для себя картину.

До Рождества 1840 года оставалось два дня. Даже в отсутствие детей в доме царило веселое оживление и чувствовалось приближение праздника. Повсюду висели венки из остролиста. В холле в железном ящике в открытом очаге ярко горел огонь, в специальной вазе была подвешена белая омела. В море света тонула гостиная. Хозяин в этот вечер ждал гостей, и в доме по этому случаю были зажжены все лампы. К ужину должны были приехать: мистер Джон Толман с супругой, мистер Стенли Филдман с супругой, а также мистер Алберт Крэгг также со своей половиной.

На Марке был новый смокинг из голубого вельвета, кремовая шелковая рубашка и шейный платок. Мистер Бургесс подстриг ему волосы, и они теперь доходили до верха воротника.

— Ну, как я выгляжу, на твой взгляд? — спросил он у Тилли перед тем, как Фред Лейбурн с Джоном Хиллманом должны были спустить кресло с ним вниз в гостиную. — Наверное, похож на гусеницу, выбирающуюся из своего кокона. Но выход очень задержался, и бабочка успела состариться.

— Вид у вас очень привлекательный, сэр, — широко улыбнулась ему Тилли.

— Спасибо, Троттер. И ты тоже выглядишь… очень мило. Серый цвет тебе к лицу. Вот только фартук я бы убрал.

Она оглядела свой изящный батистовый фартучек, окантованный узенькой оборкой. Чтобы его сшить, она потратила не один час.

— Вам не нравится, сэр?

— Напротив, но сегодня он не на своем месте. Ты же сегодня выступаешь в роли экономки, верно?

— Да, сэр.

— Ты знаешь, что тебе нужно делать?

— Да, сэр. Я должна проводить их в комнату… мадам, — она запнулась перед словом «мадам» и продолжала перечислять, — и помочь им снять пальто, а потом мне следует подождать в гардеробной, на случай если они меня позовут. И в течение вечера я должна быть готова проводить их наверх… если им это понадобится.

— Ты очень хорошо знаешь всю процедуру. Но кто тебе о ней рассказал? Я всего лишь имел в виду, что ты поможешь им раздеться.

— Я видела, как поступает в таких случаях миссис Лукас, сэр.

— Теперь ясно. Хорошо, значит, эти обязанности я могу возложить на тебя. А теперь передай Лейбурну, что я готов.

Десять минут спустя Марк уже сидел в гостиной в своем кресле на колесах.

— Все в порядке, Пайк? — поинтересовался он у дворецкого, пришедшего посмотреть на огонь в камине.

— Да, сэр, полагаю, все приготовлено, как вы хотели. Кухарка выполнила ваши распоряжения относительно основного блюда. Индейка, сэр, замечательная и тушеный язык тоже.

— Хорошо, очень хорошо.

— Мисс Троттер составила остальное меню: суп, затем треска под белым соусом с устрицами, вслед за этим идут свиные отбивные с томатным соусом, после чего следует основное блюдо: индейка с тушеным языком. Вслед за этим будут поданы творожный пудинг и замороженный десерт с фруктами и, конечно, сыр. У нас есть очень свежий зрелый стилтон, сэр.

— Очень впечатляет, Пайк, очень. — Марк развернул кресло к огню, чтобы скрыть улыбку от старика-дворецкого. Не приходилось сомневаться, что Тилли теперь была в почете. Пайк никогда не упускал возможности, чтобы пропеть ей дифирамбы, однако старался делать это ненавязчиво. И уже достаточно давно Пайк по собственному почину стал говорить Троттер — мисс. В свое время Троттер назвала эту черту лизоблюдством. Но очень часто Марку становилось жаль старика, который заметно постарел после того, как основная часть прежней прислуги покинула дом. Он предпочел остаться. И было заметно, что с каждым днем ему все труднее и труднее двигаться. Марк не представлял, что станет со стариком, если он уволит его. Пайк еще мальчишкой пришел в этот дом и прослужил в нем всю жизнь. Но зачем в такой день забивать себе голову подобными мыслями. Этим вечером Марк впервые за два года принимал у себя гостей, и не только мужчин, но и женщин.

Идея устроить прием принадлежала не ему, ее предложил Крэгг в свой последний приезд.

— Ты не считаешь, что пора тебе собрать гостей, хватит скучать в одиночестве.

И Марк с радостью ухватился за это предложение.

Услышав шум подъезжавших экипажей, он покатил свое кресло в холл, чтобы приветствовать гостей.

— Рад вас видеть. Привет, Джоан, ах, моя дорогая, Оливия, Бернис, сколько лет, сколько зим!

— Замечательно, что мы снова встретились.

— Ты чудесно выглядишь, Марк.

— Мой дорогой Марк, как приятно опять оказаться в этом доме.

— Прошу вас сюда, мадам.

Дамы дружно последовали за высокой стройной, одетой в серое фигурой. Шуршание их шелковых юбок напоминало шелест волн у берега. Они величаво поднялись по лестнице, проплыли по галерее и оказались в коридоре. Тилли распахнула перед ними дверь комнаты, служившей когда-то Эйлин гостиной, и отошла в сторону.

Две масляные лампы с розовыми абажурами и ровное пламя камина своим мягким светом золотили вышивки на кушетке и делали более глубокими розовые тона обшивки. Дополнительное освещение давали свечи двух канделябров, установленных по обеим сторонам длинного туалетного столика, на котором были расставлены пудреницы и флаконы с туалетной водой.

Тилли помогла женщинам раздеться и по очереди повесила в шкаф отороченные мехом бархатные накидки, и все это время она чувствовала на себе пристальные взгляды. Но если две дамы следили за ней украдкой, одна в большое зеркало, другая — со своего места у туалетного столика, то третья, самая тучная, без всякого стеснения разглядывала Тилли в упор.

Тилли облизнула губы и сглотнула слюну, чтобы промочить пересохшее горло.

— Если я понадоблюсь дамам, я буду в соседней комнате.

Тилли не знала, сказала ли она что-то не так или все было как нужно, но теперь на нее открыто смотрели все три дамы. И здесь она совершила непростительную ошибку: не сделала реверанс. В последнее время она отвыкла от этой привычки и теперь вспомнила об этом слишком поздно, уже на пороге гардеробной.

Войдя в комнату и закрыв за собой дверь, Тилли прислонилась к ней спиной и, крепко зажмурившись, перевела дыхание. Она услышала в соседней комнате голоса. Сначала плохо различимые, они постепенно стали отчетливее, и ей удалось поймать обрывки разговора.

— Ну, что я тебе говорила.

— Как и говорил Алберт, все достаточно очевидно.

— Какая глупость.

— После Майтон он никогда не остановится. Что, ей — образование?.. Какая чепуха!

— Стенли говорит, что низшие сословия учить бесполезно.

— И эти странные истории.

— И вид вообще странный… никакой фигуры.

Кто-то из дам рассмеялся язвительно.

— А что мы здесь сидим? — послышался другой голос. — В самом деле, идемте вниз, — предложила одна из них.

— Девушка!

Тилли немного помедлила и открыла дверь. Все три дамы стояли рядом, так близко, насколько позволяли им пышные юбки. Полная дама небрежным жестом указала на дверь. Выполняя безмолвный приказ, Тилли открыла перед ними дверь, и они проплыли мимо, оставляя за собой тонкий аромат духов.

И снова Тилли стояла, прислонясь к двери, и пыталась разобраться в своих чувствах. Она спрашивала себя, что могло ее так рассердить. Возможно, ей стало неприятно, что они говорили о ней. Тилли постаралась вспомнить обрывки разговора, но это ей не удалось. Тем не менее неприятный осадок у нее в душе остался. Они действительно говорили о ней. А еще ей подумалось, что именно она была если не главной, то во всяком случае одной из причин их появления к этом доме.

«Не делай глупостей», — сказала она себе и хотела сесть, но решила, что сидеть в этой комнате ей не стоило, тогда она отправилась в спальню хозяина. Там, сидя в кресле, Тилли задумалась о том, почему некоторые люди с первого взгляда вызывают неприязнь. К примеру, она чувствовала отвращение к этим трем женщинам.

Ее возмущали их взгляды, отношение к ней, как к животному. Но она мысленно поправила себя. Аристократы внимательно относились к своим лошадям и собакам, Бидди как-то сказала ей, что среди богатых встречаются и хорошие люди, и плохие. В некоторых домах прислуга как сыр в масле каталась, у других в скотах ходит. Бидди всегда умела найти подходящее выражение. Мысль о Бидди подсказала Тилли, что нужно спуститься вниз.

Через несколько минут она уже была в кухне.

Там царила деловая суета и возбуждение. Мистер Пайк и Филлис прислуживали в столовой. Пег и Кети помогали им. Ада Теннент и маленькая Фанни сновали по кухне взад и вперед, но руководила всем Бидди.

— Ну, как идут дела? — поинтересовалась у нее Тилли.

— Мне кажется, неплохо, девочка. Все сделано как задумано. Боже! Пудинг этот меня беспокоит. Надеюсь, что он получится таким же вкусным, как и продукты, из которого он приготовлен. С творожным пудингом все в порядке и с остальным тоже, но, — она бросила быстрый взгляд на Тилли, — здесь больше моих изобретений. — И она продолжила расставлять маленькие колбаски вокруг тушки индейки. В завершение священнодействия она украсила грудку птицы глазурью и, склонив набок голову, окинула получившееся творение оценивающим взглядом. — Ну вот и порядок. Пег, накрой все крышкой и неси в столовую. Осторожно, не переверни. А ты, Кети, возьмешь овощи.

Бидди подоила к плите и достала из духовки серебряные судки для овощей.

— Они не горячие, донесешь. Вот так, — она поставила четыре судка на такой большой поднос, что Кети пришлось широко развести в стороны руки, чтобы как следует ухватиться за него.

— Когда основное блюдо на столе, дальше уже дело проще, так я считаю, — возвращаясь к столу, сказала Бидди.

— Отдохнуть тебе не помешает.

— Да, это точно. Длинный выдался день и важный, — кивнула она Тилли. — Видишь, какое дело, раньше я никогда не готовила такого ужина для джентри. Готовить одно-два блюда это совсем не то. А здесь надо все сделать как положено, правда?

— Да, и у вас все получилось. Я в этом и не сомневаюсь.

— У тебя вид усталый. Что-нибудь не так?

— Нет, все хорошо.

— А какие из себя дамы?

У Тилли едва не вырвалось: «Стервы», но она сдержалась.

— Если бы не одежда, то в них нет ничего особенного: обыкновенные женщины.

— А ты начинаешь разбираться, что к чему, — Бидди на это весело рассмеялась. — Потихоньку, но начинаешь. Я сейчас вспомнила, что говорил мой дед, когда мать возвращалась со службы в большом доме и начинала рассказывать о дамах и джентльменах. «Не забывай, милая, — говорил дед матери, — что и они в туалет ходят так же, как и мы».

— Очень правильно сказано, — согласилась Тилли.

— А где твой фартук? — помолчав, спросила Бидди. — Я думала, ты наденешь его сегодня, тот, который ты себе сшила.

— Хозяину он не понравился, и он велел мне его снять.

— Почему? — глядя ей в глаза, спросила Бидди.

— Не знаю. Мне кажется… ему просто он не понравился, вот и все.

Бидди отвернулась от нее и осторожно подняла блюдо из резного стекла, на котором красовался глазированный пудинг, вокруг которого были выложены цветы из засахаренных фруктов. Бидди больше ничего не сказала, только едва заметно покачала головой. Догадавшись, о чем она подумала, Тилли отвернулась.

Ужин продолжался полтора часа. Обрывки разговоров и смех проникали и в холл. Смех и разговоры стали еще слышнее после того, как компания перебралась в гостиную. По дому пополз запах сигар, и доносившиеся из гостиной веселые голоса позволяли предположить, что гости довольны и не скучают. А вот в том, что довольны слуги, можно было не сомневаться: они с завидным аппетитом угощались остатками праздничного ужина.

