Дин Кунц

Невинность

Великая красота редко уживается с великой добродетелью.

Петрарка. «О средствах против превратностей судьбы»

Dean Koontz

Innocence

Copyright © 2014 by Dean Koontz Published by arrangement with Prava i Perevodi and Lennart Sane Agency AB

Разработка серийного оформления Сергея Власова

Иллюстрация на переплете художника Михаила Петрова

© Вебер В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Часть первая

Девушка, которую я встретил под фонарем у Чарльза Диккенса

1

Избежав одного пожара, я ожидал другого. Не боялся подступающих языков пламени. Пожар – это свет и тепло. Всю нашу жизнь каждый из нас нуждается в тепле и ищет свет. Я не мог бояться того, в чем нуждался и что искал. Для меня загореться – всего лишь ожидание неизбежного конца. Этот дивный мир, полный красоты, очарования и света, будил во мне только один вполне терпимый страх, с которым я могу прожить долгие годы.

2

Я способен на любовь, но так долго прожил в одиночестве после смерти отца. Я любил только дорогих мне мертвых, и книги, и мгновения поразительной красоты, которыми город удивлял меня время от времени, когда я проходил по его улицам, в строжайшей тайне от всех.

К примеру, ясными ночами, в тот поздний час, когда большинство населения спит, уборщики уже закончили свою работу, небоскребы гаснут до зари и появляются звезды. Над метрополисом[1] они не такие яркие, как над канзасской равниной или колорадскими горами, но все равно светят так, будто в небе тоже есть город, волшебное место, где я могу расхаживать по улицам, не боясь огня, где могу найти того, кого полюблю, кто полюбит меня.

Здесь, когда меня видят, моя способность любить не вызывает милосердия. Совсем наоборот. Когда меня видят и мужчины, и женщины, они испытывают отвращение, а их страх быстро переходит в ярость. Я не могу причинить им вред, даже обороняясь, и остаюсь беззащитным.

3

В какие-то ночи прекрасная, но грустная музыка проникает в мои расположенные на большой глубине, без единого окна комнаты. Я не знаю, откуда она берется, и не могу определить, что это за мелодия. Только музыка – никаких слов, но я убежден, что однажды слышал, как певица с прокуренным голосом исполняла эту песню. Всякий раз, когда доносится эта мелодия, мои губы начинают двигаться, словно произносят слова, но вспомнить их мне не удается.

Мелодия – не блюз, но давит на сердце, как блюзы. Я могу назвать ее ноктюрном, хотя знаю, что ноктюрн – это инструментальное произведение. Здесь же на мелодию положили слова, я уверен, что положили.

Вроде бы я мог проследить эти ласкающие слух звуки, приближаясь к вентиляционному коробу, или дренажному коллектору, или к какому-то другому каналу передачи, но все мои попытки найти их источник заканчивались неудачей. Музыка словно возникала в воздухе, передавалась через мембрану из невидимого мира, параллельного нашему.

Возможно, те, кто живет в открытом мире, нашли бы идею невидимого мира слишком заумной и отмели бы с порога.

Те из нас, кто остается скрытым от всех остальных, знают, что этот мир удивителен и полон тайн. Мы не обладаем магическим восприятием, лишены ясновидения. Я верю, что признание нами многомерности реального мира – следствие нашего одиночества.

Жить в городе толп, автомобилей и постоянного шума, постоянно к чему-то стремиться, участвовать в непрерывном соперничестве, в борьбе за деньги, статус и власть, это, вероятно, отвлекает разум, и в итоге он более не видит – и забывает – мир, в котором живет. А может, из-за скорости и напора этой жизни, чтобы сохранить здравость ума, необходимо закрыть глаза на многообразие чудес, загадок и тайн, из которых состоит настоящий мир.

Когда я говорил «те из нас, кто остается скрытым», мне следовало сказать «я, который остается скрытым». Насколько мне известно, таких, как я, в этом метрополисе нет. Я живу один уже долгое время.

Двенадцать лет я делил это подземное убежище с отцом. Он умер шестью годами раньше. Я его любил. Мне недостает его каждый день. Теперь мне двадцать шесть, и, возможно, впереди у меня долгая одинокая жизнь.

Прежде чем появился я, мой отец жил здесь со своим отцом, которого я не имел чести знать. Большая часть мебели и книг досталась мне от них.

Вероятно, придет день, когда я передам все мое имущество кому-то еще, кто будет называть меня отцом. Мы – живучая династия обездоленных, обитающих в тайном городе, который никогда не видели жители метрополиса.

Меня зовут Аддисон[2]. Но тогда не требовались нам имена, потому что разговаривали мы лишь друг с другом.

Иногда, с улыбкой, отец называл себя Оно. Но, разумеется, настоящее его имя было другим. Меня он называл Оно-от-Оно, или сыном Оно, и, естественно, эту маленькую шутку понимали только мы.

По человеческим стандартам выглядели мы невероятными уродами, вызывая в людях отвращение и неконтролируемую ярость. И пусть по умственному развитию мы ничуть не уступали тем, кто живет в открытом мире, мы не хотели оскорблять их чувств, поэтому прятались от них.

Отец говорил мне, что такие, как мы, не должны злиться на других мужчин и женщин из-за их отношения к нам. У них полным-полно тревог, которых нам просто не понять. Он говорил, что у нас, сокрытых, тоже есть проблемы, но у тех, кто в открытом мире, их гораздо больше, причем они гораздо сложнее, и это правда.

Мы скрываемся, чтобы избежать чего-то большего, чем наказание. Однажды ночью моего отца поймали в открытом мире. Двое испуганных, разъяренных мужчин подстрелили его, а потом забили дубинками до смерти.

Я на них не разозлился. Я их жалел, но и любил как мог. Мы все попали в этот мир по какой-то причине, должны задаваться вопросом почему и надеяться, что удастся это выяснить.

Моя маленькая, лишенная окон резиденция служила мне и школой, где я обретал знания, и самой важной из трех комнаток является та, где вдоль стен выстроились стеллажи из красного дерева, построенные отцом моего отца. Стеллажи уставлены книгами, которые не понадобились тем, кто живет в мире наверху.

Перед каждым большим, удобным креслом стояла оббитая скамеечка для ног. У каждого кресла – деревянный куб для стакана или чашки и бронзовый торшер со складчатым абажуром из натурального шелка персикового цвета.

Маленький стол и два стула с прямыми спинками обеспечивали место для обеда. В те дни, когда мы жили вдвоем, за этим столом мы играли в карты и шахматы.

В те дни я иногда раскладывал пасьянс. Мне не очень нравилась эта игра, но случалось, тасуя карты или сдавая их, я видел руки моего отца, а не свои. Его пальцы деформированы, потому что срослись неправильно в самостоятельно наложенных шинах после того, как священник сломал их одним воскресным вечером, когда отец был еще ребенком.

Я любил эти руки, которые никогда не причинили вреда живому существу. Бледные шрамы и артритные костяшки казались мне прекрасными, потому что говорили о его мужестве и напоминали, что я не должен озлобляться из-за жестокостей, творимых по отношению к нам. Он страдал больше моего и все равно любил жизнь и мир.

Стол и другую мебель принесли сюда сверху, для чего пришлось приложить немало усилий, или сработали прямо здесь те, кто пришел до меня.

Шесть лет мне не требовались оба кресла. По большей части, читая, я сидел на стуле, который стал моим с того самого момента, как я прибыл сюда. Впрочем, иногда я сидел на стуле отца, чтобы вспоминать его и не чувствовать себя таким одиноким.

Во второй комнате, так же как в других, высота потолка восемь футов. Толстые стены, пол и потолок сделаны из железобетона. Иногда в нем возникали вибрации, определить источник которых невозможно, так же как вышеупомянутой музыки.

С каждой стороны дверной проем без двери, гамак подвешен от стены до стены. Парусину легко протирать от грязи, а мое одеяло – единственная постельная принадлежность, которую надо стирать.

При жизни отца, ночами, когда сон ускользал от нас, мы лежали в темноте или при свечах и говорили часы напролет. О том, какую малую часть мира мы видели своими глазами, о чудесах природы, которые мы разглядывали в книгах с цветными фотографиями, о том, что они могут означать.

Возможно, эти воспоминания – счастливейшие из всех, хотя счастливых воспоминаний у меня много и мне не так-то легко поставить одни выше каких-то других.

У дальней стены между гамаками стоит холодильник. Отец моего отца в свое время жил без этого предмета обихода. Мой отец – самоучка, как и я, – без чьей-либо помощи стал и электриком, и механиком по ремонту бытовой техники. Он разобрал холодильник, перенес по частям из наземного мира и собрал здесь.

Слева от холодильника – стол с тостером, плиткой и мультиваркой. Справа – открытые полки для хранения продуктов и кухонной утвари.

Питался я хорошо и благодарил город, в котором всего было в достатке.

Когда отец моего отца нашел это убежище, сюда уже подвели электричество и оборудовали его канализацией, но мебель отсутствовала, и он не нашел свидетельств того, что кто-то здесь жил.

До того, как отец нашел меня, одинокого и ожидающего смерти, он и его отец выдвинули немало предположений, объясняющих появление этих комнат.

Сразу на ум приходила мысль, что это бомбоубежище, построенное так глубоко под улицами, под столькими толстыми слоями бетона, что даже многочисленные атомные взрывы не могли разрушить его, а добираться до него приходилось таким сложным и криволинейным маршрутом, что смертоносная радиация, которая движется только по прямой, не нашла бы сюда дорогу.

Но, если отвернуть два винта и снять крышку с любой стенной розетки, на металлической соединительной коробке можно прочитать название компании-изготовителя, которая, что подтверждено документально, ушла с рынка в 1933 году, задолго до возникновения атомной угрозы.

А кроме того, атомное бомбоубежище только на двоих в большом городе никто бы строить не стал.

Третья комната, ванная, тоже из бетона, указывала на то, что строители не предусматривали уничтожения города и его подземных коммуникаций в огне атомного взрыва. В умывальнике-стойке и ванне на отлитых из бронзы львиных лапах по два крана, хотя горячая вода обычно скорее теплая. То есть бойлер, откуда ее забирали, находится очень далеко. Сливной бачок расположили над головой, вода из него текла, если дернуть за цепочку.

При строительстве этой части города какой-то чиновник, возможно по совместительству сексуальный хищник с жаждой убийства, построил это убежище под тем или иным благовидным предлогом для себя, с намерением позже убрать из документов всю информацию о нем, чтобы затаскивать женщин в принадлежащее ему подземелье, где мог мучить и убивать их в свое удовольствие: город над головой понятия бы не имел о происходящем внизу.

Но, вероятно, ни главный инженер строительства, ни архитектор подземных коммуникаций все-таки не были ненасытными маньяками-убийцами: когда отец моего отца в далеком прошлом нашел это уютное местечко, он не обнаружил на гладких бетонных стенах ни подозрительных пятен, ни других улик совершенных здесь убийств.

В любом случае ничего зловещего я в этих комнатах не нахожу.

Всякий раз, покидая эту безопасную гавань, а мне приходится это делать по многим причинам, я рискую жизнью. В результате у меня развилось обостренное чувство надвигающейся опасности. Здесь никаких угроз нет. Это дом.

Мне нравится гипотеза о невидимом мире, параллельном нашему, о котором я упоминал ранее. Если такое место существует, отделенное от нас мембраной, которую мы не можем обнаружить нашими пятью чувствами, тогда, возможно, в каких-то точках эта непрерывная мембрана выпучивается, и малая часть другой реальности накладывается на нашу, а поскольку оба мира родились из одного и того же источника любви, мне нравится думать, что секретные убежища, вроде этого, созданы специально для таких, как я, изгоев не по своей воле, которых ненавидят, за которыми охотятся, которым отчаянно необходимо место, где их никто не найдет.

Есть только одна версия, которую я готов принять. Я не могу изменить свою внешность, не могу стать более привлекательным для тех, кто ужаснется, увидев меня, не могу вести иную жизнь, кроме той, к которой приговорила меня моя природа. Эта версия утешает и успокаивает меня. Если появляется другая, не столь обнадеживающая, я отказываюсь даже приглядываться к ней. Так много в моей жизни прекрасного, что я не рискую рассматривать любую темную идею, которая может отравить мой разум и лишить меня моей веры в радость.

Я никогда не выхожу в открытый мир при свете дня, не выхожу даже в сумерках. Наверх, за редким исключением, поднимаюсь только после полуночи, когда большинство людей спят, а остальные бодрствуют, но дремлют.

Черная обувь для ходьбы, темные джинсы, черная или темно-синяя куртка с капюшоном – мой камуфляж. Под курткой у меня шарф, которым я могу закрыть лицо – до глаз, – если предстоит пересечь переулок или улицу, где меня могут увидеть. Одежда моя из лавок старьевщиков, куда я попадаю после их закрытия теми же маршрутами, какими могли попасть туда крысы, если бы родились для того, чтобы воровать, как родился я.

Такой же костюм был на мне и в ту декабрьскую ночь, когда моя жизнь переменилась навсегда. Будь вы таким же существом, как я, вы бы ожидали, что никакие изменения, да еще столь разительные, просто невозможны. И однако, появись у меня возможность обратить время вспять, а потом пойти другим путем, я бы повторил то, что сделал, невзирая на последствия.

4

Я звал его отцом, потому что именно им он для меня и стал. Пусть и не был моим настоящим отцом.

По словам матери, мой настоящий отец любил свободу больше, чем ее. За две недели до моего рождения он ушел и не вернулся, отправился в море, как говорила она, или в далекие джунгли, неугомонный человек, путешествующий, чтобы найти себя, но на самом деле себя только теряющий.

В ночь моего рождения неистовый ветер сотрясал маленький дом, сотрясал лес, даже сотрясал, по ее словам, высокий холм, заросший этим лесом. Ветер ссорился с крышей, выдавливал окна, тряс дверь, будто настроился незваным гостем войти туда, где рождался я.

Когда я появился в этом мире, двадцатилетняя дочь повитухи в испуге выбежала из спальни. Плача, укрылась на кухне.

Когда повитуха попыталась задушить меня детским одеяльцем, моя мать, пусть и ослабевшая после тяжелых родов, достала пистолет из ящика прикроватного столика и лишь угрозой спасла мне жизнь.

Чуть поздней, уже тихим утром, все птицы улетели, словно их сдуло с деревьев и унесло на край континента. Они не возвращались три дня, а потом первыми появились воробьи и стрижи, за ними – ястребы и вороны, а самыми последними – совы.

Повитуха и ее дочь сохранили в тайне мое появление на свет. То ли боялись, что их обвинят в попытке убийства, то ли могли спать спокойно, только забыв о моем существовании. Обе заявили, что я родился мертвым, и моя мать это подтвердила.

Восемь лет я прожил на этом высоком холме, спал или под открытым небом, или в маленьком уютном доме, у которого заканчивалась узкая проселочная дорога. Все это время, до второй половины дня, когда я ушел, я не видел ни одного человеческого существа, за исключением моей благословенной матери.

Конечно же, я бродил по этому лесу в том возрасте, когда большинству детей не разрешают выходить со двора. Но я обладал и большой силой, и сверхъестественной интуицией, и родством с природой, словно в моей ДНК присутствовали и сок деревьев, и кровь животных, да и моя мать чувствовала себя более спокойной, когда в доме меня не было. Тенистый днем и залитый лунным светом ночью, лес стал мне таким же знакомым, как знакомо отражение собственного лица в зеркале.

Я знал оленей, белок, разнообразных птиц, волков, которые появлялись из грациозных арок папоротника и исчезали в них. Мое сообщество состояло из покрытых перьями и мехом существ, которые путешествовали при помощи крыльев или четырех быстрых лап.

В лесной чаще и на лугах, которые она окружала, иной раз даже у нас во дворе, я иногда видел чистяков и туманников, как я начал их называть. Я не знал, кто они такие, но интуитивно понял, что моя дорогая мать их не видит, потому что никогда о них не говорила. И я не упоминал о них, поскольку знал, что мои слова расстроят ее и заставят еще сильнее волноваться обо мне.

Позже и в городе я встречал чистяков и туманников. Со временем начал лучше понимать их природу, о чем расскажу позже.

В любом случае все те годы я полагал счастливыми, хотя, если на то пошло, в той или иной степени я был счастлив всегда. И лес воспринимал не чащей, а моим личным садом, уютным, несмотря на огромность, и бесконечно загадочным.

Чем более знакомым становится какое-либо место, тем больше обнаруживается в нем тайн, если вы хотите добраться до сути окружающего вас мира. Я сталкивался с этим парадоксом всю свою жизнь.

Вскоре после моего восьмого дня рождения моя мать более не желала видеть меня в доме. Она не могла спать в моем присутствии. Не могла есть, худела. Не хотела, чтобы я жил в окрестном лесу. Отчасти из-за мысли, что лес – мой дом, которая напоминала ей: лес не жалует ее так, как меня. Отчасти из-за охотника. Поэтому мне пришлось уйти.

Я не мог ее винить. Я ее любил.

Она очень старалась любить меня, и в какой-то степени ей это удавалось. Но выдержать такую ношу, как я, она не могла. Хотя я всегда счастлив – по меньшей мере, несчастливым меня не назовешь, – ее я ужасно печалил. И эта печаль медленно убивала мою мать.

5

По прошествии более чем восемнадцати лет, проведенных в этом знакомом, но загадочном городе, пришел декабрь, который изменил мою жизнь.

Когда я поднялся на поверхность в ту ночь, за плечами висел рюкзак, потому что я намеревался пополнить продуктовые запасы. Я взял с собой два компактных светодиодных фонарика, один держал в руке, второй повесил на пояс: на случай, если первый сломается. Маршрут из моих комнат до метрополиса наверху пролегал по большей части в темноте, как многие маршруты этого мира, что подземные, что нет, по бетонным тоннелям или под открытым небом.

Коридор шириной в пять футов уходил из комнаты с гамаком на десять футов, а потом упирался во вроде бы глухую стену. Я поднял руку и в правом верхнем углу вставил указательный палец в дырку, единственное углубление на гладкой поверхности, затем нажал кнопку, приводящую в действие механизм выдвижения засова. Бетонный блок толщиной в фут бесшумно повернулся на двух скрытых подшипниковых петлях, находящихся в футе от левой стены.

Возник проход в четыре фута шириной. После того как я переступал порог, массивная дверь вставала на место и запиралась на засов.

По второму коридору я мог пройти и без света. Восемь футов вперед прямо, потом плавно, по дуге, налево, и еще десять футов к хитро сконструированной решетчатой двери. С другой стороны дверь эта выглядела обычной решеткой, закрывающей вентиляционную шахту.

В темноте я прислушался, но за решетчатой дверью обитали лишь тишина да ветерок, легкий, прохладный и чистый, как дыхание снеговика, оживленного любовью и магией.

В воздухе пахло сырым бетоном и известью, которая десятилетиями испарялась из стен. В этой части подземного города я никогда не ощущал вони разлагающихся крыс или плесени, которой хватало повсюду.

Так же как и поворотную бетонную стену, решетчатую дверь снабдили секретным запорным механизмом. Она закрылась автоматически, едва я миновал ее.

Я включил фонарик, и из темноты возник коллектор ливневой канализации, словно луч света вырубил его в скальном грунте. Этот цилиндрический бетонный тоннель казался достаточно большим, чтобы избавить метрополис от повторения Всемирного потопа.

Иногда ремонтные бригады проезжали по главным тоннелям, таким, как этот, на электромобилях размером с пикап. В данный момент я находился в тоннеле один. За долгие годы я редко видел их издали, и еще реже мне приходилось убегать, чтобы меня не заметили.

Кто-то словно произнес надо мной заклинание уединенности. Когда я где-то прохожу под землей или на поверхности, люди обычно отворачиваются от меня, и я – от них за мгновение до того, как меня могут увидеть.

Иначе меня бы давным-давно убили.

Последний мощный ураган случился в октябре. С тех пор тоннель полностью высох, а на полу остался всякий мусор: пластиковые пакеты, банки из-под пива и газировки, чашки из «Старбаксов», вязаная перчатка, детский ботинок, сверкающий фрагмент бижутерии, все, что упало на дно из иссякающего потока дождевой воды.

Мусора обычно не так уж много. Я мог пройти не одну милю, ни на что не наступив. На высоте трех футов от пола с обеих сторон тоннеля тянулись дорожки для технического обслуживания. На них бурлящая вода редко что забрасывала.

Время от времени я видел и другие решетки, самые обычные, безо всяких секретных запорных механизмов, и железные лестницы, которые вели к служебным люкам на потолке или к трубам меньшего диаметра, из которых во время ливня в тоннель поступала вода.

В этом подземном лабиринте хватало и более ранних по времени дренажных тоннелей из кирпича, камня или бетонных блоков. В сравнении с современными тоннелями от них веяло очарованием той эпохи, потому что строили их каменщики, которые гордились своим мастерством.

Согласно преданиям метрополиса, одна из бригад каменщиков служила главарю преступного мира тех далеких времен, и они замуровали в стены несколько его врагов, кого мертвым, а кого и живым. Я никогда не встречал маленьких крестов, вроде бы выбитых на кирпичах, отмечающих эти могилы, не видел в щелях между камнями, из которых выкрошился цементный раствор, пальцы скелета, напоминающие окаменевшие древесные корни. Возможно, правды в этих историях нет, обычные городские легенды, хотя я знаю, какими бесчеловечными могут быть отдельные представители человечества.

На полпути до первого пересечения двух главных тоннелей я заметил впереди знакомый люминесцирующий серебристо-белый клок тумана. Четко очерченный и непрерывно меняющий форму, он плыл ко мне, словно воздух превратился в воду, а он был светящимся угрем.

Я остановился, наблюдая за туманником. Они всегда будоражили мое любопытство, так же как чистяки. Опыт общения с ними говорил, что бояться их нечего, но признаю, рядом с ними мне становилось не по себе.

В отличие от щупальца настоящего тумана или струйки пара, вырывающейся из трубы, этот призрак не расплывался по краям и не менял форму под влиянием потоков воздуха. Вместо этого он, изгибаясь, как змей, направлялся ко мне. Длиной в семь или восемь футов, примерно четыре в диаметре, он, проплывая мимо, остановился, встал вертикально, закружился, как кобра, зачарованная музыкой флейты. Потом снова принял горизонтальное положение и продолжил путь. Его сияние по мере удаления меркло, наконец исчезло совсем.

Я видел чистяков и туманников всю жизнь. Надеялся, что придет день, когда я точно узнаю, что они такое и зачем здесь находятся, хотя и подозревал, что так и останусь в неведении. Или, раскрыв их тайну, мне придется заплатить за эти знания очень высокую цену.

6

– Ты – слишком высокая цена, которую мне приходится платить, – заявила моя мать тем днем, когда отослала меня прочь. – Я жила по своим правилам и понимала, что мне предъявят счет, но не такой. Не тебя.

Всегда прекрасная, как любая женщина в глянцевых журналах, как телезвезда, в которую влюблены миллионы, в последнее время она похудела и осунулась. Но даже усталость, теперь не отпускавшая ее, темные мешки под глазами не могли отнять у нее красоту. Скорее говорили о том, что у нее доброе сердце и она понесла ужасную утрату, но боль ее, как боль любого мученика, прекрасна, а оттого лицо ее становилось даже красивее, чем прежде.

Она сидела за кухонным столом со сверкающими хромированными ножками и красным пластмассовым верхом. Под рукой лежали лекарства и стояла бутылка с виски, по ее словам, еще одним лекарством.

И виски, если вы спросите меня, помогало ей лучше всего, в самом худшем случае она от него грустнела, иногда смеялась, а обычно ложилась спать. Таблетки, с другой стороны, и порошок, который она вдыхала носом, давали непредсказуемую реакцию. Она много плакала, или яростно орала и бросалась вещами, или могла сознательно причинять себе вред.

Ее изящные руки добавляли элегантности всему, к чему прикасались. Простой стакан для виски начинал сверкать, будто хрустальный, когда она вновь и вновь проводила пальцем по влажному от виски ободку. Тонкая сигарета превращалась в волшебную палочку, и поднимающийся дымок сулил исполнение всех желаний.

Мне не предложили сесть, поэтому я стоял по другую сторону стола. Я не предпринял попытки приблизиться к ней. Когда-то давно она обнимала меня. Потом могла вытерпеть только короткое прикосновение: отбросить прядь волос с моего лба или накрыть мою руку своей. Но в последние несколько месяцев и это стало выше ее сил.

Поскольку я понимал боль, которую причинял ей, знал, что один только мой вид ужасает ее, у меня тоже щемило сердце. Она могла сделать аборт, но не сделала. Она меня родила. А увидев, кто появился на свет из ее чрева… даже тогда защитила от повитухи, едва не удавившей меня. Я не мог не любить ее, и мне только хотелось, чтобы она могла любить такое чудище, как я.

В окне за ее спиной серело октябрьское небо. Осень сорвала большинство листьев со старого платана, оставшиеся дрожали под ветром, как летучие мыши перед тем, как сорваться в полет. Никак не подходил этот день для того, чтобы уйти из дома и остаться в этом мире в полном одиночестве.

Она велела мне надеть куртку с капюшоном, и я это сделал. Приготовила мне рюкзак с едой и аптечкой, и я закинул его за спину.

После этого мать указала на пачку денег на столе.

– Возьми… хотя едва ли они чем-то тебе помогут. Они краденые, но украл их не ты. В нашей семье крала только я. Для тебя это всего лишь подарок, они чистые.

Я знал, что недостатка в деньгах она никогда не испытывала. Взял подарок и засунул в карман джинсов.

Слезы, которые стояли в ее глазах, теперь потекли, но она не издала горестного стона или вздоха. Я чувствовал, что эту сцену она репетировала долгое время, с тем чтобы отыграть ее, не предоставив мне ни единого шанса изменить написанный ею сценарий.

Перед глазами у меня все расплылось, и я попытался выразить свою любовь к ней и сожаление, что я стал причиной ее отчаяния, но с губ сорвалось лишь несколько неразборчивых, жалких слов. Физически и эмоционально я превосходил обычного восьмилетнего ребенка и был мудрее, чем ребенок, но по возрасту оставался им.

Вдавив окурок в пепельницу, она смочила пальцы конденсатом на стакане виски со льдом. Закрыла глаза, прижала подушечки пальцев к векам, несколько раз медленно и глубоко вдохнула.

У меня раздулось сердце, прижалось к грудной кости, ребрам, позвоночнику, грозя разорваться.

Потом она вновь посмотрела на меня.

– Живи по ночам, если хочешь остаться в живых. Не снимай капюшона, опускай голову, прячь лицо. Маска привлечет внимание, но повязка может сработать. Но прежде всего, никому не позволяй увидеть твои глаза. Они выдадут тебя сразу же.

– Все у меня будет хорошо, – заверил я ее.

– Не будет у тебя все хорошо, – отрезала она. – И ты не должен дурить себе голову, думая, что будет.

Я кивнул.

Одним длинным глотком выпив полстакана виски, она добавила:

– Я бы не отослала тебя, если бы не охотник.

Охотник увидел меня в лесу этим утром. Я побежал, он погнался за мной. Выстрелил несколько раз, его пули разминулись со мной на считаные дюймы.

– Он вернется. И будет возвращаться снова и снова, пока не найдет тебя. Не покинет этот лес, пока ты не умрешь. А потом в это дело втянут и меня. Захотят узнать обо мне все, каждую мелочь, а я не могу допустить столь пристального внимания к своей особе.

– Извини, – ответил я. – Мне очень жаль.

Она покачала головой. То ли имела в виду, что никаких извинений не требуется, то ли указывала, что этого мало. Не могу сказать. Она взяла пачку сигарет, достала одну. Я уже надел вязаные перчатки. Руки тоже могли выдать меня. Накинул капюшон на голову. У двери, когда взялся за ручку, услышал голос матери:

– Я солгала, Аддисон.

Я повернулся, чтобы взглянуть на нее.

Ее изящные руки так тряслись, что она не могла поднести к кончику сигареты огонек бутановой зажигалки. Она выронила зажигалку на стол, сигарета упала рядом.

– Я солгала, сказав, что не отослала бы тебя, если бы не охотник. Я бы все равно отослала тебя, с охотником или без него. Я этого не выдерживаю. Больше не могу. Я эгоистичная сука.

– Нет, – ответил я, шагнув к ней. – Ты испугана, вот и все. Боишься не только меня, но… но и много чего.

Она осталась прекрасной, но по-другому, напоминая теперь языческую богиню штормов, разгневанную донельзя.

– Лучше заткнись и слушай, что тебе говорят, парень. Я эгоистичная, и тщеславная, и жадная, а что хуже всего, я люблю себя такой. Балдею от того, что я такая.

– Нет, ты совсем не такая, ты…

– Закрой свой проклятый рот, просто ЗАТКНИСЬ! Ты не знаешь меня лучше, чем я знаю себя. Я такая, какая есть, и здесь ничего нет для тебя, никогда не было и не будет. Ты уходишь и живешь как можешь в дальних лесах или где-то еще, но не смей возвращаться сюда, потому что здесь для тебя ничего нет, ничего, кроме смерти. А теперь уходи!

Она швырнула в меня стакан из-под виски, но я уверен, что попасть в меня не хотела. Слишком далеко улетел стакан, разбился о холодильник.

Каждое мгновение, на которое я медлил с уходом, превращалось для нее в еще одну рану. Ни словом, ни делом помочь ей я не мог. Жизнь тяжела в мире, который сдвинулся.

Горько плача – так не плакал никогда, да и вряд ли буду, – я покинул дом и не оглянулся. Печалился не о моем тогдашнем положении или прискорбных перспективах, а из-за нее, потому что знал: ко мне она ненависти не испытывала, только к себе. Презирала себя не потому, что восемью годами раньше принесла меня в этот мир, а за то, что сейчас выгоняла меня в него.

Под нависшим над головой небом день убывал. Облака, ранее серые и гладкие, клубились, а кое-где почернели.

Когда я пересекал двор, ветер заставлял опавшие листья кружиться у моих ног. Так маленькие животные, зачарованные колдуньей, могли танцевать вокруг той, кому служили.

Я вошел в лес, уверенный, что охотника сейчас здесь нет. Его ужас, конечно же, превосходил ярость. Он не мог остаться в лесу с приближением ночи, но наверняка намеревался вернуться при свете дня.

Убедившись, что тени спрятали меня, я остановился, привалился спиной к дереву. Подождал, пока вытекут все слезы и туман уйдет из глаз.

Скорее всего, я в последний раз видел дом, в котором родился и до этого момента рос. Мне хотелось посмотреть, как сумерки начнут сгущаться вокруг его стен, переходя в темноту, как в окнах вспыхнет свет.

В те дни, когда мое присутствие тревожило мать больше всего, я бродил по лесу до сумерек, а спать ложился во дворе или, в холодные ночи, залезал в теплый спальник, который расстилал в отдельно стоящем сарае, приспособленном под гараж. Она всегда оставляла мне еду на переднем сиденье своего «Форда», и я обедал в угасающем свете дня, издали наблюдая за домом, потому что мне нравилось смотреть, как в окнах загорается теплый свет: я знал, что в мое отсутствие на душе у нее мир и покой.

Теперь вновь, когда темнота беззвездной ночи окутала маленький дом, ветер умер вместе с днем и лес затих, в окнах зажегся свет. Эти окна вызывали у меня такое приятное чувство дома, безопасности и уюта. Если меня приглашали в дом, тот же самый свет, но увиденный изнутри, менялся, становился не таким золотистым, каким воспринимался снаружи.

Мне следовало уйти в тот самый момент, по узкой проселочной дороге добраться до далекого шоссе, но я тянул время. Сначала надеялся увидеть, как проходит она мимо окна, бросить последний взгляд на женщину, которая дала мне жизнь. По прошествии часа, потом двух я признался себе, в чем причина: просто не знал, что мне делать, куда идти. Сидя на опушке леса, заблудился, чего не случалось со мной даже в чаще.

Парадная дверь открылась, в застывшем воздухе до меня донесся скрип протестующих петель, и моя мать вышла на крыльцо, подсвеченная сзади. Только силуэт. Я подумал, что она может меня позвать, надеясь, что я где-то неподалеку, сказать, что любит меня больше, чем боится, и уже нет у нее желания отсылать меня прочь.

Но потом увидел помповик, с пистолетной рукояткой, двенадцатого калибра, всегда заряженный в ожидании незваных гостей, о которых она никогда не сообщала мне никаких подробностей. Помповик этот она называла «страховым полисом». Держала его не абы как, а крепко, обеими руками, готовая к выстрелу. Ствол смотрел в навес над крыльцом, пока она оглядывала ночь. Как я понял, она подозревала, что я где-то неподалеку, и своими действиями хотела убедить меня, что слова у нее не расходятся с делом и я изгнан окончательно.

Мне стало стыдно: как я мог сразу не пойти навстречу ее желаниям. Но оставался на опушке и после ее возвращения в дом, когда она закрыла дверь и заперла на замок. Не мог заставить себя отправиться в путь.

Возможно, прошло еще полчаса, прежде чем грохнул помповик. Пусть выстрел приглушили стены дома, в тишине ночи прозвучал он достаточно громко.

Поначалу я подумал, что кто-то попытался проникнуть в дом через дверь черного хода или окно, которые я не видел с того места, где сидел. Мать часто говорила о врагах и о ее решимости жить там, где они никогда не смогут ее найти. Я помчался через кусты, во двор, и до дома уже оставалось совсем ничего, когда осознал, что найду там не убитого или раненого незваного гостя, а ее самого злейшего врага, каким была она сама.

Если бы моя смерть могла оживить ее, я бы тотчас же умер во дворе.

Подумал, что мне надо войти в дом. Она, возможно, только ранена, ей нужна помощь.

Но я не вернулся в дом. Я хорошо знал свою мать. Если речь шла о чем-то важном, если разумом и сердцем она решала, что это надо сделать, тогда она обязательно реализовывала задуманное. Не допускала ошибок и не останавливалась на полпути.

Не знаю, сколько я простоял во дворе, окруженный тьмой, в тишине, опустившейся на дом после выстрела.

Позже обнаружил, что стою на коленях.

И не помню, как я ушел. Осознал, что иду по проселочной дороге, за минуту до того, как та вывела меня к шоссе.

Незадолго до зари я спрятался в полуразрушенном амбаре заброшенной фермы. Дом сгорел, и его так и не отстроили заново. В амбаре жили мыши, но меня они не слишком испугались, и я заверил их, что собираюсь пробыть здесь лишь несколько часов.

Мать положила мне в рюкзак самое необходимое, но добавила и полдесятка шоколадных булочек с орехом пеканом, которые испекла сама. Моих любимых.

7

Шагая под городом, я прибыл к пересечению двух больших тоннелей, когда внезапно раздался грохот: промчался поезд подземки. Только ее линии находились глубже ливневых тоннелей. Если какую-то часть подземки вдруг заливало, воду откачивали в эти тоннели. В прошлом тысячелетии ее откачивали в обычную канализацию, но однажды нечистоты, наоборот, хлынули в подземку и залили две мили путей. На очистку ушли недели, и проводили ее бригады в костюмах химзащиты. После этого схему откачки воды пересмотрели.

Большой город – наполовину чудовище и наполовину машина, с артериями чистой воды и венами грязной. Нервы – телефонные и электрические кабели, кишки – трубы, канализационные, газовые, с горячим паром. Плюс клапаны, фильтры, вентиляторы, счетчики, двигатели, трансформаторы и десятки тысяч связанных между собой компьютеров. Хотя горожане спят, сам город – никогда.

Город кормил меня и обеспечил секретным убежищем, за которое я оставался перед ним в неоплатном долгу, но я по-прежнему не полностью доверял ему и немного боялся. Логика настаивала, что город, несмотря на свою сложность, всего лишь средоточие вещей, домов, машин и систем, что нет у него сознания или намерений. И однако пусть сами горожане не подозревали о моем существовании, я частенько чувствовал, что город обо мне знает и наблюдает за мной.

Если у города была жизнь, отличная от жизни горожан, тогда он мог быть как добрым, так и жестоким. Будучи созданием мужчин и женщин, он, естественно, разделял их грехи, так же как добродетели.

Грохот поезда подземки затих, и, миновав пересечение огромных тоннелей, я повернул налево, в подводящий тоннель, который поднимался к поверхности под бо€льшим углом, чем главные. Здесь технологические дорожки вдоль стен отсутствовали, и размеры тоннеля заставляли меня сутулиться и наклонять голову.

Я так хорошо знал все подземные авеню и переулки, что мог найти дорогу и без фонарика. Но, пусть я решался выходить на поверхность только ночью, а дни проводил глубоко под землей, родился я для света, и мне хотелось видеть его чаще, чем позволяли обстоятельства.

Я подошел к нише в стене по правую руку. Формой она напоминала половину цилиндра, сложенную из бетонных блоков. Из потолка ниши вверх уходил канализационный колодец, такой же, как любой другой, только над головой, а не под ногами.

Сверху колодец плотно закрывал тяжелый чугунный люк с утопленной гайкой на периметре. Из рюкзака я достал лежащий в нем инструмент, железный стержень длиной с фут, с Т-образной ручкой на одном конце и чем-то вроде торцевого ключа на другом. Когда головка ключа надевалась на гайку и поворачивалась, краевая задвижка, расположенная в люке, выходила из гнезда в железном кольце колодца, и люк откидывался на петлях.

Отец моего отца позаимствовал этот ключ из грузовика технической службы департамента обслуживания городских коммуникаций задолго до своей смерти. Ключом этим я дорожил, как ничем другим. Я бы потерял большую часть свободы, которой наслаждался, какой бы она ни была, если б остался без этого ключа.

Вернув ключ в застегивающееся на молнию отделение моего рюкзака, я взял фонарик в зубы, схватился за край колодца, подтянулся и вылез через открытый люк в подвал центральной библиотеки города. Там стояла тишина, приличествующая такому месту; меня встретил сухой, но не холодный воздух.

В первом часу воскресного утра огромное здание, конечно же, пустовало. Уборщики давно ушли. По воскресеньям библиотека не работала. Возникни у меня такое желание, библиотека находилась бы в полном моем распоряжении до утра понедельника. Но я собирался провести в этих стенах лишь несколько часов, прежде чем отправиться в другое место, чтобы пополнить продуктовые запасы моего бункера.

Система климат-контроля, гарантирующая заданные температуру и влажность, действовала не только в залах библиотеки, но и в огромном подвале, где ряды массивных колонн поддерживали сводчатый каменный потолок. Между колоннами расположились металлические шкафы, каждый на бетонном постаменте высотой в фут. Некоторые для папок с бумагами, другие – гораздо шире, для чертежей и подборок газетных номеров. Бумага с годами становилась совсем хрупкой, не выдерживала собственной тяжести, и подборки могли храниться только плашмя.

В этом архиве хранилась вся история города, чем и обусловливался доступ к системе ливневой канализации. Одним колодцем дело не ограничивалось. В случае прорыва водовода или другой маловероятной катастрофы люки тут же открыли бы, гарантируя, что вода не поднимется выше бетонных постаментов, на которых стояли металлические шкафы.

Мне нравилось это огромное пространство, колоннады, сводчатые потолки, напоминавшие мне фотографии резервуаров, построенных Франсуа д’Орбе под Водным партером и садом Версальского дворца. В луче фонарика тени колонн откидывались, словно огромные черные двери.

Подвал обслуживали два лифта, обычный и грузовой, но я никогда ими не пользовался. Считал лестницу более тихой и безопасной. На этот раз выбрал ту, что находилась в юго-восточном углу подвала.

Разумеется, в библиотеку меня тянули книги. Хотя отец и его отец собрали немало книг, выброшенных теми, что жили наверху, да и я мог брать книги в лавках старьевщиков, где отоваривался после их закрытия, многие книги я мог найти лишь в центральной библиотеке.

Лестница привела меня в зал периодических изданий, со стенами, обшитыми панелями орехового дерева, где читатели могли познакомиться с газетами и журналами. Короткий коридор вел в главный читальный зал, архитектурный шедевр площадью в шестнадцать тысяч квадратных футов, поднимающийся из моря коричневых мраморных плит. В этом огромном помещении хранилась часть книжного собрания библиотеки, но главным образом его занимали деревянные столы, за которые одновременно могли усесться пятьсот читателей.

Раньше в этот поздний час читальный зал освещался только волшебным, янтарным светом города, который просачивался через высокие арочные окна. На этот раз горели многие лампы.

Я чуть не ретировался, но интуиция посоветовала мне подождать, присмотреться, понять.

Десятилетия тому назад ночные сторожа патрулировали многочисленные залы и коридоры центральной библиотеки. Но в стране, которая едва не докатилась до банкротства, самой предпочтительной системой безопасности считаются крепкие замки и охранная сигнализация по периметру, потому что она не требует зарплат, медицинской страховки и пенсионного обеспечения.

Проходы между восьмифутовыми полками с книгами, которые библиотекари называют стеллажами, располагались по направлениям север – юг и восток – запад. На подходе к этому лабиринту я услышал шаги, едва слышные даже в библиотечной тишине, шаги невероятно легкие и быстрые: так мог бежать только ребенок, над которым нависла угроза неминуемой смерти.

И впереди, на перекрестке проходов между стеллажами, справа, то есть с севера, появилась хрупкая девушка-подросток, быстрая, как газель, бегущая с грацией балерины, едва касаясь пола пальцами ног. На ней были серебристые туфли, совсем как крылатые ноги Меркурия, но в остальном она отдавала предпочтение черному. Мне показалось, что ее длинные волосы тоже черные, блестящие под светом ламп, как поверхность пруда под луной. Она появилась лишь на мгновение, чтобы исчезнуть. Чувствовалось, что спасает свою жизнь.

Преследователя я не слышал, но ее очевидный страх предполагал, что он совсем близко. Если за ней гнались, то я не знал – и представить себе не мог – преследователя, который мог бежать быстрее, чем она.

Я с осторожностью вошел в проход между стеллажами. Люстры, свисавшие с потолка, который отделяли от пола добрых пятьдесят футов, не горели. Проход, по которому пробежала девушка, пустовал по всей длине, освещенный стальными бра, инкрустированными бронзой и стилизованными под старинные подсвечники. Они крепились достаточно высоко к металлическим рейкам шириной в шесть дюймов, которые разделяли полки.

Стеллажи делились пополам сплошной перегородкой, поэтому я не мог заглянуть поверх книг в соседние проходы. Мягко ступая, продолжал идти на восток, добрался до следующего прохода север – юг, параллельного первому, но и в нем девушку не обнаружил.

Стеллажи образовывали большую решетку – не лабиринт, как в старой видеоигре «Миз Пакман». Но мне казалось, что совсем это не решетка, а что-то куда более запутанное, и шел я осторожно, выглядывая из-за углов, поворачивая то в одну сторону, то в другую, как подсказывала мне интуиция.

Теперь я шел на юг, приближаясь к перекрестку, где намеревался повернуть налево, когда что-то услышал, возможно, едва слышный скрип туфли с мягкой резиновой подошвой. Я замер между двумя бра, не в тени, но и не ярко освещенный.

Высокий худощавый мужчина проскочил перекресток передо мной, справа налево, вероятно так уверенный в местонахождении девушки, что даже не взглянул в тот проход, где стоял я. Через мгновение исчез. Я подумал, что периферийным зрением он уловил мое присутствие и сейчас вернется, чтобы заглянуть в проход, но нет, он продолжил преследование. Был он в брюках от костюма, белой рубашке с закатанными рукавами и галстуке. Не хватало только пиджака. Из этого я сделал вывод, что он не просто работал здесь, но и занимал высокую должность. Но что-то в нем – может, маниакальная решимость найти девушку, или закаменевшее лицо, или пальцы, сжатые в кулаки, – подсказывало мне, что девушке крепко не поздоровится, если он все-таки ее найдет, и он постарается сделать так, чтобы об этой встрече никто больше не узнал.

Я решился последовать за ним, но к тому времени, когда обогнул угол, в проходе его не увидел. Пусть я хорошо знал библиотеку, этот лабиринт принадлежал ему – не мне. И если он являл собой Минотавра, а я примерял к себе роль Тесея, который уничтожал таких чудовищ, тогда все могло закончиться печально для положительного героя, учитывая, что я никогда не убивал ни монстров, ни кого-то еще.

Девушка вскрикнула, и тут же раздался крик мужчины: «Сучка, маленькая сучка! Я тебя убью!» Девушка вскрикнула вновь. Грохот от лавины падающих книг подсказал, что кто-то необычным образом использовал источники знания.

Акустика в этом огромном зале путала карты. Золоченые сводчатые потолки, стены из известняка, мраморный пол, стеллажи, набитые книгами, впитывали и отражали звуки, и вскоре казалось, что битва идет во всех проходах, со всех сторон. И тут же все стихло.

Я застыл на перекрестке, склонив голову, потом повернулся на триста шестьдесят градусов, сердце ухало. Я боялся, что с ней что-то случилось. Вспомнил, что Минотавр в пещерах под Критом жрал человеческую плоть.

8

С надвинутым капюшоном на голове, опустив голову, насколько возможно, чтобы видеть, куда иду, я поворачивал налево, направо, налево, туда, сюда, вперед, назад, проскочил «Историю» со всеми ее войнами, «Естественные науки» со всеми их открытиями и тайнами. Несколько раз я улавливал какое-то движение, легкое, быстрое дыхание девушки, сдавленное ругательство, произнесенное мужским голосом. Дважды я видел его, поворачивающего за угол, девушку – нет, и меня это устраивало: все лучше, чем наткнуться на ее труп.

Я обнаружил проход, где книги валялись на полу, вероятно сброшенные с полок девушкой, чтобы задержать преследователя. У меня защемило сердце от такого обращения с книгами, но она прожила на свете, как мне показалось, не больше шестнадцати лет, и весила каких-то сотню фунтов. Рост мужчины в рубашке с закатанными рукавами превышал шесть футов дюйма на два, весил он как минимум в два раза больше, чем она, определенно не мог контролировать свою злость и угрожал ее убить. Даже если бы ей пришлось уничтожить всю библиотеку, чтобы спастись, она поступила бы правильно. Каждая книга – живой разум, открытая для всех жизнь, мир, ожидающий своего исследователя, но все это есть и у живых людей… и даже больше, потому что их истории еще не написаны полностью.

Тут что-то изменилось, и я поначалу подумал, что тихие звуки, которые издавали два человека, дичь и охотник, сменились гробовой тишиной. Но в этот миг послышался легкий шорох, возникло ощущение, что где-то на границе слышимости находится фонтан и тысяча тоненьких струек воды переливается из каскада в каскад.

Вместе с едва слышным звуком пришел запах, не свойственный библиотеке; не трехсотлетней бумаги, не легкого цитрусового аромата известняка, определенно не отдушек полироли для дерева или не воска для мрамора. Пахло улицей, по которой только что проехала поливальная машина, и сопровождал запах прохладный ветерок, слишком слабый, чтобы шелестеть страницами сброшенных на пол книг.

Осознавая, что меня могут заметить, я поискал источник ветерка, определился с направлением и двинулся к южному краю стеллажей, где и остановился, не решаясь выйти на открытое пространство. Слева от меня находилась стойка возврата книг, справа – большой стол их выдачи, а между ними широкий, вымощенный полированным темно-коричневым мрамором проход вел к круглому фойе с куполообразным потолком. В дальнем конце фойе одна из четырех пышно декорированных бронзовых дверей открылась в ночь.

Из-за стеллажей до меня донеслись звуки бегущих шагов. Я отступил в проход, где царила относительная тень, когда появился разъяренный мужчина. Бежал он с восточной стороны, проскочил мимо стойки возврата книг. Смотрел на фойе и открытую дверь, так что меня бы не заметил, стой я на пьедестале в луче прожектора.

Происходящее на моих глазах – я по-прежнему ничего не понимал – волновало меня по причинам, определить которые я не мог, и я вдруг повел себя опрометчиво, чего никогда не случалось со мной раньше. Уверенный, что мужчина минует открытую дверь и спустится по двум длинным маршам наружной лестницы, пытаясь разглядеть в ночи убежавшую девушку, я решительно последовал за ним, хотя, обернувшись, он сразу заметил бы меня.

Действительно, он проскочил дверь, и я добрался до нее в тот самый момент, когда он пересекал широкую площадку между лестничными маршами, после чего сбежал вниз, на тротуар, где и огляделся в поисках преследуемой девушки в серебряных туфельках. По широкой улице недавно проехала поливальная машина, и ближняя к библиотеке половина блестела водой. Отсюда и проникший в библиотеку запах свежести, не столь сильный, как после дождя. Стало понятным, откуда взялся и шорох: редкие послеполуночные автомобили шуршали шинами по влажной мостовой.

Когда мужчина сошел с бордюрного камня на мостовую, по-прежнему оглядывая улицу, до меня дошло, что открывшаяся дверь не привела к включению охранной сигнализации. Потом заметил, что тяжелая дверь, снабженная доводчиком, удерживается в открытом положении длинным Г-образным откидным болтом, который девушка достала из гнезда в полу, где он обычно находился, и перекинула к распахнутой двери. Времени на то, чтобы вставить конец в фиксатор, ей не хватило, и болт просто завис над гранитом верхней лестничной площадки, упираясь в дверь.

Как я понял, открытая дверь требовалась девушке, чтобы преследователь почувствовал ветерок и понял, что она уже упорхнула из библиотеки.

Когда раздраженный неудачей мужчина начал поворачиваться лицом к лестнице, я отступил назад до того, как он мог меня увидеть. Побежал через фойе с намерением вернуться в лабиринт стеллажей с книгами.

Увидев девушку в черном, застыл как вкопанный. Она торопливо пересекала читальную зону, которая находилась за стеллажами, направляясь к двери в далеком северо-восточном углу огромного зала.

Девушка лишь имитировала свой побег, а это означало, что у нее есть тайное убежище в здании библиотеки, где она чувствовала себя в безопасности. Впрочем, это означало и нечто большее, но тогда я не знал, что именно.

Мужчина громко выругался, прежде чем добрался до верхней площадки наружной лестницы. Теперь я уже не успевал добежать до стеллажей, от которых меня отделял вымощенный мрамором акр. Войдя в открытую дверь, он бы сразу увидел меня. Поэтому я рванул налево, к столу выдачи книг, кольцу из красного дерева, который позволял обслуживать читателей со всех сторон. И спрятался внутри, в надежде остаться незамеченным.

Я услышал, как мужчина мягко вернул откидной болт в положенное ему гнездо в полу, с грохотом закрыл бронзовую дверь, задвинул засов. Шаги мужчины, казалось, прямиком направились к моему укрытию, но он прошел мимо, так близко, что я ощутил запах его одеколона. Проходя, он процедил сквозь зубы: «Сучка» – с добавлением еще нескольких эпитетов, определенно указывавших, что в такой ярости он вполне мог убить девушку. Шаги стихли. Где-то закрылась дверь.

Через какое-то время погасли лампы и бра.

Я поднялся, но не покинул стол выдачи книг.

Тридцатифутовые окна на южной стене начинались над стеллажами высотой в десять футов, а заканчивались аркой, не доходя десяти футов до сводчатого потолка. Одно из очарований этого большого города – его ночной свет, такой романтичный, иногда даже волшебный. В эту декабрьскую ночь метрополис вливался в библиотеку не обычной молочной белизной, но создавал ощущение, что город завален снегом, и в окна попадает отражение падающего на него лунного света. На табличках со словом «ВЫХОД», закрепленными над дверями, красные буквы яркостью напоминали спелые вишни. Я даже удивился возникшей у меня ассоциации и задался вопросом: что это на меня нашло? С чего такое хорошее настроение, если совсем недавно меня обуревал страх?

Разумеется, причину следовало искать в девушке. Ее грациозность, изящество, легкость, даже загадочное присутствие в библиотеке в столь поздний час пробудили во мне ожидание чего-то удивительного… какого-то приключения, причем я мог стать не только сторонним наблюдателем, но и участником.

Хотя моя жизнь по всем канонам необычная, нет в ней места удивительным встречам или ошеломляющим подвигам. Днем я прячусь, читаю, через наушники слушаю музыку на моем плеере для компакт-дисков, думаю, мечтаю, время от времени сплю. Ночью брожу по городу, выискивая необходимое для выживания, выкраиваю время для любования прекрасным в таких местах, как это, где великая культура и утонченное искусство соединились в величественной архитектуре. Но, учитывая всесокрушающую ненависть и ярость, которые вызывал у людей мой внешний вид, стремление в чем-то с кем-то поучаствовать представлялось, мягко говоря, неблагоразумным. С тем же успехом гемофилик мог захотеть жонглировать ножами.

Книги показали мне, что все люди всегда и везде хотели, чтобы у жизни были цель и значение. Универсальность этого желания не вызывала сомнений. Даже мне, при всех моих отличиях от обычных людей, хотелось того же: цели и значения для своей жизни.

Интуиция подсказала мне, что эта девушка отнесется ко мне иначе, чем любой другой человек, что она может оказаться такой же терпимой, как моя мать, стать тем оселком, на котором я смогу проверить мою человеческую добродетель, не навлекая на себя жестокие пытки и насильственную смерть. Я подозревал, что она нуждается в помощи, и я, при всех моих ограниченных возможностях, мог эту помощь ей оказать.

Я не ожидал каких-то длительных отношений, рассчитывал лишь на короткое знакомство, по ходу которого мог сделать что-то важное, изменить ее жизнь к лучшему. Отец часто говорил мне, что мы здесь для того, чтобы учиться и отдавать. Но как можно что-то отдать, если шесть лет живешь в одиночестве, прячась от всех?

Через несколько минут после того, как погас свет, механический голос объявил по динамикам громкой связи, развешанным по всему зданию: «Периметр подключен».

Злобный мужчина, вероятно, вышел через черный ход. Дверь открывалась в проулок. Пульт управления охранной сигнализацией размещался у той двери.

В здании столь сложной и удивительной архитектуры датчики движения слишком часто поднимали бы ложную тревогу, а потому их не использовали. Благодаря установленной системе климат-контроля, обеспечивающей сохранность бумаги, окна закрыли наглухо, их бронзовые переплеты могли достаточно успешно противостоять ворам. Кроме того, современные преступники тупее тех, что жили раньше, и не представляют себе, что за книги можно выручить большие деньги. А вандалы, которые когда-то с радостью спрятались бы в библиотеке, чтобы после ее закрытия разобраться с книгами, нынче могут выйти сухими из воды, устраивая погромы на улице, в сравнении с которыми порванные и даже обильно политые мочой книги – скука смертная. Есть куда более веселые способы надругаться над цивилизацией. И теперь, с запертыми дверями и включенной сигнализацией, обеспечивающей безопасность периметра здания, я мог бродить по нему без опаски. Включив фонарик, покинул кольцевой стол.

Восемнадцать лет, в течение которых мне доводилось здесь бывать, великолепное здание долгие часы принадлежало только мне, и я чувствовал себя королем книг и этого дворца. Несмотря на знакомство с каждым уголком, я не уставал от пребывания в библиотеке, но теперь она подкинула мне кое-что новенькое. Что здесь делала девушка? Почему не убежала, когда представился такой шанс? Кто ее разъяренный преследователь? Никогда я не испытывал такого волнения, пребывая в библиотеке, разве что в первые разы, когда приходил сюда с отцом.

Я торопливо пересек огромный читальный зал, спеша к двери, через которую ушла девушка. Знал несколько тайников, которые она могла тоже отыскать, убежищ, неведомых даже сотрудникам, проработавшим в библиотеке дольше остальных.

Если бы выяснилось, что она не такая терпимая, как моя мать, по крайней мере, она заметно уступала мне и в росте, и в весе и едва бы смогла причинить мне вред до того, как я убежал бы от нее. Воспоминание о том, как девушка бежала, скользила между стеллажами, все еще зачаровывало меня, но я напомнил себе, что именно те люди, которые, казалось, не представляли собой никакой угрозы, едва не отправили меня на тот свет. Вот и один быстро умирающий мужчина воспылал ко мне такой жуткой ненавистью, когда я опустился на колени, чтобы помочь ему, и своим последним выдохом проклял меня…

9

…Восьми лет от роду, мальчишка, но столь разительно отличающийся от других мальчишек, я искал место, которое смог бы назвать своим.

Пять дней, последовавших за изгнанием из маленького дома на горе, я шел куда глаза глядят, обычно два часа на заре и час перед наступлением темноты. В это время мало кому приходила в голову идея прогуляться по лесам и лугам или поохотиться. Ночью я спал, днем прятался, но постоянно был настороже.

Знакомый мне лес я покинул быстро, а в следующем, где никогда не бывал, старался держаться поближе к дорогам, но выходил на них только в случае крайней необходимости. Деревьев в этом лесу росло много, и тех, которые я мог назвать, и незнакомых мне, поэтому я в любой момент видел дорогу, тогда как деревья скрывали меня от тех, кто по ней проезжал.

Тем утром я отправился в путь, когда солнце еще не поднялось из-за горизонта, но перистые облака на востоке уже окрасились розовым, цветом напоминая фламинго, которых я видел в одной из книг о природе.

Помимо виски, таблеток и белого порошка, моя мать больше всего любила природу, и в доме была добрая сотня книг с цветными иллюстрациями о птицах, оленях и других животных. Она говорила, что люди не стоят и плевка, ни один из них. Она говорила, что мой настоящий отец был мерзким куском дерьма, как все остальные, и она больше никогда не ляжет в постель с другим мужчиной или с женщиной, если на то пошло, поскольку все они эгоистичные извращенцы, если действительно поближе их узнаешь. Но животных она любила. Однако пусть и любила, не желала держать в доме кошку, или собаку, или другую живность, заявляя, что не хочет владеть живым существом или принадлежать ему.

Розовый, словно у фламинго, цвет потемнел, стал чуть ли не оранжевым, и я знал, что яркие цвета скоро притухнут, как случалось с ними всегда, пламенеющие облака вновь обретут белизну, а небо посинеет. Но пока, до появления солнца, они оставались оранжевыми, а между деревьями лежали такие черные тени, что я чувствовал – они словно скользят по мне, прохладные, как шелк.

В оранжевом свете зари на пустынной дороге, проложенной по насыпи высотой в четыре или пять футов, появился автомобиль. Пологий склон, заросший травой, спускался к тому месту, где прятался я. Уверенный, что среди деревьев и черных шелковистых теней меня не разглядеть, я не упал на землю и не присел, когда автомобиль остановился и из него вышли мужчины. Каким-то образом я знал, что они заняты делом, требующим их полного внимания. Мир для них сжался: все, что не имело непосредственного отношения к делу, которое они намеревались завершить, перестало существовать.

Трое мужчин шутили с четвертым, я слышал смех в их голосах, но не слова, однако парень, которого крепко держали двое, похоже, не разделял их веселья. Поначалу мне показалось, что он слабый или больной, может, и выпивший, но потом я осознал, что его избили до полусмерти. Даже с расстояния в пятнадцать футов его лицо выглядело перекошенным. Светло-синюю рубашку обильно пятнала кровь.

Пока двое держали парня, третий ударил его в живот. Я думал, кулаком, но после второго удара заметил в руке нож. Они сбросили избитого и зарезанного мужчину с насыпи, и он заскользил по травяному склону на спине, головой вперед, а внизу застыл.

Трое мужчин, стоя у автомобиля, посмеялись над тем, как четвертый скользил по влажной от росы траве, и один расстегнул молнию брюк, словно хотел помочиться на труп, думал, что это классная шутка. Но тот, кто наносил удары ножом, уже спешил к водительской дверце, крича: «Поехали, придурки, поехали!»

Машина укатила, шум двигателя быстро проглотил зевающий лес, и солнце взошло уже в мертвой тишине, какой мне не доводилось слышать. Некоторое время я наблюдал за мертвецом, ожидая, что автомобиль вернется, но, когда облака вновь побелели, мне стало понятно, что убийцы здесь больше не появятся.

Подойдя к телу, обнаружил, что в нем еще теплится жизнь. Лицо превратилось в сплошной синяк, но мужчина по-прежнему дышал.

Из живота торчал нож: его загнали по самую красивую костяную рукоятку. Правой рукой мужчина сжимал ее. Костяшки пальцев, где их не покрывала кровь, побелели.

Я хотел помочь ему, но не знал как. Ничего из того, о чем подумал, не облегчило бы его страданий. Я молчал, потому что, если по-честному, не знал, смогу ли говорить с кем-нибудь, кроме моей матери. За все свои восемь лет ни словом не перемолвился с кем-то еще.

Умирающий мужчина, а до его смерти оставалось совсем ничего, и не подозревал о моем присутствии. Левый глаз полностью заплыл, правый, широко раскрытый, уставился в утреннее небо, словно обнаружил что-то удивительное.

– Мне жаль, – нарушил я тишину. – Мне очень жаль.

Его взгляд сместился. Из горла вырвался хрип, в котором слышалось скорее отвращение, чем боль.

Я был в вязаных перчатках, но, когда прикоснулся к мужчине, по его телу пробежала дрожь. Он бы пнул меня или отполз в сторону, если б на это оставались силы.

Заговорил он хриплым, отчаявшимся голосом, на губах пузырилась кровь.

– Убирайся. Убирайся. Убирайся.

Тут до меня дошло, что я не только забыл замотать лицо шарфом, так еще и капюшон свалился с головы.

Мать предупреждала, что меня могут узнать по одним только глазам, и умирающий не мог отвести от них взгляда. Побледнел еще сильнее, словно мои глаза могли причинить больший вред, чем нож с костяной рукояткой.

С внезапным приливом энергии он прорычал слово, которого я не знал, но с такой яростью, что я понял: это и оскорбление, и проклятье. Когда он повторил это слово, ярость в нем вскипела до такой степени, что заменила анестетик и он забыл про боль. Вырвал нож из живота, расширив рану, и попытался полоснуть по моим глазам, которые оскорбляли его одним только видом.

Я отпрянул, окровавленное лезвие рассекло воздух, рука упала на землю, и он умер…

10

…Дверь, за которой скрылась девушка, приводила в широкий коридор. По обе его стороны располагались четыре тематических зала. В одном хранилась стоившая многие миллионы коллекция из семи тысяч первых изданий детективной литературы, пожертвованная библиотеке знаменитым писателем, проживавшим в этом городе.

Переступив порог, я выключил фонарик. Постоял в темной комнате, прислушиваясь.

В любом большом здании, которое проектировалось и для какого-то специального назначения, и с тем, чтобы радовать глаз, за стенами обязательно есть пустые пространства, где не проложены ни трубы, ни электрические кабели. Некоторые размером с хороший чулан. Присоединенные к комнате, рядом с которой находятся, эти ниши деформируют интерьер. Поэтому ради радующей глаз гармонии они и оставлены за стенами.

Умный архитектор с романтической жилкой и склонностью к таинственности найдет способ обеспечить доступ в эти крохотные анклавы, то ли через потайную дверь в обшитой панелями стене, то ли иным образом. Зачастую эти пространства используются как склады, но некоторые архитекторы с чувством юмора и долей озорства находят им иное применение.

Если быстроногая девушка укрылась в этом зале, среди населявших страницы хранящихся здесь книг агентов ФБР, сотрудников полиции из отделов расследования убийств, частных детективов и самых разнообразных детективов-любителей, шума от нее было не больше, чем от трупов с тех же страниц.

Оригинальные чертежи центральной библиотеки, возраст которых отсчитывал второе столетие, лежали в подвале. Моя любовь к красоте здания и книгам пробудила желание изучить эти чертежи, и во время моих визитов сюда, многие годы тому назад, я обнаружил за стенами два пустых помещения достаточно больших размеров.

В одно из них и впрямь вела потайная дверь в обшитой деревянными панелями стене. Одиннадцать футов в ширину, шесть – в глубину, отделанное дорогими породами дерева. Я подумал, что архитектор – Джон Лебау из архитектурного бюро «Лебау и Вон» – сам спроектировал и тайком провел все необходимые работы в этих комнатах, но не шутки ради.

На дальней стене, притягивая взгляд, висел портрет очаровательной зеленоглазой женщины с каштановыми волосами. Она читала книгу, сидя за столом, на котором двумя стопками высились другие тома. Из бронзовой таблички на раме следовало, что это «МЭРИ МАРГАРЕТ ЛЕБАУ/ ЛЮБИМАЯ ЖЕНА». Умерла она 15 июня 1904 года, более чем за год до завершения строительства здания.

Вторая секретная комната, шириной в десять и глубиной в восемь футов, находилась здесь, в зале детективной литературы, спрятанная за стеной со стеллажами, между которыми висела картина размером девять на пять футов, изображающая фасад библиотеки, наряженный к первому после завершения строительства Рождеству 1905 года. Казалось, что картина намертво закреплена на стене. Но маленькие стальные рычажки, хитрым образом скрытые в изысканной раме и нажатые в определенной последовательности, освобождали задвижку, которая удерживала картину на месте, и она поворачивалась на невидимом снаружи шомпольном шарнире.

Вторую комнату, также отделанную дорогими породами дерева, украшала другая картина маслом, изображающая двоих детей, мальчика семи лет и девочку – девяти. Оба держали в руках по книге. На бронзовой табличке выгравировали их имена: «КЭТРИН ЭНН ЛЕБАУ/ДЖЕЙМС АЛЛЕН ЛЕБАУ». Они умерли в один день с матерью.

Проведенное расследование показало, что Мэри Маргарет работала в библиотеке, когда познакомилась с архитектором и вышла за него замуж. Многими годами позже она с детьми поехала в Нью-Йорк, а муж остался здесь, потому что строительство библиотеки шло полным ходом. Вместе с несколькими родственниками и еще тысячью тремястами пассажиров они отправились в однодневный круиз на пароходе «Генерал Слокам». Намеревались проследовать от нижнего Ист-Сайда на Манхэттене по Ист-Ривер до Лонг-Айленда. Пожар начался вскоре после того, как пароход отчалил от пристани. Сотни перепуганных пассажиров прыгали в воду. Плавать умели немногие. Те, кто не сгорел в огне, утонули… Погибло более тысячи человек. 15 июня 1904 года оставался днем величайшей трагедии в истории Нью-Йорка до 11 сентября 2001 года.

Большинство погибших в тот день были членами общины лютеранской евангелистской церкви Святого Марка, расположенной на Восточной Шестой улице. В ней состояли и родственники Мэри Маргарет. После случившегося кто-то мог бы счесть Бога невероятно жестоким и отвернуться от Него навсегда, но не Джон Лебау. В каждой из двух тайных комнат по обе стороны картины висели золоченые кресты. То есть эти комнаты служили храмами жене-библиотекарше и их детям и говорили о надежде архитектора вновь встретиться с самыми дорогими ему людьми уже на небесах.

Я включил фонарик, направил луч на большую картину, служившую также дверью, и громко, чтобы меня услышала девушка, если она пряталась за картиной, сказал:

– Меня зовут Аддисон, хотя никто в мире этого не знает… за исключением тебя. Если ты сейчас с потерянными детьми Джона Лебау, я хочу, чтобы ты знала, что я в каком-то смысле тоже был потерянным ребенком и таким остаюсь до сих пор, хотя уже и не ребенок.

Ответа не последовало.

– Я не хочу причинять тебе вреда. Возникни у меня такое желание, я бы нажал на три скрытых рычажка в нужном порядке и прямо сейчас вытащил бы тебя оттуда. Я хочу только помочь тебе, если сумею. Может, ты думаешь, что не нуждаешься в помощи. Иногда я тоже так думаю. Но помощь нужна всем. Мы все в ней нуждаемся.

На картине еловые ветви оплетали колонны фасада. На каждой бронзовой двери висели венки с огромными красными бантами. Снег падал на укутанную белым улицу, и мир выглядел таким благостным, каким, вероятно, уже никогда не был после 1905 года.

– Если ты не хочешь говорить со мной, я тебя больше никогда не потревожу. Я слишком люблю библиотеку, чтобы отказаться от встреч с ней, поэтому иногда буду приходить сюда ночью, но не для того, чтобы найти тебя. Подумай об этом. Если захочешь поговорить, следующие полчаса я буду в главном читальном зале, среди стеллажей, где этому плохому человеку не удалось тебя поймать, когда ты убегала от него, словно танцующая балерина. Жду тебя в проходе с Чарлзом Диккенсом.

Я знал, что она смелая и быстрая и совсем не мышка. Но мышка за стенной панелью, учуявшая кошку и знающая, что кошка учуяла ее, отделенную тонкой перегородкой из вишневого дерева, не могла сидеть тише этой девушки.

11

Свет в каждом из проходов между стеллажами зажигался своим выключателем, и я щелкнул только одним. Вспыхнули бра-подсвечники со стальными, инкрустированными бронзой колпаками. Круги света легли на темно-коричневые мраморные плиты пола.

Выкрутив лампочку из одного бра, я стоял рядом с Диккенсом, насколько посмел подойти, его книги оставались на свету, я – в тени. Если бы девушка пришла, я не собирался показывать ей свое лицо, ни намеренно, ни случайно. Если бы под капюшоном свет отразился от моих глаз, она не увидела бы ни цвета, ни каких-то особенностей, ни их свойства, вызывавшего у людей желание изрубить меня на куски и сжечь.

Приди она сюда, какое-то время мы бы говорили на равных, а если бы потом внезапная интуитивная догадка, касающаяся моей сущности, побудила девушку развернуться и убежать, я бы не стал ее преследовать, убежал от нее сам. По прошествии времени ужас бы ушел, и она могла осознать, что я не только не собирался причинить ей вред, но и уважал ее антипатию, не испытывал к ней негодования.

Чтобы стать моим другом, наверное, нужно быть таким, как я, одним из сокрытых. Как знать, возможно, никому из живущих в открытом мире не под силу вынести присутствие такого, как я. Но я всегда лелеял надежду, что среди миллионов, населяющих землю, могут найтись несколько человек, которым достанет мужества узнать меня, какой я есть, и уверенности в себе, чтобы пройти часть жизни рядом со мной. Эта девушка, сама по себе загадочная, представлялась мне способной на такое. Люди, подобные ей, не встречались мне уже долгое время.

Только подумал, что девушка не придет, когда она появилась в дальнем конце прохода, вышла в круг света от последнего бра. Замерла в серебристых туфельках, черных джинсах, свитере и кожаной куртке, стояла, расставив ноги и упираясь руками в бедра, словно сошла со страниц одного из комиксов, которые я не очень-то люблю. Я про комиксы, где все, и хорошие парни, и плохие, похожи: очень уж уверенные в себе, такие крутые, и решительные, и гордящиеся собой. Они стоят, выпятив грудь, такие широкоплечие, со вскинутой головой, бесстрашные, героического вида, и, если есть ветер, он всегда ерошит им волосы, потому что со взъерошенными волосами выглядят они лучше. В библиотеке, конечно, никакого ветра быть не могло, но ее волосы, черные, длинные, густые, висели космами, создавая ощущение, что их все-таки ерошит ветер, даже в его отсутствие. Я не жалую супергероев и суперзлодеев во многих из этих комиксов, за исключением, возможно, Бэтмена, потому что их театральные позы показывают, какого высокого они о себе мнения. Такие они все самодовольные, независимо от того, собираются спасать мир или уничтожать его. Кичатся своей силой. И эта девушка выглядела так, будто выскользнула из подобного комикса, но почему-то я мог определить, что ее поза и ее представление о себе имеют мало общего. А может, я заблуждался. Многолетнее одиночество – плодородная почва для самообмана.

Оглядев меня с достаточно большого расстояния, она убрала руки с бедер и направилась ко мне, без особой опаски или решимости, но с той же легкостью и грациозностью, на которые я уже обратил внимание.

Когда добралась до пятна света, который падал на книги Диккенса, я попросил: «Пожалуйста, остановись там». Она послушалась. Нас разделяло не больше двенадцати футов, но мой капюшон и выкрученная лампочка в ближайшем бра не позволяли ей разглядеть мое лицо.

Если говорить о ее внешности, то, увидев ее мельком, я не заметил тогда, что она сотворила со своим лицом, не говоря уже о раскраске. Она отдала должное пирсингу. В правой ноздре носила серебряную змею, пожирающую свой хвост. На нижней губе висела ярко-алая бусина. На черной помаде она выглядела большой каплей крови. Ее безупречная кожа цветом напоминала сахарную пудру, и девушка еще сильнее оттенила эту бледность толстенным слоем туши для глаз. С иссиня-черными и странным образом подстриженными волосами выглядела она, как я понимаю, готкой, но с некоторыми нюансами, подчеркивающими ее индивидуальность, при общем соответствии стилю. К примеру, тушью она нарисовала ромбы. Верхняя точка располагалась под бровью, нижняя – на щеке, точно под верхней. С одной стороны, напомнила мне арлекинов, с другой – крайне неприятную куклу-марионетку во фраке, однажды увиденную мной в освещенной витрине магазина антикварной игрушки.

По центру этих черных ромбов сверкали глаза, неотличимые от глаз той марионетки. С белыми, как круто сваренное яйцо, белками и черными, как антрацит, радужками с темно-красными радиальными полосками, которые появлялись, лишь когда свет падал на глаза под определенным углом. Поскольку жизнь редко сводила меня лицом к лицу с другими людьми, поскольку о разнообразии человеческих лиц и цвета радужек я судил только по книгам, я не мог сказать, часто встречаются такие глаза или нет. Но они вызывали такую тревогу, что я предположил, не сильно боясь ошибиться: такие глаза – большая редкость.