Тилли ужин принесли наверх. Она не стала спускаться, чтобы оказаться на месте, если ее услуги понадобятся дамам. Она забыла показать им, где находится туалетная комната, но пока они этим не интересовались. Тилли не чувствовала ног от усталости. Она суетилась весь день с шести часов, а время уже близилось к одиннадцати. Не задумываясь, правильно ли она поступает или нет, Тилли села в кресло и начала уже клевать носом, как вдруг услышала голоса в коридоре.

Когда три дамы вошли в комнату, она была уже на ногах. Они прошествовали мимо нее, как будто она была пустым местом, и расселись, кто где.

— Мне нужно в туалетную, — рассмеялась одна из них.

— А мне придется потерпеть до дома, потому что надо снимать корсет, — призналась другая.

— Ты уверена, что дотянешь до дома, Бернис?

— Если нет, моча из ушей потечет.

Стоявшая в дальнем конце комнаты Тилли слушала их и не верила своим ушам. Какие же они грубые, эти женщины, пусть и дамы. У двух из них отцы имели титулы. Несколько часов назад они держались как благородные дамы, а теперь, наевшись и выпив вина, вели себя ничуть не лучше прислуги. Больше того, многие простые люди постеснялись бы говорить о таких вещах.

— Мою накидку, служанка.

Тилли быстро прошла к шкафу. Она достала из шкафа одну из накидок и не совсем уверенно развернула ее перед женщиной.

— Это не моя, какая ты глупая. Моя — коричневая.

Тилли достала нужную накидку и помогла ее хозяйке надеть ее. Затем она достала еще одну накидку и вопросительно посмотрела на двух других женщин.

— Это моя, — вполне вежливо ответила одна из дам.

Одевшись, они, весело смеясь и переговариваясь, вышли из комнаты, снова даже не взглянув в сторону Тилли. И все же она ясно чувствовала, что им не безразлично ее присутствие. Она шла за ними по коридору, и до нее долетали обрывки их разговора.

— Ты обратила внимание на его лицо, когда Алберт заговорил о новом увлечении Агнес?

— Не стоило Алберту говорить об этом. Марк весь в лице переменился.

— А что ты о ней думаешь?

— Ничего определенного, но все может быть.

— Я чуть в обморок не упала, когда Стенли начал жаловаться на свои ноги и подагру.

— Это вышло не нарочно, он просто не подумал, что говорит.

— Боже! Мне все же нужно в туалет.

Тилли не знала, следует ли ей спуститься вниз и проводить их, но она осталась наверху. В холле был мистер Пайк, и она посчитала, что этого вполне достаточно. Женщины говорили о бычке. Тилли догадалась, что они намекали на очередного любовника леди Майтон, и это очень не понравилось хозяину. Тилли убедилась, что правильно назвала про себя всех троих стервами. Они заслуживали это название.

Как только двери за гостями закрылись, хозяин приказал перенести себя наверх. По его лицу она поняла, что он сильно рассержен.

Мужчины пронесли его мимо нее в туалетную комнату, затем усадили в кресло рядом с постелью.

— Троттер! Троттер! — повелительным тоном позвал он Тилли, которая была в гардеробной.

— Да, сэр? — Она остановилась перед ним. Он смотрел на нее молча. — Хорошо провели время, сэр?

— Нет, Троттер, вечером я не доволен. Можешь ты мне сказать, сколько у человека в жизни бывает друзей?

— Нет, сэр.

— Если у тебя есть двое друзей, считай, что тебе страшно повезло. А вот я не уверен, есть ли у меня хотя бы один настоящий друг. Настоящий друг нашел бы способ заставить свою жену придержать язык, хотя бы в компании. Троттер, эти три леди явились сюда сегодня, чтобы кое-что выведать. Ты не догадываешься, что именно?

— Нет, сэр, — глядя на него открыто, ответила она, хотя вполне могла ответить утвердительно.

— Ну и хорошо! Сними с меня эту рубашку, — он с силой дернул шейный платок.

Она расстегнула рубашку ему до пояса, и он, как всегда сказал:

— Теперь, я сам.

Она уже разложила на кровати его ночную рубашку, но без ночного колпака, потому что он его не признавал. Тилли немного это удивляло. Как она слышала, большинство господ спят в колпаках. Хозяин никогда не пудрил волосы и не носил парик, возможно, поэтому колпак он и не надевал, такое объяснение представлялось ей правдоподобным. Однако мало кто теперь носил парики или пудрил волосы, и все же ей казалось, что они все спали в ночных колпаках.

— Иди тоже спать, ты, должно быть, сильно устала.

— Да, сэр. Доброй ночи, сэр.

— Доброй ночи, Троттер. Между прочим, ужин был замечательный. Не ел ничего вкуснее. Так и передай кухарке.

— Обязательно, сэр. Она очень обрадуется.

Тилли не сразу отправилась спать, а сначала немного посидела в кресле в своей комнате. Грустно было у нее на душе. Неприятный осадок оставило отношение к ней дам, и хозяину вечер не доставил радости. А все остальные в доме остались очень довольны. О впечатлении гостей она ничего сказать не могла.

Она встала и, раздевшись, легла в постель. Тилли не могла сказать, как долго спала. Но сильный грохот заставил ее сесть в кровати и мигом прогнал остатки сна. Удар донесся со стороны стены, отделявшей комнату от гардеробной. «Может быть, он… упал? Или что-то уронил, пытаясь встать?» — пронеслись у нее в голове тревожные мысли.

Не задумываясь над ответом, Тилли выбежала в коридор и влетела в спальню хозяина. При слабом свете свечи в чаше из красного стекла она увидела опрокинутый столик. Рядом лежал не разбившийся, но наполовину пустой графин для воды и расколовшийся надвое стакан. Лежавшие на столе книги разлетелись по полу, у самого камина на половике поблескивали медью часы.

— Что такое? Что случилось? — она подошла к кровати с другой стороны.

— Я случайно перевернул стол, — он лежал, лицо его исказила гримаса.

— Не волнуйтесь, сэр. Я сейчас все уберу.

— Там стакан разбился, не порежь ноги, — приподнимаясь, предупредил он.

— Да, да, сэр, хорошо, лежите спокойно.

Тилли зажгла свечи и, захватив одну из них, поспешила через гардеробную в туалетную комнату. Стук в дверь застал ее с тряпкой и ведром в руках. Она открыла дверь: на пороге стояли Кети и Ада Теннент. С некоторого времени они спали на этаже, где находилась детская. А для Бидди, Пег и Фанни домом стал домик привратника.

— Что случилось? Мы слышали шум.

— Ничего страшного. Он… хозяин опрокинул стол, ночной столик.

— Тебе помочь, Тилли?

— Нет, Кети, спасибо. Иди ложись, — она посмотрела на уцепившуюся за руки Кети Аду, вид у которой был очень испуганный. Глуповатая Ада легко всему верила и всего боялась. — Не волнуйся, Ада, все в порядке, — успокоила ее Тилли. — Ничего страшного не случилось. Иди спать.

Ада кивнула, тупо глядя на Тилли. А Тилли смотрела на ее круглое лицо и думала, что через несколько лет Ада, которая постоянно что-то жевала, догонит по толщине бывшую кухарку, миссис Брэккетт.

Девушки ушли, а Тилли закрыла дверь и через гардеробную вернулась в спальню. Хозяин лежал в той же позе, в какой она его оставила: с закрытыми глазами, откинув назад голову.

Она собрала с пола осколки и воду с ковра, потом отнесла ведро в туалетную комнату. Теперь ей надо было только наполнить графин водой и принести другой стакан.

Когда она вернулась, он сидел в постели, упираясь спиной в подушки.

— Вы что-то еще хотите, сэр?

— Да, Троттер, — он смотрел на нее широко раскрытыми глазами. — Садись сюда, — он похлопал по постели рядом с собой.

— Но… сэр.

— Прошу тебя, Троттер.

Ее рука инстинктивно сжала ворот ночной рубашки. На ней не было даже халата.

— Сэр, позвольте мне накинуть халат. Я сейчас же вернусь, — тихо попросила она.

— Нет, Троттер, я ждать не хочу. Садись, как есть.

Она медленно подчинилась.

— Дай мне руку.

Она протянула ему руку. Он перевернул ее ладонью вверх и накрыл своей.

— Троттер, все последние месяцы я чувствовал себя очень одиноко, — голос его напоминал тихий рокот, — но еще никогда я не был так одинок, как сегодня вечером… среди гостей.

— Но они… ваши друзья, — удивление пересилило в ней смутную тревогу.

— Нет, Троттер, друзей у меня нет. Я расскажу тебе кое-что. У всех этих мужчин, что приходили сегодня, есть любовницы. Две живут в Ньюкасле, одна — в Дареме. А один из них потерял им счет. Их жены знают о содержанках своих мужей, но на их семейной жизни это как-то не отражается. А у меня? Один раз я завел женщину на стороне… нет, признаю, это был не первый случай, но за время второго брака — единственный, и что из того получилось? Я потерял жену и детей, а поскольку меня оставила жена, общество от меня отворачивается. На меня смотрят косо и меня сторонятся. А если бы она осталась, мое увлечение стало бы всего лишь поводом для шуток у моих так называемых друзей. Ты можешь это понять, Троттер?

Она не ответила. Не могла. Она понимала, что он говорит правду. Но ей это казалось настолько несправедливым, что у нее не находилось слов сочувствия.

— Это выглядит как жалоба на судьбу?

— Нет, сэр.

— А что ты об этом думаешь?

— Мне кажется, это говорит очень одинокий человек, — не задумываясь ответила она.

— Очень одинокий, — эхом повторил он, — Ты так верно сказала, Троттер. Очень одинокий. Но самолюбие мужчины не хочет мириться с одиночеством. Ты знаешь, что такое «эго»?

— Нет, сэр.

— Ну, как тебе объяснить… это гордость в нем, которая говорит мужчине, что он значительный человек. Все мужчины рождаются с этим чувством. И что странно, — он коротко рассмеялся, — чем невзрачнее мужчина, тем выше у него самомнение. И вот мое самолюбие, должно быть, упало совсем низко, если я пошел на то, чтобы ты оказалась рядом.

— Я нарочно опрокинул его, — он повернул голову и стал смотреть на поднятый Тилли стол. — Мне хотелось, чтобы ты пришла ко мне. — Почувствовав, как напряглась ее рука, он постарался ее успокоить. — Не бойся меня, Троттер.

— Я не боюсь, сэр.

— В самом деле?

— Нет, сэр.

— Тогда почему ты отстранилась?

— Нет, сэр… я просто удивилась.

— И это тебя потрясло?

— Нет, сэр, не потрясло.

— Ты понимаешь, о чем я тебя прошу, Троттер?

Тилли опустила глаза на их соединенные на пуховом одеяле руки и тихо ответила: «Да, сэр».

— И… — голос его упал до едва различимого шепота, — ты согласна?

— Нет, сэр, — напрямик ответила она, не поднимая головы.

— Извините… меня, сэр, — она подняла на него глаза, когда он отпустил ее руку. — Извините… я сделаю для вас все, что угодно, но… но… не…

— …Ляжешь со мной в постель?

Она снова опустила голову.

— Я тебе совсем не нравлюсь?

— О нет, сэр, — она инстинктивно потянулась к его руке, но потом убрала свою руку и продолжала. — Вы нравитесь мне, сэр, очень нравитесь.

— Но недостаточно, чтобы доставить мне удовольствие?

— Это было бы неправильно… и многое бы изменило.

— Каким же образом?

— Все было бы по-другому. Я не могла бы по-прежнему ходить по дому, — она умолкла и оглядела погруженную в полумрак комнату, подыскивая слова, чтобы объяснить свои чувства. — Я бы не могла ходить с поднятой головой.