– Так ты хочешь мне помочь? – первой заговорила она.

– Да. Чем только смогу.

– Никто не сможет мне помочь. – В голосе не слышалось ни горечи, ни отчаяния. – Только один человек мог мне помочь, и он умер. Ты тоже умрешь, если я свяжусь с тобой, и смерть твоя будет мучительной.

12

Я стоял в тени, не доходя до Диккенса, она под светом бра, и я видел, что ее ногти покрыты черным лаком, а на обратной стороне ладони вытатуированы синие ящерицы с красными раздвоенными языками.

– Это не угроза, мои слова о мучительной смерти, – пояснила она. – Чистая правда. Ты не захочешь составить мне компанию.

– Какой человек мог тебе помочь? – спросил я.

– Не имеет значения. Другое место, другое время. Не хочу возвращать его, говоря о нем. Прошлое мертво.

– Будь оно мертво, не пахло бы так сладко.

– Для меня в нем нет ничего сладкого.

– Думаю, есть. Когда ты говорила «другое место, другое время», слова смягчили тебя.

– Фантазируй, если желаешь. Ничего мягкого во мне нет. Сплошные кости, и панцирь, и иглы.

Я улыбнулся, но, разумеется, она не могла видеть мое лицо. Иногда моя улыбка ужасает людей больше всего.

– Как тебя зовут?

– Тебе это знать не нужно.

– Да, не нужно. Но я бы хотел знать твое имя.

Красные, тоненькие, как волос, полоски блеснули в ее черных-пречерных глазах.

– Скажи мне еще раз свое, потерянный мальчик.

– Аддисон, как я и говорил.

– Аддисон кто?

– Фамилия моей матери была Гудхарт[3].

– Оно у нее было?

– Она была воровкой, а может, и того хуже. Она хотела быть доброй, добрее, чем могла. Но я ее любил.

– А как звали твоего отца?

– Она мне так и не сказала.

– Моя мать умерла в родах, – услышал я и подумал, что в каком-то смысле моя мать тоже умерла от родов, пусть и восемью годами позже, но промолчал.

Девушка посмотрела на потолок в стиле рококо, где висели темные люстры, словно видела и лепнину вокруг глубоких кессонов, и небо с золотистыми облаками в каждом кессоне, в световом диапазоне, недоступном обычному человеческому глазу.

Перевела взгляд на меня и спросила:

– А что ты делаешь в библиотеке после полуночи?

– Пришел почитать. Ну и полюбоваться этим зданием.

Она долго смотрела на меня, точнее, на мой силуэт.

– Гвинет[4], – представилась она.

– А твоя фамилия, Гвинет?

– Я ею не пользуюсь.

– Но она у тебя есть?

Ожидая ответа, я решил, что эти готские атрибуты не дань моде, скорее всего, вовсе и не мода, а броня.

Заговорила она не для того, чтобы ответить на мой вопрос. Сменила тему.

– Ты видел, как я убегала от него, но я тебя не видела.

– Я умею не попадаться на глаза людям.

Она посмотрела на собрание сочинений Диккенса по ее правую руку. Провела пальцами по кожаным корешкам. Названия блестели в свете лампы.

– Они дорогие?

– Не очень. Собрание сочинений, опубликованное в семидесятых годах прошлого столетия.

– Они такие красивые.

– Кожа ручной выделки. Буквы покрыты позолотой.

– Люди делают так много красивых вещей.

– Некоторые люди, – уточнил я.

Вновь переключив внимание на меня, она спросила:

– Как ты узнал, где меня найти? В этой комнате с детьми Лебау?

– Я видел, как ты выходила из читального зала, когда он искал тебя на улице. Предположил, что ты заглянула в чертежи, которые хранятся в подвале. Как это сделал и я.

– А почему ты в них заглянул? – спросила она.

– Я думал, что каркас этого здания не менее прекрасен, чем его внешний вид. И не ошибся. А что привело к чертежам тебя?

Ответ она обдумывала с полминуты, а может, прикидывала, отвечать или нет.

– Мне нравится побольше узнавать о тех местах, где я нахожусь. По всему городу. Знать то, что неведомо другим. Люди теряют свою историю. Где, что, как и почему становится для них тайной за семью замками. Им так мало известно о том, где они живут.

– Ты не остаешься здесь каждую ночь. Иначе я бы увидел тебя раньше.

– Я здесь вообще не остаюсь. Заглядываю время от времени.

– А где ты живешь?

– Где придется. Везде. Люблю переезжать.

Конечно, такой макияж не позволял разглядеть, какая она на самом деле, но я подумал, что красивая.

– Кто он, тот человек, что преследовал тебя?

– Райан Телфорд. Он куратор редких изданий и художественных коллекций библиотеки.

– Он думал, что ты хотела что-то украсть или разбить?

– Нет. Он удивился, случайно наткнувшись на меня.

– Они не знают и про мои появления здесь.

– Я хочу сказать, он удивился, увидев именно меня. Он знает меня по… другому месту и времени.

– Какому именно?

– Не важно. Он хотел надругаться надо мной тогда, и это ему почти удалось. Хотел надругаться и этой ночью. Только использовал более грубое слово, чем надругаться.

Меня охватила грусть.

– Не знаю, что на это и сказать.

– А кто знает?

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– Это имеет значение?

– Думаю, что нет.

– Восемнадцать, – ответила она.

– Я думал, что тебе не больше шестнадцати, а увидев вблизи, решил, что, может, и тринадцать.

– Я сложена, как мальчишка.

– Нет, что ты.

– Как раз да. Поэтому кажусь моложе. Почему ты прячешь лицо?

Очень уж долго она тянула с этим вопросом.

– Не хочу тебя отпугнуть.

– Внешность человека меня не волнует.

– Тут дело не только во внешности.

– А в чем еще?

– Когда люди видят меня, у них возникает отвращение, страх. В некоторых вспыхивает ненависть ко мне… или они так думают, а потом… все становится ужасно.

– Тебе обожгло лицо или как?

– Если бы только это, – ответил я. – Однажды двое пытались меня сжечь… но я уже… я был таким и раньше.

– Здесь не холодно. Перчатки по той же причине?

– Да.

Она пожала плечами.

– По-моему, это руки.

– Ты права. Но по ним… можно предположить, какой я.

– В этом капюшоне ты прям Темный жнец[5].

– Сходство только внешнее.

– Если ты не хочешь, чтобы я увидела тебя, любопытства проявлять не буду. Можешь мне поверить.

– Думаю, что могу.

– Можешь. Но у меня тоже есть условие.

– Какое?

– Тебе нельзя ко мне прикасаться. Даже случайно, даже мимолетно. Особенно кожей к коже. Только не это. Даже перчаткой к моей куртке. Никто не может прикоснуться ко мне. Я этого не допускаю.

– Хорошо.

– Твой ответ слишком быстрый для лжи.

– Это не ложь. Если я прикоснусь к тебе, ты стянешь капюшон с моей головы. Или, наоборот, если ты начнешь первая и стянешь капюшон с моей головы, тогда я к тебе прикоснусь. Мы заложники собственной эксцентричности. – Я улыбнулся вновь невидимой ей улыбкой. – Мы созданы друг для друга.

13

В восьмилетнем возрасте, понятия не имея, куда мне деваться, я попал в этот город воскресным вечером, в кузове восемнадцатиколесного трейлера, который перевозил какое-то оборудование. Какое именно, я, конечно, не имел ни малейшего представления. Машины в кузове закрепили цепями-растяжками и укрыли брезентом, но между брезентом и машинами нашлось достаточно места для восьмилетнего мальчишки. Я забрался в кузов уже в сумерках, пока дальнобойщик обедал в кафетерии на стоянке для грузовиков.

Двумя днями раньше у меня закончилась еда. Моя мать отправила меня в большой мир с полным рюкзаком еды, и съеденное я заменял яблоками из заброшенных садов, если предоставлялась такая возможность. И хотя я по большей части рос сам по себе, как сорная трава, и в лесу находил пропитание чаще, чем в маленьком доме, я плохо представлял себе, что могут предложить мне леса и поля.

Поголодав день, ранним воскресным утром я оказался в молодом сосновом лесу. Рос он на равнине, а кустов было слишком мало, чтобы я чувствовал себя в безопасности. То есть прятаться мог только за деревьями, но ветви росли высоко, а тонкие стволы не обеспечивали надежного укрытия. Более того, среди множества вертикальных колонн любое горизонтальное движение замечалось издалека, поэтому, если бы кто-то случайно оказался в лесу, он бы обязательно меня заметил.

Услышав поющие голоса, мне бы броситься прочь, но нет, они потянули меня к себе. Пригнувшись, я подбежал к опушке, но, конечно, выходить из леса не стал. В сотне ярдов слева от меня на гравийной площадке стояли легковушки и пикапы. Справа, на расстоянии вдвое меньшем, неспешно текла река, в утреннем свете ее вода напоминала расплавленное серебро.

Примерно сорок человек собрались у кромки воды, пели псалом, тогда как священник стоял в реке вместе с женщиной лет тридцати пяти и, как я понял, крестил ее. Чуть в стороне от хора стояли мужчина и двое детей, похоже, в очереди на спасение души.

Прямо передо мной, отделенная широкой лужайкой, за спинами всех этих людей, высилась скромная, обшитая досками церковь, белая, со светло-синей отделкой. Около церкви, в тени высокого раскидистого дуба, складные стулья окружали столы для пикника, еды на которых хватило бы для завтрака, обеда и ужина всей паствы. Собственно, не вызывало сомнений, что прихожане собирались провести здесь целый день.

Все они стояли спиной ко мне и к церкви, занятые псалмами и не отрывая глаз от радостного события, происходящего в реке. Да еще загораживали меня от священника. Возможно, времени у меня было не так уж много, но я полагал, что управлюсь.

Я скинул с плеч рюкзак, расстегнул молнии всех больших отделений, выскочил на лужайку и помчался к столам для пикника. На траве около столов лежали бейсбольные мячи, биты, перчатки, еще не поставленные сетки для бадминтона, ракетки и воланы. Я никогда не играл в эти игры, не слышал о них, и эти предметы ни о чем мне не говорили. Идентифицировал их по памяти лишь несколько лет спустя, увидев в книгах и журналах.

Сорвав фольгу с одного блюда, я увидел толстые ломти ветчины. Завернул несколько в фольгу и сунул в рюкзак. Миски с картофельными и макаронными салатами закрывали крышки и пленка, тут же лежали пироги и торты, которые требовали упаковки. Но я нашел хлебницы с рогаликами и домашним печеньем, прикрытые салфетками, апельсины, бананы, крутые яйца, замаринованные в свекольном соке, огромное количество сдобных булочек.

Из кармана джинсов я достал пачку денег, из тех, что дала мне мать, положил несколько купюр на стол. Теперь понимаю, что переплатил за позаимствованное, но тогда, трясясь от голода, чувствовал, что ради избавления от настойчивого урчания желудка цена не так уж высока.

Запотевшие банки и бутылки с газировкой, чаем и соком лежали в пластиковых чанах со льдом. Застегнув молнии рюкзака и закинув его на спину, я схватил холодную колу.

И тут же услышал, как кто-то произнес за спиной:

– Дитя, сейчас время Господа, а не завтрака.

Вздрогнув, я повернулся и увидел мужчину, выходящего из боковой двери церкви. Он нес сковороду, на которой горкой лежали зажаренные на гриле куриные ножки.

Лицо под редеющими волосами и высоким лбом выглядело мягким и добрым… пока он не разглядел мое лицо, увы, не полностью скрытое капюшоном. Глаза за очками в тонкой металлической оправе широко раскрылись, будто мрак Армагеддона внезапно пал на мир и он пытался разглядеть дьявола, выходящего на последнюю битву. Сковорода с куриными ножками выпала из рук, лицо в мгновение ока побелело как мел, на внезапно ставших ватными ногах он отступил на два шага. Насмотревшись на мое лицо, он сосредоточился на глазах, и с губ мужчины сорвался сдавленный крик.

– Извините, – выдавил я из себя. – Я очень, очень, очень извиняюсь.

Мои слова не произвели на него впечатления, так же как деньги, оставленные на столе, на которые я указал. Он подхватил с травы «луисвилльский слаггер»[6], прыгнул вперед, замахнулся, ударил. Бита просвистела над моей головой с такой силой, что мяч, если бы удар наносился по нему после подачи, улетел бы за пределы стадиона.

Я показал, что бегу влево, он ударил вновь, но я пригнулся и побежал вправо. Он успел нанести еще удар и едва не достал меня, но, похоже, тут же его охватил стыд: так яростно нападать на существо, маленькое, как ребенок, и он выронил биту. Вновь попятился от меня, лицо перекосило от угрызений совести, а может, и от душевной боли, слезы хлынули из глаз, он поднес руку ко рту, когда с губ сорвался горестный крик.

На берегу реки пели все громче. Никто еще не заметил происходящего у столов, накрытых для пикника.

– Я сейчас уйду, – пообещал я. – Извините, я сейчас.

А когда побежал, вроде бы боковым зрением уловил, как он, несмотря на слезы и сдавленные рыдания, наклонялся, чтобы вновь схватить бейсбольную биту. Проскочил мимо церкви, пересек выкошенную лужайку. Потом луг с высокой травой, убегая подальше от реки, к другому сосновому лесу, надеясь, что кустов в нем будет побольше и найдутся укромные места, которые спрячут беглеца от преследователей.

Я ни разу не оглянулся. Так и не знаю, бежал ли за мной этот мужчина сто ярдов или полмили, бежал ли вообще. Сам остановился, наверное, через полчаса, когда равнина сменилась пологими холмами. Легкие горели, я начал слабеть. На вершине заросшего лесом холма позволил себе оглянуться. Убедился, что преследователи не мелькают среди деревьев.

Страх временно приглушил голод. Я шел еще два часа, пока не нашел достаточно уединенное местечко, которое показалось мне безопасным. Сел на камень среди папоротников, чтобы съесть часть церковной добычи. Столом послужил другой камень, широкий и плоский, музыку обеспечили птицы, поющие в кронах сосен.

Я ел и думал о тех эмоциях, которые вызвала моя внешность у этого вышедшего из церкви мужчины с мягким и добрым лицом. Я ожидал ужаса, отвращения и брезгливости. Но его реакция оказалась более сложной, чем у мужчины с ножом в животе, который попытался ударить этим ножом и меня, с большими нюансами, чем у повитух, которые убили бы меня, если бы не вмешательство матери. Пусть наше общение длилось считаные минуты, человек из церкви отреагировал на меня точно так же, как реагировала мать.

Мы с ней никогда не обсуждали, почему я такой, словно едва выдерживали ношу осознания, что я страшилище, от которого даже она, выносившая меня, вынуждена отводить глаза. Мое тело, руки, лицо, глаза, мое воздействие на тех, кто видел меня… любая попытка все это обсудить, проанализировать и сделать какие-то выводы о моей природе только усиливали ее отвращение ко мне, доводили до отчаяния.

Какая-то птичка, маленькая с синей грудкой, решилась сесть на край большого плоского камня, который служил мне столом. Я покрошил перед ней кусочек печенья, и птичка попрыгала к ним, начала пировать. Она не боялась меня, не ожидала, что я зажму ее в кулак и лишу жизни, знала, что рядом со мной она в безопасности, и в этом не ошибалась.

Я подумал, а может, мне на всю жизнь надо остаться в глубинах леса, где меня принимают за своего. И в места человеческого обитания приходить только ночью, за едой, если удастся ее найти, и только до тех пор, пока я не научусь питаться дарами природы.

Но даже тогда, еще совсем юный и не понимающий собственной сущности, я хотел чего-то большего, чем покой и выживание. Чувствовал, что у меня есть цель и достигнуть ее можно только где-то еще, среди тех самых людей, которые испытывали ко мне отвращение. Понимал, что меня тянет в другое место, пусть и не знал, что это будет тот самый город, куда я вскоре приехал.

В то самое воскресенье, когда длинные тени начали переходить в лиловые сумерки, через много миль после ленча на каменном столе, я добрался до стоянки грузовиков и нашел восемнадцатиколесник, в кузове которого стояли какие-то машины, укрытые брезентом. Этот грузовик после полуночи и привез меня в город.

В предрассветные часы понедельника я впервые увидел эту вызвавшую безотчетную тревогу куклу-марионетку в освещенном окне антикварного магазина. Она сидела, привалившись к лошадке-качалке, в мятом фраке, раскинув ноги, с повисшими, как плети, руками, а черные глаза с красными полосками, казалось, поворачивались следом за мной, когда я проходил мимо витрины.

14

– Где ты жила раньше? – спросил я, следуя за Гвинет и лучом ее фонарика по коридорам административной части библиотеки. – Я хочу сказать, до города.

– Я здесь родилась. – Она назвала год и день в начале октября, и от изумления я остановился как вкопанный.

– Тебе восемнадцать.

– Как я тебе и говорила.

– Да, но ты выглядишь гораздо моложе, и я просто не подумал…

Она приложила ладонь к стеклу фонаря. Теперь свет едва сочился между ее пальцами, и она могла посмотреть на меня, не рискуя разглядеть лицо.

– Не подумал… о чем?

– Мне двадцать шесть, тебе восемнадцать… и мы оба в этом городе восемнадцать лет.

– Что в этом такого знаменательного?

– В день твоего рождения… именно в этот день, я приехал сюда в кузове восемнадцатиколесника, в первый час после полуночи.

– Тебя послушать, это нечто большее, чем совпадение.

– Именно так я и думаю, – подтвердил я.

– И что же это?

– Не знаю. Но что-то, сомнений у меня нет.

– Только не говори мне, что это судьба. Между нами ничего быть не может.

– Судьба – это не только романтические отношения.

– Просто не вплетай их в нее.

– Насчет романтики у меня нет никаких иллюзий. «Красавица и чудовище» – отличная сказка, но сказки бывают только в книгах.

– Ты не чудовище, а я не красавица.

– Что касается меня, – ответил я, – то моя мать чувствовала, что чудовище, если речь обо мне, еще мягко сказано. А ты… мнение беспристрастного наблюдателя.

Она ответила после раздумчивой паузы.

– Если мужчина чудовище, он чудовище сердцем, а в твоей груди бьется совсем другое сердце.

Ее слова тронули меня до такой степени, что я лишился дара речи.

– Пошли, Аддисон Гудхарт. Нам надо кое-что выяснить.

* * *

«Дж. Райан Телфорд, куратор редких книг и художественных коллекций» – гласила начищенная табличка на стене рядом с дверью его офиса.

Следуя за узким лучом фонарика Гвинет, мы прошли через приемную, где стоял стол секретаря Телфорда, в его кабинет, просторный и элегантно обставленный антиквариатом в стиле арт-деко. К кабинету примыкала ванная, предназначенная для личных нужд куратора. Девушка оказалась знатоком мебели и обратила мое внимание на письменный стол из макассарского черного дерева[7] работы Пьера-Поля Монтаньяка[8], комод из розового бразильского дерева с верхом из итальянского мрамора Мориса Ринка[9], диван и два кресла из лимонного дерева, выкрашенного под черное, компании «Пату энд Пакон»[10], лампы Тиффани и Галле, костяные и бронзовые скульптуры Чипаруса, который признавался некоторыми величайшим скульптором того периода. По ходу экскурсии она намеренно не направляла фонарь в мою сторону, чтобы даже отсвет не открыл ей моего лица.

И я, из уважения к желаниям Гвинет, держался от нее достаточно далеко, чтобы даже случайно не коснуться ее и не столкнуться с ней.

Пока она мне не сказала, я понятия не имел, что художественный музей, расположенный по другую сторону широкой авеню, – подразделение библиотеки, появившийся через несколько десятилетий после завершения ее строительства. Оба заведения котировались очень высоко среди музеев и библиотек этой страны.

– Их огромные и бесценные коллекции в полном распоряжении Дж. Райана Телфорда, этого вора.

– Ты говорила, насильника.

– Потенциального детского насильника и удачливого вора, – уточнила она. – Мне было тринадцать, когда он впервые загнал меня в угол.

Я не хотел раздумывать о том, что он почти сделал с ней, а потому спросил:

– У кого он ворует?

– У библиотеки и музея, как я это себе представляю.

– Ты себе представляешь.

– Коллекции у них огромные, и особого порядка в них нет. Он может подделать документы о том, что хранится в запасниках, сговориться с аудитором, а потом толкнуть эти вещи через беспринципного дилера.

– Представляю себе… Он может… Ты не похожа на девушку, которая хочет предъявить ложные обвинения.

Она села за стол из макассарского черного дерева, развернулась на сто восемьдесят градусов к компьютеру, стоявшему на отдельном столике.

– Я знаю, что он вор. Он крал у моего отца. С учетом его здешней должности, ему не устоять перед искушением.

– И что он украл у твоего отца?

– Миллионы, – ответила она, включив компьютер, и слово эхом отразилось от арт-декоских поверхностей, как не отражалось ни одно слово прежде.

15

Кабинет выглядел роскошным даже в практически полной темноте. Он напомнил мне некоторые фотографии Эдварда Стайхена: бархатные тени, усиливающие мрачную атмосферу, тут и там тени, предполагающие отражения отполированного дерева, мистический блеск стеклянного абажура незажженной лампы Тиффани, комната намекает на большее, чем открывает, и однако никаких тайн в ней нет, словно залита она солнечными лучами, а не призрачным светом ночного города за окнами.

Даже в отсутствие куратора в воздухе витал пряный аромат его одеколона.

В отсвете компьютерного экрана лицо Гвинет обрело азиатские черты, главным образом благодаря бледной коже и черному макияжу, отчего ее лицо напоминало мне маску актера театра Кабуки.

Она не выглядела богатой девушкой. Разумеется, я никогда раньше не знал богатых девушек и не знал, по каким признакам определять, своя ли она среди богатых или нет. Но все равно не думал, что она из их числа.

– У твоего отца миллионы?

– Были. Мой отец умер.

– Именно про него ты говорила? Он тот единственный, кто мог тебе помочь?

– Да. – Она просматривала перечень файлов. – Мой отец понимал меня. И защищал. Но я защищать его не смогла.

– Отчего он умер?

– Если коротко, по результатам вскрытия: «Случайная смерть от меда».

– Меда, в смысле пчелиного?

– Мой дед со стороны отца владел пасеками, сотнями ульев. Сдавал их в аренду фермерам, перерабатывал и фасовал мед.

– Он разбогател на меде?

Короткий смешок сорвался с ее губ, словно ее забавляло мое невежество, но для меня этот звук прозвучал как музыка. Я подумал, что больше всего мне хочется сидеть с ней, читающей какой-нибудь юмористический роман, сидеть и слушать ее смех.

– Мой отец женился уже в зрелом возрасте, и я никогда не видела деда. Но в моей семье разведение пчел было увлечением, а не машиной для печатания денег.

– Что ж, я мало что знаю о деньгах, – признался я. – Мне они не нужны.

Из внутреннего кармана кожаной куртки она достала флешку, вставила в компьютер и начала скачивать файлы.

– Именно отец заработал большие деньги на недвижимости, но продолжал развивать и пчелиную составляющую своего бизнеса, и ему нравился натуральный мед. За городом у него была ферма со множеством ульев. Он также обменивался медом с пчеловодами из других регионов страны, потому что вкус зависит от растений, с которых пчелы собирают нектар. Папа любил все сорта меда, апельсиновый из Флориды и Техаса, авокадовый из Калифорнии, черничный из Мичигана, гречишный, тупеловый, кипрейный… Он разливал мед по банкам, смешивал разные сорта для себя и друзей. Это было его хобби.

– Как мед может случайно кого-то убить?

– Моего отца убили.

– Ты сказала…

– По результатам вскрытия смерть назвали случайной. Я говорю, его убили. Он съел какой-то кремовый мед, густо намазывая его на теплые лепешки. Этот мед оказался насыщенным сердечными гликозидами, олдедрином и нериосайдом. Потому что пчелы собирали мед с кустов олеандра, которые смертельно ядовиты. Учитывая дозу, которую получил отец, буквально через несколько минут после еды его прошиб пот, потом его вырвало, он потерял сознание и умер от дыхательного паралича.

Она скидывала на флешку очередной файл, когда я спросил:

– Но выглядит это как случайность. Во всяком случае, для меня.

– Мой отец был опытным пчеловодом и о меде знал все. Так же, как люди, с которыми он обменивался медом. Такого не могло произойти. Слишком они опытные. Смертоносный мед нашли только в одной банке. Из всех, что стояли в кладовой, только одна банка несла в себе смерть. Ранее в ней был полезный для здоровья мед, а потом кто-то добавил в нее олеандровый нектар.

– И кто это сделал?

– Презренная тварь, именуемая Дж. Райаном Телфордом.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам мне сказал.

В шелковистом мраке кабинет убийцы сохранял привычную элегантность, ждал, когда хозяин придет, чтобы насладиться его красотой, прежде чем приступить к работе. Но теперь приятные глазу линии лакированной мебели, открывающиеся благодаря свету, отраженному от мягких изгибов экзотической древесины, вызывали ощущение, что этот кабинет столь же зловещий, сколь и элегантный.

В памяти вновь возникла кукла-марионетка во фраке, увиденная более восемнадцати лет тому назад в витрине магазина. И пусть такого наверняка быть не могло, я вдруг со всей ясностью осознал: если сейчас вспыхнет свет, я увижу сидящую на диване куклу с болтающимися конечностями, наблюдающую за мной точно так же, как я наблюдал за Гвинет.

16

Ночью того октября, оставившего меня в полном одиночестве (мать покончила с собой, и ее тело, возможно, еще не нашли), в первые недели моего девятого года жизни, я прибыл в промышленный район вместе с машинами неизвестного мне назначения. Дальнобойщик припарковал свой трейлер на огороженной стоянке. Я выждал полчаса и, убедившись, что все тихо и спокойно, вылез из-под брезента и, спрыгнув на землю, впервые в жизни ступил на территорию города.

Меня со всех сторон окружали творения рук человеческих, которые раньше я видел только в журналах и в нескольких книгах. Они вызывали во мне столь благоговейный трепет, что я торопливо шел по улицам, наклонив голову, робкий и с гулко бьющимся сердцем, даже когда мне не требовалось прятать лицо, чтобы не попасть в беду. Я не знал, куда везет меня трейлер, и не подготовился к шоку, который обрушивает цивилизация на человека, ранее жившего среди лесов и полей и внезапно обнаружившего себя в таком метрополисе.

Промышленные здания и склады громоздились надо мной, по большей части старые, грязные, обшарпанные. Темные окна, некоторые разбитые и заколоченные, говорили о том, что часть этих зданий стоит заброшенная. Те фонари, что еще горели, давали тусклый свет, поскольку колпаки покрывал толстый слой грязи. В ливневых канавах хватало мусора, из одной канализационной решетки на мостовой поднимался зловонный дым, но общего великолепия все это совсем не портило.

Я одновременно и боялся, и пребывал в полном восторге, совсем один в этом столь чужеродном для меня месте, которое могло находиться на другой планете в дальнем конце галактики. И при этом я чувствовал, что передо мной открывается множество возможностей, даже в моей полной угроз жизни. Какая-то моя часть думала, что только благодаря чуду мне удастся прожить хотя бы день, но другая часть питала надежды, что среди бессчетных тысяч зданий и улиц обязательно найдутся забытые всеми убежища и тайные пути, где я смогу спрятаться, выжить и даже процветать.

В тот час, в тот год лишь на нескольких фабриках работали в ночную смену, поэтому ночь выдалась тихой. Если не считать изредка проезжающих грузовиков, я в одиночестве шел по этому неухоженному району. Практически пустынные и слабо освещенные улицы обеспечивали мне более чем надежную защиту, хотя я и ожидал, что со временем попаду в более оживленную – и потенциально смертельно опасную – часть города.

И вскоре пересек мост, которым могли воспользоваться и автомобилисты, и пешеходы. Далеко внизу, по широкой черной реке, двигались огни барж и других судов. И хотя я знал, что именно вижу, для меня они выглядели не кораблями, а какими-то фантастическими светящимися существами, неспешно скользящими не по воде, а под ней, и путешествия их представлялись мне еще более загадочными, чем мое.

На мосту я смотрел, главным образом, на реку, потому что впереди поднимались небоскребы городского центра, сверкающая фантасмагория, которая одновременно влекла и пугала, так что я решался только на короткие взгляды. Здания сбились толпой, из камня, стали и стекла, такие огромные, что почва, казалось, вот-вот провалится под ними или своей массой, сосредоточенной на таком маленьком участке они изменят угол вращения Земли.

Когда река подо мной уже не предоставляла возможность отвлечься, потому что я шел над набережной, мне не оставалось ничего другого, как повернуться лицом к этой сверкающей махине. Горбатый мост уходил вниз, я решительно поднял голову и замер, потрясенный открывшимся передо мной великолепием и богатством. Я был изгоем с минимальным багажом знаний, не имевшим никаких достижений, и теперь стоял у ворот в город могучих и волшебных существ, для входа в который требовались красота и талант, а таких, как я, конечно же, терпеть здесь бы не стали.

Я чуть не повернул назад, чтобы жить среди крыс в одном из заброшенных заводских корпусов на другой стороне реки, но все-таки заставил себя двинуться дальше. Не помню, как спустился с моста по тротуару, огороженному со стороны реки поручнем со стойками, а со стороны мостовой – бетонной стенкой высотой в четыре фута. Не помню, как повернул на север у подножия моста и довольно долго шел по набережной вдоль реки.

А потом словно очнулся от транса и обнаружил, что нахожусь в торговом центре под открытым небом, вымощенном уложенным елочкой кирпичом, освещенном фонарями на декоративных чугунных столбах и со скамейками, поставленными в тени деревьев в массивных кадках. Вдоль широкого прохода с обеих сторон выстроились магазины и рестораны, все, естественно, закрытые в четверть четвертого утра.

Некоторые витрины стояли темными, в других оставили мягкую подсветку наиболее привлекательных товаров. Я никогда не видел магазинов, только читал о них или наслаждался их фотографиями в журналах. Весь торговый центр, на тот момент совершенно пустынный, за одним исключением, это я про себя, казался не менее магическим, чем панорама сверкающего города, увиденная мною с моста, и я переходил от витрины к витрине, изумленный и потрясенный многообразием выставленных на продажу вещей.

В витрине магазина антикварной игрушки товары разместили со вкусом и хорошо продумали освещение. Лучшие экспонаты освещались остронаправленными лучами, другие мягко подсвечивались. Куклы различных эпох, механические копилки, легковушки и пикапы, отлитые из чугуна, миниатюрная гавайская гитара, вырезанные вручную лошадки-качалки и другие игрушки заворожили меня.

Марионетка во фраке купалась в мягком свете. Фигурка с белым лицом, черными губами, единственной бусиной, красной, как кровь, на нижней губе, и большими черными ромбами вокруг глаз. На одной ноздре висело серебряное кольцо: змея, пожирающая свой хвост. Голова чуть наклонилась вперед, губы не соприкасались, словно марионетка хотела поделиться секретом огромной важности.

Поначалу я решил, что из всех выставленных игрушек кукла-марионетка самая неинтересная. Но витрина была длинной, а все игрушки такими привлекательными, что я прошел ее слева направо, а потом обратно. Когда вернулся к марионетке, она сидела на прежнем месте, но теперь остронаправленный луч падал ей на лицо, а не на лошадку у нее за спиной.

Я сомневался в том, что ошибся. Ранее луч целился в лошадку. Глаза по центру этих нарисованных тушью ромбов, ранее, в тени, просто темные, теперь, в ярком свете, стали черными, и по ним, от центра зрачков до края радужки, расходились красные полоски-радиусы. Смотрели глаза прямо перед собой, а глубиной, ясностью, легким намеком на печаль совершенно не отличались от настоящих.

Чем дольше вглядывался я в них, тем сильнее нарастала тревога. Вновь я направился от левого края витрины к правому, представляя себе, как радуюсь, играя со всеми этими игрушками. Пройдя половину пути, вновь глянул на марионетку и обнаружил: луч по-прежнему направлен ей на лицо, а глаза уже не смотрят прямо перед собой, а сместились, следуя за мной.

Никаких ниточек от марионетки не тянулось. То есть кукловод не мог управлять ею.

Вместо того чтобы продолжить путь к правому краю, я вернулся к левому. Ее глаза смотрели на то место, где я стоял чуть раньше.

Да еще у меня создалось ощущение, что изменилось положение левой руки марионетки. Я точно помнил, что она лежала ладонью вниз, а теперь ладонь была направлена в потолок. Долго смотрел на нее, но она оставалась неподвижной, бледной, без ногтей, с бледными пальцами, перегибающимися в двух местах вместо трех, словно принадлежали одному из прототипов человека, который отвергли из-за неудачной конструкции пальцев.

Когда перевел взгляд на глаза, они, черные, с красными полосками, теперь такими же яркими, как неон, вновь смотрели прямо на меня.

По моему загривку вдруг поползли сороконожки, и я отступил от витрины.

Тогда я впервые столкнулся и с большим городом, и с торговым центром под открытым небом, и с магазином антикварных игрушек, а потому не мог сказать наверняка, не использовались ли в витрине какие-то хитрые методы, позволяющие удержать внимание случайных прохожих. Но из всех выставленных товаров двигалась только марионетка. Она же вызвала у меня тревогу еще до того, как пробудилась. И я решил, что дело совсем не в уловках продавцов, а потому дальнейшее лицезрение игрушки грозит опасностью.

Уходя, я услышал постукивание по стеклу витрины, но убедил себя, что или неправильно истолковал, или вообразил, что слышу этот звук.

Холодная ночь, похоже, становилась все холоднее. Грязно-желтая луна висела низко, продолжая спуск к горизонту. На реке трижды разорвал тишину пароходный гудок, такой меланхоличный, словно оплакивал жизни тех, кто утонул в этих водах.

Я начал поиски убежища, чтобы спрятаться до прихода зари… но через несколько секунд наткнулся на двух людей, которые хотели сжечь живое существо, а потом отказались от своего первоначально желания, увидев во мне подходящую замену.

17

На широком подоконнике большого углового окна кабинета куратора лежала сложенная ежедневная газета. Дожидаясь, пока девушка извлечет из компьютера все, что в нем искала, я взял газету и под янтарным светом города проглядел заголовки: в Китае эпидемия, на Ближнем Востоке война, в Латинской Америке революция, в высших эшелонах американского правительства коррупция. Такие новости меня не интересовали, и я вернул газету на подоконник.

Скачав все необходимое, Гвинет сунула флешку в карман и выключила компьютер. Посидела на стуле убийцы, с головой уйдя в свои мысли, и, видя ее сосредоточенное лицо, мне не хотелось отрывать ее от них.

Стоя у большого углового окна, я смотрел на улицу, которая пересекала широкую авеню перед фасадом библиотеки. Видел несколько ее кварталов.

Со включенной мигалкой, но без сирены, полицейский седан проехал по авеню и свернул налево. Ни шум двигателя, ни скрип тормозов не долетели до меня, словно окно выводило в беззвучный сон. Когда я прибыл в город восемнадцатью годами раньше, по ночам освещался он лучше. Нынче, при дефиците электроэнергии и высоких ценах на топливо, яркости ночных фонарей поубавилось. И когда патрульный автомобиль исчез в темном каньоне между небоскребами, тусклость ночи создавала иллюзию, будто метрополис этот подводный, а седан – батискаф с мигалками, спускающийся в океанскую впадину, в надежде раскрыть какую-то глубоководную тайну.

Хотя длилась иллюзия не дольше секунды, она встревожила меня до такой степени, что тело пробила дрожь, а ладони вдруг увлажнились, и мне пришлось вытирать руки о джинсы. Я не вижу будущее. Нет у меня способности узнавать знамения, не говоря уже о том, чтобы истолковывать их. Но реакция на холод утонувшего города оказалась столь сильной, что игнорировать ее я не мог, хотя и не собирался задумываться, а что бы это значило.

Убедив себя, что испуг вызван, конечно же, полицейским седаном, я отвернулся от окна и обратился в темноту, окутавшую девушку:

– Нам лучше уйти. Если ты что-то украла…

– Я ничего не крала. Только скопировала улики.

– Для чего?

– Для обвинения, которое я готовлю на этого убийцу и вора.

– Ты здесь уже бывала, залезала в его компьютер?

– Несколько раз, но он этого не знает.

– Он же гнался за тобой.

– Я пришла в библиотеку за час до закрытия и спряталась в той нише за картиной. Заснула и проснулась после полуночи. Поднималась по южной лестнице с фонариком в руке, когда наверху открылась дверь, вспыхнул свет и появился он. Мы оба изумились, увидев друг друга. Он меня – первый раз за пять лет. Он никогда не работает так поздно. А кроме того, отправился в деловую командировку в Японию и собирался вернуться только послезавтра. Значит, прилетел раньше.

– Пять лет. С тех пор, когда тебе было тринадцать.

– С той ночи, когда он попытался меня изнасиловать. Худшей ночи в моей жизни, и не только по этой причине.

Я ждал объяснения последней фразы, но его не последовало, поэтому заговорил сам:

– Он оказался выше тебя. Ты побежала вниз и провела его, обставив все так, будто выскочила на улицу.

– Так просто не получилось. Он погнался за мной. Бежал быстрее меня. Настиг в коридоре, схватил за плечо, швырнул на пол. Опустился на колено, вскинул руку, чтобы врезать мне по лицу.

– Но ты здесь.

– Я здесь, потому что у меня с собой тазер.

– Ты разрядила в него тазер.

– Тазер не выводит из строя человека, если он разъярен донельзя, если кровь насыщена адреналином и человек совершенно озверевший. Мне следовало всадить в него еще разряд или два после того, как он упал. А я встала. Но мне хотелось лишь избавиться от него, и я побежала.

– Если он так быстро оклемался, значит, действительно ненавидит тебя.

– Он копил свою ненависть пять лет. Теперь она чистая. Чистая и крепкая.

Она поднялась со стула, черный силуэт в темноте.

– Почему он ненавидит тебя? – спросил я, отходя от окна.

– Это долгая история. Нам лучше спрятаться, пока они не откроют библиотеку. Он не настолько умен, как можно подумать, зная, что он куратор такого масштаба. Но если ему придет в голову, что я и раньше могла бывать в библиотеке по ночам, а потому, возможно, совсем и не убежала, он скоро вернется.

Когда вновь вспыхнул фонарь, разрисованное лицо девушки показалось мне прекрасным и неестественным, словно принадлежало какому-нибудь персонажу первых графических романов в стиле манга.

Я последовал за ней в приемную, поражаясь легкости, с которой мы поладили, гадая, не перейдет ли наша случайная встреча в дружбу. Однако, если даже моя мать с какого-то момента не могла выносить моего вида, приятельские отношения между Гвинет и мной, похоже, закончились бы в то самое мгновение, когда луч света случайно упал бы на мое лицо и она его увидела. Но мне так хотелось с кем-то подружиться. Я этим грезил.

– Нам нет нужды прятаться в библиотеке всю ночь.

– Он включил охранную сигнализацию, и если она затрезвонит, он будет точно знать, что я осталась в библиотеке после его ухода. Мне этого не нужно.

– Я знаю выход, который не подключен к сигнализации.

Словно тени, мы спустились в подвал, и по пути я объяснил, каким образом мне удавалось перемещаться по городу, никем не увиденным и не вызывающим подозрений.

Уже в подвале, у крышки люка, которую я оставил откинутой, Гвинет спросила:

– Ты никогда не бываешь на улицах и в переулках?

– Иногда, но редко. Только по необходимости. О ливневых коллекторах не тревожься. Идея гораздо страшнее реальности.

– Я не боюсь.

– Знаю, что не боишься.

Она спустилась первой. Я последовал за ней, опустив крышку и закрепив ее торцевым ключом.

Ограниченное пространство подводящего тоннеля нисколько не смутило ее, но я объяснил, что скоро мы выйдем в тоннель гораздо больших размеров. Ссутулившись и наклонив голову, я шел первым по уходящему вниз тоннелю, пребывая в превосходном настроении, потому что мне удалось ей помочь. Приятно это, знать, что ты кому-то нужен, пусть и услуга совсем пустяковая.

Подводящий тоннель влился в главный на высоте дорожки для технического обслуживания, в трех футах от пола. Лучом фонаря я показал ей, на какой глубине пол, диаметр тоннеля, потолочный свод.

Какие-то мгновения мы постояли на краю, две темные фигуры, с тонким лучом фонаря, направленным в сторону, напрочь лишенные каких-то отличительных черт, обычные тени, отделившиеся от людей, которые их отбрасывали.

Гвинет глубоко вдохнула, прежде чем сказать:

– Пахнет здесь совсем не так, как я ожидала.

– А чего ты ожидала?

– Вони. Всякой и разной.

– Иногда такое случается, но нечасто. Сильный дождь смывает сюда всю сажу и грязь, и какое-то время вони здесь не меньше, чем воды. Однако к концу, когда город уже отмыт дочиста, в воде, которая течет по тоннелю, купаться особого желания нет, но она и не пахнет. Когда все сухо, как сейчас, в этом тоннеле обычно легкий запах извести и других, более старых, силикатов, благодаря глине, из которых делали кирпичи. Если отстойники чистят недостаточно быстро или в одном из них что-то разлагается, тогда, конечно, пованивает, но не такая это и проблема. – Мне очень хотелось поделиться с ней знаниями подземного мира, вот я и заливался соловьем. Но тут все-таки сдержал желание продолжить лекцию. – Что теперь?

– Мне надо домой.

– И где твой дом?

– Этой ночью, думаю, в верхнем Ист-Сайде, откуда открывается вид на реку. Она прекрасна утром, когда солнце разбрасывает по ее поверхности золотые монеты.

– Только думаешь? – спросил я.

– У меня есть выбор. Могу пойти в несколько мест.

Она назвала мне адрес, я на мгновение задумался.

– Я покажу тебе путь.

С технической дорожки мы спрыгнули на дно тоннеля, чтобы идти бок о бок, каждый с фонарем. Темнота была такой черной, такой густой, что, казалось, обжимала лучи фонарей, сужала и без того узкие конусы.

Пока мы поднимались по широкому тоннелю, я изредка поглядывал на Гвинет, но она держала слово и ни разу не посмотрела на меня.

– А где живешь ты, Аддисон?

Я указал за спину.

– Там, дальше, глубже. В комнатах, о которых все позабыли, где никому меня не найти. Совсем как тролль.

– Ты не тролль, и никогда такого не говори. Но ты живешь ночью?

– Я живу от зари до зари, изо дня в день, но выхожу только ночью, если вообще выхожу.

– Днем в городе не только опасность, – сказала она. – Есть и красота, и магия, и загадочность.

– Ночь предлагает то же самое. Я видел такое, чего не понимал, но тем не менее наслаждался увиденным.

18

Чего не понимал, но тем не менее наслаждался…

Через две недели после моего прибытия в город, после того как отец спас меня от огня и взял под свою защиту, мы отправились наверх в тот час, когда большинство людей спит, и тогда я впервые увидел карнизоходца.

Отец постоянно объяснял, каким образом такие, как мы, могут выжить в большом городе, учил ориентироваться в подземном лабиринте, показывал приемы маскировки, с помощью которых мы становились практически невидимыми, демонстрировал, как проникать в нужные места и выходить из них с изяществом призраков, проходящих сквозь стены.

У моего отца был ключ – как он к нему попал, объясню позже – от склада благотворительного продовольственного фонда, созданного при католической церкви Святого Себастьяна. Поскольку церковь раздавала еду тем, кто в ней нуждался, а ключ отдали отцу без принуждения с его стороны, мы не обворовывали склад, когда заходили в него после закрытия, чтобы пополнить запасы в нашей кладовой.

В ту ночь, о которой я рассказываю, мы вышли из здания в проулок за ним и увидели, что фургон электроэнергетической компании стоит над колодцем ливневой канализации, который служил ближайшим входом в наше подземное прибежище. Двое рабочих, вероятно, работали в трансформаторной будке, откуда доносились голоса и где горел свет.

Прежде чем нас увидели, мы поспешили по проулку в следующий квартал, где могли воспользоваться таким же колодцем. Чтобы попасть туда, требовалось пересечь ярко освещенную улицу с шестью полосами движения, чего мы предпочитали не делать и глубокой ночью, когда большинство горожан лежало в постелях и видело сны.

Отец выглянул из проулка, убедился, что машин нет, и махнул мне рукой, предлагая следовать за ним. Когда мы подходили к островку безопасности, отделяющему три полосы движения в западном направлении от восточного, я заметил движение четырьмя этажами выше: человек шел по карнизу. Я остановился как вкопанный, подумав, что он собирается прыгнуть.

Несмотря на холодную погоду, одет он был в голубые больничные куртку и штаны, или мне так показалось. По узкому карнизу он шел с небрежностью, предполагавшей, что не так уж и тревожится о своей судьбе. Смотрел вниз, на нас или нет, я сказать не мог, но иногда поднимал голову, чтобы оглядеть верхние этажи домов на противоположной стороне улицы, словно что-то там искал.

Осознав, что я задержался у бетонного островка, отец остановился, посмотрел на меня, поторопил.

Но я не побежал к нему, а указал на карнизоходца:

– Смотри, смотри!

Конечно же, человек в синем совсем не играл с судьбой, я это понял чуть позже, а тогда удивился, что держится столь уверенно, словно ему приходилось ходить по натянутой струне во многих цирках этого мира. Разумеется, узкий карниз не шел ни в какое сравнение с чреватыми смертью подвигами, которые он совершал над замершими зрителями.

В квартале от нас такси выехало из-за угла, водитель мчался со скоростью, которую не мог позволить себе днем. Яркий свет фар напомнил мне о грозящей опасности. Будь это не такси, а патрульный автомобиль, копов заинтересовали бы мужчина и мальчик в куртках с капюшонами, согнувшиеся под тяжелыми рюкзаками и вбежавшие в проулок в столь поздний час; копы наверняка бросились бы в погоню.

Но таксист, который жил по принципу «ничего не вижу, ничего не слышу», предпочел не обратить на нас никакого внимания. Машина пронеслась мимо, не снижая скорости, когда мы нырнули в проулок.

Тут я опять остановился, поднял голову. Карнизоходец как раз повернул за угол, с северной стороны дома на восточную, легко и непринужденно, не боясь свалиться, словно ходил по воздуху так же, как по камню.

Когда он сменил ярко освещенную улицу на сумрачный проулок, я осознал, что прыгать он не собирался и совсем он не человек, а чистяк. На улице исходившего от него света я не видел, а здесь, в тени, он светящимся пятном выделялся на карнизе.

Я встречал чистяков в необычных местах, они делали много чего странного, но никогда не видел чистяка, идущего по карнизу. Разумеется, к тому моменту я прожил в городе совсем ничего.

Каким образом описать чистяка тем, кто не может их увидеть? Свет, о котором я говорю, не поисковый луч, а мягкое сияние, оно не сосредоточено в одном месте, а исходит от всего чистяка, с головы до ног. Однажды я охарактеризовал это сияние как внутренний свет, но из этого следует, что чистяки прозрачные, а этого нет, внешне они ничем не отличаются от обычных людей. Кроме того, их одежда светится так же мягко, как кожа и волосы, словно они беженцы из какого-то научно-фантастического фильма, в котором получили дозу радиации после аварии на ядерном объекте. Я называю их чистяками не потому, что они прозрачные. Первыми необъяснимыми для меня существами, которых я увидел ребенком, стали туманники, а после них я увидел на залитом лунным светом лугу двух таких лучащихся людей. И мне сразу пришло в голову, что они – чистяки, полная противоположность туманникам.

Призраками они не были. Будь они душами умерших, отец так бы их и называл. Он тоже мог их видеть, но разговор о них вызывал у него предчувствие дурного, поэтому при упоминании чистяков или туманников он сразу менял тему. Мужчина на карнизе и ему подобные не населяли здания с дурной репутацией, никого не пугали. Не трясли цепями, их присутствие не понижало температуру воздуха, они не бросались вещами, как бывает при полтергейсте. Не испытывали сердечной боли или злости, что приписывалось призракам. Иногда они улыбались, часто выглядели серьезными, но всегда сохраняли невозмутимость. И пусть они оставались невидимыми практически для всех, мне представлялось, что они такие живые, как я, хотя их намерения и предназначение оставались неведомыми, а может, и непостижимыми.

Отец подцепил крышку люка и отвалил в сторону инструментом, который изобрел сам. Позвал меня, потому что я рисковал нашими жизнями, затягивая пребывание на поверхности, и я с неохотой отвернулся от представления над головой. Когда первым спускался вниз, в подводящий ливневый тоннель, оглянулся и еще раз посмотрел на светящегося чистяка, который бесстрашно шел по высоким карнизам, тогда как мне приходилось красться по боковым улочкам и проулкам.

19

Адрес, который назвала мне девушка, находился рядом с Береговым парком. Она жила в квартале отдельно стоящих домов, кирпичных и из белого камня, с окнами на парк. Примерно половину составляли односемейные. Гвинет занимала верхний этаж четырехэтажного дома, при последнем капитальном ремонте разделенного на отдельные квартиры.

Под парком находилась тепловая электростанция номер шесть. Десятилетиями ранее, чтобы облагородить район, электростанцию убрали под землю, а над ней разбили парк. Въезды и выезды транспортных тоннелей, воздухозаборники, отводные каналы выхлопных газов располагались вдоль набережной. На «Станции 6», как и в библиотеке, имелся люк, выводящий в систему ливневой канализации. Меры предосторожности принимались на случай прорыва магистрали воды высокого давления для охлаждения бойлеров, из которых пар поступал на турбины парогенераторов.

Попав на станцию через колодец, связанный с подводящим тоннелем, мы огляделись в поисках сотрудников энергетической компании. В ночную смену их, конечно, было меньше, чем днем и вечером, когда ТЭЦ работала на полную мощность. Колодец находился в западной части станции, за рядами бойлеров, турбин, генераторов и трансформаторов. Рабочие редко заходили в это сумрачное пространство. В десяти футах от колодца дверь открывалась на спиральную бетонную лестницу, аварийный выход в случае какой-либо неприятности на ТЭЦ.

Я велел Гвинет идти прямо к двери, пока опускал крышку. Именно быстрота позволяла оставаться невидимым. С шумом проблем не возникало: прикрытие обеспечивали вращающиеся роторы турбин, генераторов и подкачивающие насосы.

На спиральной лестнице при закрытой двери, обитой звукопоглощающим материалом, стало заметно тише. И с подъемом шум только затихал.

Гвинет поднималась легко, с присущей ей природной грацией, даже не поднималась, а взлетала, вдруг став невесомой, подталкиваемая ветерком, которого я не ощущал.

Света хватало, чтобы разглядеть мое лицо, будь я без капюшона, и я шел с низко опущенной головой, на случай, что она внезапно обернется. Мне хотелось, чтобы это неожиданное приключение продлилось еще немного, хотелось пробыть с девушкой до самого рассвета.

Дверь с верхней лестничной площадки выводила в склад-гараж, где стояли газонокосилки и хранилось оборудование, необходимое для ухода за территорией парка. Включив фонарики, мы нашли выход.

Следом за Гвинет я вышел в парк, но остановился, придерживая дверь. Поскольку склад-гараж служил аварийным выходом для «Станции 6», изнутри дверь всегда оставалась незапертой, но едва закрывалась, щелкал замок, отсекая доступ снаружи. Ключа у меня не было. В парке жили бездомные, в большинстве тихие и смирные, лишь изредка покидающие свои лежбища в зарослях кустов с наступлением темноты, но изредка среди них встречались и агрессивные, балансирующие на грани безумия из-за душевного заболевания или наркотиков, а может, и первого и второго, вместе взятых.

В эту декабрьскую ночь никто не подошел к нам. В парке царила тишина, как, наверное, и во всем городе, так что необходимости вернуться под защиту склада-гаража не возникло.

Мы двинулись по узкой пешеходной дорожке, пересекающей лужайки, мимо пруда, где в более теплую погоду и при полной луне к самой поверхности всплывали полусонные парчовые карпы. Откормленные хлебом, который бросали им днем посетители парка, слишком ленивые, чтобы хватать ночных насекомых.

Девушка словно прочитала мои мысли.

– Они выловили карпов и на зиму отправили под крышу.

Дома, когда я спал в гамаке, эти рыбы иногда заплывали в мой сон, в крапинках и бледные, словно окутанные дымом. Их плавники неспешно шевелились в воде. На поверхности я видел темное отражение моего лица. У карпов, плавающих под этим отражением, был свой дом, составляющий частичку этого мира. И я всегда просыпался с желанием обрести дом на свету, с садом, цветущим и плодоносящим, как тому и положено.

Мы вышли из парка на Келлогг-паркуэй, остановились под высокой сосной, Гвинет указала на дом на другой стороне улицы.

– Одно из мест, где я живу. Зайди на чашечку кофе.

Друзей у меня не было, таких приглашений я никогда не получал и на мгновение даже потерял дар речи.

– Пожалуй, нет, – наконец выдавил из себя. – Ночь уже на исходе.

– Еще полтора часа темноты, – возразила она.

– Мне надо заглянуть на склад продовольственного фонда, взять продуктов до открытия.

– Какого фонда?

– При церкви Святого Себастьяна.

– Пойдем ко мне, позавтракаешь. А на склад заглянешь завтрашней ночью.

– Но меня увидят входящим в твою квартиру. Слишком опасно.

– Швейцара нет, – ответила она. – Никто не входит и не выходит в такой час. Мы быстро поднимемся по лестнице.

Я покачал головой.

– Нельзя мне. Не могу.

Она указала на проулок между ее домом и соседним.

– Пройди через проулок. Там есть пожарная лестница.

– Нет. Я действительно не могу.

– Да брось ты. Пошли. – Она перебежала улицу, едва по ней проскочил лимузин с затененными стеклами, такими же черными, как краска.

Прежде чем на улице мог показаться другой автомобиль, я бросился следом. Она вошла в парадную дверь, а я метнулся в проулок между домами.

Пожарная лестница зигзагом поднималась вдоль стены. Выглядела она так, будто каждый мой шаг станет ударом по ксилофону, но нет, подъем прошел тихо, как пианиссимо. Мягкий свет лился из окна второго этажа. Шторы прикрывали его только наполовину. Насколько я видел, комната пустовала. И свернул в следующий пролет железных ступеней.

На четвертом этаже Гвинет открыла мне окно, но не ждала меня. За дверью в дальнем конце комнаты цветная хрустальная люстра освещала коридор, разукрасив стены призматическими тенями.

Включив фонарик, я заметил какие-то слова, написанные черными буквами на белом подоконнике, но, прежде чем успел прочитать, Гвинет появилась за открытой дверью.

– Аддисон. Проходи на кухню.

К тому времени, когда я влез в окно и закрыл его за собой, девушка исчезла. Я постоял в просторной комнате, обставленной, как келья монахини: узкая кровать, прикроватная тумбочка, лампа на ней, электронные часы. Пахло в комнате свежестью, а минимализм мне нравился.

Через коридор находилась комната таких же размеров. Там всю обстановку составляли стол, офисный стул, компьютер, сканнер и два принтера.

Тусклая лампа едва освещала гостиную размером в три раза больше всех моих трех комнат, но благодаря книгам это место казалось домом. Здесь, правда, стояло только одно кресло, словно ее отец при жизни в этой квартире не появлялся.

Арка вела в обеденную зону со столом и стульями, за которой находилась большая кухня, где Гвинет возилась при свете свечей. Даже этих огоньков в подсвечниках из рубинового стекла хватало, чтобы разглядеть мое лицо.

И хотя у нас, похоже, было много общего, мне вдруг стало как-то не по себе, и я почувствовал, что должен тихонько уйти.

– А вот и ты, – говорила она спиной ко мне. – Яичница и поджаренные в тостере сдобные булочки с изюмным маслом сейчас будут готовы. Хорошо?

– Я лучше пойду.

– Нет, ты же не грубиян. Отодвинь стул. Сядь.

Несмотря на одну узкую кровать, несмотря на одно кресло в гостиной, я спросил:

– Ты здесь живешь не одна, так?

Разбивая яйцо в компании своей тени и дрожащих теней, отбрасываемых свечами на стены, она ответила:

– Есть одна, кто изредка приходит и уходит, но сейчас я говорить о ней не буду. Для тебя в этом опасности нет.

Я стоял у стола, гадая, что же мне делать.

Спиной ко мне Гвинет, однако, знала, что я не отодвинул стул. В руке держала второе яйцо, колеблясь, разбивать его или нет.

– Теперь все зависит от взаимного доверия, Аддисон Гудхарт. Садись или уходи. Третьего не дано.

20

Восемнадцатью годами раньше, на второй неделе моего пребывания в городе, ночью я увидел чистяка в синем костюме хирурга, идущего по карнизу над моей головой…

Позже, уже дома в нашем подземном убежище, после того как мы разложили продукты по полкам в кладовой, отец заварил травяной чай с ароматом апельсина, а я порезал кекс с кокосовой глазурью, мы сели за наш маленький стол. Оно и сын Оно, болтающие о том и о сем, и только доев кекс и положив вилку, отец коснулся вопроса, который полагал более важным, чем разговор о пустяках. Речь пошла о чистяках и туманниках.

Он никогда так их не звал. Не подобрал им названий, а если и предполагал, кто они и откуда взялись, то обсуждать свою версию не собирался. Зато точно знал, что нам делать при встрече с ними.

Его интуиция, так же как моя, подсказывала, что туманники – это беда, хотя он, конечно, не мог сказать, какая именно. Даже слово «зло», по его мнению, не могло в полной мере их охарактеризовать. А потому наилучший вариант – их избегать. Конечно же, никогда к ним не подходить, но, с другой стороны, убегать от них со всех ног тоже неправильно. Не зря же попытка убежать от злой собаки провоцирует ее нападение. Полное безразличие к туманникам срабатывало и для отца, и для его отца, он рекомендовал мне поступать точно так же, не пытаясь придумать что-то новое.

Наклонившись через стол, понизив голос, словно здесь, глубоко под городом, под толщей бетона, его могли подслушать, он добавил:

– Что касается других, тех, кого ты называешь чистяками. Они – не зло, как туманники, но по-своему еще более ужасные. По отношению к ним тоже лучше всего изображать безразличие. Старайся никогда не встречаться с ними взглядом, а если случайно окажешься рядом и он посмотрит на тебя, тут же отворачивайся.

Его предупреждение удивило меня.

– Они не кажутся мне такими ужасными.

– Потому что ты очень молод.

– Они кажутся мне прекрасными.

– Ты веришь, что я могу тебя обмануть?

– Нет, отец, я знаю, ты никогда такого не сделаешь.

– Ты поймешь, когда станешь старше.

Больше он ничего не сказал. Отрезал еще кусок кекса.

21

При свете единственной свечи, поставленной у тарелки Гвинет и далеко от моей, мы съели простой, но удивительно вкусный предрассветный завтрак, состоящий из яичницы и поджаренной в тостере сдобной булочки с изюмным маслом. И она сварила потрясающе вкусный кофе.

После шести лет одиночества трапеза в компании и разговор доставляли мне огромное удовольствие. Больше чем удовольствие. Гостеприимство и дружеское расположение Гвинет действовали на меня с невероятной силой, сокрушали до такой степени, что иной раз я не мог произнести и слова, не показав, сколь глубоко я тронут.

Не без моей помощи говорила, главным образом, она, и ее голос – чистый, ровный, мягкий, несмотря на ее желание показать собственную крутизну, – очаровывал меня не меньше, чем грациозность движений и решительность, с которой она, похоже, бралась за любое дело.

Она, по ее словам, отшельница с юных лет, и не потому, что страдала агорафобией, страхом открытых пространств, мира, который находился за пределами комнат, где она жила. Она любила мир и исследовала его, правда, обычно в поздние часы, когда большинство горожан укладывалось спать. Бродила она по улицам и в плохую погоду, когда люди проводили вне дома лишь минимально необходимое время. В прошлом году, когда на город обрушился самый мощный за всю его историю грозовой фронт и два дня люди не высовывали носа за дверь, она провела под открытым небом многие часы, словно богиня молний, грома, дождя и ветра, не боясь ярости природы, наслаждаясь ею. Гвинет чуть не отрывало от земли, но она радовалась жизни, как никогда.

Люди вызывали у нее отвращение. Психотерапевты называют это социофобией. В присутствии людей она могла проводить лишь короткое время, а толпу вообще не выносила. Телефон у нее был, но на звонки отвечала она редко. Практически все покупала через Сеть. Продукты ей оставляли у двери, и она забирала их после ухода курьера. Гвинет любила людей, говорила она, особенно в книгах, из которых, собственно, и узнавала о них, но не хотела общаться с людьми настоящими – не вымышленными.

Тут я ее прервал:

– Иногда я думаю, что правды в беллетристике больше, чем в реальной жизни. По крайней мере, правды столь концентрированной, что ее легче понять. Но что я знаю о реальных людях или мире, учитывая необычность моего существования?

– Возможно, ты всегда знал все важное, но тебе понадобится вся жизнь, чтобы осознать, что ты знаешь, – услышал я в ответ.

И пусть мне хотелось, чтобы она объяснила смысл своих слов, намного сильнее меня интересовало ее прошлое. Я хотел узнать о нем как можно больше до того, как приближающаяся заря загнала бы меня под землю. И предложил ей продолжить.

Богатый овдовевший отец Гвинет с пониманием относился к ее состоянию, а психотерапевтам не доверял, поэтому она ни в чем не знала отказа, и он не принуждал ее к лечению. С первых лет Гвинет проявила себя вундеркиндом, выучилась самостоятельно и демонстрировала эмоциональную зрелость, свойственную уже взрослым, сформировавшимся людям. Она жила одна на верхнем этаже в центре города, за закрытой дверью, ключ от которой был только у отца. Еду и все необходимое оставляли у порога, а когда требовалось провести уборку, она ретировалась в комнату, где прибиралась сама, и ждала, пока горничная уйдет. Она сама стирала свою одежду, сама застилала постель. Долгое время она видела только отца, если не считать людей, за которыми наблюдала из окон шестого этажа.

Вскоре после тринадцатого дня рождения она случайно наткнулась на журнальную статью о готическом стиле, и фотографии зачаровали ее. Она целыми днями не могла от них оторваться, потом прилипла к экрану компьютера, изучая девушек-готов во всем их сумасбродном великолепии. И постепенно у нее сформировалась идея: если она станет Гвинет, отличной от прежней, Гвинет, отказывающей миру во власти над ней и бросающей ему вызов своей внешностью, тогда она сможет появляться среди людей, обретя большую свободу. Поскольку лучи солнца никогда ее не касались, кожа Гвинет уже стала белой, как лепестки лилии. Поднятые гелем и торчащие во все стороны волосы, густая черная тушь, другой грим, пирсинг, солнцезащитные очки и переводные татуировки на тыльных сторонах ладоней играли не просто роль костюма, но демонстрировали храбрость. Она выяснила, что слишком уж вызывающий готический облик привлекает ненужное ей внимание, а потому быстро нашла необходимую золотую середину. После этого она уже могла жить и вне комнат шестого этажа, хотя выходила из дома нечасто, чуралась толп, предпочитала спокойные улицы, где чувствовала себя наиболее спокойно ночью и в самую плохую погоду.

Отец Гвинет, не только снисходительный к особенностям ее поведения, но и дальновидный, позаботился о будущем дочери, предпринял необходимые меры, чтобы она могла ни в чем себе не отказывать и после его смерти. И эта предусмотрительность оказалась весьма кстати, учитывая, что он умер до того, как Гвинет исполнилось четырнадцать лет. Предположив, что и в восемьдесят его дочь останется такой же затворницей, а уверенность и свобода, которые она обрела благодаря готическому облику – или обретет в будущем, маскируясь под кого-то еще, – так и не станут полными, он создал сеть фондов, чтобы до конца жизни обеспечить ее необходимыми средствами. Структура управления фондами позволяла Гвинет получать все, что ей требовалось, при минимальном контакте с доверенными лицами. Собственно, общалась она только с одним человеком, Тигью Хэнлоном, ближайшим другом отца, которому тот верил, как себе. После смерти отца Хэнлон оставался ее официальным опекуном, пока ей не исполнилось восемнадцать, и он также был главным доверенным лицом во всех взаимосвязанных фондах, до его или ее смерти, какая бы ни наступила первой.

Среди прочего фонды предоставили ей восемь комфортабельных, но не сверхдорогих квартир, расположенных в престижных районах города, включая и ту, где мы сейчас завтракали. Такой выбор позволял менять обстановку, если ей вдруг надоедал вид из окна: приходилось учитывать, что у нее вновь могло возникнуть желание затвориться в четырех стенах. Кроме того, отец предполагал, что ее врожденная грациозность и красота феи – она это отрицала – могли привлечь ненужное внимание опасного мужчины, и при таком раскладе Гвинет могла бы без проблем поменять место жительства. Соответственно, пожар или другое стихийное бедствие оставили бы ее бездомной не больше чем на час; важный момент при условии, что с годами ее социофобия только усилится и она будет всеми силами стремиться избегать контакта с людьми. Также она могла переезжать из квартиры в квартиру, чтобы отвадить соседей, желающих с самыми добрыми намерениями наладить более теплые отношения.

Гвинет встала из-за стола, чтобы принести кофейник.

Ночь уходила из города, еще полчаса, и заря намеревалась предъявить свои права на улицы.

Я от второй чашки отказался.

Тем не менее Гвинет ее наполнила. Вернулась к своему стулу.

– Прежде чем ты уйдешь, мы должны найти ответы на несколько вопросов.

– Вопросов?

– Увидимся мы снова?

– Ты этого хочешь?

– Очень. – Слово прозвучало как музыка, как песня.

– Тогда увидимся, – ответил я. – Но как же твоя… социофобия?

– Пока ты ее не пробудил.

– А если она все-таки проснется?

Она пригубила кофе. Серебряная змея, изящная, так же как нос, который она украшала, блеснула в колеблющемся свете свечи. Казалось, она вращается и вращается в ноздре, на которой висела.

– Не знаю, – ответила Гвинет. – Может, в следующий раз я развернусь и убегу от тебя, чтобы навсегда остаться одной.

Она посмотрела на меня, но я сидел слишком далеко от свечи, и она могла увидеть только фигуру в капюшоне, с перчатками на руках, и ничего под капюшоном. Так что я вполне мог быть самой Смертью.

– Приходи вечером, в семь часов, – продолжила она. – Мы пообедаем. И ты расскажешь мне о себе.

– Я никогда не выхожу из дома раньше полуночи. Слишком опасно.

– Надежда у тебя есть? – спросила Гвинет после долгой паузы.

– Не будь ее, я бы давно покончил с собой.

– Вера и надежда, объединившись, справятся с любой опасностью. Ты боишься смерти, Аддисон?

– Своей – нет. Не так, как люди боятся смерти в книгах. Я иногда тревожился, что умрет мой отец. А когда он умер, я и представить себе не мог, что боль утраты будет такой сильной.

– Я хочу за обедом услышать все о твоем отце и твоей жизни.

Я почувствовал, как сильно у меня раздулось сердце, не от горя, как случилось после смерти отца, а от более сложных эмоций, раздулось от восторга – не отяжелело. Напомнил себе, что сердце – первостатейный обманщик, хотя не сомневался, что на этот раз оно меня не обманывает.

Отодвинул стул от стола и поднялся.

– Оставь окно открытым. В семь часов мне придется действовать очень быстро, выскочить из канализационного колодца и просто взлететь по этой пожарной лестнице.

Встала и она.

– Правила те же.

– Правила те же, – согласился я. – Ты не смотришь, я не прикасаюсь.

– Мы будем заложниками собственной эксцентричности, – с улыбкой процитировала она меня.

Последовав за мной к спальне, она остановилась у двери в мягко освещенный коридор, когда я включил фонарик, приглушив его свет пальцами, и прошел к окну. Повернулся, чтобы взглянуть на нее, и процитировал уже ее слова:

– Есть одна, кто изредка приходит и уходит, но сейчас я говорить о ней не буду. – Она промолчала, и я спросил: – Мы поговорим об этом за обедом?

– Возможно. Но, как я и сказала, для тебя в этом опасности нет. Ни в каком смысле.

Когда я поднял окно, луч фонаря напомнил мне о словах, написанных на подоконнике черным маркером, на которые я обратил внимание, когда влезал в окно. Если это были слова, а не просто символы, то написали их на иностранном языке, и отчасти они напоминали буквы греческого алфавита, которыми называют себя студенческие братства и сообщества.

– Что это? – спросил я.

– Помни о солнце. Иди, Аддисон. Иди, пока еще ночь.

Выключив фонарик, я выскользнул из комнаты на площадку пожарной лестницы, в прохладный воздух, а вокруг город, казалось, пробуждался от сна, миллионы его клеточек просыпались одна за другой.

Спускаясь по лестнице, я услышал, как на четвертом этаже закрылось окно и скрипнула задвижка.

Внезапно у меня возникло ощущение, что больше я ее не увижу. Мысль эта острым ножом вонзилась в сердце, и я застыл на железной лестнице, повисшей над проулком.

22

Но через мгновение надежда вновь ожила, и я продолжил спуск. На втором этаже в окне по-прежнему горел свет, а портьеры так и не задернули. И на этот раз краем глаза я уловил в комнате движение.

Не остановился бы, даже не приблизился бы к окну, если б увидел только мужчину. Но в комнате компанию ему составлял туманник.

Мужчина ничего особенного собой не представлял: старше тридцати лет, ординарная внешность, правда, приятное лицо, влажные после только что принятого душа волосы. Одетый в густо-синий халат, он стоял у домашнего кинотеатра, перебирая стопку дивиди.

Туманник кружил по комнате, плавал в воздухе от стены к стене, от потолка к полу и обратно, словно угорь, лениво обследующий аквариум, который давно ему надоел. Белый от кончика до кончика, без глаз и рта, вообще без каких-либо отличительных черт. Выглядел он не более опасным, чем слепой червь. Но он вызвал у меня такое отвращение, что пюре из кофе и булочки поднялось к горлу. Но, хотя мне пришлось все проглотить, подавляя рвотный рефлекс, я не мог оторвать глаз от твари, гадая, какие у нее намерения, поскольку никогда не видел туманника в такой интимной обстановке.

Ведерко со льдом, в котором охлаждались пакет апельсинового сока и открытая бутылка шампанского, стояло на кофейном столике у дивана. Пока еще пустой стакан указывал, что мужчина в халате будет завтракать коктейлем «Мимоза».

Он выбрал дивиди из маленькой коллекции и вставил в щель видеопроигрывателя. Понятия не имея о присутствии туманника, прошел к кофейному столику, наполнил высокий стакан соком и шампанским в равных долях, сделал маленький глоток, потом второй, поставил стакан на подставку, которая лежала на комоде, стоявшем рядом с диваном.

Как только мужчина сел, туманник его атаковал. Я никогда такого не видел, и мой отец и его отец, насколько я знаю, тоже. Судя по тому, что произошло потом, туманники нападали только в отсутствие свидетелей, когда жертва пребывала в одиночестве и расслаблялась, не ожидая от жизни никаких подножек. Хотя только отец, его отец и я могли видеть этих существ, реакция жертвы, находись рядом кто-то еще, показала бы, что происходит что-то экстраординарное. Когда змееподобное существо метнулось к мужчине и обвило его, он повел себя так, будто его ударило электрическим током. Тело напряглось и застыло. Он попытался шевельнуть руками и не смог. Попытался вскочить с дивана, но не тут-то было. Рот открылся, словно он хотел закричать, но ни звука не сорвалось с губ. Лицо побагровело, скривилось, словно в один момент он агонизировал, а в следующий впадал в экстаз. Глаза закатились и вылезли из орбит от страха, жилы на шее вздулись. Хотя рот у хищника отсутствовал, я думал, что он каким-то образом сожрет мужчину, но вышло все с точностью до наоборот. Туманник вторгся в молчаливый крик, полез в раззявленный рот мужчины. Монстр более не казался клочком тумана. Теперь он выглядел мускулистым, вращающимся, сильным, как питон, и настойчиво влезал в рот мужчины. У того сначала раздулись щеки, потом шея. Туманник уже спускался по пищеводу. Если раньше он обвивал мужчину, то теперь скользил вокруг него спиралью, которая заканчивалась во рту. Туманник заглатывался и заглатывался. Руки мужчины освободились, но он не пытался ухватить ими туманника. Пальцы сжались в кулаки, и он только колотил ими по дивану, иногда попадая по себе.

Я подумал о том, чтобы разбить окно и прийти на помощь жертве, но интуиция остановила меня. Я не боялся за свою жизнь, но как-то знал, что схватиться с туманником мне не удастся, как не удалось бы уложить на лопатки облако дыма. Происходило нечто большее, чем нападение хищника на дичь, нечто большее и что-то совершенно другое. Хотя я не располагал доказательствами, мужчина явно напрашивался на это нападение или вообще знал о нависшей над ним опасности, каждый момент борьбы характеризовался не только испугом и ужасом, но вроде бы плотским наслаждением, словно мужчина вбирал в себя туманника и боясь, и радуясь.