— Вот это и есть мораль рабочего класса, — как-то неопределенно хмыкнул он.

— Не понимаю вас, сэр.

— Неважно, Троттер. Но скажи мне… ты любила кого-либо? — Он видел, как всколыхнулась под рубашкой ее грудь и дернулась шея, когда она судорожно глотнула воздух. — Скажи, любила? — настойчиво повторил он и услышал ответ:

— Да.

— А он тебя? Он любит тебя?

— Мне кажется, в какой-то степени любит, сэр, по-своему.

— Что ты имеешь в виду?

— Из этого ничего бы не вышло, сэр. Это было бы несправедливо.

— Ах, Троттер, Троттер! — в смехе его прибавилось определенности. — Не везет тебе, Троттер, по всему видно, что ты пробуждаешь любовь только в женатых мужчинах. Полагаю, он женат?

— Да, сэр.

— Это твой знакомый фермер? Не надо так переживать, — заметив, как она вздрогнула, сказал он. — Думаю, о твоем секрете многие догадывались, потому что не всякий жених помчится со своей свадьбы спасать красивую девушку. И мужчина не приведет ее в свой дом, несмотря на недовольство жены. Между прочим, я только сейчас все до конца понял. Хотя и подумал, что в доме фермера что-то не так, если ты предпочла вернуться к своему сгоревшему домику… Итак, Троттер, ты любишь мужчину, который тебе недоступен. Что ты намерена делать? Будешь всю жизнь бороться с разочарованием, пока не превратишься в морщинистую старую деву?

— Нет, сэр, — решительно ответила она. — Я выйду замуж. Когда-нибудь я выйду замуж и у меня будет семья.

Он посмотрел на нее внимательно и со вздохом лег в подушки. Казалось, ее признание еще больше ослабило его дух.

— Мне жаль, сэр, — в ее голосе звучало искреннее чувство.

— Ничего, Троттер, ничего. Но не сделаешь ли ты мне одно одолжение. Тебе это никак не повредит, а мне поможет оживить фантазию, которая уже некоторое время живет в моем воображении.

— Сделаю все, что могу, сэр.

— Тогда ляг на постель и положи голову на подушку, лицом ко мне.

— Сэр! — она вскочила и прижала руки к талии.

— Я прошу немного и не причиню тебе вреда, тебе нечего беспокоиться. Я буду под одеялом, а ты поверх него. Просто мне хочется видеть тебя рядом с собой.

Он видел, как голова ее медленно опускалась, пока не уткнулась подбородком в грудь. Потом она встала и обошла кровать. Приподняв рубашку, она поставила колено на одеяло и легла, опершись на локоть, затем натянула рубашку на колени. Теперь они лежали лицом к лицу и молча смотрели друг на друга.

Когда пальцы его нежно коснулись ее щеки, Тилли закрыла глаза и приказала себе не плакать, потому что слезы открыли бы дорогу жалости, и она бы уже не лежала дольше на одеяле.

— Ты очень красивая, Троттер Ты знаешь об этом?

Она молчала.

— Я вот что хочу тебе сказать. Мне очень не нравится твое имя. Оно такое грубое: Троттер. Я с трудом заставляю себя произносить его. Тебя зовут Тилли. Тилли — звучит так славно. От него становится тепло и радостно. Я в мыслях называю тебя только Тилли.

— Ах, сэр.

— У тебя необыкновенные глаза, Троттер, — его пальцы теперь двигались вокруг ее глаз, — они такие ясные и притягивают своей глубиной. Вот поэтому люди считают тебя колдуньей.

— О, сэр, — снова только и смогла сказать она.

— И знаешь, мне кажется, они недалеки от истины. На днях мне пришло в голову, как хорошо, что ты родилась не в аристократической семье, ты бы повергла светское общество в хаос. Любой мужчина, увидевший тебя, лишился бы покоя.

Она чувствовала, что ей надо заговорить, иначе не удастся сдержать слезы.

— Это не совсем верно, сэр. Некоторые люди… всей душой ненавидят меня.

— Это из-за того, что они жаждут тебя.

— Нет, сэр, нет. Во мне что-то такое есть, потому что и женщины настроены против меня. Тяжелее всего выносить враждебность женщин.

Через мгновение он убрал руку от ее лица и лежал, молча глядя на нее. Глаза ее были полуприкрыты, и его взгляд скользнул по ее фигуре, скрытой под дешевой ночной сорочкой.

Вдруг они как по команде повернули головы и посмотрели наверх: до них донесся звук закрывающейся двери. Они быстро приподнялась на локте и переглянулись.

— Спасибо, моя дорогая, иди к себе.

Тилли соскользнула с постели и направилась к гардеробной. У самой двери она оглянулась и увидела, что он смотрит ей вслед застывшим взглядом. Она быстро пересекла гардеробную и вошла в туалетную комнату. Там она села и, наклонившись вперед, уткнулась в ладони лицом. Ее всю трясло, в голове непрерывным водоворотом завертелись мысли. «Еще минута-другая — и я бы сдалась. Как жаль, что все выходит так, а не иначе. Жаль, что он хозяин, и жаль его самого. Но все не так, все не так. Если бы я только смогла. Но нет, это было бы неверно, нехорошо. И как я сказала, мне бы тогда не ходить с поднятой головой. И он знает о Саймоне. Но если он обо всем догадался, то сколько еще таких, кроме него? Его жена? Да, его жена. Но что будет дальше? Как мне вести себя, когда я знаю, чего он хочет? А он такой милый, такой добрый. Он мне нравится. Да, да, нравится».

Она послушно встала, повинуясь внутреннему голосу, который сурово сказал ей: «Иди к себе. Бога ради! Отправляйся сейчас же в постель!»

Чтобы попасть в свою комнату, Тилли надо было выйти из туалетной комнаты и пройти несколько шагов по коридору. Стоило ей выйти за порог, как она нос к носу столкнулась с Адой Теннент. Ада подняла свечу, вглядываясь в Тилли. Поверх рубашки у нее было наброшено пальто. Тилли вспомнила о своей должности и строго спросила:

— Ты куда ходила?

— В кухню. Мне захотелось есть. У меня ночью всегда в животе урчит. Я съела только кусок хлеба. — Ада в свою очередь оглядела Тилли, на которой кроме ночной рубашки ничего не было. — Ты была с хозяином? — осмелилась спросить Ада. — Тебе пришлось пробыть у него все это время?

— Что ты, конечно же нет, — поспешно ответила Тилли. — Я была в туалетной комнате.

— А, ну да. А мне показалось, я слышала его голос, когда шла вниз. Наверное, он разговаривал во сне. — С этими словами она направилась к лестнице, ведущей в мансарду.

Уже в своей комнате Тилли быстро забралась в постель и замерла, уставившись в темноту. Как ни глупа была Ада Теннент, но она вполне могла сообразить, что к чему. И тогда по дому поползет слух, что она, Тилли, оказывает услуги хозяину не только днем. Тилли перевернулась на живот и попыталась прогнать внезапно родившуюся в голове мысль: ей хотелось служить хозяину не только днем. Хотя она вполне могла остаться с ребенком, но все равно, будь что будет, она придет к нему, потому что надеяться на Саймона было бесполезно.

И ей перестало казаться, что она не сможет ходить с поднятой головой, если осмелится на такой решительный шаг.

Глава 5

Постоянство повседневных хлопот может приесться и наскучить, но в то же время этот установленный порядок означает спокойствие и жизнь, свободную от потрясений. С той памятной ночи в спальне отношения Марка и Тилли приобрели новый оттенок. В его поведении никаких изменений не произошло. Он ни разу даже не намекнул ей о том случае. Она же еще в течение многих дней не могла прийти в себя. Но время шло, Тилли успокоилась и, следуя его примеру, стала вести себя так, как будто ничего не случилось. Жизнь потекла без каких бы то ни было потрясений, размеренно и плавно. Даже чересчур плавно.

Но как-то утром установившаяся тишь да гладь была нарушена. Так перед штормом ветер постепенно превращает легкую рябь в водяные валы. И волнение оказалось таким сильным, что Тилли в какой-то момент показалось, что она вот-вот утонет.

Тилли как раз входила в кухню, когда к ней подскочила взволнованная Пег.

— Тилли, там у черного хода этот парень, Стив, он хочет тебя видеть.

— Спасибо, Пег, — пряча нетерпение, поблагодарила Тилли. — Я сейчас к нему выйду. — Когда она проходила мимо хлопотавшей у плиты Бидди, та развернулась и, приподняв брови, молча покачала головой.

За последние два года Стив заметно вырос и возмужал и выглядел старше своих восемнадцати лет, возможно, он казался взрослее из-за серьезного, точнее сказать, сурового выражения лица.

— Привет, Тилли, — как обычно поздоровался он.

— Привет, Стив, — ответила она. — Как твои дела?

— Можно нам поговорить где-нибудь в другом месте? — вопросом на вопрос ответил он.

— Я сейчас занята, но пять минут у меня найдется, — оглядываясь на окна кухни, сказала она.

Тилли удивилась, когда он на мгновение зажмурился и тряхнул головой. Бок о бок они прошли под аркой и оказались у высокой каменной стены, вдоль которой тянулась живая изгородь, одно время превратившаяся в непроходимые дебри. Теперь же она была аккуратно подстрижена, и между ней и стеной имелась дорожка.

Она снова удивилась, когда Стив резко остановился и сказал:

— Я пришел поговорить.

Тилли не стала спрашивать, о чем пойдет разговор, просто вопросительно смотрела на него.

— Мне показалось, что я должен поговорить с тобой, — продолжал Стив, — прежде чем он переживет свое показное горе и прискачет к тебе.

— О ком ты говоришь?

— Ты хорошо знаешь, о ком.

— Нет, Стив, не знаю, — покачала она головой.

— Во-первых, мне все равно, что болтают о тебе и о… нем. — Стив кивнул в сторону стены, за которой находился дом.

— На что ты намекаешь? — она чувствовала, как из глубины души волной начинает подниматься возмущение.

— Ты сама знаешь, — опустил голову Стив.

— Нет, ничего такого я не знаю, Стив Макграт.

— А тебе следовало бы знать, если ты такая сообразительная. Спроси себя, какую бы девушку, такую же простую, как ты, взяли бы в богатый дом и позволили ей распоряжаться там, как хозяйке. Просто так такого не добьешься.

— А вот я добилась! — с вызовом воскликнула Тилли и прикрыла опасливо рот рукой, сообразив, что говорит слишком громко.

— Значит, ничего такого между вами не было? — уже другим тоном спросил он.

— Думаю, что мне даже не стоит отвечать на такой вопрос.

— Извини, — он отвел взгляд в сторону и поддел башмаком камешек. — В деревне только о тебе и говорят. Просто смешно, как будто больше и поговорить не о чем.

— А я не нахожу в этом ничего смешного.

— Ты же поняла, что я хотел сказать. Но теперь о другом. — Он снова решительно выпрямился. — Тилли, я давно ходил вокруг да около, но сейчас скажу прямо: Я… хочу жениться на тебе, и хочу спросить, могу ли я за тобой ухаживать? Скоро я начну работать в забое и буду достаточно зарабатывать, чтобы нам хватало на жизнь.

Тилли смотрела в землю. Потом замерла, выставив перед лицом руку, словно пытаясь отгородиться от него. Увидев этот жест, Стив сразу умолк.

— Я буду ждать, сколько ты захочешь.

— Не нужно, Стив… Я… по-другому отношусь к тебе.

— Потому что я на год моложе?

— Дело совсем не в этом. Ты для меня — как брат.

— А я не хочу, чтобы ты считала меня братом. Я же о тебе так не думал.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Конечно, знаю, и я старалась дать тебе это понять. Скажи, разве я тебе об этом не намекала?

— Тилли, я не перестану думать о тебе, пока ты не выйдешь замуж за другого.