Хвост твари исчез между губами мужчины, шея еще какое-то время оставалась раздутой, он обмяк, привалившись к спинке дивана, с посеревшим, изможденным лицом. Но меньше чем через минуту цвет лица начал меняться к лучшему. Дыхание стало нормальным, он выпрямился, огляделся в некотором недоумении, словно не понимал, а что, собственно, произошло и произошло ли.

Я видел все от начала и до конца, но тоже не мог со всей определенностью сказать, что все это значило. Предполагал, конечно, что туманник до сих пор жив, более того, прекрасно себя чувствует, став паразитом этого человека, а одетый в синий халат хозяин – его каким-то образом заставили забыть о вторжении – даже не подозревает о том, что в его теле поселился гость.

Мужчина потянулся к высокому стакану с коктей– лем, который стоял на комоде, выпил треть содержимого, вернул на подставку, взял с кофейного столика пульт, включил проигрыватель дивиди, плазменный экран ожил.

Хотя окно располагалось под углом к телевизору, я увидел появившихся на экране симпатичную девочку десяти или одиннадцати лет и взрослого мужчину. Когда он начал ее раздевать, я осознал, что ужас недавнего нападения сущая ерунда по сравнению с тем кошмаром, который вскоре будет показан на большом экране.

Мужчина, сидевший на диване, наклонился вперед. Коллекция порнографических дивиди принадлежала ему до того, как туманник пробрался в него, и именно он, только он, сейчас улыбался и облизывал губы в предвкушении мерзости, которой он, конечно же, наслаждался уже не один раз.

Стремительно и неприметно – именно эти условия играли ключевую роль в моем выживании – я спустился по пожарной лестнице в проулок. Меня трясло от отвращения, глаза горели от слез.

Я остановился и посмотрел вверх. Не на второй этаж, а на четвертый. Если двумя этажами ниже жил такой человек, могла ли Гвинет чувствовать себя в безопасности даже за дверью, запертой на замок, и закрытым на задвижку окном? Я уже хотел подняться и предупредить ее, но в доселе тихом метрополисе уже начали просыпаться горожане, и с каждой секундой их число увеличивалось. Опять же, Гвинет гораздо больше меня знала о происходящем вокруг, а порочность и безжалостная жестокость, которые могли скрываться под маской добропорядочности, не составляли для нее тайны.

На восточном горизонте небо чуть просветлело, и я понимал, что очень скоро ночь отступит по всему фронту. Вытер перчатками слезы, и перед глазами прояснилось.

Я мечтал о свете, и прохладе, и бескрайнем луге, по которому мог бы бежать, пока не свалился бы от усталости, но, увы, ненависть, которую я с первого взгляда вызывал у людей, отсекала от меня свет, заставляла еще до зари спускаться в темноту и проводить светлый день подальше от тех, кого я оскорблял самим своим существованием. Я поспешил по проулку в поисках входа в подземный мир.

23

Ночь моего прибытия в город… Торговый центр у реки, где через стекло витрины я увидел марионетку, наблюдавшую за проходящими мимо…

Фонари на декоративных чугунных столбах напоминали подсвеченные изнутри жемчужины, и блестки слюды в обожженной глине кирпичей сверкали под ногами, когда я отошел от магазина антикварных игрушек и зашагал мимо других витрин. Выставленные в них вещи не выказывали признаков жизни.

Этого мужчину я услышал до того, как заметил. Крик, другой, вопль ужаса и топот ног.

Мне никогда не узнать, кем он был, но, думаю, бродягой, бездомным, который привык устраиваться на ночь в каком-нибудь укромном закутке торгового центра под открытым небом. Он появился из прохода между двумя зданиями, в одном находился ресторан, неуклюже бежал в резиновых сапогах, издававших чавкающие звуки, одетый в залатанные штаны цвета хаки, светло-серый свитер поверх клетчатой рубашки, вельветовое, в пятнах, пальто с обтрепанными манжетами и широкополую шляпу, какую я никогда не видел ни до, ни после.

Над тульей полыхало пламя, но он, похоже, не замечал, что эта опасность могла принести больше бед, чем двое мужчин, от которых он убегал. Когда он приблизился, я указал на его голову и прокричал: «Огонь, огонь!»

Выглядел мужчина лет на восемьдесят, но бежал шустро. Вероятно, я видел перед собой одного из этих преждевременно состарившихся алкоголиков или наркоманов. Слезящиеся глаза, осунувшееся лицо, землистая кожа в язвах и оспинах. Высокий и худой, с большими ручищами, похожими на садовые грабли, он напоминал ожившее пугало, которое сбежало с кукурузного поля и, никому не нужное, прибилось к городу.

То ли услышав мое предупреждение, то ли почувствовав жар, мужчина вскинул руку, ухватился за поля шляпы большим и указательным пальцами и отшвырнул ее. Огонь продолжал распространяться от тульи к полям, когда пылающий головной убор пролетел в нескольких дюймах от моего лица. А когда алкаш пробегал мимо меня, я увидел струйки дыма, поднимающиеся из его спутанной бороды, словно сначала огонь возник, но каким-то образом быстро угас в ведьминой метле, на которую очень уж походила борода алкаша, а уж потом перекинулся на шляпу.

Следом за ним появились двое парней, возбужденные и смеющиеся, с яркими, словно у волков в лунном свете, глазами. Каждый держал в руке маленькую бутановую горелку, какие используют повара, чтобы покрыть карамелью крем-брюле или для других кулинарных изысков. Возможно, они работали на кухне ближайшего ресторана, закрывшегося часом раньше, а может, не имели ничего общего с торговым центром, попали сюда случайно, хулиганы, бродившие в ночи с намерением сжигать бездомных.

Увидели меня, а я как раз оказался под фонарем, с капюшоном на голове, но так уж вышло, что голову я в тот момент поднял, и они увидели мое лицо. И пусть я был восьмилетним мальцом, а они – двое взрослых, первый сказал: «Вот дерьмо, сожжем его, сожжем», и одновременно с губ второго сорвалось: «Кто он такой, да кто он, черт побери, такой?»

С их длинными ногами они бы, конечно, догнали меня. Я не видел другого выхода, кроме как метаться среди скамеек, кадок с деревьями и фонарных столбов, выстроившихся вдоль магазинов посередине центрального прохода, пытаясь не подпустить их к себе, надеясь на появление ночного сторожа или пары копов, при виде которых мои преследователи побежали бы в одну сторону, а я – в другую, чтобы никому не попасться на глаза.

Но у меня не получилось, они разделились, зашли с флангов, и вскоре я оказался с обратной стороны скамьи между двух кадок с деревьями, а они – передо мной. Клик-клик, клик-клик. Двойной нажим снял каждую горелку с предохранителя и поджег струю бутана, превратив ее в желтый факел с синевой поверху. Мужчины плюнули в меня, выругались, выставили горелки перед собой, словно мечи, чтобы поджечь меня на расстоянии вытянутой руки: ненавидели, но и боялись приблизиться. Пламя отражалось в их глазах, и казалось, что они пылают тем же огнем, что и факелы горелок.

Чуть дальше по центральному проходу послышался звон разбитого стекла и взвыла охранная сигнализация. Вздрогнув, нападавшие обернулись на шум. Еще одна витрина разлетелась вдребезги, засыпав сверкающими осколками кирпича дорожки, за ней третья. Отчаянно завывали уже три сирены.

Мужчины с горелками помчались на юг, я – на север. Они растворились в ночи, а я – нет.

24

Покинув квартиру Гвинет, я быстро добрался до дома, трех комнатушек без единого окна, но спать мне не хотелось. Следовало бы поспать, подошло время сна, но я не мог заставить себя лечь в гамак и остаться в нем. Не вязалось это с моим настроением. Я чувствовал, что сон станет для меня каким-то заточением. Меня переполняла энергия, которую я не хотел подавлять сном, она била во мне ключом, совсем как в те далекие времена, когда мальчиком я целыми днями – иногда и ночами – жил в лесу, полный решимости не доставлять лишних хлопот матери и не возвращаться в маленький домик на горе.

Сидя в кресле отца, я пытался уйти в беллетристику, но не сложилось. Три разные книги не увлекли меня своими историями. Я не мог сосредоточиться на смысле предложений, иногда слова выглядели для меня иностранными, будто написанные теми символами, которые я видел на подоконнике в спальне Гвинет.

Я не думал, что так взволновала меня любовь, но в каком-то смысле уже полюбил ее. Я знал, что такое любовь, потому что любил отца и, может не так крепко, мать. Любовь накрывает с головой, похожая на привязанность, но более сильная, полная благодарности другому человеку и счастья общения с ним, отмеченная желанием всегда радовать этого человека и приносить ему пользу, оберегать от трудностей бытия, делать все, чтобы он или она понимали, как высоко его ценят. Все это я испытывал раньше, но тут ко всем этим чувствам добавилось новое и острое стремление души к совершенству, которое олицетворяла эта девушка, и не только физической красотой, но чем-то еще более драгоценным, что она воплощала, но пока я не мог подобрать этому название.

Я также думал о мужчине, в котором теперь поселился туманник, и знал, что мне необходимо найти способ привлечь к нему внимание властей. Возможно, он никогда не совершал преступлений, за которыми с таким удовольствием наблюдал, вглядываясь в экран плазменного телевизора, но, приобретая эти дивиди и просматривая их, он поощрял совершавших эти преступления, а может, и более худшие. Смотрел на то, что хотел сделать, и, насмотревшись, мог вдруг решить, что должен все попробовать наяву и загубить жизнь какому-то ребенку.

Со временем усталость, конечно же, взяла надо мной верх, и, пусть мне не хотелось ложиться, я заснул в кресле, и реальность сменилась снами. Я не помню другие сны, предшествовавшие этому ужасному, но в какой-то момент вновь оказался в торговом центре под открытым небом, куда забрел в мою первую ночь в городе.

Но на этот раз я выглядел двадцатишестилетним, уже не мальчишкой, и хотя алкаш остался прежним, каким я его тогда и видел, отбрасывающим горящую шляпу и убегающим в ночь, преследовали его не два преступника, а марионетки размером с человека. Одна – точь-в-точь как та, увиденная мною в витрине магазина антикварных игрушек, вторая – копия Райана Телфорда, куратора библиотеки и убийцы отца Гвинет. Их суставы более всего напоминали скрипучие шарниры, и, пусть освобожденные от нитей кукловода, они не шагали, но приближались ко мне, словно в гротескном танце. На скорости это, впрочем, не сказывалось, легко убежать от них мне не удалось, а в руках они держали бутановые горелки. Загнав меня в угол, они заговорили, треща деревянными челюстями. Райан Телфорд озвучил заголовок, который я недавно прочитал в газете, лежавшей на подоконнике в его кабинете: «Эпидемия в Китае». Безымянная марионетка с разрисованным лицом и черными с красными полосками глазами ответила: «Война на Ближнем Востоке» – низким, полным угрозы голосом. Вместо того чтобы протянуть ко мне огненные мечи, они сшибли меня с ног на выложенную кирпичами дорожку, а потом, издавая яростные крики, бросились в погоню за кем-то еще. Я вскочил и повернулся, чтобы понять, кто же вызвал у них такую ненависть. Как выяснилось, Гвинет. Они уже успели ее поджечь. Я бросился к ней, пытаясь спасти, избавить от этих кусачих языков пламени. Проснулся в поту и поднялся с кресла.

Я проспал и утро, и ленч, и начало второй половины дня. Часы показывали 2.55.

Чуть больше четырех часов оставалось до моей новой встречи с Гвинет, но в первые минуты бодрствования я почувствовал, что сон, возможно, пророческий. Предупреждение, что сейчас она в опасности.

У меня не было телефона, чтобы позвонить ей. Никогда раньше телефон мне не требовался. Не знал я и номера, по которому мог ее найти.

В тревоге кружа по комнате, пытаясь избавиться от дрожи, оставленной сном, я знал, что происходящее сейчас с ней чревато для нее невероятным риском. До заката солнца оставалось еще два часа. Я никогда не выходил на улицы при дневном свете.

Те двенадцать лет, которые мне посчастливилось провести в компании отца, он постоянно учил меня – и учил хорошо – законам секретности и выживания. Нас, скрытых от всех, так ненавидят, что мы не можем позволить себе даже одну ошибку, а большинство роковых ошибок допускаются в ситуациях, когда ты думаешь, что новые обстоятельства требуют послабления в устоявшихся правилах поведения, которые ранее обеспечивали безопасность.

И если я мог что-то сделать для Гвинет в кризисной ситуации, то мертвым я бы ей точно не помог.

Постепенно выучка и мудрость отца успокоили панику, вызванную сном.

Налив в кружку чай с ароматом персика и согрев его в микроволновке, я улегся в старую ванну на ножках и пил чай, советуя самому себе сохранять выдержку. Убедил себя, что девушка, несмотря на социальные фобии, куда больше искушена в городской жизни, чем я. Она знала, как постоять за себя. Да и фонды, учрежденные богатым отцом, уберегали ее от многих проблем этого мира.

К тому времени, когда вытерся насухо и оделся, я уже жалел о пропущенном ленче, поэтому приготовил себе сандвич и налил еще кружку чаю.

Заканчивал еду, когда меня словно пробило током. Оставалось только удивляться, почему я только теперь об этом подумал: большие черные ромбы из туши и необычные глаза Гвинет по центру этих ромбов выглядели точно такими же, как были у марионетки из магазина антикварных игрушек, но про марионетку я ей ничего не говорил. Да и сам раньше не задумывался об этом любопытном сходстве.

Несколько минут спустя, когда я мыл кружку и тарелку в ванной, все еще думая о марионетке, мне вспомнилась одна вроде бы мелкая подробность случившегося в торговом центре под открытым небом после того, как звон разбитых витрин и вой охранной сигнализации обратили в бегство этих моральных уродов с бутановыми горелками.

25

Моя первая ночь в городе, и везде под ногами осколки стекла…

Поскольку мои мучители помчались на юг, я, конечно же, устремился на север, но, пробежав лишь несколько футов, столкнулся с мужчиной, который перехватил меня. Из укрытия он видел, как сначала мимо меня пробежал алкаш, потом его преследователи устроили охоту за мной. Это он бросил камни в витрины, чтобы привести в действие охранную сигнализацию, потому что хотел меня спасти, пусть поначалу я не понял его намерений.

Он был высоким и сильным, я – маленьким, но, даже отдавая себе отчет, что сопротивление бесполезно, продолжал вырываться. Удерживая меня правой рукой, левой он откинул капюшон длинного черного пальто, а может, плаща, открывая лицо. Увидев, что он похож на меня, я прекратил борьбу, замер, не в силах вдохнуть, вытаращившись на него.

До этого момента не сомневался, что второго такого, как я, больше нет, я единственный, выродок, как назвали меня повитуха и ее дочь, монстр, обреченный жить в одиночестве, пока кто-то меня не убьет. Теперь по всему выходило, что я лишь один из двоих, а там, где двое, могло быть и больше. Ранее я не рассчитывал пережить детство, но передо мной стоял такой же, как я, двадцати с чем-то лет от роду, вполне даже живой, о двух руках и стольких же ногах.

– Ты один? – спросил он.

По-прежнему пребывая в шоке, я не нашелся с ответом.

– Ты один, сынок? – повторил он, перекрывая громкий вой охранной сигнализации.

– Да. Да, сэр.

– Где ты прячешься?

– В лесу.

– В городе леса нет.

– Тогда мне придется отсюда уйти.

– Как ты сюда попал?

– Под брезентом. На грузовике.

– Зачем приехал в город?

– Я не знал.

– Чего ты не знал?

– Куда привезет меня грузовик.

– Он привез тебя ко мне, так что ты, возможно, выживешь. Пошли. Только быстро.

Опустив капюшоны, хрустя осколками стекла, мы поспешили по центральному проходу, мимо дымящейся шляпы. Когда проходили магазин антикварных игрушек с разбитой витриной, все игрушки находились на прежних местах, за исключением марионетки. Я чуть не остановился, чтобы убедиться в ее исчезновении. Но иногда сердцем я знал то, чего не мог объяснить мой разум, и в тот момент сердце говорило мне, что надо идти и не оглядываться и никогда не спрашивать, куда ушла марионетка, потому что я мог получить ответ.

К тому времени, когда послышалась полицейская сирена, мы находились в двух кварталах от торгового центра, на вымощенной брусчаткой улице, темной, как оленья тропа в лесу при полумесяце. Внезапный ветер унес безмолвие ночи, когда мужчина, которого я со временем назову отцом, подцепил металлический диск, поднял и отложил в сторону. Ветер завывал в открывшейся дыре, и я спустился в нее и в мир, существование которого даже не мог себе представить, где и продолжилась моя жизнь.

Прошло три года, прежде чем я рассказал о марионетке моему отцу, когда однажды ночью он предупредил меня, указав на музыкальную шкатулку, что она – нечто большее, чем кажется с первого взгляда.

26

Не без труда я убедил себя, что не надо приходить к Гвинет раньше назначенного срока. В конце концов, я знал ее меньше суток. Да, наши отношения складывались на удивление легко, но, явившись на два часа раньше, каким бы веским ни казался предлог, я, возможно, пошел бы наперекор ее желаниям. Хуже того, девушка со столь явной социофобией, не позволяющая прикасаться к ней, могла найти мой энтузиазм отталкивающим.

Я понимал – или думал, что понимаю, – почему ее устраивала моя компания, тогда как Гвинет шарахалась от большинства, если не от всех людей. Крайнее отвращение, с которым люди реагировали на мой вид, факт, что они видели во мне страшилище, позволял Гвинет воспринимать меня таким изгоем человечества, что я никак не подпадал под ее фобию. При этом я жил в полном уединении, она – в глубокой изоляции, эмоциональные ощущения у нас во многом совпадали, и это сродство в определенной степени могло потянуть ее ко мне.

Я надеялся, что со временем она будет относиться ко мне с той же нежностью, как когда-то к отцу, большего я не ожидал, что еще могло быть между тем, кто никому не показывается, и той, к которой нельзя прикоснуться. После шести лет одиночества дружба представлялась мне самым дорогим подарком, какой я только мог получить, о каком мог мечтать.

Чтобы избавить девушку от шока, который она могла испытать, случайно увидев мое лицо, и чуть увеличить яркость света при нашей встрече, да и для того, чтобы никто не разглядел меня на улицах в тот час, когда народу на них хватает, под капюшон я надел балаклаву, с дырками для глаз и узкой прорезью для рта. Дышать через вязку я мог и не сомневался, что в холодный декабрьский вечер маска-чулок не привлечет внимания даже самого подозрительного наблюдателя.

Шагая под городом по направлению к дому у Берегового парка, я решил, с учетом психического состояния Гвинет, не упоминать о том, что видим мы, скрытые от всех, а больше никто. У нее наверняка хватало своих тайн, и она тоже предпочитала ими не делиться. Излишняя экзотичность может вызвать отчуждение, и я полагал, что лучше выдавать свои секреты только в обмен на ее.

На этот раз не стал выходить через «Станцию 6» под парком, потому что в вечерней смене работало куда больше людей, чем в ночной. Чтобы облегчить откачивание воды из тоннелей транспортной системы при наводнении, в ключевых точках специальные шахты связывали их с тоннелями ливневой канализации. Я спустился по железным скобам одной из них, трубе длиной в тридцать и диаметром в пять футов, находившейся рядом с парком. Уже добрался до самого низа, когда мимо с грохотом промчался поезд. Это означало, что у меня как минимум три минуты до появления следующего. Этого времени хватало с лихвой, потому что по тоннелю требовалось пройти какую-то сотню ярдов, правда, соблюдая осторожность и не прикасаясь к находящемуся под высоким напряжением контактному рельсу. Там меня ждала дверь аварийного выхода, открывающаяся на лестницу, широкие ступени которой зигзагами вели к поверхности.

Иногда выходы размещались в публичных местах, зачастую в наружных вестибюлях тех же станций подземки, и я воспользоваться ими не мог. Этот, однако, выводил на первый этаж арсенала на 57-й улице. Сам арсенал снесли девятью годами раньше, когда городские власти затеяли очередную реконструкцию нескольких районов. И пока честолюбивые планы строительства жилого микрорайона эконом-класса доводились до ума, над лестницей построили временную сторожку. Времена нынче трудные, денег на строительство муниципалитет пока так и не нашел, поэтому сторожка стоит на прежнем месте, и дверь изнутри не запирается.

Мне предстояло пересечь боковую улицу, пройти короткий квартал проулком, пересечь более оживленную авеню, а потом узкий проулок между двумя старыми домами привел бы меня к пожарной лестнице дома Гвинет. Только бросок через авеню посреди квартала в неположенном для перехода месте вызвал некоторые сложности, учитывая свет уличных фонарей и фары набравших скорость автомобилей. Но в маске, капюшоне, куртке и перчатках я не привлек к себе внимания, если не считать сердитого гудка одного водителя, и лишь потому, что я проскочил его полосу движения в опасной близости от автомобиля.

Мягко светились окна первого и второго этажей, выходящие на лестницу. Поднимаясь, я с облегчением увидел плотно задернутые шторы в окне на втором этаже, через которое наблюдал, как туманник залезал в рот одетого в шелковый халат мужчины.

На верхней площадке нашел нижнюю половину окна поднятой. За ним меня ждала темная спальня. Дверь в дальней стене комнаты оставили приоткрытой, цветная хрустальная люстра отбрасывала на стены призматические тени. Сама люстра искрилась голубым, фиолетово-синим и красным.

Через подоконник я перелез в комнату и сразу понял: что-то не так.

27

Три года с отцом, одиннадцати лет от роду, каждый день постигая науку выживания: большой город – тот же лес, где такие, как мы, должны вести себя столь же осторожно, что и пробирающаяся среди папоротников лиса…

В два часа ночи ключом, который дал отцу человек, боявшийся его, но не испытывающий к нему ненависти – о нем позже, – отец открыл дверь на склад продуктового фонда церкви Святого Себастьяна, и мы вошли. Когда склад не работал, окна закрывали противовзломные опускаемые ставни из сваренных друг с другом стальных пластин, позволяющие нам зажечь несколько ламп, чтобы побыстрее отовариться, не опасаясь привлечь внимание проезжающего полицейского патруля.

Помещение служило и продовольственным складом, и магазином подержанных вещей, которые соединяла арка. Отец получил разрешение брать одежду для себя, а теперь и для меня. Вот и в этот раз, прежде чем набить рюкзаки консервами и фасованными продуктами, он намеревался подобрать мне несколько пар брюк и свитера, потому что рос я быстро.

Помимо одежды магазин предлагал подержанную мебель, прочитанные книги, старые сиди и дивиди, подержанные игрушки, посуду, бижутерию, украшения для дома.

В ту ночь я обнаружил музыкальную шкатулку, которая зачаровала меня. Деревянная, затейливо декорированная, лакированная, но больше всего мне понравились четыре фигурки танцоров наверху. Высотой в три дюйма, мастерски вырезанные, тщательно раскрашенные, с мельчайшими деталями. Они включали принцессу в длинном платье и тиаре и принца в парадном наряде и с короной. Несмотря на мастерство исполнения, фигурки вызывали улыбку, возможно, потому, что принц и принцесса не обнимали друг друга, а выбрали для танца совсем других партнеров. Принц правой рукой обнимал лягушку с выпученными глазами, а левой держал правую лапку этой улыбающейся амфибии, словно кружил ее в танце. И принцесса танцевала в объятьях существа с головой, грудью и руками человека, но ногами, копытами, ушами и рогами козла. Особенно глупый вид придавал ему сдвинутый набекрень венок из зеленых листьев на голове.

После того как я завел пружину и нажал на рычажок пуска, обе странные пары закружились в танце, как по кругу, так и по восьмерке. Я смеялся, но отец наблюдал без тени улыбки, таким серьезным он бывал редко.

– Она танцует с греческим богом Паном, – объяснил он, – а принц – кое с кем похуже.

– Они такие забавные.

– Не для меня.

– Ты не думаешь, что они забавные?

– Это не вальс, – указал отец.

– Не вальс?

– Они превратили это в вальс.

– А чем это было раньше?

Танцоры кружились и кружились.

– Они изменили это, чтобы посмеяться, – ответил он.

В музыкальной шкатулке штырьки вращающегося цилиндра цепляли настроенные зубья стальной гребенки. Пусть механическая, поначалу музыка показалась мне очень живой, искрометной. Теперь же в ней появились тревожащие нотки, стальные зубья откусывали звуки, в музыке слышались насилие и ненависть. Темп увеличился, королевская пара и их партнеры кружились все быстрее, и в какой-то момент мне уже казалось, что они вовсе и не танцуют, а исступленно вертятся.

Отец выключил музыку, и четыре фигурки остановились. Вытащил маленький заводной ключ и сунул в карман.

– Ты его забираешь? – спросил я. – Почему?

– Чтобы она больше не играла.

– Но… тогда ее не смогут продать.

– Тем лучше.

– Разве это не воровство?

– Я отдам ключ нашему другу.

– Какому другу?

– Который разрешил нам приходить сюда.

– Так он наш друг?

– Нет. Но он нам не враг.

– Зачем тебе отдавать ему ключ?

– Чтобы он определился с этой музыкальной шкатулкой.

– Определился?

– Решил, что с ней делать.

– Магазину нужны деньги. Он решит ее не продавать?

– Я на это надеюсь.

– А что, ты надеешься, он сделает с ней потом?

– Разобьет. Пошли, подберем тебе штаны и свитера.

Мы выбрали брюки цвета хаки, синие джинсы и пару свитеров. Отец сложил их и сунул в джутовый мешок, который принес с этой целью.

В продуктовом складе, после того как он наполнил мой рюкзак более легкими упаковками макарон и крекеров, а я, следуя указаниям его, – консервами и расфасованными кусками сыра, он спросил:

– Хочешь узнать больше об этой музыкальной шкатулке?

– Мне просто интересно: а зачем ее разбивать?

– Ты знаешь, есть такое, что видим мы, но не видят другие?

– Ты про туманников и чистяков?

– Называй их как хочешь. Я говорил, что нельзя смотреть на них прямо, если чувствуешь, что они смотрят на тебя.

– Я помню.

– И я говорил тебе, что много думать о них неблагоразумно.

– Но ты не говорил, почему это неблагоразумно.

– Ты должен дойти до этого сам, в свое время. Сейчас тебе надо знать, что туманники, как ты их называешь, иногда прячутся в вещах вроде этой шкатулки.

– Они прячутся в музыкальных шкатулках?

– Не только в музыкальных шкатулках, – ответил отец. – В любых вещах, сделанных человеком, во всем, что им нравится.

– Только сделанных человеком?

– Я думаю, да. Может, это связано с мастером, с его характером. Если вещь, сделанная кем-то, вбирает в себя его злость, или зависть, или сладострастие, или что-то еще, тогда туманника тянет к ней, и внутри ему хорошо.

– Почему они прячутся в вещах? – спросил я.

– Я не уверен, что прячутся – правильное слово. Может, они забираются в эти вещи, чтобы грезить. Впадать в некое подобие спячки. Не знаю. Они могут грезить недели, месяцы, годы, десятилетия, но время для них ничто, поэтому значения это не имеет.

– Один из них грезит в этой музыкальной шкатулке?

– Грезит и ждет. Да, я это чувствую. Со временем ты тоже научишься это чувствовать.

– А чего он ждет?

– Чтобы кто-то увидел шкатулку и унес домой вместе с ним, с туманником.

– А что произойдет, когда кто-то принесет его в дом?

– Все погибнут, – ответил отец. – Но мы очень много об этом говорим. Если он и грезит, такие разговоры могут закончиться тем, что он очнется от грез.

Мы вновь вышли в ночь, где сделанный руками человека город веселился и спал, смеялся и плакал, танцевал, и грезил, и ждал.

Когда мы спустились в безопасность подземного мира и шли тропой бесчисленных потоков, прошлых и будущих, я рассказал ему о марионетке, которая тремя годами раньше исчезла из витрины магазина антикварных игрушек. Он ответил, что именно это имел в виду, говоря мне о музыкальной шкатулке, на что я возразил: никто не уносил марионетку домой. Он предположил, что это мог быть один из уродов с бутановыми горелками, который схватил ее на бегу, а может, раз у марионетки были ноги, она могла уйти куда-то сама. И добавил, что нам больше не следует этого касаться: если марионетка эти три года спала где-то в городе, незачем нам будить ее такими разговорами.

28

Темнота в спальне встревожила меня, прежде всего запахом. Раньше здесь пахло свежестью и чистотой, а теперь – пряным одеколоном. Гвинет ничем таким не пользовалась, но этот аромат я знал: впервые познакомился с ним прошлой ночью в библиотеке.

Очень не понравилось мне и другое: царящая в квартире тишина. Я не слышал никаких постукиваний и позвякиваний, свидетельствующих о приготовлении обеда, ни приближающихся шагов, ни приветствия, хотя прибыл точно в назначенный час. И город как-то странно затих: через открытое окно не доносилось ни шума проезжающих автомобилей, ни далекой музыки, ни голосов.

Я застыл, не дыша, позволяя темноте облепить меня, дожидаясь, когда тишину разорвет хоть один звук, исходящий от нее или от этого мужчины, побывавшего в ее квартире. Но я чувствовал, что нет здесь никого, кроме меня. Давно уже стал экспертом по уединению, так что полностью доверял своим ощущениям.

Опасаясь, что луч моего фонаря выхватит из темноты ее изрезанное ножом, окровавленное тело, я колебался, не включая его, но потом, конечно, включил. Матрас сбросили с кровати, словно под ним что-то хотели найти. Дверцу прикроватного столика открыли, и дверь стенного шкафа – тоже. Одежда и обувь валялись на полу. Вместе с содержимым ящика и полок прикроватного столика.

Если я встретил ее только для того, чтобы потерять… ничем это не отличалось для меня от смерти в огне, которую я давно ждал. Потеря эта вызывала у меня такой же ужас, что и языки пламени.

Я поспешил в ее кабинет по другую сторону коридора. Ящики стола выдвинуты, их содержимое разбросано по полу. Компьютер включен, и я без труда представил себе, что он рылся в ее файлах точно так же, как ночью она – в его.

В гостиной книги сбросили с полок, они лежали грудой, словно приготовленные к сожжению.

В кухне пол усеивали осколки тарелок и стаканов. Я вздрогнул, когда зазвонил телефон, а потом, хрустя фаянсом и стеклом, поспешил к настенному аппарату, схватил трубку. За двадцать шесть лет ни разу не отвечал на телефонный звонок, поэтому насчет «алло» мысли не возникло.

– Аддисон? – спросила Гвинет.

– Да. Я. Это я. Я рад, что это ты. Ты в порядке?

– Я знала, что ты будешь там. Ты не мог меня продинамить.

– Он перевернул квартиру вверх дном.

– В пять часов я стояла у окна, ожидая бури. Мне нравится смотреть, когда она начинается.

– Какой бури?

– Снегопада. Обещали к пяти, но не начался до сих пор. Я увидела, что он припарковался у тротуара и вышел из машины. Он не знал ни этого адреса, ни остальных семи. Кто-то его навел.

Я вспомнил человека, которому ее отец доверял, как себе, официального опекуна.

– Тигью Хэнлон?

– Если это он, тогда на мне можно ставить крест. Но это не он. Есть и другой вариант. В любом случае, увидев, как Телфорд вылезает из машины, я поняла, что у него есть не только адрес, но и ключ. Поэтому удрала через окно в спальне, воспользовавшись пожарной лестницей. Аддисон, ты мне поможешь?

– Да. Конечно. Что мне надо сделать? Только скажи.

– Давай не терять бдительности, – ответила она. – На случай, если кто-то нас слушает. Я задам тебе пару вопросов. Отвечай только «да» или «нет». Ты понял?

– Да.

– Помнишь рыбу?

– Нет.

– Прошлой ночью. Рыбу, которой там не было.

– Нет. Да! Конечно. – Я вспомнил пруд в Береговом парке, откуда парчовых карпов вылавливали на зиму.

– Сможешь встретиться там со мной через час?

– Да. Или раньше.

– Через час. Ищи «Ленд Ровер».

– Что такое «Ленд Ровер»?

– Как пикап. Внедорожник.

– Ты водишь автомобиль?

– Ну не толкаю же. Просто не пугайся.

– И ты не пугайся. Я сегодня в балаклаве. – Чтобы объяснить, почему я не произнес ни слова, сняв телефонную трубку, добавил: – Первый раз в жизни говорю по телефону.

– Быть такого не может.

– Тем не менее. Звонить мне некому.

– Тебе нравится?

– Телефон? Да, нормально. Но я бы предпочел находиться с тобой в одной комнате.

– Через пятьдесят восемь минут.

– Я приду, – пообещал я.

Она отключила связь, а где-то через полминуты я тоже повесил трубку.

29

В четырнадцать лет я надел часы, снятые с запястья мертвого мужчины. Отец заверил меня, что никакая это не кража, но я с самого начала так не думал. Прежде чем умереть, мужчина хотел отдать «Ролекс» отцу, а с учетом сложившихся обстоятельств отказ принять их выглядел бы черной неблагодарностью.

Одной ноябрьской ночью мы вышли на поверхность, не особо опасаясь, что нас увидят и убьют, потому что лил ледяной дождь. Жители этого города гордились своей крутизной. Говорили о себе, что они закаленные переговорщики, жесткие конкуренты, мастера своего дела, лишенные иллюзий, а потому неподвластные сентиментальности, не лезущие в драку, но всегда к ней готовые. Не могу утверждать, что существенная часть горожан действительно обладала всеми этими качествами или хотя бы некоторыми из них. Знаю только одно: город являл собой машину комфорта, сконструированную для того, чтобы обеспечивать жителей всяческими удобствами, и какими бы крепкими и неподдающимися ни представлялись они себе или друг другу, все позорно бежали, когда природа демонстрировала свой буйный нрав. Искали убежища в теплых, уютных комнатах, предоставлявших им самые разнообразные развлечения, надолго забывая мокрый и ветреный мир за стенами их жилищ.

В ту ночь небо выливало такие потоки, что весь город напоминал барабанную установку, где каждая поверхность выбивала свой ритм: мостовые, окна, парусиновые навесы, уличные знаки и припаркованные автомобили. Мусорные контейнеры трясло, крышки выбивали чечетку, да еще дождь молотил по ним, словно отбойный молоток.

Мы с отцом надели резиновые сапоги, перчатки, черные дождевики на флисовой подкладке, капюшон закрепили под подбородком застежкой-липучкой. Лица скрывали балаклавы, хотя пешеходы встречались редко, шли, наклонившись вперед и прячась под зонтами, которые держали близко к голове, чтобы их не вывернуло.

Ливень, как потом выяснилось самый сильный за десятилетие, также практически очистил улицы от транспорта. В эту полуночную бурю даже такси не кружили по опустевшим авеню. Водители, которым пришлось выезжать по срочным вызовам, едва форсировали залитые водой перекрестки, дворники не справлялись с ослепляющими потоками воды, так что на нас они и не смотрели. До минимума сократилось число патрульных машин, возможно, потому, что, по утверждению статистики, в дурную погоду количество правонарушений резко падает: преступники отдают предпочтение теплым и уютным комнатам в той же мере, что и законопослушные граждане.

Однако не все преступники лежали в кроватях или играли в видеоигры, потому что в этой нашей прогулке мы наткнулись на шестерых.

В ту ночь не было у нас никакого срочного дела, которое погнало бы на поверхность. Мы отправились осматривать достопримечательности.

В хорошую погоду, даже ночью, нам приходилось избегать хорошо освещенных мест и бежать стремглав сквозь тени, напоминая двух тараканов, чувствующих, что их в любой момент может размазать по земле нога великана. Так что на поверхность мы обычно выходили только по делу.

И лишь когда холодный ветер завывал в каньонах между небоскребами, когда дождь лил с такой силой, будто хотел в одну ночь смыть с лица земли цивилизацию, которая в противном случае обратилась бы в пыль в далеком-предалеком будущем, мы с отцом могли открыто гулять по городу. Ходить где вздумается, без страха глазеть на витрины магазинов и галерей на центральных улицах. В роли созерцателей витрин могли наслаждаться произведениями высокого искусства и блеском роскоши, которую никогда бы не смогли себе позволить. Даже если бы на нас свалились несметные богатства, мы ничего не смогли бы купить без встречи лицом к лицу с продавцом, а тот даже по нашим глазам сумел бы определить, что мы – чудовища.

В такие ночи возможность побывать в местах, которые нам приходилось избегать, радовала в той же степени, что и сама погода, которой мы наслаждались. Под землей, где не было никакой погоды, за исключением потоков воды в тоннелях ливневой канализации после дождей, мы мечтали о небе над головой, о лучах солнца на коже, о ветре ничуть не меньше, чем о дневном свете. И жуткую погоду, разгонявшую людей по домам, мы встречали с распростертыми объятьями, потому что только благодаря ей могли гулять по городу в свое удовольствие, не испытывая страха.

Рев ветра и шум дождя создавали ощущение, будто миллион птиц раз за разом взлетает в воздух в отчаянном хлопанье крыльев. Мы шли по улице невысоких торгово-административных зданий, где каждое тянуло на архитектурный шедевр, построенных в начале двадцатого столетия. Некоторые реконструировали, другие ждали своей очереди, и в одном из последних горел свет.

Когда мы приблизились, шум дождя перекрыли выстрелы, и окно на первом этаже разлетелось вдребезги. Распахнулась дверь, мужчина вышел под дождь, но его волосы еще не успели намокнуть, как он получил пулю в спину, рухнул на тротуар и застыл. Поначалу создалось впечатление, что жизни в нем осталось не больше, чем в его костюме.

В здании выстрелы продолжали греметь чуть ли не с минуту. Стреляли, судя по долетавшим звукам, двое. После последнего воцарилась тишина, наверное, такая же глубокая бывает и в гробу, засыпанном шестью футами земли. Дверь осталась открытой, но никто не вышел, чтобы помочь человеку, получившему пулю в спину (как выяснилось, сразу она его не убила, потому что он уже лежал на боку и плакал), или добить.

Даже в капюшонах и масках нас все равно могли узнать по глазам. И хотя наше участие встретили бы со страхом и отвращением, нам не оставалось ничего другого, как помочь плачущей жертве.

Отец первым делом подошел к открытой двери, решился заглянуть в нее, но быстро вернулся. Опустившись на колени рядом со мной у лежащего на тротуаре человека, ввел меня в курс дела: «Там пятеро мужчин. Все мертвы».

Мы находились в темной зоне между двумя уличными фонарями, но лежащий не узнал бы нас по глазам, даже если бы на нас светил прожектор, даже если бы мы сняли маски. В предсмертном бреду он видел, что ему хотелось видеть, а не то, что находилось у него перед глазами. Позволил отцу поднять левую руку, чтобы пощупать пульс, но не осознавал, что находится в компании незнакомцев.

Моему отцу он сказал: «Папа Джино, откуда ты взялся? Давно тебя не видел». В голосе слышались слабость и недоумение. До встречи со смертью ему оставалось совсем ничего. Отец спросил мужчину, как его зовут, чтобы потом помолиться за него. «Разве ты не узнаешь меня, папа Джино? Это же я, твой Джимми. Только я вырос и многого добился». Джимми кашлянул, и кровь, черная при таком освещении, показалась на губах. Возможно, потому, что мой отец держал левую руку Джимми на весу, умирающий продолжил: «Видишь, какие у меня часы, папа? Сучий «Ролекс», золотой корпус. Возьми их. Я никогда тебе ничего не дарил. Раньше только хотел, а теперь могу. Возьми их, папа». Мой отец часы с его руки не снял, и Джимми заплакал сильнее, начал просить, чтобы его простили, только мы не понимали, за что, и его душевная боль, похоже, перекрывала физическую. Дважды между слов он отхаркивал кровь. «Пожалуйста, возьми их, папа Джино. Это я могу, для меня это пустяк». Мой отец снял часы с его руки, передал мне, потому что на прошлой неделе сломался мой «Таймекс» с секундной стрелкой, позаимствованный в магазине подержанных вещей. Отец поблагодарил Джимми за часы, и назвал его сыном, и сказал, что ему очень приятно получить такой подарок. Он держал руку Джимми в своих, произнося молитву, и я тоже помолился, только молча.

В жизни лицо Джимми казалось вырубленным топором, но теперь смягчилось, стало почти добрым. В темных глазах застыла пустота, а дождь смывал слезы с лица.

Я даже представить себе не могу ужас, который вызвало появление смерти в этом мире. Даже теперь, когда смерть – закон природы, это ужасно. Независимо от того, забирает ли она твою мать, покончившую с собой, или незнакомца, о котором известно только одно: часы у него с золотым корпусом, свидетелей ее прихода охватывает отчаяние.

Мы оставили мертвых, чтобы другие нашли их и похоронили, и ушли в дождь и ветер, который швырялся водой. Небо превратилось в море над головой, и в нем тонул весь мир. Мы пошли домой, в наши три комнатки без окон, и больше не говорили о мертвом Джимми, словно золотые часы материализовались на моей руке после того, как я потер волшебную лампу.

Я в ту ночь не спал, в отличие от отца, а может, он только притворялся. Тревожился, что он может умереть, гадал, как я буду жить без него, надеялся, что умру раньше, чем он, но, как вы знаете, так не вышло.

30

Путь от квартиры Гвинет до пруда в Береговом парке занимал несколько минут, но ей, судя по всему, требовался час, чтобы добраться до него. Поэтому у меня оставалось время, чтобы сделать что-то полезное. Включив свет и опустив нижнюю раму окна, которое осталось открытым, я принялся поднимать книги, сброшенные Райаном Телфордом на пол. Поправлял и разглаживал суперобложки, возвращал книги на полки, расставляя по авторам в алфавитном порядке.

Покончив с этим, решил прибраться на кухне, заваленной осколками тарелок и стаканов, но сначала подошел к окну, у которого стояла Гвинет, когда увидела вылезающего из автомобиля Телфорда.

Снегопад все не начинался. На другой стороне улицы Береговой парк выглядел более темным, чем прежде, когда мы с Гвинет шли по нему. Низкие фонари, поставленные вдоль дорожек, теперь были скрыты деревьями. В городе этот парк был не самым большим, не тянул и на второе место, но в тот момент вызывал ощущения, что потеряться в нем – пара пустяков, попав на территорию, куда не ступала нога посетителей парка, где растут деревья-мутанты, а трава белая, как волосы глубокого старика.

Одним летним утром – два с половиной года тому назад – в пруду обнаружили женщину, мертвую и голую. Она плавала лицом вниз в окружении парчовых карпов, одежда валялась на берегу, будто в какой-то момент, подчиняясь безотчетному импульсу, она разделась догола, чтобы поплавать. Выяснилось, что она медсестра, жена, мать двоих детей, и жила достаточно близко от больницы, чтобы ранним вечером возвращаться с работы пешком. Вскоре полиция нашла и трех молодых парней – Оркотта, Клеркмана и Саббато, – которые использовали ее, как жалкую игрушку, позабавились и выбросили, а потом все обставили так, будто женщина утопилась. Любящему дядюшке Оркотта, Бентону Оркотту, принадлежали три цветочных магазина, и у него они одолжили фургон, в каком обычно развозили цветы. В кузов бросили старый матрас и назвали фургон «секс-тачкой». Преступление совершалось на ходу. Один сидел за рулем, второй – рядом с ним, третий занимался женщиной. Когда кончал, они менялись местами. Жена Бентона Оркотта, Вербина, племянника терпеть не могла, видела в нем никчемного, ни на что не годного торчка. Нисколько не сомневаясь, что фургон он вернул не в лучшем виде, утром провела тщательный досмотр. Не обнаружила ни вмятины, ни царапины, зато вытащила из-под переднего пассажирского сиденья чепчик медсестры, а с ним – трусики, которые один из насильников оставил себе как сувенир, но забыл забрать. Она позвонила в полицию. Двумя днями позже они нашли матрас, припрятанный для дальнейшего использования в заброшенном доме на другой стороне улицы от дома, в котором жил племянник Бентона Оркотта. Все трое окончили среднюю школу, но не смогли устроиться на работу из-за экономического спада. Их адвокат попытался свалить вину за случившееся на общество, которое не сумело обеспечить им достойную жизнь. Медсестру звали Клер. Имя это образовалось от латинского слова clarus, означающего «чистый, яркий, сияющий». В своем признании Саббато указал, что они выбрали ее, потому что она была «красивой и словно светилась изнутри».

Я подошел к окну не для того, чтобы дожидаться первых снежинок или вспоминать трагические эпизоды истории парка. Отодвинул задвижку. Поднял нижнюю часть рамы, увидел на подоконнике те же напоминающие греческие буквы, написанные маркером, что и на окне в спальне. Не вызывало сомнений, что я найду их на всех подоконниках квартиры. Холодный воздух лизнул мои руки. Я опустил нижнюю половину рамы, закрыл на задвижку.

В маленькой прихожей прильнул к глазку, чтобы убедиться, что на лестничной площадке четвертого этажа никого нет. Когда открыл дверь, надпись маркером приветствовала меня с порожка. Я закрыл дверь, запер, постоял, задумавшись.

Эти символы – скорее всего, слова – предназначались для того, чтобы отвадить какого-то врага. Райана Телфорда они не остановили, как не остановили бы людей, схожих с теми, кто убил медсестру. Я не знал, кого именно так боялась Гвинет, но он точно не родился от мужчины и женщины.

31

Мой отец говорил, что мы в равной степени должны остерегаться туманников и чистяков, и последние, пусть и по-своему, такие же ужасные, как первые, а относиться к ним надо с настороженным безразличием. Отца я слушался во всем, никогда не встречался взглядом с чистяком, не пытался привлечь его внимание, но я их не боюсь. Более того, от одного их вида на душе становится радостно.

В той или иной степени я счастлив едва ли не всю свою жизнь, отчасти потому, что мир невероятно красив, если только ты хочешь увидеть эту красоту. И многие загадки мира зачаровывают и вселяют столь сильную надежду, что у меня, попытайся я искренне изложить все на бумаге, рукопись получилась бы куда более длинная и философская, чем эта, и те, кто свободно шагает по земле при свете дня, сочли бы ее работой Поллианны[11] и достойной исключительно осмеяния.

Разумеется, случаются и у меня периоды грусти, потому что печаль замешена в глину и камень, из которых сложено здание этого мира. Самым тяжелым по части грусти для меня выдался год после смерти отца, когда я маялся от одиночества после долгих лет жизни с ним.

Поднявшись на поверхность в ту ночь, за более чем пять лет до встречи с Гвинет, я увидел зрелище столь завораживающее, что моя меланхолия бесследно растаяла. Я воспринимал случившееся как Собор. Чувствовал, что это правильное слово, хотя тогда еще не знал почему.

В час ночи в августе, более холодном, чем в другие годы, я вышел из подземелья и везде, куда ни посмот-ри, видел чистяков. В привычной для них одежде: белые туфли на мягкой подошве, свободного покроя брюки на эластичной ленте вместо ремня, рубашка с короткими рукавами. Некоторых в белом, других в голубом, третьих в светло-зеленом, словно они все работали в отделениях интенсивной терапии и хирургии различных больниц. Я видел мужчин и женщин всех цветов кожи, но объединяло их одно – возраст. Все выглядели так, будто им лет тридцать пять плюс-минус год. Они шли по карнизам, восемь, десять, то и больше на одном здании, по крышам, по тротуарам, по осевой, стояли на перекрестках. В стеклянных небоскребах, без единого карниза, чистяки выглядывали из некоторых окон. Прогуливались в парках, спускались по лестнице в подземку. И все светились.

Никогда раньше за ночь я не видел больше трех или четырех. Их великое множество подняло мне настроение.

Они не разговаривали друг с другом, вроде бы их ничто не объединяло. Каждый словно занимался своим делом, каким бы оно ни было, кто-то выглядел серьезным, другие улыбались. Я чувствовал, они что-то слышат, в отличие от меня, а это означало, что все они, вероятно, телепаты, настроенные на волну друг друга, хотя, конечно, наверняка я этого не знаю.

Водители нескольких автомобилей, которые в этот час оказались на улице, не подозревали о присутствии светящейся толпы. Они проезжали сквозь некоторых чистяков, и создавалось впечатление, что и чистяки, и автомобили – миражи, никоим образом не воздействующие друг на друга. Они находились в разных измерениях и накладывались друг на друга лишь благодаря особенностям моих удивительных глаз.

Я в изумлении проходил квартал за кварталом, случалось, что кто-то из чистяков смотрел на меня, и всякий раз я тут же отводил глаза. Но в ту долю секунды, на которую наши взгляды встречались, я чувствовал, как по моему позвоночнику, от шеи до копчика, проводили кубиком сухого льда, и меня пронзал такой холод, что я бы не удивился, увидев потом на коже признаки обморожения.

Этим они пугали меня, но лишь на какие-то мгновения, а в целом их присутствие по-прежнему радовало. В ту ночь я увидел тысячи чистяков, и никогда больше такого со мной не случалось.

В несколько последующих дней я чувствовал: что-то должно произойти, какое-то событие, никогда ранее не случавшееся в этом городе, которое заранее никто не мог себе и представить. Но время шло, и ничего необычного не происходило, день за днем проходил с обычными горестями и радостями. Я ощущал легкое разочарование, пока в голову не пришла новая мысль: может, все эти чистяки – этот Собор – появились здесь не для того, чтобы чему-то содействовать, а чтобы что-то предотвратить.

И едва эта мысль пришла мне в голову, по всему позвоночнику вновь заскользил кубик сухого льда, хотя ни одного чистяка рядом не просматривалось.

32

Пока я ждал на пешеходной дорожке у пруда, в парке становилось все холоднее, и я подумал, не увижу ли сегодня первые кристаллы льда, формирующиеся на неглубокой черной воде у берега.

Гвинет не опаздывала. Я пришел чуть раньше. Еще не закончил собирать осколки фаянса и стекла на кухне, когда вдруг возникло желание незамедлительно покинуть квартиру. Почему – не знаю. Вспомнил, что не закрыл окно спальни на задвижку, когда опустил нижнюю часть рамы, и кто-то или что-то в этот самый момент поднимается, воспользовавшись пожарной лестницей, и скоро влезет в квартиру с дурными намерениями.

Таким сильным было это предчувствие, что я забыл про осторожность и покинул квартиру через парадную дверь, спустился по общей лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, рискуя столкнуться с кем-то из соседей, и вырвался в ночь, будто меня выбросило из дома взрывом. По улице один за другим проезжали автомобили, но капюшон, балаклава и перчатки надежно скрывали мои лицо и руки, и я пересек проезжую часть под аккомпанемент громких гудков и визжащих тормозов.

Миновав ворота парка, остановился под высокой сосной, где мы с Гвинет стояли прошлой ночью, и посмотрел на дом, ожидая, что кто-то стоит у окна в гостиной, но увидел только прямоугольник света, не затененный ничьим силуэтом. В надежде, что никто меня не увидел, я зашагал к пруду, где теперь и пребывал, ожидая появления первого льда.

Поскольку раньше я вспомнил про убитую медсестру, а стоял неподалеку от того места, где ее вытащили на берег, меня захлестнула жалость не только к убитой женщине и ее семье, но и ко всему городу, хотя город, разумеется, в моей жалости не нуждался. И столь нежным становилось это чувство, что у меня помимо воли ослабевал самоконтроль, необходимый в каждое мгновение моего пребывания на поверхности.

Когда я попытался отвлечься от медсестры, мои мысли неожиданно переключились на марионетку. Непонятно почему, я задался вопросом: а может, марионетка сидела на берегу в ту роковую ночь, наблюдая, как бледное тело плавает в пруду, а парчовые карпы тычутся в него, ошибочно думая, что им бросили большой кусок хлеба? Пусть иррациональный, вопрос вызвал соответствующий образ, возникший перед моим мысленным взором, и я нутром почуял, что так оно и было, после чего пожалел, что пришел в парк раньше оговоренного срока.

Тут же начался снегопад, первые снежинки, размером не уступавшие лепесткам роз, медленно планировали сквозь темноту, поблескивая в свете фонарей, установленных вдоль пешеходных дорожек. Они исчезали в черной воде, но оставались на коричневой траве и дорожке. Маленькие последовали за большими очень быстро, и я понял, что город ждет буран, который он запомнит надолго. Словно в подтверждение моих мыслей, усилился и ветер.

Глянув на часы мертвеца на моей руке, я понял, что пришел момент нашей встречи. И тут же появился «Ленд Ровер» на асфальтовой однополосной служебной дороге, а потом она свернула на лужайку, направила автомобиль к берегу пруда, погасив фары, только с подфарниками.

Автомобиль показался мне огромным, возможно, потому, что я знал, какая миниатюрная Гвинет, и просто не верилось, что девушка весом в каких-то сто фунтов могла удерживать под контролем такую громадину. Пугало меня и другое: я никогда не ездил в автомобиле, если не считать той поездки в кузове трейлера, под брезентом.

Иногда жизнь укатывается от тебя, как большой камень – вниз по склону высокого холма (со мной это случилось, когда мать выставила меня за дверь), и все меняется кардинальным образом. Я чувствовал, как мой давно уже устоявшийся мир вновь приходит в движение и отправная точка здесь, момент, когда Гвинет остановила «Ленд Ровер» рядом со мной. Перемены эти иной раз идут на пользу, ведут к новой жизни, лучшей, чем прежняя, но гарантий в этом нет. Если в ту ночь я и представлял себе, насколько моя грядущая жизнь будет отличаться от восемнадцати последних прожитых мною лет, что я потеряю и что приобрету, то этим доказал полное отсутствие у меня дара предвидения, поскольку и в малой степени не оценил ни потерь, ни приобретений.

Часть вторая

Пламя радует мотылька, пока не обжигает крылышки

33

Я знал, что такое ремень безопасности, и знал, что закон требует его использования. Никогда прежде я не вверял ему свою жизнь, и хотя звучит все очень просто, когда читаешь в книге, как кто-то пристегивается ремнем безопасности, мне потребовалось слишком уж много времени, чтобы сообразить, что к чему. Гвинет даже сказала – сочувственно, без раздражения или презрения, – что с радостью бы мне помогла, но тогда не обошлось бы без прикосновений, а на это она пойти не может.

Наконец я справился, хотя не почувствовал себя в большей безопасности, чем до этого. Наоборот, по ощущениям, попал в западню. Задался вопросом: а где риск больше – не пристегнуться и вылететь через ветровое стекло или остаться в горящем автомобиле, если защелку заклинит?

– Подушки безопасности тоже есть? – спросил я.

– Да, естественно.

– И что с ними надо делать?

– Ничего, – ответила Гвинет. – Они надуваются автоматически.

– Что ж, приятно слышать.

– Да, с этим все просто. Да и потом, я никуда не собираюсь врезаться.

– Такое у тебя случалось?

– Нет. Но за руль я сажусь редко, лишь в крайнем случае.

Она включила фары, сняла ногу с педали тормоза и с легкостью направила громадный внедорожник через лужайку к служебной дороге, словно сидела в закрепленном на рельсе автомобильчике какого-то аттракциона парка развлечений, где руль чисто декоративный.

Позвольте сказать, это нечто, сидеть в теплой капсуле и плавно двигаться сквозь холодную ночь, сначала по лужайке, потом по узкой асфальтовой дороге, в окружении окон, через которые прекрасно видно все, что ты хочешь увидеть. Во многих книгах есть захватывающие эпизоды с автомобилями и грузовиками, но ни один не подготовил меня к радости этой поездки, к ощущению, будто ты на ковре-самолете.

– Как же ты со своей социофобией научилась водить? – спросил я, когда мы выехали из парка на авеню.

– Меня научил папа. Когда мне исполнилось тринадцать, мы несколько раз уезжали из страны, вдвоем. Он тревожился, что может возникнуть ситуация после его ухода, когда мне придется покинуть город.

– Какая ситуация?

– Любая. Все может случиться.

– Если ты покинешь город, куда отправишься?

– Есть одно место. Но сейчас это не имеет значения.

Легковушки, пикапы, внедорожники шли плотным потоком. Плюс автофургоны и автобусы. По тротуарам в холодной ночи спешили закутанные люди.

– Получение водительского удостоверения не обходится без множества контактов с людьми в департаменте транспортных средств или где-то там еще.

– У меня нет водительского удостоверения.

Не могу сказать, что меня шокировало ее признание, но немного испугало.

– Закон запрещает водить машину без удостоверения.

– Это противозаконно, но не аморально.

– А если попадешь в аварию и причинишь кому-то вред?

– Аварии происходят независимо от того, есть удостоверение или нет. Все равно виновато не отсутствие удостоверения. К аварии приводит невнимательность, или резкий маневр, или выпивка.

– Ты не садишься за руль после выпивки, так?

– Не сажусь. А еще внимательно слежу за дорогой и обхожусь без резких маневров.

Я с минуту обдумывал ее слова и понял, что она гадает, как ей истолковать мое молчание.

– Ну? – не выдержала она.

– Что ж, тогда, наверное, все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – заверила она меня.

– Ладно. Пусть так. Видишь, что делает снег?

– Идет.

– Нет, я о том, как он летит над капотом, поднимается над крышей и не касается стекла.

– При движении мы создаем поток воздуха, который поднимает снег над нами и уносит его. – Она остановилась на красный свет, и тут же снег начал прилипать и таять на ветровом стекле. – Видишь?

Чистяк в больничном голубом появился из снега и ступил на мостовую, безразличный к плохой погоде. Остановился на перекрестке, поворачивая голову из стороны в сторону, как это они обычно делают, может, что-то выискивал, но, скорее, слушал.

Красный свет сменился зеленым, и Гвинет проехала сквозь чистяка. Я видел, как он промелькнул между сиденьями внедорожника, но не повернулся, чтобы посмотреть, как он появляется из багажного отделения.

Ей насчет него ничего не сказал. Да и мог ли сказать? Она терпела мой капюшон, маску, перчатки, мою неопытность и параноическую убежденность, что большинство людей, если не все, отреагируют на мою внешность отвращением и насилием. Расскажи я ей о чистяках и туманниках, она могла бы решить, что, на ее вкус, я слишком уж безумен, остановить «Ровер» у тротуара и предложить катиться на все четыре стороны.

Наши отношения хрупкостью напоминали первые огромные снежинки, которые планировали вокруг меня в парке. Мы сразу пошли на контакт, потому что ни с кем больше контактировать не могли. Я восхищался ее отчаянными попытками преодолевать свою фобию, и, возможно, Гвинет восхищали мои усилия по преодолению моей, как наверняка она полагала, иррациональной паранойи. Мы оба проходили по графе «изгои», она – по выбору, я – от рождения, но это не служило гарантией нашей дружбы. Она не желала иметь ничего общего с миром, мир не желал иметь ничего общего со мной, но при здравом осмыслении становилось понятно, что общего у нас гораздо меньше, чем казалось, и напряженность, ведущая к безвозвратному разрыву, могла возникнуть между нами очень даже быстро.

Я уже любил ее. И соглашался любить всю жизнь, не прикасаясь к ней, но не видел доказательств того, что она также любила меня, если вообще любила. С учетом ее социофобии, заподозрив глубину моих чувств, она бы отшатнулась, дала задний ход, отвергла бы меня. Возможно, она не могла любить меня, как я уже любил ее, а ведь со временем моя любовь к ней могла только усилиться. Я черпал надежду лишь в том, что она любила отца, тут двух мнений быть не могло, и я нуждался в этой надежде, потому что жил от утраты к утрате, и одна из них могла меня сломать.

Раньше я как-то даже не думал об этом, но теперь задал логичный вопрос:

– Куда мы едем?

– Повидаться кое с кем.

– С кем?

До этого момента готический камуфляж этой девушки казался экзотическим и завлекательным, но вызывал ощущение, что она опасна. Теперь же ее лицо закаменело, рот превратился в узкую жесткую полоску, зубы сжались, словно она во что-то их вонзила и хотела разорвать, алая бусина на губе заблестела и завибрировала, как настоящая капля крови.

– Никто не знает ее имени, – ответила она. – По их словам, она умерла, но я отказываюсь в это верить. Отказываюсь.

34

Улица находилась в уютном жилом районе, вдоль мостовой с обеих сторон росли клены, раскинув голые ветви, которые летом покрывались зеленой листвой, а осенью пламенели красным. Дом из желтого кирпича от тротуара отделяла неширокая лужайка и большое крыльцо, украшенное рождественскими гирляндами.

Когда Гвинет остановилась у бордюрного камня, я ожидал, что останусь в салоне, но услышал:

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Ты будешь в безопасности.

– В этом городе я побывал только в твоей квартире, – ответил я. – Любой дом – ловушка, место, которого я не знаю и откуда слишком мало выходов.

– Только не этот дом.

– Я не могу.

– Сможешь, Аддисон.

Я вжался в спинку сиденья.

– Они не причинят тебе вреда, – заверила Гвинет.

– Кто они?

– Они заботятся о ней.

– О девушке без имени?

– Да. Пошли. Я хочу, чтобы ты увидел ее.

– Почему?

Она уже открыла рот, чтобы ответить… и не произнесла ни слова. Смотрела на черные ветви кленов, которые ветер медленно оплетал снежными кружевами.

– Не знаю, – наконец заговорила она. – Я не знаю, почему хочу, чтобы ты увидел ее. Но точно знаю, что ты должен. Это важно. Я знаю, это важно.

Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул, словно с воздухом уходили и мои сомнения.

– Я им уже позвонила, – добавила Гвинет. – Они знают о нашем приезде. Я сказала им, что у тебя есть… проблемы. Серьезные проблемы. Они меня понимают, знают, какая я. Они уважительно отнесутся и к твоим проблемам, Аддисон.

– Наверное, раз ты не боишься их, я тоже не должен.

Несмотря на мои слова, я боялся заходить в дом, но вышел из внедорожника, захлопнул дверцу переднего пассажирского сиденья и подождал, пока Гвинет обойдет «Ленд Ровер» спереди.

Снег сразу вплел бриллианты в ее черные волосы, облепил серебристые туфли.

Только в тот момент я обнаружил еще одно сходство между ней и марионеткой, помимо глаз и начерченных тушью ромбов. У марионетки черному фраку и такой же рубашке компанию составлял белый галстук, Гвинет тоже была вся в черном, за исключением туфель.

Я чуть не отвернулся от дома, но любил ее, а потому последовал через калитку в железном заборе из заостренных стержней.

– Его зовут Уолтер, – ввела меня в курс дела Гвинет. – Он вдовец с двумя маленькими детьми. Служил фельдшером в армии, а теперь помощник врача.

Она даже не шла, а скользила, как на коньках, и я подумал, что эта девушка никогда не упадет, ни на неровной поверхности, ни на полоске льда, удивительная координация ее движений бросалась в глаза.

– Здесь живет его сестра, Джанет, – добавила она, поднимаясь на крыльцо. – И старая женщина, Кора. Джанет и Кора – медсестры. Пациентку никогда не оставляют одну дольше чем на несколько минут.

– Не слишком ли много для тебя людей? – спросил я.

– Они понимают мои особенности. Не подходят слишком близко. В одной комнате со мной никогда не бывает больше двоих. И с тобой все будет хорошо.

– Я этого не знаю.

– Зато знаю я. Все с тобой будет хорошо.

За дверью, на которой висел рождественский венок, раздалась трель звонка.

Дверь открылась сразу, раздался мужской голос:

– Гуин, мы скучали по тебе.

Я не видел его, потому что стоял, опустив голову, боялся, что балаклавы окажется недостаточно и он узнает меня по глазам.

– Я такая же, как всегда, Уолтер, поэтому обычно никуда не хожу. Но этот вечер… особенный.

Не без предчувствия дурного я последовал за ней в прихожую с полом из толстых досок и круглым, с цветами, ковром посередине. В соседней комнате работал телевизор: серьезный голос что-то вещал.

– Как я понимаю, это Аддисон. – Голос Уолтера.

– Извините, у меня мокрые ноги.

– Ничего страшного, это всего лишь снег.

Мне нравился его голос. Звучал добрым. Хотелось бы посмотреть, как он выглядит, но я не поднимал голову.

– Ты помнишь условия Аддисона, правда? – спросила Гвинет, а после того, как Уолтер ответил, что помнит, задала новый вопрос: – Где дети?

– На кухне. Они знают, что должны там оста– ваться.

– Я хочу их повидать, действительно хочу, но Аддисону будет сложно.

Я гадал, каким невротиком видит меня Уолтер. А может, он думал, что я совсем и не невротик, а законченный псих.

– Джанет тоже на кухне, – добавил Уолтер. – Она готовила ужин, когда ты позвонила, но прервалась.

– Извини, что приехала сразу после звонка.

– Ты – член семьи, Гуин. Тебе и звонить-то необязательно.

– Ты в порядке? – спросила Гвинет, когда мы остались в прихожей одни.

– Да. Я в порядке. А ты?

– Бывало и лучше, – ответила она.

Я поднял голову и оглядел прихожую. Арка справа вела в гостиную. Везде чистота, аккуратность, свет, место гармонии, а не конфликта. Подумал, что живущие здесь люди чувствуют себя в безопасности, порадовался за них, более того, ощутил восторг, потому что у них все хорошо.

Голос из телевизора сообщил, что эпидемия, начавшаяся в Китае, пересекла границу Северной Кореи.

Женщина вышла в прихожую из кухни, и я снова наклонил голову. Она поприветствовала Гвинет, представилась мне – ее звали Джанет, – и я ответил, что рад с ней познакомиться, но смотрел на круглый ковер.

Джанет повела нас на второй этаж. Мы подождали у лестницы, пока она шла по коридору к комнате в самом конце, где Кора, пожилая медсестра, приглядывала за безымянной девушкой.

Я почувствовал, как кто-то с дурными намерениями тихонько поднимается за нами по ступенькам, блокируя отход, повернулся, но никто за нами не следовал.

Джанет и Кора вышли из комнаты пациентки. Прошли в другую, через коридор, и закрыли за собой дверь.

– Это важно, – подчеркнула Гвинет.

– Думаю, да, раз ты так говоришь.

– Я знаю, почему привезла тебя сюда.

– Почему?

Вместо ответа она направилась по коридору к открытой двери, и я последовал за ней. У порога она остановилась. Подняла руки, словно хотела прикрыть лицо, но потом сжала их в кулаки, и на той, что находилась ближе ко мне, ложная татуировка – синяя ящерица – сморщилась, словно ожила и захотела спрыгнуть с кожи. Брови Гвинет сдвинулись, она зажмурилась, сцепила зубы, на виске билась жилка, создавалось впечатление, что она ощущает сильную боль или подавляет распирающую ее злость. Но тут же подумал – не знаю почему, – что, возможно, именно в такой позе она молится, если только молилась вообще.

Она открыла глаза и разжала кулаки. Вошла в комнату. Помня обо мне, выключила верхний свет, притушила лампу для чтения, так что теперь мои глаза, в глубине капюшона, разглядеть никто не мог.

Я посмотрел на закрытую дверь, за которой находились Джанет и Кора. Я посмотрел на пустую лестницу.

Переступая порог, увидел на нем ту же надпись, что и при входе в квартиру Гвинет.

В большой комнате стояли два кресла, комоды, туалетный столик, ночные тумбочки. И две кровати, одна аккуратно застеленная, с декоративными подушками, вторая, ближе к двери, больничная.

Верхнюю половину приподняли, и на ней лежала девочка лет шести, в глубокой коме. Будь она аватаром, инкарнацией не богини, а принципа, ее лицо более всего соответствовало бы аватару умиротворенности, или милосердия, или надежды, а если бы она могла улыбаться… какой бы чудесной была ее улыбка.

Стоя у кровати, Гвинет заговорила, глядя на ребенка, но обращаясь ко мне:

– Если Райан Телфорд убьет меня, если кто-то убьет меня, ты должен позаботиться о ней. Защитить ее. Любой ценой. Любой.

35

Бомж ночью добрался до дна бутылки, а потом то и дело просыпался от кошмаров, в которых все, кого он подвел в этой жизни, возвращались, чтобы помешать ему заполучить очередную пинту спиртного. В итоге он поднялся с рассветом, чего никогда не бывало, и начал обход проулков на своей территории в поисках банок из-под газировки и прочих ценных отходов, которые давно уже обеспечивали его существование.

Только на этот раз он нашел в мусорном контейнере жестоко избитую, обнаженную девочку лет трех. Поначалу подумал, что она мертва, но потом услышал жалостный стон, похожий на мяуканье котенка, однажды найденного им. Котенок попал под колесо автомобиля, но ему еще оставались две-три минуты жизни. Большую часть жизни бомж уходил от ответственности. Но где-то в глубине души оставался хорошим человеком, которым когда-то надеялся стать, и этот человек откликнулся на стон ребенка. Бомж обнаружил, что еще способен на жалость.

В грязной, залатанной одежде, со спутанными волосами, торчащими из-под мятой коричневой федоры, какую мужчины этого города не носили уже полвека, с налитыми кровью синими глазами, носом в красных прожилках, он ногой открыл дверь в популярную пирожковую, расположенную в квартале от мусорного контейнера. С избитым ребенком на длинных, костлявых руках, с катящимися по лицу слезами, крича: «Скорую», «Скорую»!» – направился к изумленным покупателям, стоявшим у прилавка, чтобы сделать заказ, среди которых оказались и два копа.

Поначалу, на очень короткое время, его заподозрили в том, что именно на нем лежит ответственность за случившееся с девочкой. Но эта страшная находка в грудах мусора сильно подействовала на него: едва девочку у него забрали, он уже не мог ни стоять, ни удержать под контролем трясущиеся руки. Они то скребли пол, то обирали лицо и грудь, будто его облепила какая-то гадость, от которой ему не терпелось отделаться. Это утро закончилось для него не тюремной камерой, а палатой в больнице, куда отвезли и девочку.

Врачи пришли к выводу, что ее не просто били, но и мучили, и не один раз, а часто, может, половину, а то и больше из прожитых ею трех лет. Ее нарисованный карандашом портрет печатали в газетах, показывали по телевидению, но важной информации о ее мучителях полиция так и не получила. Не принесла ниточек и фотография, которую распространили после того, как на лице девочки зажили синяки и ссадины. Полиция пришла к выводу, что большую часть своей короткой жизни девочка провела под замком, а в таких случаях над ребенком обычно глумятся или отец с матерью, или один из родителей, поскольку второй с ними не живет.

Пока девочка выздоравливала, расходы по решению суда нес город. Через месяц все повреждения вроде бы зажили, но она не проснулась. И через шестьдесят дней после того, как ее нашли в мусорном контейнере, прогноз не обещал девочке выхода из комы. Врачебный консилиум пришел к выводу, что она останется в вегетативном состоянии навсегда, хотя формально ее мозг не умер. Медицинская этика исходила из того, что человек, находящийся в таком состоянии, не испытает никакого дискомфорта, если его перестанут кормить и поить. Суд постановил убрать зонд для искусственного кормления, по которому питательная смесь поступала в ее желудок, и прекратить все попытки сохранить девочке жизнь. Вступление судебного решения в силу отложили на пятнадцать дней, чтобы одна из групп защиты пациентов могла подать апелляцию.

Все это Гвинет рассказала мне, пока мы стояли по разные стороны кровати безымянной девочки в доме из желтого кирпича, за стенами которого валил снег и посвистывал пронизывающий ветер, напоминая горожанам, что у природы достаточно сил, чтобы стереть с лица земли плоды всех их трудов, причем мало кто увидит результат. По ходу рассказа Гвинет удивила меня, когда взяла руку девочки в свои. Получалось, что, за исключением любимого отца, девочка – единственный человек, чье прикосновение не вызывало у нее страха.

Уолтер работал в больнице, где выхаживали девочку. Он позвонил Гвинет, чтобы сказать о заключении врачебного консилиума и основанном на нем решении судьи, который согласился с ними в том, что нет смысла и дальше держать в больнице человека в состоянии комы, выйти из которой нет шансов. И девочку ждала смерть, если какая-нибудь группа защиты пациентов не нашла бы сочувствующего судью в более высокой инстанции.

– Откуда ты знала Уолтера? – спросил я.

– Мой отец провел в больнице несколько дней с кровоточащей язвой. Жена Уолтера была его дневной медсестрой. Очень хорошо о нем заботилась. Он продолжал с ней перезваниваться и после того, как его выписали из больницы. Когда она умерла еще молодой, через два года после папы, я убедила моего опекуна использовать часть унаследованных мною денег для создания фонда на обучение ее и Уолтера детей.

– Уолтер надеялся, что ты возьмешь на себя расходы по жизнеобеспечению этой девочки?

Гвинет покачала головой.

– Он не знал, чего хотел, когда позвонил мне. Просто сказал, что, по его мнению, она совсем не овощ.

– Он же не доктор.

– Нет. Фельдшер. Но он также сказал, что есть в этой девочке что-то особенное. Не мог определить, что именно, но это чувствовал. И он провел меня в ее палату после полуночи, когда в больнице людей мало и я могла не бояться, что рехнусь от их присутствия.

– Ты никогда не рехнешься, – заверил я ее.

– Бывает, когда я на грани, – возразила она.

Я указал на вялую руку ребенка, которую Гвинет держала в своей.

– В ту ночь ты тоже к ней прикоснулась?

– Да. Не знаю, как мне это удалось, но прикоснулась.

– И ты думаешь, что она особенная?

– Да.

– Почему?

Она наклонилась, чтобы поцеловать девочке руку.

– Не могу сформулировать, кем я ее воспринимаю. Но уверена, что должна защищать ее, пока она не очнется и не скажет нам свое имя.

– В том, что она очнется, сомнений у тебя нет.

– Никаких. Я уверена, несмотря на это… – Мягким движением она отодвинула льняные волосы с левой стороны головы девочки, открыв вмятину от виска до лба, метку какого-то монстра, расписавшегося не пером, а тяжелым и тупым предметом.

– Как девочка сюда попала?

– Я расскажу тебе за обедом. Не хочу больше доставлять неудобств Уолтеру и его семье. Подожди меня на переднем крыльце, пока я поговорю с Джанет и Корой.

Я спустился в прихожую. Кто-то уже выключил телевизор. В одиночестве я стоял в теплой тишине, в широкой арке, которая вела в гостиную, нервничая оттого, что нахожусь в четырех незнакомых мне стенах, но тем не менее наслаждаясь домашним уютом.

Слева от арки, на полочке, горела свеча в подсвечнике из прозрачного стекла, закрытого перфорированной крышкой, с тем чтобы не начался пожар, если подсвечник случайно упадет на мягкий ковер. Поставили свечу перед маленькой нишей, чтобы она освещала фарфоровую статуэтку Святой Девы.

Я прошел в гостиную, чтобы рассмотреть фотографии, которые обрамляли этот домашний алтарь. Увидел женщину, и камера сумела запечатлеть не только ее красоту, но также доброту и ум. Поблескивали серебряные рамки, на которых мастер выгравировал узор из роз.

На крыльце я встал у ступенек и наблюдал, как ветер ваяет из снега призрачные фигуры, меняет их форму, когда они летят сквозь тень и свет ближайшего уличного фонаря. Голые ветви кленов стучали одна о другую, выбивая какой-то идиотский ритм, скрипели, словно ступени лестницы, сработанной плотником-неумехой.

Через минуту появилась Гвинет, закрыла за собой дверь, подошла ко мне.

– Как я понимаю, все в порядке. Ничего плохого с тобой не случилось, так?

– Все было плохо, хуже, чем я ожидал, но не в том смысле, как мне представлялось.

– Пошли, мне должны позвонить, но пока мы пообедаем.

Уже в «Ровере», когда она завела двигатель, я нарушил затягивающуюся паузу:

– Жена Уолтера, она хорошо заботилась о твоем отце?

– Как я слышала, она хорошо заботилась обо всех.

– Она не просто умерла, ее убили, так?

– Да.

– Ее звали Клер?

– Значит, ты об этом знаешь.

– Их было трое. Они бросили ее в пруд в Береговом парке. Словно какой-то мусор.

Горячий воздух поступал через вентиляционные решетки, отгоняя холод. Мы сидели молча. Не глядя друг на друга, не соприкасаясь, но близко.

– У Райана Телфорда репутация, – заговорила она, – респектабельность, хорошее образование, престижная должность, но он такой же, как те трое. Сделает что угодно. Для них всех важно только одно – власть. Верховодить другими, говорить им, что они должны делать, брать, что захочется, использовать любого, унижать, ломать, заставлять повиноваться, отнимать веру в справедливость, вгонять в отчаяние, подводить к мысли, что надежды нет и никогда не было. С прошлой ночи Райан знает, что я для него угроза. Он не может этого допустить. Он уже многого достиг и не собирается останавливаться.

– Может он узнать об этом доме?

– Не думаю. И о том месте, где я сегодня проведу ночь, – тоже. Но, с учетом его связей, ни в чем нельзя быть уверенным. Я бы не стала просить тебя оберегать девочку. Твои возможности ограничены, и такая просьба – перебор.

– Твои возможности тоже ограничены, но ты для нее сделала многое. Я бы тоже как-нибудь справился. Но до этого не дойдет. Ты можешь доказать, что Телфорд вор?

– На сбор доказательств ушло время, но теперь они у меня есть. Доказательства – самое легкое. Кому мне их представить? Это пазл, в котором не хватает половины элементов.

– В полицию.

– Полиция, управление окружного прокурора, суды – везде есть хорошие люди, Аддисон. Но коррупции хватает и там. Это уже не тот город, каким он когда-то был. Все говорят о правосудии, но не может быть правосудия без правды, а ныне правда признается редко и зачастую презрительно отбрасывается. Это болото, а деньги – зловонная жижа, немалая их часть – грязные деньги и растрачиваемые деньги налогоплательщиков, и в этой жиже барахтается больше людей, чем ты можешь себе представить. Если доказательства попадут не в те руки, они пролежат под сукном, пока уже ничего не смогут доказать, а у меня появится гораздо больше врагов.

…Когда мы отъехали от тротуара, снег валил, будто пепел с горящего над головой невидимого неба. Город потускнел, несмотря на яркость огней, его миллионы комнат не обещали безопасности.

36

Отец умер в такую же снежную ночь. Улицы закрылись для движения по причине забастовки рабочих департамента уборки улиц и вывоза мусора, с которой трусливый мэр не сумел справиться. Снегоочистительные машины не вышли на улицы, точно так же, как мусоровозы. В тот раз снегопад не сопровождался ветром, поэтому толстый слой снега покрывал все горизонтальные поверхности, гладкий, как сливочный крем. Защитные козырьки светофоров обрели белые колпаки, из-под которых глаза циклопов светили красным, желтым или зеленым, конечно, если светофоры вообще работали. Разъезжавшие по городу несколько черно-белых внедорожников с эмблемой полиции и полноприводных «Скорых» эти сигналы игнорировали и пересекали перекрестки без остановки.

Мы прочитали о грядущем буране в газете, во время одного из полуночных визитов в библиотеку, и приготовились к ночи осмотра достопримечательностей, предвкушая красоту засыпанного снегом города. В теплой одежде под дождевиками на флисовой подкладке, в сапогах, перчатках и балаклавах, с капюшонами, закрепленными липучками под подбородком, мы в прекрасном настроении поднялись на поверхность.

В первый час нашей экскурсии увидели много замечательного, особенно нам запомнился квартал, в котором располагался кафедральный собор Святого Сатурния Тулузского[12]. Церковь и связанные с ней здания занимали целый квартал на широкой плоской вершине Кафедрального холма. Гранитные ступени вели к трем входам в собор, каждый с двумя бронзовыми дверьми под пятилистной аркой. Две готические башни поднимались так высоко в ночь, что их шпили иной раз полностью исчезали в падающем снегу.

На улице появились сани, которые тащила лошадь, размерами не уступающая клейдесдалю[13]. Приглушенные снегом удары железных копыт и звяканье колокольчиков на упряжи подтвердили, что нам все это не привиделось. Очень уж необычно смотрелись на городской улице канадские сани на четырех человек, запряженные лошадью. Одна пара расположилась на переднем сиденье, вторая на заднем, одетые, как персонажи Диккенса: женщины в капорах и пышных платьях под пелеринами, руки прятались в меховых муфтах, мужчины в пальто и цилиндрах, с яркими шарфами на шее. Мы подумали, что они давно планировали такую поездку, ради шутки, и нам нравилось, что люди могут затратить столько усилий исключительно ради того, чтобы повеселиться. Мы помахали им руками, они – нам, и сани повернули на запад, вдоль вершины Кафедрального холма.

Вдохновленные этим зрелищем, мы с отцом затеяли игру в снежки, в полуквартале от церкви. Играли, смеялись, из наших ртов вырывались клубы пара, когда из-за угла выехал полицейский внедорожник и покатил к нам.

Возможно, патрульные хотели только предупредить нас, что нельзя играть посреди улицы, даже если транспортный поток меньше, чем после Судного дня. Возможно, их тревожило, что мы можем повредить один из припаркованных у тротуара автомобилей, случайно подхватив с мостовой камень и запустив вместо снежка в ветровое стекло.

Мы и им помахали руками, показывая, что понимаем их озабоченность, прошли мимо двух автомобилей на тротуар и зашагали на север. Но наше дружелюбие не произвело на них впечатления. Они не проехали мимо, но, поравнявшись с нами, направили на нас мощный фонарь, а из динамика раздался голос: «Пожалуйста, остановитесь».

Когда моя мать выставила меня из дома, моя жизнь покатилась по склону холма перемен, но мне куда больше понравились двенадцать лет спокойствия и стабильности, которые обеспечил отец после того, как спас меня от сожжения. Случившееся в последующие несколько минут напоминало уже не склон, а крутой обрыв, с которого меня сбросили в темноту. Я не смогу вспоминать это без боли.

37

Сидя в «Ленд Ровере», окруженный городом, я подумал, что падающий снег теперь выглядит зловеще, словно я перенесся в тот самый буран, во время которого погиб мой отец, и ветер, за шесть лет обогнув землю бессчетное число раз, на этот раз вернулся за мной.

– Смерть Клер изменила Уолтера, – поделилась со мной Гвинет, когда мы направлялись в убежище, где она укрылась, покинув квартиру у Берегового парка. – Жестокость ее убийства, за которым последовал позорный приговор «невиновны», обозлила его.

Из троих насильников, Оркотта, Саббато и Клеркмана, последний был сыном многолетнего президента профсоюза городских полицейских и пожарных. Пресса и все городские власти сходились на том, что связи семьи Клеркмана никоим образом не помешают управлению окружного прокурора подготовить обвинительное заключение и провести процесс.

Как выяснилось в ходе судебных заседаний, в документах о передаче и обеспечении сохранности вещественных доказательств указывалось, что чепчик и трусики медсестры нашли среди остальных ее вещей на берегу пруда. Полицейский, который взял их у Вербины и оформил соответствующий протокол, уже вышел на пенсию и уехал в другой штат, а состояние его здоровья не позволило вызвать его в суд повесткой. По причинам, так и оставшимся без объяснений, прокуратура точно знала, что вещественные улики и соответствующие протоколы не подменялись. Более того, адвокат защиты предположил, что тетя Оркотта, Вербина Оркотт, заявлявшая, что нашла эти предметы одежды, сама могла подложить их в цветочный фургон, чтобы очернить своего племянника, которого ненавидела и считала законченным наркоманом. Разве она не думала, что ее муж слишком наивен и щедр по отношению к племяннику? Разве они не спорили о деньгах, которые он давал племяннику? Разве ее муж не подал на развод, узнав, что она передала в полицию так называемые улики? Вызванная свидетельницей, Вербина показала под присягой, что в суде ей показали совсем не те чепчик и трусики, которые она нашла под сиденьем в кабине фургона, но при безжалостном перекрестном допросе иногда путалась в показаниях.

Хотя в первоначальных заявлениях пресс-секретаря полицейского управления упоминалось, что на найденном матрасе обнаружены следы ДНК троих обвиняемых и жертвы, к тому времени, когда начался суд, прокуратура заявила, что следов ДНК жертвы и Оркотта на матрасе не обнаружено вовсе, а оснований утверждать, что найдены следы ДНК Клеркмана и Саббато, недостаточно. Поскольку тело медсестры плавало в пруду долгие часы, вода затекла в каждое отверстие. Заместитель коронера показал под присягой, что он не смог найти в трупе ДНК преступника. По какой-то неуточненной причине самого коронера среди свидетелей обвинения не оказалось.

При таких вроде бы жалких уликах дело никогда бы не дошло до суда, если бы не признание Саббато. На суде обвиняемый заявил, что написал признание, потому что два допрашивающих его детектива угрожали и психологически мучили его и он написал признание, опасаясь за свою жизнь. При этом они не позволили ему позвонить адвокату. Два психолога показали под присягой, что коэффициент интеллекта у Саббато ниже среднего и он страдает от комплекса неполноценности, а потому забитый и пугливый даже в самых обыденных жизненных ситуациях. Правда, они не зашли так далеко, чтобы утверждать, что Оркотт и Клеркман дружили с убогим Саббато исключительно по доброте душевной, но намекали на такое благородство.

Детективы, которые допрашивали Саббато, Хайнс и Корсо, закадычные друзья, давая показания, не стали отпираться, признав, что надавили на обвиняемого. После того как присяжные вынесли вердикт «невиновны», обоих детективов на год отстранили от службы, оставив без содержания. Но, пусть они лишились средств к существованию, на их жизненном уровне это никак не отразилось. Более того, они сняли квартиру в Лас-Вегасе, где и провели большую часть года, наслаждаясь всеми благами, которые мог предложить этот город. После чего вновь приступили к своим обязанностям, раскаявшиеся и ступившие на путь исправления.

Продолжая вести автомобиль сквозь усиливающийся снегопад, Гвинет перекинула мостик от Клер к настоящему:

– После того как суд отказался и дальше защищать девочку, найденную в мусорном контейнере, когда судья Галлахер принял решение убрать зонд для искусственного кормления, Уолтер решил, что система не может защитить девочку, как не защитила Клер. Без упоминания моего имени Галлахера убедили разрешить учреждение фонда, который возьмет на себя заботу о девочке, а ее опекунами стали Уолтер и его сестра Джанет, после чего они смогли перевезти девочку в дом, который я приобрела для них через фонд.

Учитывая тяжкий груз, каким давила на нее социофобия, и ограничения, ею вызванные, я поразился тому, что Гвинет смогла достичь столь многого. Решил, что умению добиваться желаемого и мужеству она научилась от отца, к которому относилась с тем же уважением, с каким я – к своему.

– Но каким образом удалось убедить судью вынести нужное решение, если он не знал, кто финансирует этот фонд?

– Судья Галлахер прислушивается к мнению своей матери, Роуз, потому что после ее смерти получит огромное наследство. А Роуз больше всех доверяет не своему сыну, который часто перечит ей, а Тигью Хэнлону.

– Твоему опекуну.

– Он рассказал ей, что будет с ребенком после того, как решение судьи вступит в законную силу. Роуз стало дурно при мысли о том, что девочку уморят голодом. Не упоминая о том, кто ввел ее в курс дела, она предупредила сына, что напишет новое завещание, согласно которому он получит не все ее состояние, а только четверть, если Уолтера и Джанет не определят в опекуны девочки. После этого колеса судейской машины завертелись со скоростью поезда-экспресса.

– Так много денег и усилий ради девочки, которую ты не знала.

– А на что еще тратить деньги, как не на такое? Кроме того, ты ее видел. Она особенная.

Я вспомнил лицо девочки, вызвавшее во мне мысли об умиротворенности, милосердии, надежде.

– Думаю, особенная. Но в чем?

– Время нам покажет. Может быть, и скоро.

Ветер гнал сухой снег вдоль улицы, запруженной транспортным потоком, скорость «Ленд Ровера» упала, но тем не менее вскоре мы прибыли в длинный квартал театров и ресторанов. Сквозь снег я читал названия пьес и имена актеров на рекламных щитах.

Задался вопросом, каково это, сидеть в темном зале такого театра, тогда как весь огромный мир на время сожмется до размеров ярко освещенной сцены, сидеть без страха среди сотен людей и смотреть на историю, которую им рассказывают, смеяться вместе с ними, замирать от страха, а в самый трагический момент пьесы плакать.

Вновь я подумал о девочке, лежащей в коме на наклоненной половине кровати, как принцесса из сказки, заколдованная принцесса, которой предстояло еще долгие годы ждать и расти, пока она достигнет возраста, когда принц сможет разбудить ее поцелуем и повести под венец. И, как положено в сказке, поцелуй этот излечит проломленную кость на виске, а потому, если льняные волосы откинуть назад, под ними более не откроется отвратительная вмятина на черепе.

Возможно, такие мысли не могли не вызвать перед мысленным взором изуродованного отцовского лица и брызг крови, образовавших нимб на снегу вокруг его святой головы.

– Что не так? – спросила она.

– Все хорошо.

– Что-то не так, – настаивала Гвинет.

– Нет, все хорошо.

По моему глубокому убеждению, она по-прежнему верила, что мое лицо всего лишь обезображено шрамами после ожогов. Мне не хотелось говорить ей, что были и другие, такие же, как я: мой отец, его отец, наверняка кто-то еще, разбросанные по миру, скрытые от всех. Она, несомненно, думала, что мой отец был таким же, как ее, человек обычной наружности, который ходил по улицам как при дневном свете, так и ночью, мог пойти, куда ему заблагорассудится, по его выбору. Я надеялся, что еще какое-то время она будет в это верить. Эти сладостные часы дружбы могли оборваться, когда она поймет, что ужас, который мы вызывали в людях, шел не от прозаических деформаций человеческого лица, подпадающих под медицинские определения, что мы невероятно ужасны и даже она, со всей ее терпимостью и сочувствием, отшатнется в страхе и отвращении.

– Все хорошо, – повторил я, отвернувшись от нее. – Я просто голоден.

– Мы почти приехали. Скоро пообедаем.

– Ладно. Я с удовольствием.

Я знал, что совершил судьбоносный поступок, уговорив ее выйти из тайника в библиотеке. И если мне предстояло умереть в этом снегу, как шестью годами раньше мой отец умер в такую же белую ночь, значит, своими действиями, вызвавшими этот снегопад, и мятежом против одиночества я сам подписал себе смертный приговор.

38

«Пожалуйста, остановитесь».

Освещенные лучом мощного фонаря, мы с отцом застыли на тротуаре, внезапно превратившемся в сцену театра, два актера в пьесе на четверых, ожидающие, как еще два персонажа выйдут из-за кулис. Эту уличную сцену продумали до мельчайших деталей, снег выступал в роли уникальных декораций, я не мог отрицать, что в действительности сцена эта – реальный мир. Тем не менее с полминуты я стоял парализованный, не желая признавать очевидного, настаивая, что это театр, который вижу во сне, из которого могу пробудиться в любой момент.

Мы проработали планы быстрого реагирования на различные ситуации, которые могли возникнуть на поверхности, и самой худшей являлась встреча с полицией. Мы никогда не совершали преступлений, и у них не было оснований задерживать нас, но, с другой стороны, они являлись законными представителями власти, и при их приближении всем и каждому полагалось в точности выполнять полученные указания. В нашем случае точное выполнение этих указаний означало смерть.

Наша тактика в подобной конфронтации ничем не отличалась от тактики первобытного человека, внезапно увидевшего перед собой львов: спасаться бегством. Но, на нашу беду, нас остановили на Кафедральном холме, в квартале, предлагавшем минимум путей для отступления. За нашими спинами расположился Музей естественной истории, который занимал целый квартал, естественно, закрытый и запертый в столь поздний час. На другой стороне улицы, тоже раскинувшийся на целый квартал, находился Рутафордовский центр искусств, такой же темный и надежно запертый. Так что мы могли или бежать на север по Кафедральной авеню, или возвращаться по ней же на юг.

Мы никогда не сталкивались с такой ситуацией, но обсуждали наши возможные действия, а потому намеревались подождать, пока патрульные выйдут из внедорожника и направятся к нам, а уж потом обратиться в бегство, чтобы выгадать несколько секунд, которые понадобились бы им, чтобы вернуться в автомобиль. Мы не могли подпустить их слишком близко, потому что в этом случае они побежали бы следом. И бежать мы собирались в разные стороны, чтобы они не сразу решили, кого преследовать. Поскольку у них не было оснований подозревать нас в совершении преступления, реагировать они могли согласно инструкции, которая не разрешала стрелять нам в спину.

– Беги на юг, – велел мне отец, когда дверцы внедорожника открылись и патрульные ступили на снег.

Высокие, крепкие, в темно-синей утепленной зимней форме, которая оптически увеличивала их габариты. Короткие куртки на резинке заканчивались чуть выше ремней, у каждого на правом бедре висела кобура, из которой торчала рукоятка пистолета.

– Мы слишком старые, чтобы играть в снежки, но сегодня удивительная ночь, – обратился к ним отец предельно дружелюбным голосом.

– Вы живете неподалеку? – спросил один.

– Да, сэр. Живем, безусловно.

В такой ситуации слово «безусловно» являлось кодовым и означало «бежим».

Повернувшись к югу, краем глаза я увидел, что отец поскользнулся на снегу на втором шаге, покачнулся, попытался устоять на ногах, но все-таки упал.

Мы, скрытые от всех, возможно, мутанты, но, кем бы мы ни были, нет у нас сверхъестественных способностей, присущих мутантам в фильмах. Мы те же люди, и на нас точно так же действуют законы физики, гравитация и последствия наших решений. Легкомысленная игра в снежки привлекла внимание, а для нас привлечь к себе внимание – все равно что вытащить чеку из гранаты.

От одного вида упавшего отца все наши планы быстрого реагирования вылетели у меня из головы, и я повернулся к отцу в страхе за его жизнь, напрочь позабыв, что опасность в той же степени грозила и мне.

Что же касается полицейских, то наша попытка сбежать для них была равносильна самому побегу. Они вытащили пистолеты, один взял на мушку меня, второй – отца, и они повели себя, как положено в таких ситуациях: принялись отдавать приказы. Я не решался шевельнуться, а отец поднялся, как от него и потребовали, развел руки, чтобы они не оказались близко к любому карману, в котором могло лежать оружие.

Никакого оружия у него не было, но это не имело ни малейшего значения. Все, что произошло потом, просто не могло не произойти. Нельзя же требовать от рек, чтобы они потекли вверх.

Прежде чем ему сказали, что делать дальше, прежде чем нас обоих заковали в наручники и убили, отец обратился к копу:

– Патрульный, вам надо посмотреть, кто я. Сейчас я сниму капюшон и балаклаву. – Его предупредили не делать резких движений, поэтому он добавил: – Сэр, я не собираюсь ничего делать.

Когда он отлепил липучку, я прошептал: «Нет». Мою грудь словно стянуло стальным обручем, горло перехватило, я не смог повторить это короткое слово, только молча молился: «Нет, нет, нет, нет».

Он откинул капюшон, стянул с головы балаклаву.

Оба копа шумно вдохнули, застыли от шока, вызванного его лицом. Мгновение, только мгновение, они напоминали беспомощных детей, загнанных в угол чудовищем из их самых страшных снов, монстром, который во сне никогда не обретал четких форм, и только теперь они наконец-то увидели лицо, которого боялись больше всего на свете.

Отец посмотрел на меня и произнес одно слово:

– Держись.

Слово это, казалось, послужило катализатором. Детский ужас копов трансформировался в отвращение, хотя еще оставался в глазах и дрожащих челюстях, а потом перерос в ненависть. Но ужас и отвращение тоже никуда не делись, так что их перекошенные лица напоминали какие-то гротескные маски.

Патрульный, к которому обращался отец, выстрелил в него дважды, снежная ночь приглушила выстрелы, но они все равно эхом отразились от музея и центра искусств, прежде чем разлететься по безлюдной вершине Кафедрального холма. Их грохот скорее напоминал удары кулаков в дверь. Они тебя будят, но потом не повторяются, и ты даже не понимаешь, слышал ты их наяву или они из сна, от которого ты пробудился.

Отец упал на спину в мягкий снег, взлетевший над ним, а потом снежинки припорошили его черный плащ. Он жадно хватал ртом воздух, а дергающиеся руки копошились в снегу, словно птицы со сломанными крыльями.

В этот момент для копов я перестал существовать. Их мир сузился до лица и умирающих глаз моего отца. И хотя они, конечно же, видели, что он смертельно ранен и не представляет угрозы, бросились к нему не с пистолетами, а с дубинками, и принялись жестоко избивать лежащего. Так велико воздействие нашей внешности на людей, что смерть одного из нас только усиливает их исступленность, словно они чувствуют, что мы живы в смерти и нас надо убивать дважды.

Я более не был маленьким мальчиком, которого отец спас от сожжения. Двадцатилетний, полный сил, взрослый, я тем не менее не мог ему помочь. Не мог ему помочь.

Зная, как вид его лица и глаз подействует на копов, он отдавал свою жизнь ради спасения моей и под словом «держись» подразумевал многое, а прежде всего: беги. Я не мог помочь ему, но не мог убежать и оставить его здесь, одного, без свидетелей его мученической смерти.

Поэтому проскользнул между двух припаркованных, засыпанных снегом автомобилей, лег на мостовую, пополз и забрался под один из внедорожников. Продвинулся до переднего бампера, где оставался в тени, но мог видеть, как патрульные пытаются обломать дубинки о кости отца.

Я не рыдал, потому что рыдания выдали бы меня, знал, что обязан ему своим выживанием, за которое он заплатил жизнью. Лежа на мостовой, я не мог видеть их лица, и, наверное, хорошо, что не мог. Ярость, с которой они набросились на мертвого или умирающего, грязные ругательства и бессвязные крики ненависти и страха однозначно указывали, что жестокость, написанная на их лицах, могла обратить меня в камень.

Закончив, они какое-то время постояли над измочаленным трупом, молча, тяжело дыша. Потом начали спрашивать друг друга: «Какого черта? Что это было? Кто он? Что за дерьмо?» Одного вырвало. Из груди второго вырвался звук, похожий на рыдание. Возможно, свидетельство угрызений совести, но едва ли.

Лежа под внедорожником, я молился, чтобы они не нашли моих следов на снегу и не вытащили меня на свет.

Осознав, что меня нет, они обменялись несколькими быстрыми фразами, по которым стало понятно, что реакция на случившееся у них двоякая. С одной стороны, они боялись, что я такой же, как пристреленный ими, а раз существовали двое, возможно, за углом прятались и другие. С другой, понимали, что потеряли контроль над собой. Кем бы мы ни были, по отношению к нам они повели себя не как копы, забыли свой профессиональный долг и теперь тревожились, не накажут ли их за это.

Поскольку отец рассказывал мне про смерть его отца, меня не удивило, что они тут же сели в патрульную машину и умчались прочь. Когда шуршание колес с надетыми на них цепями противоскольжения и шум двигателя затихли вдали, я выполз наружу.

Знал, что едва страх и замешательство уйдут, едва появятся сомнения и усилится чувство вины, они вернутся. Так что до их возвращения и появления кого-то еще мне предстояла ужасная работа.

39

В девять часов обычного вечера город разыгрывал третий акт суточной пьесы. На улицах, в ресторанах и развлекательных центрах миллионы людей исполняли бы собственные роли. В этот вечер снегопад послужил мощным противовесом кулинарным, музыкальным, театральным и прочим завлекалочкам, и большинство людей как ветром сдуло: они предпочли сцене дом-кулисы.

Гвинет показала мне, что даже в тех кварталах, где один за другим останавливались автомобили, чтобы купить наркотики, теперь никто не нарушал предписание знака «Остановка запрещена». Исчезли и торговцы этим зельем, мелкая сошка, молодые парни, которые надеялись избегать тюрьмы достаточно долго, чтобы подняться на следующий уровень и уйти с улицы. Некоторые надевали ролики, чтобы быстрее удирать от копов, во всяком случае, достаточно быстро, чтобы сбросить товар в канализационную решетку, прежде чем догонят и арестуют.

Покинули привычные углы и проститутки: в куртках с капюшонами и штормовых костюмах они не могли выглядеть достаточно эротично, чтобы привлекать клиентов.

Уже, только на втором часу своего правления, снегопад декларировал хотя бы временный запрет на публичные проявления порока.

Я подумал о туманнике, проникшем в мужчину в квартире, расположенной двумя этажами ниже квартиры Гвинет, и задался вопросом, как много людей в этом мире стали хозяевами для подобных тварей. Исходя из того, что чистяков я видел гораздо чаще, чем туманников, я полагал, что вторых гораздо меньше, чем первых. Я также не думал, что чистяки могли в кого-то влезать. Большинство людей потакало своим грехам и держалось за свои добродетели, отталкиваясь от собственной способности противостоять искушению, а не потому, что их поведение определяли Чужие. Я предположил, что туманники, словно гончие, унюхивали запах человека, скатившегося до определенного уровня греховности, и выслеживали его по городам и весям.

Увидев, в каком нервном возбуждении Райан Телфорд гонялся за Гвинет по библиотеке, а потом пытаясь хоть как-то навести порядок в ее квартире после учиненного Райаном погрома, я заподозрил, что туманник забрался в него годами раньше и с радостью путешествовал в его компании.

Мы свернули на улицу пяти– и шестиэтажных многоквартирных домов. Некоторые по-прежнему оставались жилыми, другие перестроили под недорогие офисы для только что образовавшихся или катящихся под уклон компаний. Они напоминали мне здания, в которых предпочитали работать частные детективы из любимых мною романов, а на первых этажах располагались бары, тату-салоны и магазины, торгующие специфической продукцией: виниловыми пластинками, сувенирами психоделической эры или чучелами.

– Мы на месте, – порадовала меня Гвинет, когда мы подъехали к узкому пятиэтажному дому, наземный этаж которого переоборудовали под гараж.

Нажав нужные кнопки на пульте дистанционного управления, она отключила систему сигнализации и подняла секционные рулонные ворота. Как только задний бампер «Ленд Ровера» пересек порог, она опустила ворота, не отрывая глаз от зеркал заднего обзора и боковых, пока ворота с щелчком не встали на место, возможно опасаясь, что кто-то может проскользнуть в гараж следом за нами.

Когда я выбрался из салона, пушистый снег соскользнул с двери на бетонный пол. Холодный гараж освещался автоматически включающейся лампой на потолке. Пахло выхлопными газами.

Гвинет показала мне на лестницу, но повела к лифту, который вызывался не кнопкой, а вставленным в щель ключом.

На полу кабины лифта, сразу за направляющими, по которым перемещались створки двери, я увидел слова из незнакомых мне букв, которые она писала и на других порогах. Раньше я спросил о них, но она ушла от ответа. Вновь этого вопроса не задавал.

Когда кабина пошла наверх, я подумал, что привод гидравлический. Смотрел в пол, чтобы она не увидела моих глаз в свете флуоресцентных трубок за матовой потолочной панелью.

– Об этом месте не знает даже Тегью Хэнлон, – сообщила Гвинет. – Папа учредил фонд на Каймановых островах, чтобы купить этот дом. Фонд оплачивает все налоги и техническое обслуживание. Это мое убежище на случай чрезвычайных обстоятельств.

– Сейчас дело обстоит именно так?

– Возможно. Если Райан Телфорд нашел одну из восьми моих квартир, он найдет остальные, потому что все они связаны через фонд, которому принадлежат.

– Твой отец все это устроил, когда тебе было тринадцать?

– Я думаю, он предчувствовал, что долго не проживет. Хотя и не ожидал, что его убьют… медом или как-то еще.

Мы поднимались на пятый, верхний этаж.

– А что на втором, третьем и четвертом этажах? – спросил я.

– Ничего. Ты, наверное, не заметил, но окна первых четырех этажей заложены кирпичами. Дом перестроили под склад, только на этих этажах ничего не хранится.

Створки открылись в маленький вестибюль. Остальную часть квартиры отделяла от него тяжелая стальная дверь. Чтобы ее открыть, требовалось набрать четырехзначный код и вставить в пульт специальный ключ.

– Какие серьезные меры предосторожности, – прокомментировал я.

– Мне неудобно это говорить, но папа называл меня бесценным сокровищем. Это мой сейф.

В гостиной она включила лампу, а потом зажгла свечи. При их свете я чувствовал себя более комфортно. И здесь комнату обставили по минимуму, совсем как в той квартире, где мы съели яичницу и булочки, только добавили рояль.

Подойдя к окну, я увидел трех чистяков на крышах двух зданий на другой стороне улицы, женщину и двоих мужчин, которые излучали мягкое сияние. Падающий снег подсвечивался янтарным сиянием города, но в непосредственной близости от чистяков подсветка усиливалась. Снег падал сквозь них, не покрывая волосы кружевными мантильями. Один мужчина смотрел в небо, двое других – вниз, на улицу, по которой мы приехали.

Небо не предлагало ничего, кроме моря снега. На улице мужчина, согнувшись, шел навстречу ветру, длинный шарф тянулся за ним шлейфом, словно движущийся флюгер. Мужчина вел на поводке немецкую овчарку. Я узнал ее породу по широкой груди, прямой спине и покатой задней части туловища.

Когда они вышли из тени под свет уличного фонаря, овчарка подняла склоненную голову и повернула морду в мою сторону, словно почувствовала, что я смотрю на нее из окна верхнего этажа. Ее глаза блестели в свете фонаря. Я не отступил от окна. Туманники забирались в плохих людей и пребывали в спячке в некоторых предметах, но у меня были причины доверять собакам.

В гостиной за моей спиной Гвинет расставила свечи в подсвечниках из рубинового стекла и потушила лампу.

– Стакан «пино гриджио» на рояле. Ты пьешь вино?

Я отвернулся от окна, не глядя на нее.

– Мы с отцом время от времени выпивали по стакану или даже по два.

– Я хочу услышать все о твоем отце.

Но эту дверь я открыть еще не мог.

– И я хочу услышать все о тебе.

– Обо мне рассказывать особо нечего.

В колышущемся рубиновом свете наиболее четко я мог разглядеть правую руку Гвинет, в которой она держала шарообразный стакан для вина, который чуть поблескивал в отсвете ближайшей свечи.

– На каждую мелочь, которую я узнаю о тебе, приходится тысяча больших тайн.

– Ты безнадежный романтик.

– Например, ты играешь на рояле?

– Играю и сочиняю.

– Сыграешь что-нибудь для меня?

– После обеда. Музыка – лучший коньяк.

Зазвонил ее мобильник, и она достала его из кармана куртки. Рингтоном служила веселенькая мелодия, но каким-то образом я знал: новости будут нерадостными.

40

Шестью годами раньше, в ночь, тогда тоже валил сильный снег…

Окна центра искусств и музея смотрели на меня чернотой, а на юге башни собора Святого Сатурния вздымались в ночь, ставшую такой же готической, как их флероны, лиственные орнаменты, шпили и колокольни.

Упав на колени рядом с отцом, я смотрел на его изувеченное лицо, зная, что до конца жизни буду помнить, какую мученическую он принял смерть и на какие пошел страдания, чтобы спасти меня. Один глаз ему выбили, и глазницу заполняла кровь, в таком свете темная, словно каберне.

В глубине души я даже ожидал, что в память о нем по всему городу зазвонят колокола, возвещая своим радостным перезвоном: «Кто-то наконец свободен», и одновременно эта мелодия тяжелых колоколов, чугунных колоколов, звучала бы со всей серьезностью, как при похоронах героев и политических деятелей, словно говоря: «Ушел тот, кого очень любили». Однако ночь оставалась безмолвной. Таким, как мы, не полагались ни колокола, ни похороны, ни толпы скорбящих у наших могил.

Обезумевшие полицейские могли вернуться в любой момент. И пусть в какой-то степени испытывая сожаление, они убили бы меня с той же жестокостью, которую продемонстрировали, убивая отца.

Свернув балаклаву, которую он снял, и положив в карман своего плаща, я стянул шарф с его шеи и замотал им голову отца, скрыв таким образом лицо, потом надел капюшон, закрепил липучкой под отвисшей, сломанной челюстью.

В эту безветренную ночь снег валил так сильно, что я, находясь в середине квартала, ничего не видел дальше перекрестков, которыми он заканчивался. Забастовка рабочих департамента уборки улиц и вывоза мусора привела к тому, что наша бдительность притупилась и мы затеяли игру на пустынной мостовой, но эта же забастовка гарантировала, что в столь поздний час, далеко за полночь, в ближайшие минуты никто не потревожит меня.

Кафедральный холм являлся самой высокой точкой города, а это означало, что тоннели ливневой канализации здесь самые маленькие, потому что воды в них поступало совсем ничего. Я не мог унести тело отца в наш подземный мир, потому что мне не удалось бы протащить его по здешним тоннелям.

У меня оставались два варианта, но первый мне не нравился. Я мог тащить волоком или нести тело по одной из длинных, наклонных улиц, которые спускались с этого высокого плато, квартал за кварталом, пока не добрался бы до расположенного на равнине микрорайона, под которым уже находились тоннели большого диаметра, где я мог идти в полный рост. Даже под валящим снегом, даже при такой плохой видимости, чем дольше я оставался наверху, тем сильнее возрастала вероятность, что меня заметят или вернувшиеся полицейские, или кто-то еще. Кроме того, не смог бы я нести отца так далеко, в снегу по колено, а тащить волоком, как тащит охотник из леса подстреленного оленя… от этой мысли мутило.

Но оставался еще и собор Святого Сатурния. Комплекс его зданий занимал целый квартал, включая не только резиденцию архиепископа и административные помещения епархии, но также монастырь с часовней, трапезной и внутренним двором в окружении сада. Имелся и потайной ход, уводивший к подножию большого холма, но, чтобы добраться до него, требовалось занести отца в собор.

В эти дни – на самом деле порядок этот ввели годами раньше – церкви тоже запирались после вечерней службы или какого-то мирского мероприятия, проводившегося позже. Ранее они оставались открытыми круглые сутки, чтобы любая мятущаяся душа могла войти и в одиночестве преклонить колени. Но в последние несколько десятилетий оставленная на ночь открытой дверь церкви служила приглашением к вандализму и осквернению алтаря. Таким уж стал современный мир.

Различные двери в кафедральный комплекс отпирались с рассветом, и я знал место, где мог дожидаться этого момента, оставаясь скрытым от всех. Мне было двадцать, сил хватало, но предстояла серьезная проверка моей выносливости, когда я взвалил тело отца на плечо и понес к собору Святого Сатурния.

Чтобы доставить тело отца к месту его упокоения вскоре после рассвета, сначала мне предстояло отнести его во владения мертвых, а уж потом углубиться в подземный мир.

41

Подсвечник на рояле – с толстым основанием из прозрачного стекла и рубиново-красным полушаром с чайную чашку – окружал темно-красный ореол, подсвечивающий черную лакировку «Стейнвея». Возникало ощущение, будто смотришь на костер, горящий под водой.

Мое предчувствие, что этот звонок не сулил ничего хорошего, похоже, подтверждала интуиция Гвинет, потому что, прежде чем ответить, она переключила мобильник на режим громкой связи, чтобы я услышал, о чем пойдет разговор.

– Алло.

В библиотеке прошлой ночью, когда Райан Телфорд гонялся за Гвинет, я слышал, как он прокричал ей несколько слов. И хотя голос не узнал, по сказанному стало понятно, что это он.

– Меня убедили, что ты в санатории после безвременной смерти отца, ультрадорогом дурдоме, забилась под кровать и сосешь кулак, не говоришь ни слова и вылечить тебя невозможно.

В практически темной комнате я стоял у клавиатуры, а она – у другого конца рояля, на безопасном, но и не таком большом расстоянии. Света от дисплея мобильника не хватало, чтобы я мог разглядеть выражение ее лица.

Она промолчала, и через какое-то время Телфорд продолжил:

– Ты невротическая маленькая мышка. Боишься людей, косишь под готку, прыгаешь из одной мышиной норки в другую, но по-своему восхитительная.

– Убийца, – произнесла Гвинет ровным голосом.

– Какое извращенное у тебя воображение. Ты, вероятно, даже представляешь себе, что эксперт по дезинфекции посетил не одну твою норку, а вскоре посетит все восемь.

Вновь Гвинет предпочла промолчать.

– Моя нынешняя бизнес-модель требует наличия партнера. Ты это знала? Он разочарован в недавнем повороте событий, так же как я. Плохо, что у тебя нет партнера, маленькая мышка. Меня печалит, что ты одна в этом жестоком мире.

– Я не одна, – ответила она.

– Ах да, твой опекун. Но надежды на него уже нет.

– Он не давал тебе ни этого номера, ни адресов.

– Нет, не давал. Но он на поводке, знаешь ли, даже в большей степени, чем сам осознает. Если он вдруг дернется, что ж, тогда мне придется встретиться с ним и объяснить законы поводка. Но теперь, когда я знаю, что ты не в санатории и никогда там не была, нам надо встретиться. Меня очень тянет к тебе, мышка.

– Я не одна, – повторила Гвинет. Мне показалось, что она смотрит на меня, но из-за темноты утверждать этого я не мог.

– Какая ты храбрая. Сирота, беспомощная неврастеничка, изолированная собственным неврозом, неопытная. И однако такая храбрая. Храбрая маленькая мышка, ты когда-нибудь представляла себе, каково это, когда тебя сразу заполняют двое мужчин? Я про настоящих мужчин, не таких, как твой драгоценный опекун.

Она отключила связь без комментариев.

Я ожидал, что мобильник зазвонит вновь, и напрасно.

Ее стакан с вином блеснул в свете свечи, когда она поднесла его к губам.

– И что мы теперь будем делать? – спросил я.

– Обедать.

– Но, если он найдет это место…

– Не найдет. Я приготовлю обед, мы поедим, а потом я поиграю тебе на рояле. Может, даже выпью второй стакан «пино гриджио».

В маленькой кухне не хватало места для двух поваров, причем одна из них не терпела прикосновений, а второму приходилось скрывать лицо.

Я вернулся к окну и посмотрел вниз. Снега нападало достаточно много, чтобы после проезда автомобиля не открывался черный асфальт. Мужчина с немецкой овчаркой уже наверняка добрался до дома.

Чистяки, которые стояли на крышах на другой стороне улицы, тоже исчезли. Я задался вопросом: а может, они перебрались на крышу этого дома? Подумал, не открыть ли окно и выглянуть, поискать их характерное свечение.

Но, как и положено замку, в котором хранилось бесценное сокровище, окна не открывались. Легонько постучав костяшками пальцев по стеклу, я понял, что оно необычно толстое. Подумал, что, скорее всего, еще и пуленепробиваемое.

42

Отец умер лишь несколько минут назад, город все так же заваливало снегом, унести труп с холма и через город, не подвергаясь опасности, я, наверное, мог только через потайной ход, а путь к нему лежал через собор.

Впечатляющий фасад собора Святого Сатурния выходил на Кафедральную авеню, с севера вдоль него тянулась Восточная Холберг-стрит.

От собора отходила стена, окружавшая квартал по трем сторонам периметра. Ворота в стене вели к разным зданиям кафедрального комплекса. Над каждыми воротами в специальной нише, словно вечный часовой, стояла статуя святого. Арку перед воротами, в которую я принес тело отца, «охранял» святой Иоанн Богослов, выражение лица которого говорило, что он видел и более интересные места, чем Восточная Холберг-стрит.

Толщина стены составляла восемь футов, и внутри ее проложили коридор, который соединял все расположенные вдоль периметра здания. Арка выводила в вестибюль глубиной в семь футов, освещенный одной лампочкой. Вестибюль упирался в простую дверь из тика, которая отпиралась перед самой зарей.

Как мог осторожно, я опустил тело отца на пол вестибюля, а потом посадил спиной к стене. В перчатках, с замотанным шарфом лицом, он напоминал большую тряпичную куклу – одежду, казалось, набили старыми тряпками, вытертыми полотенцами и рваными носками – из детской истории, которую оживил могущественный чародей. На долю куклы выпало множество интересных приключений, но теперь она вернулась из сказки в реальный мир, и магия из нее ушла.

В подкладку плаща отец вшил длинные карманы, в которых держал торцевой ключ, позволяющий заходить в библиотеку и другие здания через ливневую канализацию, и крюк-монтировку, которым мы с легкостью поднимали крышки канализационных колодцев. Теперь эти вещи перешли ко мне, и я их ценил не только потому, что они облегчали передвижение по городу, но, прежде всего, по другой причине: потому что ранее они принадлежали отцу.

Проволочный кожух защищал лампу на потолке по центру вестибюля. И пусть я понимал, что это вандализм, и сожалел о содеянном, ради выживания мне пришлось раздвинуть проволоки монтировкой, а потом разбить лампу. Часть осколков остались в кожухе, другие упали сквозь внезапно навалившуюся темноту, тоньше яичной скорлупы, захрустели под ногами, когда я вернулся в арку, встал у края, оглядывая улицу.

Никогда раньше я не видел город таким застывшим. При полном отсутствии ветра с невидимого неба, казалось, падали триллионы холодных, мертвых звезд, драматически уменьшившихся в процессе умирания и принесших с собой абсолютную тишину межзвездного пространства. Это неестественное безмолвие наполнило мое сердце ужасом. Восточная Холберг-стрит напоминала широкий, белый, повисший вне времени газон, и я практически поверил, что вижу перед собой далекую эру, будущее, когда город еще оставался, но его улицы, площади и парки засыпали истолченные в мелкий порошок кости его прежних жителей.

Если копы и возвращались в тот квартал Кафедральной авеню, где отец пожертвовал собой ради меня, то не по Восточной Холберг-стрит и не включали сирену.

Я вернулся к отцу и сел рядом с ним. Последние темные часы ночи выдались холодными, но мороз жалил не так сильно, как горе. Оно, словно лиана с шипами, обвивало сердце. Я понимал, что мне надо держать себя в руках, и старался ни о чем не думать, но в это ничто вползали марионетка, и музыкальная шкатулка, и маленький домик на вершине холма, каким он выглядел после того, как прогремел выстрел, и только усиливали мою скорбь, только усиливали.

Перед самой зарей монахи выходили из общежития, пересекали внутренний двор, отпирали северную и южную двери большой стены. Одновременно в кафедральном соборе зажигали свет и открывали двери на улицу.

Я замер, когда услышал скрип отпираемого замка, приготовился изобразить бездомного, присевшего рядом со спящим другом, опустил голову. К счастью, монах с ключом, отперший дверь, не пожелал оставаться на холоде лишнюю минуту и не открыл ее, чтобы посмотреть, нет ли кого за ней. Наверное, такое случалось не так уж редко.

Даже мы, скрытые от всех, у кого есть все основания – но никакой склонности – стать циниками, склонны верить, что неожиданная встреча лицом к лицу со священнослужителем для нас менее опасна, чем с кем-то еще. Конечно, нам хватает ума не ожидать милости от всех истово верующих. Я прекрасно помню, хотя прошло много лет, белую, со светло-синей отделкой церковь у реки, рядом с которой один из верующих, возможно дьякон, погнался за мной с бейсбольной битой… и священника, который сломал отцу пальцы.

Через минуту-другую, решив, что все братья уже в церкви, я открыл дверь. Увидел внутренний двор, колонны, зеленые изгороди сада. Под снегом они напоминали укрытую чехлами мебель в доме, хозяева которого отбыли на длительный срок.

Переступив порог, я убедился в правильности моего предположения: внутренний двор пустовал. Я затащил в него отца, закрыл дверь, поднял тело на плечи и по крытой дорожке зашагал направо.

В собор я проскользнул с северного крыльца, на которое выходили четыре двери. Наклонившись вперед, чтобы тело отца не соскользнуло с плеч, я протянул руку и открыл самую левую.

Услышал мелодичную музыку и пение. Монахи собрались на заутреню, первое богослужение из суточного круга.

Надеясь, что они полностью сосредоточены на молитве и не заметят меня, я вошел в северный тран-септ – поперечный неф. Ночью соскреб прилипший снег с башмаков и теперь оставлял на мраморном полу только мокрые следы.

С моего первого тайного визита в собор я всегда наслаждался веерным сводом трансепта, в шестидесяти футах над головой, но, согнувшийся под тяжестью тела отца, в страхе, что меня заметят, не решался поднять голову к потолку.

Кафедральный собор был большим, трансепт – длинным. Добравшись до пересечения с нефом, я чуть поднял голову. Никого не увидел. Возможно, монахи собрались на хорах или где-то еще, не знаю.

Тело на спине давило все сильнее. Ноги уже болели.

Слева от меня, на этой стороне крестильной, за аркой с колоннами находилось помещение, из которого широкая – шесть или семь футов – лестница со ступенями из известняка уходила вниз. Канат из красного бархата, натянутый между двумя бронзовыми стойками, перекрывал доступ к ступеням. Когда я отодвигал одну из стоек, она громко скрипнула.

Пение не прекратилось, и, будто средневековый похититель трупов, замученный угрызениями совести и возвращающий украденное, я понес моего убитого отца в подземное кладбище, из которого длинный тоннель вел с Кафедрального холма к равнинной части города. У подножия лестницы под высеченной из известняка статуей Христа Избавителя дальнейший путь прерывала декоративная бронзовая дверь, но ее никто не запирал.

Подземелье освещали несколько факелов с газовыми рожками, которые горели двадцать четыре часа в сутки из почтения к вечной природе душ тех, кто здесь по– коился.

Пространство делилось на секции рядами колонн. Крестовые своды над каждой покрывали фрески. Здесь покоились епископы, и кардиналы и, возможно, кто-то из выдающихся прихожан, которых город хоронил тут из поколения в поколение.

Пол во всех секциях наклонялся под разными углами, на что указал мне отец давным-давно, когда мы впервые пришли сюда тем самым маршрутом, которым мне предстояло унести его. Я проходил среди колонн и фигур в капюшонах и развевающихся сутанах, на самом деле теней, отбрасываемых газовыми рожками, оживленных моим разыгравшимся воображением. Направлялся я в один из углов подземелья, к которому вел наклон пола: именно туда потекла бы вода при внезапном потопе.

Положив отца на пол, я воспользовался крюком-монтировкой, чтобы подцепить большую крышку люка. Сдвинул ее практически полностью, оставив навес в несколько дюймов. Изредка до меня доносились слова псалмов, но я знал, что монахи меня не слышат.

Вертикальная шахта диаметром в четыре фута уходила на шестьдесят футов вниз, выводя в достаточно большой тоннель, чтобы человек мог идти в нем, пусть и наклонив голову. Этот тоннель построили одним из первых в городе, из кирпича и цементного раствора, но он по-прежнему находился в рабочем состоянии.

Железные скобы в стене шахты предназначались для спуска и подъема тех, кто обслуживал дренажную систему, но некоторые расшатались, так что требовалась определенная осторожность. Диаметр шахты не позволял мне спуститься вниз с привязанным к спине телом отца. Да и не знал я, чем и как его привязать.

Я мог доставить тело отца вниз только одним способом, пусть мне и не хотелось этого делать. После короткого колебания я опустил тело отца в дыру, ногами вперед. Отвернулся, но не заткнул уши. Чувствовал, что должен запечатлеть все подробности его путешествия от места смерти до могилы.

Шуршание плаща о кирпич усиливалось с увеличением скорости падения. Он ударился о дно большого тоннеля, отскочил в сторону, но небольшой наклон не позволял ему скользить дальше.

С минуту я стоял, дрожа всем телом, сдерживая слезы и собираясь с духом, чтобы спуститься самому.

Потом услышал шаги и голоса, эхом отдающиеся от сводов.

43

Как требовали правила наших странных ухаживаний, если происходящее между нами могло называться ухаживанием, обеденная зона куталась в темноту: три свечи в подсвечниках-чашах из синего стекла стояли на подсобном столике, еще шесть – на кухне, куда вела открытая дверь, ни одной – на столе, за которым мы ели. Я снял балаклаву, но не куртку, и капюшон оставался на голове.

Простенькая стеклянная люстра висела над нами, темная, из уважения к моим специфическим требованиям, но хромированные части чуть отражали синий свет, который, казалось, наполнял и прозрачные стеклянные колпаки лампочек. Поблескивали наши стаканы и столовые приборы, а на стене за столиком колыхались синие всполохи.

Гвинет приготовила крабовые котлетки, салат из перца с капустой, маленькие картофелины, сначала обжаренные, а потом запеченные в духовке. Мне понравилось все, и я не смог определить, что она приготовила из свежих продуктов, а что – из замороженных.

– Кто может быть партнером Телфорда, о котором он упомянул? – спросил я.

– Понятия не имею. Он лжет с той же легкостью, с какой дышит, поэтому, возможно, никакого партнера нет.

– Я думаю, есть.

– Я тоже, – после паузы согласилась со мной Гвинет.

– А что он имел в виду, говоря, что твой опекун на поводке?

– Мы встретимся с ним позже. Тогда ты узнаешь.

– Ты говорила, что об этом месте он не знает.

– Не знает. Нам придется выйти отсюда, чтобы встретиться с ним.

– Это безопасно?

– Не совсем. Но необходимо.

Мне нравилось «пино гриджио». Я никогда не пробовал это вино. Мне нравился силуэт Гвинет по другую сторону стола, ее руки напоминали изящные руки русалки в светло-синем сне.

– По голосу он совершенно порочный.

Гвинет рассмеялась.

– Не могу с тобой не согласиться.

– Пять лет тому назад, когда он… – я замялся, и она закончила фразу за меня:

– Когда он пытался меня изнасиловать?

– Тебе было только тринадцать. Ты говорила, что жила одна на верхнем этаже дома твоего отца.

– Ты помнишь худшую ночь в своей жизни, Аддисон?

Я подумал о ночи, когда отца застрелили, а потом долго били дубинками на Кафедральном холме.

– Да, я помню худшую ночь.

– Я тоже. Я жила на четвертом этаже особняка моего отца, когда Телфорд попытался добраться до меня, но папу убили за несколько минут до этого, на кухне.

– Я понятия не имел, что все произошло в одну ночь.

Резкий стук раздался над головой, три пары быстрых, но не таких уж громких постукиваний, словно ударник оркестра постучал по полому деревянному блоку маленьким деревянным молотком.

Я никогда не слышал, чтобы чистяки издавали какие-то звуки, но, посмотрев вверх, спросил:

– Кто-то на крыше?

– Там чердак. Но это ерунда. Может, водопровод.

Звук повторился: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

– Да, воздух в водяных трубах, – настаивала она.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

– Всегда шесть постукиваний парами? Как такое может быть?

– Не всегда. Иногда одно постукивание или два, иногда больше шести. Воздух в трубах. Как тебе крабовые котлетки?

В густом сумраке я не мог разглядеть ее лица, и она моего – тоже.

– Восхитительные. Ты потрясающий повар.

– Я потрясающий разогреватель.

Я поднял стакан с вином, замялся, ожидая очередного постукивания, но напрасно.

– Гвинет? – позвал я после глотка вина.

– Да?

– Я здесь просто счастлив.

– И я счастлива, – ответила она. – Я всегда жила в таких узких рамках. Но сейчас все ограничения сняты.

44

Шестью годами раньше, в подземном кладбище собора, стоя у открытой дренажной шахты в самом дальнем от входа углу, я не решался пошевелиться, потому что каждый звук отразился бы от крестовых сводов и эхо возвестило бы о моем присутствии.

Секции подземелья отделялись только колоннами, и хотя звук распространялся далеко и быстро, эти самые колонны заслоняли обзор. Они напоминали мне сосновый лес, в котором я оказался еще мальчишкой, и по нему вышел к церкви у реки. Нижние ветви начинались высоко, кустов практически не было, но множество стволов не позволяло заглянуть вдаль. И здесь я ничего не видел, учитывая сумрак, не разгоняемый светом газовых рожков.

Я мог бы спуститься в шахту, но они услышали бы шум, подошли, увидели сдвинутый люк. Поняли бы, что кто-то еще, не рабочий одной из городских служб, пришел и ушел этим путем, и я больше не смогу вернуться сюда, в дорогое мне место, где глубокой ночью я обретал душевный покой.

Как бы то ни было, в подземелье спустились двое, и пусть я не стал бы утверждать, что говорили они, как заговорщики, чувствовалось, что с другими на эту тему они бесед не вели.

– Объявят об этом через пять дней, но, как мне сказали, решение уже принято.

– Пожалуйста, скажи мне, что это не Уолек[14].

– Именно он.

– Они, должно быть, рехнулись.

– Никому не говори, или я спалюсь. Это суперсекрет.

– Но они должны знать… он должен знать… а эта история с Уолеком?

– Они, похоже, верят версии Уолека.

– Ему повезло, что его не разоблачили, как других.

– Возможно, здесь нечто большее, чем удача.

– Ты знаешь мое отношение к этому.

– Однако об этом известно. Известно.

– Но не так широко.

– Теперь придется служить двум господам. Уолеку, тут мы все будем делать по минимуму, и кому должно.

– Есть и другие, которые мыслят так же. Много других.

– Да, но это слабое утешение, если такое решение принято и ты знаешь, что грядет долгий период тьмы.

Они ушли так же внезапно, как появились.

Из сказанного ими я понял немногое, да и не возникло у меня желания разбираться, что к чему. Мой отец умер, швы привычной жизни расползались, и я не верил, что смогу их зашить. Вся моя жизнь была тайной, и маленькие секреты остальных, казалось, не имели ко мне отношения.

Оставшись в одиночестве, я спустился в шахту, которая уводила меня куда как глубже подземного кладбища, но сначала предстояло закрыть «крышку» собственного гроба. Держась за металлическую скобу одной рукой, правой я закрепил на ней свободный конец шестидюймового шнура, другим концом вшитого в пояс дождевика. Свободный конец заканчивался карабином, который я проверял множество раз и знал, что могу на него положиться. С ногами на одной скобе, привязанный за талию к другой, я обеими руками взялся за монтировку-крюк, чтобы, зацепившись им за крышку, пододвинуть, а потом установить на место.

Отцепив карабин, начал спуск в темноту, такую густую, что я, похоже, вдыхал ее вместе с холодным воздухом. И хотя понимал, что это всего лишь мое воображение, у меня сложилось полное впечатление, что выдыхаю я только воздух, а темнота, которую вдохнул, остается внутри.

Я знал, сколько скоб от вершины до дна шестидесятифутовой шахты, и считал их, спускаясь к тому месту, где лежал отец, мертвый, с переломанными костями. В какой-то момент остановился, достал из кармана фонарь, посветил вниз. Напротив меня последние четыре фута шахты занимала открытая арка, которая выводила в тоннель большего диаметра. Тело вывалилось в нее, ногами вперед. Отец лежал на боку, и только голова, в капюшоне и с замотанным шарфом лицом, оставалась в пределах вертикальной шахты.

Добравшись до дна шахты, я опустился на колени, вытолкал его в тоннель. Выполз следом. Сосредоточился на том, что надо сделать, физической работе, стараясь поменьше думать, какой именно груз мне предстояло перенести на достаточно большое расстояние.

Мне не оставалось ничего иного, как на какое-то время оставить отца в темноте и надеяться, что крысы не найдут его в мое отсутствие. В ливневой канализации крыс гораздо меньше, чем думают многие. Во-первых, еды в этих тоннелях немного, во-вторых, как было и в истории про Гамельн, после каждого ливня потоки воды смывали их, вынося в реку.

Согнувшись, я прошел подводящий тоннель, выложенный из кирпича, за многие десятилетия изъеденного водой. Из него попал в тоннель большего диаметра, уже из камней, сцепленных цементным раствором, более новый, чем кирпичный, но тоже достаточно древний.

Когда же добрался до современного, железобетонного, позволяющего выпрямиться в полный рост, побежал. По полу тек молочный ручеек, поблескивающий в свете фонарика, будто растопленный жир. Я несколько раз переходил из тоннеля в тоннель и двадцать пять минут спустя добрался до стальной решетки, за которой находился коридор к нашим комнаткам без окон.

Этот подземный лабиринт – не катакомбы, в которых нас, сокрытых от всех, можно хоронить в стенных нишах, где со временем остались бы только кости. Нашим кладбищем становилась вода – дно реки, и наша плоть доставалась тем, кому река служила домом.

После того как в ту далекую ночь отец привел меня, восьмилетнего, в эти комнатки, он понял, что необходимо подготовить похоронный комплект, чтобы его использовал тот из нас, кто переживет другого. К счастью, вместе мы прожили достаточно долго, чтобы я вырос, и мне хватило сил для выполнения этой работы, печалящей, но необходимой.

Все нужное лежало в углу книжной комнаты. Прежде всего, полотнище из непромокаемого брезента, найденное в мусорном контейнере и с одной стороны покрытое силиконовой смазкой, которую, по просьбе отца, принес ему наш друг, тот самый, кто дал ему ключ от продовольственного склада церкви Святого Себастьяна. В двух сторонах тента отец проделал и обметал отверстия, в которые вставил шнуры. Сложил так, что необработанная поверхность и шнуры оказались внутри. Компанию полотнищу составляли два ведра с гвоздями, болтами, шайбами, ржавыми уголками, тройниками, переходниками, прочей сантехнической арматурой, головками двух молотков, прочие маленькие, но тяжелые вещицы, которые мы находили в наших ночных походах и уносили под землю. За долгие годы железа набралось достаточно много, чтобы его общий вес не позволил телу всплыть.

Мы не знали, что наземный мир сделает с телом одного из нас. Но, учитывая ярость и ненависть, которые мы вызывали у людей, предполагали, что тело ждут еще большие измывательства. Загнанные в угол, мы умирали с гордо поднятой головой, но не желали позволять им попирать наше достоинство после смерти.

Мой золотой «Ролекс» отсчитал час и десять минут, прошедшие с того момента, как я оставил отца. Он лежал, как прежде, нетронутый крысами, в тишине, которой никогда не узнать наземному миру, даже в день, когда валит снег без единого дуновения ветра.

Я расстелил брезент на полу, смазанной стороной к кирпичам. Потом закатил тело на брезент, как мог поправил одежду, порванную не только пулями и дубинками, но и при долгом падении в шахту.

Накрыл тело брезентом, потом стянул концы шнурами. Один шнур отец сделал длиннее второго, и к нему крепилась деревянная рукоятка, которую он вырезал сам.

Силиконовая смазка «выгладила» поверхность брезента, уменьшала трение при волочении и гарантировала, что брезент не протрется, хотя, конечно, производитель и представить не мог, что смазке найдут такое применение. Взявшись обеими руками за рукоятку, я потащил за собой завернутое в брезент тело отца. Обработанный смазкой, брезент хорошо скользил и по кирпичам, и по камням, а на бетоне все пошло еще лучше. Я тащил его к месту упокоения, совсем как тащит отец за собой санки с младшим сыном, но роли у нас переменились, хотя я бы предпочел обратное.

Мне потребовалось сорок пять минут, чтобы добраться до того места, где я оставил ведра с металлическими предметами. Потом руки, плечи и спина болели так, будто я тащил на себе телегу дров, но в тот момент чувство долга и горе сыграли роль обезболивающего. Я развязал шнуры, засыпал в брезентовый кокон содержимое первого ведра и половину второго. Мы с отцом рассчитали, что этого хватит, чтобы утопить тело, но не сразу, а в нескольких ярдах от берега. Я вновь завязал шнуры и продолжил путь. На этот раз от цели меня отделяла четверть мили, может, чуть больше.

Семь самых больших тоннелей, к которым сходились все остальные, выводили к реке. Выходы из них располагались вдоль берега. Большинство изливали воду в большие бетонные отстойники, и вода попадала в реку лишь после их заполнения, перелившись через край. Благодаря этому весь мусор тяжелее бумаги, листьев и перьев опускался на дно отстойника и не попадал в реку.

Я подтащил отца к открытому концу одного из этих огромных тоннелей. Длина бетонной чаши отстойника составляла футов шестьдесят, глубина – порядка тридцати. После последнего дождя ее полностью очистили, так что теперь она медленно наполнялась снегом.

Для удобства обслуживания через чашу перекинули широкий пешеходный мостик из перфорированных стальных плит. Снег лежал на нем, повторяя рисунок перфораций, словно кружевная салфетка. От падения вниз оберегало ограждение. Впрочем, мне пришлось бы пересечь чашу, даже если бы его и не было.

Сначала я заколебался, подумав, а не дождаться ли мне ночи. Но до наступления темноты оставались долгие часы, и я вспомнил, что рабочие департамента уборки улиц и вывоза мусора, которые очищали отстойники, бастовали, так что едва ли кто мог заявиться сюда, да еще в такую погоду.

Небо сыпало снегом так же сильно, как на Кафедральном холме, видимость упала настолько, что я не мог разглядеть дальний берег. Казалось, снег выпадал на десятилетия вперед, потому что конец света наступил бы раньше, чем прошли эти десятилетия. Реку еще не сковал лед – зима только началась, – так что кораблей хватало, но все они появились там по делу, а не ради прогулки, прокладывали путь сквозь слепящий снег, и я сомневался, что у команды нашлась минутка, чтобы задаться вопросом, а что это я там делаю, если бы меня вообще заметили.

Таща саван по мостику, я упал дважды. Один раз – на ограждение, второй – на колени. За мостиком находился водослив, крутые шестидюймовые ступени во всю ширину отстойника, ведущие к кромке воды.

С этого места речные суда я видел уже более отчетливо, все они шли со включенными габаритными фонарями, словно ночью или в густом тумане.

Я попытался спустить тело отца по водосливу, потому что не хотел, чтобы оно просто свалилось в воду, но где-то на трети брезент вырвался у меня из рук, заскользил вниз и плюхнулся в реку, выплеснув воду на несколько нижних ступенек.

Ноги у меня задрожали, я сел, чтобы не свалиться вниз следом за телом. Попрощался и помолился. Голос дрожал не от холода.

Даже рядом с водосливом глубина составляла порядка шести футов, а потом быстро увеличивалась, чтобы по реке могли проходить суда с большой осадкой. Завязанные концы брезента пропускали воду, и я надеялся, что тело утонет быстро, не успев привлечь к себе внимания. Однако саван отплыл от берега даже дальше, чем я предполагал, но все-таки исчез под поверхностью воды. Металл предназначался не для того, чтобы утопить тело, а чтобы удерживать его на дне, когда оно начнет разлагаться и выделять газы, которые устремятся к поверхности, как стремился к ней отец, мечтая, что она станет его домом.

В грядущие дни, во время особо сильных штормов, тело могло сдвинуть вниз по течению, но я знал, что со временем ил, слой за слоем, укроет саван и отец окажется погребенным под рекой, точно так же, как он жил под городом, который зачаровывал его.

В полном безветрии снег продолжал падать, неспешно сыпался вниз, ослепительно-белый в сером свете утра, укутывал шарфами голые ветви деревьев, расстилал горностаевые воротники поверху стен, накрывал землю, улицы, крыши белым одеялом. Украшал все, кроме реки. Касаясь воды, снежинки исчезали.

Все и вся, чем мы дорожим в этом мире, подходит к концу. Я любил этот мир не только за то, что он есть, но и потому, что считал его величайшим даром. И моя единственная надежда, которая противостояла отчаянию, заключалась в любви к большему, чем мир, большему, чем чуть ли не бесконечная вселенная, полная миров.

Я оставался на водосливе, вспоминая многие и многие дорогие мне моменты жизни, проведенной рядом с отцом, пока холод не пробрался под балаклаву и одежду. Тогда я поднялся, и снежный плащ свалился с меня, словно со внезапно ожившей статуи.

Я вернулся в комнаты без единого окна, теперь мои и только мои. Последующие шесть лет тайком выходил в город, пребывая в полном одиночестве, пока однажды ночью, в центральной библиотеке, не увидел девушку в черном, грациозную, как падающий снег.

45

Гвинет убрала со стола, и мы сидели за ним со стаканами вина. Дважды с чердака донеслось знакомое постукивание, но Гвинет больше его не комментировала, рассказывая о той ночи, когда умер ее отец. Она знала, как все произошло, потому что Райан Телфорд поделился с ней всеми подробностями.

Ее отец, по давно уже установившейся традиции, отпускал слуг в оплачиваемый отпуск с двадцать второго декабря по Новый год. За десять лет до смерти он вышел из бизнеса, связанного с недвижимостью, и начал новую и, как это ни покажется странным, успешную карьеру, работая дома. Хотя его друзья, ни с кем из которых Гвинет не могла заставить себя встретиться, думали, что с этой работой свободного времени у него больше, на самом деле он не поднимал головы с утра и до вечера. И в рождественские дни предпочитал оставаться один, воспринимал их настоящим праздником, который мог провести с Гвинет, и она получала в свое распоряжение не только четвертый этаж, но и весь особняк, могла не опасаться, что встретит управляющего, служанку или повара.

Единственным гостем, который ожидался в рождественские каникулы, был Дж. Райан Телфорд, уже тогда курировавший коллекции городской библиотеки и принадлежащего ей музея искусств, расположенного через улицу. Не один год куратор сотрудничал с отцом Гвинет в составлении каталога и оценке принадлежащих ему редких первых изданий книг и произведений искусства, малая часть которых хранилась в доме, а большая – на складе с климат-контролем. Ближе к вечеру двадцать второго декабря Телфорда ждали с годовым отчетом. Он принес не только отчет, но и пакет со свежими пшеничными лепешками из лучшей пекарни, а еще – баночку меда.

Время от времени отец Гвинет говорил о том, чтобы подарить немалую часть коллекции музею, и недавно пришел к выводу, что время практически пришло. Телфорд давно опасался, что совершенные им кражи ключевых экспонатов в конце концов раскроются, и понимал, что роковой для него момент может наступить со дня на день.

Два предыдущих года, чтобы снискать расположение отца Гвинет, Телфорд делал вид, что разделяет его увлечение экзотическими видами меда, выучил профессиональный жаргон пчеловодов и медоваров. В разговоре несколькими днями раньше до прибытия в дом отца Гвинет с твердым намерением убить последнего всячески расхваливал экзотический кремовый мед, который вроде бы купил во время поездки в Италию, хотя и не упоминал растение, с которого пчелы собирали нектар. Придя в дом отца Гвинет под вечер двадцать второго декабря, он презентовал хозяину баночку расхваленной амброзии, с которой снял этикетку. А потом, шутки ради, предложил тому определить, что это за мед.

Они сразу пошли на кухню, где отец Гвинет открыл баночку с медом, глубоко вдохнул его аромат, поставил на стол тарелки, ножи и чашки и принялся заваривать чай. Телфорд в это время надорвал пакет с лепешками и поставил в центр стола. Лепешки посыпались из него, словно из рога изобилия. Ранее он разломил одну лепешку пополам, смазал доброкачественным медом и сложил намазанные половинки. Теперь положил к себе на тарелку, словно проделал все это только что. И нож повертел в принесенной им баночке меда, хотя есть его не собирался. Когда отец Гвинет вернулся к столу с чайником, куратор сидел с таким видом, будто приготовился к трапезе.

Все части олеандра очень ядовиты, включая нектар, и симптомы отравления проявляются через минуту или две после попадания яда в организм.

Отец Гвинет намазал кремовый мед на лепешку, с удовольствием съел половину, пытаясь определить экзотический вкус, уставился на вторую половину, и внезапно его прошиб пот. Лицо побледнело, губы посерели, он выронил лепешку, прижал руку к груди. Со звуком, какие издает ребенок, поперхнувшийся пюре из овощей, поднялся из-за стола. Поскольку олеандр – кардиостимулятор, сердце отца Гвинет билось с частотой не меньше двухсот ударов в минуту. Отчаянно хватая ртом воздух, он упал на колени, повалился на пол, беспомощно задергался в судорогах.

Телфорд доел свою лепешку, отнес тарелку к раковине, вымыл ее, вытер и поставил на сушку. Вылил чай из своей чашки, вымыл и вытер ее, тоже поставил на сушку.

На полу отец Гвинет уже умер. Перед самой смертью его вырвало. Случись это раньше и будь рвота более обильной, возможно, он бы и выжил. Но мед знаменит болеутоляющим действием, а его сладость способствовала удержанию ядовитой массы в желудке.

Телфорд стер отпечатки пальцев с ножа для меда и, держа его бумажным полотенцем, положил на тарелку хозяина. Две оставшиеся лепешки завернул в порванный пакет, чтобы унести с собой. Они отличались отменным вкусом, и негодяй собирался съесть их на ужин с лимонным мармеладом, а не с медом, которого он терпеть не мог.

От отца Гвинет и от некоторых слуг Телфорд знал, что у девочки социофобия и она живет затворницей на четвертом этаже особняка. Однажды он увидел ее, когда выходил из кабинета отца на втором этаже после совещания. Гвинет тогда было одиннадцать, и она еще не обратилась к готическому стилю. Наклонив голову, прижимая что-то к груди, она пробежала по коридору и исчезла на лестнице, вероятно направляясь к себе на четвертый этаж.

Гибкая и быстрая. «Фея, – подумал он, – сильфида, летающая без крыльев». Никогда он не видел такую невинную и нежную девочку и так страстно, неудержимо возжелал ее, что побежал бы за ней, если бы не присутствие отца и слуг. Будь они в доме вдвоем, догнал бы ее, стащил вниз, разорвал одежду и овладел бы ею, невзирая на последствия.

Хотя Телфорд наслаждался играми с наручниками и легким насилием, он занимался этим только с теми партнершами, которые получали удовольствие от подобного. Никогда не брал женщину силой, хотя такие фантазии частенько посещали его, и согласие дамы являлось основополагающим условием сексуального контакта. Раньше его никогда не привлекали маленькие девочки. Теперь же ему хотелось переступить через оба этих запрета и просто изнасиловать малышку.

Встревоженный силой этого внезапно возникшего желания, он все-таки сдержался и позволил отцу девочки проводить его со второго этажа вниз, до входной двери, ничем не выдав похотливости, которая вдруг охватила его. В последующие два года он часто думал о девочке и в грезах видел ее своей рабыней.

Телфорд уже решил убить отца Гвинет, чтобы скрыть присвоение чужого имущества, когда за месяц до рокового визита с отравленным медом вновь увидел Гвинет. Он ждал хозяина дома в гостиной, когда она, уже тринадцатилетняя, проходила мимо открытой арки и, после короткого колебания, бросила на него взгляд вспугнутого оленя. Ничего не сказала и поспешила прочь.

Несмотря на готический стиль, а может, благодаря ему он захотел Гвинет еще сильнее, чем прежде. Он уже наметил дату, когда собирался накормить отца девушки отравленным медом, и знал, что в рождественские каникулы в доме не будет никого, кроме отца и дочери. А поскольку первый будет лежать мертвым на кухне, сам Райан Телфорд рассчитывал провести очень неплохую ночь на четвертом этаже.