— Стив, — она мягко коснулась его руки, — прошу, не жди меня, потому что между нами ничего не будет. Я не выйду за тебя, Стив, как бы хорошо я к тебе ни относилась.

— В жизни всякое случается, — наклонив голову, тихо заговорил он, — может быть, ты будешь мне когда-либо рада.

— Я всегда рада тебе, и мне дорога твоя дружба, Стив… но между нами большего быть не может.

Лицо его вдруг все сморщилось, ей показалось, что он готов заплакать, но сказанные им слова поразили ее.

— Тилли, ради тебя я убил Хала.

— Нет, не говори так, — вырвался из ее груди хриплый шепот, — не надо так говорить. Я попросила тебя пойти и помочь ему. О Господи! Но если ты это сделал, то не ради меня, а потому, что ненавидел его.

— Я ненавидел его за то, что он издевался над тобой, — вскинул голову Стив. — Я сделал это ради тебя. Больше того, мои знают, что это я, по крайней мере знает мать. Но она меня не выдаст. Зачем ей терять еще одного сына, а с ним и еще одно жалованье.

Ее опечалила горькая ирония его слов. Ей захотелось обнять его и сказать, что она ему очень благодарна за все, что он для нее сделал, потому что в душе она действительно была ему благодарна за избавление, но одновременно Тилли сознавала, что нельзя давать волю чувствам.

— Ах, Стив, прости меня, мне очень жаль, я готова все для тебя сделать, кроме — этого. Постарайся думать обо мне, как о сестре. Вокруг есть хорошие девушки. Кети часто о тебе вспоминает. Ты ей нравишься, она хорошая девушка…

— Не надо, Тилли, перестань! Это все равно что предлагать песок тому, кто хочет пить.

Некоторое время они молчали.

— Извини, Стив… но мне пора идти.

— Я буду ждать.

— Пожалуйста, не надо, это бесполезно.

— Хуже, чем теперь, мне все равно не станет. Но я надеялся, что мне повезет, если я приду до того, как сюда примчится этот фермер.

— Зачем сюда приезжать фермеру? — сдвинула брови Тилли. — Я не видела Сай… мистера Бентвуда уже много месяцев. А почему ты решил, что он вдруг приедет сюда? — деревянным голосом спросила она.

— Он же теперь вдовец, разве не так?

— Что ты сказал?

— Неужели ты не знала, что у него умерла жена? — вид у Стива был озадаченный.

— Когда? — набрав побольше воздуха, выдохнула она.

— Четыре… нет, шесть недель назад. И ты ничего не знала?

— А откуда мне было узнать? — она чувствовала, как ей трудно говорить. — К нам никто не приходит из деревни.

— Но в доме кто-то же знал, не мог не знать.

Она посмотрела в сторону, размышляя. Определенно в доме кто-то об этом знал. Может быть, хозяин? Но откуда? Скорее всего ему мог рассказать новость мистер Бургесс, знавший обо всем, что творится в округе.

— Мне… нужно идти, — взгляд ее заметался из стороны в сторону. — До свидания, Стив. Мне пора, извини.

— Тилли.

Она не ответила на явственно звучавшую в его голове просьбу и поспешила назад к дому. Тилли вошла в кухню, и одновременно с ней из-за зеленой двери появилась Филлис.

— Я за тобой, у хозяина посетитель, — громким шепотом сообщила она.

— Что за посетитель?

— Только что приехал мистер Розир.

Марк в это утро пребывал в таком настроении, что порадовался бы любой компании, однако стоявшего теперь перед ним человека он желал видеть меньше всего.

— Как вы?

— Хорошо, — Марк не попросил мистера Бургесса предложить гостю стул, но мистер Бургесс сделал это на свой страх и риск и удалился.

— Мне бы следовало заехать к вам раньше, но меня не пускали дела.

Прошло уже больше года со дня трагедии на шахте, и визит Розира никак не был связан с желанием выразить сочувствие… но повод его появления не вызывал особого сомнения.

— Как дела?

— Как видите, — Марк широким жестом обвел комнату. — Здесь очень удобно. У меня есть все, что необходимо.

— Да, да. — Розир похлопал себя по колену, потом порывисто приподнялся и, откинув фалды сюртука, снова сел.

— Я не мастер вести светскую беседу, да и считаю ее пустым разговором. Полагаю, вы догадываетесь, что привело меня к вам.

Марк молча смотрел на него.

— Дело вот в чем, Сопвит. С тех пор, как в вашей шахте прорвалась вода, там ничего не делается. Еще немного, и будет бесполезно что-либо предпринимать.

— А мне и в голову не приходило, что я произвожу впечатление человека, который намерен что-то предпринимать.

— Не стройте из себя дурака, — заерзал на своем стуле Розир. — И ссориться нам не к чему, — раздражение сохранилось в его голосе и выражении лица. — И говорить я буду прямо, потому что вы не инвалид. Давайте все обсудим открыто, по-мужски. Ваше положение незавидное.

— Простите, как вы сказали?

— Вы все прекрасно слышали и поняли. Повторяю: ваше положение незавидное. У вас нет денег, чтобы заняться шахтой, и никто, разве что последний дурак, не захочет ее купить.

— Розир, у меня и в мыслях не было причислять вас к этой категории.

— Бросьте ваши шуточки, вы прекрасно понимаете, о чем речь. В шахту нужно вложить много, очень иного денег, даже после того, как из нее откачают воду, а уже одна откачка потребует прорву средств. Но вы всегда отставали, вам теперь надо это признать. Ваша шахта одна из немногих, где долгие годы использовались только лошади. Вы считали, что можете справиться один. Многие шахты объединяют свои подъездные пути, некоторые выводят их прямо к портам. Посмотрите, как обстоят дела за рекой. Там прокладывается новая железная дорога прямо к Хоудону.

— Продолжайте.

— Пожалуйста. Когда я предлагал вам объединить усилия, рельсовый путь между нашими шахтами принес бы большую выгоду, мы могли бы вывести основную линию к реке.

— И кому бы это принесло большую выгоду?

— Не прикидывайтесь младенцем, Сопвит. Если бы вы приняли в свое время мое предложение на участие в равных долях, тогда выгоду получили бы вы и я, а теперь ваша шахта не стоит земли, на которой находится.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому, что я из тех, кто не боится идти на риск. Возможно, в душе я игрок, причем азартный.

— И у вас хватит азарта сделать ставку на предприятие, не стоящее земли, на которой оно находится? Да за кого вы меня принимаете, Розир? Теперь слушайте, что я вам скажу, — Марк поднял руку, останавливая возможные возражения. — Эта шахта принадлежала нашему семейству на протяжении нескольких поколений, когда никаких железных дорог и в помине не было. Весь уголь вывозился на лошадях и пони. И она и дальше останется собственностью нашей семьи. Осушенная или затопленная. Шахта не сменит хозяина. Я выразился достаточно ясно?

— Вы чертов упрямец, Сопвит, вот вы кто. — Розир вскочил, тряся круглой головой. — Вы медленно, но верно идете ко дну. Ваш дом, ваше имение, — все катится под откос. У вас нет денег их содержать. Я предлагаю вам двадцать пять процентов от того, что мне удастся выжать из этой дыры через пару лет. Этого будет вполне достаточно, чтобы обеспечить вас до конца жизни.

Марк ухватился за шнур звонка, висевший у камина, и с силой дернул, потом бросил его, но тут же схватил со стола колокольчик и принялся с остервенением трясти его.

Пока Пайк на своих больных ногах добрался до середины лестницы, мистер Бургесс уже входил в комнату.

— Бургесс, проводите, пожалуйста, этого джентльмена, окажите любезность.

Мистер Бургесс наклонил голову и отступил в сторону, давая дорогу гостю. Но Розир не торопился уйти.

— Ваше время прошло, Сопвит, — сверкая на Марка глазами, предрекал он. — Ваши дни и дни таких, как вы, сочтены. Перемены видны повсюду. Железо занимает все более прочные позиции. Пар вытесняет конную тягу. Вы скоро это поймете. А у вас лошади возят уголь по деревянным настилам. Боже! Сопвит, вы устарели, как прошлогодний снег. Вам место в прошлом веке.

Он так резко повернулся, что едва не свалил мистера Бургесса, который устоял на ногах только благодаря тому, что за спиной его оказалась дверь.

Розир зацепил и взобравшегося наконец по лестнице Пайка.

У Тилли перехватило дыхание, когда она увидела, как мистер Пайк схватился за перила, чтобы не упасть. Убедившись, что с дворецким все в порядке, она поспешила в спальню хозяина.

— Вам нехорошо, сэр? — склонившись над креслом Марка, спросил Бургесс.

— А кому было бы хорошо после такой сцены?

— Как полагают, свиньи обладают умом, сэр, — выпрямившись, тихо сказал Бургесс, — и этому есть свидетельства, но ни при каких условиях они не смогут войти в цивилизованное общество.

— Ах, Бургесс, — Марк опустил голову, но заметил вошедшую Тилли. — Принеси-ка мне стаканчик чего-нибудь покрепче, чем молоко, — попросил он ее.

Она улыбнулась ему и заторопилась в гардеробную.

Через несколько минут, потягивая принесенный Тилли бренди, Марк признался, глядя поочередно на нее и на мистера Бургесса.

— А ведь знаете, в какой-то степени он прав. Мне действительно место в прошлом веке.

— Ерунда.

Марк улыбнулся Бургессу и сказал Тилли:

— Не думаю, что этот джентльмен еще раз здесь появится, но тем не менее, Троттер, предупреди, что я распорядился не принимать его ни при каких обстоятельствах.

— Хорошо, сэр.

Тилли спустилась вниз и передала мистеру Пайку распоряжение хозяина, которое пришлось ему очень по душе.

— Хорошая новость, с превеликим удовольствием укажу этому джентльмену на дверь.

Вернувшись наверх, Тилли сразу же отправилась в гардеробную и оставалась там, пока не ушел мистер Бургесс. Она хотела кое о чем поговорить с хозяином. Во-первых, ей хотелось попросить разрешения отлучиться из дома после обеда. Когда она подумала, чем это может для нее обернуться, ей пришлось приложить руку к груди, чтобы успокоилось сердце, бившееся как птица в клетке. Она сказала себе, что знает, почему Саймон не пришел повидаться с ней после смерти жены. Этому находилось простое объяснение: это было бы неприлично, а Саймон, как ни старался казаться независимым, тем не менее очень считался с мнением окружающих. Но ничто не может ей помешать навестить его и выразить соболезнование. Тилли тряхнула головой и упрекнула себя в лицемерии. Ведь, откровенно говоря, она была рада, что его жена умерла. Да, да… и нет смысла это отрицать. Но нет, нельзя, нехорошо так думать. А почему бы и нет? Теперь Саймон свободен. Она любит его, а он ее. Она знала об этом еще раньше, чем он сам это понял.

Тилли вошла в комнату и сказала, стоя на некотором расстоянии от Марка:

— Могу я попросить вас об одолжении, сэр?

— Да, Троттер, конечно, ты знаешь, что я сделаю для тебя все, что в моих силах.

— Сэр, можно мне… взять после обеда выходной?

Он рассмеялся от души, глядя на него заулыбалась и Тилли. Ей было приятно слышать смех хозяина, после того как утром его заставил понервничать незваный гость.

— Конечно, Троттер, ты свободна после обеда. Мне кажется, нам надо устроить так, чтобы у тебя было побольше выходных. Ты чересчур много времени проводишь в доме и… в этой комнате, — проговорил он, немного замявшись.

— Что вы, сэр, я совсем не против.

— Рад это слышать, Троттер. Ты собираешься съездить в Шильдс или в Ньюкасл?

— Нет, сэр, ни то, ни другое.

— Вот как? — на лице его отразился невысказанный вопрос. И тогда она в свою очередь решилась спросить:

— Сэр, вы знали о том, что у фермера Бентвуда умерла жена?

Он пристально посмотрел ей в глаза. Тилли густо покраснела, вспомнив, как в памятную ночь за несколько месяцев до этого дня призналась ему в своих чувствах к Саймону.

— Да, Троттер, я об этом знал.

Она отчетливо почувствовала, как лицо ее вытягивается от удивления. Ей хотелось спросить: «Почему вы ничего не сказали мне?» Но ей вдруг подумалось, как он мог все узнать. Кто-то же должен был сообщить ему эту новость. Но кто? Едва ли такие несущественные факты могли заинтересовать управляющего или смотрителя, которые иногда наведывались, чтобы обсудить кое-какие дела, касающиеся шахты. Может быть, новость приехала с мистером Толманом или мистером Крэггом. И вдруг ее осенило: мистер Бургесс, конечно, это он, больше некому.

— Кто-либо еще знает, сэр, что она умерла? — тихо спросила Тилли.

— Да, Тилли, Бургесс.

— А-а.

— Ты, наверное, хочешь спросить, почему он ничего не сказал тебе.

— Да, сэр.

— Потому что я его попросил молчать.

Ее лицо снова вытянулось, а он продолжал:

— У меня были на то причины, Троттер, и достаточна серьезные. Если ты нужна фермеру Бентвуду, он придет за тобой, так мне кажется. Если бы я любил и знал, что человек этот свободен, я бы обязательно пришел и рассказал о своих чувствах.

— Это не совсем прилично, сэр. На него бы стали коситься… она умерла недавно.

— Троттер, прошло уже шесть недель.

Он смотрел на нее, не отрываясь.

— Я не стану спрашивать, написал ли он тебе или нет. Ответ и так ясен. Если бы ты получила от него сообщение, то не была бы сейчас так искренне удивлена и взволнована. Может быть, будет лучше для тебя подождать, — сказал он, глядя на ее опущенную голову. — Я думаю было бы, определенно, разумнее, если бы ты отложила свой визит к нему. Дай ему время, чтобы… — когда он внезапно умолк, она подняла на него глаза, и он неопределенно пожал плечами.

Они молча смотрели друг на друга.

— Сэр, вы позволите мне все же уйти сегодня после обеда?

— Да, Троттер.

— Спасибо, сэр, но сначала… я накормлю вас обедом.

Когда она направилась к двери, он на руках приподнялся в своем кресле, словно желая последовать за ней. Потом тяжело опустился обратно на сиденье и, глядя в окно, подумал: «Если она уйдет, что же тогда? Милостивый Боже, только бы Бургесс оказался прав».

— Я иду прогуляться, — сообщила Тилли Бидди.

— Тебя ветром унесет, девочка.

— Ничего, что ветер сильный, зато солнце светит.

— Думаю, ненадолго, — вступила в разговор вошедшая со двора вместе с порывом ветра Кети. Она прижала дверь своим солидным задом и пожаловалась. — Сейчас мимо моего носа пролетела шиферная плитка, как я только жива осталась. А такая штука может спокойно пополам перерубить… А ты куда собралась, Тилли?

— Хочу пойти прогуляться.

Кети знала, когда не следует приставать с вопросами, и она только посоветовала:

— Я бы на твоем месте подвязала шляпу шарфом, чтобы не пришлось потом носиться за ней по полям.

— Хватит болтать, — остановила ее мать. — Займись лучше делом и дай Тилли спокойно уйти… Прогуляйся хорошенько, девочка, ты так мало бываешь на воздухе.

— Хорошо, — Тилли кивнула Бидди и вышла за порог. Ветер толкнул ее в спину, и она еле удержалась, чтобы не побежать.

Она отошла от дома на приличное расстояние, и изменивший направление ветер теперь уже сдерживал ее желание бежать бегом. И ей пришлось изо всех сил бороться с ним, одной рукой прижимая к голове шляпу, а другой не давая ветру поднимать подол юбки.

Тилли по тропе вышла к своему домику и остановилась у пепелища, глядя на обуглившиеся остатки стен. Бурьян заполонил все вокруг. Стебли трав, переплетаясь, добрались уже до подоконника. Ей казалось, целая вечность прошла с тех пор, как она жила здесь. Столько событий произошло за это время, как будто она уехала в далекие края, а не поселилась в каких-то нескольких милях от этого места. Тилли прошла оврагом Биллингс Флэт, поднялась по крутому склону, чтобы обойти деревню, и, перейдя поле с торчащими из земли то там, то здесь камнями, вышла на каменистую пустошь. Она села на низкую каменную стену и перекинула через нее ноги, потревожив укрывшихся с противоположной стороны от ветра овец, которые с громким блеянием бросились врассыпную. Тилли радостно рассмеялась. Было так приятно оказаться на свежем воздухе, чувствуя бодрящее дыхание ветра. Ей снова захотелось бежать, но она сдержалась, зная, что до фермерских угодий совсем недалеко и ей могут встретиться работники Саймона: Рэнди Симмонс, Билли Янг или Алли Тейлор.

Но она вошла уже во двор, и только там ей попался на пути Рэнди Симмонс. Он выгонял из коровника телку, тыча в нее заостренной палкой. Рэнди застыл на месте, уставившись на Тилли, а корова умчалась в конец двора. Он пошевелился, только услышав крик Билла Янга: «Куда это ее понесло?» Билл поймал животное и теперь они с Рэнди смотрели на Тилли с разных концов двора.

— Мистер Бентвуд дома? — крикнула она Биллу Янгу, поворачиваясь спиной к ветру.

— Нет, Тилли, его нет. — Билл подошел к ней, гоня перед собой телку. — Могу сказать, где ты его найдешь.

Она обернулась и вопросительно посмотрела на Симмонса.

— Он там, — ткнул большим пальцем за спину Рэнди, — на дальнем поле, трудится в амбаре.

— Спасибо, — она повернулась лицом к ветру и услышала, как Билл, повысив голос, о чем-то заспорил с Рэнди Симмонсом, но из-за ветра ей не удалось разобрать слов ни того, ни другого.

Она вышла на дорогу и дошла до ворот, сквозь которые попала на поле. Ей пришлось обогнуть его, чтобы не идти по свежей пашне. За полем был луг, а в дальнем конце его — амбар.

Теперь она позволила себе побежать, ветер словно подгонял ее вперед и нес прямо к дверям. Они были закрыты, но не заперты. Тилли толкнула одну створку, та подалась немного, и она с трудом протиснулась в образовавшуюся щель. Ее шляпа зацепилась за закрытую створку и сползла ей на глаза. Поправив шляпу, Тилли хотела пройти дальше, но, к своему удивлению, увидела перед собой бок лошади. Лошадь ударила копытом в каменный пол, и Тилли, тихо охнув, на мгновение прижалась к двери, а потом боком осторожно двинулась вдоль стены.

Зачем он привел сюда лошадь? Может быть, у него теперь здесь конюшня. Наверное, он стал держать больше лошадей. Она заморгала, стараясь что-либо разглядеть в полумраке. Взгляд ее скользнул по сторонам и вдруг застыл. Она оцепенела при виде представшей перед ее широко раскрывшимися глазами уму непостижимой картины. Как часто представляла она в своих мечтах себя и Саймона в минуты любви. Но такая сцена могла привидеться только в кошмарном сне. Она смотрела на него остановившимся взглядом. Из одежды на Саймоне были только приспущенные белые подштанники. Изогнувшись, он упирался в пол коленом. Услышав шум, он схватил сюртук, пытаясь им загородиться. Лежавшая на соломе обнаженная женщина приподнялась на локте. До появления Тилли она смеялась, но теперь на ее надменном лице отразилось удивление с оттенком досады. Она и не подумала прикрыть наготу.

— Надо же, эта девица, — это было сказано таким голосом, словно в комнату к хозяйке без стука посмела явиться прислуга.

Из груди Тилли вырвался долгий надрывный стон, и в следующее мгновение она уже отчаянно протискивалась в полуприкрытую дверь. Снова ее шляпа сбилась набок. Она опять бежала, но на этот раз, когда ветер рванул ее юбку и поднял ее едва ли не до талии, Тилли этого даже не заметила.

У ворот в конце луга она остановилась по привычке, чтобы закрыть их за собой, и оглянулась. Он стоял у дверей амбара. Она рванулась прочь, оставив калитку открытой. Не разбирая дороги, спотыкаясь, Тилли кинулась напрямик по бороздам, на одном дыхании перемахнула через каменную стену и снова бежала, бежала без оглядки, не переводя дыхания, до самого оврага Биллингс Флэт. И только там остановилась и обхватила руками дерево, ноги не держали ее. Когда с ее головы свалилась шляпа, она только тогда очнулась, понемногу приходя в себя, и громко застонала, что-то несвязанно бормоча, потому что разум ее еще был не в состоянии передать словами охватившие ее чувства. В ее воображении одна за другой возникали картины, непрерывно сменявшие друг друга. Вот она стоит рядом с хозяином, и он ей говорит: «Подожди, пока он сам придет к тебе…» Он знал. Он знал все, что происходило на ферме. И опять эта женщина, разрушившая его жизнь. Тилли представила Рэнди Симмонса, объяснившего, где найти его хозяина. Теперь она понимала, что Билл Янг ругал Рэнди, зная, какую сцену она застанет в амбаре. А что же она увидела?

Картина перед ее глазами стала расти. Вот она стала высотой с дерево и расползлась, насколько у Тилли хватало глаз. И в центре две огромные фигуры: мужчина, как ребенок, припавший к женской груди, руки и ноги его напряжены, и с ним женщина… потом она садится — в глазах ее ни тени смущения.

Но лицо Саймона виделось смутно, и в этот момент она твердо решила, что больше никогда не захочет его видеть.

Тилли отпустила дерево и подняла шляпу. Прислонившись к стволу, она задумалась, почему глаза ее оставались сухими, когда сердце разрывалось на части. Но позволить себе заплакать она не могла. Не время было плакать. Ей предстояло вернуться в дом, и там все станут смотреть на нее участливо. Миссис Дрю будет к ней ласкова и внимательна, Кети и Пег тоже, но сейчас их ласковые слова и внимание ей было бы трудно вынести. После смерти бабушки Тилли больше всего нуждалась в заботе и ласке. Доброта значила для нее все. Но сейчас именно доброта могла сломать ее. Тилли ощущала в себе желание с кем-то бороться, спорить, даже драться. Она находила это странным, потому что раньше ее никогда не тянуло ни бороться с кем-либо, ни ругаться. Но теперь Тилли захотелось ударить кого-нибудь. И она не нашла ничего лучшего, как изо всех сил стукнуть себя кулаком в грудь, наказывая, как она теперь считала, ту глупую, восторженную дуру, тешившую себя несбыточными надеждами. Удар оказался таким сильным, что плечи ее прогнулись вперед.

Переведя дух, Тилли надела шляпу и поправила жакет. Она обтерла о траву испачканные в земле башмаки и, стряхнув с подола прилипшую грязь, медленно пошла к дому. Ей некуда и незачем было теперь торопиться.

— Что-то ты быстро нагулялась, — пристально посмотрела на нее Бидди. — Чай будешь?

— Нет, спасибо.

— Ветер тебя совсем измотал. Вид у тебя очень усталый.

— Да, ветер сильный. Пойду наверх.

— Я пошлю тебе чай туда.

Слова Бидди догнали ее у самой двери.

— Спасибо, — не оборачиваясь, поблагодарила Тилли и через холл по главной лестнице, поднялась к себе.

Она собиралась броситься на постель, но внутренний голос, напоминавший бабушкин, сказал: «Только не садись, у тебя не хватит сил подняться». И она послушалась. Переодевшись в форменное платье, она привела в порядок волосы и уже собиралась выйти в коридор, когда постучав и не дожидаясь ответа, дверь открыла Кети. Она наклонилась, подняла поднос и прошла с ним к окну.