Он понимал, что потом ему придется ее убить, но всегда знал, что способен на убийство, если ставки достаточно высоки, ибо привык добиваться поставленной цели любыми способами.

Поскольку полиция далеко продвинулась в идентификации преступника по ДНК, он намеревался избавиться от тела: увезти подальше от города, вымочить в бензине и сжечь. Но сначала он, конечно, намеревался выбить у нее все зубы и сохранять их у себя, чтобы избежать идентификации трупа по карте дантиста.

В доме, точнее, особняке находился и гараж на четыре автомобиля. Он планировал уложить тело в багажник ее «Мерседеса-S600» и увезти к месту сожжения.

Превратив убитую в почерневшие кости и жирный пепел в какой-нибудь заброшенной каменоломне, расположенной далеко за городом, вернул бы автомобиль в гараж, вошел в дом, поднялся наверх, спустился к парадной двери с каким-то предметом, принадлежащим девочке, открыл дверь и оставил этот предмет на пороге, чтобы не дать двери закрыться. Потом покинул бы дом через боковую дверь. Полиция, проведя расследование, пришла бы к выводу, что невротичная и всего боящаяся девочка, найдя отца мертвым, сбежала из дома. Да, они бы так и не нашли ее… но город большой и опасный, и в нем постоянно пропадали тринадцатилетние девочки, обладающие куда большим житейским опытом, чем Гвинет.

Куратора удивило не столько вспыхнувшее желание, как внезапно открывшаяся страсть к насилию, и он улыбнулся способности быстро и элегантно – причем в мельчайших деталях – спланировать избавление от ее трупа. Он всегда чувствовал, что в нем может жить его второе «я», другой, более уверенный в себе Дж. Райан Телфорд, который ждал, иной раз нетерпеливо, когда ему дадут развернуться.

И теперь, в вечер убийства, Телфорд направился из кухни в примыкающий к ней кабинет управляющего. Нашел ящик стола, разделенный на ячейки, в каждой из которых лежали ключи с бирками: от четырех автомобилей, входной двери, боковой, многочисленных замков в доме.

Он не воспользовался лифтом, чтобы не привлекать внимание Гвинет, поднялся по лестнице на четвертый этаж. Единственная дверь вела в ее апартаменты. Как можно тише он отомкнул замок, вошел в прихожую и закрыл за собой дверь.

Из прихожей Телфорд прошел в гостиную, обставленную антикварной мебелью и как минимум двадцатью огромными красными пуансеттиями[15], чтобы передать дух сезона. Девочка обожала пуансеттии, и отец давал ей все, что могло как-то скрасить ее затворничество.

Куратор нашел Гвинет на диване в нише у окна. Подогнув под себя ноги, в полном готическом наряде, она читала. Панорама города служила фоном.

Едва увидев его, Гвинет поняла: что-то ужасное случилось с отцом и что-то не менее ужасное скоро случится с ней. Она осознала, что никакие крики ее не спасут и ее единственный шанс – заставить его поверить, что она еще более слабая, застенчивая, покорная, чем он себе представлял.

Когда он подходил к ней, она смотрела в книгу, казалось отстраненная от мира и совершенно не понимающая, что означает его появление. Она притворялась, будто читает, но так, чтобы он понял, что это притворство, а на самом деле она боится. Он нажал кнопку на стене, опускающую жалюзи. Сел на диван у ее ног, наблюдая, как девочка притворяется читающей, наслаждаясь ее попыткой скрыть страх.

Через минуту или две он сообщил ей, что ее отец мертв, и подробно описал, что он сделал и последствия приема внутрь большой дозы олеандра. Поскольку он очень хотел увидеть ее горе, Гвинет стремилась не позволить ему насладиться ее слезами. Но самоконтроль подвел, слезы покатились по щекам, хотя она не разрыдалась и не издала ни звука. По изменению голоса Телфорда Гвинет поняла, что ее слезы будоражат его. Не сделала попытки смахнуть их. Они превратились в инструмент манипуляции и обмана Телфорда.

Он еще не прикасался к ней. Из того, что рассказал ее отец, негодяй знал, какую душевную боль вызовет у девочки самое легкое прикосновение, и пока наслаждался ужасом, с которым она ожидала момента, когда его рука коснется ее тела.

Закончив рассказ о случившемся с отцом, он принялся объяснять, что собирается сделать с ней, где будет ее ласкать и как проникать в ее тело. «Когда я закончу с тобой, крошка, ты будешь удивляться, почему простое прикосновение когда-то так оскорбляло тебя. Ты почувствуешь себя вывалянной в грязи до такой степени, что не останется никакой надежды отмыться. Тебе покажется, что тобой попользовался не один мужчина, а целый мир».

Теперь ей не приходилось имитировать дрожь. Страницы книги трепыхались в руках, и Гвинет отложила ее. На него так и не посмотрела. Обхватила руками грудь.

А он разглагольствовал об удовольствии, которое девушка может доставить мужчине, спрашивал, мечтала ли она о таком. Вновь и вновь задавал грязные вопросы, и у нее создавалось ощущение, будто он прикасается к ней.

Поначалу она молчала, но потом в голову Гвинет пришла мысль о новой тактике. Она исходила из того, что отец мог рассказать ему лишь о ее социофобии, не вдаваясь в подробности. Возможно, Телфорд что-то узнал от кого-то из слуг. Она с ним никогда не разговаривала, и он мог предполагать, что отсутствие связной речи – часть ее состояния. Чем более невротичной и эмоционально недееспособной он ее видел, тем больше убеждался в своей абсолютной власти над ней, а потому в какой-то момент мог потерять бдительность.

Продолжая похотливый монолог, Телфорд наблюдал за Гвинет пристальным взглядом голодного волка, подбирающегося к жертве. Теперь она не только сжалась в комок, вдавившись в спинку дивана, но также издавала несвязные звуки, горестные и полные предчувствия беды. Когда он требовал ответа на свои похабные вопросы, она отвечала ничего не означающими слогами или даже звуками, а то и просто стонала или пищала. Могла бы разжалобить этим любого, да только у Телфорда жалость отсутствовала напрочь. Какое-то время спустя он пришел к выводу, что девочка, хотя и умеет читать, на членораздельную речь не способна в силу какого-то физического недостатка или задержки умственного развития.

Слова – ключевая вода этого мира, а язык – наиболее мощное оружие в ведущейся с древних времен нескончаемой войне между правдой и ложью. Телфорд возвышался над Гвинет на фут, весил в два раза больше, его решительности противостояла ее робость, жестокости – мягкость. От осознания, что она не может говорить, не способна умолять, обвинять или стыдить, он распалился еще сильнее. В сверкающих глазах и выражении лица появилось что-то людоедское, и Гвинет даже испугалась: а вдруг помимо всех озвученных обещаний он начнет рвать ее зубами.

Он больше не называл ее по имени, не называл девушкой, обходился и без местоимения «ты». Использовал другие слова, все грубые, многие грязные.

Наконец приказал ей подняться с дивана у окна и идти в ванную, которая примыкала к ее спальне. Добавил: «Кольцо из носа я хочу взять как сувенир, и красную бусину с губы. Мы сейчас сотрем с тебя всю эту глупую готическую краску, чтобы я увидел маленькую девочку, которая под ней прячется, хрупкую птичку, которой отчаянно хочется казаться ястребом».

Неуклюже, как щенок, издавая жалостливые звуки, Гвинет первой направилась в ванную. На каждом шагу лихорадочно думала о том, как его отвлечь или свалить с ног, чтобы попытаться убежать, но изначальную его силу увеличивали и похоть, и желание обратить в явь все жестокости, о которых раньше он только фантазировал.

В просторной ванной он приказал ей раздеться. Она боялась, что он влепит ей оплеуху, если она промедлит, а оплеуха откроет ему дверь в более глубокие и темные подвалы сознания, куда он еще не заходил, и он сразу начнет ее насиловать, забыв о желании предварительно превратить ее в маленькую девочку. Слезы по-прежнему катились по щекам, смывая готический раскрас, слезы по отцу – не по себе. Начав расстегивать блузку, она отвернулась от него, встала лицом к туалетному столику, опустив глаза, словно жутко стесняясь.

Услышала, как он повернул рычаг, опускающий заглушку в сливное отверстие. Подняла голову, чтобы взглянуть в зеркало над туалетным столиком, видеть не себя, а происходящее за ее спиной. Он наклонился над ванной, чтобы открыть горячую воду. В этой позе наконец-то подставился. Гвинет развернулась и с силой толкнула его. Он повалился в ванну, вскрикнул от боли, когда рука попала под струю горячей воды.

Лифт двигался слишком медленно, а если бы она споткнулась и упала на лестнице, Телфорд бы ее настиг. Да и так мог догнать. Проскочив открытую дверь в спальню, она услышала, как он выбирается из ванны. Не помчалась вниз, к парадной двери, а метнулась к ночному столику с правой стороны кровати, рывком вытащила ящик, схватила аэрозольный баллончик с мейсом.

Она знала, что он близко. Повернулась, увидела, что он уже в трех шагах, и выпустила струю газа ему в глаза, как ее и учил отец. Телфорд закричал от боли. Остановился, словно уперся в стену, подался назад. Она воспользовалась моментом, следующую струю направила в рот и нос.

Мейс действует короткий период времени, но очень эффективен. Льются слезы, перед глазами все расплывается, на несколько минут человек просто теряет зрение. А если мейс попадает в дыхательные пути, жертва начинает жадно хватать ртом воздух. Никакой опасности для жизни, но у человека полное ощущение, что он задыхается.

Даже выведенный из строя, задыхающийся, ничего не видящий перед собой, Телфорд отчаянно размахивал руками, надеясь ударить Гвинет, схватить за волосы или за одежду. Она с легкостью обежала его, выскочила из спальни, помчалась через остальные комнаты, украшенные столь любимыми ею пуансеттиями. Некоторые, задев, сломала, словно тем самым показывая, что это Рождество безвозвратно омрачено смертью.

По лестнице слетела, перепрыгивая через две ступеньки, на каждую площадку прыгая обеими ногами, добралась до прихожей, ни разу не решившись оглянуться. Выскочила в ранний вечер, в холодный и влажный воздух, на первый снежок, еще не запачканный городской грязью.

Через четыре дома к востоку высился особняк Биллингэмов, такой же большой – хотя и более вычурный, – как дом ее отца. Ступени на парадное крыльцо с обеих сторон ограждали толстые каменные стены, на которых в позе сфинкса отдыхали два массивных, высеченных из гранита льва с поднятыми головами и суровыми мордами, их пустые глаза смотрели на улицу, не выискивая дичь, а в ожидании пришествия Армагеддона.

Биллингэмы, она знала их фамилию, но никогда не видела, чуть раньше уехали в Европу, а по улице плотным потоком катили автомобили, так что у Гвинет не возникло и мысли пересечь четыре полосы движения. Она побежала к наблюдающим львам. С подъемом ступеней высота стены уменьшалась. Гвинет поднялась на крыльцо, обошла дальнего льва, который в два раза превосходил ее размерами, и спряталась за ним. Чуть приподняла голову над его спиной, чтобы видеть дом своего отца.

У нее не возникло и мысли позвать на помощь, потому что тот, кто отреагировал бы на ее крик, первым делом захотел бы защитить ее или успокоить, то есть попытался бы взять за руку, похлопать по плечу или обнять, а она не терпела прикосновений. Они бы начали задавать вопросы, на которые ей пришлось бы отвечать. Она не хотела слышать их голоса, потому что при ответах на вопросы они услышали бы ее голос. Она не желала делиться с незнакомцами ничем своим, даже голосом, как никогда не делилась им даже со слугами отца.

Гранит, к которому она прижималась, отнимал у Гвинет тепло, и вскоре ее уже трясло от холода.

Несколько минут спустя, выглянув из-за льва, она увидела Телфорда, выходящего из дома ее отца и спускающегося по ступенькам. Он надел пальто и нес что-то белое, возможно, пакет с лепешками. Оставленный в доме, тот мог стать обвинительной уликой. Гвинет пришла в ужас, когда Телфорд направился к ней.

Она могла сказать, что зрение у него улучшилось, но еще не стало нормальным. Шел он не спеша и пристально всматривался вперед, словно сомневался в том, что видит перед собой. Проходя мимо уличного фонаря, отвернулся от него: свет очень уж ярко бил по воспаленным, с расширенными зрачками глазам.

С приближением Телфорда она услышала его шумное дыхание, будто он являл собой дракона, принявшего человеческий облик. Гвинет знала, если он, проходя мимо, инстинктивно посмотрит налево и вверх, то увидит ее, несмотря на проблемы со зрением, и тень, в которой она пряталась. Но страхи оказались напрасными, потому что куратор прошел мимо, не заметив ее, бормоча ругательства сдавленным от злости голосом.

Пройдя еще два дома, он сел в припаркованный у тротуара автомобиль. Из-за шума транспортного потока Гвинет не слышала, как завелся двигатель, но из выхлопной трубы вырвался серый дымок, поднялся к голым ветвям растущего рядом дерева.

«Кадиллак» Телфорда стоял передним бампером в сторону Гвинет, но устроилась она за львом достаточно высоко над землей, и переплетающиеся ветви других деревьев создавали плотный барьер между ней и ветровым стеклом. Во всяком случае, она не видела сидящего за рулем Телфорда. Уже практически не сомневалась, что на этот раз ей удалось ускользнуть от него, но все равно не покидала своего убежища в тени гранитного льва.

Хотя Телфорд наверняка промыл глаза холодной водой, чтобы очистить их от мейса, и ему не терпелось уехать, он просидел еще пять минут, прежде чем решил, что видит достаточно хорошо, и отъехал от тротуара. В конце квартала повернул на юг.

Девочка поспешила домой, заперла за собой входную дверь. Подошла к кухне, чтобы убедиться, что отец мертв, отвернулась, едва увидев его застывшее лицо, больше не выдержала. Она могла бы погрузиться в черную пучину горя, но этим подвела бы своего отца, который верил, что негоже впадать в отчаяние при утрате или неудаче. Она поспешила на четвертый этаж.

Телфорд, скорее всего, ожидал, что она наберет 911, чтобы сообщить об убийстве, но она никогда бы не сподобилась на этот звонок. Патрульные, детективы, сотрудники управления коронера, репортеры, другие люди окружили бы ее, набросились, как облако саранчи, пожирающей ее уединение и надежду. Они бы безжалостно сверлили ее взглядами, их вопросы потребовали бы тысячи ответов, их руки тянулись бы к ней, чтобы успокоить, подбодрить, судебные эксперты собирали бы улики в ее комнатах, ей, возможно, пришлось бы ехать в больницу, пройти осмотр на предмет физических и эмоциональных травм. Она бы этого не вынесла. Ее это бы доконало.

Более того, если Телфорд уничтожил все свидетельства своего присутствия в доме, как он и собирался сделать, ничто бы не связало его со смертью отца. В ее комнатах он мог оставить следы только на ручке входной двери и на кранах ванны. Даже с воспаленными глазами и стремящемуся как можно быстрее – до появления полиции – покинуть дом, ему хватило бы времени, чтобы протереть эти поверхности. И она предполагала, что он, с учетом его педантичности, наверняка обзавелся алиби на все время пребывания в их доме. В итоге не осталось бы ничего, кроме ее слова против его. И кому поверила бы полиция, респектабельному куратору или тринадцатилетней девочке в готическом прикиде, невротичной и с социофобией?

Гвинет запаковала самое необходимое в саквояж, принадлежащий отцу, и покинула дом, направившись в ближайшую из восьми квартир, которые отец, проявив недюжинную предусмотрительность, приготовил для нее на случай своей смерти.

Из квартиры, чувствуя себя в полной безопасности, она позвонила Тигью Хэнлону и рассказала ему обо всем. Он хотел вызвать полицию, но, выслушав ее доводы против, признал, что обращение в правоохранительные органы приведет к тяжелым для нее последствиям, но никак не к обвинительному приговору для Телфорда.

– Телфорда удастся наказать только в одном случае, – твердо заявила Гвинет, – если я соберу компрометирующие его улики и предъявлю, когда сочту нужным. Я потеряла слишком много. Самого доброго отца на свете. И не отступлюсь. Никогда.

46

Хотя вино мы допили задолго до того, как Гвинет закончила рассказ, свечи по-прежнему горели ровно, окрашивая в синеву темноту столовой.

– Значит, полиция сочла смерть несчастным случаем?

– Да, – кивнула она. – От отравленного меда.

– А тебя полиция не разыскивала?

– Активно – нет. Было обращение к широкой общественности, через местное телевидение и газеты, с просьбой сообщить в полицию о местопребывании потерявшейся, потрясенной свалившимся на нее горем девочки, если кто видел ее. Фотографию – я и отец – сделали годом раньше, до того, как я подалась в готы, а до этого меня фотографировали только в младенчестве. Понятно, что ту девочку никто видеть не мог.

– Единственная фотография за столько лет?

– Если ты позволяешь себя сфотографировать, то не узнаешь, кто увидит твою фотографию через месяц, через год. Незнакомцы будут всматриваться в твое фото, в тебя, изучать тебя… Не столь, конечно, ужасно, как находиться в присутствии незнакомцев, когда они будут прикасаться к тебе, говорить с тобой, ожидать ответа, но все равно плохо. Меня мутит от этой мысли.

Какое-то время мы оба молчали.

Учитывая ее психологические проблемы и накладываемые ими ограничения, учитывая, что я мог покидать свое подземное убежище только глубокой ночью, в плаще с капюшоном, всякий раз рискуя погибнуть, если меня увидят, наша встреча и продолжающиеся дружеские отношения тянули на чудо. Я жаждал большего, чем дружба, но понимал: о том, чтобы любить и быть любимым, речи нет. Спящую принцессу мог вернуть к полнокровной жизни поцелуй принца, но никак не мой. Но, несмотря на желание, я не стремился к невозможному, меня вполне устраивало то чудесное, что уже произошло. И больше всего боялся, что мы можем потерять наше общее и разойтись в разные стороны.

– По телефону Телфорд сказал, что ты жила в санатории.

– Он так думал все эти годы. До прошлой ночи.

– И власти верили мистеру Хэнлону?

– Естественно. И не только потому, что он мой опекун, но и в силу его должности.

– И кто же он?

Хотя я не видел ее лица в подсиненной тьме, мне показалось, что она улыбалась, повторив: «Мой опекун». Сие означало, что какие-то секреты по-прежнему принадлежали только ей, несмотря на все, чем она поделилась со мной.

– У меня не было близких родственников, единственный мой друг был также моим опекуном, так что никакой адвокат не мог обратиться в суд, чтобы, в моих же интересах, тот выяснил мое текущее состояние и лечение. Кроме того, власти этого города настолько безразличны, что Служба защиты детей зачастую пристраивает их в приемные семьи, где их бьют, растлевают, а то и приучают к наркотикам. Всем это известно, но шум поднимается только при самых вопиющих случаях. Поэтому никто в городе не думает, что приемная семья автоматически лучше дорогого дурдома.

Последовавшую за этим короткую паузу нарушил я:

– Мне очень жаль, что тебе довелось увидеть отца мертвым, сразу после убийства.

– Я думала, что отвернулась достаточно быстро, чтобы этот образ не запечатлелся в памяти. Но он там остается. Яркий и ужасный. Мне этого никогда не забыть.

Перед моим мысленным взором тоже возникло изувеченное лицо отца, с выбитым глазом, заполнившей глазницу кровью…

Она отодвинула стул и поднялась.

– Я обещала тебе поиграть на рояле.

Я последовал за ней в гостиную, где свечи мерцали в чашах-подсвечниках из красного стекла, но красноватая темнота не выглядела более светлой, чем синеватая.

– Не стой рядом, Аддисон, – предупредила она меня, когда я встал за скамьей, на которую она села. – После смерти отца, чтобы сыграть хорошо, я должна чувствовать, что играю только для себя и для него. Сядь где-нибудь подальше.

Еще одна свеча мерцала на маленьком столике рядом с креслом. Я сел и приготовился слушать.

– Соната quasi una Fantasia[16] до-диез минор, – объявила она, по-прежнему спиной ко мне.

Едва Гвинет начала играть, я узнал «Лунную сонату» Бетховена и поднялся, потрясенный, потому что из всей музыки, которую мы с отцом слушали на нашем проигрывателе компакт-дисков, именно она трогала нас обоих до такой степени, что мы не могли часто ее слушать. Эта музыка говорила с глубинами души и возносила высоко-высоко, в адажио[17], по моему мнению, даже выше, чем любая из сочиненных Бетховеном месс.

Я отошел к окну и постоял, глядя на снег, валивший так же, как и ранее. Ветер поутих, налетал порывами, да и то достаточно лениво. Снежинки более не тащило под углом к улице. Вместо этого они собирались в какие-то фигуры, которые тут же рассыпались, и я видел перед собой процессию призраков, мягко ложившихся на землю, словно череда нот, принося с собой мелодии высших сфер.

Название «Лунная соната» придумал не Бетховен. Так назвал ее его друг, которому музыка напомнила красоту Люцернского озера[18], когда ты скользишь по нему в лодке под лунным светом.

В ночи, окруженные снегом, появились три чистяка, те самые, которых я видел на крышах домов по другую сторону улицы, двое мужчин и женщина, в одежде больничного медперсонала, она – в белом, они – в голубом. Как с чистяками иной раз случается, они не просто пришли, а спускались по воздуху, выпрямившись во весь рост, словно их опускали на сцену невидимыми нитями.

Двое коснулись улицы и принялись оглядываться, но женщина подплыла к нашим окнам, будто притянутая музыкой. Прошла сквозь соседнее окно, в нескольких футах от меня. Стекла не разбились. По полу шагала, словно подчинялась закону всемирного тяготения, хотя я точно знал, что это не так. Пересекая гостиную, она напоминала движущуюся лампу. Темнота расступалась, пропуская женщину, чтобы сомкнуться за ее спиной. Она вышла из гостиной, миновала обеденную зону, через открытую арку проследовала на кухню, исчезнув из моего поля зрения. Наверное, обследовала и другие комнаты, потому что в скором времени вернулась, но не через дверь, а пройдя сквозь стену. Деревянная обрешетка и штукатурка препятствием для нее не служили. Она преодолела их с той же легкостью, с какой я проходил сквозь туман.

Чистяк-женщина подошла к роялю, остановилась, смотрела на Гвинет, не улыбаясь и не хмурясь, наблюдая за ней со спокойным интересом. Девушка понятия не имела, что ее разглядывают, не видела и мягкого свечения женщины, отсвет которого падал на нее и на клавиатуру. Она играла, словно компанию ей составляли только я и память о ее отце.

Какое-то время спустя наша гостья отвернулась от рояля и направилась ко мне. Повинуясь запрету отца, я смотрел в окно, избегая ее взгляда. Убеждал себя, что встреча наших глаз трансформирует меня точно так же, как в классическом мифе взгляд Медузы превращал человека в камень. Отец никогда не объяснял, что произойдет со мной, если я загляну чистяку в глаза, но во всем остальном он доказал свою мудрость, и я не находил оснований сомневаться в дельности его совета.

Сияние чистяка-женщины легло на меня и посеребрило оконную панель. Я осознавал, что ее лицо отражалось в стекле, когда она заглядывала через мое правое плечо, но не решался встретиться взглядом даже с отражением. После короткого колебания она прошла сквозь меня, сквозь окно, в ночь, и я подумал, что, возможно, она жила в другом измерении и могла исследовать этот мир, тогда как я перейти в ее мир не мог.

Она спустилась вниз вместе с падающим снегом и присоединилась к своим спутникам. Втроем они зашагали по улице в том же направлении, что и старик с собакой.

Соната закончилась, но Гвинет, похоже, не хотела услышать похвалу. После кратчайшей паузы, последовавшей за последним аккордом хватающей за душу музыки, она заиграла другую мелодию. Я узнал ее так же быстро, как чуть раньше – «Лунную сонату». Знал прекрасно, но не название. Именно эта удивительная и грустная мелодия в некоторые вечера находила путь в мои подземные, без единого окна комнатки и оставалась со мной, музыка, источник которой я так и не сумел найти, словно доносилась она из невидимого мне мира.

Я пересек комнату, встал позади Гвинет и чуть сбоку, на приличном расстоянии, чтобы она продолжала представлять себе, что играет только для себя и своего погибшего отца, но достаточно близко, чтобы чувствовать музыку, а не только слышать. Музыка – это звук, звук состоит из вибраций воздуха, и эти особенные вибрации резонировали с моим костным мозгом, с тканями моего сердца.

Закончив, Гвинет не поднялась со скамьи, сидела, опустив голову, руки отдыхали на клавиатуре, лицо окрасилось красным в мерцающем свете свечей.

Она молчала, и я понимал, что не должен прерывать столь желанной ей тишины, но не смог удержаться и шепотом спросил:

– Что это за музыка?

– Сначала я играла Бетховена.

– Да, я знаю. «Лунную сонату». Но потом?

– Это моя композиция. Я написала ее в первую неделю после смерти отца. Она выражает боль… боль его утраты.

– Удивительная музыка. Я не знал, что ты такая талантливая.

– Не надо этим восторгаться. Просто я это умею. Это дар. Я ничего не сделала, чтобы его обрести. Не заработала его.

– Ты, должно быть, записала свою композицию.

Она покачала головой.

– Нет. Эта музыка только для него и меня. И на этот раз – для тебя.

– Но я слышал ее раньше.

– Ты не мог.

Она заиграла вновь, на этот раз пианиссимо, и я возразил:

– Но я слышал ее много раз. В моих комнатах под городом. Однако так и не смог выяснить, откуда она звучала.

Потом молчал, пока Гвинет не доиграла композицию до конца. Последняя нота улетела от нас, как медленная птичка, подхваченная восходящим потоком воздуха.

– Я действительно слышал ее ночами, – повторил я.

– Я тебе верю.

– Но если ты не записывала ее и больше никто и нигде не мог…

– Тем не менее ты слышал ее. Я не знаю как. Но, возможно, знаю почему.

Я не очень-то понимал, что она хотела этим сказать – не-как-но-почему, и спросил:

– Почему?

Сначала она молчала, но потом все-таки ответила:

– Я не хочу говорить… вдруг ошибусь. Не хочу надеяться на что-то ложное.

Зазвонил ее мобильник. Она включила громкую связь.

– Алло?

Все мягкие интонации вымыло из голоса дешевым виски, слова звучали тихо и грубо, словно пропущенные через наполненный камешками зоб птицы.

– Мисс Гвинет, это я.

– Что-то не так, Саймон?

– Какие-то парни, они ищут вас.

– Какие парни?

– Соседи двух ваших квартир позвонили мне. Сказали, эти парни приходили, спрашивали о вас. Вашим соседям не понравился вид этих парней, они подумали, что я должен знать об этом.

– Мои соседи никогда меня не видели. Я их не знаю, Саймон, откуда ты знаешь их?

– Ну, мисс Гвинет, они дружелюбные, и я дал им мой номер телефона, знаете ли, вдруг прорвет трубу или что-то случится, когда вас не будет дома.

– У соседей есть телефон управляющей компании, и это все, что им нужно. Саймон, я просила тебя ни с кем обо мне не говорить.

Огорчение в ее голосе, похоже, расстроило его.

– Нет, нет, я никогда этого не делал. Не говорил о вас. Я назвал им другое имя, не ваше настоящее, и мы говорили только о пустяках, о том и о сем, как часто говорят люди.

Она встала.

– Но ты дал им свой номер телефона. Саймон, ты должен немедленно уехать.

– Отсюда? Из моего маленького, уютного гнездышка? Куда я поеду?

– Куда угодно. Эти люди придут к тебе.

– Но, мисс Гвинет, эти соседи, у них только номер моего телефона, не мой адрес, даже не моя фамилия.

– Эти люди, которые придут за тобой, у них большие связи, друзья в высоких кабинетах. Со временем они обязательно тебя найдут.

– Но куда я пойду? Некуда мне идти.

– Иди к моему опекуну. Я ему позвоню и скажу, чтобы он тебя ждал.

– Даже в хорошую погоду это слишком далеко, мисс Гвинет. В такой буран невозможно далеко уйти. Я хочу сказать, для человека моего возраста.

– Ты по-прежнему не водишь автомобиль?

– С моим прошлым мне никогда не выдадут водительское удостоверение, мисс Гвинет. Да и кому в этом городе нужно ездить на автомобиле? У меня есть велосипед и такси. Больше ничего и не требуется, но по такому глубокому снегу на велосипеде не проехать, и такси сегодня не вызовешь.

– Я приеду за тобой, Саймон, – сказала она после паузы. – Отвезу тебя.

– Если эти парни придут сюда, я им ничего не скажу. Совершенно ничего. Вы знаете, что не скажу, мисс Гвинет. Я скорее умру.

– Знаю, Саймон. Но я не хочу, чтобы ты умер, а до этого может дойти. Буду у тебя через полчаса.

– Да благословит вас Бог, мисс Гвинет. Извините, что доставляю столько хлопот. Вы ангел. Это чистая правда.

– Спасибо тебе, Саймон. Через полчаса. Идет?

– Идет.

Она разорвала связь.

– Телфорд и ему подобные выглядят людьми, но они животные.

– Они не животные. – Я покачал головой. – Животные убивают, лишь когда хотят есть. Животные страдают, но они ни на кого не возлагают вину за свои страдания. И они никогда не завидуют. Кто такой Саймон?

– Человек, который почти потерял свою душу, но потом все-таки обрел ее вновь. Пошли.

47

В первый раз я увидел настоящих собак, а не их картинки, в восемь лет, вскоре после того, как мать выгнала меня из дома.

Между церковью, где меня чуть не избили, и стоянкой для грузовиков, где я спрятался в кузове под брезентом, я шел по лесам с козодоями и древесными лягушками, пересекал луга, где стаи желтых бабочек порхали, словно опавшие лепестки солнца, к которому хотели вернуться, а потом к окруженному наполовину развалившейся изгородью пастбищу, на котором не пасся скот.

Тяжелые громады облаков неспешно плыли по небу. В разрывах между ними проглядывала предвечерняя темная синева. Скатывающееся к западному горизонту солнце подсвечивало золотом вершины этих облачных гор. День уходил, ночь могла пройти спокойно или принести грозу. В этот час никто ничего не мог сказать наверняка.

Я перелез через изгородь и двинулся через пастбище. Оставил за спиной, наверное, четверть, когда слева в траве появились две собаки. Одна – немецкая овчарка, вторая – помесь овчарки и, возможно, какой-то гончей.

Поскольку собаки – самый одомашненный вид животных, я полагал, что они не будут такими же дружелюбными, как дикие звери в лесу, где я вырос. Так давно связанные с людьми, они наверняка переняли привычки своих хозяев. Я ожидал, что они набросятся на меня и порвут на куски.

Конечно же, я побежал, но не так быстро, чтобы оторваться от собак. Они мигом догнали меня, но не накинулись, а побежали с обеих сторон, глупо улыбаясь и виляя хвостами.

Бежать я перестал, тревожась, как бы они не почувствовали мой страх, но продолжал идти. Они обогнали меня, принялись играть, гоняясь друг за дружкой, притворно кусаясь, валяясь по траве, снова вскакивая. Я по-прежнему их боялся, но уже с удовольствием наблюдал, как собаки резвятся.

Миновал половину пастбища, когда они вернулись, тяжело дыша, принюхиваясь. Уловили запах ветчины с церковного пикника, которым тянуло из моего рюкзака. Два ломтя я съел на завтрак, но один, завернутый в алюминиевую фольгу, лежал в боковом кармане рюкзака.

Я подумал, что собаки все-таки такие же дружелюбные, как лесные звери. Тех существ я воспринимал своей семьей в большей степени, чем мою неуравновешенную мать. Не снимая рюкзака, я расстегнул молнию кармана, в котором лежала ветчина, достал, снял фольгу, разделил ломоть на куски и скормил собакам.

Они вели себя идеально, каждая терпеливо ждала, пока я дам другой кусочек ветчины, и так до самого последнего. Они не выхватывали их зубами из моих пальцев, а брали очень осторожно, едва прикасаясь к ним мягкими губами. Когда же я сказал: «Все», не настаивали на добавке.

И тут я услышал голос: «Они не кусаются. Они хорошие и добрые».

В пятидесяти или шестидесяти ярдах я увидел мужчину в охотничьей куртке с большими наружными карманами, который направлялся ко мне с ружьем на сгибе руки. Несмотря на оружие, он не выглядел угрожающим, но все бы изменилось, как только он приблизился бы и увидел мое лицо под капюшоном.

Я натянул шарф до глаз и бросился бежать, ожидая предупредительного выстрела или команды собакам наброситься на меня. Ничего такого не произошло. Я перелез через изгородь и помчался к другому лесу.

Собаки не отставали, думая, что это новая игра. Я их отгонял, но они не желали уходить. Еды больше не требовали, и по их поведению я вроде бы понял, в чем дело. Опустился на одно колено и руками в перчатках почесал их за ушами и под подбородком. Сказал им, что они должны немедленно возвращаться, пока хозяин не подумал, что я их украл. Именно в этот момент он их позвал, и голос раздался совсем близко. Я вновь сказал, что им пора уходить, и только тогда собаки развернулись и побежали к пастбищу, но с поджатыми хвостами и то и дело оборачиваясь, словно обиженные моим решением.

Многие годы спустя, после других встреч с собаками, я задался вопросом, а может, они и созданы с тем, чтобы служить четвероногими проводниками, которые могли привести человечество к нашему первому – и утерянному – дому. На примере своей радости и кротости, не требуя ничего, кроме еды, веселья и любви, глубокой удовлетворенности от всего этого, они показывали, сколь неоправданно стремление к власти и славе. И пусть с зубами, чтобы рвать, вилянием хвоста и молящим взглядом они легче получали то, что хотели.

Так уж вышло, что в час беды собаки доказали, что готовы оправдать мои ожидания, даже в большей степени, чем я предполагал.

48

Город сдавал свои позиции перед бураном, но Гвинет ему покоряться не собиралась. Зимние шины с цепями противоскольжения сминали белый порошок и отбрасывали плотные лепешки. Высота снежного покрова увеличивалась на два дюйма в час и уже превысила полфута, но Гвинет по-прежнему думала, что это отличный вечер для быстрой езды, разгоняя и разгоняя «Ленд Ровер», лавируя между застрявшими в снегу автомобилями, которые еще не вывезли шустрые эвакуаторы, огибая углы в полной уверенности, что днем выиграла судебный процесс по отмене законов физики в части заноса и переворачивания.

Даже я, вполне еще молодой, помнил времена, когда снегоочистители выходили на улицы еще до того, как буран достигал своего пика. В эти дни, судя по задержке в реагировании, город, похоже, надеялся на бригады дворников с лопатами, которым требовалось время, чтобы укутаться и заложить за воротник, прежде чем выйти на работу, и саней, запряженных лошадьми, чтобы вывозить собранный снег.

Как выяснилось, Саймон, которого мы собирались спасать, тот самый бомж, нашедший жестоко избитую голую маленькую девочку, когда заглянул в мусорный контейнер в поисках банок из-под пива и газировки, чтобы сдать их в утиль и на полученные деньги купить дешевого виски. За десятилетия до этой находки он был молодым художником, карьера которого начала набирать ход. Но что-то в успехе напугало его до такой степени, что он, задружившись с алкоголем и обретя привычку жечь деловые связи, словно клочки папиросной бумаги, сумел за один год сменить кровать в пентхаузе на картонку под мостом.

После того как он ворвался в пирожковую с изувеченным ребенком на руках, после того как его выписали из больницы, он разом бросил пить, без помощи лекарств, специалистов или программы «Двенадцать шагов». Если он подносил ко рту стакан или бутылку, его передергивало, если выпивал глоток – рвало. Запах и вкус спиртного вызывали у него такое же отвращение, как вонь мусорного контейнера. Каждый раз при попытке выпить к нему возвращалась мысль, впервые осенившая его в больнице: растрачивать свою жизнь попусту – не только слабость, но и зло, если у столь многих жизнь эту вместе с будущим отнимают жестокие люди или неподвластные человеку силы природы.

Он жил, теперь трезвый и трудолюбивый, в необычном районе, анклаве живописных бунгало эпохи 1920-х годов, на двухполосной петле, именуемой дорогой Джона Оджилви[19], в юго-восточном районе, рядом с рекой.

В первую половину двадцатого столетия в городе господствовала скорее гармония, чем хаос, и везде встречались постройки, радовавшие глаз. Но в последующие десятилетия власти обратились к опытным планировщикам, и многое из архитектурного наследия признали не соответствующим современному облику города, разве что не назвали отвратительным. Новые кварталы строили без оглядки на историю, потому что и ее саму находили чуть ли не постыдной. О красоте и благородстве забыли напрочь. Все, что напоминало работу сентиментальных примитивистов, срывалось до основания и заменялось массивными зданиями, навеянными советскими блочными многоквартирными домами, и лесом административных небоскребов из стали и стекла, которые в ясный день сверкали ярче солнца.

Бунгало на дороге Джона Оджилви пользовались популярностью у художников, скульпторов, мастеров керамики, которые не просто жили в них, но превратили в персональные галереи. Выжив в трудные времена, район получил статус туристической достопримечательности, культурного сокровища, которым город гордился. Поскольку считалось, что современное искусство говорит о будущем и прогрессе, об абстракции и невозможности узнать правду, ему с радостью раскрывали объятья не только истинные ценители, но и те, кто ненавидел прошлое. В итоге дорога Оджилви оставалась нетронутой, окруженная нависшими над ней зданиями, до такой степени символизирующими грубую силу и жесткие команды, что возникало ощущение, будто они перенеслись сюда из параллельного мира, где победу праздновал Гитлер.

В благодарность за спасение безымянной девочки Гвинет купила Саймону дом в этом анклаве, чтобы он мог жить, не тревожась из-за арендной платы, и вновь попытался проявить себя в искусстве. В просторном доме, пусть он и назывался бунгало, горели все окна. К парадной двери вело большое крыльцо. Гвинет проехала квартал, в котором находился дом Саймона, и остановила «Ленд Ровер» на другой стороне улицы.

Мы вышли из внедорожника.

– Прямиком к парадной двери идти нам нельзя, – сказала она.

– Почему? – спросил я.

– Надо осмотреться, на случай, что они его нашли. Если что-то произойдет с Саймоном, я себе этого не прощу. Обещала приехать через полчаса, но не приехала.

Я сверился с «Ролексом».

– Тридцать пять минут – это практически полчаса. Пять минут роли сыграть не могут.

– Что-то говорит мне, что сыграли.

Даже в двенадцатом часу ночи свет горел в окнах чуть ли не всех бунгало. Я полагал, что художники с их ненормированным рабочим днем, возможно, испытывали творческий подъем именно в те часы, когда обычные люди укладывались спать, и суточные биоритмы отличались от биоритмов тех, кто не обладал их талантом.

Улица напомнила мне зимний пейзаж Томаса Кинкейда[20] – очаровательные дома, мощеные тротуары, хвойные деревья, задрапированные снегом, сверкающим, как мех горностая, – наполненный изнутри теплым светом, вроде бы и неестественный, и убедительный. Картина магическая, но с магией двух видов: света и тьмы.

Из кармана пальто Гвинет достала баллончик мейса и протянула мне. Из другого вытащила тазер.

Мы пересекли улицу, прошли палисадником соседнего, темного бунгало и вдоль боковой стены в задний двор. Там росло какое-то хвойное дерево высотой в шестьдесят футов, заснеженные ветви которого обеспечили нам удобный наблюдательный пункт и отличное прикрытие.

Дом Саймона застыл в белом снегопаде. Дул легкий ветерок, наметая сугробы, но за освещенными окнами не двигались тени.

Необычность заключалась разве что в полосе света, которая падала на заднее крыльцо, то расширяясь, то сужаясь, но при этом никаких звуков до нас не доносилось. И когда мы вышли из-под дерева и приблизились к низкому забору, разделявшему участки, стало понятно, что свет падал через открытую дверь, которая то прикрывалась, то распахивалась ветром.

– Нехорошо, – прокомментировала Гвинет.

Мы перелезли через забор и поднялись – с осторожностью, но и не теряя времени даром – на крыльцо. Услышали в доме голос, но к нему добавилась музыка, так что доносился он, похоже, из телевизора.

С привычной ей решимостью Гвинет переступила порог. Хотя до этого момента в городе я побывал только в двух жилых квартирах и бунгало могло оказаться ловушкой, я без колебаний последовал за ней.

– Закрой дверь, – прошептала она.

Я задался вопросом, а мудрое ли это решение, но тихонько закрыл.

Мы стояли в просторном помещении, с маленькой кухней слева и, вероятно, по замыслу архитекторов, гостиной справа. Но Саймон, похоже, жил в этой части дома, потому что здесь стояли кровать, два кресла, маленькие столики, старый гардероб, а на стене висел плазменный телевизор, включенный на выпуске новостей. Обстановка скудостью походила на мои три подземные комнатки, но я полагал, что для человека, который тридцать лет жил на улицах и спал под мостами, бунгало выглядело дворцом.

На экране огромный круизный лайнер стоял на якоре у входа в гавань. Ведущий выпуска говорил, что власти отказывают капитану в праве пришвартоваться.

До моих комнат, расположенных глубоко под городом, отделенных от поверхности тоннами бетона и стали, радио– или микроволны не добирались. Во время моих вылазок под открытое небо телевизоры заинтриговывали меня всякий раз, когда я их видел. Но всегда напоминал себе слова отца, убежденного, что без телевизора нам только лучше, поскольку это инструмент изменения, способный превратить нас в тех, кем нам быть совершенно не хотелось.

Моя мать тоже не держала телевизора в нашем маленьком, уединенном доме и однако стала той, кем ей быть совершенно не хотелось. Может, она много смотрела телевизор в детстве, в родительском доме, а потом где-то еще, там, где жила, пока не перебралась в дом на горе. Я так многого не знал, многого, похоже, не узнаю никогда, и многого не понимал в психологии людей, которые с рождения и до смерти жили на поверхности.

В любом случае жилое помещение Саймона более всего напоминало однокомнатную квартиру, где он поддерживал идеальный порядок. Ни пыли, ни грязи. А потому мазок крови на полу и разбитая ваза кричали криком.

49

Она относилась к тем девушкам, которые открывали двери не потому, что хотели их открывать. Просто знали, что открыть надо.

Шоколадно-коричневая панельная дверь между жилой комнатой Саймона и другими помещениями бунгало казалась мне монолитом, наводящей ужас плитой, за которой притаилось что-то страшное, насилие прошлое или грядущее. Будь выбор мой, я бы тут же ушел. Но решение оставалось за Гвинет.

Дверь открылась в короткий коридор. Слева находились ванная и кладовая, обе с приоткрытыми дверями, и за ними мягко светились лампы, справа – студия, где Саймон работал. Никто, живой или мертвый, не поджидал нас в этих помещениях.

Коридор вывел в галерею, место которой ранее занимали две комнаты. Закрепленные на потолочных балках узконаправленные фонарики освещали развешанные по стенам картины маслом, удивительные и потрясающие, трогающие не только душу, но и разум. Саймон рисовал людей, индивидуальные портреты, на которых изображал человека с ног до головы, и группы занятых какими-то повседневными делами в самых разных местах.

– Они его увезли, – тяжело вздохнула Гвинет.

– Куда?

– Не в квартиру Телфорда, не туда, где их могут с ним увидеть. Они думают, что узнают у него адрес моей девятой квартиры, если разрежут на куски.

– Он сказал, что не знает, где она.

– Он и не знает. Собственно, даже не знает, что она существует.

– Так что он может им сказать?

– Ничего. И даже если бы знал, не сказал. Он ведь не сказал им, что я приеду сюда, чтобы отвезти его в безопасное место, иначе они остались бы, чтобы подождать нас.

– И что с ним будет? – спросил я.

На мгновение забыв об условиях наших отношений, она вскинула на меня глаза, но прежде чем наши взгляды встретились, я наклонил голову, не желая проверять, хватит ли балаклавы для того, чтобы не вызывать ее яростной реакции отторжения.

Она выключила узконаправленные фонарики, и галерея погрузилась в сумрак, освещенная только лампами в коридоре, подошла к окну и всмотрелась в снежную ночь.

Зная Саймона только со слов Гвинет и по его удивительным картинам на стенах, я тем не менее чувствовал, мы должны что-то сделать.

– Что с ним будет? – повторил я вопрос.

– Его будут пытать, Аддисон. А когда он ничего им не скажет, они его убьют.

– Все для того, чтобы добраться до тебя?

– Я же тебе говорила, Телфорд украл миллионы. И может украсть еще больше из коллекций, хранящихся в запасниках музея и библиотеки, произведения искусства, которых не хватятся долгие годы, особенно с учетом того, что инвентарные списки составляет он. И только он решает, какие картины, скульптуры, редкие книги или иллюстрированные манускрипты будут показаны на выставках. Поймать его за руку не так-то легко. Все было бы гораздо проще, если бы пост куратора занимал кто-то другой.

Я не знал, что сказать или сделать. Я вышел из подземной тьмы, чужак, который в прошедшие восемнадцать лет знал только одного друга – отца, и его отняла у меня смерть. Я думал, что с Гвинет, несмотря на ее социофобию, я узнаю, как люди общаются друг с другом, как реагируют на то или иное действие, что и как говорят, чего хотят, на что надеются… узнаю в большей степени, чем по книгам. Я думал, что со временем мне откроется, через нее, как люди приходят, если приходят, к пониманию, зачем живут, потому что в моем случае этот вопрос оставался без ответа и тяжелой ношей лежал на плечах. Но если я что-то и узнал за прошедшие сорок восемь часов, то не имел ни малейшего понятия, как полученные знания использовать. Я не знал, что сказать или сделать. Не знал. Просто не знал.

Я не слышал ее плача. Она стояла, тихая, как снег, падающий в свет уличных фонарей, но я не сомневался, что она плачет. У слез нет запаха, насколько мне известно, но инструментом, определяющим ее горе, служили не органы пяти чувств и не просто интуиция, а что-то более глубинное, названия этому я не знал.

Если бы мне дозволили прикоснуться к этой милой девушке, я, конечно же, обнял бы ее. Но в теперешнем настроении Гвинет, когда нервы напоминали оголенные провода, она бы не просто отшатнулась, а убежала бы сломя голову. И с нарушением установленных правил между нами разверзлась бы пропасть, через которую мы бы уже не смогли перекинуть мост.

Она отвернулась от окна, пересекла галерею.

– Пошли.

– И куда мы пойдем?

– Не знаю.

Я поспешил вслед за ней в коридор.

– Куда мы пойдем?

– Не знаю.

Остальные лампы и телевизор мы не выключили, вышли из кухни на заднее крыльцо, когда диктор передал слово «…нашему репортеру Джеффри Стокуэллу в Мумбаи, Индия».

Если такое могло быть, то снег повалил еще сильнее, словно небо решило опорожнить все свои запасы и после завершения снегопада над нами не осталось бы ничего, кроме черноты: ни луны или звезд, ни солнца утром. А теперь нас окружали порывистый ветер и кружащийся снег, прекрасный хаос.

Когда мы подходили к «Ленд Роверу», Гвинет посмотрела на меня:

– Сегодня здесь смерть. Не только с Саймоном. Смерть с нами. Ты ее чувствуешь?

Я не ответил, поскольку мои слова не ободрили бы ее.

Вновь, по прошествии шести лет, я мог что-то потерять, и перепугался.

50

Ночь молний, облака в огне, а мы стояли под открытым небом и выжили…

В период нашей совместной жизни мы с отцом часто исследовали город во время жутких гроз, не только в тот раз, когда умирающий мужчина дал мне золотые часы. Одной июльской ночью, когда мне шел шестнадцатый год, небеса разверзлись, чтобы вылить на город море, и мы поднялись наверх в высоких сапогах, черных плащах с капюшонами и балаклавах. Шагали по залитым водой улицам, словно моряки, смытые за борт, но благодаря каким-то чарам обладающие способностью идти по воде в поисках нашего корабля.

В какой-то момент мы оказались в большом парке, окруженном городом, и все теплое и зеленое под солнцем теперь выглядело холодным и черным. Свет фонарей, установленных вдоль пешеходных дорожек, серебрил дождь, и легкий туман окружал каждый из них. Дорожки, цвета молока, змеились между кустов и деревьев, пока не исчезали из виду. В ту ночь они казались загадочными, обещали вывести к чему-то удивительному, но мы знали их досконально, и никуда они вывести не могли, потому что начинались и заканчивались в парке.

Оглушительный удар грома раздался над нашими головами, а чуть раньше ослепительный зигзаг молнии прочертил небо над лужайкой, на которой мы стояли, и вонзился в шпиль – громоотвод – на крыше высокого здания на другой стороне улицы, граничащей с парком. Тысячи огней в здании мигнули, но не погасли, и я точно увидел, как на мгновение громоотвод засветился красным.

Я очень испугался и хотел где-нибудь укрыться, но отец заверил меня, что ни одна молния не попадет в нас, да и буря не представляет никакой угрозы. И если нам суждено умереть, не дожив до старости, то убийственные удары нанесут жители нашего города. Пусть и не поверив, что ярость природы обойдет нас стороной, я не позволил страху взять надо мной верх и стоял рядом с отцом, доверяя его мудрости.

Черная скорлупа неба трескалась снова и снова, некоторые зигзаги молний били по каким-то далеким целям, которые мы не видели, тогда как другие вылетали из черноты у нас на глазах, иной раз из одной точки неба в другую, словно ими перекидывались боги.

Между раскатами грома отец говорил о мощи природы: молниях, горячих, как расплавленное солнце, землетрясениях, которые рушат прочные здания, словно это термитники, о торнадо, ураганах, цунами.

– Природа – превосходная машина, которая становится буйной только в тех случаях, когда необходимо восстановить баланс соперничающих в ней сил. И почти всегда период буйства короток, день или два для бури с молниями, десять минут для цунами, минута для сдвига тектонических плит. Природа не ведет войну годами, злобы в ней нет.

Человечество, с другой стороны… Что ж, это более темная история. Адам и Ева, говорил он, не искали запретного знания в той степени, в какой пытались отыскать могущество. Могущество для того, чтобы стать богами. Могущество могло быть благом, если мужчины и женщины, которые им обладали, пользовались им мудро и с добротой. Но редко у кого возникало такое желание. Когда правитель использовал свою власть над подданными для сведения счетов и повышения самооценки, для реформирования общества, согласно собственным великим замыслам, результатом становились классовая война и геноцид.

Я не знал, зачем он мне все это рассказывает, и уже собрался попросить, чтобы он мне все разъяснил, но тут очередной, один из последних, огненный зигзаг развалил гигантский дуб, росший в сотне футов от нас. Языки пламени вырвались из расколовшегося ствола, словно прятались под корой. Половина дуба рухнула, вырвав из земли дымящиеся корни, но другая стояла как вкопанная, а ливень быстро затушил огонь.

Когда молнии иссякли и с неба лил только дождь, отец добавил:

– Если человек во власти решает, что изменения необходимы любой ценой, период насилия никогда не бывает коротким и не направлен исключительно для исправления дисбаланса, который вроде бы его вызвал. Месть становится синонимом справедливости. Ни один большой город не может чувствовать себя в безопасности от такого ужаса, ни в одной стране, ни в один исторический момент. И момент этот надо распознать вовремя. Будь начеку.

У меня оставалось много вопросов, но он тогда на них не ответил. Закрыл тему, которая определенно огорчала его. И никогда не касался ее за четыре последующих года, которые мы прожили вместе.

Оглядываясь на ту ночь и размышляя над словами отца, я думаю, он знал или подозревал что-то такое, чем не хотел поделиться даже со мной. Возможно, во сне, а может, на грани ясновидения, он узрел грядущее и испытал то ли благоговейный трепет, то ли ужас перед неистовой мощью этих событий. Потрясенный до глубины души, он не мог заставить себя говорить об этом, только надеялся, что истолковал все неправильно.

51

Гвинет гнала «Ленд Ровер», словно валькирия с подрезанными крыльями, спешившая найти одного из павших воинов до его смерти, чтобы оказаться рядом в тот момент, когда душа покинет тело, подхватить ее и унести в Вальхаллу. Ранее мне казалось, что она бесшабашно ведет автомобиль, но теперь, когда она прибавила скорости и огибала углы по еще более крутой траектории, я не замечал ни безрассудности, ни самоуверенности, только сухую расчетливость, словно она точно знала, когда, что и как надо делать. Правда, насчет маршрута я такого сказать не мог. Иной раз она даже возвращалась, вероятно приходя к выводу, что едет не туда.

По пути от своей квартиры к дороге Оджилви ее торопил страх за Саймона, но теперь главным движущим мотивом стала злость, не на Телфорда и его компаньонов, а на себя: слишком поздно приехала к бунгало художника. Злилась она на себя и за Саймона, потому что не уследила, когда он, гордясь тем, что сумел подняться с самого дна, и ее верой в него, захотел, чтобы и соседи принимали его за человека, заслуживающего доверия, и тем самым навлек на себя беду. Такое явление, как праведный гнев, конечно же, существует, но далеко не всегда направлен он внутрь, а не вовне.

Меня печалило, что Гвинет так сильно винит себя. По мне, она всегда и во всем оставалась невинной, потому что я знал чистоту ее сердца.

Никакие мои слова не могли снять обвинения, которые она предъявляла себе, поэтому я просто сидел и наблюдал, как мы мчались. И зрелище было захватывающее. На большей, чем прежде, скорости мы лавировали между застрявшими в снегу автомобилями, число которых все увеличивалось. Однажды выехали на тротуар, чтобы объехать два столкнувшихся внедорожника, полностью заблокировавших проезжую часть. Когда водители снегоочистительных машин подавали сигналы, убеждая ее сбросить скорость, она нажимала на клаксон «Ровера» и только прибавляла газа, еще быстрее мчалась заснеженным и постепенно пустеющим авеню.

Хотя маршрут казался хаотичным, я понимал, что какая-то цель у нее есть, потому что несколько раз она тормозила, останавливалась и пристально рассматривала жилой дом или административное здание, словно это могло быть то самое место, куда привезли Саймона. Потом она или мотала головой, или что-то бормотала себе под нос, и мы катили дальше. Цепи на шинах мягко взрывали утрамбованный снег, все реже добираясь до асфальта.

– Почему у него появился партнер? – громко спросила Гвинет. – Ему никто не требовался, чтобы все украсть. Он имел доступ ко всему. И все возможности для того, чтобы скрыть кражу. Зачем делиться с партнером?

Я не думал, что вопрос адресован мне: она просто рассуждала вслух. Кроме того, несмотря на жесткие рамки ее жизни, ограниченной социофобией, ее опыт общения с наземным миром несравнимо превосходил мой. Возможно, она знала достаточно, чтбы распутывать замыслы преступников, но мои знания в этом вопросе равнялись нулю, в чем я отдавал себе полный отчет.

Прежде чем я выразил сожаление по поводу собственной бесполезности, она ответила на свой же вопрос:

– Ну, конечно! Ему нужен скупщик! Если бы он продавал все сам, покупатели в какой-то момент поняли бы, что он недостаточно богат, чтобы иметь такие вещи в собственной коллекции. Они бы заподозрили, что он грабит музей и библиотеку. Ему требуется галерист с безупречной репутацией и сердцем вора. – Она нажала на педаль газа. – Да, разумеется. – Последовал U-образный поворот прямо на авеню, «Ленд Ровер» перевалил через поднятую разделительную полосу: Гвинет не стала тратить время и не поехала к следующему перекрестку. – Годдард. Эдмунд Годдард.

– Кто такой Эдмунд Годдард?

– Он занимается дорогими предметами искусства и антиквариатом, галерейными и аукционными продажами. Для всех репутация у него безупречная, но не для меня.

– Почему не для тебя?

– Папа работал со многими галеристами, когда создавал свою коллекцию, но после нескольких сделок с Годдардом прекратил с ним деловые отношения. Сказал, что Годдард балансирует на лезвии ножа и в какой-то момент сам на него и напорется.

На улице с роскошными магазинами она свернула к тротуару перед большой галереей с названием в одно слово: «ГОДДАРД». Четыре витрины с помощью зеркал, черного бархата и продуманного освещения превратили в шкатулки для ювелирных украшений, и в каждой роль бесценного бриллианта играла одна картина.

Эти постмодерновые абстракции я находил не просто уродливыми, но депрессивными. Признаю, я не понимаю искусства, которое не изображает чего-то конкретного. И не испытываю ни малейшего желания его понимать.

– Я знаю, где живет Годдард, – пояснила Гвинет, – но меня потянуло сюда.

Она отъехала от тротуара, повернула налево за угол, снова налево в проулок, который тянулся за зданиями, выходившими фасадом на авеню. Мы увидели, что дверь служебного входа в галерею распахнута и мужчина в длинном пальто укладывает большую картонную коробку в багажное отделение мерседесовского внедорожника.

Освободившись от груза, он повернулся к нам. Высокий, толстый и абсолютно лысый. Издалека я не смог точно определить его возраст, решил, что ему от сорока до шестидесяти. Многие мужчины, даже молодые, бреются налысо, и не так-то легко сказать, у кого лысина естественная, а у кого – дань моде.

Гвинет остановила «Ленд Ровер» в двадцати футах от него, передвинула ручку переключения скоростей на парковку, выключила фары, потом двигатель.

– Это он. Годдард.

– Что теперь? – спросил я.

– Понятия не имею.

Мы выбрались из «Ровера» и направились к лысому, который, глянув на Гвинет, сказал:

– Здесь для тебя ничего нет, девочка.

– Я ищу Саймона.

Мы продолжали идти к нему, и он достал из кармана пистолет, нацелил на нее.

– Стоять!

Я не питал иллюзий насчет того, что мейс и тазер возьмут верх над пистолетом. Гвинет тоже. Поэтому ответила:

– Ты не застрелишь меня, чтобы не рисковать своей шикарной жизнью.

– Если дашь мне хоть малейший повод, я пристрелю и тебя, и твоего загадочного друга, а потом отолью на ваши трупы.

52

Проулок освещался только несколькими забранными в проволочные колпаки лампами, закрепленными над дверями некоторых заведений. Снежное покрывало не освещало путь: с обеих сторон стены шести– и семиэтажных зданий находились очень близко и отсекали янтарное сияние города. Проулок населяли какие-то зловещие тени, хотя я думал, что это все-таки тени, а не живые существа.

Находясь достаточно далеко от Годдарда, чтобы не сомневаться, что увидеть мои глаза он не может, я смотрел прямо на него, но по-прежнему не мог определить его возраст. Жир разглаживал морщины, которые время могло высечь на его лице. Голос звучал так, будто питался он исключительно майонезом и маслом и никогда не откашливался. Даже при таком плохом освещении я видел, что лицо у него словно таяло.

– Я ищу Саймона, – повторила Гвинет. – Только не притворяйся, будто ты не знаешь, о ком я.

Годдард небрежно махнул рукой с пистолетом, но тут же вновь навел его на цель.

– Чего мне притворяться? Какой смысл? Его здесь нет.

– Куда они его увезли? – спросила она.

– С какой стати мне тебе говорить? Все закончено, все, пусть даже Телфорд отказывается это признать.

– Саймон понятия не имеет, как меня найти. Незачем причинять ему боль.

– Теперь в этом нет смысла, никакого, но нет мне никакого дела до твоего Саймона. Разве что…

– Что? – переспросила она.

– Я уезжаю из города. И тебе следует уехать. Если хочешь жить.

– Думаю, я еще немного задержусь.

– У меня собственный остров, на нем имеется все необходимое.

– Кроме честности.

Он добродушно рассмеялся.

– Для выживания честность необязательна, маленькая девочка.

– Ты сказал «разве что». О чем речь?

– Ты можешь так не думать, но я могу быть нежным. Человек я культурный, образованный, с отменным вкусом, многоопытный. Вне этих крысиных гонок, без необходимости всегда играть на победу ты найдешь, что я прекрасный спутник жизни. Как знать, может, даже придешь к выводу, что в прикосновениях нет ничего страшного.

Я уже начал гадать, а может быть, он и Гвинет говорят каждый о своем. Его слова не имели никакого отношения ни к Саймону, ни к Телфорду. А последний намек выглядел настольно оскорбительным, что у меня мелькнула мысль, а не поехала ли у него крыша.

– Уезжай со мной из города, и по пути я позвоню Райану Телфорду и скажу ему, что мы оба выходим из игры, ты и я, поэтому нет никакой необходимости вырывать информацию из твоего друга-художника Саймона. Все кончено. Напрасный труд.

Повисшее молчание создало ощущение, что Гвинет рассматривает предложение Годдарда.

– Ты только отвезешь меня к Телфорду, – наконец ответила она.

– Маленькая девочка, ты же такая нежная. Если ты поедешь со мной, я предам сотню райанов телфордов. Ради тебя я бы застрелил сотню таких, как он, и собственную мать, будь она еще жива.

В сумраке проулка падающий снег не выглядел таким ярко-белым, как по всему городу, и ветер не проникал в эту щель между высокими зданиями, так что ночь здесь не казалась столь хаотичной. Но при этом, слушая их разговор, я чувствовал нарастающее вокруг безумие и не удивился бы, если бы здания вдруг наклонились под критическими углами или мостовая начала перекатываться, будто палуба корабля в штормящем море.

Гвинет вновь избрала молчание, и чем дольше оно длилось, тем сильнее я удивлялся тому, что она не оскорбилась. Наконец она разлепила губы:

– Сначала мне надо кое-что узнать. Хотя значения это больше не имеет. Из чистого любопытства.

– Мой остров площадью в одиннадцать акров. На нем…

– Не об этом. Я уверена, что твой остров прекрасен и ты позаботился обо всем.

– Тогда о чем? Спрашивай, дорогая. Все, что угодно.

– Ты продавал то, что приносил тебе Телфорд.

– Будь уверена. Некоторые вещи принадлежали твоему отцу.

– Среди них хватало знаменитых произведений искусства. Украденных произведений.

– Да, знаменитых в той или иной степени.

– Если бы покупатели потом попытались продать их или выставить, они бы изобличили себя.

– У меня только один покупатель на все, что приносит мне Райан. Консорциум, который никогда не продаст то, что покупает.

– А как же они надеются получить прибыль?

– Прибыль – это не про них, – ответил Годдард. – В консорциум входят самые богатые люди этого мира. Они хотят изъять некоторые значимые произведения искусства из наследия Запада, чтобы потом их уничтожить.

Больше я молчать не мог.

– Уничтожить? Уничтожить великие произведения искусства? Но почему?

– Они дураки, – ответил Годдард. – Не такие, как большинство, но все равно дураки. Как поклонники вуду, они верят, что каждое каноническое произведение искусства, которое они сжигают, дробят или расплавляют, усиливает их и ослабляет врага. Из своего королевства на Ближнем Востоке они со временем собираются уничтожить всю западную цивилизацию, но сначала хотят испытать личную удовлетворенность, уничтожая самые ценные и вдохновляющие ее творения, одно за другим.

– Но это же безумие! – воскликнул я, к горлу подкатила тошнота.

– Безумие и зло, – добавила Гвинет.

– Конечно, безумие, – согласился Годдард. – Но ныне безумие везде торжествует. Оно становится нормой. Или вы так не думаете? Что же касается зла… Что ж, мы все знаем, что зло относительно. Твое любопытство удовлетворено, маленькая девочка?

– Еще один момент. Марионетки Паладайна.

На лице Годдарда отразилось изумление.

– А что тебя интересует?

– Через подставных лиц я нашла, купила и уничтожила четыре из них.

Очередной смешок сорвался с губ Годдарда, менее веселый, чем кашель курильщика.

– Ты ничем не отличаешься от членов консорциума.

– Отличаюсь даже больше, чем ты можешь себе представить, – ответила она. – Они уничтожают бесценное и вдохновляющее. Я – нет. Мне надо знать, действительно ли их было только шесть. О шести информация проходила, но, может, ты держишь в загашнике еще парочку, ожидая, пока поднимется цена.

– Почему тебя интересуют воображаемые марионетки, если тебе еще надо найти две реальные?

– Мне надо знать. Ничего больше. Мне надо знать.

– Их было только шесть. Это кич – не искусство. Дорого они стоить никогда не будут. Если бы у меня была седьмая или восьмая, я бы их продал, когда за них давали неплохую цену. Поедем со мной сегодня, и я найду тебе две оставшиеся. Мы сожжем их вместе. Маленькая девочка, у меня есть тысяча историй, которыми я зачарую тебя, о правде этого мира, о происходящем за кулисами. Ты найдешь меня обаятельным и остроумным.

– Я лучше перережу себе горло, – без запинки ответила Гвинет.

Годдард нажал кнопку на задней дверце «Мерседеса» и отступил на шаг. Дверца автоматически закрылась.

– Мне бы застрелить тебя за наглость, но ты будешь страдать сильнее, если я оставлю тебя на милость неласковой к тебе судьбы. Ты еще пожалеешь о том, что я тебя не пристрелил. Тогда с тобой не случилось бы ничего того, что происходит с Саймоном, которого сейчас пытают эти дураки. Скажи мне, маленькая девочка, а почему прикосновения вызывают у тебя такое отвращение? Может, причина в том, что папочка, когда ты была совсем маленькой, трахал тебя?

– А вот и знаменитое обаяние с остроумием, – хмыкнула Гвинет.

Годдард схватил пистолет обеими руками, и на мгновение я подумал, что он убьет нас. Но после паузы, полной угрозы, раздался его голос:

– Вы оба остаетесь вместе, отходите к «Ленд Роверу», потом дальше, со стороны водительской дверцы, еще на двадцать футов.

– Мы не собираемся бросаться на тебя, – заверила его Гвинет. – Я тебе верю. Бедного Саймона не спасти. У тебя нет ничего, что нам нужно.

– Все равно отойдите.

Мы подчинились и наблюдали, как он уезжает в буран. Колеса «Мерседеса» отбрасывали снег, выхлопной дымок курился в ночи, тормозные огни окрашивали падающий снег кровью, пока внедорожник не повернул за угол и не скрылся из виду.

Гвинет шагнула к «Ленд Роверу», но я ее остановил.

– Подожди. – Когда она повернулась ко мне, я отступил на шаг, чтобы гарантировать, что она ничего не сможет разглядеть на моем лице. – Отец наказывал мне никогда не забывать про мотылька.

– Какого мотылька и при чем он вообще?

– Он говорил: «Пламя радует мотылька, пока не обжигает крылышки».

Она тоже стояла в тени, я видел только силуэт девичьей фигурки.

– Это все или есть что-то еще?

– Восемнадцать лет тому назад, в мою первую ночь в городе, в ночь твоего рождения, я увидел марионетку в витрине магазина антикварных игрушек в торговом центре под открытым небом у реки. В ней было что-то странное.

– Странными были и те, которые я нашла и уничтожила.

– Ты приняла облик одной, – сказал я.

– В чем-то стала на нее походить, – признала она.

– На одну из марионеток Паладайна? Которых шесть?

– Здесь холодно. Я объясню в «Ровере».

– Скажи сейчас. Почему тебе захотелось напоминать… одну из них?

Я видел, как Гвинет откинула голову, обратив взгляд к небу, потом опустила ее и повторила свою же фразу:

– Теперь все зависит от взаимного доверия, Аддисон Гудхарт.

– Мне просто надо знать. Я тебе полностью доверяю.

– Тогда садись со мной в «Ровер» или уходи. Третьего не дано.

Ночь, снег, девушка, надежды на будущее, страх перед бесконечным одиночеством…

– Я не пламя, ты – не мотылек, – добавила Гвинет.

– Я не мотылек, – согласился я, – но ты светишь ярче любого света, который мне доводилось видеть.

– Это ночь перемен, Аддисон. И у нас мало времени для того, чтобы сделать все необходимое. Третьего тебе не дано.

Она вернулась в «Ровер», села за руль и закрыла дверцу. Я последовал за ней.

Часть третья

Что могло быть и что было

53

Для того чтобы вы понимали, как все обстояло в прошлом, вы должны знать, что моя мать признавала и несколько раз рассматривала возможность детоубийства. В первые три года моей жизни она пять раз останавливалась за мгновение до того, как меня убить.

Я помню летнюю ночь за неделю до того, как мать выгнала меня, когда виски из широкого стакана с желтым ободком, белый порошок, втянутый через серебряную соломинку, и две какие-то таблетки настроили ее на материнский лад. Она настояла, чтобы мы, она со стаканом виски со льдом и я – апельсинового сока, посидели в креслах-качалках из гнутой древесины на переднем крыльце, «немного пообщаться», по ее словам.

Она редко хотела поговорить со мной, и гораздо реже – посидеть рядом во время нашего общения. Я знал, что ее нежность искренняя, идущая из сердца, пусть это чувство и добиралось до поверхности с помощью белого порошка, таблеток и виски. Я радовался возможности побыть рядом с ней ничуть не меньше, чем в тех совсем уж редких случаях, когда она общалась со мной без наркотиков или спиртного.

Перед тем как сесть, мы вынесли кресла с крыльца в палисадник, потому что оба хотели насладиться огромным мерцающим небосводом. Множество звезд рассыпалось по черному небу. Раньше я никогда столько не видел, словно галактический фонарщик этой ночью прошелся по космическим путям и вновь зажег все звезды, которые выгорели за последнюю тысячу лет. Когда же мы сели, обратив лица к небесам, я увидел много такого, что показывали звезды, все виды чудес, в дополнение к известным созвездиям, и не могу вспомнить более счастливого времени на горе, чем тот час, который мы провели, купаясь в звездном свете.

Тогда, в первый и последний раз, мать заговорила о своем детстве. Ее родители были университетскими профессорами, он – литературы, она – психологии, и, полагаю, именно тогда мать обрела любовь к книгам. Она сказала, что выросла, не желая иметь ничего общего с материальным, но тем не менее выросла с отчаянной потребностью. Я спросил, что это за потребность, может, любовь, и она ответила, что, конечно, она нуждалась в любви, это точно, но тут речь о другом. Я спросил, о чем же, но она мне не ответила. А когда мать мне не отвечала, я уже знал по собственному опыту, что самый безопасный для меня вариант – уважать ее скрытность.

Она вспомнила несколько счастливых эпизодов ее детства, и эти истории я слушал с удовольствием, хотя они прибавили бы в веселости, если б она не рассказывала их таким меланхоличным тоном. Несмотря на забавные моменты, которые припомнила мать, она вроде бы хотела, чтобы детства у нее не было вовсе, возможно, потому, что обещания одного дня не выполнялись даже на следующий.

Пока мы сидели на горе, множество чистейше белых звезд, казалось, не меняли своего положения, хотя, конечно, все они – и Земля тоже – неслись в пустоту с огромной скоростью. Оглядываясь в прошлое, я осознаю, что мы с матерью, сидя в креслах-качалках, вроде бы тоже в тот момент никуда не двигались, хотя в реальности неслись вперед на борту поезда времени, причем разными маршрутами, что стало ясно через несколько недель.

От историй о детстве она перешла к воспоминаниям о пяти случаях, когда едва не убила меня в первые три года моей жизни – я этих случаев не помнил, – и к меланхолии в голосе добавилась нотка душевной боли. В остальном ничего не изменилось ни в ее позе, ни в поведении, ни в отношении ко мне. Эти эпизоды уже не будили сильных чувств, не несли с собой извинений. В ее прошлой жизни, полной краж и других преступлений, она добилась успеха, отринув все нравственные нормы и добрые чувства, сопутствующие им, и не могла вернуть сантименты, которые столь решительно отбросила. И я не мог ощущать злость, зная, что я для нее в тягость, но тем не менее она терпела меня и даже кормила как могла, хотя я был выродком и пугал ее. А еще она спасла меня от повитухи.

В ретроспективе я понимаю, что, рассказав мне под светом звезд о тех пяти попытках убийства, она хотела не только облегчить признанием чувство вины. Еще больше ей хотелось, чтобы я послужил ей духовником, свидетелем ее признания, и отпустил ей грехи. В шесть месяцев она решила утопить меня в ванночке во время купания, и хотя ей удалось затолкать меня в воду и наблюдать, как пузырьки воздуха поднимаются из моего носа, она не смогла держать меня под водой достаточно долго, чтобы убить. В десять месяцев почувствовала, что сумеет удушить меня одеялом, которым пользовалась повитуха при родах, но вместо этого бросила его в камин и сожгла. Когда мне исполнилось четырнадцать месяцев, она два часа остервенело затачивала кухонный нож, а потом приложила к моей шее, хотя не смогла нанести роковой удар. Шесть месяцев спустя решила, что лошадиная доза наркотиков, которые она называла «лекарством», принесет безболезненную смерть, поэтому смогла приготовить роковой коктейль с яблочным соком, налить в бутылку с соской и дать мне, но отдернула, едва я начал сосать. Она сказала, что до трех лет мне оставалось совсем ничего, когда она увела меня в лес, достаточно далеко от нашего маленького домика, чтобы не сомневаться в том, что обратного пути я не найду. Собиралась оставить меня там на растерзание различным хищникам, которые бродили по заросшим лесом горам и долинам. Велела мне сидеть на маленькой полянке и ждать ее, хотя о возвращении не думала, но именно в тот момент два волка с горящими в зеленой тени глазами появились из-под папоротников. В ужасе и раскаянии она схватила меня и бежала до самого дома, а выпив много виски и нанюхавшись белого порошка, смирилась с тем, что все-таки не способна на детоубийство.

Она не озвучила извинений, но извинения служили фоном ее слов. Хотя она хотела, чтобы я отпустил ей грехи, не было у меня тогда – и нет теперь – такого права. Я смог только сказать ей: «Я люблю тебя, мама, и всегда буду любить».

Мы еще какое-то время посидели в палисаднике. Не могу сказать определенно, десять минут или час. Сидели молча, под звездами, которые спускались, пока дом, и леса, и лужайка, связывающие нас с внешним миром, не исчезли за сверкающей вуалью, а вокруг, над головой и со всех сторон, куполом сияли звезды, и под их защитой мы чувствовали себя в полной безопасности.

54

Ранее Гвинет, казалось, наобум поворачивала с улицы на улицу, тогда как на самом деле ехала к заранее намеченной цели. Теперь гнала внедорожник куда более уверенно, всем своим видом показывая, что точно знает, куда направляется.

Город тем временем становился все менее реальным, таял в валящем снегу, не просто кутался в него, а казалось, раздавался в стороны. Небоскребы вокруг нас прочно стояли на привычных местах, но расположенные в соседних кварталах вроде бы отодвинулись еще на квартал. А уж более дальние теряли очертания, светящиеся окна заволакивало туманом, дома напоминали огромные корабли, долго стоявшие на якоре, а теперь медленно отплывающие.

– Чарльза Паладайна признавали и ценили, – внезапно заговорила Гвинет. – Он рисовал, как он сам говорил, «абстрактные абстракции», и хотя иногда заявлял, что картины эти глупые и еще глупее, в художественной среде никто над ним не смеялся. Если на то пошло, критики взахлеб хвалили его, и в двадцать восемь лет у него продавались все выставки, и здесь, и в Нью-Йорке, и в Лондоне. Его эксклюзивно представляла «Галерея Годдарда». Он шел от триумфа к триумфу. В нем видели следующего Джека Поллака, следующего Роберта Раушенберга, следующего Энди Уорхола, слитых в одного современного мастера. Потом Паладайн совершил поступок, поставивший под удар его репутацию. Он перестал рисовать абстрактное и с головой ушел в реалистичные сюжеты с непременным наличием марионеток.

– Черный фрак, черная рубашка, белый галстук, цилиндр, – уточнил я.

– Да, с этой, но и с другими, мужчинами, женщинами, детьми. Картины выглядели экзотично, угрюмые и тревожащие, иногда с несколькими марионетками, иногда только с двумя. Марионетка, о которой ты говоришь, из витрины магазина антикварных игрушек, встречалась чаще всего. Даже на тех картинах, где в центре находились другие марионетки, фрак обязательно виднелся на заднем плане, что-то его прикрывало, или на нем лежала тень, но он обязательно присутствовал. Критиков, которые хвалили абстракции Паладайна, новый поворот в его творчестве привел в замешательство. Они так долго называли его гением, что поначалу не могли набрасываться, как стая волков. Но в их положительных рецензиях восхищение звучало не так явно, а некоторые открыто сокрушались, что он бросил абстрактное.

– Я никогда не понимал абстрактное искусство, – признался я.

– Иногда я думаю, что никто его не понимает, но люди должны притворяться, чтобы не выглядеть неотесанными мужланами. Мой отец любил цитировать критика Пола Джонсона, который однажды назвал работу Джексона Поллака «гениальным линолеумом». Папа крайне не любил марионеточный период в творчестве Паладайна, но говорил, что художник, по крайней мере, создавал на холсте что-то узнаваемое вместо бессмысленных пятен и полос, благодаря которым разбогател.

Она объезжала снегоочиститель, который двигался, по ее разумению, слишком медленно, а с другой стороны уже приближался другой. Гвинет проскочила между ними по центральной полосе, еще не очищенной от снега, и оба водителя осуждающе ей посигналили.

– А если бы рядом оказался коп? – спросил я.

– Его же не оказалось. Короче, Паладайн продавал свои картины с марионетками, но уже по более низким ценам. Пока не убил жену и двоих детей, мальчика десяти и девочку двенадцати лет. На некоторых картинах он изображал марионеток с их лицами. После смерти детей он их обезглавил…

– Не люблю я такие истории.

– У меня они тоже не вызывают улыбку. Обезглавив, Паладайн обезглавил и отрезал конечности жены и детей. Затем пришил головы и руки-ноги обратно, но уже свободно, толстой черной ниткой. Разрисовал лица белым, добавил черные детали, нарисовал на щеках яркие пятна румянца.

…С белыми плащами, мантиями и саванами, вздымающимися со всех сторон, город казался населенным призраками, а не живыми людьми, и все эти призраки наблюдали на нами.

– Он это как-то объяснил? – спросил я. – В суде?

– Ни до суда, ни до сумасшедшего дома дело не дошло. Покончив с семьей, Паладайн разрисовал себе лицо, как было у марионетки, которую ты видел в магазинной витрине. Потом поднялся на крышу своего четырехэтажного дома, прямо здесь, в самом респектабельном районе города, и прыгнул вниз.

Меня передернуло.

– Почему?

– Этого нам никогда не узнать.

– А как это связано с настоящими марионетками?

– Полиция нашла шесть в студии Паладайна, которая находилась в его же доме. Все одинаковые, вроде той, которую ты описал. Он вырезал их сам из чурбаков тиса, изготовил шарнирные соединения и раскрасил. Ты знаешь, что такое тис, Аддисон?

– Нет. В городе я с восьми лет, о деревьях знаю не так чтобы много.

– Тис – кладбищенское дерево, символ скорби и смерти.

– А что случилось с шестью марионетками?

– Их продали коллекционерам. После убийств и самоубийства его картины с марионетками в двадцать раз подскочили в цене – я не говорю «в ценности». Многие поклонники творчества Паладайна больше не захотели держать у себя работы этого периода, но некоторые… энтузиасты хватали все, что поступало на рынок. И все шесть вырезанных вручную марионеток ушли по хорошей цене, когда Эдмунд Годдард выставил их на аукцион.

– Все это произошло до того, как ты родилась.

– Да, до того, как ты приехал в город.

– А потом, когда тебе исполнилось тринадцать, марионетка вдохновила тебя на создание готического облика. Почему?

– Мне случайно попалась ее фотография в журнале.

– Да, но почему ты приняла ее облик?

Гвинет ушла от ответа.

– Как ты и слышал, я через подставных лиц разыскала и выкупила четыре марионетки из шести. Самолично проследила за их сожжением.

– Ты собираешься купить и уничтожить две оставшиеся?

– Я не знаю, где они. И меня это очень тревожит.

– Тревожит… почему?

Мы прибыли к транспортному кругу на площади Вашингтона, в центре которого, на пьедестале, первый президент и легендарный военачальник восседал на коне, с отлитым в бронзе строгим лицом, словно собирался бросить вызов городу, если не миру, огласить свое видение правды, свободы и чести. Три чистяка в больничном белом стояли около памятника, оглядываясь в поисках чего-то своего, ожидая только им ведомого.

Гвинет миновала три четверти круга, прежде чем повернуть в одну из авеню, по радиусам отходящим от площади. Первый проход снегоочистителя отбросил снег с мостовой на припаркованные у тротуара автомобили. И все шло к тому, что к утру они превратятся в череду иглу, уныло застывших вдоль улицы.

За две ночи нашего знакомства я уяснил, что моя настойчивость, если дело касалась ее секретов, вела лишь к усилению социофобии, из-за которой она могла отгородиться от меня, а то и вообще порвать наши дружеские отношения. Но теперь я знал, что наши жизни пересеклись задолго до нашей встречи, и первым знаковым моментом стала ночь ее рождения. С учетом этого озадачивающего открытия я все-таки решился задать ей еще несколько вопросов.

– Почему ты тревожишься из-за двух последних марионеток?

– Теперь я тревожусь не так, как прежде. У нас встреча в час ночи. Нам нельзя опаздывать.

– Встреча с кем?

– Ты увидишь.

Я вновь вернулся к интересующему меня вопросу:

– Почему ты тревожишься из-за марионеток?

Она ответила не сразу, но на этот раз все же не стала играть в молчанку.

– Со временем, после того как я приняла их облик, я начала осознавать… что им известно обо мне.

– Известно о тебе?

– Да.

– Всем шести?

– Я знаю, что чувствую, и я знаю, что это правда. Но тебе нет нужды думать, что в этом есть здравый смысл, просто не бери в голову.

Возможно, именно в этот момент мне следовало рассказать ей о туманниках, чистяках, музыкальной шкатулке с танцевальными парами, столь неподходящими друг другу, марионетке в окне магазина игрушек, которая тоже чувствовала меня. Но вместо этого я задал вопрос:

– Чем страшны эти игрушки?

– Они никогда не были игрушками.

– Ладно. Тогда чем страшны эти марионетки?

– Я не знаю чем и не хочу это выяснять.

Ветер вновь набрал силу и бросал снег так яростно, что снежинки, ставшие меньше размером, чуть скребли по ветровому стеклу, словно рассчитывали, что благодаря количеству и настойчивости смогут протереть его насквозь и тогда буран предъявит права на салон «Ленд Ровера» и на нас, как предъявил их уже на городские улицы.

Новая мысль пришла мне в голову, и я поделился ею:

– Раньше, за обедом. Постукивание. На чердаке.

– Воздух в водяных трубах.

– На чердаке есть водяные трубы?

– Должны быть.

– Ты когда-нибудь поднималась туда?

– Нет.

– Из твоей квартиры можно попасть на чердак?

– Через люк в чулане. Но он закрыт на два крепких засова и таким останется.

– Если хочешь, я залезу туда и посмотрю.

Она ответила спокойно и твердо:

– Нет, я туда не полезу, ты туда не полезешь, никто туда не полезет ни этой ночью, ни следующей, никогда.

55

С квартал или больше я слушал мерное шуршание «дворников» на ветровом стекле, ритм которого точно соответствовал ударам моего сердца. Слушал и ветер, который иногда сотрясал «Ровер», словно привлекая наше внимание и пытаясь донести до нас мысль, что он смог бы рассказать нам немало интересного, если б мы нашли способ понять его резкий, раздраженный, ворчливый рев.

Хотя и смирившись с тем, что только она решает, когда отвечать на мои вопросы, я все-таки не удержался и еще раз задал тот, на который ответа не получил:

– Когда тебе исполнилось тринадцать, почему ты решила использовать эту марионетку за основу своего готического облика?

– Я была очень робкой, но хотела выглядеть крутой, выглядеть авангардной. Я боялась людей и подумала, что лучший способ удержать их подальше от себя – немного напугать.

Хотя объяснение выглядело достаточно логичным, я чувствовал, что ответ только частичный.

Гвинет, похоже, прочитала мои мысли, потому что продолжила, но ее слова ясности не добавили:

– После того как я поняла, что благодаря моим стараниям марионетки меня почувствовали, я могла бы изменить облик, остаться готкой, но другой. Однако мне уже стало понятно, что значения это не имеет. Узнав обо мне, они бы не забыли меня только потому, что я перестала их напоминать. Я открыла дверь, которая уже не могла захлопнуться. Наверное, теперь ты окончательно убежден, что я чокнутая.

– Гораздо меньше, чем ты можешь себе представить.

Зазвонил мобильник. Она выудила его из кармана, глянула на экран, включила громкую связь, но молчала.

Какие-то мгновения мы слышали только статические помехи, потом раздался голос Телфорда:

– Я знаю, что ты здесь, маленькая мышка.

– Дай мне поговорить с Саймоном.

Телфорд изобразил удивление:

– С Саймоном? Каким Саймоном?

– Дай ему телефон.

– Ты хочешь, чтобы я подозвал к телефону кого-то по имени Саймон?

– Он ничего не знает.

– Ты, скорее всего, права.

– Я виделась сегодня с Годдардом.

– Этим лузером.

– Годдард знает, что все кончено. В том, что ты делаешь, смысла нет. Все кончено.

– Его люди не думают, что все кончено. Они мне очень помогли этим вечером и продолжают помогать.

– Дай мне поговорить с Саймоном.

– Здесь есть человек, возможно, его зовут Саймон, возможно, нет, я сказать не могу.

– Дай ему телефон.

В мобильнике шипело, потрескивало. Гвинет ждала.

Наконец послышался голос Телфорда:

– Он, похоже, не хочет говорить. Просто лежит на полу, смотрит в никуда, рот открыт, подбородок в блевотине, и он даже не собирается ее вытирать. Если это твой Саймон, позволь тебе сказать, что манеры у него отвратительные, здравого смысла никакого, инстинкт выживания отсутствует напрочь. Тебе следовало подбирать в друзья более достойных людей.

Она заморгала, стряхивая с глаз слезы, прикусила губу так сильно, что я ожидал увидеть каплю настоящей крови рядом с кровавой бусиной. Но, несмотря на эмоциональную бурю, «Ровер» она вела твердо.

– Все кончено, и тебе лучше с этим смириться.

– Ты собираешься обратиться в полицию?

Она промолчала.

– Тогда три важных нюанса, маленькая мышка. Первый. Я не думаю, что ты действительно сможешь пойти на то, чтобы оказаться в комнате для допросов, среди всех этих здоровенных полицейских, которые сгрудятся вокруг, будут прикасаться к тебе. Второй, учитывая, как ты выглядишь, доверия к тебе не будет. Ты вкусненькая маленькая сучка, но ты также и с приветом.

– Ты сказал – три. Пока я услышала только два.

– Третий – помощники, которых одолжил мне Годдард. Теперь, когда он сделал ноги, они работают на меня. И знаешь что, маленькая мышка, они оба бывшие полицейские. Интересно, правда? У них есть друзья в управлении. Много друзей, маленькая мышка.

Меня восхитил апломб, с которым она ответила:

– Ты еще можешь спастись. Всегда есть время спастись, пока оно не истекло.

– Блестяще, маленькая мышка. Помимо всех твоих достоинств, ты еще и философ. Всегда есть время, пока оно не истекло. Я это запишу и всесторонне обдумаю. Когда увижусь с тобой, может, ты разъяснишь мне оставшиеся неясности.

– Ты со мной не увидишься.

– У меня большие возможности, маленькая мышка. Я уверен, что разыщу тебя.

Гвинет оборвала связь и вернула мобильник в карман. Я не смог подобрать слов утешения. Возможно, существовало время, когда смерть еще не добралась до этого мира, но теперь обжилась здесь, развернулась и могла прийти к нам, как пришла уже к Саймону, может, не сегодня, но тогда завтра, или через год, или через десять лет. Говоря: «Я сожалею о вашей утрате», мы, конечно, именно это и хотим сказать, но одновременно сожалеем и о себе.

– Ты говорила о встрече в час ночи… уже без десяти.

– Мы почти на месте.

Поначалу снег меня восхищал, а теперь не очень. Мягкость и блеск по-прежнему очаровывали, но буран заполонил небо, отсек от нас звезды. А в этот момент мне хотелось насладиться их блеском, хотелось взглянуть на луну и созвездия, хотелось почувствовать то, что нельзя увидеть: бесконечность.

56

В 1930-х годах построенный в стиле арт-деко кинотеатр «Египтянин» считался архитектурным чудом. По прошествии стольких лет заброшенное и обветшалое здание все равно оказывало магическое воздействие. Захватывающее дух великолепие оставалось, несмотря на разрушающийся фасад, несмотря на уродующие его граффити, разноцветье люминесцирующих красок. Вандализм светился различными оттенками зеленого и оранжевого, желтого и синего. Я видел инициалы хулиганов, акронимы, которые ничего для меня не значили, грубо нарисованных змей, рыб, лица зомби, символы, которые не мог истолковать, но также свастику и полумесяц, обнимающий пятиконечную звезду. По словам Гвинет, на заключительном этапе коммерческой жизни в «Египтянине» показывали фильмы «только для взрослых». Рекламное табло над козырьком, которое когда-то украшали названия фильмов, ставших американской классикой, заполняли скабрезные двусмысленности, а то и что-нибудь простенькое, вроде «ОБЕЗУМЕВШИЙ ОТ СЕКСА». Но эта бизнес-модель просуществовала недолго, оказалась жизнеспособной лишь до той поры, когда порнофильмы стали элементом домашнего досуга, а в наши дни стены «Египтянина» превратились в доску объявлений для варваров. На рекламном табло осталось только одно слово: «ЗАКРЫТО». Эти большие черные буквы выглядели зловещими. Я подумал, что может прийти день, когда слово это будет написано на каждой двери этого когда-то сверкающего, но превратившегося в руины города.

Гвинет остановила внедорожник перед кинотеатром.

– Они собираются снести его и построить здесь хоспис. Но новые законы в сфере здравоохранения – болото, а каждый бюрократ – аллигатор.

– Странное место для встречи.

– За его домом могут следить, поэтому я не рискнула пойти к нему.

– Если за ним следят, он может привести сюда «хвост».

– В молодости он служил в морской пехоте. Офицером разведки. Так что слежку он бы почувствовал и предложил бы перенести встречу в другое место.

По глубокому снегу мы поспешили к центральной из девяти двустворчатых дверей. Она знала, что ее откроют для встречи. В фойе пахло плесенью, мочой и прогорклым маслом для попкорна, таким старым, что даже тараканы не пожелали кормиться его потеками.

Свет фонаря Гвинет открывал желтые египетские иероглифы, выложенные в черном граните пола, потрескавшегося и грязного. Мы словно превратились в археологов, спустившихся в усыпальницу, обнаруженную глубоко под песком пустыни, где тело фараона, набальзамированное и завернутое в льняную материю, ждало прибытия Анубиса, чтобы тот отправил его душу в Дом мертвых.

Мусор шуршал под ногами, когда мы пересекали просторное темное помещение, направляясь к открытой двери в одном углу, из-за которой через порог выплескивался свет. В дни выпусков новостей, короткометражных комедий и сеансов, когда сразу показывались два фильма, там располагался кабинет управляющего. Теперь в пустой комнате нас ждал только Тигью Хэнлон.

Защищенный перчатками, капюшоном и балаклавой, я переступил порог. Наклонил голову и не собирался поднимать ее, но опекун девушки полагал, что нужды в этом нет.

Голосом – спокойным, но твердым, мелодичным и серьезным – мистер Хэнлон напомнил мне отца, чем сразу расположил к себе.

– Аддисон, я знаю твои условия, знаю, что ни при каких обстоятельствах не должен на тебя смотреть, и готов их выполнять. Я давно привык к правилам, установленным Гвинет, и она наверняка говорила тебе, что никогда их не нарушал. Я не буду на тебя смотреть, даже искоса. Договорились?

– Да. Хорошо.

– Гуини сказала мне, что я могу тебе говорить, а о чем мне лучше промолчать, и я выполню эту ее просьбу. Но я чувствую, что тебе надо знать, как я выгляжу, чтобы представлять себе, с кем имеешь дело. В ближайшие часы вопрос доверия будет очень важным. И тебе будет проще доверять мне, если ты взглянешь на меня и увидишь, что обмана во мне нет. С этого момента я сосредоточу внимание исключительно на дорогой Гуини.

Я осторожно поднял взгляд с его высоких ботинок на молнии к черным брюкам, длинному пальто, белому шарфу, виднеющемуся под воротником. В руке он держал синюю матросскую вязаную шапку.

– Телфорд прямо этого по телефону не сказал, только намекнул, но Саймон… – голос Гвинет дрогнул, – …они убили его.

– Да пребудет с ним бог, – ответил мистер Хэнлон. – Нелегкая жизнь, а теперь мученическая смерть.

Его голова с большим лбом и узкими челюстями и подбородком напоминала грушу, поставленную на хвостик. Несмотря на некоторую непропорциональность, доброе лицо служило убедительной рекомендацией. Поредевшие седые волосы спутались, когда он снимал шапку, напоминали перышки молодой птицы. Для мужчины его возраста лоб оставался на удивление гладким, а сетка морщин в уголках глаз свидетельствовала, что он чаще смеялся, чем хмурился.

– С каждым днем мне все труднее сдерживать его, – продолжил опекун Гвинет. – Он хочет перебросить большую часть основной суммы в центральный фонд, для своих любимых проектов, и думает, что есть способ обойти установленные ограничения. Я ему говорю, что все эти средства твои, пока ты не умрешь, но в голове у него роятся все новые и новые планы, и он не дает мне покоя. Он понимает, что ты защищена положениями закона, но не уважает их. Продолжает говорить, что твой отец оставил тебе слишком много денег, даже намекает, что состояние было заработано нечестным путем, а это чистое вранье для любого, кто знал твоего отца.

– Это не имеет значения, – ответила Гвинет. – Я бы отдала ему все хоть завтра, если бы, отдавая, могла… что-то изменить. Ты знаешь, больше это не имеет значения.

Мягкое лицо мистера Хэнлона не могло выражать злость, но на нем отразились тревога и печаль, испугавшие меня. Судя по завершающим словам девушки и помрачневшему лицу ее опекуна, я подумал, что она страдает не только от социофобии, но и от чего похуже, неизлечимой болезни, протекающей без видимых симптомов.

– Гуини, ты по-прежнему уверена, что время пришло?

– А ты нет? – ответила она вопросом.

После паузы он кивнул.

– Да. Боюсь, ты права.

– Тот факт, что ты позвонил мне сегодня по поводу этих сведений, что они наконец-то попали в твои руки… это подтверждение.

Из кармана пальто мистер Хэнлон достал ключ на зеленом эластичном пластиковом шнурке. Передал Гвинет.

– В его окружении только двое точно знают, кто он на самом деле. Один – его секретарь. У него комната на первом этаже. В дальней части дома, но в этом он участвовать не будет.

– Этого и не требуется. Он сделал предостаточно.

Мне оставалось только гадать, о ком они говорят, потому что спрашивать я считал себя не вправе. Если мне что-то следовало знать, я не сомневался, что Гвинет введет меня в курс дела.

– Система обеспечения безопасности работает, но звуковая сигнализация отключена, поэтому сирена не завоет. Пульт управления тоже не подаст сигнал тревоги, если ввести контрольный код.

Гвинет взяла у него полоску бумаги с напечатанными четырьмя цифрами и звездочкой.

– Хотя сирены не будет, служба мониторинга охранной компании зафиксирует проникновение в дом, и у тебя будет только одна минута, чтобы набрать код на пульте и предотвратить выезд группы быстрого реагирования.

Хотя я привык проникать в запертые помещения, где находиться мне не полагалось, никогда раньше я не проделывал этого с намерением совершить преступление. От слов мистера Хэнлона мне стало как-то нехорошо, хотя я и представить себе не мог, что Гвинет может нарушить закон. Я так сильно любил ее, что доверял всем сердцем. За какие-то часы доверие перестало быть выбором и превратилось, подкрепленное любовью, в фундамент всех моих надежд на будущее.

– Его личные апартаменты занимают весь третий этаж. То, что тебе нужно, ты найдешь в гостиной. Перед тем как лечь спать, он обычно принимает таблетку лунесты. Поэтому спать должен крепко, в своей спальне, которая расположена в конце длинного коридора. Если ты не будешь шуметь, он и не узнает о твоем присутствии.

Чувствуя, что встреча подошла к концу, я уставился в пол, опасаясь, что мистер Хэнлон забудет про свое обещание и повернется ко мне, чтобы попрощаться, совершенно естественно взглянув в глаза.

Возможно, я мог об этом и не тревожиться, потому что услышал от него:

– Аддисон, позаботься об этой девушке.

– Сделаю все, что в моих силах, сэр. Но, подозреваю, это она позаботится обо мне.

Я почувствовал улыбку в его словах.

– Ты, вероятно, прав. Наша Гуини – сила природы. – Следующая фраза относилась к Гвинет: – Скоро увидимся?

– Как мы и договаривались.

– Ты действительно уверена, что должна это сделать?

– Более чем.

– Пусть Господь пребудет с тобой, дитя.

– И с тобой.

Вместе с нами мистер Хэнлон вышел в фойе, где мы прошли по иероглифам и силуэтам египетских богов: Осириса, Гора, Исиды, Нефа, Амон-Ра, Анубиса. Он выпустил нас из кинотеатра, а когда мы побежали к «Ленд Роверу», запер двери на ключ.

К тому времени, когда Гвинет завела двигатель и включила фары, ее опекун уже подходил к перекрестку, ссутулившись и наклонив голову против ветра.

– Может, нам его подвезти? – спросил я.

– Идти ему недалеко. За его домом могут следить, так что нам лучше к нему не приближаться.

Она отъехала от тротуара в заваленный снегом город, белый, как свадебный торт. Этот образ инициировал другой, и мысленным взором я увидел фигурку жениха, стоящую на таком торте. Марионетку во фраке. Воображение – это прекрасный, но иногда очень уж тревожащий дар. В моем видении невеста рядом с женихом отсутствовала, но он улыбался, явно ожидая ее появления с минуты на минуту.

– Почему ты сказала ему, что хочешь, чтобы он мне кое-что не рассказывал? Что именно?

– Ты скоро узнаешь.

– У тебя какая-то… болезнь?

– Болезнь? Почему ты так думаешь?

– Ты сказала, что отдашь все свои деньги, если это сможет что-то изменить. Ты сказала, что это больше не имеет значения.

– Ты слишком много тревожишься, Аддисон. Я ничем не больна. Правда. И ты знаешь, я никогда не лгу.

– Я тоже не лгу. Иногда ухожу от ответа. Как ты.

– Ты интересный парень, – изрекла она после паузы.

– Правда?

– Да, и тебе лучше таким оставаться.

– Каким?

– Интересным.

– Я не понимаю.

– Не важно. Я понимаю. А теперь помолчи. Мне надо подумать.

Улицы наконец-то полностью опустели, не считая нас и снегоуборочных машин. Ярко-желтые маячки на крышах кабин превращали снег в золото, а на стенах домов полосы ядовито-желтого света сменялись полосами тени.

57

Теплой июньской ночью, когда мне было четырнадцать, в большом парке летали светляки, сотнями бесшумно скользили сквозь темноту, знакомую мне по жизни на горе, но такую таинственную в метрополисе. Я представлял себе, что они – воздушные корабли, на борту которых пассажиры летят из своего мира в другой, населенный такими же лилипутами, пересекая по пути наш и изумляясь странностям этого места. В ту ночь мы в первый и последний раз видели светляков в городе, словно они и не родились здесь по воле природы, а материализовались стараниями какой-то другой силы, которая хотела, чтобы эти мерцающие фонарики предупреждали, что надо держаться подальше от чего-то важного… или, наоборот, направляли к нему.

Позже той же ночью, проходя по проулку, мы услышали мужской голос, слабый и дрожащий, зовущий нас:

– Помогите мне. Я ослеп. Они ослепили меня.

Мы нашли его лежащим рядом с мусорным контейнером и, поверив, что он слепой, решились подойти, осветили фонариком. Увидели мужчину лет пятидесяти в дорогом, но мятом костюме, теперь безнадежно загубленном пятнами крови. Его голове крепко досталось. Распухшее, в синяках лицо испугало меня. Кровь сочилась из разбитой губы и из десен около двух сломанных зубов. Его глаза не реагировали ни на свет, ни на движение, но поворачивались на наши голоса, словно он пытался увидеть то, что слышал. Стоять с нашей помощью он мог, идти – нет. Мы, как всегда, носили перчатки и повели его, отец слева, я справа, к больнице, которая находилась в полутора кварталах. Несмотря на теплую ночь, нас прошиб холодный пот: мы сильно рисковали, приближаясь к оживленному месту.

Волоча ноги между нами, он с некоторым недоумением рассказывал, что это безопасный район и он не испытывал никакой тревоги, когда возникла необходимость пройти два квартала в столь поздний час. Трое мужчин поджидали его в этом темном проулке. Заступили дорогу, ткнули пистолет в живот, схватили и утащили в темноту. В бумажнике у него лежали тысяча двести долларов, кредитные карточки, часы стоили пятнадцать тысяч, перстень с бриллиантом – пять, и он думал, что грабители не причинят ему вреда, если он им все это отдаст. Он знал человека, которого ограбили несколькими годами раньше, но добыча оказалась столь малой, что грабители в раздражении сильно его избили. На этот раз они разозлились из-за того, что он оказался таким богатым, решили, что это несправедливо, когда у одного так много всего, обвинили его в том, что он крал у других, так или иначе, попрекнули дорогим костюмом и туфлями от Гуччи и избили, порицая его богатство. Он не знал, как долго пролежал без сознания, а очнулся с ощущением, что череп раздроблен и держится воедино только кожей и волосами. И он ничего не видел.

Мы заверили его, что слепота только временная. Не могли, конечно, знать наверняка, но видели, что глаза не поранены и чистые. Мы оставили его за несколько футов до входа в больницу, извинившись, что не можем войти с ним, не объяснив почему. «Двери прямо перед вами, – сказал отец. – Они автоматические. Два шага, и откроются. Вы войдете, и вам обязательно помогут». По пути избитый мужчина спросил, как нас зовут, но мы ушли от ответа. Теперь он удивил меня, протянув руку и коснувшись моего лица, настаивая на том, что должен знать, как выглядят два его самаритянина. Балаклава июньской ночью привлекла бы внимание, и мы ограничились ветровками с глубокими капюшонами. Едва его пальцы коснулись меня, он их отдернул. Я не смог прочитать выражения его распухшего, окровавленного, разбитого лица, но решил, что на нем наверняка отразился ужас. Не произнеся ни слова, он поплелся к дверям, раскрывшимся в шипении пневматики, переступил порог, а мы убежали в ночь, словно ограбили и избили его, а не спасли.

Несколькими неделями позже, в привычный нам час – после полуночи – просматривая газеты в зале периодики центральной библиотеки, мы наткнулись на статью о жертве ограбления, разыскивающей двоих мужчин-спасителей. Мы узнали его только потому, что статью иллюстрировали две фотографии: одна, после выздоровления, ничего нам не говорила, а вторую полицейский сделал в приемном отделении больницы. Зрение к нему вернулось, звали его Роберт Паттика, и он надеялся найти нас, чтобы вознаградить за нашу доброту и участие. Мы не хотели, да и не нуждались в награде. А с учетом того, что мистер Паттика коснулся моего лица и что-то знал о моих отличиях от обычного человека, у нас возникли сомнения в искренности его мотивов.

Самым интересным в статье оказались слова мистера Паттики о светляках. Когда он прикоснулся к моему лицу, пусть и слепой, он увидел светляков, какими их помнил по своему детству в сельской глубинке, и хотя их узнал, они показались ему странными, потому что он вдруг представил их себе маленькими воздушными кораблями, бесшумно плывущими сквозь темноту. Видение так захватило мистера Паттику, что он не смог выбросить его из головы и теперь продавал свой дом в городе, менял профессию и возвращался в городок, где вырос, где по-прежнему летали светляки и людей окружала живая природа. До того момента он и не осознавал, как ему ее не хватало.

Мы с отцом так и не нашли разумного объяснения.

Мы точно знали: если бы мистер Паттика увидел мое лицо, он или убежал бы в ужасе, или, несмотря на свои травмы, набросился бы на меня. Слишком много нам пришлось вынести за десять лет, чтобы верить, что, увидев нас, кто-то распахнет нам объятья. Единственным из живущих на поверхности, отнесшихся к отцу по-доброму, оказался тот, кто дал ему ключ от продовольственного склада, но даже этот человек не мог заставить себя встречаться с отцом чаще, чем раз в год – и буквально на считаные минуты, – чтобы убедиться, что тот жив и здоров.

Но светляки? Как мог мистер Паттика увидеть светляков, за которыми я наблюдал до встречи с ним, и как мог прийти к образу, который возник в моей голове: крошечные воздушные корабли в темноте? Мы смогли сделать лишь один вывод: удары по голове не только временно ослепили его, но и также временно одарили его телепатическими способностями.

Нам повезло, потому что короткое проявление сверхъестественных способностей отвлекло мистера Паттику от информации, которой могли бы поделиться с ним подушечки пальцев, ощупывая мое лицо.

Разумеется, мы понимали, что телепатия – притянутое за уши и маловероятное объяснение. Однако мир этот труден для понимания, он многослойный и сложный, и большинство объяснений, за которые хватаются люди, встречаясь с непознанным, малоубедительны. Само наше существование как мыслящих существ – чудо, не имеющее объяснения. Каждая человеческая клетка с ее тысячами белковых цепочек сложнее «Боинга-747» или самого большого круизного лайнера, если на то пошло, сложнее их обоих, вместе взятых. Вся жизнь на Земле, во всем ее удивительном разнообразии, предлагает себя для изучения, но, хотя мы проникаем во все более глубокие слои ее структуры, смысл жизни нам понять не удается.

Нет конца чудесам и загадкам: светляки и музыкальные шкатулки, звезды, числом превосходящие количество песчинок на всех пляжах мира, крошечные яйца, которые становятся гусеницами, чтобы превратиться в бабочек, сердца, полные тьмы, и другие, лучащиеся светом.

58

В 1.40 утра Гвинет припарковалась у тротуара с южной стороны кафедрального комплекса, в нескольких шагах от служившего резиденцией архиепископа здания, к которому с обеих сторон подходила окружавшая комплекс стена.

– Здесь?

– Да.

– И что мы тут делаем? – спросил я.

– Идем в гости.

Она наклонилась к зазору между спинками сидений, что-то поискала на полу за своим и достала матерчатый мешок для стирки с горловиной, затягивающейся тесемкой.

– Зачем это? – спросил я.

– Для удобства.

Замерзшее и крошащееся небо повисло над нами, бесчисленные мириады кристаллов падали сквозь ночь, улица напоминала спокойное море белизны…

Мы перебрались через сугроб, оставленный снегоочистителем, пересекли погребенный под снегом тротуар, нарушили белоснежный покров на широких ступенях перед обрамленным колоннами портиком.

Когда она достала из кармана ключ на зеленом эластичном пластиковом шнурке, у меня вырвалось:

– Да нет же!

– Что?

– Это не то место, которое я ожидал.

– А какое место ты ожидал?

– Не знаю. Только не это.

– Что ж, нам тем не менее сюда, – ответила она.

– Ух ты. Нам лучше снять обувь.

– Мы ее не снимали, когда зашли в дом Саймона.

– Он жил всего лишь в бунгало, да и мы спешили.

– Мы и сейчас спешим, – сказала она, – да и с чего это место более святое, чем бунгало Саймона?

Тем не менее я расстегнул молнии моих залепленных снегом сапог и снял их, а она последовала моему примеру. Мы оба остались в кроссовках, она – в тех же серебристых, в которых, как Меркурий, порхала среди библиотечных стеллажей и по коридорам.

Ключ сработал, засов врезного замка повернулся, и мы вошли в просторное фойе, круглое и вымощенное мрамором. Рядом с дверью светились зеленым кнопки пульта охранной системы. Сирену отключили, как нам и обещали, но красная лампочка над словами «ЗАЩИТА ПЕРИМЕТРА» молчаливо мигала, свидетельствуя о нарушителях. Сняв перчатки и сунув их в карман, Гвинет уже держала в левой руке полоску бумаги, полученную от опекуна. Я направил луч фонарика на надпись. Правой рукой она нажала на четыре кнопки с цифрами и на звездочку. Лампа над надписью перестала мигать и погасла.

Доверие. Наши отношения основывались на доверии. И я ей доверял. Но при этом и нервничал. Во рту пересохло от предчувствия дурного.

Парадная лестница не являлась атрибутом интерьера и не выходила в фойе. Мы прошли в большую комнату, направляя лучи фонариков направо и налево. Здесь архиепископ принимал гостей, потому что в его обязанности входило налаживание тесных контактов с людьми, занимающими в городе ведущие позиции в сфере политики, бизнеса, искусства и религии. Несколько элегантно обставленных гостиных уголков, персидские ковры, уникальная антикварная мебель, великолепные картины со сценами из Святого Писания, мраморные статуи библейских персонажей, в том числе и Девы Марии, маленькие иконы на столах и в нишах. Украшал зал приемов и большой портрет Иисуса кисти художника, уделявшего особое внимание деталям и умеющего так создать ощущение глубины, что картина выглядела трехмерной, и у меня на мгновение перехватило дыхание.

Лестницу мы нашли за боковой дверью в зале приемов и поднялись на третий этаж. Наверху еще одна дверь вывела нас в прихожую, где стояли два стула. Освещалась она только маленькой лампочкой-свечкой, которая мерцала перед нишей со статуэткой Богоматери.

– Не место нам здесь, – прошептал я.

– Но мы пришли.

– Почему?

– У нас тут два дела, прежде чем мы вернемся к моему опекуну.

Я вспомнил, что на его вопрос, увидит ли он ее в ближайшее время, она ответила, что все будет как договаривались.

– И что мы должны сделать?

– Доверься мне, – ответила она и повернулась к двери, ведущей в личные апартаменты архиепископа.

Я подумал, что дверь окажется запертой и наши планы порушит отсутствие второго ключа. Но дверь открылась.

Когда мы переступили порог, я ожидал встречи с темнотой, однако пара ламп горела. Свет заставил Гвинет сдержать шаг, но потом она решительно вошла в другой мир, отличный от комнат первого этажа, которые являли собой золоченый фасад резиденции принца церкви.

Здесь жилая комната напоминала мне фотографии домов, обставленных дизайнерами, исповедующими спокойный современный стиль. Мягкая мебель, обитая золотистым шелком, за исключением двух красных стульев, сглаженные углы, большие округлые подлокотники, ножки, чуть сдвинутые в глубину, так что создавалось ощущение, что мебель буквально плыла над полом, столики из экзотического лакированного дерева различных оттенков серебра и золота, алые, поставленные на попа подушки, большие абстрактные картины. Фотографии квартир с похожими интерьерами встречались мне в журналах, и принадлежали они модным писателям, художникам-авангардистам и кинозвездам, которые характеризовали свой вкус как «простой гламур».

Меня удивило, что религиозное в гостиной практически отсутствовало, но больше всего потрясли две марионетки на каминной плите. Они сидели, поддерживаемые декоративными металлическими пластинами, глядя друг на друга от противоположных краев картины: на белом фоне несколько черных арок с синими пятнами, которые выглядели как пролившаяся кровь инопланетных существ.

59

В конце гостиной, справа, в глубь апартаментов уводил коридор. Совершенно темный, если не считать прямоугольника света, падавшего из открытой двери. Серый напольный ковер в этом прямоугольнике казался усыпанным галькой. Из комнаты доносились два серьезных мужских голоса.

– Говорящие головы, – прошептала Гвинет, почувствовав мое смятение.

– Кто? – в недоумении прошептал я.

Конечно же, ее опыт общения с телевизором не шел ни в какое сравнение с моим, поэтому в ответе звучала абсолютная уверенность:

– Это телик. Новости или ночное ток-шоу.

При любом раскладе архиепископ не спал, и я подумал, что нам надо немедленно уходить.

Она придерживалась иного мнения, вернулась к нерастопленному камину и прошептала:

– Иди сюда. Быстро. Помоги мне.

Когда я подошел, она раскрыла матерчатый мешок для стирки и положила на каменную плиту перед камином.

– Но это же воровство, – запротестовал я.

– Нет. Это очищение.

Хотя я верил, что она не врет, меня не отпускала мысль, что ее, возможно, ввели в заблуждение.

– Они знают, что я здесь, – прошептала она. – Знают.

Марионетки по-прежнему смотрели друг на друга с противоположных концов каминной доски. Их глаза с радиальными полосками не повернулись к нам.

– Не думаю, что мне следует прикасаться к ним, Аддисон. Ты сможешь их взять и положить в мешок?

– Но почему это не воровство?

– Я пошлю ему чек на большую сумму, если ты настаиваешь. Но положи их в мешок. Пожалуйста.

Пребывая в полнейшем недоумении, не в силах поверить, что оказался в этом месте и занимаюсь таким делом, я попытался снять марионетку с каминной доски, но оказалось, что она прикреплена к металлической пластине, которая уходила под фрак. Другой конец пластины крепился к каминной доске несколькими винтами.

– Поторопись, – нервно шепнула Гвинет.

Я поднимал фрак вверх по пластине, пока не увидел шнурок, которым марионетку привязали к ней. Возился с узлом, когда из коридора в комнату вошел архиепископ.

Он нес два чемодана и, увидев нас, выронил их на пол, так резко, что один повалился набок.

– Кто вы и что здесь делаете? – спросил он, а когда Гвинет повернулась к нему, добавил, узнав: – Ты.

Его наряд состоял не из сутаны, стихаря, епитрахили, наперсного креста, белого воротника, не из простого черного костюма священника, ни даже из халата и пижамы. Он предстал перед нами в удобных замшевых туфлях, брюках цвета хаки, темно-коричневом шерстяном джемпере поверх бежевой рубашки. Более всего напоминал учителя или бухгалтера, уезжающего в отпуск и спешащего на ранний рейс.

Высокий, подтянутый, с симпатичным, но бледным лицом, острыми чертами напоминающим одного из адвокатов по гражданским правам, которые дают рекламные объявления в определенных журналах, выискивая клиентов для групповых исков. Курчавые, густые для его возраста волосы оставались скорее блондинистыми, чем седыми.

Он не направился к нам. Если б шагнул ближе, мне бы пришлось отходить. А с такого расстояния не мог разглядеть моих глаз через дыры в балаклаве. Я хорошо помнил церковь у реки и мужчину с добрым лицом, который погнался за мной с бейсбольной битой. Среди каминного инвентаря, который я видел на решетке, была и кочерга с длинной ручкой. Она могла причинить даже больший вред, чем «луисвилльский слаггер».

– Должно быть, среди моих собратьев есть агент дьявола, может, и не один, – прокомментировал он.

– Ваше высокопреосвященство архиепископ Уолек, – Гвинет кивнула ему, словно мы прибыли по приглашению.

Мы с отцом никогда не читали газету целиком, и меня не интересовали клерикальные новости, но фамилию я узнал. Слышал шестью годами раньше, когда стоял у открытой шахты в подземном кладбище кафедрального собора. Двое мужчин, я их так и не увидел, встретились в том уединенном месте, чтобы поделиться секретом, который тогда мне ничего не сказал, но теперь я все понял: речь шла о выборе Ватиканом нового архиепископа.

«Пожалуйста, скажи мне, что это не Уолек.

Именно он.

Они, должно быть, рехнулись.

Никому не говори, или я спалюсь. Это суперсекрет.

Но они должны знать… он должен знать… а эта история с Уолеком?

Они, похоже, верят версии Уолека».

– Как я понимаю, вы пришли сюда в такой час не для того, чтобы получить мое благословение. – А его адвокатское лицо расплылось в улыбке, которая растопила бы сердца присяжных. – Вы почитатели марионеток?

– Почему вы держите здесь такие мерзкие вещи? – спросила Гвинет.

– Согласен с тобой, вещицы мрачноватые и история у них черная, но работа прекрасна. К тому же это подарок, а отказываться от искренне предложенного подарка – грубость.

– Подарок от Эдмунда Годдарда. – Ее голос сочился презрением.

– Позволь отметить: если проводишь каждый день среди верующих, постоянно неся надежду Христа нуждающимся в ней, начинаешь все видеть в слишком уж радужном свете, забываешь, что зло ходит по земле и отчаянную битву с ним надо вести ежечасно. Такое напоминание помогает держаться начеку, помнить о возможности ошибки, которую можно допустить в любой момент своей жизни.

– Значит, вы держите их на каминной доске как напоминание о том, что зло реально и любой может поддаться искушению, – уточнила Гвинет.

– Да, именно так.

– Они доказали свою эффективность, уберегали от ошибок после того, как оказались у вас?

Он мог удерживать улыбку на лице с той же легкостью, с какой первоклассный канатоходец идет по струне над морем поднятых к потолку напряженных лиц.

– Если мне будет дозволено задать вопрос, скажи, зачем они тебе понадобились?

– Хочу сжечь. Остальные четыре уже купила и сожгла.

– Ты хочешь уничтожить образы зла, но при этом выглядишь по их подобию. – Она не ответила, а архиепископ указал на меня: – Кто твой спутник в маске? Мы можем называть его твоим телохранителем?

Гвинет не потрудилась ответить, заговорила о другом:

– Я забираю этих двух последних марионеток, чтобы сжечь их. Если хотите позвонить в полицию и рассказать им о том, как держали их на каминной доске, чтобы они напоминали вам о существовании зла, и тем самым вы удерживались от греха, будьте любезны. Они могут вам поверить. Большинство. Так много прошло лет, почти двадцать пять, после тех убийств, и люди забыли самые страшные подробности того, что сотворил Паладайн с членами своей семьи. Однако копы такого не забывают. Я уверена, они захотят узнать, почему Годдард решил подарить их вам.

Если он и обиделся, то дипломатичность позволила ему этого не показывать. Будь у него перышки, они бы не встопорщились. Он только посмотрел на часы.

– Они мне больше не нужны. Ты можешь их сжечь… но не взять. Это газовый камин. Заслонка открыта, тяга хорошая. Видишь дистанционный пульт управления рядом с каминным инвентарем? Им можно зажечь огонь.

Гвинет взяла пульт, нажала на кнопку, сине-оранжевые языки пламени сразу заплясали над керамическими поленьями, со стороны неотличимыми от настоящих.

– Они из тиса, – продолжил архиепископ. – Древесина мягкая, сохраняет природные масла десятилетиями после того, как спилена и обработана. Они вспыхнут сразу и сгорят быстро.

Я повернулся к марионетке, чтобы окончательно развязать узел.

– Не ты, – остановил меня архиепископ Уолек.

– Простите?

– Не ты. Она должна снять их с каминной доски и бросить в пламя. Или я действительно позвоню в полицию.

– Я вам не позволю.

– Неужели? Это вряд ли. Я хорошо разбираюсь в людях, в масках они или нет, и ты скорее ягненок, чем лев.

– Я это сделаю, – вмешалась Гвинет. – Не побоюсь этого сделать.

– Он меня не остановит, – настаивал я.

– Я не знаю, что он может сделать. Я сожгу их сама.

Мне показалось, что глаза марионетки повернулись, чтобы взглянуть на меня. Но когда я посмотрел на нее, она по-прежнему не отрывала глаз от себе подобной на другом конце каминной доски.

60

Руки Гвинет тряслись, так что она не без труда развязала узел на шнурке, который удерживал марионетку на металлической пластинке. Когда же она освободила марионетку, взяла за руки и сняла с каминной доски, на лице девушки читался ужас, который заразил и меня.

– Она не кусается, – успокоил ее архиепископ.

Когда Гвинет отступила на шаг и начала наклоняться, чтобы бросить марионетку в огонь, она вскрикнула, будто укололась, выронила куклу на каменную плиту перед камином и отступила еще на шаг.

– Что не так? – спросил я.

– Она дернулась.

– Я не видел.

Гвинет потерла ладонь левой руки о тыльную сторону правой, ладонь правой – о тыльную сторону левой, словно почувствовала, что ложные татуировки-ящерицы сморщились на коже и их необходимо расправить.

– Я держала ее за верхние части руки. Почувствовала… как напряглись мышцы.

– Но она из дерева. – В голосе архиепископа звучали веселые нотки. – У нее нет мышц.

Марионетка лежала на спине, одна рука рядом с боком, вторая – на груди, согнув одну ногу. Цилиндр откатился в сторону, открыв аккуратно вырезанные по дереву и покрашенные волосы. Нижняя челюсть, закрепленная на шарнирах, отвисла. Квадратные заостренные зубы напоминали зубья капкана.

Гвинет осторожно протянула правую ногу, чтобы пнуть марионетку и забросить в огонь.

– Нет, нет, так нельзя, – остановил ее архиепископ.

– Нет таких правил.

– Правила устанавливаю я. – Он поднял мобильник, который уже достал из кармана брюк. – Девятьсот одиннадцать я набрал. Осталось только нажать на клавишу вызова. Только руками, девочка.

С желанием лишь убедить Уолека я шагнул к нему.

– Аддисон, нет, – остановила меня Гвинет. – Твои глаза.

– А что с твоими глазами? – спросил архиепископ, когда я наклонил голову и отступил.

Гвинет достала из кармана перчатки.

– Голыми руками, – настаивал архиепископ.

В ответ на презрительный взгляд, который она бросила на него, только помахал мобильником.

Гвинет убрала перчатки, колебалась, колебалась, колебалась, внезапно наклонилась и схватила ненавистную марионетку, подняла с плиты. На мгновение вроде бы безрезультатно пыталась освободиться от нее – и мне показалось, что марионетка вцепилась в ее большой палец, но, возможно, сработало мое богатое воображение, – а потом бросила ее в огонь, и языки газового пламени тут же подожгли одежду марионетки.

Возможно, причина заключалась в насыщенности маслами древесины тиса, но создалось впечатление, что марионетка корчилась в агонии, дергалась, извивалась, хваталась за керамические поленья, чтобы оттолкнуться от них, выпрыгнуть из камина и поджечь собой и нас, и всю комнату.

Стук деревянных каблуков по мрамору вырвал меня из транса, и я сумел оторвать взгляд от корчившейся марионетки, посмотрел на вторую, все еще сидевшую на каминной доске. Хотя я точно знал, откуда донесся стук, страшилище сидело неподвижно, вытянув перед собой ноги, держа руки на коленях, как, собственно, и раньше. Каминная доска находилась высоко и, если бы не мой рост, я бы и не заметил несколько отколовшихся кусочков черной краски, которую нанесли на туфли марионетки, чтобы они выглядели лакированной кожей.

В камине марионетка все еще лежала на керамических поленьях, и щупальца зловонного черного дыма спиралями поднимались от обгорающих и уменьшающихся в размерах головы, туловища, конечностей. То ли их утягивало в дымоход воздухом, то ли они уползали сами, чтобы улететь в ночь и буран.

Когда я посмотрел на Гвинет, она сжимала большой палец правой руки левой, а когда убрала руку, заблестела кровь, сочащаяся из разреза на подушечке пальца.

– Рану нужно перевязать. – Я повернулся к архиепископу.

– Нет, Аддисон, я в порядке. Это царапина.

Более не обращая внимания на Уолека и его мобильник, я подошел к оставшейся марионетке, развязал шнурок, которым ее привязали к металлической платине, и снял марионетку с каминной доски.

Чернильная точка появилась по центру моего поля зрения и расширилась до периметра. Но я не ослеп, потому что в темноте плавала музыкальная шкатулка, из которой многими годами раньше мы с отцом забрали заводной ключ. Ярко освещенная, словно прожектором на сцене, хотя источника света я не видел, как было и прежде, с четырьмя фигурками танцоров на крышке. Только принца и принцессу заменили мы с Гвинет, причем в одежде коронованных особ. Она танцевала с человеком-козлом Паном, я – с лупоглазой лягушкой. Четыре крошечные фигурки кружили по направляющим под холодную и резкую музыку. Козлиный бог остановился в танце, чтобы уткнуться лицом в декольте партнерши, а она отбросила назад голову, словно в экстазе. Лягушка улыбнулась, обнажив зубы, острые, как иглы, каких не могло быть у настоящей лягушки, и из улыбки высунулся змеиный черный язык. Фигурка, изображавшая меня, наклонилась, чтобы втянуть его в рот.

Я не верю, что меня освободили из этого видения, нет, я вырвался из него. Если бы не сделал этого, подозреваю, что в следующее мгновение уже не смотрел бы на моего двойника-лилипута на крышке музыкальной шкатулки, а оказался бы на его месте, с чешуйчатым дьявольским отродьем в объятьях, и обнаружил бы, что наши языки переплетены в поцелуе.

Хотя я думал, что покинул квартиру архиепископа на минуту, а то и дольше, жуткое видение продолжалось мгновенье, потому что ни Гвинет, ни Уолек не заметили ничего необычного. Я швырнул вторую марионетку на горящие останки первой, и щупальца вонючего, черного дыма уже не лениво поднимались, а запрыгивали в дымоход, словно превратились в нити и их с высокой скоростью накручивали на какую-то космическую бобину.

– И чего вы добились этим бессмысленным ритуалом? – спросил архиепископ.

Мы не ответили, не посмотрели на него, наблюдали, пока черный дым не сменился серым. Сначала полностью сгорели конечности, потом огонь развалил торсы, и сквозь синее пламя мы увидели в трещинах красные угли.

– Вы закончили? – спросил Уолек. – Или хотите еще сжечь диванную подушку? Может, и кресло?

– Мы закончили, – ответила Гвинет.

– Хорошо. Я тороплюсь, так что…

– Вдруг собрались в поездку? – спросила она, указав на чемоданы.

– Как я понимаю, это не твое дело.

– Вам некуда идти, ваше высокопреосвященство.

– Я вырос там, где снега еще больше. Сквозь этот буран проеду без труда.

– Я не про это. Как насчет всех денег в моем фонде для ваших благотворительных проектов? Вы можете их забрать, если хотите.

Улыбка наконец-то сползла с его лица.

– Ты дьяволица.

– За пределами бурана аэропорты открыты. Но как же ваша паства, вы ее бросаете?

На самоуверенном лице мелькнула тень поражения.

– В этой епархии много хороших священников, чтобы приглядеть за ними в мое отсутствие.

– Да, – согласилась она, – хороших священников много. – Тон указывал, что он в эту категорию не вхож.

Как было и в случае с Годдардом, когда они пикировались в проулке за галереей, я не мог уловить подтекст этого разговора. Хотя не знал, куда направлялся Уолек и почему, для Гвинет последнее точно не составляло тайны.

– Если ты хочешь покаяться в вандализме, Гвинет, – к архиепископу вновь вернулось привычное самообладание, – и во всем остальном, чего, полагаю, хватает, я отпущу тебе грехи и наложу соответствующую епитимию.

– У меня другие планы, – ответила она, бросила ключ на пол и вышла из апартаментов архиепископа. Я не отставал ни на шаг.

– Мы должны перевязать тебе палец, – сказал я, едва мы оказались в прихожей.

– Этого хватит, – ответила она, надев на правую руку вязаную перчатку.

– Ты, похоже, думаешь, что он не тот человек, кто достоин занимать пост архиепископа, – заметил я, когда мы спускались по лестнице и она надевала перчатку на левую руку.

– Дело не в том, что я думаю. Это правда.

– А почему недостоин? – спросил я уже в зале приемов; святые основатели веры, запечатленные в краске, бронзе и камне, с грустью взирали на нас.

– Его подчиненные самым ужасным образом нарушали свои обеты. Он не делал того же, что и они, но придумал способ их прикрыть, не во благо церкви, а для спасения собственной карьеры, наплевав на жертв. И сделал все столь аккуратно, что практически не оставил следов.

Я подумал, что знаю, о чем она вела речь, а если в этом не ошибся, не испытывал ни малейшего желания вдаваться в детали.

Снаружи улица что справа, что слева напоминала заваленное снегом русло реки, а буран и не думал прекращаться.

61

Оставив резиденцию архиепископа позади, Гвинет поначалу так сильно давила на газ, что «Ровер», несмотря на полный привод и цепи противоскольжения, заносило, а дополнительное нажатие на педаль газа результата не давало. И только когда она снизила напор, автомобиль обрел устойчивость, и мы поехали с чуть меньшей скоростью, уже не напоминая грабителей банка, удирающих после завершения операции. Я перестал мертвой хваткой держаться за сиденье и опустил ноги, которыми упирался в щиток, на пол.

– Злость ничего не решает, – поделился я с ней.

– А хотелось бы. Если б решала, у меня хватило бы ее, чтобы избавить мир от всех проблем.

Она не сказала, куда мы едем. Вновь мы вроде бы сворачивали наобум с улицы на улицу, но теперь я знал: маршрут, которым она следовала, вычерчен не пьяным картографом.

– Куда он отправился? – спросил я.

– Уолек? Понятия не имею.

– У него в резиденции ты вроде бы знала.

– Я знаю лишь одно: он движется по кругу и, где бы ни оказался, найдет там то самое, от чего бежит.

– А от чего он бежит? – спросил я, а когда она не ответила, добавил: – Иногда мне кажется, что ты знаешь что-то такое, чего не знаю я, хотя должен.

По ее голосу я понял, что она улыбается.

– Аддисон Гудхарт, тебя очень правильно назвали. Я люблю твою невинность.

С минуту или около того я вертел в голове ее слова.

– Я не думаю, что это оскорбление, – наконец озвучил вывод.

– Оскорбление? Как может быть оскорблением признание девушки в любви?

Что ж, опять я крепко задумался, мусоля ее слова и тревожась из-за того, что подтекст ускользает от меня.

– Ты не говорила, что любишь меня. Ты сказала, что любишь мою невинность.

– Ты и есть невинность. Она главная и основная твоя составляющая, как вода для моря.

Хотя слова – это мир и начало мира, нет таких слов, которые выразили бы мои чувства в тот момент, описали бы мою радость, счастье, захлестнувшее душу, глубину благодарности, ослепительность надежд.

– Я тоже люблю тебя, – выдохнул я, когда ко мне вернулся дар речи.

– Я знаю.

– Это не просто слова.

– Знаю.

– Я это говорю не в ответ на твои.

– Знаю. Ты меня любишь. Я знаю.

– Ты действительно знаешь?

– Я действительно знаю.

– Как давно ты это знала?

– С момента нашей встречи в библиотеке. Стоя в тени у Чарлза Диккенса, ты сказал: «Мы заложники собственной эксцентричности».

– Думаю, я еще сказал, что мы созданы друг для друга.

– Да, и это тоже, но именно после первой твоей фразы мое сердце чуть не выскочило из груди. Когда мы кого-то любим, в заложниках нас держит судьба, потому что, теряя этого человека, мы теряемся сами. И упомянув про заложников, ты яснее ясного объявил о своей любви.

Странное дело, восторг может лишить человека дара речи точно так же, как лишает ужас. Страх никогда не сумел бы столь эффективно заткнуть мне рот.

– Бывает ли любовь с первого взгляда? – сумел я выдавить из себя.

– Великие поэты всегда говорили, что да. Но нужны ли поэты, чтобы убедить нас в этом?

– Нет. Мне не нужны.

– Мне тоже.

Глядя сквозь ветровое стекло, я не видел ни падающего снега, ни укутанного им города. Да и на что было смотреть, что могло сравниться с ее лицом?

Мне хотелось прикоснуться к ней, провести рукой по ее коже, но она не терпела прикосновений. Я хотел заглянуть ей в глаза, но не решался позволить ей заглянуть в мои. Наша эксцентричность обусловливалась не особенностями нашего характера, она являлась жестоким условием нашего существования. Ситуация казалась безнадежной, и вроде бы мне следовало ощущать отчаяние, но у нас по-прежнему оставались чувства друг к другу, и в тот момент, зная, что на мои чувства отвечают взаимностью, я находился на седьмом небе от счастья.

– Мы должны вернуться к Уолтеру и забрать девочку, – нарушила она долгую паузу.

– Девочку без имени? Почему?

– Все происходит очень быстро. Но, прежде чем мы поедем к Уолтеру, я хочу увидеть твои комнаты, место, где ты живешь.

– Сейчас?

– Да, сейчас. Я хочу посмотреть, где ты прятался от мира восемнадцать лет.

62

В одну апрельскую ночь, когда мне было двенадцать, вскоре после того, как я прочитал роман о монете удачи, мы с отцом поднялись в послеполуночный город, где воздух, несмотря на слабый, но настойчивый запах выхлопных газов, благоухал весной, словно в ожидании перемен, а деревья покрывались молодой листвой.

В павильоне большого парка, на эстраде, цент блестел в лунном свете и привлек мое внимание. Я его схватил. Не из-за нашей бедности, хотя, конечно, мы были бедняками, и не потому, что мы нуждались в деньгах: без них как раз прекрасно обходились, но из-за прочитанной недавно книги. Показал цент отцу, заявил, что нашел мою монету удачи, и начал представлять себе, какими чудесными благами она нас одарит.

Отец обычно поддерживал мои фантазийные игры и вносил в них свою лепту, но эта его не очаровала. Теплой весенней ночью, когда мы медленно обходили павильон по периметру, глядя на посеребренные луной лужайки, на рощи, охранявшие темноту, на черный пруд, в котором луна плыла, словно плот, он сказал мне, что нет такого понятия – удача. Веря в удачу, ты должен верить, что вселенная – колесо рулетки, и вместо того, чтобы давать нам то, что мы заслужили, она дает нам, что пожелает. Но вселенная – не вращающееся колесо случая, а произведение искусства, завершенное и вечное.

Живя во времени, сказал он, мы думаем, что прошлое приготовлено, подано и съедено, настоящее как раз достают из духовки, чтобы подать на стол, а будущее еще даже не начали готовить. Любой вдумчивый физик, сказал он, в совершенстве владеющий квантовой механикой, подтвердит, что все эти времена существуют одновременно, и я с этим полностью согласен. Если на то пошло, сказал отец, в первый момент существования вселенной все время – настоящее, все наши вчера, и сегодня, и завтра, все и всё в этом мире существовало в тот момент. Но что еще более удивительно, в тот первый момент, когда возникла вселенная, ее материя включала в себя все бесконечные пути движения и все формы, как невероятно ужасные, так и ослепительно прекрасные. Ничего не предопределено для нас, но при этом, пусть воля у нас и свободная, последствия любого нашего выбора известны заранее. Отец сказал, что нам дано ощущение движения времени только потому, что наш разум не способен сжиться с реальностью, где прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно, и вся история уже существовала в первое мгновение возникновения вселенной.

Чтобы помочь мне осознать его слова, отец сказал, что я должен думать о вселенной как о гигантской картине, которая имеет не три, а больше измерений. Некоторые ученые говорят, одиннадцать, кто-то меньше, кто-то больше, но ни один не знает – да и едва ли когда-нибудь узнает – наверняка. В художественной галерее, когда ты стоишь слишком близко к большому полотну, исполненному только в двух измерениях, ты можешь отчетливо видеть мазки кисти художника и некоторые подробности, но тебе не удастся почувствовать эффект творения и уловить замысел художника. Ты должен отступить на шаг, потом еще на шаг, а иногда и еще, чтобы оценить картину во всей ее полноте. Чтобы понять вселенную, наш мир и всю жизнь этого мира, тебе придется выйти из времени, что для живущих людей невозможно, поскольку мы – часть этой картины, персонажи внутри ее, и способны воспринимать только последовательности каких-то событий, какие-то эпизоды. Однако, поскольку мы существа мыслящие с даром логики, мы можем обучаться и узнавать, а потом экстраполировать наши знания, стремясь познать истину.

Во вселенной, где прошлое, настоящее и будущее появились одновременно, целиком и полностью от начала и до конца, со всеми возможными исходами каждой жизни, вплетенными в общую картину, нет шанса, только выбор, нет удачи, только последствия. Цент, сверкающий в лунном свете, всего лишь цент, хотя его существование – отчеканенный каким-то умным существом для обмена на товары в настоящем и инвестиций в будущее – может рассматриваться чудом, если у тебя хватит воображения воспринимать чудесами достижения человечества, не имеющие непосредственного отношения к религии. Он сказал, что цент не принесет нам удачи, даже если бы превратился в миллион долларов, что сам по себе он не принесет нам удачи и не изменит наши жизни, что все случающееся с нами – результат нашего выбора… а потому надежды у нас даже больше, чем может принести удача.

В ту апрельскую ночь мне было только двенадцать, но я уже знал о различиях между мной и миром наверху. Когда отец отобрал у меня удачу, я не огорчился, а обрадовался. Цент ничего не значил, а то, что я делал с центом, значило. Я положил монету на пол эстрады, туда, где ее нашел, в надежде, что того, кто найдет ее следующим днем или вечером, наставления такого же мудрого человека, как мой отец, или собственного сердца приведут к тому же важному открытию, к какому привели меня.

И теперь, четырнадцать лет спустя, в снежную ночь, я точно знал, что Гвинет не посажена мне на колени Госпожой Удачей. Она и ее любовь ко мне – один из великого множества выборов, которые открыты перед каждым из нас, и мы оказались в одном месте и в одно время благодаря бесчисленным решениям, принимаемым в каждый момент наших жизней, и их последовательность нам уже никогда не восстановить и не вспомнить.

Я мог потерять ее, если вести отсчет от этого мгновения, только если бы делал неправильный выбор… или его сделала бы она. Но я скорее согласился бы на эти шансы, чем на те, которые предлагала удача.

63

В главной комнате моего подземного дома Гвинет шла вдоль полок, читая названия на корешках.

– Я знала, что здесь будут книги, и знала, какие именно.

Ее присутствие в моем подземном жилище я воспринимал как самое магическое из миллиона чудес, случившихся этой ночью. Моя скрытая ото всех внешность лучилась радостью, так же как голос, манеры, действия. Девушка знала, что я счастлив, и радовалась моему счастью. Я не мог отвести от нее глаз, а она, из уважения ко мне, не смотрела на меня.

– Я потрясена твоей храбростью, – призналась она.

– Храбростью? О чем ты? Я трус по необходимости. Нам всегда приходилось убегать от любой угрозы.

– Жить в этих каморках, без солнца, восемнадцать лет, последние шесть в одиночестве, осознавая, что ничего другого никогда не будет, выдержать все это и не сойти с ума… Сохранить здравомыслие при таких обстоятельствах требует храбрости, которой у меня нет.

Она взглянула на мою жизнь совсем под другим углом, и я не нашелся с ответом. Тут же она спросила:

– Что ты хочешь взять с собой, Аддисон?

– Взять с собой?

– Что тебе дороже всего? Не оставляй это здесь. После того как мы уйдем, ты уже не вернешься сюда.

Сначала я не понял смысла ее слов, потом решил, что ослышался.

– Не вернусь? Но где я буду жить?

– Со мной.

– В той квартире с роялем?

– Нет. Мы не поедем и туда. Все закончено. Все. Мы начнем совершенно новую жизнь.

До этого момента я не подозревал, что великое счастье может уживаться со страхом, но тут он вселился в меня, не притушив счастье. Я обнаружил, что меня трясет, не от ужаса или восторга, а от какого-то нейтрального ожидания.

– В течение нескольких ближайших часов нам надо многое сделать, – продолжила Гвинет. – Так что поторопись и реши, что ты не хочешь оставлять здесь, а потом мы уйдем.

«Доверься ей», – велел я себе и доверился.

Между двумя книгами на одной из полок хранился конверт с фотографией, простым моментальным снимком, без которого я не хотел уходить. На другой полке между переплетом и пустым листом в конце книги лежала каталожная карточка, на которой отец записал слова, имеющие особое значение для меня. Я сунул карточку в конверт, а конверт – во внутренний карман куртки.

Последовал за Гвинет в коридор, который вел в комнату с гамаком, служившую мне и кухней… и остановился, чтобы оглянуться. Я прожил более двух третей моей жизни в этих трех комнатках без окон, и по большей части это были годы удовлетворенности и надежды. Я чувствовал, что десять тысяч наших разговоров с отцом записались на этих бетонных стенах и, если я сяду, затихну и прислушаюсь, они проиграют их мне все. Все в этом мире, даже самые прозаические моменты жизни, имеет значение и не пропадает бесследно.

Уходя, я не выключил лампы. Возникла мысль пройтись по комнатам и потушить их, но я этого не сделал, оставил зажженными, потому что в храме никогда не гасится свет. Следуя за Гвинет, я представил себе, что этим лампам дарована вечная жизнь и, если через тысячу лет какой-нибудь бесстрашный исследователь ливневой канализации набредет на это убежище, его встретят свет, идеально сохранившиеся книги, и он поймет, что в этом самом скромном из жилищ в древние времена кто-то многие часы ощущал себя счастливым.

64

Снег валил в свете фонарей, на улицах остались только снегоочистительные машины, горожане попрятались в теплых и уютных квартирах, ветер бросал снег в ветровое стекло и вдоль дверцы со стороны пассажирского сиденья…

Гвинет ехала знакомым мне маршрутом, и буквально через несколько минут после того, как мы поднялись на поверхность, зазвонил ее мобильник. Она посмотрела на экран, включила громкую связь и сказала:

– Я бы молилась, чтобы призрак Саймона преследовал тебя вечно, но он заслуживает отдыха.

– Как трогательна твоя забота о никчемном, конченом алкаше, который в конце еще и надул в штаны.

Голос Райна Телфорда заметно охрип и, несмотря на наглые слова, звучал не очень уверенно. Она промолчала, но Телфорд не дал затянуться паузе:

– Ты не ошиблась, он ничего не знал о девятой квартире. Единственным полезным, чем с нами поделился твой вонючий Саймон, стала история вашего знакомства.

Гвинет напряглась, но по-прежнему молчала.

– Он спас маленькую девочку от смерти в мусорном контейнере, вероятно, настолько в тот момент пьяный, что не соображал, что делает. А поскольку он спас ее, ты спасла его. Твоя слабость, мисс Мышка, в том, что ты сентиментальная маленькая сучка.

– Где ты? – спросила Гвинет.

– Спасибо Интернету, – на вопрос он не ответил, – отыскать ту давнюю историю не составило труда.

Он помолчал. Но звуки, которые он издавал, предполагали, что он напрягает все силы, пытается то ли сдвинуть что-то тяжелое, то ли открутить крышку, которая не желает откручиваться. Он выругался.

Гвинет ждала.

– Газетная статья и последующие материалы рассказали мне о больнице, куда попала девочка, о ее пребывании в коме, вегетативном состоянии, судебных процессах. Потом поток информации оборвался. Словно эту тему для прессы закрыли. Ничего больше о ее судьбе. Умерла она или до сих пор жива, с мозгами морковки?

Телфорд замолчал вновь, Гвинет протянула мобильник мне, чтобы вести автомобиль обеими руками, и прибавила скорости.

Куратор крякнул, словно опять напрягался, чтобы что-то поднять или скрутить, пару раз глубоко, со всхлипом вдохнул.

– Помнишь, я рассказывал тебе о двух годдардовских парнях, которые теперь работают на меня, бывших копов?

– Помню.

– Один из них знает людей, которые тесно связаны с судьей из новостной истории. Если на то пошло, у них есть чем прижать доброго судью. Они могут позвонить ему днем и ночью, и он сделает вид, что счастлив им помочь, какую бы гадость они ни попросили.

Гвинет так неожиданно и резко вошла в поворот, что меня бросило на дверцу пассажирского сиденья и я едва не выронил мобильник.

– На этот раз судье Галлахеру не пришлось прыгать сквозь огненные кольца, чтобы ублажить их. Он просто рассказал, что случилось с девочкой, которая проходила в судейских процессах как Джейн Доу[21] 329.

– Не трогай ее, – предупредила Гвинет. – Не трогай.

Куратор опять напрягся, что-то там делая, и я представил себе, что он привязан к стулу и пытается освободиться от стягивающих его веревок, хотя понимал, что идея эта бредовая.

– Если ты не приедешь сюда, я сделаю с Джейн Доу 329 то, что обещал сделать с тобой пятью годами раньше. Она, конечно, не доставит мне такого удовольствия, какое доставила бы ты, маленькая мышка. Она бледненькая и даже не поймет, насколько я хорош, когда воткну в нее сама знаешь что.

– Она ребенок.

– Но выглядит неплохо, они ее хорошо кормили, каждый день делали массаж, занимались с ней физическими упражнениями, так что мышечный тонус у нее в порядке.

– Я уже еду.

– Ради ее блага я на это надеюсь.

– Двадцать минут.

– Ты уверена, что успеешь? – засомневался он.

– Двадцать минут, – настаивала она.

– На двадцать первой ты уже опоздаешь.

Он оборвал связь. Я нажал красную клавишу на мобильнике Гвинет.

– Ты берешь мейс, – распорядилась она, – я – тазер.

– У них оружие.

– У нас наступательный порыв.

– Я видел, как застрелили моего отца.

– Надейся на толику удачи.

– Никакой удачи не существует.

– Точно, – кивнула она. – Не существует.

65

Мы встретились в водовороте жизни, который скорее раскидывает людей в разные стороны, чем соединяет, мы нашли друг в друге так много общего, что отринули сомнения и перебороли слабости, превратив их в решимость и силу, мы влюбились, прекрасно понимая, что не можем обладать друг другом, что любовь эта сердца с сердцем, разума с разумом, души с душой. Нам достался бесценный дар. И хрупко выстроенная цепочка причин и следствий в красоте и утонченности превзо-шла самое изысканное яйцо Фаберже, а может, и целую сотню яиц.

Чтобы сохранить эту любовь и получить годы для исследования малой толики ее дорог и святилищ, мы не имели права ни на одно неправильное решение, и нам оставалось только делать все правильно, причем быстро и эффективно.

Мы миновали снегоочистительную машину, похоже сломавшуюся. Маячок на крыше ярко горел, но не вращался, и полосы желтого света не сменялись тенями. Машина стояла с выключенными фарами, неработающим двигателем, открытой дверцей пустующей кабины. Снежинки таяли на еще теплом капоте. Светились только подфарники, и большую машину медленно заносило снегом.

Чуть позже в жилом районе меня удивили дома с освещенными окнами. Их хозяева явно не спали, подобно обитателям многих других домов. Писатель Ф. Скотт Фицджеральд сказал, что в темноте души всегда три часа ночи, и эти шестьдесят минут между тремя и четырьмя часами в буквальном смысле были самыми темными в городе. Но не в эту ночь.

На улице, обсаженной кленами с голыми ветвями, автомобили у тротуара и валы снега, появившиеся стараниями снегоочистительных машин, не позволяли припарковаться. Гвинет заглушила двигатель, поставила «Ровер» на ручник, и мы вышли из кабины напротив дома из желтого кирпича, оставив для проезда только одну дорожную полосу.

Калитка в железном заборе, ступени крыльца, дверь – каждый ориентир на последнем участке пути наполняла угроза, а ветер, бросавший в спину снегом, советовал как можно быстрее переступить порог, что бы нас за ним ни ожидало. Телфорд знал о нашем приезде. На скрытность рассчитывать не приходилось.

Прежде чем Гвинет нажала на кнопку звонка, я попытался ее остановить:

– Может, пора на этот раз, кем бы мы ни были, позвонить в полицию?

– Телфорду нечего терять. Если он увидит полицию, у него окончательно снесет крышу. Да и какие копы приедут на вызов? Ты можешь гарантировать, что кто-нибудь из них серьезно относится к принесенной клятве? И приедут ли они? Ответят на вызов в такую ночь? С этого момента мы одни, Аддисон, совершенно одни, ни на кого не можем рассчитывать. И через две минуты опоздаем.

Она нажала на кнопку звонка.

Никто не ответил, она открыла дверь, и мы вошли. Увидели мертвого Уолтера, лежащего в арке между прихожей и гостиной. Выстрелили в него не один раз.

В гостиной горели лампы, перед статуэткой Девы Марии мерцала свеча, в телевизоре о чем-то рассуждали голоса – Уолтер и его сестра в тот роковой час смотрели какую-то передачу, – и Джанет лежала в луже крови, умерев более медленной смертью, чем ее брат.

Ее жестокое убийство стало прошлым, и тоже убитая жена Уолтера, Клер, улыбалась с двух фотографий в серебряных рамках с узором из роз. Готический макияж Гвинет не смог полностью скрыть ее душевную боль. Тушь окрасила слезы, такие же черные, как ее горе.

Диктор выпуска новостей сообщил о запрете всех международных рейсов из и в Соединенные Штаты, но мы не успели обдумать его слова, потому что лестница звала нас наверх, пусть, возможно, и вела на эшафот.

В коридоре второго этажа мы миновали открытую дверь детской спальни, куда медсестру по имени Кора привели, чтобы убить вместе с детьми. Теперь там не было ни медсестры, ни детей: только их тела.

В комнате, отведенной безымянной девочке, Телфорд сидел на краю кровати, на которой обычно спала Кора. Он наклонился вперед, положив локти на колени, руки висели между ног, сжимая пистолет. Поднял голову, когда мы вошли, улыбнулся, но радости в его улыбке я не увидел: только лихорадочное ликование бешеного шакала.

66

Волосы Телфорда висели влажными, неопрятными лохмами, словно он только что вышел из душа, однако намокли они от пота, о чем говорил характерный кислый запах. На бледном, блестящем лице черные радужки налитых кровью глаз напоминали порталы в мир его разума, начисто лишенный света. Розовые губы покрылись серым налетом, словно он тоже задумал податься в готы.

– Маленькая мышка, ты – фантазия онаниста.

– Ты – нет, – ответила она.

– А кто этот человек в маске, Кимосаби?[22]

– Не узнаешь? Капюшон и все такое? Он – Смерть?[23]

– Я не думаю, что Смерть катается на лыжах.

Он хрипел, как было и по телефону, и слова давались ему с большим трудом.

– Ты неважно выглядишь, – отметила Гвинет.

– Согласен с тобой.

Он взмок от пота, рубашка прилипла к телу, брюки запачкала кровь, но не его.

Гвинет подошла к кровати безымянной девочки, не отрывая глаз от Телфорда.

– Я думала, ты в Японии.

– Дальний Восток уже не так хорош для бизнеса.

– Поэтому ты вернулся раньше.

– Недостаточно рано.

Опасаясь, что нас уже окружили, я спросил:

– А где ваши… помощники?

– Мерзавцы струсили и сбежали.

– После того, как погубили всю семью.

– Этим их не напугать. Но у меня случился приступ, и они умчались, как маленькие девочки.

– Приступ?

Вновь он невесело улыбнулся.

– Вы увидите.

Гвинет положила тазер на прикроватный столик.

– Я тоже не смогу стрелять, – и Телфорд положил пистолет на кровать рядом с собой.

– Когда появились симптомы? – спросила Гвинет.

– Легкость в голове – утром. Легкая тошнота после полудня. Температура к обеду. Потом шандарахнуло.

– Болезнь быстрая.

– Поезд-экспресс.

В мои недавние визиты в библиотеку я не читал газет. Внезапно какие-то отрывки, которые слышал по телевизору двумя днями раньше, сложились воедино, и я понял, какой подтекст упускал в разговорах Гвинет с Годдардом и архиепископом.

Я всегда жил рядом с миром и только в малой степени в нем. В данном случае ценой изоляции стало неведение.

Гвинет начала снимать поручень безопасности с больничной кровати девочки.

– Лучше ее не трогать, – посоветовал Телфорд.

– Я увожу ее отсюда.

– Я к ней прикасался. Лапал. Она такая милая. Сочная. От этого она теперь умрет.

Гвинет откинула одеяло и простыню. Мы увидели, что пижама расстегнута, а штанишки спущены до колен.

Я отвернулся.

– Мог только потрогать. – В голосе куратора слышалось сожаление. – Но удовольствие получил.

Он резко обхватил себя руками и согнулся, едва не свалившись с кровати Коры. Послышался тот самый звук, похожий на кряканье, словно он пытался поднять или подвинуть что-то тяжелое, который мы уже слышали по телефону. Выглядел он так, словно его внутренности рвутся наружу и он отчаянно пытается их удержать. Что-то не похожее на блевотину и более вонючее потекло изо рта.

Стало понятно, о каком приступе он говорил.

Гвинет уже наклонилась над кроватью, застегивала пижаму, подтягивала штанишки.

– Аддисон, в ящике прикроватного столика ты найдешь бутылочку спирта, упаковку марлевых салфеток и клейкую ленту. Пожалуйста, передай их мне.

Я выполнил ее просьбу, радуясь тому, что могу принести пользу. Все доставал левой рукой, не выпуская из правой баллончик с мейсом.

Когда Телфорд чуть оклемался, он выпрямился и вытер рот рукавом. Слезы, повисшие на ресницах и скользящие по щекам, обрели кровяной отлив. Он огляделся, словно пытаясь вспомнить, где находится и как сюда попал.

Гвинет вытащила иглу с пластиковой трубкой из вены в левой руке девочки и оставила болтаться на пакете с жидкостью, который крепился на штативе.

– Я не думаю, что это необходимо, но хуже не будет, – и она протерла спиртом место, откуда вытащила иглу.

– Что это за швы у нее на боку? – спросил Телфорд, уже сообразивший, что к чему.

– Два дня тому назад у нее убрали питательную трубку, – ответила Гвинет.

– Мне они не понравились. Вызвали отвращение. А в остальном она такая нежненькая. Жаль, конечно, что не шевелится, но все равно хороша.

– Она же ребенок.

– Оно и к лучшему.

Гвинет накрыла прокол марлевой салфеткой и закрепила клейкой лентой.

Телфорд вдруг разозлился.

– Черт бы тебя побрал, у этой сучонки мозг умер и она заражена. Что ты делаешь? Какой смысл? Почему ты по-прежнему заботишься о ней?

– Она особенная, – ответила Гвинет.

Подняв пистолет, которым, по его словам, уже не мог воспользоваться – так ослабел, Телфорд спросил:

– Чем она особенная?

Вместо того чтобы ответить, Гвинет убрала одеяло с кровати, а простыню накинула на изножье. Теперь девочка лежала в пижаме, открытая с головы до ног.

– Чем она особенная? – повторил Телфорд.

Гвинет перекатила девочку на правый бок, спиной к нам, попросила меня:

– Аддисон, помоги мне с одеялом.

Телфорд еще выше поднял пистолет, нацелил в потолок, словно привлекая наше внимание.

– Здесь говорю я, – он, наверное, очень сильно ослабел, и пистолет стал слишком тяжелым для его руки, потому что ее мотало из стороны в сторону. – Почему эта маленькая шлюшка такая особенная?

– Потому что все особенные, – ответила Гвинет.

– Она всего лишь маленькая шлюшка.

– Если это так, значит, я ошибаюсь.

– Конечно, ошибаешься. И сама ты полное дерьмо.

Вдвоем с Гвинет мы расстелили одеяло на кровати так, что половина свисала через край.

– Ты тоже особенный, – указала она.

– Издеваешься?

– Нет, не издеваюсь, просто надеюсь.

Она перекатила Джейн Доу 329 на одеяло, повернула на левый бок, и девочка оказалась на самом краю.

– Надеешься на что? – спросил Телфорд.

Мы перекинули свисающую часть одеяла через девочку и подоткнули под спину.

– Ты знаешь, что я умираю, сука. На хрен надежду. – Он поднялся со второй кровати, его шатало, как пьяного. – Хочу тебе кое-что сказать.

Гвинет схватила дальний край одеяла и перекинула через девочку, плотно ее запеленав.

Телфорд доплелся до больничной кровати, левой рукой схватился за поручень с другой стороны, чтобы удержаться на ногах.

Я поднял баллончик с мейсом, но она остановила меня.

– Нет. Он окончательно обезумеет. И что потом?

– Маленькая мышка, хочешь безумия, отправляйся в Северную Корею. Маньяки, ублюдочные психи. По телику говорят, это их рук дело. Две вещи по цене одной.

– Аддисон, подсунь под нее руки, – попросила Гвинет, – подними с кровати. Прямо сейчас.

Я не хотел убирать баллончик в карман. Мейс мог свести его с ума, это жжение в глазах, но, несмотря на заряженный пистолет, может, в него следовало брызнуть.

– Скорее, Аддисон.

– Эй, Одинокий Рейнджер, ты слышал, что это две вещи по цене одной?

– Слышал, – заверил я его, когда Гвинет забирала у меня баллончик с мейсом.

– Вирус Эболы, Одинокий Рейнджер, и пожирающая плоть бактерия, распространяется воздушным путем, быстро, хуже атомной бомбы. Пожирает тебя изнутри. Знаешь, как это мерзко?

Я просунул руки под девочку и поднял ее с кровати. Ужас добавил мне сил, и я удивился, какая она легонькая.

Пистолет вывалился из руки Телфорда на кровать. Истекая потом, плача кровавыми слезами, он наклонился через поручень не для того, чтобы поднять пистолет: плюнул в лицо Гвинет. Густой, отвратительный сгусток слизи содержал не только слюну.

67

В этом падшем мире есть то, что ты надеешься получить, но не рассчитываешь, что получишь, потому что удачи нет и никогда не было, и еще по одной причине: слишком дорого, и тебе не хватит жизни, чтобы это заслужить. Если одна из твоих надежд реализуется, если что-то дорогое приходит к тебе, то рассматривать случившееся нужно как благодеяние и каждый оставшийся день жизни благодарить за этот дар. Девушка, которую я встретил под фонарем у Чарлза Диккенса… она была моим даром, я больше ничего не хотел и знал, что ничего не захочу.

Я стоял совершенно беспомощный, с Джейн Доу на руках, а Телфорд плюнул Гвинет в лицо слизью, которую из последних сил собрал во рту. А потом рассмеялся, весело, чуть ли не с восторгом.

– Пистолет, это слишком легко, мышка. Ты умрешь так же, как я.

Она схватилась за простыню, вытерла лицо, но я знал, что этого недостаточно, чтобы ее спасти.

– Умрешь, как я, как я. – Куратор выжимал из себя каждое «я», воздух едва проходил по распухшему горлу. Человек-монстр, монстр и клоун, от души повеселивший себя, и оставайся у него силы, он бы пустился в пляс.

Видит бог, я чуть не отшвырнул находящуюся в коме девочку, чтобы схватить пистолет и пристрелить его. В ушах зашумело так громко, будто где-то рядом вода прорвала дамбу и теперь падала с высоты в сотню футов, перед глазами засверкали звезды, костный мозг заледенел, гнев захлестнул меня и едва не лишил рассудка, но девочку я все-таки не бросил.

– Уноси ее отсюда, – велела Гвинет.

– Ванная, горячая вода, мыло, умойся, – ответил я.

– Шевелись, шевелись, давай, уходим.

У Телфорда начался очередной приступ. Тело свело судорогой. Он наклонился над кроватью, его вырвало, но определенно не тем, что он съел, а внутренностями. С урчанием кишок и треском ломающихся костей он повалился на пол и исчез из виду.

– Пошли, пошли, – торопила меня Гвинет и первой вышла из комнаты, мимо ванной, где могла бы воспользоваться горячей водой и мылом, по коридору, к лестнице, и я ничего не мог сделать, ничего, кроме как следовать за ней, ноги подгибались под тяжестью девочки и грузом моего ужаса.

Я уже спускался по лестнице, когда меня окутал дурной запах из камина архиепископа, вонь охваченных пламенем марионеток Паладайна.

Я остановился, и Гвинет его тоже почувствовала, потому что, продолжая спускаться, сказала:

– Это ерунда, их здесь нет, явный обман, такой же, как стук на чердаке. Пошли.

Мимо мертвого Уолтера, через фойе. Дверь, крыльцо, калитка в железном заборе, каждый ориентир на обратном пути выглядел не менее зловеще, чем чуть раньше, когда мы только направлялись к дому.

Гвинет открыла дверцу заднего борта, и я осторожно положил девочку в багажное отделение «Ленд Ровера».

На улице двое или трое людей откапывали свои автомобили из-под снега. Лихорадочно откапывали, так спешили, что даже не оторвались от своей работы, чтобы глянуть на нас.

Захлопнув заднюю дверцу, я спросил у Гвинет:

– У тебя в бардачке есть дезинфицирующий гель? Что-нибудь? Машина поведу я.

– Ты не знаешь, как это делается. Со мной все будет хорошо, Аддисон.

Она села за руль, а мне не осталось ничего другого, как занять пассажирское сиденье, а потом мы тронулись с места. Поехали, но только куда и зачем?

68

Кто мы, сокрытые от всех, что мы, почему вообще существовали, объясняло тайну музыки, доносящейся из ниоткуда.

В дни после той жуткой ночи в городе, располагая временем, чтобы все обдумать, я осознал, что отец никогда не слышал этой прекрасной, но грустной мелодии, которая каким-то образом нашла путь в мое трехкомнатное убежище, расположенное глубоко под землей. Он обрел покой на дне реки за год или даже больше до того, как первые ноты зазвучали вокруг меня, когда я читал книгу.

Иногда ноктюрн игрался только раз, звуки окружали меня, я восторгался чистотой мелодии, мое сердце понимало все эмоции, вложенные в музыку. Я знал, что для композитора побудительным фактором послужило горе, и это сочинение – следствие утраты кого-то очень близкого, но также восхищался талантом этого человека и мудростью решения не поддаться горечи, а превратить ее в прекрасное. В других случаях произведение играли два или три раза, случалось, и все пять, и повторение заставляло меня полностью забыть все мысли о личности композитора и его мотивах. С какого-то момента музыка выражала мои чувства, связанные с моими утратами.

Будь отец жив, когда возник этот феномен, услышь он этот ноктюрн и, как я, заинтересовавшись его источником, он бы наверняка сформулировал вопрос: чьим усилием это произведение для фортепьяно могло пересечь полгорода под землей, без помощи проводов или беспроводных технологий, а потом звучать в наших комнатах в отсутствие приемника, усилителя и динамиков? Разговоры на эту завораживающую тему привели бы к догадкам, догадки – к предположениям. Предположения – к версиям и, наконец, к рабочей гипотезе, которая со временем могла быть отвергнута, и тогда процесс начался бы с самого начала.

Отец никогда не перешел от рабочей гипотезы к доказательству теории, потому что при жизни так и не узнал истинной природы скрытых от всех. Кто мы и почему существуем, объясняет ту силу, посредством которой музыка Гвинет доносилась до меня сверхъестественным способом. Если бы я не встретил Гвинет, если бы ее биологический отец не обладал даром предвидения и не был столь благородным человеком, если бы ближайшим другом ее отца оказался не Тигью Хэнлон, возможно, я бы никогда не выяснил, кто мы, и умер бы при таком же взрыве нигилистического насилия, как мой отец.

В ночь смерти Телфорда я открыл, кем я был и кто есть. Чего могло бы никогда не случиться, если бы… Что ж, мы опять уходим в область предположений.

69

Снег падал и падал, ложился на тот, что уже покрывал землю, и мне казалось, что такого бурана не было никогда раньше, но не потому, что снег падал так же плотно, как тропический ливень: просто теперь я знал о безжалостной болезни. Знание это вносило коррективы в мое зрение: в падающей белизне я видел не умиротворенность, свойственную любому снегопаду, а перспективу вечного покоя.

Большой город – надежда человечества. Это не означает, что будущее – в больших городах. Полустанок тоже надежда человечества. Скромная деревенька, административный центр округа, столица штата, огромный метрополис: каждый из них надежда человечества. Так же, как любой район. Жизнь в изоляции, возможно, жизнь подготовки, какой оказалась моя, но это не полноценная жизнь. Таковой она становится, когда в ней появляются другие. Хотя я был изгоем, которого нигде не ждали с распростертыми объятьями, город являлся моим домом, а его жители – моими соседями, пусть даже они и не желали иметь со мной ничего общего, и этот быстро падающий снег мог с тем же успехом быть пеплом из трубы крематория лагеря смерти, вид которого вызывал рвущую сердце грусть.

Безымянная девочка, завернутая в одеяло и в коме, лежала в багажном отделении «Ленд Ровера». Гвинет вела внедорожник. Я тревожился. Тревожился и винил себя в том, что вовремя не пристрелил Телфорда из его же пистолета. А еще молил Бога не дать мне впасть в отчаяние.

– Как часто ты простужался? – спросила Гвинет.

В сложившихся обстоятельствах вопрос выглядел странным.

– А зачем это тебе?

– Считай, из чистого любопытства.

– Как часто я простужался?

– Именно.

– Ни разу.

– Как часто ты болел гриппом?

– Никогда. Как я мог простудиться или заболеть гриппом? Я никогда не контактировал с людьми, больными или нет. Я жил в практически полной изоляции.

– Как насчет человека, которого ты называл отцом? Простуды, грипп?

– За то время, что я его знал, ничего такого. Он тоже ни с кем не общался.

– Зубная боль?

– Нет. Мы чистим зубы и пользуемся межзубной нитью. Относимся к этому очень пунктуально.

– Должно быть, это волшебная зубная паста и волшебная нить. Ни одной дырки в зубе?

– К чему ты клонишь?

– Когда-нибудь резал палец?

– Разумеется.

– Рана когда-нибудь нагнаивалась?

Чистяки отвлекли меня от ответа. Мы все еще находились в жилом районе, где они изредка встречались, как встречались везде, но неожиданно появились в большом количестве. Один, в больничном голубом, пересекал лужайку, на которой дети в самом начале бурана слепили снеговика, использовав диски оранжевого светоотражательного пластика вместо глаз, теннисный мяч вместо носа и клавиши детского пианино вместо зубов. Еще один, в белом, прошел сквозь стену и направился к улице, не оставив обломков и не причинив себе вреда. Двое в зеленом плавно спустились с крыши. Все они двигались над снегом, а не по нему. На высокой ветке дерева светящаяся женщина в голубом стояла, как часовой, и, заметив приближающийся «Ленд Ровер», повернула голову, чтобы посмотреть на нас, а я, несмотря на большое расстояние, отвернулся, как говорил мне отец, хотя встретиться взглядом мы и не могли.

– Как долго тебе надо об этом размышлять?

– Размышлять о чем?

– Нагнаивалась ли у тебя когда-нибудь рана? – повторила она.

– Нет, спасибо бактину[24], йоду и бинтам.

– Ты очень заботишься о своем здоровье.

– Должен. Я не могу пойти к доктору.

– Чего ты боишься, Аддисон?

– Потерять тебя, – без запинки ответил я.

– А чего ты боялся до встречи со мной?

– Потерять отца.

– А чего еще?

– Отца жестоко избили и изувечили. Боялся, что изобьют меня.

– Ты наверняка боялся и чего-то еще.

– Увидеть, как причиняют вред людям. Этот «Ролекс» отдал мне человек, которому выстрелили в спину. Я так мучился, наблюдая, как он умирает. Иногда я боюсь читать газеты, потому что в них так много историй о страдании.

– Ты боялся полицейских, которые убили твоего отца?

– Нет. Я не боюсь никого, пока не вижу жажды убийства на его лице.

Мы практически не говорили о моем отце. Я точно не рассказывал ей, что его убили полицейские.

Привычный ко множеству загадок в этом мире и все еще не склонный задавать вопросы – пусть она и призналась мне в любви, – которые могли побудить ее уйти в себя, я не стал интересоваться, откуда у нее эти сведения.

– Что ты ненавидишь? – спросила она.

Я на мгновение задумался.

– Только то, чего боюсь.

– То, чего боюсь, – повторила она мои слова. – Самый необычный ответ в этом мире ненависти.

Прежде чем я обдумал ее слова, мы повернули на главную авеню, проехали сквозь троих чистяков и попали на их сборище, напомнившее мне ночь пятью годами раньше, через год после смерти отца, когда я стал свидетелем великолепного зрелища, которое назвал Собором. Теперь, правда, город тонул в снегу, верхние этажи небоскребов растворялись в падающей белизне, так же как дома соседнего квартала. И в этой же белизне шли или спускались с небес светящиеся чистяки, обоих полов и всех цветов кожи, словно рассыпанные в ночи украшения. Как всегда, в белых туфлях, в белых, зеленых или голубых больничных одеяниях, слетающиеся в наше измерение из каких-то своих. Закончив спуск, каждый переходил на быстрый шаг. Все они напоминали сотрудников больницы, которых спешно вызвали в отделение реанимации.

Еще несколькими минутами раньше вид чистяков поднимал мне настроение. Хотя я верил, что в их глазах можно увидеть какую-то силу или знание, которое если и не превратит меня в камень, то потрясет до глубины души, в их присутствии я чувствовал себя более счастливым, чем без них. Но теперь они не радовали мое сердце. Обычно, если что-то можно считать обычным в этом мире, некоторые сохраняли серьезность лиц, тогда как другие улыбались. На этот раз я не заметил ни одной улыбки, на всех лицах читалась глубокая, безутешная печаль. От красоты их светящегося спуска у меня внутри все похолодело, и наконец-то я понял, что имел в виду отец, говоря мне, что чистяки, возможно, не такое зло, как туманники, но по-своему ужасны, потому что их сила невероятно велика и грозна.

Я закрыл глаза, не мог больше выносить всей этой красоты, а через мгновение Гвинет спросила:

– У тебя когда-нибудь воспалялось горло, болела голова, случалось несварение желудка, появлялись во рту язвы, слезились глаза от аллергии?

– Какое это имеет значение?

– От этой болезни ты не умрешь, – ответила она.

– Теперь я в этом мире. Рискую заразиться так же, как ты. Очень жаль, что ты не вымыла лицо.

– Доверься мне, – настаивала она.

70

До того, как я приехал в город, благодетель отца дал ему ключ от продуктового склада. Мне никогда не говорили, какую он занимал должность, и я знал только одно его имя: Наш Друг. Хотя этот незнакомец заботился о нас и нашем благополучии, хотя раз или два в год встречался с отцом, проводил с ним несколько минут и не пытался ударить, Наш Друг не доверял себе в том, что сможет сдержать импульс насилия при более продолжительной встрече. И поскольку Наш Друг впадал в глубокую депрессию, граничащую с отчаянием, после каждого такого общения, отец чувствовал, что встречи эти необходимо сводить к минимуму, а до его смерти я не должен видеться с Нашим Другом.

Когда эта трагедия произошла и тело отца обрело покой на дне реки, я написал записку, в полном соответствии с указаниями отца, и однажды ночью отнес ее на продовольственный склад: «Отец умер. С телом я поступил согласно его инструкциям. Он хотел, чтобы я передал Вам, как сильно он любил Вас за Вашу терпимость и как высоко ценил Ваше великодушие. Я знаю, Вы говорили ему, что ключ станет моим после его ухода, но он все равно хотел, чтобы Вы подтвердили, что я могу оставить ключ у себя. Я никогда не возьму больше, чем мне нужно, на продуктовом складе или в магазине подержанных вещей, и меня никогда не застанут в помещении, я никогда никого не испугаю своим видом, потому что мне меньше всего хочется причинить боль или навлечь позор как на сам склад, так и на его сотрудников. Мне ужасно недостает отца, и я не думаю, что в этом что-то изменится, но у меня все будет хорошо. Он хотел, чтобы я заверил Вас: у меня все будет хорошо».

Поскольку отец говорил мне, что у Нашего Друга есть чувство юмора, и я знал, что он поймет значение моих последних слов, я подписался так – «Сын Оно».

Отец велел мне запечатать записку в конверт и оставить ее в центральном ящике стола в меньшем из двух кабинетов продовольственного склада. По договоренности с нашим благодетелем, ответ на любое послание поступал в следующую ночь. И, вернувшись, я нашел в центральном ящике запечатанный конверт, отличный от оставленного мною, а в нем ответ: «Дорогой мальчик, я очень огорчен твоим известием. Я всегда молился о твоем отце и стану молиться и дальше – и о тебе, – пока я жив. Конечно, ты можешь оставить себе ключ. Мне бы хотелось сделать для тебя больше и помочь в чем-то еще, но я слаб и так боюсь. Я ежедневно обвиняю себя в трусости и недостаточном милосердии. Как твой отец, возможно, говорил тебе, задолго до встреч с ним у меня случались приступы депрессии, хотя всякий раз я приходил в норму. Но каждое общение с ним ввергало меня в глубочайшую депрессию, на грани отчаяния, и, несмотря на его добрейшее сердце и мягкий характер, его лицо появляется в моих снах, и я просыпаюсь перепуганным ребенком. Это мой недостаток и, разумеется, не его вина. Если тебе что-то понадобится, без колебаний обращайся ко мне. Всякий раз, когда я могу помочь, я получаю шанс облегчить душу. Да благословит тебя Бог».

Я знал, что отец будет гордиться мною, если я всегда буду помнить об уязвимости Нашего Друга к депрессии и постараюсь обходиться своими силами, а потому в последующие шесть лет я не обращался к нему ни с какими просьбами. Но каждые два месяца оставлял ему записку, чтобы он знал, что я жив и все у меня в порядке.

В ту ночь, когда Гвинет сошлась лицом к лицу с Райаном Телфордом, чтобы спасти безымянную девочку, я встретил Нашего Друга, который в конце концов не оказался для меня незнакомцем. По прошествии всех этих лет я по-прежнему думаю о нем с огромной теплотой, и порою мне хочется послать ему записку, чтобы дать знать, что все у меня хорошо, но он давно умер.

71

Чтобы не видеть спускающихся с неба чистяков, я не открывал глаз, пока Гвинет не остановила внедорожник и не заглушила двигатель. Открыв, обнаружил, что мы в проулке, перед гаражом, у закрытых поднимающихся ворот.

– Где мы? Что теперь? – спросил я.

– Увидишь. Мы пробудем здесь недолго, но оставлять девочку в машине нельзя. И потом, она приходит в себя.

– Приходит?

– Придет.

Мы вышли из «Ровера», она подняла задний борт, и я вновь взял закутанного в одеяло ребенка на руки.

Последовал за Гвинет вдоль стены гаража – снег доходил практически до верха голенищ, – опустив голову, ибо холодный ветер резал глаза. Я также чувствовал себя совсем маленьким, потому что меня пугало присутствие такого количества чистяков на авеню. На небо просто боялся взглянуть.

Мы вошли в заваленный снегом тупик между гаражом и задней стеной двухэтажного кирпичного дома. Окна словно замазали черной краской, такими они казались темными. Стены пересекались под прямым углом, и тупик напоминал тюремный дворик. Заднее крыльцо занимало не всю стену, только часть, и слева от нее двустворчатая наклонная дверь закрывала короткий лестничный марш в подвал. Нашего прихода, несомненно, ждали, и дверь освободили от наметенного ветром снега. Гвинет открыла створки.

Я последовал за ней вниз, через еще одну дверь, в теплый подвал, который благоухал горячим кофе, а лампочки в керамических патронах торчали между потолочными балками, и пятна света чередовались с густыми тенями. Подвал предназначался для хранения вещей, но свободного места хватало, да и вещи содержались в идеальном порядке. Между коробками с аккуратно прилепленными ярлыками стояла кое-какая мебель, в том числе старое кресло и складной столик с кофеваркой.

Гвинет велела мне положить безымянную девочку на кресло, а после того, как я это сделал, осторожно вытащила ребенка из одеяла, которое положила рядом на картонные коробки.

В шлепанцах, фланелевых штанах, светло-синем кардигане и сине-белой клетчатой рубашке, Тигью Хэнлон вышел из теней и поставил две кружки с кофе на одну из трех бочек разных размеров, стоявших рядком, будто металлические барабаны.

– Гуини пьет черный и сказала, что ты тоже.

– Сказала правильно, – подтвердил я, гадая, каким образом она это узнала.

– Как ребенок? – спросил он.

– Приходит в себя, – ответила Гвинет.

В этот момент девочка начала издавать какие-то звуки, словно замяукал котенок. Казалось, она просыпается от обычного сна и ей этого не хочется, потому что еще не закончился интересный сон.

– Мне это тяжело, – мистер Хэнлон вздохнул. – Надеюсь, ты понимаешь, Гуини.

– Разумеется, понимаю.

Мистер Хэнлон пересек помещение, направившись к двери, через которую мы вошли в подвал, запер ее на два врезных замка.

Гвинет взяла кружку с кофе. Пригубила, пристально глядя на девочку.

– Ты можешь снять балаклаву, чтобы выпить кофе, Аддисон. Никто из нас на тебя смотреть не будет.

Чтобы снять балаклаву, мне пришлось бы развязать капюшон и откинуть его, то есть выставить лицо напоказ, чего я никогда не делал вне моих комнат глубоко под городом. Мысль о подобной уязвимости так напугала меня, что я чуть не отказался от кофе.

Но я замерз, не от пребывания на поверхности, а от мыслей об эпидемии и смерти. Так что мне требовался этот ароматный напиток. И если Гвинет сказала, что никакого риска нет, мне оставалось только ей поверить.

Сняв балаклаву, я тут же натянул на голову капюшон и туго завязал под подбородком.

Крепкий кофе отличался отменным вкусом, и кружка грела мне руки даже через перчатки.

Мистер Хэнлон, наклонив голову, словно кающийся монах, прошел к кофеварке, чтобы наполнить свою кружку.

Девочка подняла руку к лицу и провела по нему кончиками пальцев, словно не просто не понимала, где находится, но ничего не видела и пыталась прикосновениями определить, что к чему. Она заерзала на кресле, убрала руку от лица, открыла рот и выдохнула. Чуть ли не три года комы слетели с нее, словно одна ночь. Ее глаза открылись, огромные, серые и ясные, и она тут же нашла взглядом Гвинет.

– Мама? – спросила она хриплым голосом.

Гвинет поставила кружку на бочку, подошла к девочке, опустилась на колени рядом с креслом.

– Нет, сладенькая. Твоя мама ушла. Она никогда не вернется. Ты теперь в полной безопасности. Никто больше не причинит тебе вреда. Со мной тебе ничего не грозит.

По-прежнему с наклоненной головой, мистер Хэнлон вернулся с еще одной кружкой.

– У нее пересохнет во рту. Я приготовил ей сладкий чай. Он уже остыл.

Как только Гвинет взяла у него кружку, он вернулся к кофеварке, стал спиной к нам.

Я почувствовал, что подобным образом он ведет себя не только ради нас, но и ради себя, и задался вопросом, чем вызвана столь разительная перемена в сравнении с нашей первой встречей в кинотеатре «Египтянин».

Я пил кофе маленькими глотками и, поглядывая из тени капюшона на Гвинет и девочку, осознал, что происходящее сейчас в этом подвале выходит за рамки обычного человеческого бытия в той же мере, что и чистяки с туманниками. Мало того, что сознание полностью вернулось к ребенку, чего не прогнозировали врачи, так еще оно возвращалось не так, как случалось с людьми, находящимися в коматозном состоянии, медленно и постепенно, а быстро, причем безо всякой физической слабости. Гвинет разговаривала с ней так тихо, что до меня ее слова не долетали. Девочка не реагировала, но слушала внимательно и не сводила сияющих серых глаз с Гвинет, которая приглаживала ей волосы, касалась лица, рук нежно, успокаивающе.

Быстрее, чем кто-то мог себе представить, девочка отставила кружку с чаем и встала на ноги. Привалилась к Гвинет, хотя, возможно, не нуждалась в подпорке.

– У тебя есть для нее одежда, которую я просила приготовить? – спросила Гвинет мистера Хэнлона.

Он повернулся к нам, но не подошел.

– Она на стуле у кухонного стола. Свет наверху я не зажигал, на случай, если что-то… кто-то будет искать тебя. На кухне горит только лампочка на вытяжке, но этого хватит. В туалете, примыкающем к кухне, окон нет, поэтому свет там можно зажечь.

Держа Гвинет за руку, девочка пошла на подгибающихся ногах, которые почти три года не ступали по земле. Конечно же, они еще плохо ее держали. Я наблюдал за ними, пока они не скрылись на лестнице, а потом наблюдал за их падающими на ступеньки тенями.

В мире, богатом загадками и тайнами, также встречаются и чудеса.

Держась от меня подальше, мистер Хэнлон закружил по подвалу, переходя от мебели к стопкам коробок и снова к мебели, напоминая покупателя, который попал в магазин, где не бывал ранее, и смотрит, что сколько стоит.

– Аддисон, думаю, ты знаешь, что обрушилось на мир.

– Вы про эпидемию?

– Эпидемию, после которой, думаю, долгая война между человечеством и микробами закончится.

– Да, будет плохо. – Я вспомнил про Телфорда.

– Будет хуже, чем плохо. Согласно последней информации, это вирус, созданный человеческими руками, и смертность составляет 98 процентов. Результат превзошел их ожидания. Потом вирус вышел из-под контроля.

– Я боюсь за Гвинет. Телфорд, умирая, плюнул в нее.

Мистер Хэнлон в удивлении вскинул голову, но тут же отвел глаза.

– Где Телфорд нашел ее?

– Он добрался до девочки раньше нас. Тоже заразил.

Мистер Хэнлон помолчал, но не потому, что ему нечего было сказать. Наоборот, хотел сказать слишком много.

– Я всегда надеялся, что повод будет более приятным, но принимать тебя в своем доме для меня большая честь. «Аддисон Гудхарт» подходит тебе больше, чем «Сын Оно».

72

Тигью Хэнлон, опекун Гвинет и благодетель, который дал отцу ключ от продовольственного склада и примыкающего к нему магазина подержанных вещей, оказался совсем не адвокатом, получающим высокие гонорары, как я поначалу предполагал.

В свое время морской пехотинец, прошедший войну, он стал священником и настоятелем церкви Святого Себастьяна. Именно к нему в час беды обращались наши с Гвинет отцы. Именно благодаря ему его прихожанка, мать судьи Галлахера, приняла все необходимые меры, чтобы девочку отдали под опеку Гвинет. Он был осью наших пересекшихся жизней.

В ту ужасную ночь мы находились в подвале дома настоятеля, примыкающего к церкви Святого Себастьяна, и отец Хэнлон обходился без белого воротничка священника, символизирующего на публике его статус.

До его признания чашу моего сердца до краев наполняли эмоции, а теперь она переполнилась. Я сел на краешек кресла, попытался найти подобающие слова и поначалу не смог. Накатившая волна эмоций не сшибла меня. Диплом по стоицизму я защитил еще до того, как научился ходить. Мне требовалось лишь мгновение покоя, и нужные слова, я это знал, обязательно бы нашлись.

– Вы кормили нас все эти годы.

– Еда не принадлежала мне. Ее жертвовали церкви.

– Вы одевали нас.

– Ношеной одеждой, которую тоже приносим в дар.

– Вы хранили наш секрет.

– Другого и нельзя ожидать от священника, выслушивающего исповеди.

– Вы никогда не подняли руку на отца.

– Я видел его лицо лишь несколько раз.

– Но никогда не ударили его.

– Я смог только раз посмотреть ему в глаза.

– И не ударили его.

– Мне следовало это делать чаще.

– Но после каждой встречи вы впадали в отчаяние.

– У меня периодически случалась депрессия и до того, как я узнал о тебе и человеке, которого ты называешь отцом.

– Однако от мыслей о нас ваша депрессия усиливалась. Вы сообщили в записке, что мы вызывали у вас кошмары, но вы все равно поддерживали нас.

Закрыв лицо руками, он заговорил на латыни, не со мной, возможно, молился. Я слушал, и, хотя не понимал слов, его великая печаль сомнений не вызывала.

Я поднялся с кресла, приблизился на пару шагов к отцу Хэнлону, но остановился, потому что мне не даровали, в силу моих отличий, способность утешать людей. Если на то пошло, я вызывал ярость. В ту ночь, когда отца жестоко убивали, я лежал под внедорожником, остро ощущая собственную неадекватность, бесполезность, и стыдился своей беспомощности.

Латинские слова крошились в его рту, слетали с губ отдельными слогами, он запинался в молитве, глубоко, со всхлипом вдыхал, а с выдохом из груди вырывались какие-то отрывистые звуки, наполовину рыдания, наполовину свидетельства отвращения.

Двадцать шесть лет жизненного опыта говорили, что именно я вызвал столь сильные, неконтролируемые эмоции.

– Я уйду. Не следовало мне вообще приходить сюда. Глупо. Я поступил глупо. И безответственно.

– Нет. Подожди. Позволь мне взять себя в руки. Дай мне шанс.

Мы получили от него так много, что я считал себя не вправе отказывать ему в любой просьбе.

Совладав с эмоциями, он направился к двери, через которую мы вошли, еще раз проверил замки, чтобы убедиться, что запер их. Постоял, прислушиваясь к бурану, спиной ко мне, наконец нарушил долгую паузу:

– Восточный ветер, как тот, что разделил море. – Эта мысль привела к другой, и он процитировал: – «Так как сеяли они ветер, то и пожнут бурю»[25].

Хотя мне многое хотелось сказать, я знал, что лучше воздержаться. Баланс его разума и сердца нарушился, и только он сам мог восстановить гармонию.

– Северные корейцы, те, что остались, совсем недавно объявили, что птицы сами не болеют, но разносят болезнь. Невозможно ввести карантин на полеты птиц.

Об астероидах, убивающих планеты, писали книги и снимали фильмы, эти истории вызывали ужас у зрителей и у читателей. Но для того, чтобы уничтожить цивилизацию, не потребовалось прилетевшей из космоса горы массой в миллион тонн. Для убийства одного человека хватало нескольких капель нектара, собранного с олеандра и замешанного в мед, а все человечество смогло отправить в мир иной нечто меньшее, невидимый глазу микроб, созданный со злыми намерениями.

– Твой отец не знал, кто он, да и не было у него причин, чтобы знать, – добавил священник, все еще стоя лицом к двери. – Ты знаешь, кто ты, Аддисон?

– Чудовище, – без запинки ответил я. – Ошибка природы, выродок, мерзость.

73

Ветер тряс дверь подвала, на которую смотрел отец Хэнлон, и он, заговорив, словно озвучил мои мысли:

– Может показаться, что это ветер испытывает дверь на прочность, но в эту ночь из всех ночей высока вероятность, что в дверь ломится что-то похуже ветра. Это не те времена, о которых Иоанн Богослов писал в «Откровении». Армагеддон представлялся часом ужаса и славы, но нет никакой славы в том, что грядет, никакого последнего суда, никакого нового мира, только горькая трагедия невообразимого масштаба. Это дело рук мужчин и женщин во всей их извращенности и греховности, жажда власти на службе массовых убийств. В такую ночь самые черные духи притягиваются из мест их обычного обитания, устраивают радостные празднества на улицах.

Нежный аромат кофе уступил место вони горящих марионеток. Помня реакцию Гвинет, когда мы с девочкой покидали дом из желтого кирпича, я прокомментировал:

– Так пахли марионетки в камине архиепископа. Но этот запах – обман. С той стороны ничего нет.

– Не будь столь уверен, – предупредил отец Хэнлон и указал на дверную ручку, которая отчаянно ходила вверх-вниз, и точно не от ветра. – Что бы ни хотело ворваться сюда, оно принесет с собой сомнения. Ты знаешь, что этот художник Паладайн в своем завещании потребовал положить с ним в гроб марионетку?

– Их же было шесть, и Гвинет нашла все.

– Эта отличалась от тех шести. Паладайн вырезал и разрисовал ее по своему образу, и говорили, что она невероятно на него похожа. Его мать, оставшаяся единственной живой родственницей, стала и наследницей. Женщина со странными интересами и не менее странными верованиями. Возможно, многое передалось ему от нее. Она похоронила сына в полном соответствии с его завещанием, на мало кому известном кладбище, которое привлекает людей, не желающих лежать в благословенной земле, и на него не ступала нога священнослужителя, какую веру ни возьми.

Вонь усилилась, и хотя дверь перестала трястись, а ручка – поворачиваться, я повторил: «Это обман».

– Ты должен узнать, кто ты, Аддисон, чтобы больше не сомневаться и не быть столь уязвимым. – Он повернулся спиной к двери, но все равно не смотрел на меня. Не отрывал глаз от рук, которые повернул ладонями вверх. – Сомнения – это яд. Они ведут к потере веры в себя, веры во все, что хорошее и истинное.

Штормовой ветер наносил все новые удары по дому, и хотя построили его из крепкого кирпича, над головой уже что-то трещало.

Отец Хэнлон опустил руки и приблизился ко мне на два шага, но не пытался встретиться со мной взглядом.

– Ты не чудовище, не ошибка природы, не выродок, не мерзость. Полагаю, ты видел свое отражение в зеркале.

– Да.

– Часто?

– Да.

– И что ты видел?

– Не знаю. Ничего. Наверное, я к этому слеп.

Он продолжал напирать:

– Ты видел какой-то дефект, который мгновенно вызывает у других ненависть и ярость?

– Мы с отцом провели много часов, пытаясь докопаться до причины, но в итоге решили, что нам этого знать не дано. В наших лицах, особенно в глазах, даже в наших руках, есть нечто такое, что другие люди видят при первом взгляде на нас, но мы это нечто не видим. Множество людей подаются назад, увидев паука, так? Но если бы пауки обладали разумом, они бы понятия не имели, почему их так часто ненавидят, поскольку друг другу пауки кажутся очень даже привлекательными.

– Ты близок к истине, но таких, как ты, нельзя сравнивать с пауками. – Он подошел ко мне, встал передо мной, но не поднял голову. Взял одну из моих затянутых в перчатки рук в свои. – Человек, которого ты называл отцом, рассказал мне о твоем прибытии в этот мир. Твой биологический отец был бестолковым, безответственным, возможно, даже преступником, ты никогда его не знал. И за твоей матерью числилось много грехов, но что-то человеческое в ней оставалось. Ты родился от мужчины и женщины, как все мы, но с одним ключевым отличием. И родился ты с ним, возможно, потому, что мир движется к тому времени, когда понадобятся такие, как ты.

– С каким отличием? – спросил я, затаив дыхание в ожидании ответа. Я знал, что это отличие очертило всю мою жизнь и превратило в изгоя, пусть и понятия не имел, в чем оно состоит. В этом загадочном мире главной загадкой моей жизни был я сам.

– Рожденный от мужчины и женщины, ты тем не менее не потомок Адама и Евы, каким не был и твой второй и лучший отец. Милостью Божьей, как такое возможно, выше моего понимания, да и, скорее всего, понимания любого, ты не несешь на себе пятно первородного греха. Ты обладаешь чистотой, невинностью, которую все остальные чувствуют мгновенно, точно так же, как волк – запах зайца.

Я начал возражать, что никакой невинности нет, но он сжал мне руку и покачал головой, останавливая меня.

– Аддисон, я боюсь смотреть на тебя, как не боялся ничего в своей жизни. Потому что вижу не только тебя, но и кто есть ты, и кто – я. Когда я смотрю на тебя, я заглядываю в себя и вижу все грехи моей жизни в ярком калейдоскопе моментов прошлого, и столько грехов мне не вспомнить за всю жизнь, с пристрастием допрашивая собственную совесть. Когда я смотрю на тебя, я вижу, каким бы я мог быть, и я знаю, что я не тот, каким быть должен, и передо мной выстраиваются все ситуации моей жизни, в которых я поступил неправильно, не проявил доброты, причинил боль, солгал или позволил себе непристойную мысль. Все это открывается мне вместе и в одно мгновение.

– Нет, – запротестовал я, – вы хороший человек.

– Лучше некоторых, но далекий от совершенства. В моей молодости, во время войны, когда не всегда удавалось опознать врага, иной раз я стрелял из страха, без полной уверенности, что на мушке у меня тот, кого следовало убить…

– Но, сэр, самозащита…

– Никогда не грех, но иногда я знал, что стрелять необязательно, что необходимо подождать, подумать, разобраться, но я не ждал и не разбирался. Поддаться страху – все равно что пригласить сомнения. Похоть и жадность есть в каждом сердце, сын мой, и горькая зависть. Возможно, зависти больше всего, и она хуже большинства страстей. Даже будучи молодым священником я проявлял недостойное честолюбие, жажда похвалы и высокой должности перевешивала желание утешать, спасать, служить…

Я не хотел слушать его исповедь. Попросил его остановиться, успокоиться, и он замолчал. Все еще держал мою руку. Его трясло. Так же, как меня.

Если он точно определил мое отличие, я бы предпочел быть монстром, таким жутким чудовищем, что от одного вида моего перекошенного лица людей охватывала бы внезапная безумная ярость. Но куда хуже быть зеркалом их душ, знать, что при взгляде на меня они мгновенно переживают вновь все свои грехи, мелкие и смертные, ощущают боль, которую причинили другим, и в какой-то степени осознают, что не должны они все это знать о себе, пока их души пребывают в бренном теле: эти сведения должны поступить к ним лишь после того, как душа станет свободной и более не сможет грешить.

Священник поднял голову, и, пусть капюшон оставался на моей голове, света хватало, чтобы он мог увидеть мое затененное лицо и заглянуть в глаза. Мне открылась душевная агония и печаль невероятной силы, и пусть они не сопровождались ни яростью, ни антипатией, я огорчился, что оказываю такое воздействие на других, и испугался за нас обоих.

Потрясенный, отвернулся от него.

– Вы первый, кого я знаю, кто не набросился на меня, на моего отца, увидев наши лица.

– Отчаяние и ненависть к своим грехам вызывают у людей желание убить вас, положить конец столь болезненной самооценке. Я ощущаю то же сильнейшее желание и борюсь с ним, хотя сомневаюсь, что когда-нибудь сумею противостоять ему с храбростью твоей матери. Восемь лет.

Эти слова заставили меня по-новому взглянуть на свое детство, и я застыл, как громом пораженный: как же долго она продержалась – и как сильно любила меня, – выдерживая все эти душевные и эмоциональные страдания, описанные отцом Хэнлоном.

– И если в характере твоей матери было что-то от святой, тогда отца Гвинет можно просто канонизировать. Он не только выдержал тринадцать лет, но и любил ее всем сердцем и выдержал бы гораздо дольше, если бы его не убили.

Дом трещал под напором разгулявшегося ветра, подвальная дверь тряслась в дверной коробке, ее едва не срывало с петель, ручка металась вверх-вниз, вверх-вниз, но в этот момент откровения плевать я хотел на то, что бесновалось в ночи и, ворвавшись в подвал, могло наброситься на нас.

74

Моя история из тех, где имена не имеют особого значения, во всяком случае, полные, с первым, вторым и фамилией, и уж точно не для каждого персонажа, который выходит на сцену. Если бы эта история рассказывалась в третьем лице, а не от первого, каким-то автором за два столетия до моего времени, он или она использовали бы еще меньше имен, и некоторые персонажи определяли бы только их занятием, скажем, Архиепископ или Священник. Тогда, если история включала королевскую особу, короля бы так и называли – Король, а королеву – Королевой, а отважный маленький предатель превратился бы в Маленького Предателя. В еще более далекие столетия эту историю могли рассказать, распределив на все роли животных, и персонажи превратились бы в Черепаху и Зайца, Кошку и Мышь, Ягненочка и Маленькую Рыбку, Курицу и мистера Лиса. Так обстояло дело в далекие времена, когда жизнь была проще и люди более четко представляли себе, что хорошо, а что – плохо. Тот давно ушедший период я называю Эрой чистоты. Ни писатель, ни читатель не представляли себе, что для объяснения преступлений злодея необходим анализ его детских душевных травм, потому что существовало четкое понимание: преступная жизнь – это выбор, который делал любой, кто греховность предпочитал добродетели. За двадцать шесть лет, прожитых в Современной эре, когда принято говорить, что человеческая психология такая сложная, что цепочка мотивов такая запутанная и трудная для понимания, что только специалисты смогут объяснить нам, почему кто-то сделал то, что сделал, но в итоге даже специалисты постараются увильнуть и не выносить четкого суждения о тех или иных действиях конкретного человека. Но хотя история эта о Современной эре, я написал не для этого времени. Тем не менее пусть мы знаем отца Гвинет по его делам и беззаветной любви к ней, я добрался до этой стадии истории, не называя его по имени, мне представляется, что я все-таки должен использовать его имя, поскольку он не типичный представитель этого времени, не его символ, а скорее свет в темнеющем мире. Фамилии больше значения не имеют, поэтому я ограничусь только его первым именем – Бейли. Оно образовано от среднеанглийского[26] слова «baile», что означает «внешняя стена замка».

Бейли присутствовал в операционной, когда его дочь пришла в этот мир, а жена умерла в родах. Врач-акушер и медсестры не выдали столь радикальной реакции, как повитуха и ее дочь, которые принимали меня, но Бейли заметил какую-то странную напряженность и даже антипатию по отношению к младенцу, ничего такого сильного, как отвращение, но никакого проявления нежности или сочувствия, скорее явную отчужденность.

Его любимая жена умерла. Вихрь эмоций бурлил в нем, горе и радость, и понятно по каким причинам, но он всегда прекрасно разбирался в людях и их душевном состоянии, а потому чувствовал, что даже обуреваемый столь смешанными чувствами, может доверять своей интуиции. Увиденное им в лицах и действиях принимавшей роды медицинской команды сначала вызвало у него недоумение, а потом и тревогу. Он заподозрил, что реакция врача и медсестер на крохотную Гвинет оказалась бы еще более жесткой, если бы они целиком сосредоточили свое внимание на младенце и их не отвлекла бы смерть его жены и тщетность предпринятых усилий по ее оживлению. Он успокаивал себя мыслями, что не могут они испытывать вражду к младенцу, прекрасному, беспомощному и на удивление безмятежному, что его страх за безопасность девочки вызван всего лишь совершенно неожиданной, обрушившейся как снег на голову потерей жены. Но убедить себя в этом так и не смог.

Запеленатого младенца положили в люльку, точнее, в ромбовидную белую эмалированную чашу, чтобы взвесить и перенести в палату для новорожденных. Как только стало понятно, что жену к жизни не вернуть, Бейли отпустил ее руку и подошел к дочери. Поднял на руки, заглянул в еще не сфокусированные глазенки, осознал, что раньше не знал себя и в малой степени, и чуть не упал на колени от угрызений совести за некие действия в далеком прошлом.

Он выстоял перед этим валом эмоций, а его разум, всегда быстрый, заработал на максимально возможной скорости, когда он попытался найти здравое объяснение эффекту, который оказал на него даже несфокусированный взгляд Гвинет. По словам отца Хэнлона, Бейли был не просто хорошим человеком, но скрупулезно честным и порядочным, добившимся успеха, но остающимся скромным. Будь он нечистым на руку или безжалостно честолюбивым при подъеме из бедности к богатству, возможно, количество причин для угрызений совести возросло бы многократно, и он бы просто уронил младенца вниз головой, прямо там, в операционной, а потом сослался бы на то, что смерть жены потрясла его и полностью лишила сил. Но вместо этого он крепко прижал девочку к себе, в абсолютной уверенности, что она дорога ему не только как дочь может быть дорога отцу, но и по причинам, объяснения которым он пока не находил.

Он подумал, что воздействие, оказанное ею на него, могло свидетельствовать о наличии сверхъестественных способностей, которые она, в силу своего нежного возраста, еще не могла контролировать. Она могла быть телепатом или эмпатом[27], если такое слово существовало, а может, видящей прошлое и будущее. Он не знал, какие из этих способностей у нее есть, да и есть ли вообще, но сомнений, что девочка необычная, не осталось. И он подозревал, что взрывной экзамен совести, который она в нем инициировала, отличался от тех эмоций, которые испытали врач и медсестры. Если бы им пришлось столкнуться с чем-то столько же агрессивным и ярким, то они выдали бы более впечатляющую реакцию, и их спокойное отторжение, несомненно, переросло бы в куда более явно выраженную враждебность. Возможно, все еще связанная с матерью пуповиной и в первые минуты после того, как пуповину перерезали, Гвинет воздействовала на окружающих в меньшей степени, чем чуть позже, когда ее сердце уже не билось в унисон с материнским, а активность мозга нарастала с каждой секундой.

Некоторые из сотрудников больницы сочли Бейли эксцентричным человеком, другие – высокомерным, когда он потребовал, чтобы его дочь не отправляли в палату для новорожденных, но вместо этого выделили ей отдельную палату, где он мог заботиться о ней сам, следуя инструкциям, получаемым от медсестры. Эксцентрик или нет, может, даже тронувшийся умом от горя, кто бы что ни думал, отнеслись к Бейли уважительно и все требования выполнили незамедлительно. Во-первых, в больнице его любили, а во-вторых, и это главное, через его фонд в больницу поступали щедрые пожертвования. Ни сотрудники, ни администрация не хотели непродуманными действиями перекрыть этот денежный поток.

При первой возможности Бейли позвонил отцу Хэнлону, своему приходскому священнику. Без объяснений попросил найти самую набожную монахиню, которая приняла постриг молодой и чей жизненный опыт по большей части ограничивался монастырем и молитвами. При этом хотелось, чтобы активной жизни она предпочитала созерцательную. Если бы такая относительно невинная монахиня нашлась и получила разрешение покинуть территорию монастыря, Бейли хотел, чтобы она появилась в больнице этим вечером и помогла ему заботиться о новорожденной и осиротевшей дочери: не мог он оставить малышку на попечение медсестры, любой медсестры.

Даже в те дни в городе количество религиозных орденов сократилось в сравнении с прежними временами. И число сестер, постоянно проживающих в монастырях, заметно уменьшилось. Тем не менее благодаря щедрости Бейли и настойчивости отца Хэнлона на просьбу откликнулась сестра Габриэла из монастыря Cвятого Августина. И оказалась идеальным выбором, пусть активную жизнь предпочитала созерцательной. Искушения не тревожили ее душу, но при этом она достаточно хорошо знала этот мир и умела находить общий язык даже с закоренелыми мирянами, убеждая их выбирать, как полагала она, наилучший для них путь.

Более того, благодаря медитации и созерцанию сестра Габриэла стала мистиком, выйдя за пределы пяти чувств. Один только взгляд на Гвинет взволновал ее, но также наполнил сердце радостью, поэтому она смогла выдержать самоанализ, вызванный видом младенца, почувствовать необычайный эмоциональный подъем. Уже на третий день пребывания Гвинет в этом мире монахиня сказала Бейли, что его дочь рождена абсолютно чистой и каким-то образом не запятнана грустным наследием прискорбного происшествия в Эдеме. Как такое могло быть, сестра Габриэла не знала, учитывая, что Гвинет родилась от мужчины и женщины, но ее уверенность в этом была настолько полной, что мать-настоятельница укорила ее в гордыне. Однако сестра Габриэла настаивала на своем, заявляя, что ей открылась истина. И Бейли знал, что она права, с того самого момента, как сестра Габриэла поделилась с ним своим открытием.

Гвинет увезли из больницы домой, и следующие четыре года сестра Габриэла приходила ежедневно, чтобы помогать заботиться о ребенке. По прошествии этого времени пришла к выводу, что в дальнейшем Бейли справится сам: интеллектуально и эмоционально девочка развивалась быстрее обычных детей, осознавала наличие у себя великого дара, необходимость и сложность его сохранения и опасность, какой грозил ей огромный, враждебный мир. Сама сестра Габриэла выбрала замкнутую, созерцательную жизнь и уже никогда не покидала стен монастыря.

В эти четыре года Бейли так часто подвергался неожиданным ревизиям своей совести, какие случались всякий раз, когда он смотрел на девочку, что пришел к полному пониманию себя и допущенных в прошлом ошибок. В результате до конца раскаялся в содеянном и мог наслаждаться ее компанией, как и она – его, то есть у них установились обычные отношения отца и дочери.

К тому времени он уже не занимался недвижимостью и реорганизовал свои инвестиции так, чтобы их управление перешло к другим людям. Сам же посвятил себя Гвинет и в качестве новой карьеры неожиданно избрал писательство под псевдонимом, и вновь добился успеха, несмотря на то что никогда не ездил по стране, продвигая свои новые книги.

Чтобы объяснить замкнутую, чуть ли не монастырскую жизнь дочери, Бейли говорил своим слугам и другим людям, которые бывали в его доме, что здоровье у Гвинет хрупкое, особенно слаба иммунная система, хотя она никогда ничем не болела, даже не простужалась. Позднее валил все на социофобию, которой на самом деле не было и в помине. Гвинет от такой жизни только расцветала, наслаждаясь литературой, музыкой и учебой. Они с отцом верили, что ей суждено немало времени провести в ожидании, пока придет день, когда станет понятной цель ее появления в этом мире, а сейчас следовало проявить терпение.

Когда она придумала, как замаскироваться и выходить в мир, Бейли поначалу отнесся к ее плану настороженно. Но Гвинет проявила настойчивость, убеждая его, что все получится. В журнальных фотоснимках марионеток Паладайна она узнала портрет зла, который мог послужить идеальной маской ее истинной природы и отбить у людей желание пристально на нее смотреть. А при условии, что ей удастся избежать прикосновений, появлялся шанс покинуть дом, в котором прошла вся ее жизнь.

На мой вопрос, почему она скопировала внешность марионеток, Гвинет ответила, что стремилась победить социофобию и чувствовала, что для этого надо выглядеть круто. Она боялась людей, и лучший способ не подпускать их к себе – пугать самой. Я и тогда знал, что ответ неполный и что-то она от меня скрывает. Полностью правда состояла в том, что мы с ней были одного поля ягоды, но если я днем жил под землей, а на поверхность выходил только ночью, то она перемещалась по городу и при свете дня, пряча свою истинную природу под готической маской. Ее странные, тревожащие глаза с черными радужками и красными радиальными полосками, точь-в-точь копирующие глаза марионеток, были контактными линзами, без диоптрий, поскольку на зрение она не жаловалась, изготовленными для нее компанией, специализирующейся на различных лицевых накладках для актеров театра и кино, а также обслуживающей растущее число людей, которым надоела рутинная жизнь и, закончив работу, они изменяли свою внешность, изображая кого-то еще.

Многое из вышесказанного я узнал от отца Хэнлона, когда мы сидели в подвале дома настоятеля, пока над головой трещали балки и ветер ломился в дверь, если только речь шла о ветре, а не о дьявольской руке, что-то – уже от Гвинет, позже дополнившей эту историю.

Вопросы у меня оставались, и едва ли не первым в списке стоял: «Что теперь?»

Скорее всего, эта была не последняя зима для мира, в котором мы жили, но, судя по всему, ей предстояло стать последней для жителей этого метрополиса, да и любого другого. Смертоносный вирус из Азии, распространяемый людьми и птицами, вызывал чуть ли не стопроцентную смертность зараженных им. Однако если мы действительно отличались от остальных, тогда нам не грозили болезни этого падшего мира.

– Если Гвинет и мне… и этой девочке не суждено умереть от болезни, которую выпустили из-под контроля безумцы, какое нас ждет будущее и как нам обезопасить себя? – спросил я.

Возможно, отец Хэнлон и знал ответ, но поделиться им со мной он не успел, потому что Гвинет вернулась с девочкой.

75

В свитере, джинсах и кроссовках, с пальто на руке, безымянная девочка спустилась по лестнице в подвал, улыбающаяся и в полном здравии. Ничто не говорило о том, что она несколько лет провела в коме. Ее нежная улыбка, похоже, пристыдила ветер или то, что пыталось ворваться в дом, поскольку дверь перестала дребезжать, а балки – скрипеть.

Следом за ребенком появилась и Гвинет, одетая как прежде, но уже без готического раскраса. Она не светилась, как чистяки, но тем не менее светилась, потому что никакого другого слова не подобрать для восприятия ее красоты. Кожа чистотой не уступала родниковой воде, глаза отражали чистое зимнее небо. Она была не призраком, а девушкой из плоти и крови, но все равно светилась. Из носа исчезло змеиное кольцо, с губы – красная бусина, губы из черных стали розово-красными, как некоторые сорта роз.

– Ее зовут Мориа[28], – сказала нам Гвинет.

– Как ты узнала? – спросил я.

Ответил мне ребенок:

– Я ей сказала.

– Ты помнишь, что с тобой случилось? – поинтересовался я у девочки.

– Нет, – она покачала головой. – Из прошлого ничего не помню.

– А как же ты вспомнила свое имя? – удивился я.

– Я его не вспоминала. Его прошептали мне, когда я проснулась. Шепот раздался прямо в голове: «Мориа».

Отец Хэнлон закрыл глаза, словно вид нас троих слепил его, но голос его не дрожал, когда он произнес:

– Аддисон, Гвинет и Мориа.

Гвинет подошла ко мне, встала передо мной, всмотрелась в мое лицо, затененное капюшоном.

– Социофобия, – напомнил я.

– Это не ложь. Люди действительно пугали меня, их потенциал. Моя социофобия – душевный недуг, но по выбору.

Большую часть ее восемнадцати лет и моих двадцати шести мы узнавали мир по книгам, а не по собственным впечатлениям. И, пожалуй, не следовало нам удивляться, что книги мы читали одни и те же, а теперь видели их в подвале дома настоятеля церкви Святого Себастьяна.

Развязывая тесемки под моим подбородком, она коснулась моего лица, и в моем сердце вспыхнул новый свет. Голос ее звучал нежно и любяще, когда Гвинет начала декламировать стихотворение Эдгара По, последнее из написанных им:

– Между гор и долин едет рыцарь один, никого ему в мире не надо.

– Он все едет вперед, он все песню поет, он замыслил найти Эльдорадо, – поддержал ее я.

Когда она развязала тесемки, я положил руку на капюшон, внезапно испугавшись, что она увидит мое лицо при свете. Мне с трудом верилось в рассказанное отцом Хэнлоном. Я с большей легкостью признал бы себя чудовищем, которое человек, умиравший под насыпью у дороги от удара ножа, ненавидел и боялся больше смерти.

Она перескочила с первой строфы «Эльдорадо» к четвертой, и последней:

– И ответила Тень: «Где рождается день, Лунных Гор где чуть зрима громада. Через ад, через рай, все вперед поезжай, если хочешь найти Эльдорадо»[29].

Я убрал руку с капюшона, и она скинула его с моей головы.

– Во всех смыслах ты прекрасен и останешься прекрасным навеки.

Сокрушенный чувствами, я поцеловал ее в уголок рта, где раньше висела бусина, и в нос, из которого торчало кольцо, и в глаза, которые теперь не требовалось скрывать от враждебного мира, и в лоб, за которым она жила, надеялась, мечтала, чтила Господа и любила меня.

76

Как бывало всегда, когда я только начал представлять себе наше ближайшее будущее, Гвинет уже знала, каким будет наш следующий шаг, что произойдет потом и после того. По части предусмотрительности и планирования она пошла в своего отца. Еще до того, как встретиться со мной у пруда в Береговом парке, более восьми часов тому назад, она по телефону уже договорилась о встрече в кинотеатре «Египтянин», предупредила своего опекуна о нашем приезде к нему с ребенком и намекнула, что, возможно, глубокой ночью ему потребуется выполнить свои прямые обязанности.

Я счел за честь ее желание услышать мое предложение руки и сердца, обрадовался, когда она его приняла, изумился, когда Гвинет сняла с шеи золотую цепочку, на которой висело кольцо, сделанное из гвоздя. То ли очень старого и затупившегося, то ли с острием, сточенным напильником. Сам гвоздь согнули в гладкое и идеально точное кольцо, а на головке, которая по форме напоминала оправу для бриллианта, выгравировали миниатюрную, лежащую на боку восьмерку. Символ бесконечности. Художник, Саймон, сделал это колечко для нее, поскольку верил, что она спасла его от убивающей алкогольной зависимости. В записке – вручил вместе с кольцом – предположил, что однажды она встретит человека, который полюбит ее всей душой, и если ему придется пожертвовать собой, чтобы спасти ее от смерти, он разогнет гвоздь и пронзит им свое сердце.

– Саймона отличала и мелодраматичность, не только талант, но в этом он оказался прав, – отметила она.

Отец Хэнлон только начал объяснять нам значение ритуалов, которые нам предстояло совершить, когда в доме над нами раздался страшный грохот, а потом звон разбитых стекол, словно не одно окно, а три или четыре вышибли одновременно.

Даже Гвинет, при всей ее предусмотрительности, не ожидала лобовой атаки в такой критический момент.

Отец Хэнлон с тревогой посмотрел в потолок.

– Дверь запирается из кухни, но не с этой стороны.

Я схватил хромированный стул с сиденьем из красного винила, который однажды входил в набор кухонной мебели, и поспешил к лестнице. Поднявшись по ступеням, с облегчением вздохнул, увидев, что дверь открывается ко мне, а не на кухню. Наклонил стул на задних ножках и загнал спинку под ручку двери, заблокировав ее.

К тому времени, когда спустился в подвал, тяжелые шаги звучали в комнатах наверху. Продвигались сначала в одном направлении, потом в другом, словно незваного гостя шатало от выпитого или он никак не мог сориентироваться.

– Кто это? – спросила Мориа. – Чего он хочет?

Я не знал, не мог догадаться, но, судя по мрачному лицу Гвинет, она подозревала, кто это может быть.

Среди старой мебели, хранящейся в подвале, нашелся и аналой, который ранее стоял в ризнице церкви Святого Себастьяна, но попал в подвал после приобретения нового. На подбитой ватой скамейке, на которую преклоняли колени, как раз хватало места для двоих. Отец Хэнлон встал с другой стороны, не смотрел на нас, но голос звучал ровно и твердо.

В доме над нашими головами что-то рухнуло с оглушительным грохотом, возможно, горка с посудой, и с потолка полетела пыль.

Я не хотел откладывать наше венчание ни на минуту. Но, если мир, каким мы его знали, доживал последние часы, этот момент был едва ли не самым важным. Поэтому я спросил священника:

– Вы уверены, что это правильно? Я не принадлежу вашей церкви.

– По своей природе, – он говорил, не глядя мне в глаза, – ты принадлежишь всем церквям и не нуждаешься ни в одной. Никогда я не проводил обряд венчания, испытывая меньше сомнений, чем на этот раз.

Если дом наверху разрушался, то сейчас, судя по звукам, там с хрустом вырывали из стен проводку. Я представлял себе, как кто-то повис на люстре и раскачивается на ней, словно обезумевшая обезьяна, хрустальные подвески стукаются одна о другую, летят во все стороны и взрываются при ударе об пол, будто стеклянные гранаты, а потом из потолка со скрежетом вылезают крепежные винты. Вновь дом затрясся, словно что-то тяжелое упало на пол. Лампы потускнели, замерцали, тени запрыгали по стенам, полу, потолку, но подвал не погрузился во мрак.

– Аддисон, берешь ли ты в законные жены Гвинет, присутствующую здесь, согласно обряду Святой Матери-церкви?

– Я беру.

Венчание продолжалось. А наверху, похоже, буйствовала целая бригада психопатов, и множество рук, зажавших кувалды и ломы, разбивали стекло, ломали дерево, выворачивали половицы, уничтожали мебель. Раздалась серия взрывов, по звуку более напоминающих не разрывы бомб, а переход самолетов через звуковой барьер, будто новые гости спешили прибыть из далеких мест, чтобы принять участие в этом празднике хаоса. Но при этом не слышалось ни проклятий, ни криков ярости, словно эти существа использовали слова лишь для обмана, а теперь, когда время, отведенное этому миру, стремительно истекало, нужда во лжи отпала, так что их языки остались не у дел.

Но наши голоса четко слышались на фоне этого шума, и вскоре Гвинет сказала:

– …беру тебя в мужья и обещаю любить и быть с тобой неразлучно в радости и скорби, богатстве и бедности, болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас.

Наконец монстр, или орда монстров, разрушив дом настоятеля, прибыл к подпертой стулом двери из кухни на лестницу в подвал и потряс ее так же яростно, как ранее тряс дверь с улицы. Хромированная спинка стула жалобно заскрипела под поворачивающейся ручкой. Под адским напором винты петель с жутким скрежетом начали вылезать из дверной коробки.

Произнося святые имена, скрепляющие наши обеты, отец Хэнлон обвенчал нас с Гвинет, и в жизни, что лежала перед нами, мы стали единым целым. Вдвоем нам предстояло пройти дни, оставшиеся нам на земле, и все, что ожидало нас после.

Мы вскочили. Надевая пальто, маленькая, шустрая и, наверное, испуганная Мориа направилась к наружной двери, и отец Хэнлон повел нас следом, через полосы света и тени, сквозь пыль, сыпавшуюся с потолка. Потом мы остановились, и Гвинет обняла его, сказала, что любит. Если контакт и доставил священнику страдания, он также и порадовал, потому что на его лице отразились не только душевная боль и печаль, но и надежда. Я сказал, что ему лучше поехать с нами, но он ответил, что не может, должен остаться и утешать умирающих.

Он дал мне запечатанный конверт, пояснив, что в нем сокровище, и я сунул его во внутренний карман куртки, к другому конверту, с тем немногим, что я забрал из моих трех лишенных окон комнат.

Подвальная дверь открылась, и мы не увидели ничего более ужасного, чем ледяной ветер и валящий снег. Поднимаясь по лестнице и припустившись бегом через двор, мы не решались оглянуться и посмотреть на окна дома настоятеля, ранее темные, но теперь, возможно, освещенные, за которыми могли метаться жуткие тени.

Когда мы трое оказались в «Ленд Ровере», Гвинет задним ходом вывела внедорожник из проулка, и на мгновение я увидел не только стену гаража, но и освещенный фонарем тупик за ним, из которого мы выбежали несколькими мгновениями раньше. Снег все валил и валил, подхватываемый ветром, образовывал странные формы, плюс свет и тень вели свою игру, так что не составляло труда представить себе легион демонов, но я готов поклясться, что видел того, кто нас преследовал сквозь снег и ветер.

Человека, но мертвого человека, с глазами цвета бледной луны, в лохмотьях и с разломанными костями, которые торчали, словно палки и солома, сквозь наряд пугала. И не просто мертвеца, а художника Паладайна, потому что на сгибе правой руки он нес, при условии, конечно, что снег не ввел меня в заблуждение, марионетку. Если я действительно увидел марионетку, а не иллюзию, то нити, за которые дергали ее деревянные руки-ноги, отсутствовали, и размерами она не уступала взрослому человеку.

Гвинет перевела ручку скоростей на «драйв». Колеса провернулись, отбросив лепешки спрессованного снега, но сцепление с дорогой тут же восстановилось, и мы покатили в зачарованный и населенный призраками город. Его башни сияли в ночи, но под ними царила чернота.

77

Гвинет обогнула угол и выехала на широкую авеню, где небоскребы уходили ввысь и терялись в море снега. Перед нами открылось зрелище, видеть которое нам еще не доводилось: живая картина из тысяч, десятков тысяч светящихся статистов, диковинных и радостных, но все вместе они выглядели так страшно, что я похолодел.

Разумеется, она всегда их видела: видела и сейчас, потому скорость внедорожника упала. На старых высотных домах, сложенных из кирпича, чистяки стояли бок о бок на каждом карнизе и выступе, светились в больничных одеяниях, белых, зеленых или голубых, словно свечки, выстроившиеся бесконечными рядами. На зданиях из стали и стекла они стояли в каждом окне, ниже – на каждой стене, на крышах маленьких домов, на табло кинотеатров, на портиках отелей. Смотрели вдоль улицы, молчаливые и серьезные, с тем чтобы засвидетельствовать происходящее от начала и до самого конца. Я точно знал, что сейчас они и на других авеню, и на перпендикулярных улицах, и на крышах домов, и на деревьях жилых кварталов, и в других городах, метрополисах и странах, там, где есть люди, которым суждено свалиться от болезни и умереть.

– Я боюсь, – донесся с заднего сиденья голос Мориа.

Не мог я сказать ничего такого, что прогнало бы ее страх. Сколько бы часов ни оставалось этому миру, обойтись без страха не представлялось возможным, страха, и угрызений совести, и горя, и яростной, отчаянной любви. Захваченная вихрем эмоций, Гвинет остановила «Ровер» посреди улицы, я открыл дверцу, вышел из машины, постоял, охваченный благоговейным трепетом и ужасом, повернулся вокруг своей оси, глядя вверх на те тысячи, которые смотрели вниз.

Неповиновение принесло время в этот мир, и с того момента каждая жизнь обрела не только начало, но и конец. Потом Каин убил Авеля, и мир обогатился новой особенностью: властью, чтобы контролировать других угрозами, властью, чтобы убивать и править благодаря страху. Да и смерть перестала быть милостью, ставящей точку в жизни без слез, превратившись в тупое оружие жестоких людей. И хотя кровь Авеля взывала от земли, мы добрались до того времени, когда крови пролито так много, что она закупорила горло земли, и свежая кровь уже лишена голоса.

Глядя вверх на светящееся множество, поворачиваясь, поворачиваясь, я говорил с ними сердцем, потому что знал: так они услышат меня даже более ясно, чем мой голос. Я напомнил им о многих миллионах детей, об отцах, которые любили, и матерях, которые лелеяли, о простодушных, которые в силу своей простоты не знали вины, о смиренных, и добродетельных, и честных, и тех, кто любил правду, пусть и не всегда ее говорил, кто изо дня в день стремился к идеалу. Пусть они бы его не достигли, но ведь пытались изо всех сил. Люди ненавидели, но и любили, завидовали, но и радовались успехам других, жадность уравновешивалась щедростью, ярость – состраданием. Но с каким бы жаром и сколь красноречиво ни защищал бы я человечество, не вызывало сомнений, что вся эта светящаяся рать не стала бы – скорее всего, и не могла – предотвращать грядущее. Они были не хранителями – только свидетелями. Мир развивался благодаря нашей свободной воле, а если бы они спустились с карнизов и крыш, чтобы спасти нас от содеянного нами, то забрали бы у человечества свободную волю, после чего мы превратились бы в роботов, големов с сердцами из глины и одинаковыми мозгами. Если какие-то люди решили ради обретения власти лишить землю человеческой жизни, а другие, желавшие добра, не предприняли необходимых мер для защиты от этого безумия, дальнейшее происходило с неизбежностью грома, следующего за молнией. Это сияющее множество смотрело вниз не с жестоким безразличием, но с любовью, и жалостью, и печалью, которые, возможно, перекрывали все горе, которое предстояло испытать в ближайшие дни вымирающим людям всех стран и континентов.

Мое лицо застыло от замерзающих слез, когда краем глаза я уловил движение на улице. Следом за чистяком ко мне шли трое детей, все младше пяти лет. Я узнал по их синякам и шрамам, по исхудавшим от голода лицам мальчишек-близнецов и по кровавому круговому синяку на шее девочки (свидетельству того, что ее едва не задушили), что они такие же, как я, и Гвинет, и Мориа, изгои, которых еще вчера ненавидели и хотели убить, а теперь ставшие наследниками этого мира.

Чистяком оказалась та самая женщина, которая появлялась в девятой квартире Гвинет, когда та играла композицию, сочиненную в память отца. Я помнил, что сказала Гвинет в наш первый вечер, когда она готовила ужин из яичницы и булочки с изюмным маслом. Я спросил, живет ли она одна, и Гвинет ответила: «Есть одна, кто изредка приходит и уходит, но сейчас я говорить о ней не буду. Для тебя в этом опасности нет».

Великое множество чистяков, собравшихся надо мной, находилось слишком далеко, чтобы я мог заглянуть в их глаза. Но, несмотря на предупреждение отца, я встретился взглядом с этой женщиной, и отец оказался совершенно прав, говоря мне, что я найду эти глаза ужасными. Я увидел, что они полные достоинства, впечатляющие, приводящие в восторг, синие и при этом чистые, как стекло, глубиной превосходящие любые человеческие: казалось, ты видишь в них все до конца времен. Своим взглядом женщина вызвала благоговейный трепет в моем сердце, но меня испугали и степень смирения, какую я ощутил, и сила любви, которую почувствовал, поэтому мне пришлось отвести глаза.

Для троих детей, совсем маленьких, вполне хватило места на заднем сиденье рядом с Мориа.

Квартал мы проехали в молчании, зная, что найдем это светящееся множество везде и оно будет пребывать на своем месте до самого конца, печалясь и наблюдая.

Внезапно автомобилей на улицах прибавилось, конечно, по количеству их было гораздо меньше, чем ночью в хорошую погоду, но гораздо больше, чем я когда-либо видел в буран. Водители гнали отчаянно, словно всех преследовали дьяволы.

На площади Форда большой экран превратился в гигантское окно в будущее, показывая, что сейчас творится в Азии. Мертвые лежали на улицах, а толпы живых штурмовали уже переполненные отплывающие суда. На бегущей строке перечислялись американские города, где уже зафиксировали смертные случае от новой, быстро распространяющейся болезни, и даже закоренелым оптимистам уже стало понятно, что спасения не найти.

Когда три снегоочистителя быстро пересекли перекресток перед нами, один за другим, со включенными маячками, Гвинет догадалась, что происходит.

– Они уже не чистят город. Они убегают.

Мы последовали за ними. Они расчищали нам дорогу, хотя едва ли думали о нашем удобстве.

Вскоре мы добрались до пригородов, где впервые увидели мародеров. Сгибаясь под тяжестью украденного, с перекошенными лицами, они вылезали из разбитых витрин, сбрасывали все на сиденья или в багажные отделения внедорожников и универсалов, в кузова пикапов. Тащили электронику, предметы роскоши, одежду, все, что попадалось под руку. Глаза их ярко горели.

Чистяки свидетельствовали и это.

Когда мы выезжали из города, снегоочистители более не прокладывали нам дорогу. Многие дома горели, а мародеры теперь крали друг у друга, доказывая право сильного пистолетами, помповиками, монтировками и топорами. Мужчина в горящей одежде перебежал мостовую перед нами, держа коробку с логотипом «Эппл». С пальто пламя перекинулось на волосы. Крича, он повалился в снег.

78

К рассвету снег перестал, и мы ехали по территории, где его выпало заметно меньше. Дороги пустовали, если не считать редких автомобилей, за рулем которых сидели охваченные паникой люди, в большинстве своем не знающие, куда едут: просто не могли усидеть на месте.

Сначала мы удивились тому, что дороги не забиты транспортом, что люди сотнями тысяч не покидают метрополис, даже зная, что спасения не найти. Потом включили радио и услышали, что президент приказал министерству национальной безопасности перекрыть выезды из крупнейших городов и запретить авиаперелеты, поскольку первые вспышки эпидемии отмечались именно в метрополисах. Он надеялся локализировать источники инфекции. Мы успели проскочить.

Бессмысленность действий правительства стала понятна, когда стая американских свиристелей поднялась с изгороди и, набирая скорость, перелетела дорогу, напоминая нам, что птицы не гибли от вируса, а лишь разносили его. Так что распространение эпидемии более не зависело от путешественников из Азии, прибывающих на самолетах и пароходах.

Пусть и уставшие, мы не хотели останавливаться, не добравшись до пункта назначения. Прошлой ночью, когда Гвинет встретилась со мной у пруда в Береговом парке и я впервые в жизни сел к кабину автомобиля, она упомянула про загородный дом, который ее отец приготовил для нее на случай, если по какой-то причине ей придется покинуть метрополис. Мы надеялись добраться туда при свете дня.

На заднем сиденье спала утомленная Мориа. Трое других детей устроились в багажном отделении.

На автозаправочной станции «Мобил» в маленьком провинциальном городке мертвый мужчина в брюках и рубашке цвета хаки лежал в луже кровавой блевотины у поднятых ворот мастерской. На автозаправочной станции мы не увидели ни души, но колонки работали. Кредитных карточек у нас, понятное дело, не было. Взяв себя в руки, я отогнал от трупа ворон, нашел в бумажнике покойного нужный пластиковый прямоугольник и заполнил бак «Ленд Ровера».

В магазинчике автозаправочной станции положил в корзинку крекеры, злаковые батончики, бутылки апельсинового сока, пропитание для последнего отрезка нашего путешествия.

Отец Гвинет, Бейли, оставил ей и подробный маршрут, и карту, но, как только она ввела конечный пункт нашего путешествия в навигатор, нам больше не понадобилась консультация с записями Бейли.

То ли он предугадал, чем вызвано появление на свет таких, как его дочь, то ли просто решил, что в кризисной ситуации ей лучше оказаться подальше от других людей, нам уже никогда не узнать. Дом находился далеко от обжитых мест, окруженный большим участком леса, который принадлежал фонду, учрежденному на имя Гвинет. К дому вела проселочная дорога, которую Бейли велел перегородить стволами деревьев и засеять сорняками, чтобы помочь природе забрать ее под свое крыло, а людям – побыстрее забыть о ее существовании.

Егерь по фамилии Уэйлон который знал эти места как свои пять пальцев, приходил к дому раз в месяц и проводил в нем три дня, чтобы убедиться, что дом полностью готов для проживания, а при необходимости что-то и починить. Сейчас в доме он находиться не мог, а поскольку дозвониться до него не получалось, мы решили, что он или заболел, или уже умер.

К полудню засыпанные снегом ландшафты остались позади. Дорога пролегала среди золотистых лугов, которые перемежались зелеными сосновыми лесами. Тут и там встречался одинокий дом или дом и амбар, позади которого тянулось огороженное пастбище. Хотя раньше эти дома наверняка казались живописными и доброжелательными, теперь что-то в них изменилось, они застыли молчаливые, пустующие, одинокие.

Около трех часов дня навигатор предупредил, что местное шоссе, по которому мы ехали, через милю оканчивается тупиком. Дальше предстояло идти пешком.

Мы проехали две трети мили, когда начали появляться собаки. Лабрадоры, немецкие овчарки, золотистые ретриверы, различные дворняги выбегали из полей и лесов на обочину шоссе, а потом бежали вдоль него, улыбаясь нам, виляя хвостами. Мы насчитали двадцать собак и не могли понять, почему они сопровождают нас и откуда взялись, но их веселый настрой гарантировал, что угрозы они не представляют.

Асфальт закончился рядом металлических столбов, перегораживающих шоссе, проехать между двумя соседними «Ленд Ровер» не мог. За столбами тянулась проселочная дорога, в рытвинах, не обещающая ничего хорошего.

Когда мы выбрались из машины, собаки окружили нас, радостные и миролюбивые, ни одна не зарычала и не залаяла. Умоляли взглядами, чтобы их погладили и почесали за ушами. Всех четырех детей животные зачаровали, и впервые я видел улыбки троих младших.

Наш багаж состоял из злаковых батончиков и пакетов с крекерами, которые мы рассовали по карманам.

Карта обещала вести от одного природного ориентира к другому. Собаки, похоже, думали, что их наняли скаутами: сбились в стаю и побежали вперед, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что мы не отстаем.

Проселочная дорога выгнулась дугой, а пройдя поворот, мы увидели вооруженных людей.

79

В сорока футах впереди джип перегородил дорогу. Четверо мужчин в охотничьем камуфляже с автоматическими винтовками в руках стояли у заднего борта. Увидев нас, рассыпались, заняв оборонительные позиции: трое укрылись за джипом, взяв нас на мушку.

Тот, что остался, велел нам остановиться. Сказал, что мы не можем идти дальше, потому что на этой земле нет болезни и они не хотят каких-то перемен. Но, хотя они стояли достаточно далеко, чтобы наши отличия не возбудили в них неистовую ярость, я обратил внимание, что у говорившего бледное лицо и посеревшие губы, совсем как было у Телфорда, кроме этого, лицо даже в прохладном воздухе блестело от пота. Так что по всему выходило, что болезнь до них уже добралась, как бы они ни пытались от нее отгородиться.

Я сказал им, что мы не заразные и хотим только попасть в наш дом, который находится в двух милях к западу, но они не собирались мне верить. Четверку совершенно не волновало, говорю я правду или нет. Их лидер выстрелил четыре или пять раз над головами собак, в сторону от нас, и потребовал, чтобы мы развернулись на сто восемьдесят градусов.

Выстрелы словно послужили сигналом для сбора, потому что из высокой травы на лугу по обе стороны дороги начали появляться все новые собаки, изумив всех четверых мужчин. Появлялись, одна за другой, двадцать или тридцать, присоединяясь к тем, которые уже сопровождали нас. В итоге их собралось никак не меньше пятидесяти.

Загадки и чудеса города были лишь частью загадок и чудес мира, проявлявшихся здесь, как в любом другом месте, в чем в последующие дни нам предстояло убедиться. Собаки окружили нас со всех сторон, будто преторианская гвардия. Необычность стаи не вызывала сомнений: ни одна не лаяла, но все смотрели в сторону четверых мужчин у джипа, не угрожая, но рекомендуя не поддаваться страху и вести себя по-человечески.

Я не знал, что же нам делать, но тут собаки пришли в движение, и Гвинет сказала, что мы должны следовать за ними. Они повели нас на луг, где кролики бросались в разные стороны, но не смогли отвлечь нашу охрану, и по широкой дуге мы обогнули джип, прежде чем вернуться на проселочную дорогу.

Вооруженные мужчины молча наблюдали за происходящим, и если кто-то из них решил, что наилучший вариант – срезать нас очередью, то не реализовал свое намерение. Что бы ни случилось с этими людьми, мы их больше не видели.

Собаки вели нас через лес извилистыми оленьими тропами. Послеполуденное солнце едва пробивалось сквозь переплетенные ветви деревьев. Папоротники напоминали зеленых птиц с огромными крыльями, притаившихся в густой сосновой тени. Дети следовали за Гвинет, я замыкал колонну. Они то исчезали в тени, то вновь выходили под солнечный свет, будто лес хотел напомнить мне, что полученный дар может быть и утерян.

Дом удивил немалыми размерами, сложенный из плотно пригнанных бревен, а под скосами шиферной крыши висели медные желоба, покрывшиеся зеленой патиной. Веранда окружала дом со всех четырех сторон.

Пока мы стояли на большой поляне вокруг дома, Гвинет сказала мне, что в доме большие и разнообразные запасы, в том числе еды на три года. Но при этом она не очень-то понимала, как мы прокормим пятьдесят собак.

Словно в ответ на ее вопрос, собаки разбежались во все стороны. Не прошло и минуты, как все они скрылись в лесах, будто и не появлялись вовсе. В последующие дни они приходили, чтобы составить нам компанию, но никогда не ели ничего из предложенного нами. Только обнюхивали и отворачивались, будто наша еда оскорбляли их острое обоняние. Мы видели, как собаки бродили среди деревьев, не все сразу, но по какому-то заведенному у них порядку, и обращали внимание, что они хорошо накормленные и всем довольные. Со временем нам удалось узнать их секрет.

80

Близнецов звали Джушуа и Джастин, девочку, пришедшую с ними, но не их родственницу, – Консуэла[30]. Мальчики – мать морила их голодом в отместку за неудобства, которые они ей доставляли, – вскоре набрали вес, с шеи девочки бесследно исчезло кровоточащее свидетельство попытки удушения. Вмятина на голове Мориа не выправилась, но ее скрыли волосы, и на умственном или физическом здоровье девочки травма никак не отразилась: мы радовались тому, какая она умная, шустрая и веселая.

Детям захотелось отметить Рождество. Мы срубили подходящее дерево и украсили его собранным в лесу остролистом[31] и гирляндами, сделанными из консервных банок, которые дети и раскрасили.

В большой гостиной стоял «Стейнвей», на котором Гвинет играла нам песни сезона. Иногда она говорила, что не знает мелодию, упомянутую нами, но, пытаясь сыграть, находила нужные клавиши, и мелодия лилась без единой фальшивой ноты, заполняя дом.

Зная о музыкальном таланте дочери, Бейли завез в дом многие инструменты: два кларнета, саксофон, две скрипки, виолончель и другие. Мы решили, что к следующему Рождеству я, а может, и Мориа научимся на чем-то играть, чтобы составить компанию Гвинет.

81

Утром шестого января, выйдя на кухню, чтобы помочь приготовить завтрак, я увидел, что задняя дверь открыта, а Гвинет стоит у ограждения круговой веранды и смотрит через поляну на опушку леса, где тени перемежались лучами утреннего солнца.

День выдался достаточно теплым для этого времени года, и на лице Гвинет читалась грусть, которая иногда охватывала нас, но никого из детей.

– Ты это чувствуешь? – спросила она, когда я подошел и обнял ее.

– Что?

Она не ответила, но через минуту или две я понял причину ее меланхолии. Ни молчание или звук, ни запах или его отсутствие, ни яркость солнечного света или цвет неба не служили доказательством того, что одна эра полностью закончилась, а новая только началась. И, однако, я не испытывал ни малейших сомнений в том, что последний из людей ушел, все их богатство осталось без хозяина, все парки развлечений, таверны и дансинги – без сотрудников и посетителей, все города и затерянные в безлюдной местности избушки – без единого голоса, все корабли в море превратились в «Летучих голландцев», а в небе теперь летали только птицы.

– Так быстро, – она вздохнула.

Мысли об этом вызывали боль, но мы получили такой же дар, как пришедшие до нас: способность мыслить, устанавливать причинно-следственную связь, анализировать, а вместе с этим даром и желание его использовать.

Если на затихшем пространстве земли и остались другие мыслящие существа, они ничем не отличались от нас с Гвинет, маленькие группки в уединенных местах, ощущающие чудеса и загадки, вплетенные в материю повседневного существования.

На следующее утро из леса на поляну вышли животные, некоторые даже поднялись по ступеням на веранду. Несколько оленей, семья бурых медведей, еноты и белки, волки и зайцы. Собаки сидели или бродили среди лесных обитателей. Бывшие хищники грелись на солнце среди бывшей дичи, наблюдали, как туман быстро рассеивается под яркими лучами, возились и бегали друг за другом без страха или угрозы, и с того дня ничего уже не менялось.

В мои первые восемь лет жизни я много времени проводил в лесу, животные не боялись и не выслеживали меня. Если бы моя мать оставила меня в чаще, как собиралась однажды, она бы удивилась, узнав, что даже волки были моими добрыми друзьями. В то время общество крылатых и четвероногих я воспринимал само собой разумеющимся. Так было в начале веков, и тогдашние порядки вернулись.

82

В лесу теперь нет никого, кто убивает, и там растут деревья, фотографии и описания которых не найти в нашей обширной библиотеке. На новых деревьях и на новых лианах зреют разнообразные фрукты, которые в ушедшей эре никто никогда не видел. Некоторые сладкие, другие пряные, какие-то едим мы, какие-то собаки и другие существа, от медведей до мышей. Если нам надоедает вкус фруктов, которые предлагают нам деревья и лианы, мы находим новые способы их приготовления или появляются новые фрукты, другие, но не менее вкусные.

83

В конце того января я перечитывал поэму «Ист-Кокер» Т.С. Элиота и заметил нечто такое, что забыл, а может, упустил: прекрасную метафору, которой он описывал Бога как раненого хирурга, чьи окровавленные руки вонзали скальпель в пациентов. «Под пальцами в крови мы чувствуем – его искусство состраданья лечит». Я задался вопросом: может, эта забытая метафора повлияла на мое подсознание, заставив меня видеть чистяков в одежде больничного персонала, или Элиот был даже большим провидцем, чем заявляли поклонники его таланта?

84

В нашем новом доме на подоконниках и на порожках отсутствовали слова, которые Гвинет написала во всех своих других квартирах, поскольку необходимость в них отпала. Она использовала ранний римский алфавит, возникший на основе этрусского, который, в свою очередь, отталкивался от греческого. На латыни эти слова читались: «Exi, impie, exi, scelerate, exi cum omnia fallacia tua», что в переводе означает: «Изыди, мерзкий, изыди, проклятый, изыди со всеми твоими обманами». Если она защищалась от туманников и чего-то еще, что могло поселиться в марионетках, и музыкальных шкатулках, и людях, Райана Телфорда эти слова, написанные маркером, не остановили, возможно, потому, что никто в нем и не обитал, за исключением собственного зла.

85

Во всех книгах, которые я прочитал, присутствует много правды и мудрости, но ни одна не открыла мне правду о занятиях любовью. Когда я лежу в объятьях Гвинет, в экстазе, чувственность не в ощущениях, а в страсти, и это страсть не плоти, а разума и сердца. Ни один писатель не сказал мне, что в этом действе нет ничего эгоистичного, и желание отдавать вытесняет все мысли о том, чтобы получать, что муж и жена становятся единым целым, переносятся друг в друга, я оказываюсь в ней, а она – во мне, один не соблазняет, а другая не сдается, но мы оба заняты созданием, нас охватывает не желание, а изумление: мы обретаем ту силу, что создала вселенную, поскольку мы тоже можем создать жизнь. Гвинет уже носит под сердцем ребенка.

86

На «Стейнвее» стоят фотографии в красивых рамках. Среди них та, которую я взял из моих комнат без единого окна в ночь, когда Гвинет сказала мне, что больше я сюда не вернусь. Эта фотография матери в тот день, когда она выпила не слишком много и улыбалась с большей готовностью, чем обычно. Она красивая, и в ее глазах и позе виден потенциал, так ею и не реализованный. Я нашел фотографию в закрытом на молнию кармане рюкзака, который она дала мне перед тем, как выставить за дверь.

Тут же и фотография отца Гвинет, который, судя по ней, сама доброта, а глаза светятся умом. Время от времени я вдруг обнаруживаю, что уже давно смотрю на нее, а иногда, сидя на веранде или гуляя по лесам, я говорю с ним, рассказываю, что мы делали, читали, о чем думали в последнее время. И благодарю его не только тогда, но и каждый день: если бы не он, не было бы у меня такой жизни, как сейчас.

Мы с отцом не фотографировали друг друга. И камеры у нас не было, и не чувствовали мы необходимости сохранять память друг о друге, потому что собирались всегда быть вместе и видеть друг друга вживую. Но в конверте, который дал мне отец Хэнлон в подвале дома настоятеля, лежала фотография отца. Священник сделал ее, когда отец сидел в кресле, освещенный лампой и при этом в тени, как на фотопортретах знаменитостей, которые делал великий фотограф Эдвард Стайхен. Он напоминал актера, когда-то очень знаменитого, Дэнзела Вашингтона: кожа цвета молочного шоколада, коротко стриженные, жесткие волосы, широкое приятное лицо, улыбка, которой позавидуют ангелы, и темные глаза, которые могут быть осями вращения вселенной.

Я также поставил в рамку и каталожную карточку, на обеих сторонах ее отец написал важные слова, которые наказал мне не забывать после того, как он сам не сможет напомнить их мне. Вот эти слова: «За единственным исключением все в мире проходит, время стирает и угрызения совести, и великие цивилизации, обращает каждого и все монументы в прах. Единственное, что выживает, – это любовь, поскольку это энергия, такая же несокрушимая, как свет, который путешествует от источника к краю вечно расширяющейся вселенной, та самая энергия, которой создано все живое и которая остается в мире, следующем за этим миром времени, и праха, и забытья».

Я написал этот отчет ради моих детей, и их детей, и последующих поколений, чтобы они знали, каким когда-то был мир и почему произошло то, что произошло. Сейчас человек не убивает человека, а зверь – зверя, но это еще не все. Смерть, похоже, осталась только для травы, цветов и других растений, умирающих при смене сезонов, чтобы возродиться весной. Если смерть забудут, возможно, это будет не так хорошо, как может показаться с первого взгляда. Мы должны помнить смерть и искушение силой, которое она собой представляет. Мы должны помнить, что, прельстившись силой смерти и использовав ее, чтобы контролировать других, мы потеряли мир и, если на то пошло, больше, чем мир.

Со дня приезда сюда мы не видели ни туманников, ни чистяков. Мы верим, что у первых теперь здесь не находится никаких дел, а в услугах вторых больше не нуждаются. Если я когда-нибудь увижу туманного угря, скользящего по лесу, или светящуюся фигуру в больничном одеянии, спускающуюся со снегом, я пойму, что где-то договоренность нарушена и на сцену нынешнего мира вновь вышла трагедия. А до этого здесь царит радость, и чтобы оценить ее по достоинству, не требуется, между прочим, ни страха, ни боли, как мы когда-то думали.

Дикое место

Рассказ

1

Моя мать утверждала, что в любом зеркале, которым я пользовался, она видела мое лицо, а не свое, мое лицо и мои удивительные глаза, а потому она не держала зеркал в нашем доме. Разбила и вымела осколки, не рискнув в них взглянуть, потому что, по ее словам, из каждого смотрело мое лицо целиком, а не какая-то его часть. Она едва могла изредка глянуть на меня, а по большей части устремляла взгляд мне за спину или вообще на что-то еще, даже когда мы разговаривали. Соответственно, увидев множество моих лиц на осколках посеребренного стекла, она бы сошла с ума.

Хотя моя мать пила и употребляла наркотики, я верил, что насчет зеркал она говорила правду. Она никогда не лгала мне и по-своему любила меня. Думаю, из-за своей красоты, родив такого, как я, она страдала больше других женщин, окажись они на ее месте.

Мы жили в уютном домике, расположенном в глубине огромного леса, в милях от ближайшего соседа. К домику вела проселочная, петляющая между деревьев дорога. Каким-то образом – как именно, она никогда не рассказывала – мать заработала столько денег, что их хватило бы ей до конца жизни, но, зарабатывая деньги, она приобрела и врагов, которые наверняка бы ее разыскали, не поселись она в такой глуши.

Мой отец, романтик в душе, идею любви ставил выше моей матери. Неугомонный и уверенный, что найдет идеал, к которому стремился, он ушел до моего рождения. Мать назвала меня Аддисон[32]. Дала мне свою фамилию – Гудхарт[33].

В ночь моего появления на свет, после тяжелых родов, повитуха, которую звали Аделаида, приняла меня в спальне моей матери. Добрая и богобоязненная женщина, Аделаида, увидев меня, свернула бы мне шею или задушила, если бы моя мать не вытащила пистолет из ящика прикроватного столика. То ли боясь, что ее обвинят в попытке убийства, то ли стремясь как можно быстрее покинуть дом, в котором находился я, повитуха поклялась никому не говорить обо мне и не возвращаться ни под каким видом. Для всего мира я родился мертвым.

Я мог воспользоваться зеркалом только в моей маленькой комнате, зеркалом в рост человека на внутренней стороне дверцы стенного шкафа. Иногда я стоял перед ним, разглядывая себя, с каждым прожитым годом все реже. Я не мог изменить внешность или начать понимать, каким могу стать, поэтому по всему выходило, что время, потраченное на самолицезрение, пользы не принесет.

По мере того, как я становился старше, мать все с большим трудом могла терпеть мое присутствие, и я не приходил домой многие дни кряду. В жизни ей пришлось испытать всякое, ее отличала не только красота, но и непоколебимая уверенность в себе, до моего появления она ничего не боялась, хотя не лезла на рожон и избегала ненужной бравады. Она ненавидела собственную неспособность сжиться с моим присутствием в доме, не могла контролировать охватывающую ее тревогу до такой степени, что время от времени выгоняла меня из дома.

Одним октябрьским днем, вскоре после рассвета, через несколько недель после моего восьмого дня рождения, я услышал от нее: «Это неправильно, Аддисон, и я презираю себя за это, но ты должен уйти, или я не знаю, что сделаю. Может, только на день, может, на два, не знаю. Я вывешу флаг, когда ты сможешь вернуться. Но сейчас я не хочу, чтобы ты оставался рядом!»

Роль флага выполняло кухонное полотенце, которое она вешала на крюк над крыльцом. Изгнанный из дома, каждое утро и вечер я проверял, вывешен ли флаг, и меня охватывал восторг, когда я его видел. Одиночество сильно давило на меня, пусть большую часть жизни мне и приходилось обходиться без человеческой компании.

Когда дом – включая и крыльцо – становился для меня запретной территорией, при теплой погоде я спал во дворе. Зимой – в гараже-развалюхе, на заднем сиденье «Форда-Эксплорера», или на полу в теплом спальнике. Каждый день она оставляла мне еду в корзинке для пикника, но в ней я не находил того, что хотелось мне больше всего: человеческого общения.

К моему восьмому дню рождения я провел в окрестном лесу не меньше времени, чем в доме. В мире природы ничто не пугало меня и не испытывало отвращение от одного моего вида. Повитуху я, естественно, не помнил, поэтому из человеческих существ видел только мать, и от контактов с ней у меня сложился однозначный вывод: встреча с другим человеком, несомненно, закончится моей смертью. Но крылатые и четырехлапые не судили меня так строго. Более того, силой и быстротой я, пожалуй, превосходил сверстников, а еще обладал врожденной способностью ориентироваться в лесу: всегда знал, где нахожусь и куда надо идти. Мой наряд состоял из туристических ботинок, синих джинсов и фланелевой рубашки, в кармане которой я носил швейцарский армейский нож со множеством полезных инструментов. В восемь лет я по многим параметрам был старше восьми, мальчик, но не похожий ни на какого другого мальчика.

Самые прекрасные работы человечества, которые я видел в книгах по фотографии, не зачаровывают так, как лиственный лес. Дуб, клен и береза, черемуха. И еще ольха, скромное такое дерево, его зачастую не замечают и опытные знатоки леса. И при этом половина Венеции, большого города в Италии, все еще стоит на сваях из ольхи, которая успешно сопротивляется воздействию моря на протяжении многих столетий. Летом дикая акация цветет красным. Аронник распускает огромные белые цветы. А все эти грациозные папоротники: многорядник копьевидный, солодковый папоротник, узорчатый пленчатолистый папоротник и страусник обыкновенный, напоминающие воланы. Мать любила природу и держала дома огромное количество справочников, поэтому я знал названия многих растений. Любил лес и в тот день в начале октября, изгнанный из дома, укрылся в чаще, которая в то время года сверкала осенним многоцветьем.

Более чем в миле от дома находилось мое любимое место: огромная, выпирающая из земли известняковая глыба. Тысячелетнее воздействие природы привело к тому, что она напоминала тающий айсберг. Диаметром, наверное, футов в сорок, ее тут и там пробивали тоннели самого разного диаметра, уходящие к пустотам внутри. И когда с севера дул сильный ветер, глыба пела, издавая жуткие звуки.

Я сел наверху, в семи футах над уровнем земли, и подставил лицо солнечным лучам, которые наклонными золотистыми колоннами пробивали листву. Великолепный лес был наполнен не только цветом, но и пением птиц, по большей части юнков и иволг, но хвостатки, радовавшие глаз синими крыльями, улетели вместе с летом. Я скорбел о лете, которое вытеснила осень, потому что лес менялся к худшему: многие существа становились не столь активными, или мигрировали на юг… или умирали.

Когда появился волк, меня это не удивило, я видел нескольких и раньше, скользящих среди деревьев настолько бесшумно, что они могли сойти за призраков давно ушедших волков. Многие годы эти горы очищались от волков людьми, которые не понимали их предназначения и полагали их опасными для человеческих существ, но теперь они возвращались, застенчивые, но великолепные.

Волки редко смотрят в глаза, потому что прекрасно знают: прямой взгляд означает вызов. Они предпочитают изучать другое существо исподволь, что можно ошибочно принять за коварство и хитрость. Этот, большой самец, появился из гущи папоротников неожиданно, словно материализовался среди груды зеленых шарфов, брошенных на пол фокусником. Встал перед известняковой глыбой, на которой я сидел, и посмотрел на меня снизу вверх, на мгновение встретился со мной взглядом, а потом покорно опустил глаза.

Мы не боялись друг друга. Как я узнал в последующие годы, для меня люди представляли собой куда большую опасность, чем встреча в лесу один на один с волком.

Я поднялся на ноги и уставился на него сверху вниз. Он опять прямо посмотрел на меня, а затем в сторону. Поскольку говорить мне было не с кем, я заговорил с ним. И почему нет? Из всех моих странностей наименьшая заключалась в том, что в отсутствие людей я беседовал с животными.

– Чего ты хочешь?

Он обошел глыбу, нюхая воздух, поглядывая на лес, уши приподнялись, наклонились вперед. А когда он посмотрел на восток, шерсть на загривке встала дыбом. Он тоскливо завыл, спрятал хвост между ног, посмотрел на меня, завыл снова и побежал на запад, нырнул под куст и исчез. Имей он голос, не мог бы более ясно объяснить, что с востока приближается угроза. Похоже, специально искал меня, чтобы предупредить.

Раньше ничего такого не случалось. Помимо того, что сотворила со мной Природа в чреве матери, помимо того, что она сделала меня изгоем, вызывающим страх и презрение, она никоим образом не причиняла мне вреда. Ее создания не кусали меня, пчелы не жалили, ядовитый плющ не обжигал, я знать не знал, что такое высокая температура или даже крапивница. Навредив мне в самом начале, Природа, вероятно, решила, что я получил свое, и больше мне внимания не уделяла, даже комары меня не кусали, то есть любое изменение моей внешности она полагала излишним. Гордясь тем, что сотворила со мной, пребывая, вероятно, в прескверном настроении, она всячески сопротивлялась попыткам изменить мое идеальное, на ее взгляд, несовершенство.

В полной уверенности, что волк подходил, чтобы предупредить меня об опасности, я уже собрался слезть со своего насеста, когда сквозь деревья увидел фигуру, мужчину в ярко-красной куртке и с карабином. Я сразу понял, что это охотник, хотя сезон охоты на оленей еще не начался, а это означало, что он играет не по правилам, а потому даже более опасен, чем другие люди, если вдруг увидит меня.

И тут, с расстояния в пятьдесят или шестьдесят футов, он меня увидел. Дружелюбно позвал, и это означало, что он не сумел меня разглядеть. Прежде чем он понял, что стояло перед ним, я соскользнул с известняковой глыбы. В панике уже собрался бежать к дому, но он что-то прокричал, и я подумал, что он ломится сквозь кусты, преследуя меня. От дома меня отделяла миля с небольшим. Вместо того чтобы бежать, я наклонился и пошел вокруг глыбы, а добравшись до большой дыры, заполз в нее на четвереньках.

2

Нутро изъеденной погодой известняковой глыбы я знал как свои пять пальцев в той ее части, где мог пролезть. Этот низкий и узкий тоннель загибался направо, и я полз в слепящей темноте, боясь не только охотника, но и того, кто сейчас затаился в пещере, к которой выводил тоннель. В прошлом, исследуя эти тоннели, я брал с собой фонарик, но не в этот раз.

В глыбе жили все, кто хотел, в том числе и гремучие змеи. В прохладе раннего октября змеи впадали в спячку, становились не такими опасными, но хотя звери ни разу не нападали на меня за все эти годы, ласка, или барсук, или какое-то другое хищное животное могло наброситься, испугавшись или решив, что я загоняю его в угол. Я полз лицом вперед, чувствуя себя уязвимым, и закрыл глаза, чтобы уберечь их от внезапного удара когтей.

Тоннель привел меня к повороту в пещеру примерно шести футов в диаметре и высотой от четырех до пяти. Никто на меня не напал, и я открыл глаза. Серебряный доллар солнечного света лежал у стены, прорвавшись через один из узких и прямолинейных каналов, второе световое пятно, побольше, с мою ладонь, образовалось еще под одним тоннелем. В этот день царил штиль, так что каналы-флейты не играли… да и в пещере я, похоже, пребывал в полном одиночестве.

Я собирался оставаться здесь, пока не удостоверюсь, что охотник двинулся дальше. В пещере пахло известняком и прелыми листьями, которые нападали через дыру в потолке. Если бы я страдал клаустрофобией, то не смог бы пробыть здесь и минуты.

В тот момент я не мог представить себе, что очень скоро у меня не останется иного выхода, кроме как покинуть эту гору под покровом ночи и отправиться в далекое путешествие, пережить многочисленные покушения и добраться до большого города, где меня ждала тайная жизнь глубоко под его бурлящими улицами, в тоннелях ливневой канализации и подземки. Не знал я и того, что однажды зимой, много лет спустя, глубокой ночью, я окажусь в центральной библиотеке, в это время всегда пустующей, и встречу девушку под фонарем у собрания сочинений Чарльза Диккенса, и мой мир перевернется так же, как ее мир и ваш.

Несколько минут спустя, скрючившись в темноте между двумя узкими колоннами света, я услышал какие-то звуки. Подумал, что барсук – продукт моего воображения – обрел плоть и теперь ползет по тоннелю, который только что миновал я. Длинные когти передних лап барсука превращали его в опасного противника. Но тут же осознал, что звуки доносятся сверху, попадают в пещеру вместе с солнечным светом. Шуршание подошв по камню, лязг, постукивание. Мужчина откашлялся, очень близко.

Если бы он не увидел меня мельком, а сумел разглядеть, то или искал бы более агрессивно, или решил покинуть этот странный лес, где обитало такое чудище, как я. Вместо этого он, похоже, собрался немного передохнуть, прежде чем продолжить поиски, и из этого следовало, что хорошенько он меня не рассмотрел.

Чем я мог быть, как сумел попасть в этот мир посредством мужчины и женщины, я не знал и думал, что никогда не узнаю. Многое в этом мире прекрасно, и гораздо больше просто приятно глазу, но и мерзкое тем не менее создано из того же материала, что и все остальное, и является составной частью общей картины. Если на то пошло, при ближайшем рассмотрении отвратительный паук по-своему ювелирная работа, достойная уважения и даже восхищения, и стервятник с его блестящими черными перьями, и ядовитая змея с ее покрытой блестками чешуей.

Одно лишь вроде предполагало, что и я могу предложить миру толику прекрасного: мое сердце, всегда свободное от горечи и злости. Я боялся, но не испытывал ненависти. Я трепетал от ужаса, но не судил. Я любил и хотел, чтобы любили меня. И несмотря на жизнь в жестких рамках, несмотря на угрозы, которые и вносили все эти ограничения, я всегда чувствовал себя необычайно счастливым. В мире, где так широко распространялись горе и страдания, где иногда темнота накрывала цивилизацию чуть ли не с головой, возможно, способность ощущать счастье и надежду несла в себе красоту, становилась лучиком света в царстве тьмы.

Затаившись в темной пещере, я задавался вопросами об охотнике, которого отделяли от меня несколько футов камня. Я ничего не знал о его жизни, он представлялся мне более загадочным, чем лев в вельде или полярный медведь на арктическом льду. Маленький горный луг, на котором стоял наш дом, находился так далеко от ближайшего соседа, в такой глуши, что люди никогда не подходили к нему так близко. Представлялось маловероятным, чтобы этот человек намеревался убить оленя, а потом многие мили тащить его на себе к своему автомобилю. Тревожная мысль пришла мне в голову: а может, охотник просто любил убивать, а в мясе совсем и не нуждался. Если бы пристрелил самца, взял бы только рога, если бы самку – уши и хвост. Или убил бы и не взял ничего, кроме воспоминаний об убийстве. В этом случае получалось, что я впервые в жизни оказался в непосредственной близости от истинного зла.

Я узнал запах табачного дыма, потому что моя мать постоянно курила «Мальборо». Несколькими мгновениями позже дым пошел через больший из вертикальных каналов, то есть охотник сидел рядом с ним. Сизые щупальца извивались, напоминая призраков, искавших обратный путь в мир живых. Охотник насвистывал незнакомую мне мелодию, иногда делал паузу на очередную затяжку.

Помимо моей матери, он был первым увиденным мною человеком. Я сидел в темноте, перепуганный, но и заинтригованный ничуть не меньше астронавта, который впервые сталкивается с жизнью, рожденной под другой звездой. Его посвист, откашливание, несколько невнятных слов, звуки, вызванные перемещением по камню, разжигали мое желание увидеть его поближе, получше разглядеть его руку или красную куртку, потому что мне виделось в нем что-то магическое, пусть он и был человеком, а не инопланетянином. Наконец я убедил себя, что он сидит совсем близко к вертикальному каналу и я смогу увидеть какую-то его часть, хотя бы ботинок.

Бесшумно я подкрался к самому большому из каналов, выглянул наружу, и не зря: увидел кисть руки охотника менее чем в трех футах от себя. Она лежала на камне с сигаретой между пальцами. Большая кисть, натруженная, предполагавшая, что мужчина сильный, а на тыльной стороне топорщились жесткие рыжеватые волоски, напоминающие тонкие медные проволочки.

Дым, который втягивало в канал сквозняком, обдувал мое лицо, но я не опасался, что могу закашляться или чихнуть, потому что привык к курению матери, когда мы сидели в гостиной, она со своей книгой, а я – со своей. С шести лет я читал постоянно, причем не только детские книги, и эту страсть к чтению я унаследовал от матери. Она практически всегда сидела ко мне спиной, чтобы даже случайно не увидеть моих глаз, которые вгоняли ее в отчаяние и зачастую вызывали дикую ярость, но иногда дым от сигареты добирался до моего лица и ощупывал его, словно доказывая себе реальность моего существования.

На глыбе надо мной охотник вновь чуть сменил позу. Его кисть исчезла, он наклонился вперед, уже бубнил, а не насвистывал мелодию, и я увидел часть его лица, но под углом, который, конечно же, искажал пропорции: тяжелую челюсть, уголок рта, кончик носа. Появилась часть сигареты, но не рука, которая держала ее, он затянулся, а потом выпустил дым кольцом, что меня поразило. Сизое колечко зависло в воздухе, словно намеревалось оставаться в таком положении, но потом сквозняк разорвал его, утянул вниз и протащил по моему поднятому вверх лицу.

Охотник выдул еще одно кольцо, намеренно, само собой, потому что случайно дважды так не сделать, и второе кольцо получилось даже лучше первого. Хотя этот фокус зачаровал меня, я точно знал, что при этом не издал ни звука.

Но внезапно он повернул голову и посмотрел вниз, а поскольку не закрывал собой солнца, то увидел мой глаз, один из двух моих удивительных глаз, тремя футами ниже, разглядывающий его из толщи камня. В его синем глазу – второй находился вне поля моего зрения – отразился шок, а потом дикие ярость, ненависть и ужас. И я понял, хотя раньше сомневался, что история матери о повитухе – чистая правда.

Дрожа всем телом, испуганный, как никогда раньше, я отпрянул в темноту, прижался спиной к стене, радуясь тому, что тоннель, ведущий в пещеру, слишком мал, чтобы охотник мог по нему пролезть.

Грохот выстрела из карабина и эхо, отразившееся от стен пещеры, раздались столь неожиданно, что я вскрикнул от изумления и ужаса. Услышал, как пуля рикошетила от стен – пин, пин, пин, – и уже смирился с тем, что умру здесь, но она растратила всю энергию, не найдя меня. Охотник еще глубже засунул ствол карабина в канал и выстрелил вновь. В ушах зазвенело от грома выстрела, треска камня и визга пули.

3

Вновь я остался цел и невредим, но сильно сомневался, что так будет всегда. На корточках, ощупывая путь, в темноте добрался до тоннеля. По ощущениям он вдруг стал гораздо уже с тех пор, как я прополз по нему в пещеру, камень обжимал со всех сторон, и я уже испугался, что так и застряну здесь, чтобы через тысячи лет озадачить будущих археологов.

Вновь раздался выстрел, но теперь несколько приглушенный и вроде бы с другой стороны. Вибрации через камень передавались моему телу. Еще один, и еще.

Я осознал, что он делает. Слез с глыбы на землю и теперь обходил по кругу, стреляя во все тоннели, которые вели к пещере, где находился я, когда наши взгляды встретились. Мальчишка моего размера мог пролезть в пять, из них лишь три уходили вглубь достаточно далеко, и только один выводил в пещеру, которая послужила мне убежищем. Если бы он выстрелил во все, то рисковал: его же пуля могла рикошетом угодить в него. Но интуиция подсказывала, что на такую удачу мне рассчитывать не приходится.

На четвереньках я полз в темноте, обогнул поворот и увидел впереди желанный свет. Едва не остановился, но надежда у меня оставалась только одна: выбраться до того, как он появится и откроет огонь. Я вылез из тоннеля, ожидая получить ботинком по лицу, а потом пулю в голову, и тут же раздался выстрел, но стрелял он в другой тоннель по другую сторону известняковой глыбы.

Я огляделся, оценивая свои шансы. Сейчас я был с западной стороны и видел место, где волк скрылся в кустах. Но наш дом находился в той стороне, а мне не хотелось привести охотника к дому. Я понимал, что это слишком опасно. На севере оленья тропа, извилистая, но хорошо утоптанная, уводила вверх по склону в лесную чащу, и если бы я успел добраться до нее прежде, чем охотник обогнет глыбу, то мог полагать себя в относительной безопасности.

Я со всех ног бросился к тропе и тут услышал, как он закричал, будто библейский мститель, оскорбленный каким-то жутким надругательством над всем добрым и пристойным. «Выродок!» И я понял, что он увидел меня. Раздался выстрел, пуля вырвала кусок коры из ствола дерева в нескольких дюймах от моей головы. С гулко бьющимся сердцем, хватая ртом воздух, я бежал, как не бегал никогда раньше, среди пятен света, разбросанных по лесной тени.

Я знал этот участок дикого леса лучше, чем он. И не сомневался, что смогу сбить его со следа, если не получу пулю в спину в течение следующей минуты. Пусть его ноги длиной превосходили мои, а в руках он держал карабин, в таком лесу на первый план выступала врожденная способность ориентироваться на местности.

Добравшись до первого поворота тропы и не услышав выстрела, я догадался, что он бежит следом. Не стал оглядываться, но еще прибавил хода.

Олени всегда выбирали путь наименьшего сопротивления, а поскольку время измеряли четырьмя сезонами, а не минутами или часами, то и жили без спешки. Поэтому их тропы всегда прокладывались по дуге, а не по прямой, и частенько разделялись. После первой развилки последовала вторая, и я надеялся, что на одной из них мы с охотником выберем разные тропы. Следуя этой стратегии, я добрался до гребня холма, остановился, повернулся, но никого не увидел.

Сел на скальный выступ, чтобы перевести дух, а лес внизу пылал огнем, который его не пожирал. Каждое дерево осень превратила в красный, оранжевый или желтый факел, а все вместе они напоминали огромное полотно, написанное импрессионистом, вдохновленным квантовой природой всего сущего.

Теперь я понимал, почему он не всадил пулю мне в спину на отрезке тропы до первого поворота: в обойме закончились патроны, и ему пришлось перезарядить карабин. Это и дало мне минуту, позволившую обогнуть поворот и скрыться из виду. На пути до гребня развилок хватало, и я имел все основания рассчитывать, что он хотя бы один раз ошибся в выборе тропы.

Мне требовались лишь считаные мгновения, чтобы перевести дух, а потом я собирался добраться до дома кружным путем, чтобы случайно не встретиться с ним, если бы он продолжал меня искать. На это я, во всяком случае, рассчитывал. Безумная ярость его реакции подтвердила предположение матери, хотя я не мог в полной мере осознать глубины вызванного мною отвращения и не представлял себе, сколь велика его решимость убить меня.

Глядя на деревья в их праздничном наряде, я вдруг понял, что среди них могу и не заметить охотника, пока он не подберется совсем близко. В этом фестивале цвета, среди множества кленов с красными листьями его красная куртка становилась отличным камуфляжем.

Скальные осколки, выбитые пулей, пролетели надо мной одновременно с донесшимся грохотом выстрела. Я скатился с узкого гребня по склону, поднялся на ноги, бросился бежать по траве, не располагая временем для поиска оленьей тропы. Ломился сквозь кусты и папоротники. Охотник, несомненно, умел выслеживать зверя, а я оставлял за собой проселочную дорогу, найти которую не составило бы труда и дилетанту.

4

Наконец-то выбравшись на оленью тропу, я еще быстрее помчался сквозь лес, наряженный в одежды Иосифа[34], поскальзываясь на влажных листьях, если они попадали под ногу, больше не веря, что развилки оленьих троп собьют его со следа, выбирая самый прямой путь к следующей лощине.

Ранее я никогда не забирался так далеко, но знал, что по дну лощины змеится ручей, и надеялся, что он поможет мне задержать охотника или окончательно оторваться от него. Продравшись через заросли серовато-зеленого папоротника, я вышел к лениво текущему, мелкому ручью.

Моя мать покупала мне одежду, когда ездила в ближайший город, и всегда останавливала свой выбор на лучших водонепроницаемых туристических ботинках, когда я вырастал из предыдущей пары. Хотя раньше мне никогда не доводилось проверять их надежность, тут я смело вошел в воду глубиной три или четыре дюйма и двинулся вверх по течению. Пройдя двадцать ярдов, оглянулся. На плотном песке русла четко просматривались отпечатки подошв. Вода текла так медленно, что ей потребовался бы час, чтобы заровнять их, а мой преследователь отставал лишь на несколько минут.

Огорченный, я поспешил вперед и скоро добрался до участка дна, устланного выглаженными водой камушками, на которых следов уже не оставалось. Тут и там попадались каменистые участки берега, на которые я мог выбраться, опять же не оставляя следов и не приминая растительность. Я воспользовался третьим по счету, поспешил в лес и вновь в гору.

Оказался на новой для себя территории, не зная, что я могу здесь найти, и очень боялся. Поднимаясь по склону, говорил себе, что мне уже не просто восемь лет, а скоро будет девять и я мальчик, да, но не простой мальчик, что я сильный и быстрый для своих лет, что читаю я, как шестнадцатилетний, и пусть это не спасет меня в сложившейся ситуации, но тем не менее говорит о том, что мои шансы перехитрить охотника выше, чем у любого другого мальчика моего возраста.

И, возможно, моя внешность может сыграть мне на руку. Охотник выразил свое отвращение, крикнув: «Выродок!» Но я также увидел ужас в синем глазу, когда мы увидели другу друга через канал в известняке. В какой-то момент страх мог взять верх над желанием убить меня, и он повернул бы назад.

Когда я поднимался по заросшему лесом склону, яркость осеннего наряда деревьев чуть померкла, а пятна солнечного света исчезли с земли. Всмотревшись сквозь переплетенные ветви, я увидел, что серые облака наплыли с востока и поглотили утреннее солнце. Облачное прикрытие работало на меня, потому что тень затрудняла охотнику поиск моих следов.

Лес закончился на гребне, а дальше лежал широкий луг, в дальнем конце которого стояла пара лачуг: одноэтажный дом без единого целого окна и в облупившейся краске на стенах и, похоже, конюшня с просевшей крышей. Несколько секций изгороди еще стояли, но по большей части она упала в золотистую, доходившую до колен траву, которая едва покачивалась, напоминая водоросли, шевелящиеся под воздействием придонного течения. Если бы я пошел через луг, то мои следы выделялись бы на траве, словно помеченные яркой флуоресцирующей краской.

Под прикрытием леса я побежал вдоль луга, отдавая себе отчет, что охотник может в любой момент появиться на опушке. Сначала хотел возвращаться домой, описав в лесу широкий полукруг, но, добравшись до лачуг и обойдя их, обнаружил, что высокая трава уступила место короткой высохшей спутанной осоке, предполагавшей, что эту часть луга в свое время отличал избыток влаги, но потом вода по каким-то причинам ушла. Слежавшаяся сухая осока напоминала японский татами, и я сомневался, что на ней останутся какие-то следы. Я уже выбивался из сил, не знал, сколько еще смогу бежать через лес, поэтому импульсивно направился к дому.

Просевшие ступени лестницы, ведущей на заднее крыльцо, протестующе заскрипели, и несколько ласточек выпорхнули из своих гнезд, прилепившихся под навесом крыши, взвились в небо, а потом опустились на ржавую жестяную крышу. Дверь на кухню давно вышибли. Я вошел в темный дом, рассчитывая найти надежный тайник.

Даже новенький и покрашенный, когда в нем жили люди, дом наверняка выглядел скромно. Но его давно забросили, и теперь половицы скрипели и стонали при каждом моем шаге, хотя и не проваливались подо мной. Если бы я остался в одной из комнат, то они, стоило бы мне шевельнуться, сразу бы выдали место, где я нахожусь.

В гостиную серый свет дня вливался в разбитые окна и широкий проем, который ранее закрывала парадная дверь. Я едва не провалился в дыру, образовавшуюся на месте вырванной половицы. Дом построили над землей, на сваях, возможно, потому, что при продолжительных ливнях эту часть луга заливало водой, под полом находилось замкнутое пространство высотой примерно в два фута.

Дом предлагал меньше тайников, чем я надеялся, и я уже собирался ретироваться, когда через окно увидел охотника, который шел по краю леса, обходя луг, точно так же, как я. Мне не оставалось ничего другого, как прятаться. И убежище я мог найти только под полом.

Половицы шириной в двенадцать дюймов под ногами ходили ходуном, потому что гвозди, которыми их прибили к лагам, проржавели и уже не держали их. У восточной стены комнаты я приподнял и раздвинул две половицы, протиснулся в зазор, который вел в мир пауков, сороконожек и им подобных. Первую половицу вернул на место без особых усилий. Со второй пришлось повозиться подольше, потому что двенадцатидюймовая щель затрудняла движения, но все-таки мне удалось сдвинуть ее. Потом я затих, лежа на спине в темноте, и внезапно в голову пришла мысль, что я своими руками соорудил себе гроб.

5

Под диким местом понимают большой участок леса или джунглей, куда не ступала нога человека. Или часть пустыни, такую сухую, что там не будут расти даже кактусы. Или континент льда и снега. Подпол маленького дома никак на дикое место в общепринятом смысле этого понятия не тянул, но я нашел, что он такой же непривлекательный и безрадостный, как далекая Антарктида.

Тусклый серый свет проходил в подпол только в дальней от меня части комнаты, где отсутствовала половица. Я повернул голову, чтобы под лагами посмотреть в том направлении, и бледный свет формой напоминал кокон человеческих размеров. Я знал, что быть такого не может, но, когда присмотрелся, подумал, что действительно вижу что-то сплетенное, причем плотно, а внутри какая-то светящаяся и полупрозрачная форма заканчивала трансформацию, готовясь к рождению. Воображение способно на многое, если дать ему волю, одна странность будет сменять другую, и можно загнать себя далеко-далеко, даже в безумие.

Я отвернулся от далекого света и уставился в необработанную, шершавую половицу в нескольких дюймах от моего лица, хотя в темноте и не мог ее видеть. Ждал и надеялся, что охотник сочтет заброшенные здания слишком очевидным и слишком маленьким местом, где я мог бы попытаться найти убежище.

В глубине дома скрипнула доска: он поднялся на крыльцо. Продвигался медленно, старался не шуметь, но искривленные и растрескивавшиеся половицы выдавали его. Когда он вошел в гостиную, половицы не заскрипели, а застонали, подтверждая, что охотник – мужчина крупный.

Дойдя до середины, он остановился и замер. Не переминался с ноги на ногу, поэтому тишина установилась полнейшая. Понимая, что он пытается услышать издаваемые мной звуки, я дышал неглубоко и только через рот, влажный воздух пахнул плесенью и гнилью, от этой вони меня мутило, но я держался.

Через минуту он удивил меня, и тем, что заговорил, и словами, которые слетали с губ:

– В пятнадцать лет я уже толкал на улице и мет, и пи-си-пи, и «марки», работал на одного мерзавца, которого звали Делиханти. Это была война, в этом бизнесе война идет постоянно, и два парня подловили меня в темном проулке, собираясь избить до полусмерти, забрать мой товар, дав тем самым понять Делиханти, кто на улице хозяин. Я убил их обоих. Убил, отрезал уши, принес Делиханти. Он меня повысил. Убийство ничего не значило, ничего, за исключением одного: ты продвигался вверх в иерархии организации и жил куда как лучше.

Он говорил не сам с собой. Его слова предназначались мне, он знал, что я прячусь где-то рядом, и поскольку спрятаться я мог только в одном месте, он не сомневался, что я где-то под полом.

Насколько я знал, выбраться я мог, только отодвинув половицу. Если существовала панель на петлях или сдвижная дверца по периметру дома, то я не смог бы добраться до нее: не пролез бы под лагами. Даже для того, чтобы ползти, места было немного, а я не мог и шевельнуться. Услышав хоть один звук, охотник открыл бы огонь и с такого расстояния не промахнулся бы.

– Я давно перестал считать людей, которых отправил на тот свет, – продолжил он. – Некоторых мне приказывали убить, других я убивал по необходимости, третьих – потому что они не нравились лично мне. Но, так или иначе, все делалось ради денег, чтобы взять их у кого-то или гарантировать, что их не возьмут у меня. Я не пытался найти оправдание. Не требовалось мне никаких оправданий. Не я сделал мир таким, как он есть. Это жестокий мир, и ты должен делать то, что тебе нужно, если хочешь существовать в нем.

Говоря, он не шевельнулся. Стоял как памятник, из чего я сделал вывод, что он слушал, даже когда говорил. А в паузах между частями монолога слушал особенно внимательно, ловя каждый звук. Я задался вопросом, почему он просто не обходит комнату, стреляя в пол, пока мой крик не подтвердит, что пуля достигла цели.

– Я пришил одну парочку, им перевалило за семьдесят. Это произошло во Флориде, где я проводил отпуск, но я забываю про отпуск, когда вижу свой шанс. Эти двое ездили на «Кадиллаке», а она так и сверкала драгоценностями. Я наткнулся на них в ресторане и сразу понял, что тут можно сорвать куш. И я привык доверять своим инстинктам. Вышел из ресторана раньше, чем они, и поехал за ними. Они жили в действительно роскошном доме на берегу бухты, но дело происходило днем, а мне требовалась темнота.

В моем сыром и вонючем убежище паук или другая не менее гадкая тварь уселась мне на лоб и с мгновение дрожала, не двигаясь, словно почувствовав опасность, но потом начала исследовать новую территорию, поползла по лбу к левому виску.

– Поэтому я вернулся вечером и решил, что позвоню в дверь, а потом под тем или иным предлогом войду в дом. Ты бы удивился, каким глупостям верят люди, хотят верить, даже если видят у двери полнейшего незнакомца. Но нашел незапертую калитку, по дорожке вдоль дома прошел во двор, просто проводя рекогносцировку. И вот они сидят в темноте во внутреннем дворике, с парой свечей, смотрят на огни бухты и пьют мартини. Пистолет у меня был с глушителем, поэтому, когда я прострелил ему, сидящему в шезлонге, голову, никто этого услышать не мог. Прежде чем старая пташка произнесла хоть слово, я приставил пистолет к ее голове и утащил через сдвижную дверь в дом.

Когда паук от левого виска двинулся к щеке, я решил, что у охотника осталось мало патронов. Располагая лишь несколькими, не мог он ходить по гостиной и стрелять наугад. Вот и стремился достать меня своими байками про убийства, щекоча мне нервы, пока я непроизвольно не выдам себя. А паук определенно решил ему помочь, добрался до уголка моего открытого рта, через который я тихонько дышал. Я сжал губы, и паук перебрался на подбородок.

– Мы со старой пташкой переходили из комнаты в комнату, чтобы она могла показать мне, где что запрятано. Она продолжала говорить, что они бедные, и мне пришлось врезать ей, чтобы настроить на серьезный лад. В итоге все вышло очень смешно, да только в дураках остался я. Украшения она носила поддельные, весь антиквариат оказался новоделом, а после очередного биржевого краха у них осталась только паршивая пенсия да этот гребаный дом, где они могли жить только благодаря обратной закладной[35]. В итоге я потратил на них целый вечер моего отдыха, а добыча составила лишь шестьсот двенадцать долларов и хрустальное пресс-папье с письменного стола старика, которое мне понравилось, но теперь я даже не знаю, куда оно подевалось.

Паук продвинулся на мою правую щеку, твердо решив обследовать все мое лицо. Я слушал молчание охотника, который терпеливо дожидался, когда же я издам хоть малейший звук. Восьминогий исследователь уже нацелился на мой нос, и я подумал, что не выдержу, если он заинтересуется одной из ноздрей. Но в гнетущей тишине паук до носа не добрался, свернув к правому глазу. Возможно, принял ресницы за одного из себе подобных.

Услышав шаг и протестующий скрип половицы, я подумал, что все-таки издал какой-то звук, и охотник сдвинулся с места, чтобы добить меня. Но тут раздался другой мужской голос: «Эй, что тут такое?» Мой преследователь развернулся, голос застал его врасплох, и выстрелил трижды. Крик длился секунду, ужасный даже в своем лаконизме. Тело упало, половицы затряслись.

– Ты, черт побери, кто? – спросил охотник, и, полагаю, обращался он к только что застреленному им человеку. Ругательства посыпались с его губ, и, судя по интонациям, охотник запаниковал.

Паук уже крался к моему уху, и я решился поднять руку, предложив ему другой объект для исследования. Мой многоногий гость не испугался, перебрался на подушечку пальца, на другую, двинулся к ладони.

– Кто бы ты ни был, – теперь охотник обращался ко мне, – я тебя убью. Вернусь и убью, будь уверен.

Увиденное им в то единственное мгновение, когда наши взгляды встретились, наполнило его яростью и ненавистью, побудило на насилие, но, вероятно, и лишило храбрости схватиться со мной без достаточного запаса патронов. Он покинул заброшенный дом, половицы стонали под его весом. Наверное, он споткнулся, потому что его точно бросило на стену. Дом задрожал, а он вскрикнул, словно испуганный ребенок. Еще раз выругавшись, он выпрямился и вышел через дверной проем.

Я опустил руку на землю, и паук, еще какое-то время зачарованный моим большим пальцем, решил, что больше ничего интересного во мне нет, и растворился в темноте.

6

Я не из тех, кто готов рисковать, а потому еще долго лежал под полом, слушал, ждал, думал.

В тот далекий день, когда мне было только восемь лет, я не пришел к этому выводу, но со временем мне стало ясно, что дикие места бывают разные, но самым мрачным и враждебным может быть человеческое сердце. Во многих сердцах много доброты и самая малость злобы. Во многих других доброта оттеснена в дальние углы, а бал правит злоба. Есть и сердца, в которых все черное, но таких мало. А есть и такие, что вытравили из себя все доброе и светлое, широко открыв ворота черному. Они встречаются везде, хотя зачастую узнать их трудно: они хитрые.

За годы, прошедшие после моего спасения от охотника, мне довелось повстречаться и с самыми худшими, и с самыми лучшими представителями человечества, случались у меня дни великой опасности и дни триумфа, горе и радость. Мою жизнь зажали в жесткие рамки ужас и яростная ненависть, которые вызывала моя внешность, но я знавал умиротворенность и страх, нежность и грубость, и даже любовь в эру жестокости. Я не стану говорить, что моя жизнь – самая странная в мире, изобилующем странностями; но у меня никогда не находилось причины пожаловаться, что она ординарная.

…Наконец, убежденный, что охотник ушел, я раздвинул две половицы и вылез из убежища. Стряхнул землю и пыль с одежды, вытер лицо, словно хотел убрать паутину, которой мое воображение облепило кожу.

Увидел тело, лежащее у двери в луже крови, скорее черной, чем красной, в сумрачном свете. Хотя мне хотелось выйти через кухню, держась подальше от мертвеца, я знал, что мой долг – посмотреть ему в лицо и засвидетельствовать его смерть.

Вероятно, он был обычным туристом, который любил природу и горы. Об этом говорила и его одежда, и большой рюкзак за плечами. Под тридцать лет, с курчавыми волосами, аккуратно подстриженной бородкой. Он лежал с широко раскрытыми глазами, но я, при всей моей странности, не боялся мертвых.

За первые восемь лет моей жизни я видел только двоих живых, и этот мужчина стал первым увиденным мной мертвецом. Он не предлагал отдать свою жизнь взамен моей, но судьба пощадила меня, забрав его. Возможно, он услышал голос охотника, но не его слова, а если ничего не услышал, то вошел в заброшенный дом из чистого любопытства. Каждая жизнь – моток нити, которая разматывается из года в год: именно на этой нити мы и висим, не зная, когда она оборвется.

Я поблагодарил его и закрыл ему глаза. Больше ничего сделать не мог, оставив на милость Природы, чтобы она поступила с ним по своему усмотрению, благо осталась от него только плоть.

Если бы охотник спрятался где-то поблизости, он бы уже напал на меня. Тем не менее я все равно не пошел по траве, а вернулся в лес и осторожно обогнул луг. Облака затянули небо, и в этом тусклом свете деревья уже не сверкали, как прежде, в их убранстве добавилось коричневого цвета, чего я не заметил этим солнечным утром. Платаны, быстрее других сбрасывающие листву, почти обнажились, вздымая к небу черные ветви.

Домой я отправился другим маршрутом, гадая, действительно ли охотник вернется и отберет у меня лес. Ведь тогда у меня не останется ничего – ни дома матери, ни девственной природы. Но решил не думать о грустном и вскоре, как бывало всегда, радовался пребыванию в лесу.

Увидев волка, сидевшего на скальном выступе на вершине холма, я сразу понял, что именно этот волк предупреждал меня о появлении охотника.

Мы долго смотрели друг на друга, а потом я сказал:

– Если хочешь курицу, пойдем со мной, я угощу тебя вкусным обедом.

Он склонил голову налево, потом направо, словно пытался понять, куда я клоню.

– Будем друзьями? – Я присел, протянул руку.

Возможно потому, что он принадлежал природе, а я – двум мирам, лапу он мне не подал. Но последовал за мной, когда я поднялся и зашагал вниз по склону. Через какое-то время мы вышли к ручью, не к тому, по которому я уходил от охотника, а красивому, журчащему по каменистому руслу. Я встал на колени и пил прямо из ручья. Пока не утолил жажду.

Волк стоял, наблюдая за мной. Лишь когда я напился и встал, сам подошел к ручью, выше по течению, соблюдая правила лесной гигиены, опустил морду в воду и начал пить.

Мы двинулись дальше. Хотя день выдался прохладным и отсутствие солнечных лучей не настраивало на веселый лад, птицы заливались на все голоса. Через какое время, когда я оглянулся, чтобы посмотреть, не остался ли я в одиночестве, выяснилось, что к первому волку присоединился второй. Они шли с высоко поднятыми головами, каждый вилял хвостом, а их улыбки однозначно говорили о том, что их планы касательно меня отличаются от планов сказочного волка, которые тот строил в отношении Красной Шапочки. Я их не боялся, продолжал идти, а когда повернулся еще раз, их стало трое.

К тому времени, когда я добрался до двора, окружающего дом матери, стая увеличилась до пяти. Они прошли мимо меня на траву. Один вроде бы игриво поклонился другому, тот ответил, и вскоре они уже катались на траве, притворяясь, что кусаются, гонялись друг за другом. Какой-нибудь из них поворачивался на одной лапе на сто восемьдесят градусов, и преследуемый становился преследователем. Все проделывалось с такой грациозностью, что я смотрел как зачарованный.

Никогда не видел ничего подобного и чувствовал, что представление устроено ради меня. Радостно наблюдал, но знал точно, что меня участвовать не приглашают. Через какое-то время они устали и отбежали к опушке леса, где и остановились, глядя на меня. В сером свете дня их глаза светились теплой желтизной. Я понимал, что играли они не для того, чтобы просто порезвиться, но понятия не имел, что они хотели мне этим сказать.

Высунув языки, со вздымающимися боками, они отвернулись от меня и растворились среди деревьев, бесшумно, как волки из сна могут раствориться в приснившемся призрачном лесу. Я остался один.

Намеревался пойти к сараю-развалюхе, который служил нам гаражом, чтобы посмотреть, какую еду оставила мне мать в корзинке для пикника, но тут увидел флаг – посудное полотенце, – висевший на гвозде, вбитом в столб, поддерживающий крышу крыльца. Мое изгнание закончилось раньше, чем я ожидал.

Несмотря на ужас этого дня и печаль, вызванную гибелью туриста, который своей смертью подарил мне жизнь, я возликовал. В моем присутствии мать не находила себе места, иногда впадала в такое уныние, что даже спиртное и наркотики не могли вытащить ее из глубокой депрессии. Но тем не менее я был ее сыном, и она по-своему любила меня. Редко могла заставить себя прикоснуться ко мне и еще реже смотрела мне в глаза, но при всем этом для меня нашлось место в ее жизни.

В то время я больше всего боялся, что мать умрет, заболев или в результате несчастного случая, и оставит меня одного. Даже такой выродок, как я, страшился полного одиночества в этом чудесном мире, созданном для того, чтобы делить его с другими. Я направился к маленькому, но любимому дому, понятия не имея, что скоро все переменится. Мне предстояло узнать, что самые большие страхи редко становятся явью, поскольку мир – машина, без устали вырабатывающая сюрпризы, и загадки, и… стрессовые ситуации, которые или закаляют, или ломают душу. Судьба уготовила мне жизнь не в этом домике и не в этом лесу, но в диком месте, каковым является любой большой город и мир под этим городом, где мы, которых так мало, и жили, скрытые ото всех…

Примечания

1

Метрополис/metropolis – крупный город, синоним мегаполиса.

2

Следует отметить, что в английском языке Аддис – одно из производных от имени Адам.

3

Goodheart /Гудхарт – дословно «доброе сердце» (англ.).

4

Gwyneth/Гвинет – дословно «благословенная» (валл.).

5

Темный жнец/Grim Reaper – образ смерти, обычно в черном балахоне с капюшоном.

6

«Луисвилльский слаггер»/«Louisville Slugger» – культовая американская бейсбольная бита. На рынке с 1884 г. Нынешнее название получила в 1894 г.

7

То есть черного дерева, доставленного из Макассара/Makassar, административного центра индонезийского острова Сулавеси.

8

Пьер-Поль Монтаньяк/ Pierre-Paul Montagnac (1883–1961) – известный французский краснодеревщик.

9

Морис Ринк/Maurice Rinck – французский краснодеревщик. В 1937 г. получил золотую медаль Парижской международной ярмарки.

10

«Пату энд Пакон»/Patout&Pacon – мебельная компания, созданная архитектором Пьером Пату/Pierre Patout и краснодеревщиком Анри Паконом/Henri Pacon.

11

В данном контексте Поллианна (героиня одноименного романа американской писательницы Элеанор Портер (1868–1920), опубликованного в 1913 г.) – символ радостного восприятия жизни.

12

Сатурний Тулузский (Сатурнин Тулузский)/ Saturnin of Toulouse – святой Римско-католической церкви, первый епископ Тулузы, мученик. Один из «апостолов Галлии», присланный из Рима, чтобы крестить страну. Погиб в 257 г.

13

Клейдесдаль/Clydesdale – одна из самых популярных в мире тяжеловозных пород лошадей. Свое название клейдесдали получили по имени шотландской реки Клайд, на берегах которой зародилась эта порода.

14

На латинице еще одно говорящее имя Wallache – мерин (нем.).

15

Пуансеттия/Poinsettia – домашнее растение, расцветающее под Рождество.

16

Quasi una Fantasia – вроде бы как фантазия (ит.).

17

Адажио состенуто/Adagio sostenuto – первая часть «Лунной сонаты».

18

Более известное название – Фирвальдштетское озеро/ Vierwaldstättersee (дословно – озеро четырех лесных кантонов).

19

Оджилви, Джон/ Ogilvie, John (1579–1615) – католический святой, мученик.

20

Кинкейд, Томас/ Kinkade, Thomas (1958–2012) – американский художник, главной особенностью картин которого являлись светящиеся блики и насыщенные пастельные тона. Он изображал в импрессионистском стиле светящиеся контуры, буколические, идиллические предметы, такие как сады, ручьи, каменные коттеджи, городские улочки.

21

Джейн Доу/Jane Doe – женщина (или тело), чью личность не удается установить.

22

Кимосаби/Kemosabe – одно из прозвищ Одинокого Рейнджера, героя американского фольклора.

23

В западной цивилизации смерть мужского рода.

24

Бактин/ Bactine – антисептик с обезболивающим эффектом (содержит лидокаин). На рынке с 1950 г.

25

Книга Осии, 8:7.

26

Среднеанглийский язык/Middle English – английский язык XI–XV вв.

27

Эмпат/Empath – в данном контексте читающий эмоции других.

28

Мориа/Moriah – место жертвоприношения Исаака Авраамом. «Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на…» (Бытие, 22:2).

29

Перевод Константина Бальмонта.

30

Джошуа/Joshua, Джастин/Justin и Консуэла/Con-suela – соответственно, библейское Иисус, от латинского Justinus/честный, справедливый, от испанского Consuelo/Богородица утешения.

31

Благодаря ярким ягодам остролист в качестве украшения зимних празднеств (потом Рождества) использовался со времен Древнего Рима.

32

Следует отметить, что в английском языке Аддис/Addis – одна из производных от Адама/Adam.

33

Goosheart /Гудхарт – дословно «доброе сердце» (англ.).

34

Одежда Иосифа/Joseph’s coat – разноцветная одежда, аллюзия на библейское: «И взяли одежду Иосифа, и закололи козла, и вымарали одежду кровью» (Бытие, 37:31).

35

Обратная закладная/ reverse mortgage позволяет кредитору выплачивать домовладельцу ежемесячные платежи, а затем, в заранее оговоренный срок, обычно когда домовладелец умирает, дает возможность продать жилище и погасить выданную ссуду.

Content

Дин Кунц
Невинность

Часть первая Девушка, которую я встретил под фонарем у Чарльза Диккенса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть вторая Пламя радует мотылька, пока не обжигает крылышки

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Часть третья Что могло быть и что было

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

Дикое место Рассказ

1

2

3

4

5

6

Примечания