— Я намазала для тебя маслом свежие булочки, мама только что их испекла, — объявила она, ставя поднос на маленький столик. — Слушай, ты здорова, Тилли? — приглядываясь, спросила она. — А с тобой ничего не случилось?

— Нет.

— Ты меня не обманешь. Расскажи, что стряслось?

— Нет, Кети. Как-нибудь в другой раз.

— Опять Стив?

— Стив? Ах нет, нет.

— Хорошо, я ухожу. Между прочим. Хозяин звонил, — она дернула головой, — мистер Пайк был в подвале, а Филлис — в конюшне. Ну, мама и отправила наверх меня. Ой, Тилли. Я перепугалась до смерти. И как, Тилли, ты можешь все время быть с ним. Он же так смотрит, как будто видит тебя насквозь.

— Что он хотел?

— Он хотел отправить несколько писем с почтовой каретой… Слушай, с тобой правда все в порядке?

— Да, Кети, все нормально, спасибо.

— Я к тебе потом загляну.

— Хорошо, Кети.

Стоя, она выпила чай, не притронувшись к булочкам Бидди, потом вздохнула, и вдох этот напоминал больше сдавленные рыдания. Затем она вышла из комнаты и направилась к хозяину, внутренне приготовившись к расспросам. Но хозяин совершенно сбил ее с толку. Ни о чем ее не спрашивая, он посмотрел на нее долгим испытующим взглядом и неожиданно сказал, как будто она отлучалась всего на несколько минут:

— Знаешь, Троттер, пожалуй, я спущусь сегодня в гостиную. Когда-то я неплохо играл на рояле. С руками ведь у меня все в порядке? — он несколько раз повертел руками взад-вперед. — Почему бы не вспомнить прежнее занятие.

— Конечно, сэр.

— Тогда передай Лейбурну, что он здесь понадобится. И еще я собираюсь внизу поужинать. Неплохо для разнообразия. Распорядись на этот счет, Троттер.

— Слушаюсь, сэр.

В коридоре Тилли остановилась, прижав пальцы ко рту. Он знал, знал, что ей придется увидеть… Но откуда он узнал и почему молчал? Возможно, говорить об этом ему было непросто. Дело было деликатным: бывшая любовница теперь утешалась с его арендатором. Как ей было плохо! Она хотела бы оказаться где-нибудь далеко-далеко от этого места. Нет и не будет ей счастья, пока она остается в этих краях. А еще? Она пожалела, что ночь не скоро: ей теперь хотелось плакать. О, как ей хотелось плакать.

Казалось, он делает это нарочно. Было уже начало одиннадцатого, а хозяин все еще оставался внизу. Его перенесли вниз в пять часов. И он почти весь вечер провел за роялем. Время от времени кто-либо из прислуги наведывался в холл послушать его игру. И все дружно решили, что играет он прекрасно.

В семь часов хозяин поужинал и вернулся в гостиную. Теперь ей казалось, что он испытывал ее терпение. Только в половине одиннадцатого он распорядился, чтобы его отнесли наверх и сначала в туалетную комнату, где он пробыл не меньше получаса.

Оттуда он появился, переодевшись ко сну.

В доме все стихло. Продолжали гореть только ночные светильники в коридоре и на галерее.

Тилли отвернула одеяло, поставила на ночной столик все необходимое и пригасила огонь в камине. И стоя, как обычно, на некотором расстоянии от кровати, спросила:

— Что-либо еще желаете, сэр?

Но он не ответил ей своим обычным: «Нет, Троттер, спасибо», а вместо этого сказал:

— Да, желаю, Троттер, и к тому же я очень устал, потому что специально тянул вечером время.

Тилли в молчаливом изумлении смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Когда ты входила сегодня днем в эту дверь, то ждала шквала вопросов, а результат оказался бы плачевным. По выражению твоего лица мне стало ясно, что держишься ты из последних сил, а если бы ты не сдержалась, весь бы дом узнал, что у тебя неприятности. А теперь они все улеглись… будем надеяться. В любом случае, поблизости только эти две девушки, — он кивнул наверх, — да и они уже уснули. А поэтому садись рядом со мной и рассказывай, что случилось, — мягко проговорил он.

Она не могла ни двинуться, ни вздохнуть. В груди волной поднимались рыдания, грозя прорваться наружу неудержимой лавиной. Она отчаянно пыталась сопротивляться, говорила себе, что не может позволить себе расплакаться: наверху, возможно, еще не спали и могли ее услышать.

Как во сне она пошла к его кровати. Его прикосновение лишило ее остатка сил.

— Ты видела его?

Она опустила голову, взгляд ее замер на коричневом бархате его халата, где на колене в его руке лежала ее рука.

— Скажи, что случилось, что он тебе сказал?

Она по-прежнему не могла вымолвить ни слова.

Молчание длилось достаточно долго.

— Он сказал тебе, что у него любовная связь с леди Майтон, верно? Тогда что же случилось? — спросил он, когда она отрицательно покачала головой. — Ты определенно что-то выяснила, разве не так? — в его голосе слышались нотки нетерпения.

Она подняла на него глаза, судорожно хватая ртом воздух: ее душил стоявший в горле комок.

Когда слезы, казалось, брызнули из всех пор ее тела и спазм ножом вонзился ей в горло, он привлек Тилли к себе, прижимая ее голову к своему плечу, чтобы приглушить рвущие ей сердце рыдания.

— Ну, ну, моя дорогая, успокойся. Никто не достоин таких слез. Шш, шш! — перешел он на шепот. — Ты же не хочешь взбудоражить весь дом, после того как я так долго продержал их сегодня на ногах.

Он не отпускал ее и после того, как рыдания ее стихли. Когда она наконец подняла голову, он заботливо вытер ей лицо большим белым носовым платком.

— О, сэр, извините… меня.

— Не нужно стесняться слез. Какой бы ты была женщиной, если бы не плакала. Мой отец говорил, что женщины плачут оттого, что у них почки слабые.

Она не откликнулась на его шутку.

— Да, не время шутить, — покачал головой он. — Я задам тебе еще всего два вопроса. Во-первых, говорила ли ты с ним?

— Нет.

— Тогда в чем дело? — отстраняясь от нее, удивился он.

— Я… меня, — она шумно вздохнула, отвела взгляд, потом подняла голову и открыто посмотрела ему в глаза. Меня послали к амбару, и там я его увидела.

— Боже! — он склонил голову на бок и тихо уточнил. — Ты видела их обоих?

— Да, сэр.

— Почему ты пошла к амбару?

— Мне сказали, что я найду его там.

— Кто сказал?

— Один из его работников. Рэнди Симмонс.

— Безжалостная скотина! Но теперь все позади, — он поднял ее голову за подбородок. — Помнишь, что ты говорила, как важно ходить с поднятой головой? Вот и продолжай высоко держать голову. Но я спрошу тебя еще об одном и больше не будем к этому возвращаться… Если бы он завтра пришел и стал просить прощения, ты простила бы его?

— Нет, сэр, после сегодняшнего я бы не смогла, — твердо сказала она, не отводя взгляд.

— Странно, но факт, — после недолгой паузы заговорил он. — Одна и та же женщина заставила нас с тобой страдать. Как видишь, она практически сломала мою жизнь. Но у тебя все будет по-другому. Тебе она скорее сослужила даже службу. Вычеркни все это из памяти, Тилли. Ты достойна большего, чем этот фермер. Я всегда так считал. А теперь иди и усни, а завтра начнешь новую жизнь.

Она стояла на коленях рядом с его креслом. Теперь она встала и решительно выпрямилась.

— Доброй ночи, сэр, — поглубже вздохнув, сказала она.

— Доброй ночи, моя дорогая.

Выходя из комнаты, она подумала, что он упустил возможность, хотя мог оставить ее у себя. Но он не хотел такой победы, да и теперь ему можно было не торопиться.

Глава 6

Он овладел Тилли, но это произошло, когда она пришла к нему, как мать к больному ребенку.

Трагедия случилась три недели спустя, как громом поразив Марка и всех, кто жил в имении. Она вошла в дом с двумя письмами. Марк вскрыл их в присутствии Тилли и мистера Бургесса. Первое он аккуратно разрезал ножом. Марк с большой щепетильностью относился к своей почте. Прежде чем открыть письмо, он часто смотрел на марку и штемпель. Достав из конверта письмо, он устроился в кресле, приготовившись спокойно читать, но уже первая строка заставила его резко сесть. Брови его сошлись на переносице, рот полуоткрылся, когда он прочитал:

— Я, духовник вашего сына с первого дня его учебы в университете, с горечью в сердце пишу эти строки. Его смерть для многих станет огромной потерей.

Казалось, он перестал дышать, и таким было выражение его лица, что Тилли и мистер Бургесс окаменели, потрясенно глядя на него. Следующий конверт он разорвал и достал небольшой листок бумаги, одновременно пробегая его глазами, и тут же рука его смяла страшное послание.

Уважаемый сэр,

С глубоким прискорбием сообщаем вам, что ваш сын Гарри вчера утром был насмерть задавлен ломовой лошадью, которая понесла. Эта скорбная весть потрясет вас, как и всех нас в университете. Искренне сочувствуем, сэр, вашему горю и скорбим вместе с вами.

Проведенное расследование констатировало смерть от несчастного случая. Буду ждать ваших указаний, сэр, о передаче вам останков вашего сына и его личных вещей.

Отправляю вам это письмо с почтовой каретой. Если вы пришлете мне ваш ответ этим же путем, я лично прослежу, чтобы все ваши пожелания были выполнены в точности и без промедления.

Позвольте выразить вам и вашей семье искренние соболезнования по поводу постигшего вас горя.

С уважением к Вам

Притуард У.Р.

Декан

Он откинулся на подушки и, глядя на обращенные к нему встревоженные лица, шепнул: «Нет» — и медленно покачал головой.

— Плохие новости, сэр? — склонился к нему мистер Бургесс.

Марк молча протянул ему смятый листок.

Мистер Бургесс торопливо пробежал его глазами и взглянул на Тилли.

— Что там? — едва слышно спросила она.

— Мастер Гарри.

— О, нет!

Он протянул ей письмо. Она прочитала и стиснула ворот платья. Губы ее дрожали. Она посмотрела на Марка. Он сидел неподвижно, прижавшись головой к подушке, застывшим взглядом глядя в потолок. Даже показалось, что его хватил удар. Она двинулась к нему. Он вдруг резко сел и, подавшись вперед, поднял колени и обхватил их руками.

Они молча стояли по обеим сторонам кресла, пока он не пробормотал, с трудом разжав губы:

— Оставьте меня одного. — И молча они подчинились.

Через неделю прибыл гроб с телом Гарри. День он был выставлен в библиотеке для торжественного прощания, после чего состоялись похороны.

Церемония прошла очень скромно. Марк сидел один в экипаже, следовавшем за катафалком. За его экипажем ехали миссис Форфут-Медоуз с Мэтью и Люком, далее процессия состояла из экипажей с представителями мужской половины разных семейств. За экипажами шли только мужчины из прислуги, в основном члены семьи Дрю.

Марк и миссис Форфут-Медоуз смотрели из экипажей, как гроб опускали в могилу. Марк сидел в одиночестве и рыдал, как никогда в жизни, чувствуя себя абсолютно одиноким. Ему было знакомо одиночество, но это было одиночество особого рода: он расстался навсегда со своим первенцем, и тогда, когда они только-только начинали по-настоящему узнавать друг друга. После его второй женитьбы мальчик замкнулся и между ними не стало теплых чувств. Только с отъездом Эйлин Гарри начал оттаивать и повеселел. В последнюю их встречу мальчик, или нет, молодой человек, которым стал его сын, говорил о своих симпатиях к сестре друга, что объясняло его частые поездки во Францию. Тогда Гарри признался, что его чувства, как ему казалось, пользуются взаимностью. И теперь еще одно сердце будет оплакивать потерю.

Марк на поминках не присутствовал, во главе стола сидела миссис Форфут-Медоуз, но все вошли в его положение и не осуждали за это.

Приняв соболезнования, Марк распорядился, чтобы его подняли наверх, и уже в своей комнате сказал Тилли и мистеру Бургессу, что не хочет, чтобы его беспокоили, и позвонит, когда они ему понадобятся. Он даже отказывался видеться с тещей до следующего утра. Не надо говорить, что миссис Форфут-Медоуз это очень не понравилось.

Когда же они встретились, то сначала казалось, им не о чем говорить. Марк застыл в своем кресле, отрешенно глядя в окно, Джейн Форфут-Медоуз также сидела неподвижно, ожидая, чтобы Марк нарушил молчание. Он неожиданно повернул к ней голову и не сказал, а, скорее, глухо прорычал:

— Умер мой сын, мой первенец, а она не соизволила приехать на его похороны даже ради приличия. Она что же, боялась, что я прикажу заковать ее в цепи?

— Она не совсем здорова. Дорога сюда могла бы ей повредить…

— Как я слышал, на увеселительные прогулки здоровья у нее вполне хватает. У вас здесь, возможно, есть свои уши, а мои друзья на удивление охотно сообщают мне обо всем, что делается в Скарборо.

— В Скарборо есть чем заняться, там много развлечений, не то что здесь.

— Боже милостивый! — поднял глаза Марк. — Сколько раз я предлагал ей пересесть с кушетки в экипаж и съездить в город на концерт или спектакль, но она отказывалась, ссылаясь на нездоровье. О, какую игру она вела, как меня обманывала, подумать только…

— Ах, Марк! На твоем месте я бы не стала говорить об обмане.

— Послушайте, что я вам скажу, — он резко наклонился к теще. — Есть немало форм отступничества, и любовная связь из них не самая худшая.

— Возможно, мы смотрим на этот вопрос по-разному. И полагаю, есть свое мнение и у Эйлин. А если уж разговор зашел о разных новостях, то не стану ходить вокруг да около и скажу тебе прямо: ты должен избавиться от этой девицы.

— Какой? От Троттер?

— А кто еще здесь ухаживает за тобой?

— Можете ли вы назвать хоть одну разумную и убедительную причину, почему мне следует ее уволить?

— Могу, и не одну, но главная причина состоит в том, что ваши имена упоминаются вместе.

— Ах так! И в какой же связи упоминается мое имя вместе с ее именем?

— Не надо притворяться непонимающим, Марк. Не заставляй меня называть вещи своими именами.

— А я именно этого и добиваюсь. Троттер выполняет обязанности сиделки, а также экономки, и в обоих случаях она прекрасно себя зарекомендовала.

— Ты знаешь, что за тобой следует ухаживать мужчине.

— Такой человек у меня есть, это Бургесс, но мне также необходимо женское общество. А что касается ваших намеков, то мне придется вас сильно разочаровать. Она пока еще не приняла на себя роль моей любовницы.

Марк умолк, и они молча смотрели друг на друга. Его взгляд сказал миссис Форфут-Медоуз, что он говорит правду.

— Мне не нужны незаслуженные милости, — продолжал Марк. — А потому передайте моей жене, что я приложу все усилия, чтобы Троттер утвердилась и в главной роли, которую вы для нее определили.

— Я… я всего лишь хотела тебя предупредить.

— Благодарю за заботу и участие.

— Пойдут разговоры, она молода и… и…

— Договаривайте, вы хотели сказать «красива»?

— Нет, не это.

— Тогда что же?

— Это не так важно. Но мне лично не нравится эта девушка… в ней что-то такое есть. И более того, она не знает своего места.

— Она разговаривала с вами грубо?

— Напротив, она почти совсем не разговаривала.

— И это плохо?

— Можно по-разному молчать и говорить. А как она держится! Так или иначе, я настоятельно советую тебе, Марк, избавиться от нее. Я искренне желаю тебе добра.

— И я не менее искренне должен сказать, а вы будьте любезны передать моей жене, что я не собираюсь увольнять Тилли. И если она покинет этот дом, то только если сама того захочет. Ни в ком другом за всю свою жизнь не встречал я столько участия и понимания. Передайте это моей жене слово в слово, а еще скажите, что я до конца дней не прощу ее за то, что она не захотела быть со мной рядом в эту тяжелую для меня минуту. Я знал, что она никогда не была особенно расположена к Гарри, даже недолюбливала его, но из уважения и простого приличия она должна была быть сегодня рядом со мной. На глазах всего графства мной гнушаются, как прокаженным. Никто из них не поверит, что она оставила меня из-за моих отношений с Майтон. Я уверен, что они думают, что я вел себя с ней как чудовище. По какой другой причине она отказалась приехать?

Джейн Форфут-Медоуз не сразу нашлась, что ответить.

— Она прислала тебе свои соболезнования. У тебя ее письмо, — очень тихо проговорила она.

— Да, соболезнования я получил. Но это письмо было таким сухим, что мне кажется, она списала его из книги, которая называется: «Образцы писем, которые положено рассылать родственникам усопших». Такая книга мне попадалась. Я читал ее и смеялся.

Снова последовало молчание.

— Но тебе не следует забывать, что из уважения она забрала из школы мальчиков и они приехали со мной.

Он закрыл глаза и ничего не ответил, а она продолжала.

— Кстати, если разговор зашел о мальчиках, хочу сказать тебе следующее. Мэтью пришлось перевести в другую школу.

— Почему? — быстро спросил он.

— Ему явно не нравилась школа, в которой он учился, и он плохо стал себя вести. А эта школа очень… в ней высокая плата… и… и…

— Вы хотите, чтобы я взял на себя расходы?

— Эйлин была бы благодарна, если бы ты…

— Скажите Эйлин, что она получает от меня столько, сколько я в состоянии ей дать. Если у нее не хватает средств на содержание детей, пусть вернет их домой. Здесь на них уйдет меньше денег, включая расходы на школу.

— Тебе следовало продать шахту, у тебя был шанс, когда тебе предлагали, — взгляд ее стал колючим.

— Что вы можете знать о шахте и моих шансах? Но вас хорошо информируют. Интересно, кто здесь старается для вас?

— Ни для кого не секрет, что Розир охотно бы купил шахту.

— Пусть все такие знают, что моя шахта и дальше будет гнить, как, должен признаться, гниет и сейчас, но я не продам ее Розиру или кому бы то ни было из его братии.

— Ты ведешь себя очень глупо. Твоя бравада ни к чему. Какая от нее тебе сейчас польза? И у тебя нет денег на ее восстановление.

— Да, на восстановление у меня денег нет. Но считаю, что и Розиру с его капиталами ее не запустить.

— А тебе известно, что у тебя тяжелый характер?

Марк посмотрел на поднявшуюся тещу и уже приготовился сказать резкость, но вовремя сдержался, вспомнив о том, что она, пожилая женщина, проделала такой долгий путь ради того, чтобы быть рядом с ним, но в глубине души Марк сознавал, что она согласилась бы на путешествие вдвое длиннее и тяжелее этого, только бы не позволить дочери вернуться к нему. Мать-собственница снова безраздельно завладела своей дочерью. И Марк проглотил свои язвительные замечания, а только сказал:

— Спасибо, что вы приехали.

— Это то немногое, что я могла сделать, — ответила она и прибавила: — Я очень тебе сочувствую, Марк.

Его поразила искренность ее тона, но он был поражен, когда она предложила:

— Может быть, тебе… станет немного легче, если я на неделю оставлю у тебя мальчиков? Ты сможешь отослать их обратно с Лейбурном. Я… объясню Эйлин.

Марк смотрел на нее в немом изумлении.

— С вашей стороны это такой широкий жест, но лучше вам увезти их с собой… здесь для них будет мало развлечений… сейчас. — Он не мог признаться ей, что ему в эти дни не хочется видеть сыновей. Марк не смог бы объяснить это чувство, но их бьющая через край энергия, которую они едва ли смогут подавить в себе, поскольку смерть еще не заняла в их сознании своего истинного места, и даже их голоса, пусть приглушенные, стали бы для него солью, разъедающей свежую рану.

— Я понимаю, но мне казалось, их присутствие могло бы тебе помочь.

— Я ценю ваше предложение и всегда буду за него благодарен.

— Ну… мне пора ехать. Филлис уже уложила вещи. Я пошлю ее за мальчиками. Они, наверное, в детской? Ты, конечно, захочешь увидеться с ними?

— Да, конечно.

— До свидания, Марк.

— До свидания. И еще раз спасибо за приезд.

Она наклонила голову и вышла.

Марк некоторое время лежал с закрытыми глазами, нервно кусая губу, затем приподнялся и дернул за шнурок звонка…

Пять минут спустя Тилли привела мальчиков и оставила их с отцом. Они стояли по обе стороны от его кресла, а он улыбался им, вглядываясь в их лица. С последней их встречи Мэтью изменился еще больше: он стал выше ростом, волосы, когда-то совсем светлые, заметно потемнели, но больше всего изменились глаза. Всегда в них плясали чертики и горели искорки озорства, теперь же в их глубине Марк заметил озадачившее его выражение. Если бы перед ним оказался старик, Марк мог бы сказать, что видит страдание, усугубляемое страхом. Но Марк знал Мэтью как сильную натуру, поэтому у этого выражения должно было быть другое объяснение. Люк, напротив, почти не изменился. Глаза его не утратили задорного веселого блеска, а губы всегда были готовы растянуться в улыбке. Но пусть выглядели они по-разному, мысли их волновали одни и те же, о чем почти сразу и сообщили отцу. Марк пожелал им счастливой дороги и поблагодарил за приезд, но не успел он закончить, как заговорил Мэтью:

— Папа.

— Слушаю тебя, Мэтью.

— Я… хочу попросить тебя кое о чем. Мы оба хотим, верно. Люк?

И Люк с решительным видом кивнул:

— Да, папа.

— О чем же вы хотите меня попросить?

— Мы… нам бы хотелось вернуться домой.

Марк снова закрыл глаза и опустил голову.

— Боюсь, Мэтью, не все зависит от меня. Решать будет ваша мама. Если бы вам удалось убедить ее и…

— Папа, она… не станет нас слушать. Если бы ты поговорил с ней, написал ей письмо и позволил бы нам вернуться, я обещаю, что от меня не было бы никаких неприятностей слугам, я имею в виду. Я вел бы себя хорошо, мы оба вели бы себя как следует, правда, Люк?

— Да, папа, — без тени улыбки ответил Люк.

У Марка запершило в горле, пока он пытался подобрать слова. Мэтью продолжал:

— Мы уже поговорили с Троттер. Она тоже хочет, чтобы мы вернулись… и мы ей пообещали, что не будем безобразничать. А я буду отсюда ездить в школу. Да, папа, я могу ездить в Ньюкасл.

— Мне жаль, мой милый мальчик, очень жаль, — заговорил Марк, положив руки на плечо сына. — Ничего бы я не желал больше, чем вашего возвращения домой. Но… как я уже сказал, это решение зависит от вашей мамы. Если вы сможете ее убедить — прекрасно. Понимаете, в любое время сложно управлять хозяйством в таком большом доме, но если в нем живут дети, да еще четверо…

О, боже! Марк видел слезы на глазах Мэтью, этого упрямого, бесстрашного чертенка. Нет, он не мог вынести детских слез.

— Ну, ну, мы же не маленькие, мы же выросли, правда? — Марк положил руки им на плечи и выдавил из себя улыбку. — Я позабочусь о том, чтобы следующие каникулы вы целиком провели у меня, а тем временем напишу вашей маме и мы постараемся договориться.

Мэтью быстро-быстро заморгал, проглотив подступившие к горлу слезы, и поблагодарил:

— Спасибо, папа.

— Спасибо, папа, — просиял улыбкой Люк. — И Джесси Энн с Джоном с удовольствием вернутся. Они все там похожи на жирные клецки, — шепнул он в ухо отцу.

— Кто клецки? — поднял брови Марк.

— Все они у бабушки в доме, — широко улыбаясь, стал объяснять Люк. — И дедушка, и Филлис, и слуги — все жирные клецки. Так их Бригвелл прозвал, а иногда он называет их тягучим пудингом.

Марк смотрел на Люка и думал, что за него можно не беспокоиться, он на рожон не полезет и бурю переждет. А Мэтью не станет отсиживаться, он бросит вызов всем штормам.

— А теперь идите, и ведите себя хорошо. Мы скоро увидимся.

— До свидания, папа.

— До свидания, папа. Ты напишешь маме, правда?

— Да, Мэтью, напишу. До свидания, мои дорогие.

Когда дверь за детьми закрылась, Марк развернул кресло к окну и, положив руку на широкий подоконник, уткнулся в нее рукой.

Прошло восемь часов, но он ни разу не позвонил, и Тилли решилась постучать к нему. Она открыла дверь. Марк сидел у окна, невидящим взглядом глядя в звездную ночь. Он не повернул головы в ее сторону.

— Я принесла вам попить горячего, сэр, — тихо проговорила она.

Он в ответ чуть заметно отрицательно покачал головой. Комнату освещал отсвет горевшей в коридоре лампы, проникавший через незакрытую дверь. Тилли поставила поднос и зажгла свечу в ночнике, потом закрыла дверь и, подойдя к Марку, положила руку ему на плечо.

Он резко повернулся и поднял на нее глаза.

— Троттер, скажи, почему? Почему ему было суждено погибнуть, и так рано, на рассвете жизни?

Что могла она на это ему ответить? Ничего, и он продолжал:

— Мы только начали узнавать друг друга. На меня давит груз вины за то, что столько лет я не уделял ему достаточного внимания. Рядом были другие дети. Он, очевидно, это чувствовал… и ты сама видела, как он преобразился и повеселел, а все потому, что они уехали и ее больше не было здесь.

Чем могла она ему помочь? Тилли быстро прошла в гардеробную и налила в стаканчик бренди. Вернувшись в спальню, она вылила бренди в молоко. Он был не равнодушен к горячему молоку с бренди.

— Спасибо, Троттер, — поблагодарил он, когда она подала ему стакан в серебряном подстаканнике, и прибавил: — Иди спать, день выдался длинным.

— Я не устала, сэр, — поколебавшись ответила она. — Я могу еще побыть с вами.

— Нет, Троттер, не сегодня. Но все равно, спасибо. Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр…

Шли дни, недели, месяцы. Марк больше не высказывал желания спуститься вниз. Казалось, он окончательно утратил интерес к жизни. Мистер Бургесс рассказал ему о новом писателе по имени Уильям Мейкпис Теккерей, книгу которого «Записки Желтоплюша» он прочитал с удовольствием и теперь рекомендовал Марку, но тот только рассеянно поблагодарил:

— Спасибо, Бургесс, как-нибудь в другой раз.

Апатия хозяина беспокоила всех в доме. Бидди жаловалась, что все ее старания пропадали зря и готовить для него было теперь сплошным переводом продуктов. Но, конечно же, на самом же деле еще ни разу не пропало крошки от той еды, что возвращалась им почти нетронутой. Но, как заметила Бидди, рабочий люд, как и куры, могут вполне обходиться и грубой пищей и совсем не обязательно пичкать их маслом, яйцами и сметаной.

— Ты не могла бы придумать что-нибудь, чтобы его отвлечь? — спросила Бидди у Тилли вечером того памятного дня.

Они сидели вдвоем в кухне, как делали иногда поздно вечером, переделав все дела. В доме стояла тишина, все остальные давно ушли спать. Огонь в очаге был притушен. Фитили в лампах привернуты. Ярко горела только лампа в кухне. Бидди подошла к ней, сняла узкий стеклянный колпак и убавила огонь. Затем прищипнула фитиль и, вытерев пальцы о юбку, обратилась к Тилли: «Ну?», на что Тилли ответила: «Что?»

— Я спрашиваю, ты что-нибудь придумала?

— А что, по вашему мнению, я должна сделать?

— Не мне тебе указывать, — откликнулась Бидди, надевая на лампу стекло. — Мне не известно, что у тебя на сердце и что в голове. Только тебе известны твои чувства… А все остальные видят, что чувствует он. С какой стороны ни смотреть, шаг этот серьезный. Но со временем тебе будет от этого польза.

— Многие считают, что это давно произошло. И в первую очередь миссис Форфут-Медоуз. Она хотела от меня избавиться.

— Если ты решишься, она будет беситься, потому что он никогда не отпустит тебя. И еще, — она прямо посмотрела Тилли в глаза, — тебе придется смириться с тем, что на приличное замужества рассчитывать тебе после этого не придется.

Они молча смотрели друг другу в глаза. Затем Тилли медленно встала и, не говоря больше ни слова, вышла из кухни.

В своей комнате она вымылась с головы до ног в теплой воде с душистым мылом из туалетной комнаты хозяина. В первый раз она надела новую ночную рубашку, сшитую из тонкого батиста, кусок которого нашелся, когда она перебирала один из сундуков на чердаке. Таких сундуков со старой одеждой там стояло немало, а в одном были сложены отрезы ткани. Тилли решила, что не будет ничего плохого, если она возьмет один небольшой кусочек. И ее рукам нашлось занятие на многие месяцы, зато украсившая перед рубашки вышивка «елочкой» стала предметом ее гордости.

Она разгладила рубашку и принялась рассматривать свои руки, приблизив их к лампе. Они стали мягкими, из-под ногтей исчезли темные полоски и заусенцы. Кожа на тыльных сторонах ладоней побелела и была такой же белой, как и на самих ладонях. Тилли коснулась рукой волос. Она мыла голову каждую неделю и каждый день вечером, когда не очень уставала, хорошо расчесывала волосы, перед тем как заплести в косы.

Она перебросила косы вперед, они спускались ниже груди и были шелковистыми на ощупь. Тело ее было готово, но еще требовалось подготовить душу. Тилли сознавала, что шаг, который она решилась совершить, изменит всю ее жизнь, как намекала Бидди. А если у нее появится ребенок? А если и так. Не она первая, не она последняя. А если это будет его ребенок — чей же еще он мог быть, — то хозяин от него не откажется, она чувствовала, что он не такой человек.

Но пока ничего не произошло, уверена ли она, что идет на этот шаг единственно ради того, чтобы утешить его, или дело не только в этом? Такая причина существовала, но была слишком личной, и разум запрещал ей думать об этом. И кроме всего прочего, нравился ли он ей достаточно, для того чтобы переступить черту?

Она посмотрела на ладони и кивнула в ответ своим мыслям. Да, ее симпатия к нему была достаточно сильной…

В халате и со свечой в руках Тилли на цыпочках вышла из своей комнаты и проскользнула в гардеробную. Часы на камине показывали без двадцати двенадцать. Может быть, он спит? Тогда она не станет будить его.

Осторожно открыв дверь, Тилли тихонько вошла в комнату, освещаемую только светом ее свечи. Она подняла ее над головой и встретилась с ним взглядом. В его широко раскрытых глазах не было и намека на сон. Он казался очень бледным, а волосы выглядели очень темными, и в них не было заметно седины. Он слегка приподнялся и спросил:

— Это ты, Троттер?.. Что ты хотела?

— Я пришла, сэр… составить вам компанию.

Он рывком сел в постели, потом уронил голову на грудь и запустил пальцы в волосы.

— Ах, Тилли, Тилли, — едва слышно твердили его губы. — Ты пожелала меня? — поднимая на нее глаза, спросил он.

— Не только, сэр.

— Нет? Ты говоришь правду?

— Да.

Он протянул руку, и она вложила в нее свою.

— На одеяло или под? — спросил он.

Она порадовалась в душе, уловив в его тоне иронию. Слегка отвернувшись, она поставила подсвечник на ночной столик и нарочито медленно отвернула покрывало. Потом, высвободив вторую руку, она повернулась к нему спиной, сбросила на пол халат и села на край постели. Затем медленно подняла ноги и оказалась под одеялом. Теперь они сидели рядом. Она повернула к нему голову.

— Вы считаете меня слишком смелой? — глядя в сторону, спросила она.

— Ах, Тилли! Тилли! Моя дорогая.

В следующую минуту она оказалась в его руках, и порыв его оказался таким бурным, что они упали в подушки и замерли.

— О, Тилли, Тилли, — его пальцы нежно коснулись ее подбородка. — Я не мог и надеяться, что ты сделаешь первый шаг. Я… полагал, что мне придется долго уговаривать и всячески завлекать тебя. И без сомнения, мне через какое-то время удалось бы добиться успеха, даже если бы ты не была мне так необходима, как сейчас. Благодарю тебя, моя милая, что ты решилась прийти ко мне.

Его пальцы повторили контуры ее лица, и, когда они коснулись ее век, он сказал:

— У тебя необыкновенные глаза, невероятно красивые. Я не видел таких ни у одной из женщин. Ты это знаешь, Тилли?

— Нет, сэр, — с трудом выговорила она.

— Тилли, не говори мне больше «сэр». Слышишь?

Она молча подняла на него глаза.

— Не говори мне «сэр», по крайней мере когда мы вместе, как сейчас, а в другое время старайся только соблюдать приличия. Меня, как ты знаешь, зовут Марк. Скажи Марк, Тилли.

— Я… я не могу. Если я… — она тихонько рассмеялась и повторила. — Нет, сэр, я не могу.

— Тилли, Тилли Троттер, это приказ. В дальнейшем ты будешь обращаться ко мне по имени. Как можно делить ложе с тем, кого называешь «сэр», Тилли? — он помолчал. — А я тебе не совсем безразличен?

— Нет, сэр, вы далеко не безразличны мне.

— Спасибо, моя милая, спасибо. Я хочу признаться тебе, Тилли, и ты должна мне верить… Дело в том, что я люблю тебя. Слышишь? Я тебя люблю. Я не испытывал такого чувства ни к первой жене, ни ко второй, ни к детям. С первой минуты, как я тебя увидел, я знал, что буду околдован, — в ответ на ее беспокойное движение, он крепче прижал ее к себе. — Это чувство появилось в тот день, когда я предложил тебе место няни. Мне не хотелось отводить от тебя глаз и хотелось, чтобы ты на меня смотрела. Тогда я не понял, что это любовь. Но это была любовь, Тилли. Я люблю тебя… люблю, Тилли. О, Тилли, как я люблю тебя.

По ее телу пробежала легкая дрожь. Он заговорил уже другим тоном.

— Ты знаешь, на что идешь? Могут быть последствия, от которых я не в силах буду тебя оградить, за исключением денежной поддержи. Ты это сознаешь?

Она немного отстранилась, чтобы видеть его лицо, освещенное светом свечи.

— Сейчас я мало о чем думаю. Мне только хочется доставить вам радость.

— Тилли, милая. Ты, как дар Божий. Ты знаешь об этом? Ты такая юная и красивая… Я с трудом верю, что ты здесь. Скажи, тебя не смущает… мое состояние?

— Вы имеете в виду тот несчастный случай, ваши ноги?

— Да, именно.

— Нет, нисколечко. Вы для меня замечательный человек, вот и все.

И она подтвердила свои слова. Когда его изуродованная нога легла осторожно между ее ног, она не вздрогнула, не отшатнулась, а крепко обняла его. Губы его нашли ее рот, а когда рука скользнула по ее бедру, она всем телом откликнулась на ласку, и он ответил ей радостным стоном. В этот самый миг в ней и родилась любовь к нему.

Примечания

1

Аллитерации — повтор согласного звука или звуков в начале следующих друг за другом слов.

Content

Кэтрин Куксон
Околдованные любовью

Часть 1 Прежняя жизнь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II Новая жизнь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III Проделки колдуньи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть IV Во власти колдовских чар

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания