Дэвид Гудис

Ночной патруль

Любимая женщина Кэссиди

Глава 1

Кэссиди вел автобус по забитой машинами Маркет–стрит, а в Филадельфии лил сильный дождь. Он терпеть не мог эту улицу в суетные субботние вечера, особенно в апреле, когда ливни досаждают дорожным копам, а те вымещают раздражение на шоферах такси и автобусов. Он сочувствовал дорожным копам и в ответ на свирепые взгляды и вопли только пожимал плечами и беспомощно жестикулировал. Если им туго приходится на оживленном перекрестке, ему не легче за рулем автобуса. Автобус и правда был жалкий, старый и дряхлый, коробка передач без конца жалобно тарахтела.

Автобус был одним из трех, принадлежавших небольшой компании, расположенной на Арч–стрит. Все три автобуса каждый день отправлялись на север в Истон, а потом назад в Филадельфию. Мотаться между Истоном и Филадельфией было скучно и тяжко, но Кэссиди страшно нуждался в работе, а человеку с его биографией всегда трудно ее раздобыть.

Кроме жалованья, ему было психологически важно сидеть за баранкой. Неотрывно глядя на дорогу и думая о маршруте, скорости, правилах движения, он как будто возводил преграду, защищавшую от катастрофы изнутри и извне.

Автобус свернул с Маркет–стрит, доехал под хлещущим дождем до Арч–стрит и прибыл на стоянку. Кэссиди вылез, открыл дверь и встал рядом, помогая выходить пассажирам. Он привык изучать появляющиеся из автобуса лица, гадая, о чем люди думают, какой жизнью живут. Старушки и девушки, хмурые тучные мужчины с отвисшим двойным подбородком, юноши, словно ничего не видя, тупо глядящие вперед. Кэссиди смотрел на их лица с мыслью, что может разглядеть корень их проблем. Он крылся в том факте, что это обыкновенные люди, понятия не имеющие о настоящих проблемах. Кэссиди мог бы им рассказать. Черт возьми, вполне мог бы.

Последний пассажир вышел из автобуса, и Кэссиди, закурив сигарету, пошел через узкий сырой зал ожидания к диспетчеру отчитаться о рейсе. Выйдя с автостанции, сел в трамвайчик, направлявшийся вниз по Арч на восток к большой, темной, медлительной реке Делавэр. Он жил близ Делавэра, в трехкомнатной квартире с видом на Док–стрит, пирсы и реку.

Трамвайчик его высадил, он побежал к киоску на угол купить газету. Развернул ее над головой, спеша под дождем к дому. В глаза бросилась неоновая вывеска маленькой пивной, и он секунду обдумывал мысль о выпивке. Но отбросил ее, ибо в данный момент ему требовалась еда. Была половина десятого, а он с полудня ничего не ел. Должен был пообедать в Истоне, да некий гений в компании внезапно изменил расписание, так что ни одного свободного водителя в тот момент рядом не оказалось. С ним всегда происходят подобные вещи. Одна из многочисленных прелестей вождения автобуса из дешевой шарашки.

Дождь припустил сильнее, и Кэссиди, промчавшись последние несколько ярдов, влетел в подъезд многоквартирного дома. Он запыхался и совсем промок, и теперь ему особенно приятно было оказаться под крышей, взбираться по лестнице к себе домой.

Он прошел вниз по коридору, отпер дверь квартиры, вошел. Потом замер на месте, присматриваясь. Потом моргнул несколько раз. Потом вытаращил глаза.

В квартире был полный разгром. Комнату будто сильно взболтали и несколько раз перевернули вверх дном. Почти всю мебель опрокинули, диван швырнули в стену с такой силой, что с нее осыпалась штукатурка и образовалась зияющая дыра. Небольшой столик валялся вверх ножками. По всей комнате раскатились бутылки из–под виски, среди них – несколько разбитых. Кэссиди долго хладнокровно рассматривал все это, но вдруг взгляд его застыл. На полу была кровь.

Кровь стояла маленькими лужицами, тянулась там и сям красными нитями. Кровь высохла, но еще блестела, и от этого блеска мозг Кэссиди пронзило жгучей иглой. Он сказал себе: это кровь Милдред. Что–то стряслось с Милдред!

Бесчисленное множество раз он просил ее не устраивать пьянок, когда он в рейсе. Они ссорились из–за этого. Они жарко ссорились, порой доходя до рукоприкладства, но он всегда чувствовал, что не сможет победить. В глубине души знал, что получит именно то, против чего скандалит. Милдред – дикое животное, живая шашка динамита, периодически взрывающаяся и заставляющая взорваться Кэссиди, а квартира – не столько дом, сколько поле боя. И все–таки, глядя на окровавленный пол, он испытывал гложущий, разъедающий душу страх. Мысль о том, что он может потерять Милдред, парализовала его. Он мог только стоять и смотреть на кровь.

За спиной Кэссиди услышал шум. Дверь открылась. Он медленно повернулся, почему–то зная, что это Милдред, еще до того, как увидел ее. Она закрывала дверь, улыбаясь ему, глядя на него, потом мимо него, обвела рукой разоренную комнату. Жест был только отчасти пьяным. Он знал, что она много выпила, но обладает истинным даром поглощать спиртное и всегда полностью сознавать, что делает. Сейчас она бросала ему вызов. Заявляла таким способом, что устроила пьянку и гости разгромили квартиру, и спрашивала, не желает ли он как–нибудь отреагировать.

На молчаливый вопрос Милдред он ответил без слов. Очень медленно кивнул. Шагнул к ней, она не шевельнулась. Шагнул еще раз, ожидая, что она отступит. Поднял правую руку. Она стояла и улыбалась. Рука рассекла воздух, открытая ладонь сильно и звонко хлестнула ее по губам.

С лица Милдред только на миг исчезла улыбка. Потом вновь появилась, но взгляд женщины был обращен не на Кэссиди, а в другую сторону. Она медленно двинулась в том направлении. Схватила пустую бутылку из–под виски и швырнула ему в голову.

Бутылка слегка задела его и разбилась о стену. Он бросился на Милдред, но она схватила другую бутылку и начала ею размахивать, описывая широкие круги. Кэссиди шарахнулся в сторону, прикрываясь руками, споткнулся об упавший стул и свалился на пол. Милдред приближалась, он ждал удара бутылкой по голове. Милдред выпала отличная возможность, а она никогда не упускала случая воспользоваться любой возможностью.

Но сейчас, по каким–то особым соображениям, оставшимся загадкой, она предпочла отойти от Кэссиди, медленно прошагав в спальню. Когда она закрыла дверь, он поднялся, потер голову, где от удара первой бутылкой вскочила шишка, и полез в карман за сигаретой.

Сигареты не нашлось. Он бесцельно обошел комнату, обнаружил бутылку, в которой осталось виски на пару глотков, поднес к губам, выпил залпом. Потом пристально посмотрел на дверь спальни.

Ощущение смутного беспокойства укоренялось в душе, росло, обострялось, становилось пронзительным. Он знал, что разочарован незавершенностью битвы. Конечно, сказал он себе, это не имеет смысла. Но ведь очень мало деталей его жизни с Милдред имеют смысл. А потом, вспомнил он, абсолютно ничто не имеет смысла. И все время становится хуже.

Кэссиди пожал плечами. Даже не столько пожал плечами, сколько вздохнул. Пошел в маленькую кухоньку и увидел дальнейший разгром. Раковина была готова рухнуть под тяжестью пустых бутылок и грязной посуды. На столе настоящий кошмар, на полу еще хуже. Он открыл холодильник, увидев жалкие остатки того, чем надеялся нынче вечером поужинать. Захлопнув дверцу холодильника, ощутил, как беспокойство и разочарование уходят, а гнев возвращается. На столе валялось несколько сигарет. Он закурил, сделав пару быстрых затяжек, позволяя злобе дойти до высшего накала. Достигнув этой точки, ворвался в спальню.

Милдред стояла спиной к Кэссиди у туалетного столика и, наклонясь к зеркалу, обводила губы помадой. Она увидела его в зеркале и наклонилась над столиком еще ниже, выгнув спину и выставив напоказ пышный зад.

– Повернись, – велел Кэссиди.

Она еще сильней прогнула спину:

– Если я повернусь, ты его не увидишь.

– Я и не смотрю.

– Ты всегда на него смотришь.

– Ничего не могу поделать. Он чертовски здоровый, больше мне ничего и не видно.

– Конечно, здоровый. – Она продолжала подкрашивать губы, и голос ее был текучим и сладким. – Иначе ты не интересовался бы им.

– Вот тебе кое–что новенькое, – сказал Кэссиди. – Я не интересуюсь.

– Врешь. – Она очень медленно повернулась, изогнув полное тело мощной плавной волной, и оказалась к нему лицом – крепкая, сочная, немыслимо сладкая, изысканно пряная. И пока они так стояли, глядя друг на друга, Кэссиди чувствовал полный покой в комнате, покой в своих мыслях, где осталось одно лишь сознание присутствия Милдред, ее цветов и линий. Он пожирал Милдред глазами, смаковал ее с перехваченным горлом, где словно ворочалось что–то тяжелое, не давая дышать. Будь она проклята, говорил он себе, будь она, черт возьми, проклята, и пробовал оторвать от нее взгляд, но не мог.

Он видел черные, словно ночь, волосы Милдред, тяжелую беспорядочную массу спутанных блестящих волос. Видел глаза коньячного цвета с длинными, очень длинными ресницами. И вызывающе вздернутый, гордый нос. Он изо всех сил старался почувствовать отвращение к полным, точно фруктовые дольки, губам, к выставленной напоказ и сводящей с ума необъятной груди, торчащей, нацеленной на него, как орудие. Он стоял и смотрел на женщину, на которой был женат почти четыре года, с которой каждую ночь спал в одной постели, но видел сейчас не супругу. Он видел жестокий, кусачий объект невыносимо навязчивого желания.

Видя и зная, что это такое, он был способен понять, что есть только это и ничего больше. Он говорил себе, что бесполезно пытаться найти здесь нечто большее. Он жаждал тела Милдред, не мог без него обойтись, и это оставалось одной–единственной причиной, по которой он продолжал с ней жить.

В этом он был уверен и с такой же уверенностью знал, что Милдред испытывает к нему то же чувство. Он всегда привлекал женщин определенного типа – гедонистического, – ибо тело его было сильным, плотно сбитым и очень крепким. В тридцатишестилетнем возрасте эта крепкая плоть была упакована в прочный каркас, плечи широкие, мускулистые, твердый плоский живот, мощные, как скала, ноги. Он знал: Милдред клюнула на его внешность, на пышную копну светлых непокорных кудрей, темно–серые глаза, дважды сломанный, но по–прежнему вполне ровный прямой нос. Кожа румяная, жесткая и упругая. Это тоже нравилось Милдред. Он кивнул самому себе, подтверждая, что во всем остальном она до смерти ненавидит его.

Он был на четыре года старше Милдред, и все–таки то и дело чувствовал себя гораздо моложе ее, наивным и придурковатым молодым идиотом, которого как магнитом притягивала сильная опытная женщина. Иногда все было по–другому. Он представлял себя старой побитой развалиной, соблазненной роскошным уютом сладких губ и груди, возбуждаемой весенним ритмом вертящихся бедер.

Она и сейчас ими покачивала, поворачиваясь назад к зеркалу. Взяла помаду, докрасила губы. Кэссиди присел на край кровати. Сделал последнюю затяжку, уронил сигарету на пол, наступил на нее. Потом сбросил ботинки, растянулся на кровати, заложил руки за голову и стал ждать, когда Милдред придет в постель.

Прождал несколько минут, не замечая времени, предвкушая совместное пребывание в постели. Закрыв глаза, он слушал дождь, барабанивший по наружной стене дома. Заниматься любовью в дождь было совсем особенным делом. Шум дождя всегда приводил Милдред в дикий экстаз. Иногда в очень сильный дождь она вытворяла с ним черт знает что. Во время летних электромагнитных бурь казалось, будто она хватает молнии с неба и подзаряжается. Он начал думать об этом. Велел себе не заводиться и вдруг преисполнился нетерпения в ожидании Милдред.

Кэссиди открыл глаза и увидел ее у столика. Она укладывала волосы. Он сел и увидел, как она одобрительно кивнула своему отражению в зеркале. А потом направилась к двери.

Кэссиди спустил ноги с кровати.

– Ты куда это собралась? – спросил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучали ошеломление и тревога.

– Ухожу на весь вечер.

Он быстро вскочил, охваченный какой–то лихорадкой, и схватил ее за руки:

– Ты останешься дома.

Милдред широко улыбнулась:

– Похоже, тебе этого жутко хочется.

Его пальцы горячими клещами сжимали ее запястья. Он велел себе успокоиться. Она его просто дразнит. Может, это какой–нибудь новый способ его рассердить. Всегда кажется, будто он доставляет ей больше всего наслаждения, когда злится. Он решил не удовлетворять ее желание видеть его вскипевшим. Разжал пальцы, отпустил ее руки, изобразил угрожающую усмешку и сказал:

– Ошибаешься. Я хочу только есть. С утра ничего не ел. Иди на кухню и приготовь мне ужин.

– Ты не калека. Приготовь сам. – И она снова повернулась к двери.

Кэссиди схватил ее за плечи, развернул обратно. Ему не удалось скрыть злобу, она горела в его глазах, смешиваясь с тревогой.

– Я плачу за квартиру и покупаю еду. А когда возвращаюсь домой вечером, имею право на приготовленный ужин.

Милдред не ответила, потянулась и сбросила с плеч его руки. Потом быстро отвернулась и вышла из спальни. Кэссиди последовал за ней в разгромленную гостиную, метнулся вперед и загородил дверь.

– Не выйдет, – рявкнул он. – Я сказал, ты останешься здесь.

И приготовился к очередной битве. Он хотел, чтобы бой начался здесь, сейчас, пронесся по комнате в спальню и закончился там, в постели, под шум дождя на улице. Как всегда заканчивались их битвы, независимо от погоды. Но сегодня шел сильный дождь, так что бой будет особенным.

Милдред не пошевелилась и не сказала ни слова. Просто смотрела на него. Теперь он был уверен, что события развиваются каким–то новым, тревожным образом, и снова почувствовал опустошающее беспокойство.

Он опустил взгляд, увидел на полу кровь, указал на нее рукой и спросил:

– Чья это?

Она пожала плечами:

– Кто–то расквасил нос. Или рот. Не знаю. Мои друзья слегка повздорили.

– Я сказал, чтобы твои друзья держались отсюда подальше.

Милдред оперлась на одну ногу и подбоченилась.

– Сегодня, – объявила она, – мы не будем из–за этого драться.

Тон ее был необычно бесстрастным, и Кэссиди медленно проговорил:

– Что происходит? В чем дело?

Она шагнула назад. Это было не отступление. Просто хотела как следует на него взглянуть.

– В тебе, Кэссиди. Дело в тебе. Я сыта тобой по горло.

Он несколько раз моргнул. Попытался придумать, что сказать, но мысли в голову не приходили, и в конце концов пробормотал:

– Давай. Говори.

– Ты что, оглох? Говорю: просто по горло сыта, вот и все.

– Это еще почему?

Она улыбнулась почти с жалостью:

– Сам знаешь.

– Ну–ка, теперь послушай, – сказал он. – Мне не нравятся эти игры в загадки. Раньше ты никогда этим не увлекалась, и теперь я тебе не позволю. Если у тебя бзик, я хочу знать, в чем дело.

Она не ответила. Даже не посмотрела. Уставилась в стену позади него, словно была одна в комнате. Он хотел что–то сказать, восстановить словесный контакт, но мозги будто заело. Он не знал, что стряслось, и не желал знать. Единственным желанием оставалась жгучая похоть, обуявшая его от шума дождя на улице, от присутствия в комнате рядом с ним соблазнительных сладких форм женского тела.

Он шагнул к ней. Она взглянула и угадала его планы. Покачала головой и заявила:

– Не сегодня. Я не в настроении.

Это звучало странно. Она никогда раньше так не говорила. Он задумался, серьезно ли это. В комнате стояла холодная тишина, пока он глазел на нее, сознавая, что это серьезно.

Сделал еще один шаг. Милдред не сдвинулась с места, и Кэссиди убеждал себя, что она выжидает, когда он пустит в ход руки, и тогда уж начнет драться. Так и должно быть. Тогда разгорится огонь. Они затеют чертовски горячую битву и жаркое дело в постели. А потом ей никак не удастся насытиться им, и он будет не, в состоянии оторваться. И все будет хорошо. Просто прекрасно.

Шум бушующего дождя неумолчно звучал у него в голове, он дотянулся, схватил ее за руку. Рванул к себе и в тот же миг в полной мере почувствовал изумление и тревогу. Борьбы не было. Сопротивления не было. Лицо ее оставалось бесстрастным, она смотрела на него как на пустое место.

Где–то глубоко в душе предупреждающий голос велел ему отпустить ее и оставить в покое. Когда женщина не в настроении, она просто не в настроении. А в таком случае нет ничего хуже форсирования событий.

Но сейчас, когда его рука стискивала ее плоть, он не мог отступиться. Забыл, что она не вступила в борьбу, что тело ее оставалось пассивным и вялым, когда он тащил ее в спальню. Помнил лишь о торчащей груди, о роскошных округлых бедрах и ягодицах, о разрядах высокого напряжения, пронизывающих в ее присутствии каждый нерв, каждую клетку его существа. Он был полон желания, намеревался удовлетворить его, а все прочее не имело значения.

Он толкнул ее на кровать, и она повалилась, как неодушевленный предмет. Лицо ее лишено было всякого выражения. Она смотрела на него снизу вверх, точно находилась от происходящего за много миль. Он начинал ощущать тошнотворную безуспешность своих лихорадочных попыток ее возбудить. Она просто лежала плашмя на спине, как большая тряпичная кукла, и позволяла ему делать все, что угодно. Он старался войти в раж, даже занес руку, чтобы ударить ее и добиться какой–то реакции – какой угодно, – но знал, что ничего хорошего не получится. Она даже не почувствует этого.

И все же, хотя сознание ее равнодушия доставляло почти физическую смертельную боль, ревущий внутри него огонь был сильнее. Он мог только поддаться ему. Он овладевал своей женщиной, а огонь оставался лишь его собственным, породив жалкое и пугающее, а потом, наконец, совсем жуткое впечатление, будто он лежит в постели один.

Через несколько минут он действительно лежал в постели один, слыша шаги Милдред в гостиной. Кэссиди выбрался из постели, быстро оделся, прошел в комнату. Милдред закурила сигарету, медленно выпустила изо рта дым, задумчиво разглядывая горящий табак. Он ждал, когда она что–нибудь скажет.

Но ей нечего было сказать. Он обнаружил, что не может объяснить ее поведение. Молчание его тревожило, постепенно дела становились все хуже, в конце концов он признал, что теряется, и погрузился в раздумья, пытаясь припомнить, происходило ли между ними когда–нибудь что–то подобное. Бывало всякое, но такого – никогда.

Сейчас она взглянула на него и обыденным тоном проговорила:

– Сегодня мой день рождения. Поэтому я пригласила гостей.

– А… – На физиономии Кэссиди долго царило непонимающее выражение. Потом он попробовал улыбнуться: – Я знал, что ты злишься на что–то. Наверно, я должен был вспомнить.

Он полез в брючный карман, вытащил десятидолларовую бумажку. Улыбнулся пошире, протянув ей деньги, и сказал:

– Купи себе что–нибудь.

Она опустила глаза на десять долларов у себя на ладони и спросила:

– Что это?

– Подарок на день рождения.

– Ты уверен? – Ее голос был тихим и ровным. – Может быть, ты мне попросту платишь за постель? Если так, не хочу тебе врать. Это не стоило ломаного гроша.

Она смяла бумажку, швырнула в лицо Кэссиди. Потом распахнула дверь и выбежала вон, пока он стоял там и хлопал глазами.

Глава 2

На кухне Кэссиди попытался расчистить хаос из бутылок, посуды, объедков, но через какое–то время сдался, пришел к выводу, что умирает с голоду, и решил заглянуть, не найдется ли в холодильнике чего–нибудь для пустого желудка. Разогрел картошку, намазал хлеб маслом, поставил готовую еду на стол и не смог даже взглянуть на нее.

Может быть, кофе поможет. Он разжег огонь под кофейником, сел за стол и уставился в пол. Медленно повернул голову, глядя в кухонное окно. Дождь сбавил силу, слышался слабый стук по стенам и крыше. Даже если в дождь лил целый месяц, он бы все равно не отмыл эти жалкие дома, подумал Кэссиди. Безобразные булыжные мостовые, похожие на лицо в оспинах. И люди. Прибрежные подонки. Развалины. Замечательный образец сидит сейчас в кухне.

Кофе кипел. Кэссиди налил чашку, глотнул, и горячая черная жидкость без сахара потекла по гортани. Вкус жуткий. Только кофе не виноват. В таком настроении, как у него, все кажется отвратительным. Даже шампанское не отличалось бы по вкусу от мыльной воды. Почему он вдруг вспомнил о шампанском? Что–то влекло его назад по коридорам памяти, в прошлое, когда он знал вкус шампанского, когда имел деньги и мог себе это позволить. Он попробовал выкинуть мысль о шампанском из головы.

Но воспоминания уже вырвались на волю. Он видел, как от кофе идет пар и в клубах пара опять возникают события, словно спроецированные невидимым волшебным фонарем. Кэссиди уплывал назад, назад, очень далеко назад, в маленький городок в Орегоне, в маленький домик с маленькой лужайкой и маленьким велосипедом. Он вновь оказался там, в чудесных сияющих школьных днях, когда ревели и грохотали трибуны, а правый защитник Джеймс Кэссиди рвался заткнуть дыру в линии. Вот Джеймс Кэссиди в Орегонском университете. В посвященном выпускникам ежегоднике сказаны очень приятные вещи: «Блестящие достижения в учебе и на футбольном поле. Специализируясь в технологии машиностроения, Джеймс Кэссиди занимает в своей группе третье место. В последнем сезоне в команде «Веб–фут» он был признан лучшим защитником в Ассоциации университетских команд Тихоокеанского побережья».

Крепкий, коротко стриженный Джеймс Кэссиди. Он делает честь своему старому родному городу. Это вновь повторили в 1943 году, когда он вернулся домой, выполнив пятьдесят полетных заданий. А потом отправился обратно в Англию и пилотировал Б–24, совершив еще тридцать боевых вылетов. По окончании грандиозного шоу ему пришлось думать о будущем, и нью–йоркская авиакомпания с большой охотой приняла его в штат.

Четырехмоторный самолет. Восемьдесят пассажиров. Широкое зеленое поле аэропорта Ла–Гуардиа. Точное, четко налаженное расписание. Рейс 534 прибыл вовремя. Докладывает капитан Джей Кэссиди. Вот ваш чек. Год, другой, третий – его перевели на трансатлантические авиалинии. Пятнадцать тысяч в год. Квартира в Нью–Йорке в районе семидесятых восточных улиц. Спускаясь с небес, он носит костюмы за сто двадцать пять долларов, получает приглашения на лучшие приемы, и многие самые элегантные девушки, только что выведенные в свет, мечтают, чтобы он бросил взгляд в их сторону.

Когда стряслась беда, власти объявили ее непростительной. Газеты назвали одной из страшнейших трагедий в истории авиации. Большой самолет оторвался от земли, взлетел в воздух в дальнем конце летного поля, потом вдруг клюнул носом, рухнул в болото и мгновенно взорвался. Из семидесяти восьми пассажиров и членов экипажа в живых остались всего одиннадцать. А из команды уцелел лишь пилот, капитан Джей Кэссиди.

На слушаниях на него просто смотрели, и он знал, что ему не верят. Ни одно его слово не вызывало доверия. Но он говорил правду. Жуткую правду. У второго пилота неожиданно, без всякого предупреждения, произошел нервный срыв, фантастический взрыв отрицательных эмоций, разрывающий человека на части, как землю во время землетрясения. Второй пилот обрушился на Кэссиди, оттолкнул от штурвала и направил вниз самолет, не набравший высоты и в сто футов.

Представители властей сидели и слушали, а потом, не сказав ни единого слова, объявили Кэссиди лжецом. Газеты говорили, что он хуже лжеца. Утверждали, будто он пытается свалить вину на ни в чем не повинного мертвеца. Семья покойного уверяла, что у него не было даже малейших признаков эмоциональной неуравновешенности, безусловно не имелось никаких причин для внезапного срыва, и требовала наказать Кэссиди. Очень многие требовали его наказать, особенно после подброшенных кем–то сведений о присутствии Кэссиди вечером перед аварией на приеме с шампанским.

Этим все и объяснили. Обратились к экспертам за подробным описанием психологического воздействия шампанского. Подчеркивали тот факт, что шампанское имеет весьма причудливые последствия – после него человеку достаточно выпить утром стакан воды, и он снова пьянеет. Вот как все это преподнесли. И сказали, что так и было. Кэссиди сообщили, что с ним покончено.

Он не мог поверить. Пытался бороться. Его не слушали. На него даже не смотрели. В Нью–Йорке было плохо, но целиком и полностью он осознал свою личную трагедию, оказавшись в маленьком городке в Орегоне. Через неделю после отъезда из Орегона Кэссиди начал пить.

Время от времени он изо всех сил старался завязать, порой добивался успеха, шел искать работу. Но его имя и фотографии фигурировали в газетах по всей стране, и ему велели убираться, да побыстрей. Однажды даже попытались вышвырнуть, дело закончилось дракой, и он неделю провел в тюрьме.

Под горку катилось быстро и гладко. В промежутке между хаотическими запоями он решил послать всех к чертям, поехал в Неваду и стал играть. За годы работы в авиакомпании он успел скопить чуть больше десяти тысяч долларов, и ему хватило ровно четырех дней, чтобы в Неваде за столами для игры в кости спустить все до единого цента. Из Невады он уезжал в товарном поезде.

Отправился из Невады в Техас, нашел работу в порту Галвестона. Его кто–то узнал, завязалась еще одна потасовка, из которой он вышел со сломанным носом. В Новом Орлеане отсидел десять дней за бродяжничество, в Мобиле уложил троих и в придачу себя самого в больницу, после чего просидел два месяца за оскорбление действием. В Атланте его опять обвинили в бродяжничестве и дали двенадцать дней каторжных работ. Он нагрубил охраннику, и ему вторично перебили нос, выбив вдобавок три зуба. В Северной Калифорнии вскочил в товарняк, тот привез его в Филадельфию, где он провел несколько недель в пользующихся дурной славой кварталах в районе восьмидесятых улиц и Рейс, а потом попытался найти работу в порту. Получил работу грузчика с почасовой оплатой, снял комнатушку рядом с доками, умоляя себя утихомириться, продолжать работать, бросить пить.

Но Кэссиди ненавидел работу вместе с комнатушкой, уже доходил до точки, начиная испытывать отвращение к самому себе, и по этой причине решил, что нуждается в выпивке. На третьей неделе работы он зашел в прибрежный салун под названием «Заведение Ланди» с грязным полом, потрескавшимися стенами, буйными посетителями и заказал порцию хлебной водки. Потом другую. А допивая третью, увидел яркое алое платье, обтягивающее пышные формы, и ее, сидевшую и смотревшую на него.

Он подошел к столику. Она сидела одна. Он спросил, почему она так смотрит. Милдред сказала, что он был бы посимпатичней, будь у него во рту больше зубов. Он рассказал, каким образом потерял зубы. Еще через восемь–девять порций рассказал все. Закончив, взглянул на нее, ожидая реакции.

Реакция заключалась в пожатии плеч. Через несколько дней он пригласил ее к себе в комнату, она снова пожала плечами, встала, и они пошли вместе.

На следующий день Кэссиди побывал у дантиста, который снял слепки для изготовления моста с тремя зубами. Через месяц зубы красовались во рту и он женился на Милдред. В свадебное путешествие они отбыли на пароме за пять центов по Делавэру в Кэмден. Спустя несколько дней Милдред велела ему пойти поискать полноценную работу. Сказала, что можно ее получить в какой–нибудь мелкой автобусной компании на Арч–стрит. Кэссиди пошел по Арч–стрит на автовокзал и выяснил, что компания еле держится на ногах. Ему не собирались задавать чересчур много вопросов, а на те, которые задавали, было легко ответить. Он назвал им свое настоящее имя, настоящий адрес, и в ответ на вопрос об опыте вождения автобуса врать не пришлось. В колледже он подрабатывал, водя школьный автобус.

В компании сказали: ладно. В тот день ему выдали форменную фуражку и Кэссиди повез в Истон восемнадцать пассажиров. Вечером возвращался, чтобы рассказать Милдред о своей удаче, но решил идти не прямо домой, а заскочить к Ланд и выпить. Приближаясь, увидел вываливающихся от Ланди нескольких женщин, включая Милдред, и мужчин – все в доску пьяные. И в тот миг посмеялся глубоко в душе, зная, что все это ни черта не стоит, не имеет значения, лучшего ждать ему не приходится. Важно, что он получил автобус. Не такой большой, как четырехмоторный самолет, но движущуюся машину, причем с колесами. И он ею управлял. Вот что важно. Именно это ему было нужно. Больше всего на свете. Он знал, что утратил способность управлять Кэссиди, безусловно никогда не сумеет управлять Милдред, но оставалась на свете одна вещь, которой он может и будет управлять. Эта единственная вещь была реальной, обладала смыслом, надежностью, целью. Эта вещь позволяла ему ухватиться за руль, запустить мотор и максимально приблизиться к смутно помнящимся временам, когда он пилотировал в небе лайнер. Это был всего–навсего старый, побитый, ломающийся автобус, но чертовски хороший автобус. Просто великолепный автобус. Потому что он будет делать то, что велит ему Кэссиди. Потому что на месте водителя снова сидит Джей Кэссиди.

Он радовался в тот вечер и сейчас, глядя на дымящийся черный кофе, умудрился отчасти почувствовать то же самое. У него еще есть автобус. Он еще сидит на месте водителя. Еще несет ответственность за пассажиров. У Ланди он просто один из подонков, в квартире – один из жителей портового района, но в автобусе, черт побери, – водитель, капитан. От него зависит доставка пассажиров в Истон. А в Истоне ему доверяют в целости и сохранности привести автобус в Филадельфию. Им нужно, чтобы он сидел за рулем.

За это надо было выпить. Кэссиди поспешил в гостиную, нашел бутылку с остатками виски, сделал щедрый глоток. Выпятил грудь и хлебнул еще. Тост за капитана корабля, за пилота самолета, за водителя автобуса. А теперь тост за капитана Джея Кэссиди. И тост за четыре колеса автобуса. А еще лучше за каждое колесо в отдельности. Пьют все. Давайте–ка, все! Пейте! Пейте!

Кэссиди грохнул пустую бутылку об стену. Она разлетелась, и он увидел брызнувшие во все стороны осколки. Дико захохотал и выскочил из квартиры. Дождь перестал, но на улицах еще было сыро, и он ухмылялся своему размытому отражению в поблескивающем тротуаре, шагая вдоль берега к «Заведению Ланди».

Глава 3

Он шел к Ланди в унылом и размягченном расположении духа, пары виски кружили голову, притупляли зрение. Не было никаких целей и мыслей, за исключением того факта, что он идет к Ланди выпить. Пропустить несколько рюмок. Столько рюмок, сколько захочется. Ничто не помешает ему прийти туда, куда он идет. Он идет хлебнуть спиртного, и пускай они лучше не возникают у него на пути. Он понятия не имел, кого представляют собой эти «они», но, кем бы «они» ни были, пускай лучше займутся собственными делами, освободив перед Кэссиди путь к «Заведению Ланди».

У прибрежной стороны Док–стрит на черной воде мягко покачивались большие корабли, как гигантские наседки, разжиревшие и умиротворенные на насесте. Помигивали судовые огни, бросая желтые блики на булыжную мостовую у пирса. На другой стороне Док–стрит стояли закрытые темные ларьки рыбного рынка, лучики света просачивались лишь изнутри, где поставщики делавэрской сельди, барнегатских[1] крабов и моллюсков, мелкой камбалы, добываемой в Оушн–Сити, готовили товар к ранней утренней торговле. Когда Кэссиди проходил мимо рыбного рынка, открылась створка, из окна выплеснулись рыбьи потроха, которые должны были попасть в большой мусорный бак. В бак потроха не попали, а шлепнулись на ногу Кэссиди.

Он двинулся к открытой ставне и сердито уставился на толстую потную физиономию над белым фартуком.

– Ты, – сказал Кэссиди, – смотри, куда что швыряешь.

– Ой, заткнись, – буркнул рыбный торговец и принялся закрывать ставню.

Кэссиди ухватился за створку и удержал:

– Ты кому это говоришь «заткнись»?

В проеме возникло другое лицо. Кэссиди смотрел на два лица как на двухголовое чудовище. Две физиономии переглянулись, и жирная объявила:

– Никому. Просто пьяному лодырю Кэссиди.

Снова высунулась рука закрыть ставню. Кэссиди снова ее удержал.

– Ладно, – сказал он, – значит, я пьяница. Ну и что? Хочешь поспорить на этот счет?

– Проходи, Кэссиди. Иди прогуляйся. Двигай к Ланди вместе с остальным отребьем.

– С отребьем? – Кэссиди сильно рванул створку, петли жалобно заскрипели. – Выходи–ка оттуда и назови меня отребьем. Давай, вылезай!

– В чем дело, Кэссиди? Ты разозлился? Снова с женой подрался?

– Оставь мою жену в покое. – Он еще сильней дернул створку. Петли начали поддаваться.

Жирная физиономия стала встревоженной и сердитой.

– Пусти створку, пьяный ублюдок…

– Ох! – вздохнул Кэссиди и рассмеялся. – Значит, вот я кто? А я и не знал. Спасибо, что сказали. – Он яростно дернул ставню, так что петли вылетели из стены, и под тяжестью створки качнулся назад.

Две физиономии высунулись из окна. Кэссиди швырнул в них створку, и они исчезли за долю секунды до того, как ставня влетела в ларек. Кэссиди услыхал грохот, крики, проклятия. Он знал, что за ним не погонятся. Подобный инцидент уже раньше случался, и тогда он подбил толстяку левый глаз, а его приятеля отправил в нокаут. В каком–то смысле он даже жалел, что они не вышли, страстно желая хорошей жестокой драки.

Он повернул от рыбного ларька, продолжив путь по тротуару. Возня со ставней вполне его протрезвила, так что удалось лучше представить намеченное. Планы больше сосредоточивались на Милдред, чем на дополнительной выпивке. Он намеревался найти ее в «Заведении Ланди», вытащить, привести домой и заставить приготовить достойный ужин. Черт возьми, мужчина, занятый днем тяжелой работой, имеет право на достойный ужин. А потом лечь в постель. При мысли о постели, о том, что там будет твориться, личность Милдред стерлась. Думая о том, что будет, чем он там займется и с кем, он при этом не думал о Милдред, только о ее теле.

И все–таки, размышляя подобным образом, он вновь остро почувствовал беспокойство и недоумение. В голове все больше прояснялось, и он вспоминал ее необычное поведение, отказ от драки, уход в самый разгар спора. Никогда раньше она так не делала. Что с ней стряслось? Что за новый фокус она хочет выкинуть?

Он остановился, тяжело привалившись к кирпичной стене. Об этом стоит подумать. Стоит попробовать разобраться. От этого просто так не отмахнешься. Вопрос серьезный. Подходит под рубрику «домашние проблемы». Конечно, в конце концов, эта женщина, Милдред, за ним замужем. Она его жена. Кольцо на ее пальце можно заложить за два бакса, но это обручальное кольцо, надетое в присутствии настоящих добропорядочных мировых судей. На законной церемонии в три утра в Элктоне, штат Мэриленд. Согласно закону и Божьей воле, сказал тот мужчина. Ничего тайного и противозаконного. Абсолютно законный брак, она – его законная жена, у него есть свои права, и об этом ей лучше не забывать.

Да в любом случае, чего она бесится? Он каждую неделю приносит домой деньги, вовремя платит за квартиру, следит, чтобы у нее задница была прикрыта одеждой. Если часть наличных идет на спиртное, то по взаимному согласию. Она пьет не меньше его, иногда даже больше. Если подумать, то в финансовом смысле она гораздо больше выиграла от сделки. Подрабатывает парикмахером, как и раньше – до замужества, – а он с нее заработанных денег никогда не требует. Вполне возможно, она тратит каждый цент на виски, как, должно быть, и делала до их знакомства.

Ради Господа Бога, чего она взбеленилась? Она подбивала ему глаз столько же раз, сколько он ей навешивал синяки. Может, больше, хотя синяков слишком много, не пересчитаешь. Он охотно бы согласился получать новенький пятицентовик за каждую метко брошенную ею тарелку, крышку от кастрюли или пустую бутылку из–под виски. В одном примечательном случае бутылка была не пустой, и ему пришлось наложить три шва на черепе.

Мысли барахтались на поверхности. Были глубокие коридоры памяти, ожидавшие размышлений, но, когда дело касалось Милдред, он никогда не испытывал склонности углубляться. Взял за правило думать об этой женщине и о себе на примитивном уровне, и не больше. Потому что все прочее чересчур сложно, а он вляпался в такие трудности, что нечего осложнять себе жизнь еще больше.

Но все–таки, приближаясь к «Заведению Ланди», видя грязно–желтый свет, пробивающийся из немытых окон салуна, Кэссиди испытал приступ острого сомнения в самом себе. Его опять обуял страх. Он вдруг понял, в чем дело. Милдред нашла другого мужчину!

С не менее сильной досадой он припомнил и личность мужчины, сообразил, почему ее потянуло именно в эту конкретную сторону. Указав себе, что давно следовало догадаться, он принялся нажимать в мозгу кнопки, вызывая в памяти сцены и эпизоды, которые в свое время оставил без внимания. Хотя почти все мужчины, впервые увидев Милдред, таращили глаза и начинали сопеть, это особенно явно демонстрировал тип по имени Хейни Кенрик. Фактором, превратившим Кенрика в особого кандидата, были наличные у него в кармане. Конечно, не капитал, но его финансовые возможности значительно превосходили всех прочих мужчин – завсегдатаев «Заведения Ланди».

Так вот, значит, как. Кэссиди вдохновенно кивнул. Очень ясно и просто. Догадаться было до смешного легко. Легко понять, почему она заявила, что сыта им по горло. Конечно, сыта. Сыта дешевой одеждой и туфлями за пять долларов. И косметикой из грошовой лавчонки. Сыта убогой квартирой у самой воды. Теперь ясно, почему она бросила ему в лицо десять долларов. Этого ей было мало. И его воображение превратилось в холст, на котором размашисто, грубо нарисовалась рука Хейни Кенрика, протягивающая банкнот в пятьдесят долларов, и принимающая деньги Милдред.

Кэссиди, расставив руки со сжатыми кулаками, зашагал к салуну.

«Заведение Ланди» напоминало кадры из старого фильма на потрескавшемся экране. Просторное, с высокими потолками и мебелью, не имеющей цвета, блеска и определенной формы. Деревянные столы и стойка бара исцарапаны, посерели от времени, пол в слежавшейся пыли словно мхом порос. Сам Ланди был просто добавочным предметом обстановки, старым, тусклым и пустотелым, перемещавшимся от бара к столам, взад–вперед за стойкой бара с каменной физиономией. Почти все регулярные посетители сидели из вечера в вечер за одним и тем же столом на одном и том же стуле. Кэссиди, стоя на улице, всматриваясь в затуманенное окно, точно знал, куда надо смотреть.

Он увидел Милдред, сидевшую за столиком Хейни Кенрика. Так вдвоем они там и сидели, Кенрик оживленно болтал, Милдред кивала и улыбалась. Потом Кенрик положил ладонь на руку Милдред, чуть подался вперед и прошептал что–то Милдред на ухо. Милдред запрокинула голову и рассмеялась.

Кэссиди сгорбился, наклонился, ткнувшись лбом в стекло. Ему еще удавалось сдерживаться, зная, что, если дать сейчас себе волю, он вломится через окно. Он умолял себя успокоиться. Велел себе обождать и подумать.

Но не сводил глаз со стола, за которым сидела она с Хейни Кенриком. Она все смеялась. А потом Кенрик сказал что–то, от чего Милдред захохотала еще сильней. Они смеялись вместе. Кэссиди дрожал, стоя у окна и внимательно глядя на стол, как на вражескую траншею, расположенную в восьми–девяти ярдах от него.

Несколько раз Кэссиди прямо в лицо называл Кенрика жирным гадом. К его внешности это практически не относилось, хотя Кенрик весил больше двухсот фунтов и сильно смахивал на медузу. Он был на пару дюймов выше среднего роста и, вставая, всегда старался казаться еще выше. Всегда старался уменьшить объем живота и за счет этого раздаться в груди, но через пару минут живот опять отвисал.

Кэссиди сосредоточил взгляд, сфокусировал его на Кенрике, увидел жирное, лоснящееся лицо, редкие темно–русые волосы, зализанные вниз и поперек круглого черепа. Увидел дешевый, крикливый наряд Кенрика, сильно накрахмаленный воротничок, остро заглаженные складки на брюках, начищенные башмаки, казавшиеся лакированными.

Хейни Кенрику было сорок три года, а зарабатывал он на жизнь продажей хозяйственных товаров, которые доставлял по домам, предоставляя рассрочку. Жил в нескольких кварталах от «Заведения Ланди», заявляя, что любит портовый район, «Заведение Ланди» и всех своих здешних добрых и дорогих друзей.

Все добрые и дорогие друзья знали, что это вранье. Почти ни в одном обществе Кенрика не принимали, и посещения Ланди вселяли в него ощущение удовлетворенного самолюбия и превосходства. Он никогда не мог полностью скрыть презрение и надменность, и, когда громко приветствовал всех и похлопывал по спине, они просто сидели и молча терпели, спрашивая про себя, кого это он собирается одурачить?

И вот она сидит там с этим жирным уличным разносчиком. Заигрывает с ним. Хохочет над его шутками. Позволяет приблизить расплывшуюся, точно медуза, физиономию. Разрешает ощупывать свою руку поближе к пышному плечу, доставляя ему дешевое удовольствие. Кэссиди закусил губу и сказал себе, что пора войти.

Что–то словно держало его на поводьях. Что – он понятия не имел, но почему–то считал определенной стратегией. Оторвал взгляд от столика, где сидела она с Кенриком, обратил внимание на другие столы, добравшись наконец до четырех выпивающих за дальним угловым столиком, за которым обычно сидели трое.

Трое его ближайших друзей. Спан, портовый бездельник, тощий, хитрый, но с любимыми им людьми честный, как логарифмическая линейка. Подружка Спана, Полин, фигурой похожая на зубочистку, а цветом лица на чистый газетный лист. А вот Шили, белоснежно–седой в сорок лет, способный заглотить поразительное количество спиртного, с мозгами, которые некогда создали колледжские учебники по экономике. Теперь Шили стоял за прилавком дешевой лавочки на задворках Док–стрит. Для заведения такого сорта он был хорошим продавцом, ибо никогда не старался продать что–нибудь. Вообще никогда не старался что–нибудь сделать. Только сидел и пил. Все они только этим и занимались, сидя в спертой духоте «Заведения Ланди». В порту для кораблей без руля и без ветрил.

Четвертого члена компании Кэссиди никогда раньше не видел. Маленькая, хрупкая, бледная женщина. На вид где–то около тридцати. Кэссиди видел в ней простоту, кротость. Что–то милое, чистое. Что–то здоровое и целительное. И все–таки, глядя, как она поднимает стакан, мигом понял, что это алкоголичка.

Это видно. Всегда можно сказать. Они выдают себя сотнями мелких жестов. Кэссиди их никогда не жалел, вечно слишком занятый жалостью к самому себе. А сейчас на него волной нахлынула жалость к бледной женщине с золотистыми волосами, сидевшей там вместе с Шили, Полин и Спаном. Важно выяснить, кто она такая, решил он.

Вошел в «Заведение Ланди», медленно, почти небрежно прошагал через зал, поприветствовал Шили. Слегка улыбнулся Полин и Спану, а потом перевел взгляд на хрупкую женщину, ожидая ответного взгляда. Она сосредоточилась на стакане, до половины наполненном виски. Он знал, она не хочет его оскорбить. Просто не может оторвать взгляд от виски.

– Дождь перестал? – спросил Шили. Кэссиди кивнул.

– Что новенького? – спросил Шили.

Кэссиди пододвинул стул к столику, сел, призывно махнул Ланди, заказал подошедшему старику пять порций хлебной водки. Хрупкая женщина взглянула на него с улыбкой, и Кэссиди улыбнулся в ответ. Он заметил, что глаза у нее светло–серые. Она была даже хорошенькой.

– Ее зовут Дорис, – сказал Шили.

– А его как зовут? – спросила Дорис.

– Его зовут Кэссиди, – сообщил Шили.

– Мистер Кэссиди пьет? – осведомилась Дорис.

– Иногда, – сказал Кэссиди.

– А я все время пью, – призналась Дорис.

Шили ей улыбнулся отцовской улыбкой:

– Давай, детка, пей дальше. – Он пристально взглянул на Кэссиди и кивнул в сторону столика, где сидела Милдред с Хейни Кенриком. – Что это, Джим? – спросил он. – Что происходит?

Кэссиди положил руки на колено:

– Она выпивает с Хейни Кенриком. Больше я ничего не знаю.

– А я знаю больше, – вставила Полин.

Спан прищурился на Полин и сказал:

– Заткнись. Слышишь? Сиди и помалкивай.

– Не смей говорить мне «заткнись»! – потребовала Полин.

Голос у Спана был просто бархатный.

– А я тебе говорю. Меня раздражает, что ты суешься не в свое дело.

– Это мое дело, – возразила Полин. – Кэссиди мой друг. Не люблю, когда моим друзьям поганят настроение.

Спан принялся разминать пальцы:

– По–моему, лучше заставить ее заткнуться.

– Оставь ее в покое, – посоветовал Шили. – Как бы ты ни старался, она все равно скажет раньше или позже. Пускай говорит.

К столику подошел Ланд и с бутылкой. Кэссиди расплатился за выпивку, откупорил бутылку, наполнил стаканы. В стакан Дорис плеснул чуть–чуть и с улыбкой смотрел, как она продолжает держать стакан, ожидая добавки. Налил до половины, она все ждала, пришлось налить почти до краев, только тогда она кивнула.

– Слушай, Кэссиди, – продолжала Полин. – Слушай как следует. Мы сегодня у тебя были. Милдред устраивала вечеринку.

Кэссиди облокотился о стол, почесал в затылке:

– Это я сам понял.

– И про драку? – спросила Полин.

– Я подумал, что была драка. – Как только Кэссиди это сказал, он заметил под носом у Шили красноту, небольшую припухлость, и спросил, плотно стиснув губы: – Кто тебя ударил, Шили?

– Я тебе скажу, кто его ударил, – вызвалась Полин. – Эта жирная свинья, что сидит там с твоей женой.

Кэссиди хлопнул о стол ладонями.

– Ну–ка полегче, Джим, – сказал Шили. – Притормози.

Полин сложила на груди руки, наклонила голову к Кэссиди:

– И я скажу тебе, из–за чего это вышло. Кенрик лапал Милдред. Щупал и тискал, будто апельсин выжимал. А Милдред? Просто стояла и позволяла…

– Не совсем так, – перебил Шили. – Милдред была пьяна, не понимала, что происходит.

– Черта с два не понимала, – фыркнула Полин. – Все она понимала, и, если хотите знать мое мнение, ей это нравилось.

Спан вежливо улыбнулся Полин и предупредил:

– Придержи язык. Просто держи это все при себе, а не то до конца вечера я успею выдрать твои волосы вместе с корнями.

– Ничего ты не сделаешь, – отвечала Полин. – Ты ноль без палочки. Будь ты хоть на десятую долю мужчиной, доказал бы сегодня это, когда Кенрик принялся колотить Шили. А ты просто смотрел, как с трибуны у ринга.

Шили улыбнулся Кэссиди:

– Наверно, я пролил немного крови тебе на пол.

– Это была просто жуть, – не умолкала Полин. – Шили не нарывался на неприятности. Просто вежливо попросил. Как настоящий джентльмен. Да, Шили, ты настоящий джентльмен.

Шили пожал плечами:

– Я просто попросил Кенрика прекратить это. Напомнил, что Милдред пьяна…

– Кенрик только смеялся, – перебила Полин. – Потом Шили снова ему сказал. А он без предупреждения заехал Шили в лицо.

Кэссиди отодвинул свой стул от стола на несколько дюймов. Посмотрел через зал на Милдред и Хейни Кенрика. Задержал взгляд, пока Кенрик его не увидел. Увидев Кэссиди, он широко улыбнулся, приветственно махнул рукой и еще раз махнул, приглашая выпить.

– Полегче, – попросил Шили. – Полегче, Джим.

– Меня только одно беспокоит, – пробормотал Кэссиди. – Мне не нравится тот факт, что он тебя ударил.

– Да ничего, – отмахнулся Шили с небольшим смешком. – Всего–навсего удар по носу.

Полин наклонилась к Кэссиди:

– А как насчет Милдред? Ты слышал, что он делал с Милдред?

Кэссиди опустил взгляд на свои руки:

– К черту Милдред.

– Она твоя жена, – напомнила Полин.

Дорис улыбнулась Кэссиди и спросила:

– Можно мне еще выпить?

Он налил Дорис еще. Немного пролилось на стол, и он услышал голос Полин:

– Ты меня слышишь, Кэссиди? Я с тобой разговариваю. Она твоя жена.

– Вопрос не в этом, – сказал Кэссиди. – Это значения не имеет. – Поднял стакан, сделал большой глоток, потом другой, допил до дна, снова налил.

Потом на время воцарилась тишина, все сосредоточились на выпивке. Эти мгновения тишины походили на странное затишье на палубе медленно тонущего корабля, где удивительно спокойные люди карабкаются в спасательные шлюпки. Они забыли друг о друге, спокойно погрузившись в выпивку.

Наконец Полин провозгласила:

– Я заявляю, что Шили настоящий джентльмен.

– Сомневаюсь, – сказал Шили.

– Это правда, – со слезами в голосе твердила Полин. – Правда, ты очень славный.

Спан улыбнулся в пустое пространство.

– А я? – полюбопытствовал он. – Я кто?

– Ты ящерица, – объявила Полин. И взглянула на Дорис: – Ради Христа, скажи что–нибудь.

Дорис подняла стакан, сделала медленный долгий глоток, как будто пила холодную воду.

Кэссиди встал. Он стоял твердо, сохраняя равновесие, слыша слова Шили:

– Полегче, Джим. Пожалуйста, ну, потише.

– Я в полном порядке, – сказал Кэссиди.

– Нет, – возразил Шили. – Прошу тебя, Джим. Пожалуйста, сядь.

– Все в порядке.

– Нет, Джим.

– Он тебя ударил. Ведь так?

– Пожалуйста. – Шили дернул его за рукав.

– Ты что, не понимаешь? – мягко спросил Кэссиди. – Ты мой друг. Шили. Ты иногда говоришь как по книжке и действуешь мне на нервы, но ты мой друг. Ты дрянная пьяная развалина, но ты мой друг, и он не имел права тебя ударить.

Он оторвал руку Шили от своего рукава и зашагал через зал прямо к столику, за которым они сидели. Кенрик, видя его приближение, широко, очень широко улыбался. Милдред взглянула, чему улыбается Кенрик, увидела Кэссиди, секунду посмотрела и отвернулась.

Кэссиди подошел к столику, Кенрик приподнялся, потянулся за стулом и проговорил:

– Чего ты так долго? Мы тебя ждем. Давай, садись. Выпей.

– Ладно, – сказал Кэссиди.

Кенрик кликнул Ланди, чтобы тот принес бутылку и еще один стакан, потом похлопал Кэссиди по плечу и спросил:

– Ну, Джим, старина, как дела?

– Отлично.

– Как бегает старый автобус?

– Отлично.

Кэссиди смотрел на Милдред, а она на него.

– Как жизнь в Истоне? – продолжал Кенрик, снова хлопая Кэссиди по плечу.

– Хороший городок.

– Так я и слышал. – Кенрик вертел в толстых пальцах зажигалку. – Я слышал, что Истон замечательный старый город. Говорят, там неплохо сбывать товар партиями.

– Не знаю, – сказал Кэссиди.

– Ну, так я тебе расскажу. – Кенрик откинулся на спинку стула. – Все дело, на мой взгляд, в количестве улиц. Население с низким доходом. Фабричные рабочие. Много детей. Вот в чем дело. Сложи вместе все факты, прикинь площадь района, иди и торгуй.

– Я про это ничего не знаю.

– Стоит узнать, – утверждал Кенрик. – Это очень интересно.

– Не для меня, – сказал Кэссиди. – Я просто вожу автобус.

– Тоже доброе, трудное, честное дело. – Кенрик опять стукнул Кэссиди по плечу. – Стыдиться нечего. Добрый, честный и простой тяжкий труд.

Ланди подошел к столику с бутылкой и стаканом, Кенрик налил три стакана. Поднял свой, открыл рот, чтобы что–то сказать, быстро передумал и стал поднимать стакан дальше. Кэссиди остановил его, придержав за руку:

– Скажи, Хейни.

– Что?

– Тост. – Кэссиди улыбнулся Милдред. – Тост, который ты собирался сказать.

– Какой тост?

– За Милдред. За день рождения Милдред.

Губы Кенрика зашевелились, словно он старался затолкнуть под нижнюю жевательную резинку.

– День рождения? – быстро и нервно переспросил он.

– Конечно. Ты разве не знаешь, что у нее день рождения?

– Ах да. Разумеется. – Кенрик с бульканьем засмеялся. Церемонно поднял стакан и провозгласил: – За день рождения Милдред.

– И за руки Милдред, – добавил Кэссиди. Кенрик уставился на него.

– За мягкие белые руки Милдред, – продолжал Кэссиди. – За приятные, мягкие, сладкие руки.

Кенрик снова попробовал засмеяться, но не издал ни звука.

– И за роскошный вид Милдред спереди. Только взгляни на него. Смотри, Хейни.

– Ну, уж ты в самом деле, Джим…

– Взгляни. Посмотри. Потрясающе, правда?

Кенрик с трудом сглотнул.

– Смотри, как у нее выгнуты бедра. Рассмотри их с обеих сторон. Большие, полные, круглые. Смотри на всю эту пышную плоть. Видел когда–нибудь что–то подобное?

На лице Кенрика выступил пот.

– Давай, Хейни, смотри. Не спускай глаз. Вот она. Можешь на нее смотреть. Можешь ее потрогать. Дотянись и дотронься. Обхвати ее руками. Я тебя не останавливаю. Обхвати ее всю руками. Давай, Хейни.

Кенрик снова сглотнул, сумел принять серьезное, даже суровое выражение и сказал:

– Ну прекрати, Джим. Эта женщина твоя жена.

– Когда ты об этом узнал? – поинтересовался Кэссиди. – Нынче днем ты уже знал об этом?

Милдред встала:

– Хватит, Кэссиди.

– А ты сядь, – велел он. – И молчи.

– Кэссиди, ты мертвецки пьян и лучше убирайся отсюда, пока не начал буянить.

– Он в полном порядке, – вставил Кенрик.

– Он мертвецки, до одурения пьян, – повторила Милдред. – И наделает дел.

– Конечно, – с шипением сорвалось с губ Кэссиди. – Ни на что не годный пьяный бездельник. Недостаточно для тебя хорош. Зарабатывает маловато. Не может покупать нужные тебе вещи. Знаешь, мне никогда не стать лучше, чем я есть. Думаешь, можешь найти получше? Вот этого, например. – И он указал на Хейни Кенрика.

Кенрик пытался на глаз оценить опьянение Кэссиди. Ему показалось, что он в самом деле совсем пьян и особых хлопот не доставит. Вдобавок он чувствовал, что ему выпала неплохая возможность. Способ повысить свое положение в глазах Милдред.

– Иди домой, Джим, – сказал Кенрик. – Иди домой и ложись спать.

Кэссиди рассмеялся:

– Если я пойду домой, куда ты с ней отправишься?

– Об этом не беспокойся.

– Ты чертовски прав. Конечно, мне не о чем беспокоиться. – Кэссиди встал. – Я это и в голову не возьму. С какой стати? Какое мне дело, чем она занимается? Думаешь, я разозлился, что ты ее сегодня лапал? Меня это нисколько не огорчает. Я на это ничуть не сержусь. Для меня это не имеет значения. Я тебе говорю, никакого значения.

– Ладно, – сказала Милдред. – Ты сказал нам, что это значения не имеет. Что еще?

– Давай это все прекратим, – предложил Кенрик. – С ним все будет в порядке. Он будет вести себя хорошо и пойдет домой. – Кенрик поднялся, крепко взял Кэссиди под руку и потащил от стола.

Кэссиди вырвался, потерял равновесие, налетел на другой столик и упал на пол. Кенрик нагнулся, поднял его, снова потащил к дверям. Он опять вырвался из рук Кенрика.

– Ну, веди себя прилично, Джим.

Кэссиди заморгал, глядя мимо Кенрика и видя, как Милдред направляется к столику, где сидел Шили с остальной компанией.

Он увидел, как Милдред схватила Полин за руку. Он услышал, как Милдред сказала:

– Ну что, скандалистка? Не успокоишься, пока пасть не раскроешь? Сейчас я ее тебе закрою.

Милдред вздернула Полин на ноги и сильно хлестнула ее по лицу. Полин выругалась, вцепилась Милдред в волосы, Милдред ударила еще раз, отбросив Полин к стене, после чего та качнулась вперед и нарвалась на следующий удар по губам. Полин заверещала, как дикая птица, бросилась на Милдред, а Шили пытался вклиниться между ними. Кенрик оглянулся, наблюдая за ними, а когда Шили попробовал разнять женщин, скомандовал:

– Держись от них подальше. Шили.

Шили проигнорировал приказание. Кенрик сделал несколько шагов в его сторону, и тут заговорил Кэссиди:

– Повернись, Хейни. Смотри на меня. Сегодня ты с Шили уже позабавился. Нынче вечером мой черед.

Тон Кэссиди был холодным, четким и беспрекословным, так что вся публика в зале уставилась на него. Битва Милдред с Полин завершилась, Полин всхлипывала, лежа на полу. Спан, не обращая внимания на Полин, дожидался, когда станут ясными планы Кэссиди. Все гадали, что сделает Кэссиди.

Кенрик выглядел обеспокоенным. Казалось, что Кэссиди как–то сам по себе протрезвел. Кенрику не понравилась твердая стойка Кэссиди на прямых ногах. Он лишь слегка поводил руками на манер пловца, так крепко сжав кулаки, что косточки пальцев были точно каменные.

– Ты гад, Кенрик, – сказал Кэссиди. – Ты дешевый гад.

– Ну, Джим, не надо нам неприятностей.

– Мне надо.

– Только не со мной, Джим. Тебе не в чем законно меня обвинить.

Кэссиди чуть улыбнулся:

– Давай просто скажем, что ты мне не нравишься. А сегодня вечером ты особенно мне не нравишься. Меня огорчает известие, что ты избил Шили. Шили мой друг.

Милдред направилась к ним, встала, приблизив лицо к лицу Кэссиди, и объявила:

– Дело вовсе не в Шили, и ты это знаешь. Ты ревнуешь, и все. Просто–напросто ты ревнуешь.

– Тебя? – уточнил Кэссиди. – Это смешно.

– Неужели? – поддразнила она. – Так давай, покажи, как ты смеешься.

Вместо смеха он ткнул ей в лицо открытой ладонью и сильно толкнул. Милдред качнулась назад, рухнула на пол, потеряв равновесие, с громким стуком приземлилась, села, оскалила зубы и прошипела:

– Все в порядке, Хейни. Отделай его за это. Не позволяй ему так со мной обращаться.

На физиономии Кенрика появилось выражение человека, загнанного в ловушку. Но он смертельно хотел Милдред, и это желание выросло до таких пропорций, что полностью заслонило в его сознании все остальное. Он знал, что должен получить Милдред и, возможно, сейчас выпадал шанс ее завоевать. Кенрик втянул живот, расправил грудь, ринулся к Кэссиди, со всей силой нанес удар.

Кэссиди среагировал недостаточно быстро и получил прямо в челюсть удар правой. Опрокинулся на спину, наткнулся на столик, упал на него, Кенрик снова его ударил, потом схватил за ноги, прижал к столешнице, обошел вокруг столика, пнул по ребрам и прицелился для следующего пинка. Кэссиди скатился со стола, вскочил, попробовал защититься и не сумел. Кенрик прямым слева разбил ему рот, потом опять левой заехал по носу, а правой в голову. И Кэссиди снова упал.

Для Кенрика это был прекрасный, упоительный миг. Он убедился, что покончил с Кэссиди, и начал отворачиваться от него. Но краешком глаза заметил, что Кэссиди поднимается.

– Не дури, Джим, – предупредил он. – Окажешься в «скорой».

Кэссиди собрал во рту слюну с кровью, плюнул в лицо Кенрику, бросился, нанеся левой прямой удар в зубы, потом правой в висок. Кенрик вцепился в него, схватил обеими руками поперек туловища, сдавил, и оба свалились на пол. Катаясь вместе с Кэссиди по полу, Кенрик наращивал преимущество. Он пустил в ход всю силу могучих рук, вытесняя из Кэссиди воздух, пока тот не почувствовал боль и не начал задыхаться.

– Что, хватит? – улыбнулся Кенрик.

Кэссиди собирался кивнуть, но не смог довести кивок до конца – его голову прижимал подбородок Кенрика. Кенрик издал нечто среднее между стоном и вздохом и выпустил Кэссиди. Тот поднялся, увидел, что Кенрик встает, и позволил ему нарваться на прямой удар в глаз. От этого Кенрик очнулся и выпрямился, а Кэссиди нанес оглушительный удар правой, обрушившийся кузнечным молотом Кенрику в челюсть.

Кенрик пошатнулся и плашмя грохнулся на спину. Глаза его закрылись, он потерял сознание. Кэссиди смотрел на него несколько секунд, чтобы наверняка убедиться в победе, ухмыльнулся, потом тихо уплыл в мягкий белый туман и рухнул сверху.

Глава 4

В лицо Кэссиди плескали водой. Его перенесли в одну из не обставленных мебелью комнат над баром. Открыв глаза, он увидел встревоженные склонившиеся над ним лица. Ухмыльнулся, попробовал сесть. Шили посоветовал не торопиться. Тогда он изъявил желание выпить, и Спан протянул бутылку. Он сделал длинный глоток и, еще не закончив, заметил Милдред. Допил, глядя прямо на нее. Потом оторвался от пола и двинулся к ней:

– Убирайся отсюда ко всем чертям.

– Я отведу тебя домой.

– Домой? – тихо проговорил он. – Кто сказал, что у меня есть дом?

– Перестань, – сказала она, взяла его за руку. – Пошли.

Он оттолкнул ее руку:

– Держись от меня подальше. Я серьезно.

– Ладно, – бросила она. – Как хочешь.

Милдред повернулась, ушла, и он услыхал голос Шили:

– Это неправильно, Кэссиди. Это несправедливо.

Он взглянул на Шили:

– Ты–то тут при чем?

– Просто говорю, это несправедливо. Она старается шагнуть тебе навстречу.

– Расскажи мне об этом на следующей неделе.

Кэссиди отвернулся от Шили, сунул в рот палец и вытащил окровавленным. Начинала чувствоваться боль от ушибов. Ни к кому конкретно не обращаясь, он полюбопытствовал:

– Где мой друг Хейни?

Спан беспечно рассмеялся:

– Его к врачу повели.

Кэссиди ощупал свою челюсть.

– Знаете, – признал он, – этот жирный ублюдок здорово дрался.

Все пошли вниз по лестнице в бар. Кэссиди объявил, что вполне в состоянии выдержать еще одну выпивку.

Шили покачал головой:

– Думаю, тебе лучше на этом покончить. Мы отведем тебя домой.

– Я сказал, домой не собираюсь. – Он махнул Ланди, старик взглянул мимо него на Шили, продолжавшего отрицательно качать головой. – Кто назначил тебя моим опекуном?

– Я просто твой друг.

– Тогда окажи мне любезность, – попросил Кэссиди. – Отвали.

– Очень жалко, – посетовал Шили.

– Чего жалко?

– Что ты слепой, – пояснил Шили. – Ты попросту не способен видеть.

Кэссиди устало отмахнулся и повернулся к седовласому мужчине спиной. Ланди за стойкой бара наливал Кэссиди выпить. Ланди совершенно не волновало, что Кэссиди поднял сегодня в его заведении адскую бузу. В «Заведении Ланди» всегда поднималась адская буза. Драки и побоища были неотъемлемым атрибутом его профессии, а отказ от вмешательства стал одним из достоинств, снискавших Ланди особую популярность в прибрежном районе. Другое пользующееся особой популярностью качество заключалось в его готовности подавать спиртное и после того, как клиенты уже нагрузились. Он даже зарезервировал заднюю комнату для выпивки после «комендантского часа». Наливая сейчас Кэссиди, он хотел только получить от него тридцать центов за порцию хлебной водки.

Кэссиди выпил три порции и решил угостить всех и каждого. Повернувшись, чтобы предложить всем присутствующим выпить вместе, он увидел, что все ушли, кроме единственного клиента, сидевшего в дальнем углу зала.

Там она и сидела перед пустым стаканом. Смотрела в стакан, как на страницу книги, будто бы читала какой–то рассказ. Кэссиди направился к ней, стараясь припомнить имя. Дороти или как ее там… Дора. Он прикинул, не слишком ли пьян, чтоб вступить с ней в беседу. Встал, пошатываясь, глядя в центр стола, который как будто вертелся.

– Не могу вспомнить, как тебя зовут.

– Дорис.

– А, точно.

– Садись, – пригласила она, улыбаясь любезно, но отчужденно.

– Если сяду, засну.

– У тебя вид усталый, – подтвердила Дорис.

– Я пьян.

– И я тоже.

Кэссиди прищурился на нее:

– Ты не кажешься пьяной.

– Я очень пьяная. Я всегда знаю, когда очень пьяная.

– Это плохо, – заключил Кэссиди. – Значит, с тобой дело плохо.

Дорис кивнула:

– Да, я очень больна. Говорят, допьюсь до смерти.

Кэссиди потянулся за стулом, сшиб его, с трудом поставил и наконец уселся.

– Я тебя тут никогда раньше не видел, – сказал он. – Откуда ты?

– Из Небраски. – Она медленно подняла руку и ткнула в него пальцем. – С тобой что–то случилось. Все лицо разбито.

– Господи Иисусе! Ты где была? Разве не видела, что тут творилось?

– Какую–то возню слышала, – признала Дорис.

– Неужели не видела? Не видела драку?

Она опустила голову и посмотрела в пустой стакан. Кэссиди не сводил с нее глаз, а после долгого молчания произнес:

– Даже не знаю, как тебя понять.

Дорис грустно улыбнулась:

– Меня легко понять. Я просто больная, и все. Мне только одного хочется – выпивать.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать семь.

Кэссиди попытался скрестить на груди руки, но так и не сумел их приладить, просто свесил вниз, чуть подался вперед и сказал:

– Знаешь, ты ведь совсем молодая. Просто девчонка. Маленькая девчонка. Могу поспорить, весишь не больше девяноста.

– Девяносто пять.

– Ну вот, – продолжал он, стараясь припомнить, о чем говорил, пытаясь пробиться сквозь стену опьянения. – Молодая, маленькая, и это стыдно.

– Что стыдно?

– Пить. Не должна ты так пить. – Он медленно поднял руку, попробовал сжать кулак, чтобы стукнуть по столу. Рука вяло шлепнулась на стол, и он спросил: – Хочешь выпить?

Дорис кивнула.

Кэссиди оглядел зал в поисках Ланди, но бармена нигде не было видно. Он подумал, что тот в задней комнате, встал из–за стола, кликнул Ланди по имени, сделал несколько шагов, упал на колени и пробормотал:

– Ох, Господи Иисусе. Я совсем ослаб.

Ощутив на плечах руки Дорис, Кэссиди понял, что она силится поднять его с пола, попытался встать, но колени опять подогнулись, и Дорис повалилась с ним вместе. Они сидели на полу и смотрели друг на друга. Она дотянулась, взяла его за руку, оперлась на него, поднялась. Потом постаралась поднять его, и на сей раз они справились, очень медленно встали, как загнанные задыхающиеся животные, ошеломленно блуждающие в дымном лесу. Кэссиди закинул руку ей на плечи, она согнулась под его тяжестью, и они побрели через зал к выходу.

Вышли на улицу в тихую тьму, царившую в половине третьего ночи, с реки на них плыл туман. Где–то на пирсах были огни, шум, на каких–то баржах, стоявших посередине реки, царила оживленная суета. Полисмен на прибрежной стороне Док–стрит глянул на них, нахмурился, сделал несколько шагов, а потом решил – это всего–навсего пара пьяниц, черт с ними.

Тротуар кончился, и они пошли по булыжнику очень аккуратно, словно каждый шаг вперед превращался в проблему, требующую изучения, очень осторожного, очень медленного подхода. Было крайне важно держаться на ногах, не впасть в бессознательное состояние, продолжать переход улицы. Для них это было не менее важно, чем для лосося в нерест идти в тихую заводь, борясь с течением. Не менее важно, чем неумолимая тяга раненой пантеры к воде. Отравленные и ослабленные алкоголем, они превратились в какие–то сгустки животной субстанции, лишенные мыслей и чувств, в тела, которые только двигались, двигались, стараясь пережить ужасную переправу с одной стороны улицы на другую.

Посреди дороги они вновь упали, и Кэссиди удалось ее подхватить, не дав удариться головой о булыжник. По ее лицу проплыл слабый свет уличного фонаря, и он увидел, что оно лишено всякого выражения. Взгляд ее глаз казался безнадежно, неизлечимо мертвым, в нем не было и намека на желание излечиться.

Он вступил с ней в борьбу, и они снова встали, двинулись по пути, не имеющему направления, то в одну сторону, то в другую, возвращаясь назад, кружа, отступая и наступая, в конце концов перебрались на другую сторону и тяжело привалились к фонарному столбу.

Пока они там отдыхали, сырой воздух с реки оживил их немного, так что им удалось посмотреть и припомнить друг друга.

– Что мне требуется, – сказал Кэссиди, – так это еще выпить.

Взгляд Дорис ожил.

– Давай купим выпивку.

– Пойдем назад к Ланди, – предложил он, – и выпьем еще.

Но тут она вдруг задрожала, и он ощутил, как рядом с ним бьется в ознобе нежное, хрупкое тело, почуял ее лихорадочное старание не упасть еще раз, поддержал и сказал:

– Я с тобой, Дорис. Все в порядке.

– Я, наверно, пойду домой. Мне надо идти домой?

Он кивнул:

– Я тебя отведу.

– Не могу… – начала она.

– Чего не можешь?

– Не могу вспомнить адрес.

– Постарайся вспомнить. Если будем тут слоняться, приедет полицейский фургон и дело кончится в каталажке.

Дорис пристально смотрела на поблескивающий под фонарем булыжник. Опустила голову, прикрыла рукой глаза. И через какое–то время ей удалось вспомнить адрес.

К пяти утра с северо–востока налетела буря с грохочущим дождем и ветром, обрушилась на весь город, кажется сосредоточив ярость на прибрежном районе. Река бурлила, расплескивалась, бешеные волны накатывались на пирсы, порой перемахивали через те, что пониже, оставляя клочья пены на середине Док–стрит. Рушились ослепляющие убийственные каскады дождя, точно с неба сыпались миллиарды заклепок. Вся деятельность в ларьках вдоль Док–стрит и Франт–стрит, на стоянках грузовиков дальше по Делавэр–авеню прекратилась, люди бежали в укрытия, зная, что нынче работы не будет.

Яростный шум дождя разбудил Кэссиди, он сел и мгновенно сообразил, что спал на полу. Призадумался, что он делает на полу. Потом пришел к выводу о несущественности своего местонахождения, ибо чувствовал себя как нельзя хуже. В голове было ощущение, будто некто, не испытывающий к нему любви, воткнул в мозг через глаза трубки и льет туда раскаленный металл. Желудок, похоже, упал до колен. Каждая нервная клетка в его организме испытывала смертельную боль разного рода. Случай, конечно, прискорбный, сказал он самому себе, перевернулся на бок и снова заснул.

Около половины одиннадцатого опять проснулся и услышал дождь. В довольно темной комнате было все же достаточно света, чтобы разглядеть окружающее. Кэссиди протер глаза и задался вопросом: Господи помилуй, что он делает в комнате, которую никогда раньше не видел? Потом, поднявшись с пола, заметил спящую в постели Дорис. И вспомнил, как она отключилась в каком–то закоулке, как он принес ее сюда, уложил на кровать, а потом отключился сам.

Он еще раз оглядел комнату. Она была очень маленькой, ветхой, но пахло здесь чистотой, одна дверь вела в ванную, другая – в крошечную кухню. Он решил, что сначала ему нужно в ванную. Выйдя оттуда, чувствовал себя немного лучше. На туалетном столике лежала пачка сигарет, спички, он закурил и пошел на кухню, думая о горячем кофе.

На кухне оказались часы. Кэссиди глянул на циферблат и испустил стон, осознав, что уже слишком поздно идти на работу. А потом вспомнил – сегодня воскресенье. И не только – из–за разбушевавшегося урагана улицы и дороги пришли в непригодное для езды состояние. Выглянул в кухонное окно, как будто посмотрел в иллюминатор затонувшего корабля. Канонада дождя гремела со всех сторон, и он сообщил себе, что в такой день хорошо находиться под крышей.

Мирно усевшись за кухонным столом, наслаждаясь сигаретой, ждал, когда вскипит кофе. Увидел на полке рядом с плитой несколько книжек, встал, просмотрел корешки и, читая названия, легонько прикусил нижнюю губу. Все это были руководства по самостоятельному избавлению от алкогольной зависимости. Открыв одно, обнаружил на полях пометки. В почерке явно присутствовали осмысленность, целенаправленность, толкающие на лихорадочные усилия. Но к середине книжки пометки стали попадаться все реже, а страницы заключительных глав оказались нетронутыми.

Кофе вскипел, он налил себе чашку, поморщился, когда горячая черная жидкость обожгла рот. Но ему полегчало, он допил до конца и налил вторую чашку. Теперь стало гораздо лучше, тяжелый металлической груз в голове испарился. Принявшись за третью чашку, Кэссиди услышал в комнате ее шаги, потом стук закрывшейся двери ванной и шум текущей из крана воды.

Это был хороший звук. Сильный, живительный звук льющейся в ванну из крана воды. Возможно, она поступает так каждое утро. Приятно знать, что она каждый день принимает ванну. Большинство обитателей портового района пользуются дешевым одеколоном, мажут под мышками разными кремами, но редко моются в ванне.

Он закурил вторую сигарету, выпил еще кофе. Сидел, слушал смешанный шум бури на улице и плеска воды в ванной. В душе жило уверенное чувство приятной надежды, абсолютно не связанное с рассудком, полностью успокаивающее, уютное ощущение. Просто приятно быть здесь. У кофе и у табака отличный вкус.

Потом он услышал, как дверь ванной открылась, женщина прошагала по направлению к кухне и появилась на пороге. Он приветствовал Дорис улыбкой. Она была причесана, в чистом платье простого покроя, бледно–желтом, хлопчатобумажном.

Она улыбнулась в ответ и спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– Оживаю, – кивнул он.

– Я приняла холодную ванну. Это мне всегда помогает.

Подошла к плите, налила себе чашку кофе, принесла к столу. Подняла чашку, поморщилась, опустила и посмотрела на Кэссиди:

– Где ты спал?

– На полу, – с особым ударением сообщил он, чтобы у нее наверняка не возникло ошибочной мысли. Но потом понял, что она думает не об этом, в ее глазах была только забота о нем.

– Ты, наверно, совсем закоченел. И должно быть, почти не спал.

– Отключился, как лампочка.

Сочувствие в ее глазах не исчезло.

– Ты действительно хорошо себя сейчас чувствуешь?

– Прекрасно.

Она сосредоточилась на кофе. Сделав несколько глотков, спросила:

– Хочешь выпить?

– Черт возьми, нет, – объявил Кэссиди. – Даже слова этого не упоминай.

– Не возражаешь, если я выпью?

Он хотел было сказать, что не возражает, конечно, не возражает, с чего бы ему возражать. Но губы почему–то одеревенели, глаза помрачнели, взгляд стал серьезным, отцовским. И он спросил:

– Тебе в самом деле нужно?

– Ужасно.

– Попробуй обойтись, – с нежной мольбой улыбнулся он.

– Не могу. Я правда не могу обойтись. Мне надо прийти в себя.

Он внимательно ее разглядывал, наклонив голову:

– Ты давно начала в этот раз?

– Не знаю, – сказала она. – Никогда не считаю дни.

– Хочешь сказать, недели, – поправил Кэссиди. И устало вздохнул: – Ладно, давай. Даже если веревкой свяжу, все равно тебя не остановлю.

Она слегка откинулась назад, с детской серьезностью глядя на него:

– Почему тебе хочется меня остановить?

Он открыл было рот, но обнаружил, что ему нечего сказать, уставился в пол и услышал, как она встала из–за стола и пошла в спальню. Думая о происходящем в спальне, он мысленно видел, как она целенаправленно идет к бутылке, жутко спокойно, тихо поднимает ее, вступая в отвратительное содружество с виски. Он видел, как бутылка поднимается к ее губам, потом губы встречаются с горлышком, словно виски живое и занимается с ней любовью.

Кэссиди содрогнулся, и в глубине сознания возник образ бутылки как гнусного фантастического существа, которое манит Дорис, берет в плен, наслаждается, выпивая из ее тела сладкий жизненный сок и вливая в нее мерзость. Он видел в алкоголе нечто ядовитое, целиком ненавистное и совсем беззащитную в его хватке Дорис.

Потом в голове у него затуманилось, взгляд стал невидящим, он медленно встал из–за стола и минуту просто стоял, абсолютно не зная, что собирается сделать. Но когда шагнул к спальне, в походке была непреклонность, когда вошел, решимость окрепла. Он шел к Дорис, стоявшей лицом к окну с запрокинутой головой и поднесенной к губам бутылкой.

Кэссиди вцепился в бутылку, стиснул, поднял высоко над головой, а потом изо всех сил швырнул об пол. Она грохнула, взорвалась, осколки стекла вместе с виски разлетелись серебристо–янтарными брызгами.

Стояла тишина. Он смотрел на Дорис, она – на битое стекло на полу. Тишина длилась почти минуту.

Наконец она посмотрела на Кэссиди и проговорила:

– Не пойму, зачем ты это сделал.

– Чтобы тебе помочь.

– Почему тебе хочется мне помочь?

Он подошел к окну, уставился на потоки дождя:

– Не знаю. Пытаюсь сообразить.

И услышал, как она сказала:

– Ты мне не можешь помочь. Ничего не сможешь сделать.

Дождь хлестал в окно, сверкал и клубился, стекая по стене дома на другой стороне переулка. Кэссиди хотел что–то сказать, но особых идей не нашлось. Он смутно гадал, не на целый ли день зарядил дождь.

И услышал, как Дорис твердит:

– Ничего сделать не сможешь. Совсем ничего.

Кэссиди смотрел в окно, в просвет между домами напротив через переулок. Просвет тянулся до Док–стрит и дальше, ему было видно почерневшее от дождя небо над рекой. И он услышал, как Дорис рассказывает:

– Три года. Я пью три года. В Небраске у меня были муж и дети. У нас была маленькая ферма. Несколько акров. Мне не нравилась ферма. Я всем сердцем любила мужа, но ферму ненавидела. Не могла спать по ночам, много читала и много курила в постели. Он говорил, курить в постели опасно.

Кэссиди очень медленно повернулся, увидев, что она сейчас одна, наедине с собой, разговаривает вслух сама с собой.

– Может, я делала это нарочно, – говорила она. – Не знаю. Если бы только Бог с небес мне сказал, что я не нарочно это делала… – Она поднесла к губам пальцы, словно пыталась зажать себе рот, остановить вылетающие слова, но губы продолжали двигаться. – Не знаю, нарочно ли я это делала. Не знаю. Знаю только, как сильно я ненавидела ферму. Я никогда не жила на ферме. Не могла привыкнуть. И в ту ночь я курила в постели, а потом заснула. А когда очнулась, меня нес на руках мужчина. Я увидела много людей. Я увидела дом в огне. Я смотрела, искала детей и мужа и не видела их. Как я могла их увидеть, если они были в доме? Видела только горящий дом. – Тут глаза ее закрылись, и он знал, она вновь это видит. – Все были очень ко мне добры. Родные и все друзья. Но это не помогало. Делалось только хуже. Однажды ночью я перерезала себе вены. В другой раз пыталась выпрыгнуть из окна больницы. А после этого вышло так, что мне дали выпить. В первый раз я почувствовала вкус спиртного. У него был хороший вкус. От него все горело внутри. Горело.

Она села на край кровати, глядя в пол.

Кэссиди начал расхаживать взад–вперед, сложив за спиной руки, стискивая и крутя пальцы, думая обо всем этом. Обо всех жертвах алкогольной зависимости. О том, до чего они допиваются и по какой причине.

Потом посмотрел на Дорис. И все мысли вылетели у него из головы. Он видел чистоту, доброту, нежное очарование Дорис, мягкую, кроткую невинность Дорис, вместе с тем источавшей какое–то могучее сияние добродетели. Он чувствовал ту же боль, как при виде искалеченного ребенка. И мгновенно преисполнился огромным желанием помочь Дорис.

Но не знал, что делать. Не знал, с чего начать. Смотрел, как она сидит на краю постели, безжизненно опустив на колени маленькие белые руки, с поникшими плечами, словно заплутавший в лабиринте ребенок.

Он произнес ее имя, она подняла голову, взглянула на него. В глазах была жалобная мольба. Он за долю секунды сообразил, что она вымаливает другую бутылку, но тут же отогнал эту мысль, не желая поддаваться. Боясь уступить ей. Он быстро пробормотал:

– Тебе это не нужно.

И вдруг понял, что ей нужно, что он сам давно искал и нашел наконец в мягко сияющей чистоте ее присутствия. Шагнул к ней с нежной улыбкой. Взял за руку. В этом прикосновении не было ничего физического. Поднес руку к губам, поцеловал кончики пальцев, и это было как легкий вздох. Она смотрела на него с каким–то пассивным ожиданием, а когда он ее обнял, глаза Дорис стали медленно открываться от изумления.

– Ты хорошая, Дорис, – сказал он. – Ты такая хорошая.

Дорис совсем широко открыла глаза. Сначала в них было лишь удивление от открытия, что она оказалась в его объятиях. Потом она ощутила успокоительное тепло его груди, надежную близость, чистую нежность в глазах и в прикосновении. Пришло чувство покоя, приюта и ласковой, мягкой защиты. Без слов, только взглядом ей удалось передать свое чувство Кэссиди. Он улыбнулся и обнял покрепче.

Потом чуть приподнял ей голову и наклонил свою, видя, как медленно закрываются серые глаза в счастливом умиротворенном сознании искренности и честности этого момента, в ожидании приближения его губ. Они мягко приблизились, мягко коснулись ее губ, продолжали касаться, когда ее руки легли на широкие плечи, ладони прижались к тугим сильным мускулам плеч.

Казалось, они, не двигаясь, плывут назад к постели, падают, не разомкнув мягко сомкнутых губ, тела разогревает мягкое тепло, и происходит то, что должно было произойти.

Все теплей и теплей. Доброе тепло. Благословенное тепло, говорил себе Кэссиди. Потому что это правда. Потому что о похоти не было речи. Желание было прежде всего духовным, плоть ощущала то же самое, что чувствовал дух.

Физическим это было лишь потому, что чувство имело физическое выражение. Но нежность намного превосходила страсть. Она смущенно покусывала губы, безмолвно пытаясь сказать, что стыдится своей наготы, он склонился и поцелуями разогнал стыд. Она водила губами по его губам, словно молча говоря: я тебе благодарна, спасибо, теперь не стыжусь, только счастлива, просто счастлива, пусть все будет.

Он поднял голову, посмотрел на нее, увидел крошечную грудь, тонкие руки, младенческую гладкость кожи. Все мягкое, светлое, деликатное, как стайка бледных цветочных лепестков. Мягкие, едва заметные изгибы тела, прозрачность, почти худоба. Именно эта хрупкость и беззащитность пробудила в Кэссиди желание ласкать ее, передать ей часть своей силы.

Потом, положив ей на грудь руку, он почувствовал, что желание разгорается и она говорит без слов: прошу тебя, пусть все будет сейчас. Он знал, что готов, и очень радовался тому, что должно было произойти. И теперь все началось с мягкого, очень мягкого, почти нежного приближения. Потому что она была хрупкой. Нельзя было причинять ей боль. Ни малейшей боли или неудобства, ничего даже близко похожего на борьбу. Он нес ей дар, чудесный, ничем не запятнанный дар, и она, принимая, вздохнула. Еще раз вздохнула. И снова, и снова, и снова.

Он слышал вздохи. И ничего больше. За стенами дома на улицах портового района бушевал шторм, его свирепые звуки рвались в уши Кэссиди. А он слышал лишь тихие вздохи Дорис.

* * *

Позже, днем, непогода достигла такой силы, что небо почернело, город съежился в страхе под грохочущими потоками. Казалось, корабли на реке жмутся к докам, словно ища укрытие. Глядя в окно на дома в переулке, Кэссиди видел только поблескивающие смутные очертания темных соседних стен. Он улыбнулся дождю и велел ему продолжаться. С удовольствием лежал в постели, глядя на льющийся дождь, с удовольствием слушал его шум – сердитый, как бы слегка огорченный, потому что дождю не удавалось добраться до Кэссиди.

Дорис была на кухне. Предложила что–нибудь поесть и настояла, что приготовит обед сама. Она посулила Кэссиди очень хороший обед.

Он поднялся с кровати, пошел в ванную. Посмотрел в зеркало и решил привести себя в порядок к обеду с Дорис. Нашел в аптечном шкафчике маленькую изогнутую бритву для женщин. Сперва было трудновато, но постепенно он выскреб лицо, избавившись от щетины. Потом наполнил ванну тепловатой водой, погрузился и посидел какое–то время, говоря себе, что уж очень давно не видел ничего, близко похожего на дом.

Он посчитал совершенно естественным воспользоваться расческой Дорис и лосьоном для освежения выбритой кожи. Казалось невероятным, что до вчерашнего вечера он не знал о существовании Дорис.

Потом, войдя в спальню и одеваясь, он сообразил, что должен был знать. Почему–то он должен был знать, должен был ждать появления в своей жизни Дорис. Он сказал себе, что ждал, надеялся и страдал от надежды. И вот это произошло. На самом деле. Вот она, здесь, на кухне, готовит ему обед.

Он услыхал сообщение Дорис, что обед готов, вышел на кухню, увидел аккуратно накрытый стол, почуял приятный запах настоящей домашней еды. Жареный цыпленок. Она испекла бисквиты, открыла банку оливок. Стоя у плиты, слегка улыбнулась и проговорила:

– Надеюсь, что вкусно.

Кэссиди шагнул к ней, обнял и сказал:

– Ты знала, что я голоден, пошла и приготовила мне обед.

Она не находила ответа и неопределенно пожала плечами:

– Ну конечно, Джим. Почему бы и нет?

– Знаешь, что это для меня значит?

Дорис застенчиво опустила голову.

Он взял ее за подбородок, чуть–чуть приподнял, договаривая:

– Чертовски много. Больше, чем я могу объяснить.

Она коснулась его плеч кончиками пальцев, посмотрела снизу вверх, и глаза ее расширились от изумления. Едва шевеля губами, шепнула:

– Слушай дождь.

– Дорис…

– Слушай, – повторила она. – Слушай дождь.

– Ты мне нужна, Дорис.

– Я? – автоматически переспросила она.

– Ты мне нужна, – сказал он. – Я хочу быть с тобой. Здесь. Я хочу, чтобы всегда так было. Ты и я.

– Джим, – пробормотала она, глядя в пол, – что я могу сказать?

– Скажи: хорошо.

Она по–прежнему смотрела в пол:

– Конечно, хорошо. Просто… шикарно.

– Но по правде ведь не шикарно, да? Ведь по–твоему все не так.

Она подняла руки, стиснула виски пальцами:

– Пожалуйста, Джим. Потерпи. Я стараюсь подумать.

– О чем? Что тебя беспокоит?

Она хотела отвернуться. Он развернул ее назад, и она сказала:

– Это нечестно. У тебя есть жена.

Он удержал ее за руки:

– Слушай, Дорис. Просто смотри на меня и слушай, дай мне сказать. Я с женой никогда и не жил. Я, конечно, женат, но она не жена. Я скажу тебе, кто она. Это распутница. Дурная распутница. И я с ней покончил. Слышишь? Покончил. Я никогда не вернусь назад. Хочу остаться здесь, с тобой.

Дорис положила голову ему на грудь. И ничего не сказала.

– Отныне, – сказал Кэссиди, – ты моя женщина.

– Да, – выдохнула она. – Я твоя женщина.

– Правильно, – заключил он. – Договорились. Теперь давай сядем и поедим.

Глава 5

Ночью ветер резко переменился, отогнал тучи от города, утром улицы были сухими. Кэссиди был обязан явиться в депо к девяти и быстро проглатывал на завтрак кофе с тостом, жалуясь Дорис на ужасное обращение компании с водителями, которых заставляют приходить за два часа до первого рейса. Компания, сообщил он, зарабатывает себе на хлеб, рассчитывая, что водители будут ремонтировать автобусы, убирать в депо, выполнять всю дурацкую работу, не имеющую никакого отношения к вождению автобусов. Но жалобы были несерьезными. Типичное понедельничное ворчанье. Он все высказал, Дорис кивнула, соглашаясь с его точкой зрения, и Кэссиди напрочь это позабыл, приготовившись к дневной работе.

В дверях перед самым уходом спросил о ее планах на день. Она замешкалась с ответом, и он заявил, что его не волнуют ее занятия, пока она держится в стороне от бутылки и от «Заведения Ланди». Она обещала слушаться его приказов, заметив, что, может быть, стоит пройтись по Маркет–стрит, вдруг ей подвернется место за прилавком какого–нибудь универмага. С этого момента, сказал он, ей нечего беспокоиться о работе. Отныне, сказал он, ей вообще не о чем беспокоиться. Поцеловал ее, а в дверях обернулся и послал воздушный поцелуй.

По дороге к остановке трамвайчика на Арч–стрит Кэссиди проходил мимо лавочки, где работал Шили. Заметив мелькнувшую в витрине седую голову, решил заглянуть, пожелать Шили доброго утра. По какой–то неизвестной причине ему очень хотелось поболтать с Шили, хоть он не имел ни малейшего представления, о чем пойдет речь.

Шили хлопотал над новой партией моряцких свитеров и рабочих брюк, стоял высоко на лестнице, раскладывал товар на верхней полке. Услыхав голос Кэссиди, немедленно стал спускаться, не глядя на него. Вышел из–за прилавка, озабоченно положил руки ему на плечи и сказал:

– Господи Боже мой, где ты был? Я вчера целый день ждал у Ланди. Думал, хоть забежишь рассказать, что стряслось.

Кэссиди пожал плечами:

– Ничего не стряслось.

Шили отодвинулся, чтобы получше его разглядеть:

– Мы знаем, что ты не вернулся домой. Спросили Милдред, она сказала, ты не появлялся.

Кэссиди отвернулся, пошел к боковому прилавку и стал разглядывать разложенные в витрине солнечные очки. Положил на прилавок руки, низко нагнулся и объявил:

– Я был с Дорис.

И принялся ждать, а через какое–то время услышал слова Шили:

– Теперь все складывается. Мне следовало бы знать, что выйдет в итоге.

Кэссиди оглянулся, посмотрел на Шили и спокойно спросил:

– Ну и что тут такого?

Шили не отвечал, пристально глядя в глаза Кэссиди, словно желая проникнуть в сердцевину его души.

– Ладно, – сказал Кэссиди, – послушаем скорбную песню.

Седовласый мужчина скрестил на груди руки, уставился вдаль за плечо Кэссиди и произнес:

– Оставь ее в покое, Джим.

– Это еще почему?

– Она беспомощная, больная девушка.

– Знаю, – заявил Кэссиди, – и потому не оставлю. Как раз поэтому останусь с ней. – Он не собирался полностью излагать свои планы, но сейчас, когда Шили бросал ему вызов, принял его и отважно провозгласил: – Не хочу возвращаться к Милдред. Больше не буду жить с Милдред. Я остаюсь с Дорис.

Шили шагнул к лестнице, оглядел верхнюю полку, где лежали рубашки и рабочие брюки. Взгляд его был оценивающим, раскладка в конце концов удовлетворила его. Все еще глядя вверх на товар, он спросил:

– Почему бы тебе не пойти еще дальше? Если собираешься помогать всем несчастным созданиям на свете, почему не открыть миссию?

– Иди к черту, – бросил Кэссиди и пошел к дверям.

– Подожди, Джим.

– Нечего ждать. Я пришел пожелать тебе доброго утра, а ты мне шпильки суешь.

– Ты пришел не желать доброго утра. – Шили догнал его у дверей и не позволил открыть. – Ты пришел потому, что нуждаешься в одобрении. Ты хотел от меня услышать, что правильно поступил.

– От тебя? Я хотел от тебя услышать? – Кэссиди попытался саркастически улыбнуться, но только оскалился. – Почему это ты стал такой важной персоной?

– Потому что стою в стороне от всего, – объяснил Шили. – Совсем не участвую в шоу. Просто единственный зритель, сижу на балконе. Поэтому вижу полную картину. Могу рассмотреть под любым углом.

Кэссиди нетерпеливо скривился:

– Не разводи тягомотину. Скажи прямо.

– Хорошо, Джим. Скажу со всей прямотой, на какую способен. Я всего лишь медленно догнивающий, потрепанный придурок. Но одно во мне живет, работает, держит меня в строю. Это мои мозги. Мои мозги, и только мозги, советуют тебе держаться подальше от Дорис.

«Начинается», – мысленно сказал Кэссиди, обращаясь к стенке.

– Теперь начнешь проповедовать.

– Проповедовать? Я? – рассмеялся Шили. – Только не я, Джим. Кто угодно, только не я. Я давно растерял понятия о моральных ценностях. Нынешнее мое кредо опирается на простую арифметику, ни на что больше. Все мы можем выжить и отлично справиться, умея прибавить один к одному и получить два.

– Какое отношение это имеет ко мне и к Дорис?

– Если ты не оставишь ее в покое, – сказал Шили, – она не выживет.

Кэссиди отступил на шаг, прищурился:

– Слушай, Шили, спустись на землю. Сойди с небес.

Шили снова скрестил на груди руки, прислонился к прилавку.

– Джим, – продолжал он, – до вчерашнего вечера я никогда не встречал этой девушки. Только, сидя за столиком, наблюдал, как она выпила первую порцию. И мне все стало ясно. Дорис требуется одно – виски.

Кэссиди глубоко вздохнул, топнул и объявил:

– Тебе надо снять офис. И вывесить табличку: меня зовут доктор Шили, за пять баксов я вас научу, как испоганить себе жизнь.

– Я никого ничему не могу научить, – возразил Шили. – Могу только показать то, что у тебя перед глазами.

Он взял Кэссиди под руку и подвел к витринному окну. За окном была булыжная мостовая, узкая, пыльная, кривая, замкнутая покосившимися ветхими стенами многоквартирных домов. Воздух был серым от бензиновой копоти портового района.

– Вот, – сказал Шили. – Это твоя жизнь. Моя жизнь. Никто нас сюда не затаскивал. Мы сами сюда притащились. По собственному желанию. Надо только знать, что именно этого мы желали, и нам будет вполне уютно. Как свиньям, которые лезут в грязь, потому что там нету кочек, мягко…

– Гнусно, – подхватил Кэссиди, – и мерзко. С меня хватит. Я вылезаю.

Шили вздохнул, опечаленно покачал головой:

– Снова мечты. Я здесь уже восемнадцать лет и слышал тысячи всякий мечтаний. И все одинаковые. Я вылезаю. Я выкарабкиваюсь. Беру ее за руку, и мы вместе найдем дорогу. Сияющую дорогу ввысь.

Кэссиди устало махнул рукой и сказал:

– Что толку? Бесполезно с тобой разговаривать.

Повернулся спиной к Шили, пошел к дверям, открыл и вышел. Он был сердит на себя за то, что зашел в лавку и позволил этому алкоголику выступить в роли советчика. Но был в равной мере доволен сознанием, что полностью отверг его точку зрения. Он объявил себе, что и в дальнейшем будет отвергать подобные рассуждения, преодолевать их, бежать от них и держаться подальше. Может быть, в этой связи разумно держаться подальше от Шили. И, безусловно, он будет держаться подальше от «Заведения Ланди».

Кэссиди словно укладывал свои планы на краю трамплина, давал чуть–чуть покачаться, сгребал в охапку и выпускал из рук. Планы хорошие, он это знает, и они парили у него в душе. Он видел, как они вместе с Дорис укладывают чемоданы и уезжают от застоявшейся серой воды. Перебираются куда–нибудь в верхнюю часть города в один из новых кварталов с недорогим жильем, где перед каждым маленьким домиком есть крошечная зеленая лужайка. Он попросит у автобусного начальства прибавки. Ему наверняка не откажут. Он определенно заслуживает прибавки, а как раз сейчас более или менее припер начальство к стене. Водители то и дело злятся и увольняются, недавно компания потеряла двух хороших шоферов. Он остался единственным, на кого можно по–настоящему положиться. Дело может дойти до шестидесяти в неделю, это уже довольно приличная сумма, так что все в полном порядке.

Единственное, что беспокоило Кэссиди, – это возможный скандал с Милдред. Однако есть шанс откупиться от нее, расплачиваться по частям, пока он не получит развод и не покончит с этим. А если подумать, то есть вероятность совсем избежать финансовых затрат, при условии что по счетам заплатит Хейни Кенрик. А все шансы за то, что Хейни возьмется за это с большой охотой.

Он дошел до конца узкой боковой улочки, свернул на Франт–стрит и направился к Арч. Впереди через несколько кварталов улица была забита ранними утренними грузовиками, но здесь, вдоль рваной шеренги убогих заброшенных строений и пустых домов, еще было пусто и тихо. Из–под сломанного забора выскочил кот в погоне за крысой, и Кэссиди остановился на миг, следя за охотой. Крыса была почти такой же крупной, как ее преследователь. Она очень старалась не попасться, но на другой стороне улицы несколько растерялась, забилась меж грудами кирпичей. Кот метнулся туда, припал к земле у стены, готовясь прыгнуть на крысу.

Больше Кэссиди ничего не увидел, ибо в этот момент почувствовал, как что–то летит на него, почти услышал, словно воздух вокруг его головы вдруг уплотнился и загустел. Он автоматически чуть шевельнул головой, слыша свист и шипение, и увидел пронесшийся мимо прямоугольный предмет. Увидел, как кирпич разбивается о стену заброшенного склада, и немедленно пожелал узнать, кто его бросил.

И заметил Хейни Кенрика, шмыгнувшего в переулок. Первым побуждением Кэссиди было погнаться за Кенриком и закончить битву. События субботнего вечера должны были положить конец спору, но Хейни явно чувствовал необходимость продолжить разборку. Кэссиди сделал несколько шагов по направлению к переулку, потом остановился, пожал плечами и решил, что не стоит терять время. Хейни в любом случае должен знать, что был замечен, и, можно поставить сто к одному, больше не совершит подобных попыток.

Кэссиди продолжил путь к Арч–стрит. Выйдя на Арч, перешел дорогу и направился на восток к Второй улице, где на углу люди ждали трамвай. Солнце высоко стояло и жарко светило, днем наверняка будет пекло. Уже чувствовалась сила солнца, ослепительно бившего в витрины магазинов вдоль Арч–стрит. Кэссиди сообщил себе, что было бы чертовски разумно осмотреть задние покрышки автобуса. На прошлой неделе другой шофер выехал в жаркий день, еле–еле тащился по раскаленной дороге и получил прокол. Почти несчастный случай, а если в автобус перевернулся, было бы совсем плохо. Кэссиди торжественно повторил про себя: в такой жаркий день очень важно проверить покрышки. Он пересек Первую улицу, думая о покрышках, и тут кто–то окликнул его по имени.

Это был голос Милдред. Он увидел ее. Она стояла подбоченившись на другой стороне Арч, в юбке с блузкой и в туфлях на высоком каблуке. Некоторые из проходивших мимо мужчин оглядывались украдкой. Другие, похрабрее, останавливались на минутку, чтобы как следует посмотреть. Милдред представляла собой крупное пышное декоративное украшение на углу Арч и Первой улицы.

– Кэссиди! – прокричала она в полный голос, который, как реактивный снаряд, рассек спокойный монотонный шум раннего утра. – Иди сюда! Мне надо с тобой поговорить.

Он не шевельнулся, сказав себе, что поговорит с ней, когда будет хорошо себя чувствовать и подготовится.

– Ты меня слышишь? – кричала Милдред. – Иди сюда.

Кэссиди пожал плечами, решил, что вполне можно поговорить и сейчас, покончив с этим. Посоветовал себе отнестись ко всему как можно легче, не обращать внимания, не выходить из себя, что бы она ни сказала, как бы его ни обозвала. Будь похолоднее, велел он себе. Прямо как лед. Перешел улицу, приблизился и спросил:

– Что ты затеяла?

– Жду тебя.

– Ну?

Она выставила бедро, опершись на одну ногу:

– Хочу знать, где ты был.

– Позвони в справочную.

Она выпятила нижнюю губу и сказала:

– Ну–ка, слушай, ублюдок…

– Кругом люди, – напомнил он.

– Пошли они в задницу.

– Ну ладно, – согласился он. – Тогда скажем так: еще слишком рано.

– Не для меня, – объявила Милдред. – Для меня никогда не рано.

Она покрутила головой, оглядываясь вокруг, как он понял, в поисках молочной или какой–то другой бутылки, какого–нибудь тяжелого орудия.

– С этим покончено, – предупредил он. Она захлопала глазами:

– С чем покончено?

– С драками. С адскими побоищами. Со всем.

Милдред уставилась на него. На лице его было определенно написано, что все кончено, но она не поверила и, скривив губы, проговорила:

– Посмотрите–ка на него, сплошное спокойствие и порядочность. Кто водил тебя в церковь?

– Дело не в церкви.

– А в чем?

Он ничего не ответил.

Милдред шагнула к нему:

– Считаешь себя умником, да? Думаешь, будто чего–то добился? Так позволь мне сказать тебе пару вещей. Меня не так легко одурачить. У меня хорошее зрение, и я знаю, что происходит.

Она ткнула пальцем ему в грудь, потом толкнула обеими ладонями, принялась толкать снова, но он схватил ее за запястья и сказал:

– Перестань. Предупреждаю тебя, перестань.

– Пусти руки.

– Чтобы ты на меня бросилась?

– Я сказала – пусти. – Она попыталась освободиться. – Я тебе глаза выцарапаю. Физиономию разорву…

– Нет, не выйдет. – Непоколебимое смертельное спокойствие Кэссиди заставило Милдред прекратить борьбу, и, когда он выпустил ее руки, она не пошевелилась. – Я один раз сказал, – продолжал он, – ты услышала, вот и все. Разбегаемся.

– Слушай, Кэссиди…

– Нет. Говорить буду я. Слышишь? Я сказал: разбегаемся.

– Ты что, переезжаешь?

– В общем, да. Сегодня отработаю, приду на квартиру и соберу вещи.

– Вот так просто? – прищелкнула она пальцами.

– Вот так, – кивнул он.

Милдред долго не произносила ни слова. Только смотрела на него. Потом спокойно сказала:

– Ты вернешься.

– Думаешь? Сиди жди.

Она пропустила это мимо ушей:

– Чего ты хочешь, Кэссиди? Хочешь увидеть спектакль? Я должна разразиться слезами? Умолять тебя остаться? Упасть на колени? Чего тебе… – Она занесла кулак, секунду подержала его перед ним и уронила руку.

Он отвернулся, пошел было прочь, она метнулась за ним, схватила, повернула к себе.

– Прекрати, – сказал он. – Я сказал: это конец. Уже не починишь.

– Будь ты проклят, – прошипела она. – Разве я говорю, что хочу починить? Я хочу только…

– Чего? Чего?

– Я хочу, чтобы ты все выложил. Кто она?

– Дело не в этом.

– Врешь. – Милдред взмахнула рукой и в полную силу хлестнула его по лицу. – Врешь, погань. – Ударила еще раз, другой рукой вцепилась в рубашку, придержала, ударила в третий раз и провизжала: – Ублюдок поганый!

Он потер щеку и пробормотал:

– Люди смотрят.

– Пускай смотрят! – завопила она. – Пускай хорошенько посмотрят. – Бросила горящий взгляд на стоявших вокруг зевак и крикнула им: – Черт с вами!

Дородная женщина средних лет проговорила:

– Какой стыд! И позор.

– На себя посмотри, – ответила Милдред женщине, потом повернулась к Кэссиди. – Дело, конечно, во мне. Я бездельничаю. У меня дурные манеры, у меня дурное происхождение. Я просто хамка, юбка. Но у меня все равно есть права. Я знаю, что у меня есть свои права. – Она налетела на Кэссиди, вцепилась обеими руками в волосы, оттянула назад голову и прокричала: – Я имею право знать! И ты мне скажешь. Кто эта женщина?

Кэссиди схватил ее за руки, высвободился, отступил назад и сказал:

– Хорошо. Ее зовут Дорис.

– Дорис? – Она посмотрела по сторонам, потом перевела взгляд на Кэссиди. – Это ничтожество? Костлявая пьянчужка? – Глаза ее затуманились. – Господи Иисусе, так вот это кто. Это моя соперница?

Кэссиди умолял себя не ударить ее. Он знал: если ударить ее сейчас, можно все испортить. Крепко закусил губу и сказал:

– Я понял, что хочу жениться на Дорис. Дашь развод?

Милдред по–прежнему смотрела на него во все глаза.

– Дашь развод? – повторил он. – Отвечай.

И она ответила. Рванулась к нему и плюнула в лицо. Пока слюна стекала по щеке, он увидел, как Милдред поворачивается и уходит. Услышал, как люди переговариваются, кое–кто смеется, а один мужчина сказал:

– Ну и ну!

Глава 6

В трамвае, катившем по раскаленной колее вниз к автобусной станции, он сидел, глядя в пол, чувствовал себя озадаченным и гадал, почему озадачен. Дело с Милдред улажено, причем все вышло так, как и следовало ожидать. Безусловно, не стоило рассчитывать, что она примет это с любезной улыбкой, дружески хлопнет его по плечу, пожелает удачи и скажет, как было приятно с ним познакомиться. Реакция была типичной для Милдред, в тот момент Кэссиди не удивился и не понимал, почему удивлен сейчас.

Может быть, это не удивление? Если нет, тогда что? Может, просто хандра, спросил он себя. Не может у него быть хандры, тут нет смысла. Он должен быть счастлив. У него есть все причины для счастья. Положение сильно поправилось. Он открыл в себе что–то здоровое и достойное, решил сохранить и развивать это в себе и создать таким образом лучшую жизнь для себя и для Дорис.

Для себя и для Дорис. Не совсем правильно. Надо перевернуть. Для Дорис и для себя. Так лучше. Правильнее. Хорошее слово: правильно. Ему понравился вкус слова, и он повторил его про себя. Большими буквами «правильно» и подчеркнуть. Правильно, что он встретил Дорис. Правильно, что увидел в ней не просто алкоголичку, разглядел хорошую основу, почувствовал к ней влечение, не похоть и не соблазн, а медленное и неуклонное влечение благочестивого к святыне. И это правильно. Все его мысли, все планы, касающиеся Дорис и его самого, целиком и полностью правильные. Трамвайчик приближался к остановке, и он выбросил из головы инцидент с Милдред на углу улицы. Думал о Дорис и о себе, о правильности всего этого и чувствовал себя просто прекрасно.

Хорошее настроение усилилось, когда он вошел в депо и увидел автобус. Пошел в маленькую раздевалку, надел джемпер и провел почти час, осматривая покрышки, налаживая карбюратор, проверяя контакты. Поднял автобус домкратом, смазал трансмиссию, подтянул сцепление. Ползая на спине под автобусом, увидел, что нужны новые рессоры. Поговорил об этом с инспектором, инспектор похвалил его за усердие. Кэссиди отыскал в заднем чулане новые рессоры, поставил и вылез из–под автобуса с перепачканной маслом физиономией, со спокойным счастливым взглядом.

Умылся, надел чистую униформу. В зале ожидания клерк объявил пассажирам об отправлении утреннего рейса в Истон. Они торопливо пошли к автобусу, а Кэссиди стоял у двери и помогал им войти. Он им улыбался, они улыбались в ответ. Перед дамами старшего возраста он дотрагивался до фуражки и услышал, как одна из них сказала: «Какой вежливый. До чего же приятно, когда они любезны».

Он устроил своим пассажирам идеальную поездку в Истон. Не слишком быстро, не слишком медленно, просто идеально рассчитав скорость. Выигрывал время на широком хайвее, когда движение было не слишком оживленным, осторожно вел автобус по узкой извилистой дороге, граничившей с верхним течением Делавэра. Там были участки, где требовался опытный водитель: дорога резко шла вверх и внезапно ныряла вниз. И он продемонстрировал своим пассажирам что значит быть по–настоящему опытным водителем. По прибытии в Истон мужчина средних лет улыбнулся ему и сказал:

– Вы безусловно знаете, как надо водить автобус. Я в первый раз чувствовал себя в безопасности всю дорогу.

Этот человек как будто пришпилил ему на грудь яркую наградную ленту, и Кэссиди просиял от удовольствия. Он чувствовал, что держится прямее, грудь у него расширилась, плечи распрямились. Стоя и глядя, как его пассажиры выходят, он переживал нечто подобное давно прошедшим минутам, когда стоял рядом с большим четырехмоторным самолетом, уверенно и спокойно перелетев на нем океан и совершив образцовую посадку, стоял и смотрел, как выходят его пассажиры. Хорошее, надежное ощущение сделанной – и хорошо сделанной – работы.

Входя в здание истонского автовокзала, он обернулся и посмотрел на свой автобус. Он управляет прекрасным автобусом, компактным механизмом из передач, втулок, колес, который обеспечивает его работой, предоставляет возможность ежедневно трудиться и по–настоящему жить в этом мире. Он улыбнулся автобусу, окинув его благодарным любовным взглядом.

Днем было страшно жарко, слишком жарко для апреля и почти невыносимо душно. Но он не обращал на это внимания, уверяя себя, что день просто прекрасный. Из Истона в Филадельфию, круговой рейс, потом снова в Истон, часы текли быстро и гладко. Он солидно сидел за рулем, мысленно нежно беседовал со своим автобусом.

«Ну, давай–ка возьмем эту горку, давай–ка на сорока… Так, просто замечательно, а теперь поворот – легче – идеально… А теперь еще раз поворот. Здорово, парень, отлично справляешься, ты чертовски хороший автобус, великолепнейшая вещица на четырех колесах…»

Через ветровое стекло Кэссиди видел весеннюю зелень полей и холмов, яркую, желто–зеленую под солнцем. Один за другим до него долетали чудесные луговые ароматы, он различал запах жимолости, фиалок, терпкую свежесть листьев мяты. Восхитительные ароматы весны в долине Делавэра. Он смотрел на серебристое сияние сверкающей под солнцем реки на фоне ярко–зеленых склонов берега Джерси. Такие пейзажи всегда стараются изобразить на полотнах или заснять камерой. Но никто не способен видеть все это так, как он видит. Он видит все это так, что чувствует во рту вкус нектара. Ощущает все это с возвышенным и волнующим, полным, уверенным осознанием, что в конце концов и помимо всего прочего жить действительно стоит.

Это как бы вступало в благородное противостояние со всем отрицательным, грязным, испорченным, составляя самую суть надежды и тихой силы, спокойно отвергающей грязь и гниль на стенах многоквартирных домов, на булыжных мостовых портового района Филадельфии. Здесь, высоко на холмах и в долинах, смысл всего, чистый, светлый и безмятежный, заключался в стремлении вперед и ввысь, в тихом, но решительном утверждении, что на этой земле поистине есть сокровища, за которые не требуется платить, нужно лишь видеть, чувствовать, знать, что они означают.

Кэссиди смотрел на поля, на реку, на спокойный Делавэр. Тот же самый Делавэр, что течет через портовый район Филадельфии. У торговых причалов он грязный, издает вонь, которую называют «вшивым речным запахом». Казалось почти невозможным, что это тот же Делавэр. Словно эта река текла не только в другом месте, но в другом времени. Словно этот пейзаж в верхнем течении Делавэра отражал ход времени. Словно Делавэр между Филадельфией и Кэмденом принадлежал далекому, давным–давно умершему прошлому.

Все действительно умерло, сообщил себе Кэссиди. Для него лично это старая история, недостойная воспоминания. Это уже не улицы, а ряды булыжных могил, где похоронены они все, где заглохли все крики, ругань, стук ударов кулаками, звон бьющегося стекла. С этим покончено, это прошло, будет быстро забыто. Так бывает, когда проезжаешь мимо дохлой собаки на мостовой с вылезшими наружу кишками, на миг чувствуешь жалость, потом едешь дальше и все забываешь.

Ему не понадобится много времени, чтоб забыть «Заведение Ланди». Полин, Спана, Шили. И всех остальных. Он велел себе включить в этот список Милдред. Ладно, это очень просто. Всех, включая Милдред. Конечно, включая. Почему нет? Почему, черт возьми, нет? Включение Милдред доставило чистое удовольствие. Забыть Милдред – все равно что вырваться из шума, рева, ослепляющей жары бойлерной и очутиться в тихом месте на чистом, свежем воздухе.

Ибо Милдред принадлежит промежуточному периоду, вот и все. Промежуточному периоду падения, когда он сознательно опускался, яростно вышвыривая из своего существа все благородное. Он наказывал себя, глуша спиртное, и точно так же женился на Милдред в буйном безумном желании осквернить свою душу женитьбой на сквернословящей портовой шлюхе. Сам этот брак был издевкой, причудливым эпизодом, как на маскараде. Брачная церемония, тот самый момент, когда он назвал кольцо на палец Милдред, вспоминались как живо расцвеченная карикатурная обложка журнальчика ужасов. Сцену обрамляет пылающий балдахин, вместо пола – горящие угли. Там были подружки невесты в облегающих ярко–красных атласных нарядах, с рогами. Невесту отдавало замуж тощее ухмыляющееся чудовище, которое тыкало в жениха огромной трехзубой вилкой. Жених улыбался и просил чудовище продолжать, испытывая большое удовольствие.

Дорога впереди за ветровым стеклом поворачивала, выплыл склон холма и заслонил Кэссиди вид на реку. Холм усыпали одуванчики и маргаритки. Это был прелестный холм, и тут, подняв глаза вверх по склону, он увидел огромный рекламный щит с обращенным ко всем призывом пить виски определенного сорта.

В восемь сорок, когда Кэссиди завершил последний рейс из Истона, небо потемнело, взошла полная яркая луна. Выходя из трамвайчика на углу Первой и Арч, он ощутил мягкость вечера, почуял бриз, освежающий и очищающий воздух от удушливой жары, и решил, что неплохо было бы прогуляться с До–рис в парке.

Он направился к ее дому, думая, как они замечательно пообедают вместе. Вполне возможно, она приготовила ему еще один превосходный обед, а если нет, он ее поведет в хороший ресторан, а потом они пойдут в парк Фэрмаунт, пройдутся вокруг фонтана рядом с музеем Парквей. Погуляют, а когда устанут, сядут на скамеечку, наслаждаясь вечерним ветерком.

Но сперва, до обеда, он нальет в ванну воды, влезет и хорошенько намылится. Ему безусловно нужна ванна. Тело под шоферской униформой спеклось от пота и грязи. Он с наслаждением предвкушал ванну, потом бритье, потом чистую рубашку…

И прищелкнул пальцами, вспомнив, что вся его одежда и вещи находятся в спальне квартиры на втором этаже. Стал гадать, там ли в данный момент Милдред. Объявил себе, что не имеет значения, там она или нет. Он вправе, черт побери, забрать свою одежду. Только, может, она опять начнет драться, а ему этого определенно не хочется. Он сжал губы. В ее интересах не затевать очередную бузу. Черт возьми, лучше ей с ним не связываться. Есть предел его терпению по отношению к этой дрянной шлюхе. По правде сказать, он и так уже чересчур много вытерпел на углу улицы нынче утром. Если вечером она снова начнет, ей придется ходить в бинтах. Ладно, пускай начнет. Пусть будет дома и поджидает его. Пускай только начнет.

Он пошел быстрее, не сознавая, что правда надеется застать ее там затевающей что–то. Вошел в многоквартирный дом, сжав кулаки. Пронесся по темной лестнице, распахнул дверь, ворвался в квартиру.

Гостиная пребывала все в том же разгромленном состоянии. Либо Милдред устроила еще одну вечеринку, либо пальцем не шевельнула, чтобы убрать хлам трехдневной давности. Кэссиди пинком отшвырнул стул, прошел в спальню, направился к шкафу. И сразу остановился, глядя на пепельницу.

Пепельница стояла на столике у кровати. Он посмотрел на окурок сигары, лежавший в пепельнице. Потом взглянул на скомканные простыни, на валявшуюся на полу подушку.

Ну? – спросил он себя. Ну и что? В чем дело? Об этом и думать не стоит. Разумеется, он ни капли не сердится. Нет, конечно. Чего злиться? При нынешнем положении дел она имеет полное право делать все, что заблагорассудится, черт побери. Если ей хочется пригласить сюда Хейни Кенрика и прыгнуть в постель с этой жирной грязной свиньей, все в порядке. Если хочет, пускай занимается этим с Хейни каждый вечер. Пускай Хейни ей дарит подарки, дает деньги, всю белиберду, за которую пожелает платить.

Кэссиди отвернулся от постели, пошел к шкафу, велев себе поторапливаться, собрать вещи и выметаться к чертям.

Он открыл дверцу шкафа. Тот был пуст. Он стоял и хлопал глазами. В шкафу должны были быть три костюма, несколько брюк и несколько пар обуви. На верхней полке должны были лежать, как минимум, дюжина рубашек, столько же трусов, носки, носовые платки.

Ничего этого не было. Просто пустой шкаф.

Потом он увидел клочок бумаги, прицепленный к вешалке. Сорвал бумажку, уставился на написанные от руки строчки, прочел сообщение вслух: «Если хочешь забрать одежду, ищи в реке».

Кэссиди скомкал бумажку в кулаке, высоко поднял руку, швырнул комок об пол. Прицелился в дверцу шкафа, ударил, пробил, полетели щепки.

Круто повернулся и увидел дверцу другого шкафа, где хранилась ее одежда. Мрачно ухмыльнулся, пошел через комнату, обещая себе замечательно позабавиться, разорвав в клочья голыми руками все платья до единого.

Рывком открыл дверцу, но и этот шкаф был пуст. Зиял пустотой, смахивая на ухмыляющуюся над Кэссиди физиономию. И тут он заметил другой клочок бумаги, тоже прицепленный к вешалке, схватил его, прочел свистящим шепотом. Там стояли всего три слова с ее излюбленным глаголом посередине.

Листок вылетел у него из рук. По какой–то безотчетной причине гнев улетучился, осталась какая–то непонятная грусть, в которой присутствовала доля жалости к себе. Он заметил про себя, что каким–нибудь дуракам это могло бы показаться забавным. Но не было ничего забавного в мужчине, потерявшем последнюю рубашку.

Он уставился в пол и медленно покачал головой. Что за дешевый трюк. Какой гнусный, дрянной и постыдный поступок. Господи Иисусе, если ей хочется его вернуть, можно ведь было попробовать как–нибудь по–другому, правда? По крайней мере, могла бы оставить ему хоть рубашку прикрыть спину, всего одну рубашку.

Ярость снова вскипела, он резко огляделся, увидел туалетный столик. Подумал о бутылочках с туалетной водой, о баночках с кремом, о белье, о чем угодно. Обо всем, что может попасть ему в руки.

Ящики туалетного столика были пусты. Последний пустой ящик – это было уже чересчур, он выдернул его и швырнул в другой конец комнаты. Ящик вылетел через дверь в гостиную и ударился в стол.

Она переехала, сообщил он себе. Бросила всю его одежду в Делавэр, потом собрала свои вещи и переехала. В данный момент, говорил он себе, ей лучше всего сидеть в поезде, который мчится из города. Если она, оказав ему подобную услугу, находится где–то поблизости и он до нее доберется…

Когда он вышел из квартиры и спускался по лестнице, беспомощная злоба почти душила его. Когда вышел из дома, оказавшись на вечернем воздухе, кулаки просто зудели от необходимости нанести удар. Завернув за угол, он себе посоветовал связаться с Шили. Попросить Шили открыть лавочку и продать ему какую–нибудь одежду. Ему было известно, что Шили должен сидеть в «Заведении Ланди», потому что Шили всегда сидел в «Заведении Ланди» по окончании рабочего дня.

Кэссиди зашагал вниз по Док–стрит по направлению к Ланди. Он знал, что торопится, и не мог понять, почему не ускоряет шаг, полностью сознавая, что идет медленно, почти осторожно. А потом остро почувствовал темноту на улице. И тишина на улице была плотной, он ощущал ее почти физически у себя за спиной. Это чувство росло, постепенно превращаясь в смутное предвидение приближающейся опасности.

Он не имел представления, что и почему должно случиться. Но нисколько не меньше, чем в том, что стоит обеими ногами на земле, был уверен, что за ним идут и вот–вот набросятся.

Придя к этому убеждению, он сразу стал поворачивать голову, чтобы посмотреть назад. И тут на него напали. Он почувствовал оглушительный удар чего–то очень твердого по плечу, сообразив, что метили ему в голову и промахнулись на несколько дюймов. Споткнулся, обернулся, увидел троих.

Троих громадных портовых мужиков с бычьими шеями. Один очень высокий, абсолютно лысый, с гигантскими руками. Другой формами смахивал на гранитную глыбу, а физиономией с расплюснутым носом и перекрученными ушами – на мопса. Третий, очень низенький, очень широкий, держал длинный отрезок свинцовой трубы. Кэссиди знал только, что перед ним трое, которым кто–то заплатил, чтобы они его отделали.

Свинцовая труба снова свистнула над головой, и Кэссиди шарахнулся в сторону. Он думал не о свинцовой трубе, а о своей одежде на дне Делавэра, о грязной шутке, которую с ним сыграли, о том факте, что несколько минут назад ему хотелось поразмять кулаки. Увидев еще один взмах свинцовой трубы, он не стал уклоняться, взмахнул рукой, схватил, удержал, дернул, вырвал ее у маленького широкого мужчины и начал размахивать тяжелой трубой в воздухе.

Двое мужчин повыше надвигались с обеих сторон, но он не обращал на них внимания, шел на коренастого недомерка, нанося трубой рубящие удары, целя ему по ребрам. Другие приблизились, бросились, и лысый нанес Кэссиди сокрушительный удар в голову сбоку. Пошатнувшись назад, он выронил свинцовую трубу, а полная луна раздробилась в его глазах на множество лун разных цветов. Он сказал себе, что все не так плохо, что он еще не совсем готов отключиться. И как–то умудрился устоять на ногах.

Ухмыльнулся двум подходившим мужчинам, а когда они прибавили шаг, налетел на них. Левая рука, действуя словно поршень, заехала лысому в глаз. А потом еще раз. Он пытался поскорее расправиться с лысым, ибо главной проблемой оставался другой, мужчина с расплющенным носом и перекрученными ушами. Это был профессионал, выходивший на ринг, и не однажды, о чем свидетельствовало изуродованное лицо. Но он еще мог и умел работать. Он еще мог бить.

Лысый пробовал уворачиваться от ударов Кэссиди, который описывал круг, видя зловещее приближение мужчины с расплющенным носом. Кэссиди сделал финт правой, добавил левой, потом подошел совсем близко для сокрушительного удара правой, сильного и окончательного, в челюсть прямо под ухом. Лысый медленно поднял руки, растопырил пальцы и упал без сознания.

В этот самый момент мужчина с расплющенным носом нанес хук левой, пришедшийся прямо под сердце, и Кэссиди рухнул. Мужчина усмехнулся, вежливо предложил ему встать. Кэссиди начал вставать, мужчина наклонился, подхватил его под мышки, помог, а потом снова сбил с ног хуком правой в голову.

Поднялся коротенький крепыш, подобрал свинцовую трубу. Держась другой рукой за переломанные, огнем горевшие ребра, подошел и сказал:

– Ну, давай я его прикончу.

– Нет, – ответил здоровяк с лицом мопса, – он мой.

– Ты с ним просто играешь, – упрекнул коренастый.

– Играю? – Мопс наклонился, чтобы поднять Кэссиди с земли. – Я бы так не сказал. – Он держал Кэссиди в вертикальном положении и даже не смотрел на него. – По–моему, я работаю честно.

Это было слишком неосторожно. Мопс был чересчур самонадеянным. Кэссиди снизу вверх нанес ему целенаправленный удар правой ниже пояса. Рот мопса широко открылся, из него вырвался вопль.

– Ох нет! – визжал мопс, отступая и зажимая ушибленное место руками. – Ох нет, Иисусе!

Потом сел в сточную канаву, вопя, всхлипывая и сообщая, что он умирает. Коротышка опасливо шагнул к Кэссиди, но, увидев, что тот окончательно пришел в себя и готов им заняться, решил не рисковать. Бросил свинцовую трубу, попятился и бросился бежать.

Визг мопса в канаве прекратился. Всхлипывания постепенно утихли. Кэссиди подошел к нему и спросил:

– Кто тебе заплатил?

– Не могу говорить. Очень больно, – простонал тот.

– Просто скажи его имя.

– Не могу.

– Слушай, Джон…

– Ой, оставь меня в покое, – всхлипнул мужчина.

– Ты скажешь, Джон. Скажешь мне его имя, или мы повидаемся с полицией.

– С полицией? – Мужчина забыл всхлипнуть. – Эй, слушай, дай мне передышку.

– Ладно. Просто скажи его имя.

Мопс отнял от паха руки. Глубоко вздохнул, голова его запрокинулась, и он сказал:

– Его зовут Хейни. Хейни Кенрик.

Кэссиди пошел прочь, быстро шагая по Док–стрит к «Заведению Ланди».

Войдя, увидел Полин, Спана, Шили за их столиком в дальнем углу. Пробравшись к столику, заметил, что они уставились на его лицо. Вытер с губ кровь и уселся.

– Кто это тебя? – спросил Спан.

– Не имеет значения, – сказал Кэссиди и посмотрел на Шили. – Окажи мне любезность. Мне нужна какая–то одежда. У тебя в магазине есть что–нибудь моего размера?

Шили встал:

– Сюда принести?

Кэссиди кивнул:

– Если вернешься, а меня тут не будет, оставь все у Ланди. Захвати несколько рубашек, штаны, комплект белья. Расплачусь в пятницу.

Шили заложил руки за спину, посмотрел сверху вниз на стол:

– Я сэкономил бы время, если бы сразу занес вещи к Дорис.

– Держись подальше от Дорис, – предупредил Кэссиди и перевел взгляд на Полин и Спана. – Все держитесь от Дорис подальше.

– Что это тут происходит? – спросила Полин.

– Преображение, – пробормотал Шили.

– Ну–ка, слушай, – сказал ему Кэссиди. – Я тороплюсь, не хочу никаких дискуссий. Принесешь одежду или нет?

Шили кивнул, грустно улыбнулся Кэссиди и вышел из «Заведения Ланди».

Кэссиди наклонил голову к Спану:

– Скажи мне одну вещь. Только одну. Где живет Хейни?

Спан начал было открывать рот, но Полин схватила его за руку и выпалила:

– Не говори. Посмотри ему в глаза. Он вляпается в кучу неприятностей.

Спан взглянул на Полин и приказал:

– Вали отсюда.

– Да в глаза ему посмотри…

– Я сказал, вали отсюда. – И Спан сделал короткий, очень быстрый жест указательным пальцем.

Полин встала из–за стола, попятилась через зал, наткнулась на свободный столик, уселась за него и вытаращила глаза на Спана и Кэссиди.

– Она права, – признал Спан. – Вид у тебя нехороший.

– Где живет Хейни?

– У тебя очень плохой вид, Джим. Могу точно сказать, ты ни черта не соображаешь. Ты в плохом, ненормальном расположении духа. – Спан плеснул выпить и пододвинул стакан к Кэссиди.

Тот взглянул на выпивку, начал было отодвигать стакан, а потом очень быстро, словно чтобы разделаться с этим процессом, поднял, опрокинул спиртное в рот, поставил стакан, посмотрел на Спана и спросил:

– Скажешь?

– Я уверен, тебе не хочется в тюрьму. Спиртное подействовало эффективно. Кэссиди слегка расслабился и объявил:

– Мне хочется только немножко потолковать с Хейни.

Спан закурил сигарету, очень глубоко затянулся и, заговорив, выпускал маленькие облачка дыма.

– Хочешь разделаться с Хейни? Хочешь, чтобы он убрался отсюда? Давай я это сделаю. Могу это устроить.

– Нет, не так. Не таким макаром.

Как раз когда Кэссиди это произносил, Спан разглядывал длинное тонкое лезвие ножа, который как будто приплыл откуда–то ему в руку.

– Ничего серьезного, – заверил Спан. – Просто немножко пощекочу. Просто чтобы усвоил общую идею.

– Нет, – сказал Кэссиди.

Спан любовно смотрел на лезвие:

– Тебе это не будет стоить и пяти центов. – Он играючи высовывал нож из–под стола на несколько дюймов и прятал обратно. – Я ему только на вкус дам попробовать, вот и все. После этого он не доставит никаких проблем. Гарантирую, что он будет держаться подальше от Милдред.

Кэссиди нахмурился:

– Кто сказал, будто мне этого хочется?

– Разве дело не в этом?

– Ничего похожего. Дело во мне. Сегодня он дважды пытался отправить меня в больницу. Может быть, даже в морг. Мне просто надо узнать почему.

Спан слегка приподнял брови:

– Почему? Это легко понять. Он знает, что ты жутко бесишься после этих дел с Милдред. Считает, что собираешься до него добраться. И думает добраться до тебя первым.

Кэссиди покачал головой:

– Нет, Спан. Совсем не так. Он знает, что я покончил с Милдред. Мне плевать, пусть он имеет ее днем и ночью. Пусть ее кто угодно имеет.

– Ты серьезно?

– Хочешь, чтоб я объявление напечатал? Конечно, серьезно.

– Ну? Правда?

– Богом клянусь. – Кэссиди налил порцию, проглотил. – Слушай, Спан. Я нашел себе новую женщину…

– Ага, – сказал Спан. – Я все слышал. Нам Шили рассказывал. – Он улыбнулся Кэссиди. – Мне тоже такие нравятся. Худые. По–настоящему тощие. Как тростинки. Как вон та. – Он ткнул пальцем назад, указывая на Полин. – Не знал, что тебе они по душе. Ну и как она?

Кэссиди не ответил. Смотрел на бутылку, стоявшую на столе. По его оценке, там оставалось три порции. Он испытывал желание выпить все три одним долгим глотком.

– По–настоящему худенькие, – продолжал Спан, – похожи на змей. Вроде как бы сворачиваются в кольцо, правда? Тоненькие, как змейки, и изгибаются. Вот что мне нравится. Когда они изгибаются. Сворачиваются в кольцо. – Он немножко придвинулся к Кэссиди. – Дорис так делает?

Кэссиди все смотрел на бутылку.

– Я тебе расскажу, как Полин это делает, – предложил Спан. – Выгибает спину, хватается за спинку кровати, а потом…

– Ох, заткнись. Я тебя спрашиваю, где живет Хейни.

– А, да, – спохватился Спан, рисуя в мыслях свернувшуюся змею с лицом Полин. – Ну конечно. – Он быстро назвал адрес Хейни Кенрика и стал рассказывать дальше: – А потом она делает вот что. Она…

Кэссиди уже встал, отошел от стола, прошагал через зал и вышел на улицу.

* * *

Меблированные комнаты, где жил Хейни, располагались в четырехэтажном доме на Черри–стрит, в одном из тех домов, которые в случае пожара превращаются в ловушки. Хозяйка тупо смотрела на стоявшего в дверях Кэссиди. Женщина была очень старой, курила опиум, и Кэссиди представал в ее глазах лишь бессмысленным туманным пятном.

– Да, – сказала она, – мистер Кенрик платит за квартиру.

– Я вас не об этом спрашиваю. В какой комнате он живет?

– Он платит за квартиру, никого не беспокоит. Я знаю, что он платит, потому что я домовладелица. Он платит, и лучше пусть платит, или сразу же вылетит. Это всех касается. Я их всех вышвырну.

Кэссиди прошел мимо хозяйки, миновал узкий коридор, ведущий в холл. В холле сидели двое пожилых мужчин. Один читал греческую газету, другой спал. Кэссиди обратился к старику с газетой:

– В какой комнате живет мистер Кенрик?

Старик ответил по–гречески. Но тут вниз по лестнице сошла девушка лет двадцати, улыбнулась Кэссиди и спросила:

– Вы кого–то ищете?

– Хейни Кенрика.

Девушка замерла, в глазах ее появилась враждебность.

– Вы его приятель?

– Не совсем.

– Что ж, – сказала девушка, – мне подходит, лишь бы вы не были ему приятелем. Я его ненавижу. Ненавижу этого типа. Сигарета найдется?

Кэссиди протянул пачку, дал прикурить, и она сообщила, что комната Кенрика на третьем этаже, последняя.

Он взобрался по лестнице на третий этаж, пошел по коридору. В коридоре было тихо, и, подходя к двери последней комнаты, он велел себе быть поосторожней, решив воспользоваться преимуществом внезапности. Иначе Хейни вполне мог приготовиться и безусловно не погнушался бы чем–нибудь вооружиться.

Кэссиди подошел к двери. Взялся за ручку, повернул осторожно и очень медленно. Услыхал легкий щелчок, означавший, что дверь не заперта. Ручка повернулась до конца, дверь открылась, он шагнул в комнату.

И вытаращил глаза на Хейни Кенрика.

Хейни лежал на кровати лицом вниз, ноги свешивались, касаясь ступнями пола, плечи тряслись. Казалось, он корчится в приступе смеха. Потом Хейни перевернулся и посмотрел на Кэссиди. Лицо его было мокрым от слез, губы дрожали от отчаянных рыданий.

– Порядок, – проговорил Хейни. – Вот и ты. Пришел меня убить? Давай, убивай.

Кэссиди захлопнул дверь. Прошел через комнату, сел на стул у окна.

– Мне плевать, – рыдал Хейни. – Плевать, будь что будет.

Кэссиди откинулся на спинку стула. Посмотрел на Хейни, содрогавшегося на кровати всем телом. И сказал:

– Ты прямо как баба.

– Ох, Боже, Боже! Лучше бы я был бабой.

– Почему, Хейни?

– Будь я бабой, меня это не мучило бы.

– Не мучило бы? Что тебя мучит?

– О Боже, – всхлипнул Хейни. – Мне все равно, пускай я умру. Я хочу умереть.

Кэссиди сунул в рот сигарету, закурил и сидел, молча слушая плач Хейни. А через какое–то время тихо заметил:

– Как бы там ни было, дело, по–моему, плохо.

– Невыносимо, – прохрипел Хейни.

– Ну, – заключил Кэссиди, – как бы там ни было, не хочу, чтобы ты вымещал злобу на мне.

– Знаю, знаю…

– Я хочу наверняка убедиться, что знаешь. Затем и пришел. Сегодня утром мне в голову швырнули кирпич. Сегодня вечером на меня напали на Док–стрит. Ты заплатил им за это.

Хейни сел на кровати. Вытащил из кармана носовой платок, вытер глаза, высморкался.

– Поверь мне, – вымолвил он, – клянусь, я на тебя зла не держу. Просто прошедшая пара дней была сущим адом, вот и все. – Он слез с кровати, попытался поправить галстук, но пальцы дрожали и ничего не вышло. Он безжизненно уронил руки, вздохнул и повесил голову.

– Приятель, – сказал Кэссиди, – случай безусловно прискорбный.

– Я скажу тебе кое–что, – начал Хейни бесцветным от эмоционального напряжения тоном. – Последние сорок восемь часов я ни крошки не ел. Пробую, и каждый раз еда в горло не лезет.

– Попробуй закурить, – посоветовал Кэссиди и дал Хейни сигарету. Она лихорадочно затряслась у того в губах, и пришлось трижды зажигать спички, прежде чем он сумел прикурить.

– Так мне и надо, – объявил Хейни, конвульсивно затягиваясь сигаретой. – Что хотел, то и получил. Получил сполна. И еще получаю. – Он попытался улыбнуться, но физиономия вместо этого перекосилась в гримасу готового заплакать ребенка. Ему удалось взять себя в руки, и он спросил: – Можно с тобой поговорить, Джим? Можно тебе рассказать, что она со мной сделала?

Кэссиди кивнул.

– А с другой стороны, – рассуждал Хейни, – может, лучше не надо. Может быть, лучше держать язык за зубами.

– Нет, – сказал Кэссиди. – Вполне можешь со мной говорить.

– Ты уверен, Джим? В конце концов, она твоя жена. Я не имею права…

– Стой, ты меня слышишь? Говорю тебе, все в порядке. Я старался открыто сказать, что у меня с Милдред все кончено. Я говорил тебе это у Ланди и думал, все ясно.

– Так ты с ней правда порвал?

– Да, – громко провозгласил Кэссиди. – Да, да. Порвал. Развязался.

– А она знает?

– Если не знает или не хочет знать, придется отгонять ее камнями.

Хейни вытащил изо рта сигарету, посмотрел на нее и скривился.

– Не знаю, – сказал он. – Не могу понять. И это доведет меня до психушки. В первый раз в жизни со мной такая беда. У меня были женщины всяких сортов, доставляли мне всякие неприятности. Но такой – никогда. Ничего похожего.

Кэссиди тупо улыбнулся, вспоминая окурок сигары в пепельнице, смятые простыни, сброшенную на пол подушку.

– Не понимаю, чего ты ноешь. Ты ведь свое получил, правда?

– Получил? – вскричал Хейни. – Что получил? – Он широко взмахнул руками. – Получил дикую боль в желудке. Получил раны. Я тебе говорю, Джим, она меня дразнит. Доводит меня.

– Ты хочешь сказать, будто ничего еще не получил?

– Вот что я получил, – объявил Хейни, расстегнул рубашку и обнажил плечо. От плеча почти до середины груди тянулись три ярко–красные царапины от ногтей.

– Лучше смажь чем–нибудь, – пробормотал Кэссиди. – Глубокие царапины.

– Это не больно, – отмахнулся Хейни. – Вот где больно. Вот здесь. – Он попробовал указать место расположения души, гордости или другого какого–то ценного, по его мнению, внутреннего достоинства. – Говорю тебе, Джим, она разрывает меня на части. Она губит меня. Распаляет, пока не начинаю гореть, как в огне. А потом отталкивает. И смеется. Вот что больнее всего. Когда она на меня смотрит и смеется.

Кэссиди затянулся сигаретой, пожал плечами.

– Джим, скажи, что мне делать?

Кэссиди снова пожал плечами:

– Держись от нее подальше.

– Не могу. Просто не могу.

– Ну, дело твое. – Кэссиди встал со стула и пошел к двери. – Одно скажу: если ты вышибешь мне мозги, это не решит проблему.

– Джим, мне стыдно за это. Поверь и прости.

– Ладно, забудем.

Кэссиди повернулся, открыл дверь и вышел. Идя по коридору к лестнице, сказал себе, что все улажено. Но, шагая по ступенькам, чувствовал себя нехорошо. По каким–то туманным причинам он себя очень нехорошо чувствовал. Испытывал темное, навязчивое ощущение, точно видел, как на него надвигается какая–то бесформенная, злобная сила.

Он уверял себя, что это предчувствие исчезнет. Скоро он окажется с Дорис, и все будет хорошо. Все будет в полнейшем порядке, как только он окажется с Дорис.

* * *

Он легонько постучал в дверь костяшками пальцев. Ее открыла Дорис. Он вошел в комнату, заключил Дорис в объятия. Наклонился поцеловать и в тот же миг учуял в ее дыхании запах спиртного. А в следующий момент увидел на полу большой пакет, завернутый в бумагу. Прищурился, тяжело задышал. Оттолкнул Дорис. И уставился на пакет.

Она проследила за его взглядом:

– В чем дело, Джим? Что случилось?

Он указал на пакет:

– Это Шили принес?

Дорис кивнула:

– Он сказал, тебе нужна одежда.

– Я велел Шили сюда не ходить. – Он шагнул к пакету, пнул, перевернул, снова пнул, обернулся к Дорис, сердито глядя на нее.

Она медленно покачала головой:

– Что стряслось? Чего ты сердишься?

– Я велел этому седому идиоту держаться отсюда подальше.

– Но почему? Не понимаю.

Кэссиди не ответил. Повернул голову, заглянул в кухню, вошел. На столе стояла наполовину пустая бутылка и пара стаканов.

– Иди сюда! – крикнул он Дорис. – Смотри. И поймешь.

Она вошла на кухню, увидела, что он указывает на бутылку и стаканы. Указующий перст описал круг и теперь грозно показывал на нее.

– Не надолго же тебя хватило.

Она неправильно поняла. Широко открыла глаза в лихорадочной попытке оправдаться и проговорила:

– Ох, Джим, пожалуйста, не подумай ничего плохого. Мы с Шили просто выпили, вот и все.

Глаза его вспыхнули.

– Чья это была идея?

– Какая?

– Выпить, выпить. Кто открыл бутылку?

– Я. – Глаза ее были по–прежнему широко распахнуты, она еще не имела понятия, почему он злится.

– Ты, – повторил он. – Просто из вежливости? – Кэссиди протянул руку, схватил бутылку и сунул Дорис. – Когда я утром уходил, ее здесь не было. Ее принес Шили, правда?

Она кивнула.

Кэссиди поставил бутылку на стол, вышел из кухни, оказался у входной двери, взялся за ручку, распахнул дверь и собрался выйти, но почувствовал, как ее пальцы вцепились в рукав.

– Пусти!

– Джим, не надо, не надо, пожалуйста. Остановись. Шили не хотел ничего плохого. Он знает, что мне нужно, поэтому и принес бутылку.

– Ни черта он не знает, – рявкнул Кэссиди. – Только думает, будто знает. Думает, будто оказывает одолжение, таща тебя назад и толкая в грязь. Одурманивая тебя виски. Пойду сейчас взгрею его, если он не будет держаться отсюда подальше…

Дорис по–прежнему держала его за рукав. Он толкнул ее, не рассчитав силу, и она, пошатнувшись, упала на пол. И сидела на полу, потирая плечо, с дрожащими губами.

Кэссиди крепко прикусил губу. Он видел, что она не намерена плакать. Он хотел, чтобы она заплакала, издала хоть какой–нибудь звук. Хотел, чтобы она обругала его, швырнула в него чем–нибудь. Тишина в комнате была ужасающей и, казалось, усиливала в нем чувство ненависти к себе.

– Я не хотел, – тихо вымолвил он.

– Знаю, – улыбнулась она. – Все в порядке.

Он шагнул к ней, поднял с пола:

– Я очень виноват. Как я мог это сделать?

Она прислонилась к нему головой:

– По–моему, я заслужила.

– Нет, зачем ты так говоришь?

– Это правда. Ты велел мне не пить.

– Только ради тебя самой.

– Да, я знаю. Знаю. – И теперь она заплакала.

Дорис плакала тихо, почти беззвучно, но Кэссиди слышал плач, тупой бритвой медленно врезающийся ему в душу. Он чувствовал себя подвешенным над бездной безнадежности, над пропастью бесконечного разочарования. А режущая боль была напоминанием, что все бесполезно, не стоит даже стараться. Но потом Дорис сказала:

– Джим, я постараюсь. Изо всех сил.

– Обещай.

– Обещаю. Клянусь. – Она подняла голову, и он по глазам увидел, что Дорис говорит серьезно. – Клянусь, я тебя не подведу.

Он заставил себя в это поверить. Целуя ее, верил, лелеял эту веру. Боль ушла, и он ощутил нежную сладость ее присутствия.

Глава 7

На следующее утро Кэссиди прибыл в депо и увидел, что над автобусом трудится механик. Механик был из расположенной неподалеку авторемонтной мастерской и, должно быть, получал почасовую оплату. Кэссиди какое–то время понаблюдал за механиком, а потом велел ему отойти.

Дело было в карбюраторе. Механик только осложнил и ухудшил проблему, теперь она стала серьезной. Кэссиди сыпал проклятиями и потел почти сорок минут, а когда перешел к заключительной подгонке, увидел приближающегося вместе с механиком инспектора и приготовился к спору.

Инспектор сказал, что Кэссиди не имеет права вмешиваться в работу нанятого механика. Кэссиди сказал, что механику следует изучить свое дело, прежде чем наниматься на работу. Инспектор спросил, не хочет ли Кэссиди поскандалить. Кэссиди отвечал, что не хочет, но его дело – водить автобус, а водить его он не сможет, если автобус не будет двигаться. Механик что–то проворчал и ушел. Инспектор пожал плечами и решил замять дело. Повернулся к ожидающим пассажирам и сообщил, что автобус готов.

Автобусу предстояла полная загрузка, и Кэссиди это радовало, ибо они с автобусом были готовы доставить всех этих прекрасных людей в Истон. Пассажирами в основном оказались пожилые женщины, которые уже успели сплотиться в лишенный особого смысла, однако приятно беседующий кружок. Все они говорили о том, какое чудесное выдалось утро, о том, что надеются вовремя приехать в Истон и пообедать там–то и там–то. И о том, какой славный городок Истон. И о том, с каким облегчением уезжают для разнообразия из Филадельфии.

Были еще несколько пожилых мужчин, которые, кажется, ехали без особой цели. Некоторые прихватили с собой внуков, и дети носились вокруг, словно маленькие зверьки. Один вопил, выпрашивая конфетку, а получив отказ, взбунтовался, не желая садиться в автобус. Какая–то пожилая леди указала дедушке, что ему должно быть стыдно, конфетка безусловно не повредит милой крошке. Старик посоветовал ей заниматься своими делами. Дискутируя насчет конфет, они загородили дверцу автобуса, и Кэссиди попросил их доспорить в салоне.

Очередь пассажиров медленно двигалась мимо собиравшего билеты Кэссиди. Автобус заполнялся, наконец все места были заняты, кроме одного. Стоя у дверцы, Кэссиди увидел, как через турникет прошел последний пассажир. Это был Хейни Кенрик.

На Хейни была широкополая темно–коричневая шляпа с заткнутым за ленту ярким оранжевым пером. Он был одет в двубортный темно–коричневый костюм, казавшийся почти новым. Розовая физиономия лоснилась – последние полчаса он явно провел в парикмахерской. Хейни широко улыбался, подходя к Кэссиди и предъявляя билет.

Кэссиди проанализировал его улыбку. Она выражала преувеличенное веселье мужчины, проведшего ранние утренние часы за бутылкой виски. Похоже, Хейни принял достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым.

Кэссиди покачал головой:

– Нечего тебе тут делать, Хейни.

– Да смотри, вот билет. Еду в Истон.

– Зачем тебе в Истон?

– Да вот, думаю обработать сегодня городок.

– Для торговли вразнос нужен автомобиль, – возразил Кэссиди. – Где твой автомобиль? Где товар?

Хейни призадумался на секунду. Потом сказал:

– Ну и что? Осмотрюсь, изучу спрос.

Кэссиди заметил, что наблюдавший инспектор подходит послушать, в чем дело. Понял, что против билета Хейни не поспоришь, велел себе смириться и сказал:

– Ладно, садись.

Проследовал за Хейни в автобус и приказал себе позабыть про него. Представить Хейни просто одним из пассажиров. Уселся на место водителя, толкнул рычаг, закрыв дверь. Потом повернул ключ зажигания и запустил мотор.

Тут позади послышалась какая–то возня, и он, глянув через плечо, увидел, что Хейни теснит пожилую леди. Она гневно на него смотрела и тыкала двумя пальцами назад, указывая на единственное свободное место сзади. Хейни ее игнорировал и неуклюже, но достаточно быстро двигался, чтобы сесть прямо позади водителя. Леди, негодующе качая головой, направилась в заднюю часть автобуса.

Кэссиди вывел автобус со станции, проехал на запад по Арч к Брод–стрит, свернул направо, направляя машину в густой утренний поток автомобилей. Когда автобус остановился на красный сигнал светофора, заметил проплывшую мимо струйку дыма. Оглянулся, увидел во рту Хейни длинную толстую сигару.

– Ну–ка, давай гаси.

– Курить запрещается?

Кэссиди указал на печатную табличку над ветровым стеклом. Проследил, как Хейни тычет сигару зажженным концом в пол, стряхивает пепел и осторожно сует сигару в нагрудный карман.

– Почему курить запрещается? – полюбопытствовал Хейни.

– Такое правило у компании, – объяснил Кэссиди. – Есть и другое: во время движения автобуса с водителем разговаривать запрещается.

– А теперь слушай, Джим, я кое–что надумал…

– Потом поделишься.

– Это нельзя откладывать.

– Придется отложить.

Загорелся зеленый, перед автобусом вывернул «остин», и Кэссиди нажал на тормоза.

– Джим…

– Иди к черту!

– Джим, чего ты злишься? Я думал, мы все уладили вчера вечером.

– Я тоже так думал. А теперь ты начал день с новой дискуссии. Я на работе, Хейни. Не хочу, чтобы меня отвлекали во время работы.

– Я только хотел сказать…

– Заткнись, – приказал Кэссиди. – Просто сиди и заткнись.

Автобус вилял из стороны в сторону в плотном и беспорядочном параде автомобилей и грузовиков, которые двигались к северу по Брод–стрит. Маневрирование было трудным и тонким делом, требовавшим от Кэссиди полной сосредоточенности и постоянных манипуляций пневматическим тормозом. У машин, особенно у маленьких, была привычка выскакивать перед автобусом, обогнав его справа, внезапно останавливаться перед ним, без конца его беспокоя, как акулы–убийцы, шныряющие по бокам неуклюжего огромного кита. Этот участок пути был головной болью всех водителей истонских рейсов. Тащиться на север вверх по Брод–стрит – все равно что вдевать разлохмаченную нитку в игольное ушко: такое же нервное занятие.

Автомобили всегда осложняли Кэссиди жизнь. В иные моменты он испытывал искушение долбануть какого–нибудь паразита, помяв одно–другое крыло. Единственным приятным местом на Брод–стрит ранним утром оставался перекресток с бульваром Рузвельта, где оживленное движение прекращалось.

Кэссиди миновал бульвар, провел автобус через «зеленую улицу» светофоров, повернул на Йорк–роуд, пересек городскую границу. Теперь ехать было легко. Он пустил автобус на сорока, и тот гладко катился по широкому белому бетонному хайвею по направлению к Дженкинтауну. Сквозь шум мотора слышалась болтовня пожилых леди, смешки, восклицания, а время от времени нытье детей.

Сзади донесся гудок, Кэссиди взял чуть–чуть правее. Услышав еще гудок, глянул в зеркало заднего обзора и увидел, как вывернулся автомобиль, обгоняя автобус слева. Машина проехала, но Кэссиди задержал взгляд в зеркале, потому что отчасти там был виден Хейни, а в руке у него была фляжка. Он увидел, как Хейни отвинтил пробку, поднял фляжку, сделал длинный глоток.

Он слегка повернул голову и сказал:

– Спрячь фляжку.

– Выпивать запрещается?

Кэссиди ждал, когда Хейни уберет фляжку.

– Не вижу никаких табличек, – объявил Хейни.

– Убери эту чертову фляжку, или я остановлю автобус.

– Ладно, Джим. Никаких возражений.

Хейни сунул фляжку во внутренний карман пиджака. Автобус добрался до вершины холма и начал спускаться вниз по извилистой, бегущей меж ярко–зелеными склонами дороге. Солнце окрашивало асфальт в белый, а поля в желтовато–зеленый цвет. Ведущая вниз дорога была гладкой и хорошо огороженной. Сделав очередной поворот, автобус продолжал путь по ровному хайвею.

– Джим, мы вполне можем поговорить.

– Я сказал, не сейчас. Не здесь.

– Это важно. Я целую ночь не спал, думал об этом.

– Чего тебе надо, Хейни? Какого черта ты хочешь?

– По–моему, мы с тобой можем друг другу помочь.

– Слушай, – сказал Кэссиди, – ты мне только одним можешь помочь. Не забивай мне уши.

В зеркале заднего обзора можно было увидеть жирное, розовое от массажа лицо Хейни. Он потел, воротничок рубашки промок. Во рту торчала незажженная сигара, которую он жевал.

– Ну, все в твоих руках, – продолжал Хейни. – Можешь уладить так или иначе.

– Что уладить?

– Ситуацию.

– Нет никакой ситуации, – сказал Кэссиди. – Нет вопроса. По крайней мере, с моей стороны.

– Ошибаешься. Ты даже не представляешь, как ошибаешься. Я тебе говорю, ты вляпался в кучу неприятностей.

Это просто разговор, не имеющий никакого значения, сказал себе Кэссиди. Но опасения охватили его, не отступали, и он услыхал свой собственный вопрос:

– Каких неприятностей?

– Самых что ни на есть паршивых, – заявил Хейни. – Когда женщина начинает тебя ненавидеть. Когда у нее на тебя настоящий зуб. Вот я сижу в одной комнате с Милдред. Она сидит на кровати. Разговаривает вслух, как будто одна в комнате и рассуждает сама с собой. Начинает по–всякому тебя обзывать…

– Это не важно, – оборвал его Кэссиди и ухмыльнулся. – Я выслушал от нее все прозвища, какие есть в словаре.

– Ты не слышал того, что я слышал, – возразил Хейни серьезным, почти торжественным тоном. – Говорю тебе, Джим, она серьезно намерена испортить тебе жизнь. По–настоящему испортить.

Кэссиди все еще ухмылялся, отбрасывая опасения. Это удалось, и он беззаботно полюбопытствовал:

– Что она замышляет?

– Не знаю. Она своих планов не разглашает. Но очень много говорит о тебе и о той маленькой костлявой девчушке Дорис.

С лица Кэссиди пропала ухмылка.

– О Дорис? – Руки стиснули руль. – Я одно знаю наверняка. Милдред лучше дважды подумать, прежде чем попробовать обидеть Дорис.

– Милдред не из тех, кто думает дважды. Это дикая, злобная…

– Нечего мне рассказывать, – оборвал его Кэссиди. – Знаю, что она собой представляет.

– Знаешь? А может, и нет. Может, я ее знаю получше тебя. – Хейни вытащил изо рта сигару, отвел ее в сторону и осмотрел. – Милдред бьет сильно. Это настоящий кулачный боец. Может много вреда причинить.

– И это знаю. Расскажи что–нибудь новенькое.

– Она рвется размазать тебя, заставить ползать на брюхе. Вот чего она хочет. Увидеть, как ты ползаешь. Она добьет тебя до конца. А что сделает с Дорис, мне страшно подумать. Кэссиди неотрывно смотрел на бегущую широкую белую бетонную дорогу.

– Пожалуй, на это я не куплюсь. Если ты ведешь игру в покер, Хейни, я не играю.

– Это не покер. Я все карты перед тобой открываю. Знаешь ведь, как я хочу Милдред. Умираю медленной смертью, потому что не могу ее получить. По–моему, у меня есть единственный способ ее завоевать.

– Вот этого я как раз не пойму, – признался Кэссиди. – Эта женщина распаляет тебя, ты ее хочешь больше всего на свете. А сам сидишь здесь и уговариваешь меня к ней вернуться.

– Я этого не говорю.

– Ты чертовски ясно сообщил о ее желании меня вернуть.

– Ползком, – добавил Хейни. – Я сказал, она только этого хочет. Не тебя. Ты ей не нужен. Ей не терпится видеть одно. Видеть, как ты ползешь к ней на брюхе. Чтобы она могла разбежаться, врезать тебе ногой по морде и послать ползти дальше. Она хочет только расплаты.

– Ну и отлично. Знаешь, когда она ее получит? Когда Атлантический океан пересохнет.

Но Хейни в зеркале заднего обзора покачал головой:

– Она ее получит, Джим. Она такая. Найдет способ получить именно то, чего хочет.

– И что же я должен делать?

– Облегчи себе жизнь. – Хейни подался вперед, зашептал густым, маслянистым шепотом: – Ради себя самого. А если тебе действительно дорога эта девушка, Дорис, то ради нее.

– Говори, Хейни. Просто скажи.

– Ладно. – Шепот стал громче, еще маслянистей. – Говорю, тебе надо вернуться к Милдред. Но возвращайся не как мужчина – как червяк. На коленях, на брюхе, ползком. А когда она вышвырнет тебя за дверь, все кончится. Она расплатится, все развеется.

В этот самый момент навстречу автобусу вылетел огромный оранжево–белый грузовик. Автобус поднимался на холм, грузовик поворачивал на вершине холма и слишком широко развернулся. Когда автобус вынырнул снизу, грузовик вильнул к обочине. Казалось, машинам не разминуться. Автобус как бы содрогнулся и съежился, а потом грузовик мелькнул мимо, и все обошлось.

– Конец, – пробормотал Кэссиди.

– Джим!

– Я здесь. Слушаю.

– Ну как?

В ответ Кэссиди рассмеялся. Смех был натужным, сухим, с кислым привкусом.

– Не смейся, Джим. Пожалуйста, не смейся. – Хейни опять держал в руках фляжку и выпивал. – Ты должен это сделать, Джим. Ничего больше ты сделать не можешь. Если ты это не сделаешь…

– Господи Иисусе, заткнись же, наконец!

Хейни глотнул еще.

– Заявляю, что это единственный способ. Единственное, что можно сделать. – Он влил себе в глотку еще спиртного, потом еще, потом выпитого оказалось достаточно, чтобы он полностью принял субъективную точку зрения и признал: – Мне ужасно нужна Милдред. А это единственный способ ее получить. У нее сейчас только одно на уме. Она хочет расплаты. Так сделай это, Джим. Сделай, прошу тебя, сделай. Пойди к ней и разреши, чтобы она тебя вышвырнула. Я знаю, потом она будет смотреть только на меня.

Кэссиди опять рассмеялся. А Хейни опять выпил.

– У меня есть деньги в банке, – сообщил он.

– Я тебе говорю, заткнись.

– Около трех тысяч долларов.

– Ну–ка, слушай, – сказал Кэссиди. – Я хочу, чтобы ты заткнулся. И спрятал эту чертову фляжку в карман.

– Три тысячи долларов, – бормотал Хейни, кладя руку на плечо Кэссиди. – Точная сумма: две семьсот. Это мое состояние. Сбережения за всю жизнь.

– Убери от меня руки.

Хейни все держал руку на плече Кэссиди:

– Я тебе заплачу, Джим. Заплачу, чтобы ты это сделал.

Кэссиди схватил руку Хейни и сбросил с плеча.

– Джим, ты слышишь, что я говорю? Я сказал, что с тобой расплачусь.

– Прекрати.

Хейни хлебнул еще:

– Можешь воспользоваться деньгами. Деньги хорошие.

– Забудь об этом. Прекрати.

– Пятьсот! Как насчет пяти сотен?

Кэссиди впился зубами в нижнюю губу и сильно прикусил. Автобус снова шел вверх, а вершина холма была залита белым горячим бетоном под сияющим в полную силу солнцем. Автобус силился выбраться на вершину.

– Даю шесть сотен, – продолжал Хейни. – Я готов заплатить наличными шестьсот долларов.

Кэссиди открыл рот, глубоко вдохнул и плотно сжал губы.

– Семьсот, – не отступал Хейни, сунул в рот фляжку, запрокинул голову, сделал долгий глоток, оторвал фляжку от губ и опять заговорил, хрипло, громко:

– Знаю, что ты вытворяешь. Думаешь, будто загнал меня в угол. Ладно, гад. Ты меня одолел. Признаю, одолел. Даю тысячу долларов.

Кэссиди повернул голову, чтобы что–то сказать, понимая, что у него нет времени и что надо смотреть на дорогу. Но как только снова устремил взгляд вперед, почувствовал навалившуюся тяжесть Хейни, почуял сладкое от спиртного дыхание. Автобус уже выехал на вершину холма и начал спускаться.

С одной стороны вниз шла извилистая дорога, а с другой извивалась река Делавэр, так что дорога с рекой образовывали что–то вроде клещей. Река граничила с другой лентой воды – с узкой лентой канала Делавэр. А далеко внизу канал отделял от дороги барьер из крупных камней. За ним был другой холм, очень высокий. Чтобы его преодолеть, автобус должен был набрать большую скорость на спуске. Он все быстрее катился с холма, Кэссиди чувствовал его дрожание, слышал рев мотора.

Когда автобус быстрей покатился под горку, Кэссиди слышал радостные крики детей, видел в зеркале, как они подпрыгивают на сиденьях. Видел серьезные лица взрослых пассажиров, вцепившихся в ручки кресел. Потом в зеркале осталось одно лицо, лицо Хейни Кенрика, очень близкое, очень большое. Хейни наваливался на него и Кэссиди заорал, приказывая ему сесть.

Хейни был слишком пьян, чтобы слушать, слишком пьян, чтобы понимать происходящее. Потом попытался просунуться еще дальше, потеряв при этом равновесие. И протянул вперед обе руки. Правой рукой оперся сбоку на сиденье водителя. В левой держал отчасти полную фляжку. Он не соображал, что держит фляжку, что переворачивает ее вверх дном, что виски льется на голову, на лицо, на плечи Кэссиди. Правая рука соскользнула с сиденья, и он попробовал опереться левой, ударив фляжкой Кэссиди по голове.

Кэссиди моментально потерял сознание и упал грудью на руль. Одна его рука повисла, другая зацепилась за руль и повернула его. Нога сильно жала на акселератор. Автобус, визжа, полетел под гору.

Ближе к подножию холма автобус продолжал поворачивать, заскользил на двух колесах, налетев на обочину, стремительно понесся вниз. Он некоторое время держался на двух колесах, потом перевернулся и кубарем покатился по склону холма, переворачивался и переворачивался. Он переворачивался до тех пор, пока не разбился о крупные камни у канала Делавэр. В бензин попала искра, и он взорвался.

На залитых солнцем камнях обломки пылающего автобуса казались оранжево–черной кляксой.

Глава 8

Кэссиди казалось, будто ему оторвали голову, а вместо нее поставили на плечи новую, из бетона. Пришлось несколько раз повернуть ее, чтобы увидеть, где он находится. Последним запомнилось, как он был зажат меж камнями, как в рот совали что–то металлическое. Потом он увидел Хейни Кенрика, фляжку в руке Хейни, услышал дрожащий голос Хейни, который его уговаривал хлебнуть из фляжки. Помнил обжигающий вкус льющегося в горло спиртного, слишком большое количество попадало в рот, катилось ниже, так что в конце концов он захлебнулся. А прежде чем вновь отключиться, посмотрел прямо в лицо Хейни.

И теперь к нему приближалось лицо. Но оно принадлежало не Хейни. Это было худое стареющее лицо с тонкими губами и острым подбородком. За ним маячили другие лица. Кэссиди разглядел форму дорожной полиции штата. Сосредоточился на миг на этом, а потом вернулся к худому лицу семидесятилетнего врача, склонившегося над ним.

Чей–то голос спросил:

– Как он?

– Он в порядке, – ответил доктор.

– Кости сломаны?

– Нет, все цело. – И велел Кэссиди: – Давай, поднимайся.

– Похоже, он пострадал, – заметил один полисмен.

– Он вообще не пострадал. – Доктор крепко зажмурился, как бы пытаясь прояснить зрение. Веки были покрасневшими, словно он плакал. Он взглянул на Кэссиди с каким–то ненавидящим выражением. – Ты же знаешь, что не пострадал. Давай. Вставай.

Кэссиди оторвался от камней, чувствуя головокружение и что–то вроде похмелья. Он знал, что выпил много виски из фляжки Хейни. Гадал, зачем Хейни влил в него столько виски. Гадал, где Хейни и где автобус. Ощущал боль в затылке.

Солнце сильно ударило в глаза, и он несколько раз моргнул. Потом увидел остатки автобуса и снова захлопал глазами. Увидел полицейские мотоциклы, патрульные автомобили, машины «скорой». Толпа фермеров и сельских жителей стояла у камней и смотрела на него во все глаза. Вокруг было теперь очень тихо, и все смотрели на него.

Потом он заметил Хейни. Хейни спокойно разговаривал с несколькими полисменами. Кэссиди шагнул вперед, но ему в грудь уперлась рука. Это была рука доктора, и доктор сказал:

– Стой на месте.

– Чего вы от меня хотите?

– Ты пес. Жалкий пьяный пес.

– Пьяный? – Кэссиди прикрыл глаза рукой. А отняв руку, увидел, что доктор достает из кожаного саквояжа большой шприц.

Полисмен с сержантскими нашивками шагнул к нему и пробормотал:

– Не стоит здесь это делать.

– Я сделаю это здесь, – сказал доктор. – Возьму пробу прямо сейчас.

Он взял Кэссиди за руку, закатал рукав, с силой вогнал иглу шприца в предплечье. Кэссиди смотрел на стеклянную тубу шприца и видел, как она наполняется его кровью. Видел удовлетворение на лице доктора. Толпа приближалась. В ней были женщины, которые тихо плакали. Были дети с широко открытыми глазами, словно впервые видевшие нечто подобное.

Кэссиди хотелось выпить. Сейчас ему хотелось выпить сильней, чем когда–либо прежде. Он увидел, как тронулись «скорые». Они двигались медленно, точно у них не было особых причин для спешки. Он смотрел, как «скорые» едут вниз по дороге. «Скорых» было много, и ни одна не включила сирену. Кэссиди очень старался не плакать.

Доктор взглянул в напряженное лицо Кэссиди и сказал:

– Давай признавайся. Раньше или позже признаешься, так вполне можешь сделать это сейчас.

Высоко подняв шприц, как бы демонстрируя его толпе, он вынул из кожаного саквояжа маленькую стеклянную пробирку, перелил туда кровь Кэссиди, заткнул пробирку пробкой и передал полицейскому сержанту.

– Вот, – сказал он. – Вещественное доказательство.

Сержант полиции опустил пробирку в карман куртки, шагнул вперед и взял Кэссиди под руку:

– Пошли, парень.

Подошел другой полисмен, сержант кивнул, и они вдвоем повели Кэссиди к патрульной машине, стоявшей на дороге возле камней. Сержант сел за руль, сделав Кэссиди знак сесть позади него. Машина поехала вниз по дороге. Кэссиди открыл рот, чтобы что–то сказать, зная, что в действительности сказать нечего, зная, что говорить бессмысленно.

Его провезли двадцать миль по дороге к маленькому кирпичному строению с большой вывеской на фасаде, извещавшей, что это местное отделение дорожной полиции штата. Сержант прошел к столу и заговорил с лейтенантом. Другой полисмен завел Кэссиди в маленькую комнату, пододвинул стул.

Кэссиди сел, ероша пальцами волосы, глядя в пол, видя черные кожаные ботинки полисменов. Ботинки сильно блестели и, судя по виду, дорого стоили. Может быть, полисмены любят дорогие ботинки и предпочитают платить за них из своего кармана, вместо того чтобы брать дешевые, которые носят другие полисмены на мотоциклах. Кэссиди велел себе сосредоточиться на ботинках, думать о ботинках. Начал думать о разбитом автобусе и умолял себя вернуться к ботинкам.

Наконец он не смог выносить молчание, поднял голову, посмотрел на полисмена и спросил:

– Что случилось? Просто скажите мне, что случилось.

Полисмен закуривал сигарету. Он был молодой и высокий, снял кепку, прямые черные волосы были аккуратно причесаны. Он долго затягивался сигаретой, потом вынул ее изо рта, посмотрел на горящий кончик.

– Ты влип в чудовищные неприятности.

– Откуда вы знаете? – Кэссиди страстно хотел оправдаться.

– Ты был пьян. Мы взяли для проверки пробирку с твоей кровью. В пробирке больше виски, чем крови.

Полисмен прошел к стоявшему у окна стулу, сел и посмотрел в окно.

– Когда я вел автобус, я не был пьян, – сказал Кэссиди.

– В самом деле? – Полисмен по–прежнему смотрел в окно.

– Я пил виски после аварии.

– В самом деле?

– До аварии я не пил ни капли. – Кэссиди встал со стула, направился к полисмену. – У меня есть свидетель.

– Правда? – Полисмен медленно повернулся и посмотрел на Кэссиди. – Какой свидетель? Здоровый толстый тип в коричневом костюме?

Кэссиди кивнул:

– Он самый.

– Он не твой свидетель, – объявил полисмен. – Он наш. Он сказал, что ты пил всю дорогу от Филадельфии. Сказал, что ты даже его напоил.

– Ох. – Голос Кэссиди превратился почти в шепот. – А другие?

– Другие? – Полисмен приподнял брови. – Других нет.

Кэссиди медленно поднял руки и сильно прижал их к груди. Полисмен наблюдал за ним, изучал его. Кэссиди позабыл о необходимости защищаться и по–прежнему прижимал к груди руки.

– Ладно. Скажите, – попросил он.

– Все мертвы.

Кэссиди повернулся, пошел назад к стулу, упал на него.

– Все, – сказал полисмен. – До единого. Мужчины, женщины, дети. Двадцать шесть человек.

Кэссиди очень низко опустил голову. Закрыл глаза руками.

– Не смогли выбраться из автобуса, – сказал полисмен. – Сгорели насмерть.

Кэссиди крепко зажмурил глаза, но веки превратились в нечто вроде экрана, на котором он видел, как это происходило. Видел, как автобус катился по склону, переворачивался и переворачивался, летя вниз на камни. Видел, как распахнулась дверца, как его с Хейни Кенриком выбросило через дверцу в мягкую траву, отбросило от автобуса к камням. Он, должно быть, летел по воздуху, кувыркаясь в траве, и приземлился среди камней, а Хейни, наверно, упал поблизости. Автобус лежал на боку, заблокировав выходы, взорвался бензобак, вспыхнуло пламя, и никто не выбрался, ни один не сумел выбраться.

– Ты понимаешь, что сделал? – тихо спросил полисмен. – Ты убил их.

– Можно мне где–нибудь лечь?

– Сиди где сидишь.

Кэссиди полез в карман пиджака, нашел сигареты. Взял в рот сигарету, полез за спичками, не нашел и сказал:

– Можно прикурить?

– Конечно. – Полисмен подошел, чиркнул спичкой, дал ей разгореться как следует, держа у Кэссиди перед глазами. – Смотри. Смотри, как горит.

Кэссиди поднес сигарету к огню, втянул дым в легкие. Полисмен стоял и держал спичку перед глазами Кэссиди, пока она не догорела.

– Не сказал бы, что это справедливо, – заметил он. – Огонь их прикончил. А для тебя зажег сигарету.

– Что за детские шутки?

– Они тяжело умерли, мистер.

– Заткнись. – Кэссиди вцепился в сиденье стула. – Если б я был виноват, разрешил бы избить себя в кашу и не возражал бы. Но это не моя вина. Говорю тебе, не моя.

– Ты мне не говори. Себе скажи. Повторяй про себя, может, поверишь.

Дверь открылась, стоявший в ней сержант подал знак. Полисмен взял Кэссиди под руку, и они вышли из маленькой комнаты в главный офис, где лейтенант беседовал с группой полисменов, людей в штатском и с Хейни Кенриком. На щеке Хейни была полоска пластыря, один рукав костюма был оторван. Кэссиди кинулся к Хейни, схватил одной рукой за горло и начал душить. Хейни завопил, полисмены сомкнулись вокруг Кэссиди. Им пришлось разжимать ему пальцы, чтобы он выпустил горло Хейни.

– Держите его, – приказал лейтенант. – Если еще шевельнется, прибейте. – Он встал, обошел вокруг стола, подошел к Кэссиди. – Может, я его сам прибью.

Кэссиди не смотрел на лейтенанта. Он сверлил глазами лицо Хейни:

– Скажи правду, Хейни.

Лейтенант ткнул пальцем в грудь Кэссиди:

– Он сказал нам правду.

– Откуда вы знаете, черт возьми?

– Ну–ка, не корчи из себя крутого.

– Я нисколько не круче вас. Ваши люди не того держат. Лучше велите им отпустить мои руки.

Лейтенант момент поколебался, потом велел полисменам отпустить Кэссиди.

– В чем вы меня обвиняете?

Лейтенант придвинулся ближе.

– В управлении общественным транспортом в состоянии алкогольного опьянения. Это раз. А еще в убийстве.

Кэссиди кивнул на Хейни:

– Что сказал этот тип?

– Я должен тебе пересказывать, что он сказал?

– Да. Подробно.

– Ну ты крутой парень, а? – Лейтенант натужно улыбнулся. – Он сказал, что сидел прямо позади тебя. Сказал, что у тебя была бутылка и ты пил за рулем всю дорогу. И ему предложил. Он тоже выпил, только большая доля досталась тебе.

– Это сплошное вранье. – Кэссиди посмотрел на Хейни. Хейни в ответ взглянул на него абсолютно бесстрастно. Кэссиди оскалился. – Расскажи им про фляжку.

Хейни правдоподобно насупился:

– Про какую фляжку?

Кэссиди сделал глубокий вдох:

– У тебя была фляжка. Я валялся без сознания на камнях, ты подошел и протянул ее мне. Влил мне в глотку полфляжки.

Лейтенант повернулся, взглянул на Хейни. Мгновение стояла тишина. Потом Хейни пожал плечами:

– Он свихнулся. Признаю, иногда я ношу с собой фляжку. Но не сегодня.

Кэссиди стиснул губы.

Лейтенант переводил взгляд с Кэссиди на Хейни.

– Вы знакомы друг с другом?

– Немного, – ответил Хейни.

– Больше, чем немного. – Кэссиди шагнул было к Хейни, но лейтенант гранитной стеной преградил дорогу.

Кэссиди уставился на Хейни горящим взором.

– Идея блестящая, – сказал он, – только она не сработает. Рано или поздно расколешься и скажешь правду.

Хейни не отвечал. Лейтенант нахмурился, обратив к Хейни вопрошающий взгляд:

– О чем это он?

– По–моему, – смиренно начал Хейни, – просто пытается защититься. Хочет, чтобы вы думали, будто я его подставил. – Хейни небрежно и снисходительно махнул рукой. – В самом деле, не стоит его винить. Будь я на его месте, точно так же старался бы. Тоже попробовал бы сплести вам хорошую сказку.

Лейтенант серьезно кивнул, вернулся к Кэссиди, криво поджал губы:

– Так уж вышло, что меня легко не купишь. – Он отвернулся, посмотрел на других полисменов, ткнул пальцем в Кэссиди и сказал: – Посадите его в камеру.

В глубине души Кэссиди содрогнулся. Он знал, что нельзя позволять запереть себя в камере, потому что после этого он окажется в зале суда, а ему было ясно, что произойдет в зале суда. Ясно, что ничего похожего на доказательства у него нет. Будет доказано, что он пьяница, что у него позорное прошлое и в прошедшие после этого годы не было ничего хорошего. Будет доказано, что автобус только в одном случае мог потерять управление и скатиться со склона холма так, как было на самом деле. Причиной без тени сомнения было алкогольное опьянение водителя. Показания главного и единственного свидетеля подтвердят это, вот и все. Вот и все.

Он сказал себе, что не даст запереть себя в камере, не собирается сидеть три, пять, семь лет, а может, и больше. Его обуяла звериная ярость, охватила звериная лихорадка, и он вдруг стал действовать, точно зверь.

Налетел на ближайшего полисмена, отшвырнув его на стол. Другого, метнувшегося к нему, остановил ударом кулака в лицо, третьего сбил с ног крепким тычком в грудь, вскочил на стол лейтенанта. Лейтенант секунду смотрел, ничего еще не понимая, а потом схватил Кэссиди за ноги. Тот пинком отбросил его руку, всем телом ударил в оконное стекло, осколки брызнули, как вода из фонтана, выпрыгнул, слыша крики позади и звук удара о землю собственного плеча.

Вскочил с земли, ноги понесли его по гравию, потом по траве, на глаза попадались стоявшие мотоциклы, патрульные автомобили, но ни одного полисмена, все полисмены еще были в здании. Кэссиди бежал к хайвею, видя на другой стороне шоссе высокую траву, а за ней густую массу деревьев. Спеша к деревьям, видел низко вдали металлический блеск Делавэра, красноватые берега Нью–Джерси, границу между водой и небом.

Он бежал очень быстро, добрался до рощи, начал петлять между деревьями. Руки неустанно мелькали в воздухе, раздвигая мешавшие ветки и прутья. Он не оглядывался, но слышал их приближение, хриплые крики лейтенанта, пытавшегося одновременно ругаться и отдавать приказания. Кэссиди умолял себя бежать быстрее, зная, что не способен прибавить скорость, говорил себе, что схватят, обязательно схватят, только идиот мог подумать, что удастся сбежать. Он все твердил себе, что его вот–вот схватят, и быстро бежал через густые заросли. Почувствовал, что земля идет под уклон, увидел приближающийся Делавэр.

Потом деревья оказались позади, склон стал мягким, песчаным, там и сям торчали камни, дальше внизу виднелись утесы. С одной стороны склон резко обрывался, и он увидел рваный край скалы. Повернул туда, полез вверх, надеясь, что край выдается подальше и с него можно будет попробовать нырнуть в Делавэр. Прополз по выступу, посмотрел вниз и увидел воду.

Вода была очень далеко внизу. Он напомнил себе, что исследовать воду нет времени. Выступ торчал где–то футах в шестидесяти над водой, плещущейся о подножие утеса. Прямо внизу вода казалась довольно глубокой, рядом с обеих сторон, где она набегала на песок, а не на утес, было вроде бы мельче. Там внизу, сообщил он себе, нечто вроде лагуны, так что, может быть, все в порядке. Времени было совсем мало, значит, лучше не думать, а прыгать.

Он смотрел вниз и чувствовал, как сперва свешивает с края утеса ноги, потом очень быстро летит в воздухе, под ним течет вода, в ушах свистит ветер. Ударился о воду, ожидая встречи с острыми камнями, думая, что вот–вот погибнет. Но кругом была только вода, глубокая, спасительно глубокая. Кэссиди вынырнул, оглядел ширь Делавэра, увидел примерно в миле Нью–Джерси, прикинул, сможет ли туда добраться, прежде чем за ним погонятся в лодках или позвонят в город, чтобы его схватили, как только выйдет на берег, и понял, что не доплывет. Оглянувшись, увидел всего в тридцати футах стену утеса, увидел в стене отверстия, очень много отверстий, некоторые довольно большие, похожие на входы в пещеры.

Это был единственный шанс. Он проплыл тридцать футов, рванулся из воды, схватился за камень, подтянулся, нашел опору для другой руки, потом для ноги, еще подтянулся, поднялся на десять футов, на двадцать, добравшись, наконец, до одной из расщелин. Она оказалась недостаточно широкой. Взглянул вверх и примерно в десяти футах над собой, посередине между рекой и вершиной утеса, заметил отверстие побольше. Полез туда по диагонали и теперь услыхал высоко над собой крики. Крики были слабыми, но Кэссиди разбирал слова. Преследователи находились на левом склоне утеса и сообщали друг другу что он должен быть где–то здесь, просто должен быть где–то здесь, разумеется не в реке, в реке его не видно. Несколько истерический голос лейтенанта приказывал не торчать на месте, а лезть вниз по склону, обыскать каждый дюйм этого чертова склона.

Кэссиди карабкался дальше. Заглянул в пещеру, рванулся и потерпел неудачу, попробовал снова, опять не достал. Всунул правую ногу в щель в скале, уперся коленом, еще раз подался вверх и теперь почувствовал под рукой край отверстия. Вцепился покрепче, подтягиваясь выше, выше, просунулся в дыру всем телом и заполз в расщелину.

Потом пополз дальше, прерывисто дыша, внезапно осознав, как много двигался, как устал. Распластался на полу пещеры и закрыл глаза. Где–то далеко слышались крики лейтенанта.

Потом он обнаружил в пещере груду крупных камней и навалил их у входа, загородив его так, чтоб снаружи, с реки, отверстие казалось совсем маленьким, куда никак не способен пролезть человек. Скорчившись за камнями, слышал голоса, доносившиеся с обеих сторон утеса. Так продолжалось примерно с час. Он знал, что обыскивать склоны скоро закончат, начнут обследовать стену утеса, и гадал, очень ли тщательно ее будут обследовать. Услыхал шум моторов с реки и выглянул из–за камней.

Полицейские моторные лодки рыскали вверх и вниз по реке. В лодках стояли полисмены и разглядывали стену утеса. Он заметил, что они не вооружились биноклями, и проникся некоторым оптимизмом. На воде было много лодок, они носились туда–сюда, описывали круги, и через какое–то время действия флота показались Кэссиди довольно глупыми. Лодки путались на пути друг у друга. Он понял, что в самом деле их одурачил.

Со стороны Нью–Джерси с шумом и брызгами летели другие лодки. Солнце сильно и жарко било в воду, Кэссиди видел сверкающие на солнце металлические пуговицы на форме полицейских, красные, потные лица стоявших в лодках полисменов. Потом поднялись крики, началась общая суета, и все лодки направились в другую сторону от стены утеса. Высунув голову из–за камней, он обнаружил, что они движутся к узкой полоске песка справа. Разглядел, как лейтенант выскакивает из лодки, показывает жестами на склон, на рощу наверху, увидел, как все полисмены карабкаются на склон, некоторые вытаскивают оружие. Они заметили кого–то на склоне или среди деревьев и погнались за ним в явной уверенности, что именно он им и нужен. Лодка за лодкой причаливали к песку, полисмены выпрыгивали и лезли вверх по склону. Через какое–то время спустились, и на песке началось совещание. Совещание казалось довольно горячим, и Кэссиди слышал упорные оправдания лейтенанта перед громкими обвинениями со стороны крупного мужчины в соломенной шляпе и рыжевато–коричневом костюме. Видимо, крупный мужчина руководил всей операцией. Он всплеснул руками, потом пошел прочь, потом вернулся, сказал что–то громким голосом и снова ушел. Так продолжалось и продолжалось. Кэссиди заметил протянувшиеся вдоль реки тени и понял, что солнце садится.

А через несколько минут увидел, что полицейские уплывают в своих лодках. Одни лодки направились назад, в Нью–Джерси, другие мрачным и безутешным парадом двигались вниз по реке, куда–то в ближайший док, откуда пришли. Лодки постепенно исчезали в сумерках, потом тень накрыла все. Кэссиди посмотрел на темневшую реку и уполз в глубину пещеры.

Одежда была еще мокрой, но неудобств эта сырость не доставляла, ему было тепло, в пещеру шел сухой воздух, согревая и погружая в дремоту. Он растянулся на полу пещеры, положил голову на согнутую в локте руку и начал засыпать. Уже почти совсем заснул, как приятный туман прорезала одна мысль. Он поднял голову и посмотрел на часы. Несмотря на купание в Делавэре, часы еще шли. На светящемся циферблате было десять минут девятого.

Когда Кэссиди открыл глаза, часы показывали двадцать минут первого. Он оглянулся на отверстие пещеры. Там не было ничего, кроме тьмы. Он подполз к отверстию, взглянул вниз, на поблескивающую черную воду, взглянул вверх, на луну, и сказал себе, что пора идти.

И призадумался, куда идти. Казалось логичным убраться отсюда как можно дальше. Он принялся мыслить в масштабах больших расстояний. Автоматически разработал идею добраться до какого–нибудь порта, пролезть на корабль, уехать в другую страну. Идея почему–то не привлекала, и Кэссиди возмутился соображениями, толкнувшими его на эту мысль. У него нет желания покидать эту страну. Здесь он начал что–то строить, хотел продолжить строительство, хотел укрепить и упрочить фундамент, заложенный вместе с Дорис. Он должен вернуться к Дорис. Должен рассказать ей правду о катастрофе с автобусом.

Подобравшись к отверстию пещеры, увидел, что стена утеса залита лунным светом, поблескивающим на острых камнях. С одной стороны, слева, заметил выступы вроде ступенек, которые, кажется, шли до самого верха. Потоптался на краю, тщательно выбирая дорогу, шагнул на ближайший выступ, подтянулся к другому, дальше дело пошло сравнительно легко. Он поднялся по каменной лестнице на вершину утеса, оттуда начал спускаться по склону, вошел в рощу, вышел через нее к хайвею.

Одежда оставалась сырой, а ночной бриз теперь был прохладным. Стоя на обочине хайвея, Кэссиди дрожал от холода. Фары машин пронизывали тьму по всему шоссе, и он нырнул обратно в рощу, зная, что здесь никому нельзя попадаться на глаза в униформе водителя автобуса. Остановился подальше в чаще, глядя на машины, со свистом летящие по хайвею. За эти несколько минут проехало множество легковых и лишь несколько грузовиков. Наконец он сообразил, что не стоит надолго задерживаться в этом районе, и пошел через рощу параллельно шоссе по направлению к Филадельфии. Кэссиди хорошо знал дорогу, и, по его прикидке, до Филадельфии было около тридцати миль.

Он шел час, отдохнул, снова пошел и прошагал еще час. Теперь почти все легковушки исчезли с хайвея, царствовали большие грузовики, которые всю ночь курсировали в Филадельфию и обратно. Большие грузовики быстро неслись по дороге, одиноко светя фарами в темноте. Он жадно проводил глазами один грузовик, проехавший мимо и быстро его обогнавший. Потом грузовик повернул на дороге и мотор его зазвучал по–другому. Похоже, он замедлял ход. Кэссиди увидел за поворотом сияние света и живо вспомнил круглосуточную стоянку, где водители грузовиков останавливались перекусить и хлебнуть кофе.

Вместе со светом с дорожной стоянки до него долетели звуки музыкального автомата, и он перебежал дорогу, очутившись в высокой траве на другой стороне. Через минуту увидел закусочную и стоявшие широким полукругом на гравии грузовики. Кэссиди пробирался в высокой траве, рассматривая грузовики, приближаясь к ним, наконец приметил трейлер, который принадлежал грузовой компании, расположенной рядом с портовым районом Филадельфии. Задняя дверца была открыта. Он быстро прошмыгнул по гравию и залез в трейлер.

Грузовик вез помидоры, салат и перец. Понятно, не бог весть какая еда, но все–таки можно наполнить пустой желудок. Он уселся в темном трейлере и поел овощей. Через несколько минут услыхал, как шофер сел за руль. Грузовик тронулся по хайвею.

В Филадельфии грузовик свернул с Брод–стрит, направился на восток к Пятой улице, проехал по ней до Арч, потом по Арч на восток к Третьей. На Третьей остановился на красный сигнал светофора, и Кэссиди вылез, спрыгнул на землю, перебежал дорогу. Он чувствовал себя отдохнувшим и более или менее уверенным. Он думал о Дорис, теперь она была рядом и становилась все ближе, приближаясь с каждой секундой.

Кэссиди быстро прошел по Док–стрит, вниз по переулку, и увидел свет в окне ее комнаты. Подошел, тихо стукнул в окно.

Гостиная была пуста. Дорис, должно быть, на кухне. Он опять постучал. И не дождался ответа.

Он услышал в ответ не просто тишину, нечто большее. Это был некий символ, уведомление, пришедшее неизвестно откуда, из неведомой области, которая существует вне времени. Оно было абсолютно отрицательным, мрачным, пессимистичным, сообщая ему, что, несмотря на любые шаги, на любые попытки, он просто–напросто ничего не добьется. Острая опустошающая боль безнадежности была почти ощутимой, как внутреннее кровотечение. Он знал, Дорис сейчас в «Заведении Ланди». У нее свидание с дружком – с виски.

Глава 9

Он стоял у окна и медленно качал головой. Не было ни злобы, ни возмущения. Осталась только печаль, которая росла и тяжелела в душе, потому что он знал – уже ничего не исправить. Она предала его и теперь не сможет помочь, и все слишком плохо. Отнестись к этому можно единственным способом. Что в отныне ни произошло, надо помнить одно: он старался изо всех сил. Хотел только хорошего. Потерпел в результате провал, и это чересчур плохо, чертовски постыдно.

Из–за стен многоквартирных домов на другой стороне переулка донесся гудок парохода. Вдохновляющий звук в тишине глубокой ночи. Было в нем что–то манящее, и Кэссиди стал думать о реке, о стоящих у пирсов судах, о шансах пробраться на грузовой корабль. И собрался отойти от окна.

Тут ему пришло в голову, что он очень устал, и перед попыткой на пирсе вполне можно принять горячую ванну и немного вздремнуть. Повернулся, пошел мимо окна к дверям.

Дверь была открыта, как он и предполагал. Входя, смутно подумал, почему не вошел сразу, вместо того чтобы стучать в окно. Должно быть, в самом деле надеялся, что не получит ответа. Дьявольски глупо, зато вполне согласуется с каждым шагом, сделанным после рокового утра, когда рухнул и сгорел четырехмоторный самолет.

Странно, просто странно, что именно в этот момент вдруг припомнилось то самое утро. Непонятно. И он вмиг почувствовал ослепляющий, сокрушительный удар повторившейся катастрофы. В тот день самолет. А сегодня автобус. Множество жизней исчезли в пламени горящего самолета и горящего автобуса. Кэссиди начал считать погибшие жизни, и от ужаса голова пошла кругом. Он не помнил сейчас того, что оба крушения произошли не по его вине. Видел только себя за рулем, за штурвалом, ответственного за все. Крепко зажмурился и принялся умолять себя перестать думать об этом.

Но память не сдавалась: разбитый самолет и разбитый автобус, которыми управлял Кэссиди. Стоит взять этого Кэссиди на работу. Отличный парень, если кому–нибудь требуется ошибка природы, живой дьявол, поистине приносящий несчастье.

Ладно, все кончено. Больше этого никогда не случится. Нынче ночью он попытается улизнуть, и, если окажется на корабле, будет плыть и плыть, и проведет остаток жизни где–нибудь далеко, где его не найдут. Богом забытых мест много, не важно, какое доведется выбрать. Лишь бы туда попасть. Лишь бы спрятаться. Это была приятная мысль, на это можно было надеяться. Очень милое будущее для Кэссиди. По какой–то нелепой, идиотской причине он задумался вдруг, бывают ли на каком–нибудь очень далеком маленьком островке такие вещи, как снотворные таблетки.

В ванной Кэссиди побрился, налил в ванну горячей воды, шагнул, сел, ощутил, как в поры проникает обжигающий пар. Выйдя из ванной и одеваясь в чистое, чувствовал себя немножко лучше. А потом вновь подумал о Дорис, и о «Заведении Ланди», и о задней комнате, зарезервированной для клиентов, которые продолжают пить после закрытия в два часа. Подумал, что сам сейчас уезжает, а ее оставляет здесь.

Забудь об этом, велел он себе. Это все бесполезно, так что просто забудь. Но это не забывалось. Ну тогда ладно, что можно сделать? Безусловно, нельзя идти в «Заведение Ланди». Черт возьми, его там наверняка схватят. Можно сделать только одну вещь, а именно позабыть обо всем.

Кэссиди закурил сигарету, лег на спину на кровать, изо всех сил стараясь забыть. Какие–то тени еще шевелились в сознании, но прежде, чем они оформились, он выбросил их из головы. Тогда они расселись на маленькой невидимой полочке и таращились на него сверху вниз, а потом он разглядел в них два смешивающихся лица. Лицо Хейни Кенрика и лицо Милдред. Лица ухмылялись ему. Физиономия Хейни уплыла прочь, осталось лицо Милдред. Она стала смеяться над ним. Он почти слышал ее голос: «Я рада, я рада, это надо отметить, всем ставлю выпивку. Плесните Дорис двойную порцию. Эй, Хейни, а ты куда? Вернись, Хейни, все в полном порядке, можешь сесть со мной рядом. Теперь ты со мной, Хейни. Конечно, серьезно. Слышишь, как я смеюсь? Потому что все просто отлично. Потому что наш друг, шофер автобуса, получил по заслугам. Этот ублюдок как следует получил, по–настоящему, он размазан в лепешку. И знаешь, что я делаю? Я его доедаю. Ты здорово над ним поработал, Хейни, образцово справился и заслуживаешь награды. Сегодня я дам тебе награду. Правда дам, Хейни. И сделаю это так, как умеет одна Милдред. Ты получишь такое, чего в жизни не получал».

Потом видение приблизилось и обрушилось на него, ярость вспыхнула в полную силу. Он вскочил с кровати, повернулся к двери, слегка приподняв крепко сжатые кулаки с побелевшими костяшками пальцев. Шагнул к двери, зная, что направляется в «Заведение Ланди», к столику, за которым сидят Милдред с Хейни Кенриком. Представляя, как он рвется к столику, Кэссиди спрятал руки за спину, опустил и разжал кулаки. Отвернулся от двери, велел себе бросить подобные мысли. Они из вчерашнего дня, из прогнившего мерзкого прошлого, где царила шлюха по имени Милдред. Лучше думать о будущем, обо всех непредсказуемых завтрашних днях беглеца по имени Кэссиди.

Боже, как хочется выпить. Он оглянулся вокруг – бутылки нигде не было видно. Может быть, есть на кухне? Направился на кухню, презрительно усмехаясь. Усмехаясь над самим собой. Благородный преобразователь, устроивший Дорис истинный ад за то, что она позволила Шили принести бутылку, идет теперь на кухню в поисках бутылки.

Он услышал какой–то звук. Открылась входная дверь. Оглянулся и увидел Шили.

Они смотрели друг на друга в напряженном, сгущающем воздух молчании.

Потом Шили закрыл за собой дверь и прислонился к ней. Скрестил на груди руки, оглядел Кэссиди с головы до ног и сказал:

– Я знал, что ты здесь.

– Чего тебе надо? – ледяным тоном спросил Кэссиди.

Шили пожал плечами:

– Я твой друг.

– У меня нет друзей. И они мне не требуются. Убирайся.

Шили проигнорировал его слова:

– Что тебе сейчас требуется, так это подумать. Составить какие–то планы. Они у тебя уже есть?

Кэссиди вернулся в комнату, начал расхаживать взад–вперед, потом остановился, глядя в пол, и пробормотал:

– Ничего определенного.

Они опять замолчали. Вдруг Кэссиди нахмурился, уставился на седовласого человека и спросил:

– Откуда ты узнал? Кто тебе рассказал?

– Вечерняя газета, – объяснил Шили. – Об этом напечатано на первой странице.

Кэссиди отвел взгляд от Шили, уставился в пустоту:

– На первой странице. Что ж, по–моему, самое место. Автобус разбился, двадцать шесть человек сгорели заживо. Да, полагаю, на первой странице самое место.

– Успокойся, – посоветовал Шили.

– Конечно. – Он по–прежнему смотрел в пустоту. – Я абсолютно спокоен. Чувствую себя прекрасно. Мои пассажиры превратились в горстку пепла. А я здесь. Спокоен и чувствую себя прекрасно.

– Лучше сядь, – сказал Шили. – Похоже, ты сейчас рухнешь.

Кэссиди посмотрел на него:

– Что еще говорится в газете?

– Тебя ищут. Большая горячка.

– Ну естественно. Только я не об этом. – Он медленно вздохнул, снова открыл рот, чтобы объяснить о чем, потом устало махнул рукой, словно ему было все равно.

Шили окинул его проницательным взглядом:

– Я знаю, о чем ты. Ответ отрицательный. Нет ни единого шанса, что тебе когда–нибудь поверят. Они верят тому, что слышат от Хейни Кенрика.

Кэссиди широко открыл глаза:

– Откуда ты знаешь, что Хейни врет?

– Я знаю Хейни. – Седовласый мужчина подошел к окну, выглянул на улицу, посмотрел на небо, потом вновь на дорогу, медленно опустил занавеску и предложил: – Давай послушаем твою версию.

И Кэссиди рассказал. На рассказ ушло мало времени. Требовалось лишь объяснить несчастный случай с автобусом и стратегию Хейни Кенрика.

В конце рассказа Шили медленно кивнул.

– Да, – сказал он. – Да. Я знал, что произошло нечто в этом роде. – Он провел пальцами по мягким седым волосам. – И что теперь?

– Удираю.

Шили склонил голову набок, чуть прищурил глаза:

– Что–то не заметно.

Кэссиди напрягся:

– Зашел сюда принять ванну и отдохнуть.

– И все?

– Слушай, – сказал Кэссиди, – перестань.

– Джим…

– Я сказал, оставим это. – Он прошел в другой конец комнаты, закурил сигарету, сделал несколько затяжек и проговорил, просто чтоб что–то сказать: – Я тебе деньги должен за одежду, которую ты принес. Сколько там?

– Забудем об этом.

– Нет. Сколько?

– Около сорока.

Кэссиди открыл дверцу шкафа, снял с вешалки измятые штаны, полез в карман, вытащил деньги. Отсчитал восемь бумажек по пять долларов, протянул Шили.

Шили сунул деньги в карман, взглянул на остаток в руках Кэссиди:

– Что тут у тебя?

Кэссиди перелистал большим пальцем бумажки:

– Восемьдесят пять.

– Не много.

– Хватит. Я путешествую, не покупая билеты.

– А как насчет выпивки? – спросил Шили.

– Пить не буду.

– А по–моему, будешь, – сказал Шили. – По–моему, ты будешь много пить. По моим оценкам, как минимум, кварту в день. В среднем именно столько пьют в бегах.

Кэссиди повернулся спиной к Шили и, стоя лицом к дверце шкафа, сказал:

– Ты седой мерзавец.

– У меня дома есть деньги, – сообщил Шили. – Пара сотен.

– Засунь их себе в задницу.

– Если тут подождешь, принесу.

– Я сказал, в задницу. – Он протянул руку и плотно захлопнул дверцу шкафа. – Я ни от кого не хочу одолжений. Я один, и мне именно этого хочется. Просто быть одному.

– Прискорбный случай.

– Ну и хорошо. Мне нравится унижение и падение. Я от этого просто тащусь.

– Как и все мы, – подтвердил Шили. – Все бродяги, обломки крушения. Мы доходим до точки, когда нам нравится падать. На самое дно, где мягко и грязно.

Кэссиди не оборачивался, продолжая смотреть в дверцу шкафа:

– Ты это когда–то уже говорил. Я тебе не поверил.

– А теперь веришь?

В комнате было тихо, слышалось лишь, как Кэссиди тяжело, со свистом дышит сквозь зубы. Глубоко в душе он рыдал. Очень медленно повернулся, увидел, что Шили стоит у окна, улыбаясь ему. Это была понимающая улыбка, мягкая и печальная.

Кэссиди устремил взгляд мимо Шили, за оконную занавеску, за стены многоквартирных домов, за темные, серые, грязные прибрежные улицы.

– Не знаю, чему я верю. Что–то мне говорит, что ничему не надо верить.

– Это разумно, – признал Шили. – Просто встаешь каждое утро, и будь что будет. Ведь что , ты ни делал, оно все равно будет. Значит, плыви по течению. Пускай несет.

– Вниз, – пробормотал Кэссиди.

– Да, вниз. Потому и легко. Никаких усилий. Не надо никуда карабкаться. Просто скользи вниз и радуйся.

– Конечно, – сказал Кэссиди, с трудом изображая ухмылку. – Почему бы не радоваться?

Но эта мысль не радовала. Эта мысль противоречила всему, о чем ему хотелось думать. В памяти пронеслись мимолетные воспоминания, и он увидел кампус колледжа, армейский бомбардировщик, летное поле аэропорта Ла–Гуардиа. И мельком себя в одном из лучших ресторанов Нью–Йорка. Он сидел там с чистыми руками, в чистой рубашке, аккуратно подстриженный. Напротив за столом сидела милая стройная девушка, выпускница Уэллсли[2]. Она говорила ему, что он действительно очень славный, смотрела на его безукоризненно чистые руки…

Он взглянул на Шили и сказал:

– Нет. Нет, я тебе не верю.

Шили поморщился:

– Джим, не говори так. Послушай меня…

– Заткнись. Я не слушаю. Иди поищи другого клиента.

И пошел мимо Шили к входной двери. Шили проворно метнулся, загородив дверь.

– Иди к черту, – рявкнул Кэссиди. – Убирайся с дороги.

– Я тебя туда не пущу.

– Я иду туда поговорить с ней. Приведу сюда, заставлю протрезветь. А потом возьму с собой.

– Дурак! Тебя сцапают.

– Есть такой риск. А теперь прочь с дороги.

Шили не сдвинулся с места:

– Если заберешь Дорис отсюда, ты ее убьешь. Кэссиди отступил на шаг:

– Что ты, черт возьми, имеешь в виду?

– Разве я тебе не говорил? Я старался ясно объяснить. Ты ничего не можешь дать Дорис. Ты собрался лишить ее единственного, что поддерживает в ней жизнь, – виски.

– Вранье. Я таких разговоров не потерплю. – И он шагнул к Шили.

Шили стоял и не двигался с места.

– Я могу только говорить с тобой. Не могу драться.

Он ждал, чтобы Шили пошевелился. Он твердил себе, что не должен бить Шили. Лицо его перекосилось, и он зарычал:

– Ах ты, вшивый подонок! Ходячее несчастье! Мне бы следовало вышибить из тебя мозги.

Шили вздохнул, медленно опустил голову и сказал:

– Ладно, Джим.

– Ты согласен со мной?

Шили кивнул. И вымолвил очень усталым, бесцветным тоном:

– Жалко, что я не смог четко изложить мысль. Но старался. Безусловно старался. Могу только принять необходимые меры.

– А именно?

– Посажу тебя на корабль. Потом приведу Дорис.

Кэссиди покосился на Шили:

– Зачем тебе ввязываться? Лучше не надо.

Шили уже открывал дверь.

– Пошли, – сказал он. – На девятом причале стоит грузовое судно. Отходит в пять утра. Я знаком с капитаном. Они вышли и быстро зашагали по переулку к Док–стрит.

Глава 10

Было почти четыре, когда они подходили к пирсу. Ночная тьма достигла предела, уличные фонари погасли, единственными источниками света оставались крошечные огоньки по бортам кораблей. Выйдя на девятый пирс, услышали глухой шум на палубе грузового судна. Это был оранжево–белый переустроенный «либерти»[3], сиявший в темноте свежей краской.

К ним направлялся дежурный по пирсу. Кэссиди выругался сквозь зубы. Он не раз встречал дежурного в «Заведении Ланди» и был уверен, что тот его узнает. Напрягся, начал отступать. Шили схватил его за рукав и сказал:

– Спокойно.

– Что вы тут делаете? – спросил дежурный.

Кэссиди поднял воротник куртки и отвернулся, слыша объяснения Шили:

– У нас дело к капитану Адамсу.

– Да? Что за дело?

– Ты что, ослеп? Я – Шили. Из лавки «Квакер–Сити».

– А, – протянул дежурный. – Ну конечно. Идите. – Повернул и пошел назад в маленькую каморку к недоеденному сандвичу.

Они поднялись по трапу на палубу. Шили велел Кэссиди ждать у ограждения. Тот оперся спиной о леер, глядя, как Шили шагает по палубе, закурил, стараясь справиться с волнением. Так и стоял у борта, нервно куря сигарету.

Несколько матросов прошли мимо, не обращая на него внимания. Ему начинало нравиться здесь, на корабле. Это для него наилучшее место. Скоро судно покинет порт, уйдет, а он будет на нем. С Дорис. Уйдет на корабле вместе с Дорис. Именно этого он хотел, глубоко верил, что Дорис этого хочет, скоро все так и будет.

Потом вновь возник Шили в сопровождении высокого мужчины средних лет в капитанской фуражке с пенковой трубкой в зубах. Мужчина оглядел Кэссиди с ног до головы, потом взглянул на Шили и покачал головой.

Кэссиди отошел от ограждения, направляясь к ним и слыша слова Шили:

– Я вам говорю, он в полном порядке. Это мой друг.

– Я сказал, нет. – Капитан спокойно смотрел через палубу куда–то за реку. – Очень жаль, но дело обстоит именно так. – Он повернул голову, посмотрел на Кэссиди. – С удовольствием помог бы вам, мистер, но просто не могу позволить себе рисковать.

– Что за риск? – пробормотал Кэссиди, мрачно глядя на Шили, зная, что Шили выложил карты на стол.

– Джим, – сказал Шили, – это капитан Адамс. Я знаю его много лет, этому человеку можно верить. Я рассказал ему правду.

Адамс слегка улыбнулся Шили:

– Вы это сделали потому, что знаете: я всегда чую ложь.

– Капитан замечательный человек, – сообщил Шили Кэссиди. – Высоко образованный, лучше всего на свете понимает людей.

Кэссиди чувствовал, что капитан сверлит его взглядом, изучает его. Его словно схватили пинцетом, положили под увеличительное стекло, и это ему не понравилось.

– У меня не слишком много времени. Если не сговоримся, попробую на другом судне.

– Я бы не советовал, – сказал Адамс. – Вам, по–моему, следует…

– Приберегите советы. – Кэссиди повернулся и пошел к трапу. Начал перелезать через леер, почувствовал на плече руку. Подумал, что это Шили, дернул плечом и сказал: – Если идешь, пошли. Это мне ни к чему.

Но, оглянувшись, увидел капитана. Увидел на лице капитана улыбку. Улыбка была умная и вроде бы объективная.

– А вы интересный случай, – сказал Адамс. – Думаю, что, пожалуй, рискну.

Кэссиди наполовину перелез через ограждение и заметил, как Шили рванулся вперед со словами:

– Стоит рискнуть, Адамс. Даю слово.

– Не нужно мне ваше слово, – отмахнулся капитан. – Хочу только на несколько минут остаться с ним наедине.

Он отошел от леера, поманил за собой Кэссиди, пошел дальше по палубе, а Кэссиди шел следом. Рядом с люком остановились лицом друг к другу.

– Вы не должны упрекать меня за осторожность, – сказал Адамс.

Кэссиди промолчал.

– В конце концов, – продолжал Адамс, – я капитан этого корабля. Несу ответственность.

Кэссиди заложил руки за спину, глядя вниз, на надраенную до блеска темную палубу.

– Однажды я потерял корабль, – тихо признался Адамс. – В Чесапикском проливе. Был туман, и мы врезались в пароход. Сказали, что я проигнорировал сигналы.

– Это правда?

– Нет. Не было никаких сигналов. Но так заявили во время расследования. Пароход принадлежал крупной компании. Я слышал, как мои люди свидетельствовали против меня. Я знал, что им заплатили.

Кэссиди на миг показалось, будто он один, и он вслух сказал самому себе:

– Доказать ничего невозможно. Ничего сделать нельзя, черт побери.

– Я кое–что сделал, – сказал Адамс. – Сбежал. Сбежал очень далеко, а потом незаметно вернулся. – Он подвинулся ближе к Кэссиди: – Вы разбили сегодня автобус? Это ваша вина?

– Нет.

– Ладно, с этим покончено. Я вам верю. Но меня беспокоит еще кое–что. Женщина.

– Я без нее не поеду.

– Шили сказал, что у вас есть жена.

Кэссиди отвернулся от капитана, пошел через палубу и наткнулся на Шили.

– Это ты подстроил? – спросил он. – Иными словами, он берет меня, но не хочет брать Дорис.

– У тебя здесь есть шанс, – сказал Шили. – Не упускай.

– Черт с ним. – Кэссиди оттолкнул Шили в сторону и снова оказался у леера.

И вновь на его плечо легла рука. Он знал – это Адамс. Услыхал его голос:

– Вот дурак чертов. И я чертов дурак.

– В чем дело? – спросил Шили.

– Это ошибка, – сказал ему капитан. – Я знаю, что это ошибка, и, по–моему, Кэссиди это знает. – Он медленно и устало махнул рукой от борта. – Идите за женщиной.

Шили пожал плечами, взялся за леер, начал перелезать, но тут Кэссиди схватил его за руки, удержал и сказал:

– Я хочу, чтоб ты пообещал.

– Ты же видишь, иду.

– Этого мало. Мне нужно наверняка.

– Сделаю все возможное.

– Ну–ка, послушай, Шили. В моем положении нельзя требовать. Ты собрался помочь мне сегодня, хочу сказать тебе спасибо за это. Но услуга не будет услугой, если не доведешь ее до конца. Если ты не приведешь Дорис, для меня все погибнет. Обещай мне, что ты ее приведешь.

– Джим, я не могу обещать. Не могу решать за Дорис.

– Ничего тут не надо решать. Ты не хуже меня знаешь, в каком она состоянии. В это время она сидит у Ланди пьяная в доску. Просто отведи ее домой, сложи в сумку вещи. А потом веди сюда.

– Пьяную?

– Пьяную, трезвую, я хочу, чтоб она была здесь.

Шили плотно сжал губы, с трудом сглотнул и сказал:

– Ладно, Джим. Обещаю.

Кэссиди встал у леера, глядя, как Шили спускается по трапу.

Через несколько минут Адамс открыл перед ним дверь:

– Вот ваша каюта.

Каюта была маленькой, но Кэссиди увидел двуспальную койку, коврик на полу, стул у иллюминатора. Были там туалетный столик и раковина. Дорис здесь будет удобно, сказал он себе.

Адамс разжигал пенковую трубку, держа зажженную спичку чуть в стороне, следя за разгорающимся табаком, потом сделал пробную затяжку и погасил спичку.

– Когда леди прибудет на борт, прислать ее сюда?

– А куда же еще? – улыбнулся Кэссиди.

Капитан не улыбнулся:

– Ничего не хочу считать само собой разумеющимся. Если вам нужны отдельные каюты…

– Она останется со мной, – объявил Кэссиди. – Это моя женщина.

Адамс пожал плечами, повернулся, шагнул к двери, хотел открыть, передумал и вернулся к Кэссиди. Глаза у него были серьезные.

– Переход долгий.

– Куда?

– В Южную Африку.

Кэссиди улыбнулся еще шире:

– Отлично. Мне это нравится. – Потом вдруг что–то вспомнил и спросил: – Сколько это стоит?

– Все улажено, – отмахнулся Адамс.

– С Шили?

Капитан кивнул:

– Можете с ним расплатиться, когда будут деньги. – Он не торопится.

Кэссиди сел на койку.

– Когда будут, – громко сказал он самому себе, взглянул на капитана. Его улыбка слегка скривилась. – Как там жизнь, в Южной Африке?

– Живут люди. – Капитан понял, что предстоит беседа, прошел мимо Кэссиди, сел на стул у иллюминатора. Бросил взгляд на карманные часы. – Сорок минут. Полно времени. – Потом его глаза, смотревшие на Кэссиди, стали спокойными, старыми, мудрыми, и он проговорил: – Не важно где, в Южной Африке, в любом другом месте, с женщиной на руках всегда нелегко.

Кэссиди ничего не ответил.

– Если б вы ехали один, – продолжал капитан, – не пришлось бы беспокоиться насчет финансов.

Кэссиди взглянул на капитана и решил молчать.

– Она здоровая девушка? – спросил капитан. – Вы уверены, что она выдержит плавание?

Кэссиди счел благоразумным не перебивать капитана. Адамс надолго затянулся трубкой.

– Переход тяжелый. Это судно не для развлекательного круиза. Моя команда трудится. Знаете, как бывает. Им то и дело становится скучно. Они места себе не находят. Иногда замышляют недоброе. А когда на борту женщина…

– Я об этом позабочусь.

– Главным образом это моя забота, – возразил Адамс. – Я отвечаю за пассажиров.

Кэссиди уставился в пол:

– Просто ведите корабль, Адамс. Ведите через океан.

– Да, – кивнул Адамс. – Это главное. Провести и прибыть в порт. Только есть и другие вещи. Такова уж судьба капитана на корабле. Капитан несет ответственность за команду, за пассажиров. Если что–нибудь произойдет…

– Не произойдет.

Адамс медленно пыхнул трубкой:

– Хотел бы я иметь гарантию.

– Гарантирую, – сказал Кэссиди и поднялся. Он начинал сердиться, тревожиться и расстраиваться. Сердиться можно, сказал он себе, но лучше не тревожиться и не расстраиваться. Так путешествие не начинают. Путешествие очень важное, очень значительное, и не следует думать о всяких случайностях.

– В конце концов, – твердил капитан Адамс, – когда женщина на борту…

– Хватит.

– Я только говорю…

– Слишком много говорите. – Он обжег капитана пылающим взглядом. – Мы ведь договорились, правда? Пытаетесь дать задний ход?

Адамс уселся поудобнее, положил ногу на ногу, прислонился плечами к стене каюты:

– Я заключил сделку, можете мне об этом напомнить. То есть, конечно, если не передумаете.

Кэссиди тяжело задышал:

– Хотите, чтоб я передумал? Почему вы этого хотите? – Он растерянно, несколько лихорадочно всплеснул руками. – Господи Иисусе, ведь вы меня даже не знаете. К чему эти братские разговоры?

– Отцовские.

– Бросьте!

И Кэссиди отвернулся. Он очень тяжело дышал, множество мыслей кружилось у него в голове, он пытался их все ухватить, посмотреть, что они собой представляют. Но они неслись слишком быстро.

– Я пытаюсь направить вас на путь истинный, – сказал Адамс.

– Ничего не выйдет. Я даже не слушаю.

– Вы слушаете и знаете, что я говорю разумно. Это действует вам на нервы, потому что ответить мне вы не можете. У вас нет аргументов. Шили сказал мне правду. Рассказал, что та девушка, Дорис, пьет, законченная алкоголичка, в очень плохой форме. Сказал…

– К черту его рассказы.

– Может, поговорим об этом?

– Нет. – Кэссиди указал на дверь. – Это моя проблема.

Адамс встал и пошел к двери.

– Да, – признал он, взявшись за ручку. – Тут вы, по–моему, правы. – Капитан повернул ручку, открыл дверь. – Это ваша проблема. И скажу вам, чертовски постыдная, способная разбить сердце. Но если вам этого хочется, безусловно, имеете право.

Кэссиди обернулся, хотел что–то сказать, но Адамс вышел, закрыв за собой дверь.

Кэссиди так и остался стоять, глядя на дверь. Дверь была обыкновенная, деревянная, но он говорил себе, что это дверь каюты на корабле, плывущем в Южную Африку. Поэтому она становилась особенной дверью. Это была очень важная дверь, ибо скоро она опять откроется, и войдет Дорис. Они окажутся вместе в каюте этого корабля, который поплывет через Атлантический океан, проделает весь путь на юг до Южной Африки. С ним. С Дорис. Они уедут вместе.

Это правда. Так будет. Так действительно должно быть. А Шили ошибается, и капитан ошибается. Они ошибаются потому, что слабые. Просто парочка слабаков, потрепанных старых мужчин, давно лишившихся жизненных сил, спинного хребта и искры.

Но он, Кэссиди, ничего этого не лишился. У него все это по–прежнему есть, плотно упакованное, прочно вбитое, извещающее о своем присутствии, – здесь, у него в голове, в сердце, изумительная субстанция, огненная, кипящая, и, пока она здесь, пока бурлит и бушует, есть шанс, есть надежда.

Он прошел через каюту к иллюминатору, стал смотреть на темную воду. Она мягко колыхалась перед глазами, намекая на более широкую водную гладь за рекой. Он знал, скоро будет океан, он окажется с Дорис в каюте, они вместе выглянут в иллюминатор и увидят океан.

Переплывут океан. Он и его женщина, Дорис. Уедут в Южную Африку. Восемь–девять дней на этом корабле в океане, потом Южная Африка. Возможно, Кейптаун. Он отправится и найдет какую–нибудь работу, может быть, в тамошних доках. Он без труда получит работу в доках. Только взглянут, какой он здоровенный, какие у него мускулы, и дадут работу. Деньги небольшие, но он будет платить за квартиру, покупать еду, а потом поищет работу получше. В конце концов. Южная Африка большая, люди ездят из города в город. Там есть автобусы…

Он тряхнул головой и сказал себе, что не должен думать об автобусах. Но это было, он видел, как это произошло. Автобус скатился с дороги, потом оказался на двух колесах, потом совсем слетел с колес, разбился о скалы и загорелся. На мысленном экране пламя было ярко–зеленым, постепенно в зеленом замелькало что–то серебристое. Серебристый цвет принадлежал не автобусу. Это был фюзеляж. Часть большого четырехмоторного самолета, который разбился в дальнем конце летного поля Ла–Гуардиа, поблизости от небольшого залива, и сгорел там в болоте.

И все–таки, даже когда жадность, буйство и яркость пламени выдавили из Кэссиди беззвучный стон, он велел себе отбросить прошлое, отделаться от него, поспешить и убраться от него подальше, думать о Южной Африке.

И снова стал думать о Дорис и о себе в Южной Африке. Теперь можно думать и о том, что там есть автобусы. Со временем он получит хорошее место водителя автобуса. Но постой, не спеши, поспокойней, потише, просто представь на секунду, что в Южной Африке есть аэродромы, авиакомпании…

Конечно.

Он медленно сжал кулак и очень медленно, как при замедленной съемке, ударил им по ладони.

Конечно. Конечно. Это возможно, конечно, возможно.

Кэссиди отвернулся от иллюминатора, глаза его были закрыты. Он видел большой самолет в небе над Южной Африкой. Видел пассажиров самолета, подтянутую, аккуратную стюардессу, которая говорила с британским акцентом. Разумеется, все говорили с британским акцентом, все были очень любезными, у всех было прекрасное качество – умение заниматься своими делами. В любом случае, они наверняка заняты собственными делами настолько, чтобы не задавать слишком много вопросов. И если все пойдет как надо, если то тут, то там хоть чуть–чуть повезет, пилотом большого самолета окажется Кэссиди.

Это должен быть Кэссиди. Это будет Кэссиди. Капитан за штурвалом, ответственный человек. Капитан Джей Кэссиди. Волосы аккуратно подстрижены, он выбрит и вымыт, руки пахнут мылом, на ногтях ни единого пятнышка. Большой самолет приземлится, раздастся густой, солидный, чудесный звук больших резиновых шасси, твердо катящих по полю. Самолет прибудет вовремя, пассажиры сойдут вниз по трапу, пока капитан Джей Кэссиди докладывает о полете.

А потом, идя к зданию аэровокзала, он увидит Дорис. Она махнет ему рукой. Все будет становиться прекраснее с каждым сделанным навстречу ей шагом. В тот вечер они поужинают вдвоем. Это будет совершенно особый ужин в честь первой годовщины его службы в южноафриканской авиакомпании.

Они усядутся в лучшем ресторане Кейптауна, официант передаст им меню. Он откроет меню на перечне вин. Потом взглянет на Дорис и спросит, не выпьет ли она коктейль. Она улыбнется и скажет, что не возражала бы против сухого шерри. Он закажет официанту два сухих шерри. Дорис признается, как ей приятно в его компании, он действительно очень славный. Они будут сидеть там за столиком, и обед будет просто прекрасный. Он закажет омара. Разгрызая клешни, небрежно поинтересуется, не хочет ли Дорис к омару немножко белого вина, она скажет, что не особенно, а вот позже, после кофе, неплохо было бы выпить чуть–чуть муската.

Конечно. Вот так все и будет. Вот так она будет пить, когда они будут вместе в Южной Африке. Время от времени сухой шерри. Небольшой бокал муската. И он тоже. Не будет необходимости в другой выпивке. Жизнь в Южной Африке будет полна тихой радости, мирных удовольствий, и это очень важно, потому что он будет все время с Дорис, будет жить вместе с Дорис, все пойдет хорошо и блестяще. Все будет правильно.

Конечно. А потом он взглянул на дверь каюты. И сразу улыбнулся, потому что услышал приближающиеся по коридору шаги. Шаги были женские, он стоял и слушал у двери, готовясь обнять Дорис в тот самый миг, когда она войдет в каюту.

Дверь открылась. Кэссиди шагнул вперед, отступил назад и окаменел. Он смотрел в лицо Милдред.

Глава 11

Он сказал себе: это не Милдред. Это не может быть Милдред. Пятился по каюте, пока не наткнулся спиной на толстый металлический обод иллюминатора, видя, как Милдред медленно закрывает за собой дверь, подбоченивается, положив руки на округлые полные бедра, туго обтянутые юбкой, опирается на одну ногу и нахально легонько покачивается, оглядывая его с ног до головы.

Потрясающий момент длился долго. Он старался оправиться от удара и страха. Моргнул несколько раз, открыл и закрыл рот, потом просто стоял, глядя на Милдред.

Она осмотрела каюту корабля. На стене болталась маленькая моряцкая безделушка, медный якорь, она подошла, несколько раз подтолкнула его и спокойно спросила:

– Ну и куда ты собрался?

Милдред стояла спиной к Кэссиди, и он видел тускло поблескивающие угольно–черные волосы, рассыпанные по плечам.

– Отплываю на корабле.

Она повернулась к нему лицом. Вздохнула так глубоко, что огромная грудь поднялась, чуть не выскочила из блузки.

– Ты так думаешь?

– Знаю.

– Ошибаешься, – возразила Милдред. – Это не так. Совсем не так.

– Что не так? – вспыхнул он.

– Не так легко.

Тут она оглянулась на аккуратно застеленную покрывалом двуспальную койку. Дотянулась, похлопала, как бы проверяя упругость матраса.

– Откуда ты узнала, что я здесь? – спросил Кэссиди.

Она продолжала исследовать матрас:

– От Шили.

Он шагнул к ней:

– Врешь. Ты следила за мной.

– Ты так думаешь? – Она удобно уселась на койке, откинулась назад, опираясь на локти. – Ну и думай.

Кэссиди хотел пройтись взад–вперед, но каюта была слишком маленькой. Он вслух спросил самого себя:

– Где же Шили?

Милдред вытащила из кармана блузки пачку сигарет и, закуривая, сообщила:

– Твой друг Шили в «Заведении Ланди».

– Что он там делает?

– Что и всегда. Пьет.

Кэссиди подскочил к ней, схватил за плечо:

– Я говорю, что ты врешь. – Пальцы сжались покрепче. – Ты скажешь мне правду…

С полной смертельной угрозы улыбкой она предупредила:

– Пусти руку, или я ткну тебе в глаз сигаретой.

Он отпустил ее. Отошел подальше, глядя, с каким удовольствием она продолжает курить. На тумбочке у койки стояла массивная стеклянная пепельница. Милдред протянула руку, взяла ее и поставила рядом с собой на постель:

– Докурю, и пойдем.

– Что?

– Я сказала, пойдем.

Он презрительно усмехнулся:

– Куда?

– Увидишь.

Он рассмеялся:

– Мне нечего видеть. И так знаю.

– Это ты только думаешь, будто знаешь. В этом твоя самая большая проблема.

Он вдруг растерялся, почувствовал себя беспомощным и не мог понять почему. Нахмурился и сказал:

– Я хочу знать, что ты здесь делаешь? Какую ведешь игру?

– Никаких игр, – объявила она и пожала плечами. – Просто так обстоят дела. Ты принадлежишь мне, вот и все.

– Слушай, – сказал он, – мы с этим покончили раз и навсегда. А теперь лучше забудь обо всем.

– Ты меня слышал. Ты принадлежишь мне.

Чувство беспомощности вдруг исчезло, нарастала и вскипала злоба, и он сказал:

– Убирайся–ка лучше отсюда, пока цела.

Она глубоко затянулась сигаретой и проговорила, выпуская изо рта дым:

– Если я уйду, ты пойдешь со мной.

Он усмирил гнев, постарался стерпеть.

– Советую тебе учесть пару фактов. Во–первых, я не хочу с тобой идти. Во–вторых, в моем положении просто нельзя никуда идти. Может быть, ты не слышала о сегодняшнем происшествии…

– Слышала. Все знаю. Поэтому и пришла. – Она покосилась на массивную пепельницу, стряхнула в нее пепел. – Ты здорово вляпался, но я наверняка смогу тебя вытащить. Если ты меня послушаешься, если сделаешь, что скажу…

– Будь я проклят, если тебя послушаюсь. Если сделаю по–твоему, заслужу как раз то, что имею.

– Шутишь, – хмуро усмехнулась она.

– Черта с два.

– Ну, тогда… – Милдред встала. – Знаешь, что я думаю? По–моему, ты обкурился, свихнулся или что–нибудь в этом роде. Что с тобой?

– Ничего, – сказал Кэссиди. – У меня просто открылись глаза. Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь видеть меня ползающим на брюхе. И пойдешь на все, чтобы это увидеть.

Она уткнула одну руку в бедро, другой провела по густым черным волосам. Просто стояла, смотрела на Кэссиди и не говорила ни слова.

– Конечно, – продолжал он. – Ты же знаешь, что я попал в самую точку. Я не нужен тебе, никогда не был нужен. Тебе хочется только потешиться. Больше всего тебе нравилось это дело, когда я злился до сумасшествия. Или когда приходил домой такой усталый, что не мог шевельнуть даже пальцем, и ты забавлялась, стараясь меня распалить. Совала вот эти футбольные мячи мне в лицо. Ты наверняка отлично проводила время…

– А ты? Что–то жалоб я от тебя не слыхала.

– Ты сейчас меня слышишь? – Он приблизился к ней. – Ты больше меня не волнуешь. Можешь это понять? Можешь сколько угодно трясти телесами, меня это ничуть не волнует. Я вижу перед собой только жирную шлюху, которая пляшет шимми.

Она задумчиво наклонила голову:

– Жирную шлюху? Ты назвал меня жирной? При моей–то фигуре?

Он хотел отвернуться, она схватила его, развернула обратно:

– Не называй меня жирной шлюхой. Возьми свои слова обратно.

Было ясно, ей нужно не опровержение этих слов, ей нужна драка, и Кэссиди сказал себе: драка может закончиться для него катастрофой. Точный характер этой катастрофы в данный момент оставался неясным, но он понимал, что не может позволить себе очередной драки с Милдред. Глядя на нее, понял еще кое–что. Она, безусловно, не жирная шлюха. Она заслуживала всех прочих оскорблений, которыми он когда–либо ее осыпал, но она не была жирной шлюхой.

– Ладно, – сказал он. – Беру свои слова обратно.

Он проговорил это спокойно, почти вежливо, и увидел, как Милдред закусила губу от разочарования и тревоги.

– Видишь, как обстоят дела? – продолжал он по–прежнему тихим спокойным тоном. – Выключатель сломался. Зажигание не работает. Ты больше не можешь меня зажигать и гасить.

– Не могу? – Она чуть опустила голову, смотревшие на него глаза поблескивали сквозь густые длинные черные ресницы.

– Нет. Не можешь.

– И ты рад?

– Конечно. Я себя чувствую гораздо лучше. Как будто избавился от цепей.

– Я тебе не верю. Я так не думаю. – Она очень сильно прикусила губу, отвернулась, нахмурилась и заметила, словно его в каюте не было, словно говорила сама с собой: – Тяжелый ты случай, Кэссиди. Чертовски тяжелый случай, даже трудно представить.

– Может быть. – Он повернулся к ней спиной, стоя у иллюминатора, глядя в него. – Ничего не могу поделать. Такой уж я есть.

– Ладно, – сказала Милдред. – Ты такой. А я такая. И что теперь?

Он видел слабые серые проблески на черном небе, понимая, что время близится к пяти часам.

– Можешь сделать мне последнее одолжение.

– Например?

Он велел себе повернуться к ней лицом, но почему–то не мог оторвать глаз от реки и от неба.

– Сойди с корабля.

– И все?

Он уловил в ее голосе что–то странное, почти зловещее, нахмурился в иллюминатор на темную реку и пробормотал:

– Все, что могу попросить.

– Можешь попросить больше. Давай, попробуй. Вдруг получится.

– Слушай, Милдред…

– Не старайся, – посоветовала она. – Просто попроси.

Он очень глубоко вдохнул, задержал дыхание и сказал:

– Приведи Дорис.

И, сказав это, понял, что клюнул на приманку и совершил серьезную ошибку. Прежде всего сообразил, что имеет дело с разъяренной женщиной, инстинктивно начал отворачиваться, закрывать руками голову. В тот же миг увидел, как тяжелая стеклянная пепельница описывает в воздухе широкую дугу. Милдред крепко держала ее и ударила Кэссиди по руке, а когда рука упала, замахнулась опять. Массивное стекло обрушилось ему на голову. Он увидел огненно–зеленые треугольники и огненно–желтые круги, увидел плывущие ярко–оранжевые кольца, ощутил жар этих красок. Потом все стало черным.

Глава 12

Сильно качало, и он сказал себе, что, должно быть, корабль идет в бурных водах. Почувствовал, что скользит вниз с высокой волны, потом все кругом задребезжало – похоже, налетела другая огромная волна и снова вскинула судно вверх. Настоящий шторм, решил он, океан злобно, в полную силу разбушевался, а если станет еще хуже, корабль опрокинется и затонет. Наверно, разумно подняться на палубу, посмотреть, что творится. Может быть, следует разбудить Дорис и предупредить об опасности. Он окликнул ее по имени, но не услышал собственного голоса, только рев шторма, терзающего корабль.

Потом шторм вроде бы утих, шторм миновал, а корабль затонул. Он каким–то образом спасся, его куда–то несли. Гадая, что стало с Дорис, услыхал голоса, постарался разглядеть людей, поговорить с ними, но кругом была чернота, а попробовав произнести хоть одно слово, он только задохнулся от тщетных усилий.

Ну, куда бы его ни несли, люди, безусловно, спешили. Возможно, он в очень плохом состоянии, так что дело действительно срочное. Он призадумался, не переломал ли кости, не получил ли страшные ожоги, а может быть, несколько раз уходил под воду и набрал воды в легкие. Ощущалось все вместе. Чувствовалась резь, ломота, жжение и пульсация. Слышались хрипы и бульканье. Его словно медленно пропускали через огромные резиновые вальки. Постоянно качало вверх–вниз, очень сильно вниз, высоко вверх, опять вниз.

В последний раз на этом пути бросило очень низко, и при этом раздался стук. А потом все стихло, не было никакого шума. Казалось, тишина длится очень долго.

Наконец ему удалось открыть глаза.

Он смотрел в растрескавшийся оштукатуренный потолок, там и сям из широких трещин торчала дранка. На стенах рваные обои, пол из широких корявых досок, очень старых и очень грязных. Свет шел от единственной лампочки без абажура, висевшей прямо над головой. Непонятно, почему свет не режет глаза. В тот же миг свет его ослепил, он зажмурился, закрыл лицо рукой.

Где же он, черт возьми? Затылок пронзила боль, у него вырвался стон.

Чей–то голос сказал:

– С тобой все в порядке.

– Правда? – выдавил он. – Как интересно.

– Только небольшая шишка на голове.

Он сумел узнать голос. Это был голос Спана. Сесть и увидеть Спана не было сил. Он по–прежнему закрывал рукой лицо, другую опустил вниз, нащупав край раскладной койки.

– Хочешь чего–нибудь? – спросил Спан.

– Только скажи, что стряслось?

– Милдред чем–то тебя оглушила.

– Знаешь, что я думаю? – сказал Кэссиди. – По–моему, она раскроила мне череп.

– Нет, – пробормотал Спан. – Ничего подобного. Все не так плохо.

Кэссиди принял сидячее положение и увидел Спана, сидевшего в дальнем конце комнаты на каком–то бесформенном сломанном предмете.

– Где мы? – спросил он.

– Наверху, – отвечал Спан.

– Наверху чего?

– «Заведения Ланди».

Кэссиди с силой протер глаза:

– Кто меня сюда приволок?

– Мы с Шили. Капитан помог снять тебя с корабля. Мы несли тебя вниз по Док–стрит, потом вверх по переулку, сюда внесли через заднюю дверь. Даже не знаю, как мы сумели пройти незаметно. Но мы это сделали.

– Чего ты хочешь, премию получить?

– Ложись, Джим. Не заводись.

– Я только хочу знать одну вещь. Кто вас, гадов, просил соваться?

– Эй, слушай, если в не мы…

– Если б не ты, я сейчас был бы на корабле. С Дорис. Слышишь? Мы бы уже плыли в Южную Африку. Я и Дорис.

– Спи, Джим. Потом об этом поговорим.

Кэссиди опустил голову на подушку. Через секунду опять сел, злобно покосился на Спана и спросил:

– Сколько сейчас?

– Два часа дня.

– Дня? – Он глянул на электрическую лампочку, потом в окно, увидел, что на улице сплошная темень. Между окном и стеной соседнего многоквартирного дома был только небольшой проем, но в этом проеме сгустилась необычно плотная, мрачная тьма.

– Еще один жуткий день, – объяснил Спан. – С минуты на минуту начнется потоп.

Кэссиди все смотрел в окно:

– Раз стоит такая темень, можно еще раз попытаться. Попробую на другом корабле.

– Не надо тебе это делать.

– Не надо? – Он сердито оглянулся на Спана. – Ну–ка, растолкуй.

Спан встал, плавным шагом направился к койке со слабой улыбкой на губах, играючи крутя в длинных пальцах широкий плоский портсигар.

– Ты очень важная персона. Крупные заголовки в газетах, даже по радио передавали. В портовом районе копов больше, чем мух. Только голову поверни, увидишь красную машину. Если ты сейчас выйдешь отсюда, ставлю сто к одному, тебя сцапают через минуту.

Кэссиди впился зубами в большой палец:

– Приятное известие.

– Если останешься здесь, – продолжал Спан, – если кое–кто будет прилично себя вести, может, получишь шанс.

– Кто знает, что я здесь?

– Я и Шили. Милдред и Полин. И Ланди.

– А Дорис?

Спан пожал плечами:

– Если хочешь, чтоб я ей сказал, я скажу. Но, по–моему, это ошибка. По–моему, тебе лучше…

– Дай закурить.

Спан открыл портсигар, и они закурили. Спан подошел к окну, выглянул, наклонился, чтобы увидеть небо за крышами домов.

– Господи Иисусе, – проговорил он, – по–настоящему разъярилось. Похоже на циклон.

– Хорошо, – заявил Кэссиди. – Я надеюсь на худшее. Надеюсь на землетрясение.

Спан взглянул на него:

– Не надо так говорить.

– У меня просто такое желание.

Спан отошел от окна, пустил в пол широкую струю дыма, начал рубить ее на куски длинным указательным пальцем.

– Ты проспал добрых девять часов, – сообщил он. – Наверняка проголодался.

– Хочешь чего–нибудь мне принести?

– Конечно, – кивнул Спан. – Как насчет большой миски тушенки?

– Нет, еды не надо, – встряхнул головой Кэссиди. – Принеси только бутылку виски.

Он снова откинулся головой на подушку, слыша, как Спан выходит и закрывает за собой дверь.

Он опять открыл глаза часом позже. Увидел, что в комнате добавилась кое–какая мебель – стол, несколько стульев. Увидел, что они сидят за столом – Спан, Полин, Шили. Сидят, спокойно выпивают. По его наблюдению, в бутылке осталось немного.

Он услышал, как Шили сказал:

– Не знаю. Может быть, я ошибся.

– По–моему, ошибся, – подтвердила Полин.

Спан велел Полин заткнуться.

– Нет, – твердила Полин, – не заткнусь, а скажу, плохо ты поступил.

– Заткнешься, – утверждал Спан, – или я тебе язык вырву.

– Ясно как день, – продолжала Полин, – что теперь будет. Все мы знаем, что будет. Все мы знаем, что Милдред верить нельзя. Нету в ней ничего хорошего, никогда ничего хорошего не было…

– Это меня не волнует, – заметил Шили.

– А должно волновать, – указала Полин.

Послышался скрип стула. Кэссиди открыл глаза и увидел, что Спан поднимается и Полин поднимается. Спан нацелился ребром ладони в лицо Полин, та шарахнулась, тут же стремительно рванулась вперед и, схватив Спана за волосы, с силой дернула. Спан широко открыл рот, не издав ни единого звука.

– Да перестаньте, – устало попросил Шили. – Прекратите, пожалуйста.

Полин прекратила и снова села на стул. Спан уткнулся лицом в ладони, просидел так несколько минут, потом вытащил гребешок из кармана брюк и стал расчесывать волосы, пока они не заблестели, как атлас. Он любовно улыбнулся Полин и предупредил:

– Еще раз такое выкинешь – убью. Схвачу за глотку и не выпущу до самой смерти.

Полин говорила, глядя на Шили:

– Конечно, это ошибка. Не пойму, почему ты не выполнил его просьбу.

Шили плеснул себе виски, опрокинул стакан в рот и сказал:

– У меня были свои соображения. Начинаю подозревать, что мои соображения были не слишком удачными.

– Ну, в любом случае, – заключила Полин, – ты хотел как лучше.

– Только все погубил, да? – Голос Шили был сухим, протяжным, усталым. – Все для него погубил.

– Схожу вниз, – вставил Спан, – принесу еще выпить.

– Уговорим еще бутылочку, – подтвердил Шили.

Спан был уже у дверей, и Полин попросила вдогонку:

– Принеси бутылку особого.

– Не сейчас. – Спан открыл дверь. – Потом, когда сможем почувствовать вкус.

– А я хочу сейчас, – настаивала Полин. – Я очень расстроена, и мне надо сейчас. Господи, да посмотри ты на Кэссиди. Посмотри на беднягу Кэссиди. Смотри, вон он спит. Я знаю, его найдут, сцапают. Посмотри на него, он разбил автобус, погубил двадцать шесть человек…

Спан направился к ней. Она схватила пустую бутылку, занесла над головой.

– Поставь, – приказал Спан.

Полин опустила бутылку, уселась на стол и заплакала.

– Ну–ка, слушай, – ласково сказал Спан своей подружке. – Ты же знаешь, что нечего так говорить. Ты же знаешь, что Кэссиди не виноват.

– Да какая разница? – рыдала Полин. – Дело в том, что его обвиняют. Его ищут. И его найдут. И мне жутко подумать, что они с ним сделают.

Голос Шили превратился в надтреснутый шепот:

– Как ты думаешь, Спан? Что с ним, по–твоему, сделают?

– Трудно сказать. Могут обойтись совсем круто. В конце концов, он удрал, он сейчас на свободе. И еще. Про что пишут в газетах. У него на счету разбитый самолет.

– Какой самолет? – переспросила Полин.

– Ты не знаешь? Он водил самолет, – объяснил Спан чисто повествовательным тоном, словно речь шла о простом факте, а не о личной трагедии.

– Кэссиди? – не поверила Полин.

– Конечно, – кивнул Спан. – Самолет. Большой такой, вроде тех, что каждый день над нами летают. Огромный такой, серебристый. Он был летчиком. А однажды, как пишут в газетах, нагрузился перед полетом, и самолет не взлетел, упал и загорелся. Так что много народу погибло. Кэссиди сунули за решетку. Через какое–то время выпустили, но это у него на счету. Ясно? Так и написано: на счету.

– А еще что? – спросила Полин.

– На счету?

– Нет, про Кэссиди. Что еще пишут про Кэссиди?

– Она спрашивает о хорошем, – растолковал Шили Спану. – О хорошем, о том, что не числится на счету. Про светлую сторону картины, например про семью, в какую он ходил школу, в каком колледже учился.

– В колледже? – спросил Спан. – Ты говоришь, он учился в колледже?

– Нет, об этом он никогда не рассказывал. Только, по–моему, это правда. У него хорошее образование.

– По его разговору не скажешь, – пробормотал Спан.

– Я тебе объясню почему, – сказал Шили. – Он прошел через определенный процесс. Что–то вроде окисления. Когда блестящая полировка облезет, какое–то время видна только необработанная поверхность, потом постепенно образуется ржавчина. Это особая ржавчина. Она проникает под наружный слой и идет вглубь.

– Можешь сделать мне одолжение? – попросила Полин Шили. – Не объяснишь ли, о чем идет речь?

– Мы говорим про Кэссиди, – ответил Спан.

– Я не тебя спрашиваю, ящерица. Тебя я прошу только пойти вниз и принести бутылку.

Кэссиди лежал плашмя на спине на раскладной кровати, испытывая пронзительную жгучую боль, которая сейчас остро ощущалась в черепе. Ему пришлось слегка повернуть голову, чтобы как следует видеть всех за столом. Он увидел, как Спан пошел к двери, открыл ее, вышел. Полин встала из–за стола и направилась к койке. Кэссиди снова закрыл глаза.

– Посмотри на него, – проговорила Полин. – Посмотри на беднягу.

Он чувствовал взгляд Полин, которая смотрела на него сверху вниз с состраданием, с чистейшей, искренней добротой.

– Его сцапают, – простонала она. – Я знаю, сцапают. Боже, его упекут на сто лет.

– Не на сто, – возразил Шили.

– А на сколько? Скажи, Шили. Какой срок за такие дела?

– Спан знает об этом больше меня.

– Спан никогда в этом не разбирался. Он разбирается в подлогах, в растратах. В подделке чеков, в почтовых махинациях. Он разбирается… ну, в куче всяких вещей. Но только не в таких. Это совсем другое. Ради Бога, смотри, что с беднягой стряслось. Его посадят за массовое убийство.

– Хорошо бы ты села и помолчала немного. – Голос Шили звучал так, словно его грызла боль. – Ты нисколько мне не помогаешь.

– Тебе? – едко переспросила Полин. – Что ты хочешь сказать?

– Господи Иисусе! – простонал Шили. – Что я наделал? Что я наделал?

– Я скажу тебе, что ты наделал. – Теперь она повысила тон, он стал резким, безжалостным. – Взял своего хорошего друга Кэссиди и загнал его прямо в ловушку. Ты в этом даже признался. Сказал, что пообещал ему кое–что. Пообещал привести Дорис на тот корабль…

– Но я знал…

– Ты чересчур много знаешь. Ты всегда чересчур много знал. Расхаживаешь вокруг и рассказываешь людям, что знаешь. Только вот что я думаю, Шили. По–моему, ты ошалелый дурак. Как тебе это понравится?

– Это мне не нравится. Но боюсь, это правда.

– Правильно, черт возьми, правда. Ты просто ошалелый, дурной старый пьяница. Взвешивать тебя надо не в фунтах, а в квартах. А еще…

– Ох, прошу тебя, Полин, пожалуйста…

– Нечего меня просить. Я скажу все, что думаю. Я не притворщица. Посмотри на того парня на койке. Только взгляни на него. У меня сердце кровью обливается за него. И за Дорис. Да–да, за него и за Дорис. За них обоих.

Шили опустил голову на стол.

– Так ведь нет, – продолжала Полин. – Вместо того чтоб помочь им, ты что сделал? Вместо того чтоб сказать Дорис, где он, кому сказал? Ты сказал этой шлюхе поганой, грязной курице с пастью до ушей, замызганной твари, которая с наглостью заявляет, будто она его жена.

– Но они правда женаты, – простонал Шили. – Они муж и жена.

– Почему это? – не отступала она. – Потому что кто–то за деньги постоял перед ними и прочитал несколько строчек? Потому что Кэссиди пошел и купил кольцо? Ты поэтому объявляешь их брак священным? Он поэтому благословенный? Мне так не кажется. Мне кажется по–другому. Я заявляю, что Кэссиди проклят. Да, черт возьми, она навлекла на него проклятие.

Шили чуть приподнял голову:

– Ты так говоришь потому, что ненавидишь Милдред. Завидуешь ей. Ее внешности.

– Внешности? – взвизгнула Полин. – Если это называется внешностью, я лучше стану тощей, как спичка, и буду худеть еще дальше. Буду жить на воде, на сушеном инжире. Видишь, что у меня спереди? Мало, да? Еле видно. Но я тебе расскажу, что из этого получается. Это разит наповал моего дружка Спана, как пуля из ружья. Он только посмотрит и рот разевает, точно чем–нибудь подавился. И когда я даю это Спану, я поддерживаю в нем жизнь, точно кормлю младенца. А иногда плачу, совсем тихо плачу, но у меня льются слезы. И шепчу ему на ухо. Говорю ему: Спан, ты дьявол, ящерица, только ты мой младенец.

– Если так, – сказал Шили, – если так у тебя получается, тебе нечего никому завидовать. Полин его не слушала.

– Да, – вдохновенно провозгласила она. – Я, конечно, худая. Это, в конце концов, модно. Модно быть как соломинка, как тростинка. Стройной, как в рекламных журналах. Вот такой. Именно с такой фигурой. А не смахивать, черт возьми, на линкор.

– Значит, я прав, – пробормотал Шили. – Ты завидуешь Милдред.

Воцарилось молчание, Полин опустилась на стул у стола и наконец сказала:

– Я больная. Поэтому и костлявая. Я костлявая и больная. А Милдред? Она–то здоровая. Все они почему–то чем злее, тем здоровее.

Шили положил подбородок на сложенные на столе руки, внимательно смотрел на Полин и ничего не говорил.

Она сама себе ответила:

– Я скажу тебе почему. Потому, что всегда все высасывают. Как вампиры.

– Нет, – возразил Шили. – Милдред не такая. Полин вскочила, стукнула об стол костлявым кулачком:

– А я говорю – такая! И называю ее дрянным вампиром.

– Ты об этом ничего не знаешь.

– Побольше тебя, Шили. Гораздо больше. – Она снова стукнула кулаком по столу и заплакала.

Глаза Кэссиди были полуоткрытыми. Он заметил, что свет электрической лампочки стал ярче. Это означало, что на улице стало темней. Надвигалась сильная буря. Прекрасная для апреля погода, заметил он про себя. В голове застреляла следующая порция боли, и он решил, что дело, должно быть, серьезное. Даже если череп не проломлен, наверняка сильное сотрясение. Или какое–то внутреннее кровотечение. Это, собственно, не имеет большого значения, сообщил он себе. Только лучше бы здесь была Дорис. Нет, он хочет сказать не это. Он хочет сказать, лучше б его здесь не было, лучше бы он был где–нибудь подальше и вместе с Дорис. А ведь так могло быть. Они могли вместе быть на корабле. Что ж, дело совсем плохо. И он вдруг перестал думать об этом. Он слушал Полин.

– Я обязана это знать, – говорила Полин. – Я совсем запуталась. – Она глубоко, с хрипом вздохнула и всхлипнула. – Помню, как это было четыре года назад, в тот день, когда вошел Кэссиди. Мы все на него уставились. Особенно я, Спан ведь был на отсидке, и я много месяцев жила без него. Сижу и вижу густые кудрявые светлые волосы, широкую грудь, накачанные мускулы, этого замечательного мужчину.

– Ох, прекрати, – попросил Шили. – Ты пила весь вчерашний вечер и нынешний день, а теперь тут рисуешь картины.

– Да? Но эта картина реальная. Вот так я и сидела, надеясь, что он на меня посмотрит. Говорю тебе, я забросила ногу на ногу и закурила только в надежде, что он на меня посмотрит. Нет. Вместо этого он посмотрел на кого–то другого. Увидел парочку огромных арбузов, вылезших из блузки.

– Забудь об этом.

– Я сидела там и курила. Я весила девяносто два фунта.

– Это было давно, – сказал Шили.

– Это было четыре года назад, я сидела и видела, как они ушли. Я пошла своей дорогой, написала длинное письмо Спану. Потом перечитала и разорвала.

– Ладно, – сказал Шили, – ладно.

– Дай сказать. Дашь? Уже после того как Милдред стала его женой, у меня возникло другое чувство. Я хочу сказать, мне его стало жалко. Может, я просто хотела дотронуться до золотого пушка у него на запястье или легонько поцеловать в щеку. Зайти в его комнату, попросту позаботиться, чтобы постель была постелена, чтобы он спал на чистых простынях. Приготовить хороший обед, потому что, могу поклясться, она этого ни разу для него не сделала. Помню, как–то зимой он жутко простудился, лечился тут, прямо тут, в «Заведении Ланди». У него так болело горло, что он почти не мог слова сказать, стоял в баре, пил стакан за стаканом хлебную водку со льдом, пока его не вывернуло наизнанку. И где же была его жена? Я скажу тебе где. Развлекалась в китайском квартале. В одном местечке, где играют в наперсток и глушат рисовый отвар.

– Ты хочешь сказать, рисовую водку. Это неплохо. Я пробовал.

– Я говорю о его жене. Как у тебя язык поворачивается? Как ты можешь называть ее его женой? Что она хоть когда–нибудь для него сделала? Что она хоть когда–нибудь ему дала? Я скажу тебе, что она ему преподнесла. Чистый ад.

Дверь открылась, вошел Спан с бутылкой бесцветного напитка. Откупорил бутылку, Полин протянула стакан, он ей налил, налил Шили, плеснул ровно столько же в свой стакан.

Полин поднесла стакан к губам, сделала несколько долгих глотков. Грохнула полупустой стакан об стол, повернулась к Шили и объявила:

– Вот что ты наделал. Вместо того чтоб сказать Дорис, где он, сказал его жене.

Спан обогнул стол, подошел к Полин, осведомился:

– Продолжаешь в том же духе?

– Я хочу, чтоб он знал, что наделал. – Она опять подняла стакан, снова сделала длинный глоток. – Шили, я просто давно тебя знаю. Просто очень тебя люблю. А то расколотила бы эту бутылку об твою морду.

Шили встал из–за стола, направился через всю комнату к двери, открыл и вышел.

– Ты меня почти достала, – ласково вымолвил Спан, наклонив голову, словно намеревался боднуть Полин. Взял ее руку, будто хотел поцеловать, и сильно укусил. Полин вскрикнула и отдернула руку.

– Посмотри, что ты сделал, – проговорила она, показывая следы от зубов. – Смотри, смотри!

– Я сказал тебе, оставь Шили в покое. Зачем ты пристаешь к людям?

– Смотри, что ты сделал с моей рукой.

– Это задаток. Еще раз прицепишься к Шили – получишь остальное.

– Давай прямо сейчас, – предложила Полин, пятясь и отгораживаясь столом от Спана. – Ну, давай прямо сейчас.

Спан начал поворачиваться к ней спиной, она наклонилась, схватила бутылку, швырнула в него и едва не попала. Он спокойно стоял, проследив, как бутылка разбилась об стену.

– Давай, – повторяла Полин, – давай, ящерица.

Маленькое гибкое тело Спана метнулось вокруг стола, он, как мелкий зверек, точно рассчитал атаку, налетел на Полин сбоку, схватил, впился зубами в плечо. Полин снова вскрикнула, принялась вырываться.

– Ой, мамочка, – кричала она, – ох, Иисусе!

Она дрожала, очень громко визжала, вертя головой, и стояла на месте, а Спан все кусал ее за руку.

– Кусай! – во все горло вопила она. – Смотрите, что он делает. Загрызет меня насмерть. Да вы только взгляните! Он откусит мне руку.

Потом она превратилась на миг в заинтересованного зрителя, наблюдающего, как Спан кусает женское плечо. Глаза ее чуть расширились, потом вдруг закрылись, крепко зажмурились, она сжала свободную руку в кулак, сильно двинула Спану в лоб. Зубы Спана разжались, он отлетел назад, наткнулся на стул, упал на бок. В руках у Полин очутился другой стул, она замахнулась, прицелившись в Спана. Тот скорчился на полу, загораживая лицо руками, беззвучно упрашивая не бросать стул. Она подняла стул повыше, швырнула, Спан метнулся в сторону, но недостаточно быстро. Стул ударил его по ребрам, и он издал нечто вроде собачьего воя. Полин бросилась на него, а он снова завыл, продолжал выть, катаясь по полу, уклоняясь от мелькающих кулаков.

На мгновение она одолела его, но он вырвался, бросился к двери и выскочил прочь.

Полин рухнула на колени, грозя кулаком в сторону двери, с широко разинутым ртом, хрипло всхлипывая. Упала на пол лицом вниз, принялась колотить кулаками по шершавым доскам и колотила до тех пор, пока не услышала скрип, который заставил ее поднять голову.

Этот скрип издавали пружины койки. Кэссиди медленно принимал сидячее положение.

Полин уставилась на него и простонала:

– Ой, мамочка!

– Дай мне выпить, – сказал Кэссиди, хмуро глядя, как она поднимается с пола. – Давай, спустись, принеси мне бутылку. И не эту вонючую белую дрянь. Ржаное виски.

Полин радостно улыбнулась, утерла ладонями заплаканное лицо.

– Скажи Ланди, пускай запишет за мной, – добавил он и тут вспомнил про пачку денег в брючном кармане. Сунул руку под тонкое одеяло и обнаружил, что брюк на нем нет. Только хлопчатобумажные трусы.

Полин быстро выскочила из комнаты. Кэссиди неподвижно и прямо сидел на кровати, гадая, что стало с его штанами. В них, черт возьми, было долларов восемьдесят. Крепко и мрачно сжав губы, он сказал себе, что эти восемьдесят долларов ему нужны, больше у него ничего нет. И вдруг припомнил кое–что поважней денег. Сильная боль миновала, осталась тупая, ноющая, и та утихала. Он чувствовал, как опять обретает рассудок и ясность мыслей. Поднял руку, ощупал шишку на голове. Прикосновение вызвало резкую боль, но это был просто ушиб, не глубокая рана. Шишка сухая, стало быть, кожа не порвана, просто серьезная шишка, и все.

Дверь открылась, вошла Полин с бутылкой ржаного виски и пачкой сигарет. Раскурила две сигареты, почти доверху налила два стакана, пододвинула к койке стул, села и протянула Кэссиди сигарету и выпивку.

Кэссиди хлебнул виски и покачал головой:

– Полин, не хочу тебя утруждать, но мне надо воды. Желудок совсем пустой, придется запивать.

– Ну конечно, мой сладкий, пожалуйста. – Она снова выскочила из комнаты и вернулась со стаканом воды.

– Спасибо, – сказал Кэссиди и быстро проглотил большую порцию виски.

Полин улыбнулась ему:

– Теперь глотни воды, милый. Запей.

Он хлебнул воды. Повторил операцию с виски и водой. Затянулся сигаретой, очень глубоко вдохнул, медленно выпустил дым, ухмыльнулся и объявил:

– Вот теперь лучше.

– Замечательно, дорогой. Просто чудесно.

Он выпил еще виски.

– Теперь слушай, милый, – сказала Полин. – Если я что–то могу сделать, ты только скажи. Все, что хочешь.

– Просто сиди здесь, – попросил он. – Просто сиди, пей со мной.

Они подняли стаканы и выпили, глядя друг на друга. Потом в небе внезапно сердито треснул электрический разряд, и Полин тихо взвизгнула. Кэссиди быстро глянул в окно, увидел почти кромешную тьму. В высоте вновь прозвучал резкий треск, за ним глухой басистый раскат.

– Вот, – сказала Полин, – пей еще.

Она снова наполнила его стакан, протянула ему, налила себе. Кэссиди отхлебнул виски, запил водой. Поднял стакан, чтобы снова хлебнуть, и тут заметил, как Полин сидит и смотрит на него. Ее очень худое, очень бледное лицо было бледнее обычного, взгляд необычайно острый, глаза необычайно яркие.

– Не подумай ничего такого, – сказала она, – будто Спан мне не нужен. По–моему, мне всегда нужен Спан.

Кэссиди опустил стакан на пол, закурил другую сигарету.

– Только если ты захочешь увести меня у Спана, – продолжала Полин, – я думаю, сможешь.

Он криво усмехнулся и покачал головой.

– Ну, в любом случае, – добавила она, – можешь попробовать.

Снова треснуло, грянуло, раскатилось высоко в воздухе над «Заведением Ланди», Полин сильно вздрогнула и пролила немного виски на одеяло на ногах Кэссиди.

– Ох, Боже, – вздохнула она. – Иисусе.

– Это просто погода, – сказал он, кладя ей на плечо руку, чтобы подбодрить.

Но она все дрожала, и губы тряслись.

– Ты только послушай. Я до смерти боюсь таких звуков. Думаю, будто пришел конец света.

– Вполне возможно.

– Ой, нет, – поспешно спохватилась она. – Нет, пожалуйста, Кэссиди, не надо так говорить.

– Ну, просто допустим. Какая разница?

– Ох, ради Бога. Пожалуйста, милый, не говори так. Прошу тебя, пожалуйста. – Виски из ее стакана лилось на одеяло, потом она бросила стакан, он скатился к изножью кровати. Она опять принялась всхлипывать, обняла ноги Кэссиди под одеялом, стиснула, поднялась выше, к коленям, еще выше.

Он схватил ее за руки:

– Эй, куда?

– Поверь мне. Не скажу, будто мне Спан не нужен.

– Так чего ж тебе нужно?

– Разве нельзя нам всего разок? Только раз?

– Нет, – сказал он. Ему было жалко ее, но никак нельзя было ни говорить, ни показывать это, и Кэссиди сердито рявкнул: – Не можешь как следует удержать стакан с виски – катись отсюда ко всем чертям.

– Я не пьяная, милый. Не злись на меня.

– Ну тогда ладно. Прекрати. Веди себя прилично.

– Смотри, как я плачу. Смотри, как меня трясет. Тут, по–моему, куча причин. Не могу видеть тебя в таком положении. Весь избитый, на голове шишка, нельзя шагу шагнуть из этой комнаты. Прячешься здесь, точно зверь. Слушай, милый, я должна тебе это сказать. У тебя нету шансов. Я знаю, что нету. Разве не видишь? Я просто хочу что–нибудь для тебя сделать, чтобы тебе стало лучше.

Он выпустил ее руки, позволил положить ладони себе на грудь. Она обняла его за талию, ткнулась головой в плечо. Он потрепал ее по голове, другой рукой поднял с пола стакан, хлебнул, дал Полин выпить немного виски.

– Ну как?

– Ох, милый. – Она чуточку приподнялась, стараясь прижаться к нему всем телом. – До чего же поганая жизнь. Порой все отдала бы, лишь бы умереть. Смотри, что они с тобой сделали. Ты чудный, славный, честный человек, и я это серьезно, от всего сердца. И мне потому жутко больно, что знаю: тебя посадят на годы, на годы, на годы. Грязные ублюдки. Все.

Он смотрел поверх ее головы, видя кругом на стенах рваные обои.

– Ты настоящий друг.

– И ты, милый, – сказала она. – Ты для меня лучше всех. Всегда был лучше всех.

Они любовно улыбались друг другу, и он спросил:

– Ты не сердишься на меня?

– С чего мне сердиться?

– Ну, ведь я сказал «нет».

– Ну и правильно, милый. Я рада, что ты сказал «нет». Я, по–моему, чуточку перепила. А теперь успокоилась. Но все равно хотела бы тебе помочь.

Тут стены как будто застонали и содрогнулись, снаружи раздался чудовищный треск и грохот, комнату озарила ослепительная сине–белая вспышка.

– Ой, мамочка, – задохнулась Полин.

Кэссиди обнял ее за плечи.

– Слушай, – сказал он. – Есть одно дело, с которым ты можешь помочь. Я хочу, чтобы ты разыскала Дорис.

– Дорис? – переспросила она, глядя в окно.

– Найди ее и приведи сюда.

– Когда?

– Сейчас, – сказал он. – Если выйдешь сейчас, не попадешь под дождь.

Полин отвела глаза от окна, посмотрела на Кэссиди, серьезно кивнула и проговорила:

– Хорошо. Я пойду, разыщу Дорис и приведу сюда. Потому что она должна быть здесь. С тобой. Ты абсолютно прав.

– Тогда иди. Поспеши.

Он легонько оттолкнул ее от кровати, посмотрел, как она идет к двери, а потом смотрел уже не на нее. Он смотрел на дверь.

Она открылась, и вошла Милдред.

Полин, опешив от неожиданного появления Милдред, коротко вскрикнула, вильнула в сторону, снова метнулась к двери, пытаясь проскочить.

– Что за спешка? – поинтересовалась Милдред, шагнула назад, преградив Полин дорогу к двери.

– Дай пройти, – потребовала Полин.

Милдред смотрела на Кэссиди:

– Что происходит?

– Какое тебе дело? – заорала Полин. – Кто просил тебя приходить?

Милдред чуть повернула голову, хмуро глядя на Полин:

– Почему бы мне не прийти?

Полин вместо ответа снова попробовала прорваться в дверь. Милдред схватила ее поперек талии, вздернула локоть, придерживая Полин. Та принялась бороться, и Милдред схватила покрепче, воткнув локоть ей в подбородок. Голова Полин сильно запрокинулась назад.

– Просто ответь, – обратилась к ней Милдред. – Что тут происходит?

Полин попыталась заговорить, но локоть не позволял ей открыть рот.

– Пусти ее, – сказал Кэссиди.

– Я ей шею сверну ко всем чертям, – пригрозила Милдред и дернула локтем.

Полин, повалившись назад, с размаху села на пол. Кэссиди скатился с кровати, направился к Милдред. Она стояла в полной готовности, поджидая его, собралась, подбоченилась, широко расставила ноги.

Он отвернулся от Милдред, сосредоточился на Полин, помог ей подняться с пола. Полин сильно ударилась и теперь растирала свой тощий зад с задумчивым, несколько озабоченным выражением.

– Ну вот, – сказала она. – Похоже, я что–то сломала. – Но тут увидала стоявшую Милдред, мигом забыла все, кроме ненависти, прищурилась, злобно улыбнулась и проговорила: – Прошу меня извинить. Я должна ответить на твой вопрос. Твой муж посылает меня по делу.

Милдред не шевельнулась:

– Что за дело?

Полин улыбнулась пошире:

– Ему нужна Дорис.

Несколько мгновений царило молчание, потом Милдред сказала:

– Ладно, милочка. Не возражаю. – Шагнула в сторону, освободив путь к двери. – Давай. Веди Дорис.

Полин перестала улыбаться, вытаращила глаза, потом вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Кэссиди пошел к койке, сел на край, закурил сигарету. При первой длинной затяжке услышал очередной затянувшийся громовой удар. Взглянул в окно, увидел первые капли. Потом капель стало больше, они падали чаще и чаще, шумели громче, а потом начался настоящий потоп.

Прозвучал голос Милдред:

– По–моему, она не приведет Дорис. Надо быть сумасшедшей, чтоб выйти в такой дождь. Смотри, как льет.

Он не отводил глаз от окна, глядя на хлещущий поток дождя. Потом так же хлестко, раскатисто, со всей силой сказал:

– Не знаю, зачем ты здесь, ведь я жду Дорис. Когда Дорис придет, я тебя вышвырну.

Глава 13

Он ждал от нее немедленного ответа, собравшись с силами, готовясь к бурной реакции. Но в комнате стояла тишина, казавшаяся страшней шума бури на улице. Через какое–то время послышалось звяканье бутылки о стакан. Оглянувшись от окна, он увидел, что Милдред сидит за столом.

Она от души налила себе выпить, удобно уселась с выпивкой и с сигаретой, чуть подавшись вперед, поставив круглые локти на стол, так что необъятная грудь торчала над столом, словно полка, зад выпятился, превратился в большую, нагло колышущуюся округлость, очень мощную, соразмерную с остальными деталями, бесстыдными, круглыми, соблазнительными.

Она знала, что Кэссиди на нее смотрит, и еще наклонилась вперед, слегка изогнувшись всем телом, выразительно демонстрируя тонкость талии в контрасте с огромными выпирающими округлостями сзади и спереди. Потом очень медленно подняла одну руку, глубоко запустила пальцы в густую массу черных волос, как бы играючи перебирала другой рукой вырез блузки. Пуговицы постепенно выскакивали из петель. Она еще чуть наклонилась, показывая массивную грудь, очень низко открытую, готовую выпрыгнуть из лифчика.

Кэссиди повернулся спиной, пошел к койке, встал над ней, глядя на смятое одеяло и слыша мягкое, почти неуловимое шуршание ткани. Шум бури за окном был не способен заглушить его: оно звучало в его ушах очень громко.

Кэссиди развернулся, направился к столу, не глядя на Милдред, устремив глаза на бутылку, стаканы и сигареты. Подойдя, налил выпить, услышал, как что–то мягкое шлепнулось на пол, взглянул и увидел ее блузку.

Опять отошел от стола, понес к койке выпивку и сигарету, сел на краешек лицом к двери. Поставил стакан с виски на пол, затянулся несколько раз сигаретой, потом медленно опустил руку к стакану, поднес его к губам, начал пить виски, услыхал металлический звук расстегиваемой «молнии» и пролил немного виски на подбородок.

Потом раздался наглый, решительный шелест скользящей по бедрам юбки. Грохочущий шум бури как бы утих, позволив господствовать звукам в комнате, потом снова усилился, снова стих. Кэссиди начал коситься в глубь комнаты, дернул головой, заставляя себя смотреть на дверь, на пол, на что угодно, кроме стола. И как раз в этот миг что–то алое промелькнуло перед глазами, упав на пол к его ногам.

Он взглянул. Ярко–алый был ее любимым цветом, и обычно она перекрашивала все нижнее белье в яркие, вызывающие оттенки пурпурного. Лоскут вискозы у его ног был необычайно ярким, как пламя. Пурпур резко ударил ему в глаза, он поморщился и крепко закусил губу. Перевел взгляд на стакан с виски в своей руке, и вдруг с виски что–то произошло. Оно стало ярко–алым.

Кэссиди встал и швырнул стакан с виски в дверь. Раздался звук бьющегося стекла, но совсем незначительный, ибо как раз в этот миг комнату сотряс удар грома.

Электрическая лампочка погасла.

Он вытаращил глаза в полной тьме, пытаясь сообразить, где лампочка. Может, надо ее подкрутить. Вытянул руку, махнул туда–сюда, не нащупал ни лампы, ни провода, опустил, отступил к центру комнаты, вцепился в крышку стола. Снова треснуло, громыхнуло, и вдруг свет загорелся.

Кэссиди стоял лицом к окну. Оно смахивало на причудливое зеркало из черного стекла, по которому бешено текли струи воды. Но на черном мокром фоне сияла какая–то белизна, а на белом мелькало что–то ярко–алое. Он вцепился в край стола, уставившись в окно и видя, как ярко–алое пятно движется. Оно поднялось, взлетело и исчезло.

Было слышно, как что–то упало на пол. Опустив глаза, он увидал на полу ярко–алый лифчик.

Его руки выпустили край стола. Он медленно пошел к кровати, приказывая себе забраться под одеяло, закрыть глаза, постараться заснуть, лег и начал натягивать одеяло на ноги, потом на плечи. В центре комнаты раздался звук скребущего по полу дерева, как будто отодвигали стул.

Кэссиди сбросил одеяло с койки, свесил ноги и стал подниматься, но увидел перед собой такое, от чего моргнул и свалился назад на постель. Его словно ударили в грудь кузнечным молотом.

Он увидел стоявшую в центре комнаты Милдред. На ней были туфли, чулки, ярко–алый пояс. Руки лежали на округлых бедрах. Высоко вздымалась обнаженная грудь с точно нацеленными на него сосками.

– Иди сюда, – сказала Милдред.

Он попробовал отвести глаза и не смог.

– Иди сюда, – повторила она. – Я хочу тебе кое–что сказать.

Ее голос был полнозвучным, густым, мягким, как сливочная ириска. Она улыбнулась, шагнула к нему.

– Отойди, – сказал он.

– В чем дело? – беспечно спросила она сливочным голосом. – Разве тебе не нравится то, что ты видишь?

– Я видел это раньше.

Она подняла руки к грудям, обхватила, продемонстрировав их полноту и тяжесть:

– Они сейчас тяжелее, чем раньше.

– Дешевая шлюха, – задохнулся он.

– Да ты посмотри.

– Знаешь, что я сделаю? Я…

– Ну давай, посмотри.

Это не трудно, сказал он себе. Надо только не думать о том, что он видит, надо думать о ней как о гадине.

Он прилег на кровать, опершись локтями, оценивающе наклонил голову и признал:

– Что ж, неплохо.

Позволил себе выразить взглядом то, что собирался сказать.

Взгляд стал жестоким.

– Можем как–нибудь встретиться. Сколько берешь?

Дошло до нее или нет, она пропустила это мимо ушей. Не сказала ни слова. Сделала к нему еще шаг.

На скулах Кэссиди заиграли желваки.

– По–моему, не стоит тебя обзывать. Наверно, надо двинуть тебе хорошенько.

Она сочно, соблазнительно улыбнулась, оттопырив поблескивающую нижнюю губу, и возразила:

– Ты этого не сделаешь.

Потом как бы взлетела, не быстро, но все же внезапно, не грубо, но все же настойчиво, бросилась, обняла за шею, села к нему на колени. Прижалась ко рту губами, полными, влажными, бархатными и теплыми, становившимися все теплее. Потом стало очень тепло, а потом горячо.

Он услышал пронзительный шепот:

– Ты еще хочешь ту, другую женщину?

Очень–очень медленно, но с могучим напором она всем телом прижималась к нему, ее руки лежали на его щеках, целующие губы разжигали огонь, пальцы двинулись к вискам, ерошили волосы, щекотали, ласкали.

– Ты еще хочешь Дорис?

Она уже совсем повалила его на одеяло. Он поднял глаза, увидел в ее глазах черное пламя, понял вдруг, что обнимает ее, и велел себе прекратить и заставить ее прекратить. Попытался отдернуть руки, они не послушались, но потом обхватили ее за талию, сбросили, однако не совсем. Ее губы, прижатые к его губам, что–то сделали, отчего он перестал двигаться и вроде бы обезумел.

– Ну? – выдохнула она. – Еще хочешь ее? Ты уверен?

Она сделала еще что–то. И еще что–то. Еще. Он слышал щелканье, стук сброшенных с ног и упавших на пол туфель. Этот звук стоял у него в ушах, назойливо проникая в сознание, вновь и вновь эхом звучал в голове. Это было эхо всех прошлых ночей, когда она сбрасывала туфли и они оставались в постели вдвоем, а на улице шел дождь.

– Хочешь сам что–нибудь сделать? – Ее голос был низким и хриплым, а цвет темно–алым. – Хочешь снять с меня пояс?

Он дотронулся до эластичной полоски на талии.

– Помедленнее, – попросила она. Он принялся стаскивать пояс с бедер.

– Помедленней, – повторила она. – Я хочу, чтоб совсем медленно. Ласково.

Он очень медленно спустил пояс до колен, ниже колен, сбросил на пол. Потом сел и взглянул на нее, лежавшую на спине, улыбавшуюся ему. И потянулся губами к сочной пышной груди.

– Возьми, – выдохнула она с полузакрытыми глазами, поблескивающими сквозь ресницы.

Потом была сплошная роскошь, безумная пряность, и это продолжалось до тех пор, пока его неожиданно что–то не оттолкнуло. Он не имел понятия, что отталкивает его прочь. Это было что–то ощутимое, он это определенно чувствовал, но не признавал реальным. Просто не мог поверить, что ее руки упираются ему в грудь и толкают прочь.

– В чем дело? – пробормотал он.

– Убирайся.

– Почему?

– Потому.

Он постарался собраться с мыслями:

– А именно?

Теперь он знал, она не шутит, не играет, действительно его отталкивает.

Она толкнула сильнее, перекатилась к другому краю кровати, соскочила, обошла вокруг койки, пошла к столу посреди комнаты. Взяла пачку, вытащила сигарету, сунула в рот, чиркнула спичкой.

Когда спичка загорелась, оглянулась и улыбнулась Кэссиди сквозь пламя. Глубоко затянулась и велела, выпуская дым:

– Дай мне пояс.

Он посмотрел на пол, увидел ярко–алый пояс. Медленно дотянулся, поднял.

– Принести?

– Просто дай.

– По–моему, тебе хочется, чтоб я принес, – сказал он. – Хочется, чтоб приполз к тебе на четвереньках.

Она стояла, куря сигарету.

– Вот чего тебе хочется, – заключил Кэссиди. – Хочется, чтобы я ползал на брюхе.

Она не ответила. Глубоко затянулась сигаретой, пустив в него дым.

Он смотрел на плывущий дым, видел за дымом ее. Ярко–алый пояс огнем жег ему руку, он швырнул его через всю комнату, пояс попал в стену, упал на пол.

– Я на брюхе не ползаю, – сказал Кэссиди.

Но сказать было мало. Он знал, что должен что–то сделать, чтобы не допустить ползания на брюхе. Его терзало, изматывало, доводило до головокружения, почти до безумия желание взять ее прямо сейчас. Кроме этого желания ничего больше не было. Он твердил себе, что она скажет «нет», оттолкнет его. На какой–то миг показалось, будто она отталкивает не его, а Хейни Кенрика. Это ему она говорит «нет», отрицательно качая головой. А потом на этом месте опять оказался Кэссиди. Она говорила «нет» Кэссиди.

– Черта с два ты это скажешь, – рявкнул он, вскочил с койки, бросился на нее.

Она подпустила его поближе и вцепилась ногтями, а он не почувствовал этого. Она ткнула ему в грудь горящую сигарету, и он не почувствовал этого. Она снова его оцарапала, толкала, била его, но он ничего не чувствовал, поднимал ее с пола, поднимал выше, бросил ничком на кровать. Она старалась встать, он ее повалил. Она вновь попыталась, он уперся ладонью ей в лицо и швырнул обратно. Она попробовала укусить его за руку, он отдернул руку, схватил ее за запястья. Она боролась, боролась, но он коленями крепко прижимал ее бедра. Она завизжала, визг слился с воем бури и неистовым шумом дождя. Потом остался лишь один звук – яростные раскаты грома.

Глава 14

Кэссиди глубже зарылся лицом в подушку и снова услышал голос, почувствовал на своем плече руку. Понял, что его лишают желанного, необходимого сна. Он проспал много часов, только этого все равно было мало, хотелось поспать еще. Он смутно помнил то, что было с Милдред, и понимал, что именно поэтому очень хочется спать, говорил себе, что надо проспать двенадцать – четырнадцать часов.

– Давай просыпайся, – говорила Полин. – Я тебе поесть принесла.

Он спросил, не открывая глаз:

– Который час?

– Около половины одиннадцатого. – Она дернула его за плечо. – Половина одиннадцатого вечера, пора поесть.

Он открыл глаза, сел, заморгал, удивленно улыбнулся Полин. Потом устремил взгляд дальше, увидел поднос на столе. Принялся вылезать из постели и сообразил, что совсем раздет.

– Где вся моя одежда?

– Рубашка вон на стуле. Трусы на полу.

– Слушай, – сказал он. – Мне нужна остальная одежда. Брюки, ботинки.

– Они внизу.

– Принеси.

Она несколько обеспокоенно поднесла к губам палец:

– Шили сказал, если ты заберешь одежду, то оденешься и уйдешь. А тебе нельзя уходить. Шили сказал, ты должен оставаться здесь. А Спан сказал…

– В чем дело, Полин? Ты боишься Спана?

Она сразу преобразилась, высокомерно вздернула голову:

– Ты что, не знаешь? Если Спан пойдет против меня, я швырну его на пол и просто прибью.

– Хорошо, – похвалил он. – Отлично. А теперь принеси мне одежду.

Она шагнула к двери, остановилась, оглядываясь на него:

– Я спрячу одежду под одеялом. Скажу, будто ты тут замерз и хочешь еще одно одеяло.

Кэссиди не ответил. Дождался, когда она выйдет, натянул трусы, надел рубашку и пошел к столу посмотреть, что стоит на подносе. Там была миска тушеной баранины, от которой валил пар. Он понял, что очень голоден, а баранина, кажется, просто отличная Еды было много, с густой овощной подливкой. Он велел себе сесть и с удовольствием пообедать. Потом он обдумает ситуацию и составит план бегства. Только это потом, сейчас главное – миска тушеной баранины.

Он сел за стол, начал есть, сообщил себе, что тушенка великолепная. Внизу Ланди подавал лишь одно – тушеную баранину или говядину да маринованные свиные ножки в горшочке. Иногда Ланди по воскресеньям выходил в море и тогда по понедельникам предлагал крабов в панцире по пять центов за штуку, причем их очень быстро расхватывали. Но это бывало летом, когда идут крабы. Прошлым летом Ланди и его приглашал, и теперь было приятно вспомнить то воскресенье, когда он вместе с Шили, Спаном и Ланди высматривал крабов из гребной лодки. Они их приманивали на рыбьи головы, а когда у крабов начинался жор и они шли на рыбьи головы, вылавливали ручными сетями. Это было поистине превосходное воскресенье. В тот вечер они вернулись в «Заведение Ланди», съели почти весь улов и вчетвером прикончили, должно быть, двенадцать – четырнадцать кварт пива. Потом Ланди совсем потерял над собой контроль и раздал всем сигары. Все откинулись на спинки стульев с сигарами, с животами, набитыми крабами и налитыми пивом, курили и говорили о рыбалке. Это было, безусловно, прекрасное воскресенье.

Прекрасные воскресные дни в жизни Кэссиди были наперечет. Было несколько отчасти приличных, когда он ходил в парк и смотрел на игравших детей. Он сидел там один на скамейке, дети играли, он покупал сладости и раздавал им. Рано или поздно они вступали с ним в разговор, рассказывали все о себе, о своих мамах и папах, о братьях и сестрах. Это были четырех-, пяти-, шестилетние дети из очень больших, очень бедных семей. Почти все время они проводили в парке без присмотра, не считая немногочисленных старших братьев или сестер, которые сидели, читали комиксы, играли, не обращая внимания на малышей. Приятно было поговорить с детьми, но потом, через какое–то время, все стало несколько по–другому. Он начал думать о собственных детях, которых нет, и это вызывало опустошающие, даже мрачные чувства. В то же время чертовски удачно, что они с Милдред не завели детей. Он всегда напоминал Милдред принять особые меры, чтобы не залететь, а она всегда отвечала, что ему нечего забивать себе голову, она абсолютно уверена, черт побери, что не желает обременять себя этим отродьем.

Поэтому большинство воскресений были попросту жалкими. Поганые разговоры, поганая атмосфера. Так всегда было, когда они вылезали из постели и начинали одеваться, когда расхаживали по тесным комнаткам квартиры, путаясь друг у друга под ногами. И все–таки, если подумать…

Нет, сказал он себе. Он не собирается об этом думать. Не собирается ни о чем думать, пока не расправится с миской тушеной баранины, с хлебом и с маслом. И, безусловно, покончив с едой, не намерен терзаться мыслями о прошлом. Надо заняться разработкой плана бегства отсюда сегодня ночью, исчезновения из города до наступления утра. С Дорис. Да, черт возьми, с Дорис. Он удивился, зачем понадобилось повторять это про себя. Ему следовало просто сказать, что сегодня ночью они с Дорис покинут город. Просто автоматически.

Дверь открылась, вошла Полин, неся свернутое одеяло. Подошла к столу, развернула, он увидел свои брюки и башмаки. Оставил еду, чтобы одеться, а Полин села за стол, тревожно глядя на него.

Он зачерпнул ложкой тушенку, отправил в рот большой кусок, откусил побольше хлеба, хмуро взглянул на Полин, прожевал тушенку с хлебом и спросил:

– Что тебя беспокоит?

– Твоя одежда. Наверно, не надо было ее приносить.

Он вернулся к тушенке. Съел последнюю ложку, начисто вытер миску последним кусочком хлеба, проглотил хлеб, выпил воды. Закурил сигарету, протянул одну Полин, зажег для нее спичку.

– Ну послушай. Ты ведь мне помогла.

– А Шили сказал…

– К черту Шили. Смотри, Шили все только портит. Да если б не Шили, я был бы в отличной форме.

– Знаю.

– Ну?

– Ну, – сказала она, – в то же время, может быть, стоит взглянуть на вещи и под другим углом.

– Это не твои слова, – оборвал он ее. – Это Шили. Совет постороннего, которого я не хочу и которого мне не надо.

– Но, милый…

– Никаких «но».

– Слушай, милый. Они стараются что–то придумать. И держат тебя здесь для твоего же блага.

– Никто меня нигде не держит. – Он встал. Ему не нравилось, как она на него смотрит, как медленно качает головой.

Отвернулся от стола, прислушался к звукам на улице. Дождь стучал глухо, настойчиво. Кэссиди знал: так продлится всю ночь, а может быть, и весь завтрашний день.

Он угрюмо смотрел в окно.

– Нынче днем я просил тебя сделать кое–что для меня. Ты сказала, что сделаешь. – И стал ждать ответа. Потом добавил: – Я послал тебя разыскать Дорис. – И еще обождал. Повернулся, сердито взглянул на Полин: – Ну? Что случилось? Ты ее нашла?

– Конечно.

– Что значит «конечно»? Почему ты сюда ее не привела?

– Я ее привела, – отвечала Полин.

Он схватился руками за голову, сильно сжал виски пальцами.

Полин криво поджала губы:

– Нарисовать тебе картину?

– Нет, – сказал он. – Сам вижу.

Он видел, как открылась дверь, как Полин с Дорис вошли в комнату. Как Дорис остановилась в дверях, глядя на него и на Милдред, спящих в одной койке.

– Не переживай, – посоветовала Полин. – Дорис не возражает.

Он отступил на шаг назад.

– Что значит «не возражает»?

– Она была мертвецки пьяна. Вдребезги.

Он видел, как Полин берет Дорис за руку, выводит из комнаты, тихо закрывает дверь. Видел койку, на которой спал вместе с Милдред. Через какое–то время Милдред встала, оделась и вышла. Удивился, как у нее хватило сил встать с койки. Он наверняка ее вымотал. Был настоящим мужчиной. Смотрел на голые груди, приказывая себе доказать, что он мужчина. И так увлекся этим доказательством, что совсем забыл Дорис.

– Знаешь, кто я такой? – пробормотал он. – Художник–неудачник. Строю воздушный замок, потом перерезаю веревку, и все рушится.

– Милый…

– Все у меня рушится.

– Слушай, милый…

– Ничего во мне нету хорошего.

– Посиди минутку, послушай…

– Что толку? Просто нет во мне ничего хорошего, черт возьми. Алкоголик, тупица и просто дурак. И это еще не все. Дешевый, опустившийся притворщик.

В руках у Полин оказались бутылка и чистый стакан.

– Тебе надо взбодриться.

– Мне надо, чтобы меня сбили с ног и вышибли мозги.

Он выпил, она налила еще, и он снова выпил.

– Я притворщик, – повторил он. – И скажу тебе еще кое–что. Нет ничего хуже притворщика.

– Тебе надо еще выпить. На, возьми бутылку.

– Давай эту чертову бутылку. – Он поднял бутылку, стал пить из горлышка, потом поставил на стол. – А теперь объясню тебе, почему я притворщик…

– Да нет, вовсе нет, не надо так говорить.

– Говорю, потому что знаю – это правда. Я просто неудачник поганый. И еще. Знаешь, почему меня кругом бьют? Потому что я этого заслуживаю. Получаю именно то, что заслуживаю. – Он опять взялся за виски, как следует выпил, поднял бутылку, взглянул на нее и сказал ей: – Привет.

Полин встала:

– Слушай, ради Бога, не сходи с ума.

– Не сойду. – Он еще выпил. – Хотя лучше бы мне спятить. Потому что тогда я бы ничего не соображал. Когда ничего не соображаешь, все–таки легче. Когда находишься отсюда за много миль.

– Давай, – нежно настаивала она, – пей еще.

– Хочешь, чтоб я надрался? А как это сделать? Я сейчас себя чувствую так, что могу выпить галлон и не опьянею. – Снова поднял бутылку, на сей раз опустошил ее, объявив: – Совсем без вкуса. Я его даже не чувствую.

– Давай, милый. Может, поспишь. – Она мягко влекла его к койке.

Он упал на спину поперек койки. Полин подняла его ноги, положила на постель.

– Закрой глаза, – посоветовала она. – Поспи хорошенько. – И пошла к двери. – Ну, спи. – Протянула руку, погасила свет.

– Летчик. Капитан, старший пилот. Капитан автобуса. Путешествуйте с Кэссиди, мы даем вам гарантию. Мы гарантируем, что живыми вы не вернетесь. Все мы гордимся капитаном Джимом Кэссиди. За рулем настоящий мужчина. Вот он, гад, это он…

Полин открыла дверь, вышла, дверь спокойно и тихо закрылась.

– Это он, – бубнил Кэссиди. – Я его вижу. Его зовут Джим Кэссиди, он пытался сбежать, и ничего не вышло. Я его вижу.

Голова скатилась с подушки, и он застонал, а потом очень быстро заснул.

Во сне губы его шевелились.

– Эй, слушай. Слушай, Милдред. Хочу сказать тебе кое–что. Нет, ничего подобного. Ничего плохого. Я хочу сказать тебе что–то хорошее. Про тебя. Заявляю, что ты оказалась на высоте. Это ведь комплимент, слышишь? Настоящий комплимент с моей стороны. Ты на высоте… – Он опять застонал. – Что мне надо, так это подумать. О тебе, Милдред. Я должен о тебе подумать. Может быть, я вообще неправильно о тебе думал. Не знаю. Я об этом подумаю. Подумаю…

И тут он заснул.

Часам к трем утра его внезапно и грубо пробудил громкий взрыв хохота. Смеялись внизу, в задней комнате, где особые клиенты Ланди обычно выпивали после закрытия.

Смех достиг апогея. Хохотали на все лады. Кэссиди сел в темноте, прислушался, слез с койки, наклонил голову к полу, чтобы лучше слышать. Смеющиеся голоса утихали один за другим, пока не остались лишь два.

Он узнал их. Убедился в том, что совсем проснулся и ему ничего не мерещится. Они были внизу вместе. Хейни Кенрик и Милдред. Сидели вместе за столом и отлично проводили время. Их громкий визгливый хохот вламывался в мозг Кэссиди раскаленной кочергой.

Глава 15

В нем мгновенно вспыхнула жажда насилия. Хотелось открыть дверь, рвануть вниз, вколотить смех им в глотку. Рука поднялась, нащупала провод, зажглась лампочка, он сделал несколько шагов к двери. Тут ему пришло в голову, что не стоит навлекать неприятности на свою голову. Безусловно, не стоит рисковать встречей с полицией, за которой последуют наручники и решетка. Он начал сосредоточиваться на практической стороне дела, зная, что речь пойдет о десяти, двадцати, а то и тридцати годах в тюрьме.

Смех все не прекращался, но теперь он не слушал его, направляясь к окну. Очень медленно открыл, увидел, что дождь кончился. Воздух был сырым и теплым. Высунувшись, он увидел в нескольких футах под окном покатую крышу. Было нетрудно спуститься на нее, добраться до края, на секунду повиснуть, спрыгнуть в переулок за «Заведением Ланди».

В переулке громкий смех звучал совсем близко. Кэссиди свернул, оказавшись перед приоткрытым окном задней комнаты. Стоял там, слушал их, смотрел на них.

Напомнил себе, что нечего слушать и нечего смотреть. Нужно убираться отсюда, да побыстрей. К причалам для грузовых судов. А может быть, побежать к докам и уплыть в Кэмден. И уже оттуда отправиться. Куда угодно. Только нельзя тут слоняться. Это зараженный район, лица его друзей в «Заведении Ланди» – рожи ухмыляющихся идиотов. Его дорогие верные друзья – жуткая компания, которая медленно катится на эскалаторе вниз. Они усмехались ему, манили его, он чуял гнилостный запах из пропитых хохочущих глоток. И начал пятиться от окна.

Но почему–то никак не мог двинуться дальше, вернулся к окну и опять заглянул. И увидел их в комнате, полной дыма. Они сидели за своими столиками, некоторые стояли, прислонившись к стене, один спал на полу. За густой завесой табачного дыма и паров спиртного лица их казались серыми, глаза – потухшими.

Кэссиди осознал, что смех затих, в комнате воцарилась тяжелая тишина. Глубоко в его сознании еще звучало эхо смеха, который он слышал несколько мгновений назад, потом и оно исчезло. Он стоял у окна, глядя во все глаза, и видел, как Полин со Спаном переглянулись и Полин взяла сигарету из портсигара Спана. Видел, как Шили и Дорис подняли стаканы, провозгласив тихий беззвучный тост вообще ни за что. Видел Милдред, которая, положив руки на стол ладонями вниз, легонько барабанила по столу пальцами, и сидевшего там Хейни Кенрика, который смотрел на нее, хмурился, жевал незажженную сигару.

Потом сосредоточился на Хейни, услышал его слова:

– Что стряслось? Чего все вдруг заледенели?

Никто ничего не ответил.

– Что случилось с компанией? – желал знать Хейни. – У нас разве не вечеринка?

– Конечно, – кивнула Милдред. – Нам просто надо еще выпить. Вот и все.

Хейни громко хлопнул в ладоши.

– Все, что угодно, – громко крикнул он. – Еще выпивки для всей компании.

Милдред взглянула на Ланди:

– Слышишь, что он сказал? Принеси всем выпивку.

Хейни неуверенно улыбнулся, оглядел комнату, пересчитывая присутствующих. Их было двадцать с лишним, и Хейни, поймав Ланди за рукав, сказал:

– Ну–ка обожди.

– Нечего ждать, – отрезала Милдред. – Выпивку всем за счет Хейни. – Она встала, и все присутствующие посмотрели на нее. – Я заказываю на всех. Мы все выпьем виски, Ланди. По бутылке на каждый стол.

– Эй, слушай, – сказал Хейни. – Ради Бога…

Кэссиди наблюдал за происходящим и видел, что Ланди пошевеливается быстрее и энергичней обычного. Потом на каждом столе оказалось по новой бутылке, а Милдред все стояла, и все смотрели на нее. Хейни Кенрик таращил на нее глаза. Ланди встал за плечом Хейни, тот вытащил пачку денег, расплатился за выпивку, переводя взгляд с лица Милдред на деньги и обратно.

Потом Милдред подняла бутылку, медленно, словно намеревалась пить из горлышка. Начала медленно наклонять, перевернула вверх дном, виски полилось на пол.

– Что ты делаешь? – возмутился Хейни и тут же вскочил, ибо все сидевшие за другими столами переворачивали бутылки вверх дном, выливая виски на пол. – В чем дело? – завопил Хейни.

Они держали бутылки вверх дном, пока все виски не вылилось. Не участвовал в этом только один клиент – Дорис. Она не понимала, что происходит, и, приоткрыв рот, смотрела, как Шили встряхивает бутылку, чтобы последняя капля виски упала на пол.

Физиономия Хейни покраснела и залоснилась.

– Ну послушайте, – начал он. – Мы все развлекались сегодня вечером, а я люблю весело проводить время не меньше любого другого. Но это уж слишком. Не понимаю таких шуток.

Милдред медленно повернулась к нему лицом:

– А я понимаю.

Хейни с трудом сглотнул. Открыл рот, чтобы что–то сказать, плотно закрыл, снова разинул и, наконец, сказал:

– Я, наверно, тупой или…

– Ты? – мурлыкнула Милдред, качая головой. – Нет, Хейни. Ты не тупой. Ты очень умный и изобретательный.

Хейни сунул в рот сигару, вытащил, сунул обратно.

– Поэтому у тебя есть деньги. Поэтому ты ходишь в хорошей одежде. Потому что у тебя вот тут кое–что есть. – И она стукнула по своему виску пальцем. – Ты намного умней нас. Ты намного лучше нас. Для тебя это плевое дело, правда?

Хейни снова выдернул сигару изо рта.

– Что?

– Пустить пыль в глаза.

– Кому? Тебе? – но оглянулся он на всех.

– Посмотри на меня, Хейни, – предложила Милдред.

Хейни сунул сигару в рот, посмотрел на Милдред, сильно прикусил сигару, словно старался приободриться.

– Ладно, – сказал он, – смотрю. Думаешь, я волнуюсь?

– Нет, – ответила Милдред. – Не волнуешься. До смерти перепуган.

– Чем?

– Это ты нам скажи.

Хейни сел. Полез в карман пиджака, вытащил несколько спичек, выбрал одну, чиркнул о подошву башмака, начал раскуривать сигару. Пока он ее раскуривал, в комнате стояла мертвая тишина. Он яростно пыхнул сигарой, потом встал и направился к двери в первый зал.

Сидевшие за столиками сохраняли полное спокойствие, никто не шевельнулся. Подходя к двери, Хейни быстро покрутил головой во все стороны, взялся за ручку, повернул, начал открывать дверь и вдруг сообразил, что никто не собирается его останавливать. Тогда он тяжело задышал, лицо из красного становилось багровым, подбородок покрылся потом, дрожавшие губы не могли удержать сигару, пришлось придерживать ее рукой. И тут он изверг поток громких проклятий, крепко захлопнул дверь, повернулся к ней спиной.

– Кто считает, что я напуган? – обратился он ко всем присутствующим. – Напуганный бежит. Разве я бегу? – И пошел по комнате от одного стола к другому. – Я ни от кого не бегу. Могу посмотреть на всех и каждого. Могу смотреть прямо в глаза. Могу вам сказать, у меня чистая совесть.

Хейни проговорил это у столика Спана, который задумчиво уставился в центр стола.

Казалось, будто все окружили Хейни, хотя никто даже не сдвинулся с места. Он попятился от столика Спана до середины комнаты.

– А теперь слушайте. Внимательно слушайте, что я скажу. Будь у меня нечиста совесть, пришел бы я сюда сегодня?

Милдред отошла от своего стола и направилась к Хейни:

– Ты пришел сюда, чтобы всучить нам залежавшийся товар.

– Всучить? – Хейни вытаращил глаза. – Что ты хочешь сказать? Я всю ночь сидел здесь, шутил…

– Заставлял нас смеяться, – подхватила Милдред. – Устроил приятное развлечение. Как будто тут сборище слабоумных животных. Как будто у нас ни мозгов, ни чувств.

Она подошла ближе к Хейни, он начал отступать от нее.

– Ты совершил большую ошибку. Слишком дешево нас оценил.

Потом ее рука превратилась в дубину, пальцы сжались в кулак, и она со всей силы заехала Хейни в губы. Снова ударила, и он согнулся пополам, испустив вой. Милдред опять замахнулась, но заметила, как Шили покачал головой, точно подавал ей сигнал. Кэссиди видел это в окно, и ему показалось, что Милдред послушалась совета Шили. Отвернулась от Хейни, подошла к своему столу.

Села, закурила, откинулась на спинку стула как ни в чем не бывало. Хейни сделал долгий, хриплый, очень глубокий вдох. И пошел к Милдред, умоляюще протянув руки. Но тут с ним что–то произошло, и он свернул к столику, где сидели Шили с Дорис. Как раз в этот момент рядом со столиком проходил Ланди, оказавшийся на дороге у Хейни. Они слегка столкнулись.

Хейни схватил Ланди и отшвырнул в сторону. Ланди наткнулся на столик, упал на пол. Сидя на полу, он повизгивал, точно маленькое животное, а потом его визг утонул в громком ворчании, исходившем от других столов.

Кэссиди видел, как мужчины медленно поднимаются. Увидел, как ласково Спан улыбается длинному лезвию, мелькавшему в его руке, как язык муравьеда. Увидел, как Хейни поворачивается к мужчинам лицом и в его глазах вспыхивает неприкрытый ужас.

Потом он увидел, как Шили жестом усаживает мужчин. В тот же миг Хейни стрельнул взглядом в Шили, разглядел этот жест, и ужас исчез, уступив место наглой и вызывающей толстогубой гримасе. Хейни подошел ближе к Шили и заявил:

– Не надо мне одолжений. Если хотят на меня наброситься, пусть попробуют. Я с любым здесь могу справиться. – Собственная речь показалась ему храброй и очень понравилась. Он оглядел всех мужчин. – Если кто хочет попробовать, вот он я. Стою на месте.

– Успокойся, – сказал Шили. – Все это можно уладить спокойно.

Хейни нахмурился. Адресовал Шили беззвучные вопросы, Шили давал беззвучные ответы. Кэссиди наблюдал за безмолвной беседой. Она продолжалась и продолжалась, и взгляд Кэссиди постепенно переместился с Хейни и Шили подальше. Он смотрел на Дорис и видел, как она держит в руке пустой стакан. Все в комнате смотрели на Хейни, только Дорис смотрела в пустой стакан, ожидая, когда кто–нибудь его наполнит. Единственной в мире вещью, с которой она поддерживала контакт, оставался стакан. Кэссиди, который стоял в переулке и смотрел в окно, внезапно это осознал.

Момент истины был почти ощутимым, подобным странице правдивой книги. Теперь он сумел понять абсолютную тщетность попытки спасти Дорис. Возможности для спасения не было. Она не хотела спасаться. Его усилия оторвать ее от спиртного основывались на ошибочных рассуждениях, а мотивы, которые он теперь мог оценить объективно, были скорее эгоистичными, чем благородными. Жалость к Дорис была отражением жалости к самому себе. Стремление к Дорис было стремлением отыскать в себе что–то достойное и высокое.

Теперь он понял, что направлял свои чувства в неверное русло. Едва не навязал Дорис суровую сделку. Она такая, какая есть, и никогда не станет другой. Она вступила в идеальный и нерушимый брак со своим возлюбленным – с виски.

Миг прошел, и для Кэссиди это значило, что Дорис исчезла. На очереди стояло другое открытие, но прежде, чем он успел на нем сосредоточиться, его внимание привлек Хейни Кенрик.

Он увидел, как Хейни отворачивается от стола и с полной уверенностью, даже триумфально выходит на середину комнаты.

Но теперь она смахивала на зал суда, ибо Шили церемониально поднялся, склонился над столом, указал на Хейни пальцем и объявил:

– Ты солгал полиции. Нам не солжешь.

Хейни застыл на месте, не в силах пошевелиться. Стоя спиной к Шили, пробормотал:

– Не понимаю, о чем ты.

– Опять лжешь.

Сигара ворочалась в зубах Хейни, он с силой ее пережевывал.

Немного набрался сил, наглости и спросил:

– Почему это ты называешь меня лжецом?

Милдред вновь встала:

– Мы знаем правду.

– Да? – умудрился ухмыльнуться Хейни. – Расскажи–ка и мне.

Милдред опять стиснула кулаки, шагнула к Хейни, но на сей раз сумела сдержаться.

– Вон телефон. – И она указала на аппарат на стене комнаты. – Видишь, Хейни?

Хейни уставился на телефон, потом взглянул на Милдред, потом опять посмотрел на аппарат.

– Вот чего мы от тебя хотим, – сказала Милдред. – Хотим, чтобы ты подошел к телефону. И бросил монетку… – Говоря, она медленно отступала к столу, за которым сидели Полин и Спан. – Бросил монетку и позвонил в полицию.

– Что? – пробормотал Хейни, по–прежнему не отрывая глаз от телефона. – Зачем?

– В полицию, – повторила Милдред, стоя теперь перед Спаном и отводя правую руку за спину так, чтобы Хейни ее не видел.

Кэссиди, глядя во все глаза, заметил, как зашевелились ее пальцы, понял, что она делает – молча просит Спана дать нож.

А потом Спан сунул ей в руку лезвие, и ее пальцы сомкнулись на рукоятке.

– Позвони в полицию, – сказала Милдред, – и расскажи правду.

Хейни взглянул на нее и усмехнулся. Усмешка вышла странная, кривая, а глаза Хейни странно сверкнули.

– Ты как будто бы умоляешь меня.

– Ладно, – согласилась Милдред. – Умоляю тебя это сделать.

– Так не умоляют. – Хейни тяжело дышал сквозь зубы. – Ты же знаешь, как я умоляю. – Задышал еще тяжелее, со свистом, и смотрел на Милдред, словно был с ней вдвоем в комнате. – Когда я умоляю, то падаю на колени. Помнишь, Милдред? Помнишь, как я стоял на коленях?

Кэссиди видел, как Милдред вертит нож, чтобы чувствовать его у себя за спиной. Он вцепился в оконную раму и сказал себе, что сейчас должен туда ворваться и отобрать нож у Милдред.

– Давай–ка посмотрим, как ты это сделаешь, – предложил Хейни. – Посмотрим, как ты упадешь на колени и будешь меня умолять. – Он с бульканьем засмеялся. – Падай на колени…

– Упала бы, – сказала Милдред, – если б знала, что это поможет.

Хейни резко оборвал смешок:

– Ничего не поможет. – Он шагнул к ней. – Что ж, я в конце концов это сделал. По–настоящему расплатился с тобой. Правда? – В этот миг он потерял контроль над собой и его голос сорвался. – Теперь ты получила как следует, по заслугам, и это действительно сделал я.

Смешок вновь сорвался с губ Хейни, но на сей раз он им подавился. Милдред протянула вперед руку, показав ему нож, нацеленный острием в живот.

– Я серьезно, – сказала она. – Ты пошел и поймал на крючок моего мужа. Теперь снимешь его с крючка, или я тебя убью.

Хейни Кенрик стоял неподвижно, глядя, как Милдред идет на него с ножом. На мгновение он превратился в застывшую глыбу страха, но потом задрожал, вскипел, преисполнился слепой ярости. Это было уж слишком. Это было уже чересчур. Оказалось, что Кэссиди был единственным в жизни для Милдред, а Хейни Кенрик – всего–навсего большой жирный слизняк, беспомощная мишень для ее ножа.

Ярость вскипела в полную силу, и Хейни ухватился за безумный шанс. Он бросился на Милдред, взмахнув руками, схватил ее за запястье, вывернул, и нож упал на пол. Другую, сжатую в кулак, руку Хейни занес, собираясь разбить ей лицо, собираясь уничтожить гордое, обожаемое им лицо. Мгновение он смаковал удовольствие видеть ее погубленное лицо.

В это мгновение Кэссиди вломился в распахнутое окно… прыгнул, метнулся, обрушив обе руки на голову Хейни. Тот отшатнулся назад, Кэссиди снова ударил, свалил его на пол, поднял рывком, снова сшиб. Хейни старался остаться на полу, но Кэссиди схватил его обеими руками за горло, поднял и поволок по комнате к висевшему на стене телефону.

Шили уже стоял у телефона, бросив монету, и просил телефонистку соединить его с полицией.

– Нет, – прохрипел Хейни.

– Нет? – Кэссиди крепче сжал горло.

Хейни опять захрипел, с трудом выдавил:

– Ладно.

И теперь он держал телефонную трубку. Сержант полиции на другом конце велел говорить поразборчивей. Хейни было очень трудно говорить поразборчивей, он все всхлипывал и захлебывался.

Все вышли из–за столов, столпились вокруг него, а когда казалось, что он не устоит на ногах, с готовностью кидались его поддерживать. Как только Хейни начал отчетливее объясняться по телефону, Кэссиди отошел от собравшихся у стены и оглянулся, ища Милдред.

Увидел, что она сидит одна за столиком у последнего окна. Закинула одну руку на спинку стула и просто сидит, отдыхает. Кэссиди сел на другой стул напротив.

– Где ты живешь? – спросил он, не глядя на нее. Милдред пожала плечами:

– Вернулась в квартиру. – Она поигрывала обгоревшей спичкой, рисуя что–то на столе почерневшим кончиком. – Извини, что я выбросила в реку твою одежду.

Он по–прежнему не смотрел на нее. В горле застрял тяжелый большой ком. Он опустил голову, глядя в сторону, и очень сильно закусил губу.

– В чем дело? – сказала она. – Эй, Кэссиди, посмотри на меня. Ты чего?

– Все в порядке. – Он с трудом проглотил комок, но пока еще не мог смотреть на нее. – Через минуту все будет в порядке. А потом я тебе расскажу, в чем дело.

Медвежатник

Глава 1

В три часа ночи вокруг стояла мертвая тишина. Окна многоквартирного дома были черны, а сам дом отливал темно–фиолетовым цветом на фоне ярко освещенного луной зеленого газона. Темно–фиолетовое здание являлось мишенью. Именно на него нацелился Натаниэль Харбин, который сидел за рулем автомобиля, припаркованного на широкой чистой улице, идущей к северу от особняка. Во рту он держал незажженную сигарету, а в пальцах сжимал кусок бумаги, на котором был нанесен план ограбления. На плане намечен маршрут до дома, место проникновения в него и путь, который следовало проделать через библиотеку к стенному сейфу – в нем хранились изумруды.

В застывшей у тротуара машине Харбин сидел вместе с тремя своими компаньонами. Двое из них – мужчины, а третья – худенькая блондинка лет двадцати, не больше. Они сидели и смотрели на дом. Им не о чем было говорить и не о чем думать: план отработан и выверен до секунды, все дальнейшие действия обсуждены и отрепетированы.

Харбин не раз повторял сам себе, что их план безупречен, на этот счет можно быть спокойным, но сейчас, сжав зубами сигарету, он подумал, что ничто не бывает безупречным. И, правду сказать, эта кража со взломом может стать значительно более опасной, нежели все те, которые они когда–либо предпринимали. Более опасной потому, что является самой крупной из них.

Мысли Харбина дошли до этой точки и дальше не двинулись. Он умел тормозить, когда его разум начинал рассматривать возможный риск.

Харбину исполнилось тридцать четыре года, и последние восемнадцать лет он был медвежатником. Его еще ни разу не поймали, его ни разу по–настоящему не загоняли в угол. Он действовал тихо и медленно, очень медленно, всегда безоружный, всегда артистичный, всегда точный и всегда до предела несчастный.

Недостаток счастья ощущался в его глазах. В серых покорных глазах, из–за которых он выглядел так, словно постоянно страдал. В остальном Харбин был довольно хорош собой: среднего роста и среднего веса, с волосами цвета спелой пшеницы, которые он носил на косой пробор и которые плотно прилегали к его голове. Он одевался сдержанно и аккуратно. У него был мягкий спокойный голос, такой же покорный, как и глаза. Он очень редко повышал голос, даже когда смеялся. Смеялся он тоже нечасто. Он даже улыбался редко.

Харбин во многом зависел от Бэйлока, который находился рядом с ним на переднем сиденье автомобиля. Бэйлок – очень худенький коротышка, лет так сорока пяти, плешивый и быстро постаревший благодаря своему врожденному пессимизму и неизбывным заботам, заработавший болезнь печени и странную привычку вечно пропускать время еды и сна. У Бэйлока были плохие глаза, маленькие, то и дело посверкивающие, костлявые руки, которые он постоянно потирал одну о другую, и воспоминания о том, как несколько лет тому назад он сидел в тюрьме. Бэйлок тянул срок, показавшийся ему очень долгим, и теперь по поводу и без повода начинал говорить о тюрьме, о том, как в ней ужасно, и утверждал, что он скорее согласится умереть и быть похороненным, нежели снова попасть туда. Большую часть времени Бэйлок не слишком раздражающе нудил, но временами он мог и в самом деле действовать на нервы, и такие моменты казались поистине невыносимыми.

Харбин мог припомнить немало случаев, когда он был сыт Бэйлоком по горло, когда он смертельно уставал от его непрестанного хриплого нытья, напоминавшего неисправный водопроводный кран. Тогда оставалось только уйти куда–нибудь подальше и гулять до тех пор, пока Бэйлок не устанет сам себя слушать. И тем не менее Бэйлок был весьма полезным компаньоном: он надежно контролировал ситуацию во время взлома и умел точно оценивать награбленное.

Именно поэтому Харбин высоко ставил Бэйлока как специалиста. Так же относились к нему и те двое, что расположились на заднем сиденье машины – девушка и Доомер. Хотя Доомер иногда выказывал к Бэйлоку демонстративную неприязнь, та в конечном итоге шла пузырями, подобно мыльной пене поднималась, опадала и умирала. Доомер был высоким тяжелым датчанином, которому едва перевалило за сорок, с широким носом, толстой шеей и заплывшими жиром мозгами. Эти мозги никогда не пытались выполнить непосильную для них работу – качество, которое особо ценил Харбин в своем компаньоне. Доомер – мужик довольно неуклюжий, и ему никогда не позволялось работать внутри дома, но снаружи он был незаменим, благодаря своей наблюдательности и реактивным действиям в опасных ситуациях.

Харбин вынул изо рта сигарету, посмотрел на нее и снова сунул в рот. Он повернул голову, чтобы взглянуть на Бэйлока, затем повернул голову еще дальше, чтобы посмотреть на Доомера и на девушку. Глэдден тоже взглянула на Харбина, и, когда их глаза встретились, на мгновение установилась напряженная тишина, словно это и было самое важное – просто смотреть друг на друга и знать, что дальше этого дело не пойдет. Отблеск уличного фонаря скользнул через открытое окно и блеснул на желтых волосах Глэдден. Он очертил зелень глаз и тонкие линии ее лица. Она сидела, смотрела на Харбина и неожиданно улыбнулась. А он, глядя на эту щуплую девушку, вдруг подумал, что она весит тонны и тонны. Харбин попытался улыбнуться ей в ответ, но улыбка не получалась, потому что он в этот миг видел в Глэдден лишь обузу и ничего более.

А ведь ради нынешней операции, целью которой было что–то около сотни тысяч долларов – такова цена изумрудов в стенном сейфе, Глэдден не покладая рук трудилась шесть недель. Она познакомилась и поладила со слугами, которые работали в доме, в отсутствие хозяев посещала этих слуг и добывала необходимую информацию.

Она проделывала все это согласно плану, разработанному Харбином, возвращалась с теми фактами, которые ей было приказано заполучить, и потом безропотно выслушивала Бэйлока, когда он начинал ныть, подвывать и жаловаться. Бэйлок говорил, что она могла бы разнюхать и побольше, что в доме, без сомнения, значительно больше охранных систем, чем те, которые она перечислила. Бэйлок говорил, что предварительная работа проделана неудовлетворительно. Но вообще–то Бэйлок говорил чепуху.

Тем не менее, он по–настоящему любил Глэдден и, когда они работали над операцией, относился к ней с подчеркнутым дружелюбием и всячески выказывал свою приязнь. Но ограбления стояли на первом месте в жизни Бэйлока, а непосредственное участие в них женщины являлось, по его мнению, главной причиной возможного провала. И хотя все операции с участием Глэдден прошли успешно, женщина остается женщиной и рано или поздно принесет беду – об этом Бэйлок постоянно нашептывал Харбину.

Бэйлок все же старался не жаловаться на Глэдден в ее присутствии. Он дожидался момента, когда девушки не было поблизости, и затем начинал свою песню, свою любимую жалобную песню, вновь и вновь повторяя Харбину, что Глэдден им не нужна, что надо дать ей немножко денег и отделаться от нее. Тогда и девушке будет лучше, и им, без сомнения, тоже будет лучше.

Харбин, как правило, делал все возможное, чтобы сменить тему, потому что не только не желал ее обсуждать – не хотел даже думать на этот счет. Он не мог разъяснить Бэйлоку причины того, почему они должны оставить у себя Глэдден. Эти причины он толком не понимал сам и временами пытался определить их, как–то сформулировать сам себе, но у него ничего не получалось. Лишь иногда внутренним взором Харбин видел некие смутные элементы, колеблющиеся в зловещей глубине.

Его взаимоотношения с Глэдден были в самом деле странными, в них ощущалось что–то неестественное, и они напоминали головоломку, которая попалась как–то на глаза и лежит, и никуда не девается, наоборот – упорно и неразрешимо все растет и растет. Бесчисленное количество ночей Харбин провел без сна, когда только черный потолок комнаты был у него перед глазами, и он думал о Глэдден. Иногда в такие, минуты Глэдден казалась ему молотом, который свисал с потолка и целился ему в голову. Молот выглядел очень натурально. Харбин видел его металлический отсвет в темноте комнаты, железный снаряд с силой проносился под потолком, опускаясь все ниже и ниже. Ему казалось, что он связан по рукам и ногам и деваться теперь некуда. Все уже сделано. Все продумано и решено заранее. Некуда деться от Глэдден.

И теперь, глядя на нее, рассматривая лицо девушки в полумраке автомобиля, он сделал еще одну попытку улыбнуться ей.

А она все продолжала ему улыбаться. В ее улыбке была сладость, мягкость и нежность. В ее улыбке был нож, который пронзал Харбина насквозь, и потому он отвернулся. Харбин сунул в рот сигарету и подумал, что хорошо бы ее зажечь, но у них были свои суровые правила насчет светомаскировки во время операции. Он передвинул сигарету в другой угол рта и бросил взгляд на ручные часы. Затем повернулся к Бэйлоку и сказал:

– Полагаю, мы готовы.

– Ты проверил свои инструменты?

– Сейчас проверю.

Харбин вытащил из кармана пальто тонкий металлический предмет, который напоминал авторучку, нажал на его кончик, и луч света от него уперся в дно машины.

Из другого кармана он вынул коробок, перевязанный шнурком от ботинка. Снял шнурок. Вытащил маленькие инструменты, поднося их по очереди к одному глазу, сощурив другой. Касаясь указательным пальцем гладкого металла, закрыл глаза, чтобы сконцентрироваться на ощущении холодного, верного металла.

Харбин всегда проверял каждый из инструментов перед самым началом ограбления. Он давным–давно понял, что металл непредсказуем и иногда выбирает самые неподходящие моменты, для того чтобы подвести тебя.

Инструменты, похоже, были в порядке, и он сложил их обратно в коробок, который отправил в карман.

Харбин снова взглянул на часы и сказал:

– Теперь смотрите в оба.

– Уже идешь? – спросил Доомер.

Харбин кивнул, открыл дверцу автомобиля и шагнул наружу.

Он пересек широкую, гладкую улицу, перешел изогнутый тротуар, окружавший цветы газона, прилегавшего к особняку. Пройдя через газон, он приблизился к выбранному заранее окну.

И вновь коробочка была извлечена из кармана, а из него Харбин вынул инструмент, специально созданный для того, чтобы резать стекло. Харбин повернул маленький рычаг, который, в свою очередь, привел в движение маленькое лезвие. В результате стеклорез проделал небольшой прямоугольник, который позволил взломщику протянуть пальцы и открыть оконный замок. Харбин постарался, чтобы окно открылось медленно и бесшумно. И сказал сам себе, что сейчас на сцене должна появиться Глэдден.

Позади раздался тихий звук, он обернулся и посмотрел на девушку. Она улыбнулась ему, затем правой рукой сделала быстрый жест, словно смахивала с носа надоедливую муху. Этот жест означал, что Доомер и Бэйлок уже находились в назначенных им местах. Доомер расположился за домом, наблюдая за его окнами – не засветится ли в каком–нибудь из них огонек. Бэйлок занял позицию на газоне, напротив парадного входа, откуда ему были видны окна фасада и боковые окна здания, а также хорошо просматривалась улица и оставленный ими автомобиль.

Это было очень важно – присматривать за машиной. Филадельфийская полиция знала большинство авто из этого квартала и обычно проверяла всякую незнакомую им машину.

Харбин пальцем указал на окно, и Глэдден пробралась внутрь. Свет маленького фонарика Харбина скользнул по ее рукам, когда он двигался за девушкой. Она взяла у него фонарик, и Харбин последовал за Глэдден через библиотеку к стенному сейфу.

Хозяева особняка не сделали ничего для того, чтобы закамуфлировать сейф, и в свете фонарика грабители увидели прямоугольник кованой латуни, в центре которого красовался украшенный орнаментом цифровой замок.

Харбин медленно кивнул, и Глэдден вернулась назад к окну, где она могла следить за сигналами фонариков Доомера и Бэйлока.

У сейфа Харбин посмотрел на часы. Он скользнул взглядом по сейфу, игнорируя кодовый замок и сконцентрировавшись на краях латунной плоскости. Харбин снова взглянул на часы и дал себе пять минут на то, чтобы вскрыть сие сооружение. Вынимая из коробочки инструменты, он начал жевать незажженную сигарету.

Самым важным инструментом являлась тонкая циркулярная пила, которую приводил в движение насос, напоминающий шприц для подкожных инъекций. Зубы пилы прошли через дуб, которым был отделан латунный прямоугольник сейфа.

Харбин внимательно следил за работой инструмента, но время от времени отводил взгляд, для того чтобы посмотреть, не появится ли рядом с ним на стене зеленое пятно. Пятно могло быть от фонарика Глэдден. Если бы такой сигнал появился, значит, девушка получила сигнал тревоги или от Доомера, или от Бэйлока, или от них обоих. Луч света мог означать и другое – Доомер и Бэйлок попали в западню. Собственно, этот сигнал должен был применяться при множестве различных неприятных вариантов, и Харбин держал в уме тщательно проанализированный список возможных проколов.

Пила прошла первую сторону латунного прямоугольника. Ее ритмическое жужжание производило звук, похожий на глубокий и протяжный человеческий стон. Или на звук автомобиля, несущегося где–то вдалеке. Это был звук, которого Харбин добился после многократных испытаний в Берлоге. Глэдден включала пилу внизу, под лестницей, а Харбин, лежа на подушке, напрягал слух и перебирал всевозможные рационализации, пока не добился подходящего результата. У себя в Берлоге компаньоны частенько проводили всякого рода испытания, а также постоянно практиковались в выполнении различных элементов, необходимых в их профессиональной деятельности. Все они ненавидели тренировки, в особенности Харбин, но именно он решительно пресекал любые возражения против регулярных упражнений.

Три стороны прямоугольника были уже распилены, когда на глаза ему попался огонек цвета зеленой травы. Он повернулся и увидел яркое пламя фонарика Глэдден. Фонарик поднялся вверх и опустился вниз, потом снова вверх, на мгновение застыл, затем вспыхнул три раза, и Харбин понял, что Бэйлок передал сигнал: на улице, у припаркованного авто – полиция.

Харбин слегка приоткрыл рот, изжеванная сигарета, которую он сжимал зубами, вывалилась наружу, задела его локоть и легла на пол. Харбин нагнулся и подобрал ее.

Теперь его глаза искали Глэдден, он ждал от нее новой информации. Наконец Харбин рассмотрел ее, стоящую у окна и обернувшуюся к нему в профиль. Девица тощая, сказал он себе, а рост приличный, что–то около пяти и трех десятых фута. Ей бы следовало набрать вес.

Вдруг он представил себе, как полиция сейчас ходит вокруг их припаркованного автомобиля. Они прогуливаются вокруг и смотрят на авто, и все это – молча. Теперь они внутри. Они смотрят, что там, в машине. Эти полицейские – просто потрясающие парни, потому что следующее, что они сделают, – посмотрят друг на друга. Затем они осмотрятся в ночном воздухе. Они будут просто стоять там, у машины. Полиция, напомнил он себе, обладает выдающейся способностью долго стоять на одном месте. Иногда они немного усложняют роль и начинают двигать свои фуражки – сначала на затылок, а потом обратно ко лбу. Никто не умеет двигать свою фуражку вперед–назад так, как это умеют делать полисмены.

Он продолжал смотреть на Глэдден и ожидать очередного сигнала ее фонарика. Но тот оставался темным.

Харбин посмотрел на часы. Следующий раз он посмотрел на часы восемью минутами позже, когда уже знал, что должен будет что–то сделать с этими полицейскими, потому что отсутствие дальнейших новостей от Глэдден означало, что они все еще здесь.

Он пересек комнату и подошел к окну. Встал рядом с Глэдден и сказал ей на ухо:

– Я выхожу.

Она не двинулась – только перевела дыхание. Она продолжала смотреть на садовую стену, где могли появиться огоньки от других фонариков. Она спросила:

– Что ты им скажешь?

– Машина сломалась. Я ходил искать механика.

Несколько секунд он ждал ответа. Ему нужно было обязательно услышать ответ. Хотя, что бы она ни сказала, это не имело значения, потому что он в любом случае решил выйти. Но Харбин любил удостовериться, что его идеи прочны и основательны, и хотел, чтобы девушка подтвердила это. Он передал ей инструменты и свой фонарик. Он ждал.

– Ты всегда недооцениваешь копов, – сказала она. Она говорила такое не в первый раз. Это его не задевало, хотя сказанное, возможно, было правдой. Возможно, такая недооценка является его серьезным недостатком, который однажды ночью приведет всех их к провалу. Но пока это оставалось лишь возможностью, а на него никогда не производило особого впечатления то, что только может произойти, произойти с какой–то долей вероятности. Определенность – вот тот единственный товар, который он покупал.

– Тебе надо лучше питаться, – сказал Харбин, просто чтобы сказать что–то перед тем, как выбраться наружу.

Затем он вылез в окно на газон, двинулся вдоль дома, направляясь к задворкам. Перед ним выросли кусты, Харбин обогнул их и увидел Доомера, пригнувшегося у каменных ступеней, ведущих к кухонной двери. Уголком рта Харбин издал негромкий звук. Доомер повернулся и посмотрел на него. Харбин чуть–чуть улыбнулся компаньону, затем двинулся дальше, прокладывая путь вдоль противоположной стороны дома, пересек газон и увидел Бэйлока, тесно прижавшегося к стене гаража у дальнего конца газона. Харбин подошел к гаражу, создавая достаточно шума, чтобы Бэйлок услышал, как он подходит. Бэйлок дернулся, уставившись на него. Харбин кивнул, и Бэйлок кивнул в ответ.

Взломщик оглянулся, развернулся, чтобы подойти с другой стороны гаража, где побольше кустов, которые должны были скрыть его передвижения. Он продрался через них. Еще одна линия кустов пересекла ему путь у проезжей части.

Наконец Харбин вышел прямо на улицу, расстегнул воротник рубахи, сунул в рот сигарету и чиркнул спичкой.

Попыхивая сигаретой, он неспешно двигался к дому. И вот он увидел свой черный автомобиль, припаркованный с ним рядом красный и двух полисменов.

Они стояли и ждали его. Он вздохнул и медленно кивнул, как бы давая понять, что идет к ним. Один из них был здоровым мужиком, перевалившим за сорок, а другой – молоденький симпатичный парнишка со светло–голубыми, словно аквамарин, глазами.

Здоровенный коп спросил:

– Это ваша машина?

– Надеюсь, что так. – Харбин посмотрел на автомобиль и пожал плечами.

– Что вы здесь делаете? – спросил молодой коп.

Харбин хмуро глянул в сторону автомобиля:

– Не знаете, есть ли здесь мастерская, которая работает всю ночь?

Здоровенный коп потер подбородок:

– Вы шутите?

Юный полисмен бросил взгляд на черный автомобиль. Это был «шевроле» — седан 1946 года.

– Что с ним такое?

Харбин пожал плечами.

– Давайте посмотрим ваши документы, – сказал здоровый коп.

Харбин вручил большому полисмену свой бумажник и смотрел, как молодой коп обходит «шевроле» и исследует его, словно это какой–нибудь диковинный зверь.

Пока здоровый коп просматривал карточки и сверял их с образцами лицензий, молодой открыл переднюю дверцу и проскользнул за руль.

Здоровенный коп вернул бумажник, и Харбин сказал:

– Я прошел, должно быть, пару миль. Ничего. Даже нет бензозаправки.

– Вы знаете, который теперь час?

Харбин посмотрел на часы:

– Господи Иисусе!

Изнутри автомобиля юный хорошенький коп произнес:

– Где ваши ключи?

– Что вы хотите? – отозвался Харбин.

– Я спрашиваю, где ваши ключи? Хочу попробовать завести вашу машину.

Харбин открыл переднюю дверцу со стороны сиденья водителя, дотянулся до зажигания и не обнаружил там ключей. Он хмуро оглядел длинный нос юного копа. Потом вылез из машины, сунул руку в свой широкий брючный карман, затем изобразил сценку под названием «поиск ключей» и про себя заключил, что ему совсем не нравятся глаза юного копа.

Тот между тем вылез из машины и, скрестив на груди руки, следил за тем, как Харбин ищет ключи.

– Черт побери, – произнес взломщик. Теперь он перешел к карманам своего пальто.

– Как получилось, что вы потеряли ключи? – спросил юный коп.

– Я их не потерял. Они должны быть где–то здесь.

– Вы выпили? – Юный коп немножко подвинулся к Харбину.

– Ни капли, – отозвался тот.

– В таком случае, – заявил юный коп, – где ключи от вашей машины?

Вместо ответа, Харбин сунул голову в машину, под рулевое колесо, и принялся искать ключи на полу. Он слышал, как юный коп сказал:

– Ты посмотрел его карточки?

– Они в порядке, – ответил большой коп. Рука коснулась плеча Харбина, и он услышал, как настырный сопляк произнес:

– Эй!

Харбин вынырнул из–под рулевого колеса и оказался лицом к лицу с юным копом.

– В некоторые вечера мужчинам лучше не выходить из дома, – сказал молодой полисмен и снова сложил руки на груди. Его аквамариновые глаза были с линзами. – Чем вы занимаетесь?

– Товары в рассрочку, – отрапортовал Харбин.

– Коммивояжер?

Харбин кивнул.

Юный коп взглянул на большого копа, а затем повернул свое хорошенькое личико к Харбину и сказал:

– Ну и как идут дела?

– На грани фола. – Харбин выдавил из своих губ печальную ухмылку. – Это – борьба за существование.

– Именно, – поддакнул здоровый коп.

Харбин потер затылок:

– Должно быть, ключи были у меня в руках, когда я выходил из машины. Должно быть, я обронил их, пока шел. – Он подождал, не скажут ли полисмены чего–нибудь, и, не дождавшись, продолжил: – Думаю, что самое лучшее – завалиться спать.

– А где вы собираетесь это сделать? – откликнулся юный коп.

– Можете ли вы подбросить меня до города?

Симпатяга полисмен указал на свою красную таратайку:

– Разве это похоже на такси?

Харбин сунул руки в карманы своих штанов и мрачно уставился на улицу.

– Ну что ж, придется спать в машине.

Установилось долгое молчание. Харбин старался не смотреть им в глаза. У него было чувство, что юный коп что–то подозревает. Взломщик знал, что теперь наступил момент, когда дело может обернуться и так и эдак, но все, что он мог сейчас сделать, – это ждать.

Наконец здоровый коп сказал:

– Ну ладно, залезайте в свою машину. Ночь уже наполовину прошла.

Харбин прошел вперед под взглядом аквамариновых глаз юного копа. Открыл заднюю дверь автомобиля, влез внутрь, свернулся клубком на заднем сиденье и закрыл глаза. Минутой позже он услышал, как завелся двигатель красного автомобиля. Он услышал, как красная машина отъехала.

Длинная стрелка его часов отсчитала семь минут, прежде чем он поднял голову для того, чтобы выглянуть в окно автомобиля. Повернув ручку, которая опустила стекло, он прислушался, но ночной воздух был беззвучен. Он вдохнул тишину, наслаждаясь ею. Затем, выбравшись из «шевроле», сунул в рот еще одну сигарету и двинулся в сторону особняка.

Глэдден была у окна. Он взобрался на подоконник. Она вручила ему инструменты. Он ответил ей улыбкой. Харбин включил свой фонарик и направился к стенному сейфу, в котором скрывались изумруды.

Глава 2

Они осматривали добычу. Все четверо находились на втором этаже небольшого грязного домишки в районе Филадельфии под названием Кенсингтон. Дом, записанный на имя Доомера, был очень мал. Он находился на мрачной улице, состоящей из таких же халуп, окруженных фабриками. Дом являлся их местом жительства, их штаб–квартирой, и они называли его Берлогой. Грязный и пыльный воздух из фабричных труб обязательно проникал внутрь, даже при закрытых окнах. У Глэдден вошло в привычку затыкать окна тряпками и говорить, что нет никакого смысла бороться с пылью. Через некоторое время она вздыхала, опять собирала тряпки и снова вытирала просочившуюся пыль.

Стол в комнате Бэйлока на втором этаже находился в центре помещения, и все они стояли вокруг и смотрели на Бэйлока, который изучал изумруды. Его пальцы превратились в пинцеты из тончайшего металла, когда он один за другим поднимал камни и подносил их к лупе, которая была вставлена в его левый глаз. Доомер вливал в свою глотку пиво из бутылки размером в кварту. Глэдден, сцепив руки у себя за спиной, плечом легонько прислонилась к груди Харбина. Дым его сигареты струился сквозь желтые волосы Глэдден и скапливался в центре стола, где зеленым цветом горели драгоценные камни.

Через некоторое время Бэйлок вытащил стекляшку из глаза и взял в руки лист бумаги, на котором он составлял опись с рассчитанной ценностью каждого изумруда.

– Заново огранить камни, расплавить платину, обрамить их снова, и они должны будут принести нам около сорока, – сказал он.

– Сорок тысяч, – мечтательно откликнулся Доомер.

Бэйлок нахмурился:

– Меньше, чем они стоят.

– А столько они стоят? – спросил Доомер.

– В общем и целом сто десять тысяч, – ответил Бэйлок.

Харбин посмотрел на изумруды. Он говорил себе, что они провели хорошую операцию и он должен быть доволен. Он удивлялся, почему не чувствовал себя довольным.

– Нам лучше побыстрее сворачиваться, – сказал Бэйлок. Он встал из–за стола, прошелся туда–сюда и снова вернулся в центр комнаты. – Полагаю, нам следует отправляться завтра же. Утречком собраться и делать ноги. Отвезти изумруды в Мексику.

Харбин покачал головой.

– Почему нет? – спросил Бэйлок.

Харбин ничего не ответил. Он вытащил бумажник и разорвал на мелкие кусочки свое водительское удостоверение и регистрационную карточку. Повернулся к Доомеру:

– Напечатай новые карточки и позаботься о «шеви». Сделай это быстро. Сделай новую обивку, прямо сейчас, покрась его, расплавь номера. Поменяй все.

Доомер кивнул, а потом спросил:

– В какой цвет его покрасить?

– Мне нравится оранжевый, – сказала Глэдден.

Харбин едва взглянул на нее, ожидая, когда заговорит Бэйлок насчет Мехико. Он знал, что Бэйлоку есть что сказать насчет Мехико.

– Сделай его тускло–оранжевым, – продолжала Глэдден. – Мне не нравятся яркие цвета. Они дешево смотрятся. Они все похожи один на другой. Когда я покупаю одежду, я всегда покупаю ее мягких цветов. Хорошего вкуса. Классно выглядящую. Сделай машину дымчато–оранжевую, или серо–оранжевую, или цвета оранжевого загара.

Доомер вытащил изо рта пивную бутылку:

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я хотела бы иногда разговаривать с женщинами. Если хотя бы раз в месяц я могла бы поговорить как леди с другими леди, я была бы счастлива.

Бэйлок потер пальцами свою плешивую голову. Он нахмурясь посмотрел на изумруды:

– Я говорю, что завтра мы выезжаем и направляемся в город Мехико.

– А я говорю «нет». – Голос Харбина прозвучал спокойно.

Бэйлок продолжил так, словно Харбин вообще ничего не говорил:

– Завтра – наилучшее время, чтобы отправляться. Как только мы поменяем все в машине, отправимся в Мехико и сбудем товар с рук. Сделаем это по–быстрому.

– Только не завтра, – возразил Харбин. – И не на следующей неделе. И не в следующем месяце.

Бэйлок поднял глаза:

– Как долго ты собираешься ждать?

– От шести месяцев до года.

– Это слишком долго, – занервничал Бэйлок. – Слишком много всего может случиться. – И затем по каким–то неведомым причинам он посмотрел в упор на Глэдден, и глаза его сощурились, почти закрылись. – Навроде того, как в тупых фильмах. Навроде идеи перекрасить автомобиль в ярко–оранжевый цвет.

– Я не сказала «ярко–оранжевый», – огрызнулась Глэдден. – Я сказала тебе, что не люблю ярко–оранжевый.

– Навроде того, чтобы попасть в общество, – продолжал Бэйлок. – Навроде того, чтобы поближе познакомиться со слугами на Мэйн–Лайн.

– Оставь меня в покое. – Глэдден повернулась к Харбину. – Скажи ему, чтобы оставил меня в покое.

– Навроде того, чтобы заиметь высокие идеалы, – не унимался Бэйлок. – Заиметь хороший вкус. Чтобы был виден класс. Первое, что мы вскоре узнаем, – оказывается, она вращается в высшем обществе.

– Заткнись, Джо! – завопила Глэдден. – Я свела знакомство со слугами, потому что это был единственный способ осмотреть место. – И она снова повернулась к Харбину. – Почему он все время ко мне придирается?

– Первое, что мы узнаем, – продолжал подколки Бэйлок, – она вышла в свет и вращается в обществе на Мэйн–Лайн. К нам сюда будут приходить богатые люди, чтобы поиграть в бридж, выпить чаю и посмотреть на наши изумруды.

Харбин повернулся к Глэдден:

– Выйди в коридор.

– Нет, – отозвалась Глэдден.

– Отправляйся, – сказал Харбин. – Выйди и подожди в коридоре.

– Я останусь здесь. – Глэдден дрожала мелкой дрожью.

Бэйлок одарил девушку хмурым взглядом:

– Почему тебе не нравится то, что он тебе говорит?

Глэдден повернулась всем телом к Бэйлоку:

– Черт побери, заткни свою поганую глотку!

Харбин почувствовал, как что–то внутри его начинает набирать обороты, что–то там начинает завариваться. Он знал, что это было. Такое случалось и раньше. Он не хотел, чтобы это случилось снова. Он старался подавить это, но оно продолжало движение и уже подбиралось к горлу. Бэйлок сказал:

– Утверждаю, что завтра нам надо отправляться. Я утверждаю…

– Отвали! – Голос Харбина разрезал комнату. – Отвали, отвали…

– Эй, Нэт… – начала Глэдден.

– И ты тоже!

Харбин вскочил со стула и взял его в руки. Стул взлетел в воздух, затем просвистел мимо стены, задев по пути кухонный шкаф и наполовину пустую бутылку с пивом, и шлепнулся на пол. Дыхание Харбина напоминало треск сломанного механизма. Он умолял сам себя остановиться, но остановиться уже не мог. А они стояли и смотрели на него, как смотрели уже много раз, когда такое случалось. Они не двигались. Они стояли и ждали, когда все кончится само собой.

– Вон отсюда! – прокричал Харбин. – Вы все, убирайтесь!

Он бросился на койку Бэйлока, его ногти насквозь прошли через простыню, потом зацепили матрац, пальцы разрывали и простыню и матрац так, словно пытались разодрать постельные принадлежности на нитки.

– Вон отсюда! – выкрикнул он. – Убирайтесь и оставьте меня одного!

Компаньоны по очереди осторожно покинули комнату.

Он стоял на коленях над одеялом, раздирая простыни, разрывая их до тех пор, пока они не превратились в мелкие клочья. Он несколько пришел в себя, скатился с одеяла, пнул стол так, что тот повалился набок, и драгоценные камни рассыпались по полу.

Он лежал на полу среди изумрудов, камни впивались ему в тело, но он этого не чувствовал. Он прикрыл глаза и прислушался к голосам в коридоре. Самым громким был голос Доомера, он звучал так громко, что перекрывал голос Бэйлока. Глэдден пронзительно кричала что–то, чего он не мог разобрать, но он знал, что произошло. Ему хотелось остаться лежать на полу и дать этому наконец случиться. Но он поднялся с пола и, слушая вопли Глэдден, пошатываясь, двинулся через комнату к двери.

И вот он уже был в холле, уже бросился между Доомером и Бэйлоком, обхватил руками колени Доомера, тесно прижавшись плечом к его бедру, сильно упираясь в пол ногами. Затем он переместил руки еще немного ниже и рванул так, что Доомер вместе с ним оказался на полу.

Глаза Доомера его не видели. Доомер смотрел сквозь него, на Бэйлока. На лице Бэйлока наблюдалось достаточно явное выражение печали. Левый глаз Бэйлока вздулся и был лилового цвета, а бровь рассечена.

Медленно поднимаясь на ноги, Харбин произнес:

– Ну ладно, все кончено.

– Ничего не кончено, – всхлипнул без слез Бэйлок.

– Если ты так полагаешь, – сказал Харбин, – не стой здесь и не раздумывай. Доомер вот он – прямо перед тобой. Если ты хочешь его ударить, давай начинай.

Бэйлок не удостоил ответом Харбина. Доомер поднялся на ноги и теперь стоял, потирая лоб так, словно у него началась дикая головная боль. Несколько раз он открывал рот, собираясь что–то сказать, но, похоже, был не в состоянии подобрать нужные слова.

Глэдден зажгла сигарету. Она наградила Харбина осуждающим взглядом:

– Все это – твоя вина.

– Я знаю, – отозвался Харбин. Не глядя на Бэйлока, он пробормотал: – Может быть, если бы некоторые люди перестали меня доводить, этого бы не произошло.

– Я тебя не доводил, – всхлипнул Бэйлок. – Я только высказал то, что думаю.

– Это не то, что ты думаешь, – возразил Харбин. – Это твоя старая песня. – Он посмотрел на Глэдден и жестом указал в сторону ванной: – Перевяжи его.

Глэдден повела Бэйлока в ванную комнату. Харбин развернулся, двинулся в спальню и принялся наводить там порядок.

В дверном проеме Доомер потирал костяшки пальцев.

– Не знаю, что на меня нашло.

Харбин поднял стол на ножки. Поставил стул на место. Собрал рассыпавшиеся камешки. Когда все они были аккуратно собраны и лежали на тряпке, расстеленной на столе, он повернулся к Доомеру и сказал:

– Ты добавил мне головной боли.

– Бэйлок добавил тебе головной боли.

– Бэйлок добавил мне воспаления мозга. А ты – головной боли.

– Я не хотел этого делать. – Доомер пошел на попятную. – Клянусь, на самом деле я не хотел его ударить.

– Именно это и есть моя головная боль. Пока ты делаешь то, что собирался сделать, ты при деле. Но когда ты теряешь голову, тебе грош цена.

– Ты сам потерял над собой контроль.

– Когда я выхожу из–под контроля, – возразил Харбин, – я молочу кулаками воздух, но не бью в лицо. – Он указал на изорванные простыни. – Я испортил это. Но я не попортил лица никому из тех, с кем работаю. Посмотри на свои кулачищи. Ты мог убить его.

Доомер шагнул в комнату и сел на краешек одеяла. Он продолжал потирать костяшки своих кулачищ:

– Почему такие вещи вообще начинаются?

– Нервы.

– Нам надо бы от них избавиться.

– Мы не можем, – сказал Харбин. – Нервы – это маленькие проволочки внутри тебя. Они всегда там находятся. И когда они натягиваются слишком туго, то лопаются.

– Это нехорошо.

– Но с этим ничего не поделаешь, – объяснял Харбин. – Разве что попробовать верно их направить, когда такое случается. Это то, что пытаюсь сделать я. Я пытаюсь их направить в определенную сторону. Вместо того чтобы направить свою руку на Бэйлока, ты должен был направить ее в стену.

– Я – слишком большой. – Доомер стоял посреди комнаты и был очень мрачен. Он смотрел на Харбина с самым умоляющим видом. – Ты должен мне верить, Нэт, я ничего не имею против Бэйлока. Он всегда был ко мне добр. Он поддерживал меня чаще, чем я могу вспомнить. А посмотри, что я взял и сделал. Я дал ему в глаз. Вот этой самой рукой. – И он протянул вперед правую руку, отодвинув ее от себя так, словно предлагал отрубить.

Харбин видел, что широкие плечи Доомера опустились, большая голова поникла и он охватил ее руками. Нечто среднее между стоном и рыданием вырвалось из глотки Доомера. Было очевидно, что Доомер предпочел бы остаться наедине со своим раскаянием, и Харбин вышел из комнаты и прикрыл дверь.

Он прошел в ванную комнату, чтобы посмотреть на Бэйлока. Его голова была наклонена над раковиной. Глэдден нежно прижимала к лицу Бэйлока антисептический карандаш. Затем она подставила белый грифель под струю воды и снова приложила его к физиономии потерпевшего. Бэйлок слегка взвизгнул.

– Это ужасно, – сказал он. – Словно огнем жжет.

– Дай посмотреть. – Харбин подошел поближе, чтобы осмотреть глаз. – Не такая уж глубокая рана. Даже швы накладывать не надо.

Бэйлок угрюмо уставился в пол:

– Почему он меня ударил?

– Он ужасно сожалеет о том, что сделал.

– У него тоже подбит глаз?

– Он хотел бы, чтобы было так. Он страшно расстроен.

– Это сильно поможет моему глазу, – прохныкал Бэйлок.

Харбин зажег сигарету. Затем, после пары затяжек, он посмотрел на Глэдден:

– Иди вниз и сделай нам что–нибудь поесть. Позже я поведу тебя куда–нибудь выпить.

– Мне следует нарядиться? – спросила Глэдден. – Я так люблю наряжаться.

Харбин молча улыбнулся ей.

– Меня по–настоящему заводит, когда я вся наряжена. Больше всего мне нравится платье с серебряными блестками. Тебе оно нравится, Нэт? Желтое платье с блестками?

– Оно очень милое.

– Прямо умираю, как подумаю, что я его надену сегодня вечером, – сказала Глэдден. – У меня просто зуд по телу начинается, как подумаю, что я беру это платье и надеваю его. А потом мы пойдем куда–нибудь с тобой, и я буду в этом платье.

– Здорово, – поддержал ее Харбин. – Действительно здорово.

– Это всегда здорово, когда я одета в платье, от которого я без ума, а от этих блесток я вообще без ума. Я надену его, и я буду в нем, когда мы пойдем куда–нибудь, и оно будет на мне, и я буду чувствовать себя здорово. Только я об этом подумаю – и мне уже по–настоящему хорошо.

Глэдден вышла. Они слышали, как она добралась до верхней ступеньки лестницы, говоря сама с собою вслух:

– Только подумать об этом!

Они слышали, как она спустилась вниз по лестнице.

– Это и есть кое–что, – сказал Бэйлок, – с чем я ничего не могу поделать.

Он позабыл о своем подбитом глазе и смотрел на Харбина очень прямо, задумчиво и испытующе. Он сказал:

– Это не я действую тебе на нервы. Это девчонка. Девчонка всегда действует тебе на нервы. Эта девушка – гиря у тебя на ногах, и ты знаешь, что она – обуза. Я думаю, пришло время что–то с этим делать.

– Ну хорошо. – Харбин отмахнулся устало. – Прекратим это.

– Она – обуза, – продолжал Бэйлок. – Она – просто обуза.

– Почему бы тебе не заткнуться?

– Ты же знаешь, что я ничего не имею лично против Глэдден. Она неплохая девушка, но дело не в этом. Дело в том, что она – обуза, и ты знаешь это так же, как и я. Разница лишь в том, что я говорю об этом открыто, а ты прячешь это внутри. Ты сам себя обманываешь, и именно потому ты сорвался с катушек. Я не мог даже думать, что это зашло так далеко, но это обещает зайти еще дальше.

– Но разве мы не можем оставить все как есть?

– Разумеется, мы можем, – отозвался Бэйлок. – А еще мы можем просто прикрыть лавочку.

– Ты ходишь по лезвию ножа, Джо. Мне не нравится то, что ты говоришь.

– Я говорю об очевидном факте. Я хочу быть с тобой, когда ты проворачиваешь свои дела. Доомер тоже. Но с девушкой получается совсем другое кино. Все, что она делает, она делает потому, что ты говоришь ей. При помощи собственных мозгов она не могла бы сдвинуться с места на сантиметр, а уж тем более двинуться в нужном нам направлении. Это большое несчастье, и рано или поздно тебе придется столкнуться с ним лицом к лицу. И не говори мне, что ты не предвидишь, что такой день наступит.

Харбин широко открыл рот, потом захлопнул его, стиснув зубы, потом открыл снова:

– Ты пытаешься меня напугать?

– Ты уже напуган.

И тут голос Харбина понизился почти до шепота:

– Будь осторожен.

Интонация Бэйлока резко изменилась.

– Какого черта, в чем дело? – заныл он. – Могу я хотя бы не согласиться с чем–то? Если ты делаешь шаг, а я считаю, что ты выбрал неверное направление, есть у меня право хотя бы указать тебе на это? Разве нет?

– Вечно одно и то же, – отрезал Харбин. – Что бы я ни говорил, ты всегда говоришь «нет». Всему на свете – «нет».

– Я не могу соглашаться, если я на самом деле не согласен.

– Отлично, Джо.

– Ничего не могу поделать, – сказал Бэйлок. – Так уж устроен.

– Отлично.

– Я не хочу показаться занудой, но я продолжаю беспокоиться об этой девчонке. Она оказывает на тебя плохое влияние, и дело идет к тому, что все это отразится на твоей шее. – Он подвинулся ближе к Харбину. – Отпусти ее. – Он придвинулся еще ближе и понизил голос. – Почему ты не хочешь ее отпустить?

Харбин отвернулся. Он втянул в себя немного затхлого воздуха и с усилием сглотнул, что причинило ему определенную боль.

– Мы – организация. Единственное, чего я не позволю, – это раскола организации.

– Это не будет расколом. Если ты скажешь ей уходить, она уйдет.

– Куда она пойдет? – Голос Харбина снова стал громким. – Чем ты ей предложишь заняться?

– С ней все будет в порядке, – настаивал Бэйлок. – А я могу сказать тебе только одно. Если она уйдет, ей будет гораздо лучше, чем сейчас.

Харбин снова отвернулся. На мгновение он зажмурился, представляя себе, что все это ему приснилось и что он очень далеко отсюда.

Но Бэйлок снова был рядом.

– Знаешь, как это с тобой происходит? Как будто ты находишься где–нибудь в суде и жизнью клянешься позаботиться о ней.

– Черт побери вас всех! – не выдержал Харбин. – Оставь меня в покое.

И он вышел из ванной.

Он зашел в комнату, где Доомер сидел на покрывале, опустив свою большую голову и закрыв ее руками. Через несколько секунд появился и Бэйлок. Они оба стояли и смотрели на Доомера.

Доомер медленно поднял голову. Он посмотрел на них, тяжело вздохнул и принялся трясти головой.

– Я сожалею, я сожалею, Джо.

– Все в порядке. – Бэйлок позволил себе на мгновение коснуться рукой плеча Доомера. А затем он быстро перевел глаза, взглянул на Харбина и добавил: – Я хочу, чтобы все было в порядке.

Харбин изо всей силы прикусил губу. Он почувствовал, как дернулась его голова. Он просто не мог смотреть на них обоих.

Глава 3

В ночном клубе, членская карточка в котором стоила пять долларов в год, бледно–зеленый свет ламп заливал каскад волос Глэдден. Сияние касалось верхушки ее головы и там расплывалось пятном. Глэдден склонилась над высоким стаканом, в котором был ром со льдом, и Харбин смотрел, как она пила его маленькими глотками, и улыбался, когда девушка поднимала голову и смотрела на него.

Они сидели за маленьким столиком подальше от центра и от суеты до абсурда маленькой танцплощадки, с краю которой располагались трое музыкантов–негров, игравших без единой паузы. Заведение находилось на втором этаже ресторана на Кенсингтон–авеню, свет здесь всегда приглушен, а посетители всем довольны. Это было довольно–таки хорошее местечко.

– Они дали нам приличную выпивку, – сказала Глэдден.

– Тебе нравится музыка?

– Слишком быстрая.

– А какую ты предпочитаешь?

– Гая Ломбарде.

– Вообще–то я играю на скрипке, – сказал Харбин.

– Не может быть!

– Нет, играю, – настаивал он. – Пять лет я брал уроки игры на скрипке. У нас по соседству была консерватория. Время от времени они набирали двадцать мальчишек. Мы все стояли в маленькой комнатке, а перед нами находился парень. Он орал на нас во всю силу своих легких – словно мы находились в миле от него, и он хотел, чтобы мы все расслышали. Он был маньяком, этот парень. Интересно, он еще жив?

– Расскажи мне, – попросила Глэдден. – Расскажи мне, как ты жил тогда.

– Я рассказывал тебе тысячу раз.

– Расскажи снова.

Он подхватил со стола низкий стакан и глотнул немного виски. Потом повернулся вполоборота к крашеной девице, сновавшей между столиков с большим подносом на голове.

– Зачем?

– Меня клонит в сон.

Крашеная девица уже была у их столика, и Харбин заказал несколько глотков виски для себя и еще один ром со льдом для Глэдден. Потом откинулся на спинку стула и немного откинул голову, словно изучал бледно–зеленое сияние на макушке Глэдден.

– Всегда, – сказал он, – после того, как мы сделаем свое дело, тебя, как сейчас, клонит в сон. Ограбления, похоже, не очень–то тебя интересуют.

Глэдден ничего не ответила. Она улыбалась чему–то очень далекому.

– Засыпаю, – вдруг прервала свои мечты Глэдден. – Как будто возвращаешься в прошлое. Как будто лежишь на мягкой подушке, которую не видно. Возвращение обратно.

– Куда?

– Туда, где мы жили, когда были молоды.

– Ты и теперь молода, – сказал он.

– Вправду? – Глэдден подняла свой высокий стакан, ее подбородок, увеличиваясь, просвечивал через стекло бокала с ромом. – Мы одной ногой в могиле.

– Ты зануда.

– Я такой родилась.

– Хочешь развлечься?

– Кому нужны такие развлечения? – Она жестом указала на танцоров, толпившихся на крошечной площадке. – Все они сумасшедшие. – Она снова пожала плечами. – Кто я такая, чтобы так говорить? Я тоже сумасшедшая. Такая же, как и ты.

Харбин смотрел, как бледно–зеленая полоса света сдвинулась немного вниз и легла широкой бледно–зеленой лентой на ее лоб. Теперь золотистые волосы Глэдден зигзагообразно отсвечивали желтым и черным, а глаза ее под полосой зеленого света стали ясными и ярко–желтыми. Лицо ее было затемнено, но становилось все светлее по мере того, как опускалась зеленая лента.

Она снова улыбнулась, Харбин ответил ей улыбкой. А затем спросил:

– Хочешь потанцевать?

Она указала на тихую неразбериху танцплощадки:

– Разве это танцы?

Харбин посмотрел и понял, что да, это действительно не танцы. Он слушал музыку, но она в нем ничего не пробуждала. Он отпил немного из своего стакана, но выпивка была лишена обжигающего вкуса. Он посмотрел на Глэдден, а она уже давно смотрела на него, и он знал, что она его изучает, и потому сказал:

– Пойдем отсюда.

Глэдден не двинулась.

– Ты устал?

– Нет.

– Тогда куда мы пойдем?

– Не знаю, но давай убираться отсюда.

Он начал было вставать.

– Подожди, – сказала она. – Сядь, Нэт.

И он сел. У него не было никакого представления о том, что говорить дальше. Он ждал, пока слова сами придут на язык. Он нервничал, и это сильно его беспокоило, потому что на самом деле для того, чтобы нервничать, не было никаких причин.

– Нэт, – она поставила локти на стол, – скажи мне. Почему ты пошел со мной? Почему ты вывел меня в свет?

– Я люблю компанию.

– Но почему не Доомер? Почему не Бэйлок?

– Посмотри на них хорошенько и все поймешь.

– Тебе просто нужна декорация?

– Ты для этого вполне подходишь.

– Не нужно быть со мной галантным, Нэт. Не нужно говорить мне комплиментов.

– Это не комплимент. Это заявление. – Харбина не взволновало, что их разговор принял такое направление. Он только немного поерзал на стуле. – Я скажу тебе, чего бы я хотел. Я хотел бы увидеть, как ты развлекаешься. Время от времени я смотрю на тебя – ты выглядишь чертовски плохо. – Он наклонился к Глэдден, его руки легли на стол.

– Я хочу, чтобы ты ненадолго уехала.

– Куда?

– Куда угодно. Балтимор. Питтсбург. Атлантик–Сити.

– Атлантик–Сити. – Она задумалась. – Это мне подойдет.

– Разумеется, подойдет. Ты в самом деле нуждаешься в отдыхе. Ты съездишь на побережье, посидишь там на солнышке и немного подышишь соленым воздухом. Доставишь себе всевозможные удовольствия. Будешь рано ложиться спать, загрузишь в свой желудок нормальной пищи. Загоришь немного.

Ее лицо приблизилось к его лицу.

– Ты хотел бы увидеть загар на моем лице?

– Посмотришь какие–нибудь шоу, – продолжал он, – поучаствуешь в гонках на побережье. Ты сможешь лежать на пляже и греться под всем этим солнцем…

– Нэт… – попробовала перебить его девушка.

– …и ты можешь отправиться кататься на лодках. На лодках выходят прямо в океан. А по вечерам ты смогла бы погулять по берегу. Там есть кое–какие милые магазинчики, где ты могла бы купить те потрясающие платья, о которых ты все время говоришь…

– Нэт. Нэт, послушай…

– На побережье чудесные магазины, и ты там прекрасно проведешь время.

– Нэт, поедем со мной, – наконец высказалась Глэдден.

– Нет.

– Пожалуйста, поедем со мной.

– Не будь дурой, ладно?

Глэдден немного помолчала, а потом сказала.

– Ну ладно, Нэт. Я больше не буду дурой. Я сделаю то, что ты хочешь. То, чего ты от меня ожидаешь. Я поверну это вот так. – И она повернула воображаемый водопроводный кран. – Я на это мастер. Я все время практиковалась и практиковалась, и теперь я знаю, как это делается. – И она еще раз туго закрутила воображаемый кран. – Завтра ты возьмешь билет на поезд.

– Хорошо.

– В Атлантик–Сити.

– Потрясающе.

Харбин сунул в рот сигарету и принялся ее жевать. Потом вынул сигарету изо рта, согнул, сломал и позволил ей упасть на поднос.

– Слушай, Глэдден… – начал он, еще не зная, что скажет дальше. Его мысли не желали двигаться в одном направлении, а рассыпались в стороны.

В это время крашеная девица прошла мимо их столика. Харбин тронул ее за руку и сказал, что хотел бы получить расчет.

Глава 4

В Берлоге не было телефона, и на следующий день после полудня, в три часа, ожидая на станции поезда в Атлантик–Сити, они решили, что ей следует звонить в телефон–автомат в намеченную ими аптеку каждый день в семь вечера.

Затем прибыл поезд, и Глэдден направилась в вагон. Неожиданно она опустила сумки и повернулась к Харбину:

– Мы не сказали друг другу «до свидания».

– Когда ты будешь уезжать в Китай, мы скажем друг другу «до свидания».

Она одарила его странным взглядом. Затем Харбина окружила толпа других пассажиров. Он повернулся и пошел вдоль платформы. Спускаясь по ступеням, ведущим в зал ожидания, он услышал, как отошел поезд. Ему пришло в голову, что в первый раз он видел, как Глэдден уезжает, и это его беспокоило – по каким–то дурацким причинам. Он сказал себе, что Атлантик–Сити находится всего лишь в шести милях. Это место, куда жители Филадельфии отправляются, чтобы получить свою порцию солнца и соленого воздуха. Это не Китай. Это практически по соседству, и он постоянно будет на связи с Глэдден. У него не было причин беспокоиться.

Он стоял у здания вокзала и думал, куда бы ему направиться. Это всегда проблема: куда пойти и что делать. Иногда он едва ли не завидовал людям, жизнь которых зиждилась на принудительных директивах, и оттого каждое утро им приходилось вставать в шесть или в семь часов, и быть где–то, в каком–то особом месте, ровно в восемь тридцать или в девять, и оставаться там, и исполнять некую особую работу вплоть до пяти или шести вечера. Они никогда не задумывались о том, что им делать дальше. Они знали, что должны делать. А ему делать нечего и некуда пойти. У него куча денег, для того чтобы их потратить, около семи тысяч долларов, оставшихся от его доли в двух предыдущих операциях. Но он не мог придумать способа, чтобы их потратить. Не было ничего такого, чего бы он хотел. Он постарался думать о том, чего ему хочется, но у него в голове словно выросла стена и заблокировала все возможные идеи.

Итак, он отправился обратно в Берлогу, потому что ему больше некуда было пойти.

Берлога успокаивала. Берлога означала безопасность. И, на свой собственный странный лад, Берлога была домом.

Входя, он услышал голос Бэйлока, доносившийся из кухни. Харбин тоже пошел на кухню. Бэйлок и Доомер сидели за столом, играя в собственную вариацию покера. Доомер показал свои карты. Доомер выиграл доллар и семьдесят центов. Затем они снова раздали карты и посмотрели на Харбина.

– Она уехала? – спросил Бэйлок.

– Поездом в три сорок.

Харбин посмотрел за окно.

Несколько мгновений они молчали. Доомер зевнул во всю ширину рта. Затем указал на окно и заметил:

– Только посмотрите на солнце. Посмотрите, какое солнце на улице.

– Пойдем погуляем в парке, – сказал Бэйлок.

Он, нахмурившись, смотрел на карты. Он взял их в руки и положил на стол.

Харбин стоял у окна кухни и смотрел на освещенное солнцем небо над переулком и на серые жилые дома. Он думал об Атлантик–Сити, рисуя себе набережную, пляж и прекрасные отели.

– Думаю, мне нужно чего–нибудь поесть, – сказал Доомер.

– Ты ел час назад, – откликнулся Бэйлок.

– Значит, теперь я поем снова.

Доомер и Бэйлок начали спорить, а Харбин все стоял у окна, глядя в него невидящим взглядом. Он думал о Глэдден, о ее отце и о себе самом. Думал о тех временах, когда он был маленьким мальчиком в маленьком городке штата Айова, единственным ребенком. Отец его торговал бакалеей, мать была робкой застенчивой женщиной с нежным голосом и доброй душой, женщиной, которая изо всех сил пыталась ко всем относиться хорошо. Когда ее муж умер, она взяла дело в свои руки, но у нее мало что получалось. И настал день, когда ей пришлось брать взаймы деньги. И день, когда ей пришлось брать взаймы еще. И день, когда ее сын услышал ее рыдания в темной комнате. И день, когда она простудила грудь, и простуда перешла в пневмонию, а у нее не было сил бороться с ней. Она продержалась всего лишь несколько дней.

В то время он учился в школе. Он не знал, что делать. Мир оказался лавиной, которая обрушилась на него и опрокинула, и однажды он обнаружил себя на дороге шагающим прочь из маленького городка. Ему было шестнадцать лет, и за этот год ему пришлось и удивляться, и двигаться на ощупь, и негодовать, и бояться. В тот год многие люди голодали, и вокруг говорили, что времена настали плохие во всех отношениях. В тот год он голодал едва ли не до смерти. И он бы умер от голода, если бы на свете не оказалось человека по имени Джеральд Глэдден.

Их встреча произошла в Небраске, когда Джеральд Глэдден перебирался на юг из Омахи в компании своей шестилетней дочери. Джеральд приближался к тому, чтобы называться мужчиной средних лет. Он был освобожденным на поруки заключенным, и он полагал, что теперь–то научится совершенной технике ограблений – без того, чтобы быть пойманным за руку. Близился вечер, когда Глэдден увидел мальчишку, который голосовал поднятым большим пальцем, чтобы бесплатно прокатиться на попутной машине. Его автомобиль притормозил рядом с мальчишкой, и в зеркальце заднего вида Джеральд увидел, как тот сполз на землю. Глэдден дал задний ход и подобрал его.

Так это началось. А окончились их отношения неожиданно, когда Харбин едва отпраздновал свой девятнадцатый день рождения. Они с Джеральдом занимались второсортной работой в пригородах Детройта. Визгливая сирена включилась и подняла тревогу. Через десять минут пули полицейских прошили позвоночник Джеральда, а потом кусок металла разбил его голову.

Харбину повезло больше. Харбин пробрался назад в тот дом, где они снимали комнату и где спала маленькая девочка, и в первый раз за три года, которые он провел с Джеральдом, по–настоящему рассмотрел его дочь.

Это была худенькая грустная маленькая девочка, мать которой умерла, давая ей жизнь. Это была дочь Джеральда Глэддена. Харбину пришло в голову, что у него есть обязательства. Несколькими неделями позже, направляясь подальше от Детройта, он вез с собой маленькую девочку. Месяцем позже, в Кливленде, он выправил ей свидетельство о рождении и некоторые другие бумаги, подписанные одним специалистом, который поднаторел на вещах такого рода, и где маленькая девочка была официально обозначена как его младшая сестра. Он не мог придумать ей хорошего имени и потому решил назвать ее Глэдден. Фамилия не имела значения.

Он пристроил Глэдден в недорогую частную школу и уехал. Он нашел работу, продавая кухонные принадлежности в качестве коммивояжера. Пять лет он держался подальше от ограблений. Он ходил от двери к двери, продавая кухонное оборудование, и обычно зарабатывал около тридцати пяти долларов в неделю, и этого было более–менее достаточно для Глэдден и для него самого. Затем в один прекрасный день он встретил Бэйлока, Бэйлок познакомил его с Доомером, и через несколько ночей они вышли на работу.

Самой потрясающей вещью оказалась война. У них имелись способы и умение выходить из любых ситуаций, но они не могли уклониться от войны. Армия захватила их резко и тупо. Только Бэйлоку удалось уклониться от армии, потому что у Бэйлока была бронь и плохие почки. Бэйлок предложил позаботиться о Глэдден, пока Харбин будет в дальних краях. У Бэйлока в Канзас–Сити была сестра, и Глэдден поселилась с ней, и тогда Харбин отправился на войну.

Прошло пять лет. Война кончилась, и Харбин вернулся. Доомер вернулся даже раньше его и уже вовсю трудился с Бэйлоком. Харбин ничего другого и не ожидал. Сюрпризом для него было то, что Глэдден использовали в работе. Они использовали Глэдден для дел, которые требовали «внутренней» работы. Глэдден было уже восемнадцать лет, и она все еще оставалась худенькой и печальной, и было похоже, что она глубоко несчастна из–за того, что ей приходится делать, и Харбин даже не знал, что и сказать. У него было чувство, что она ждала от него каких–то слов, и через некоторое время он понял, что она действительно хотела именно этого. Ей нужно было, чтобы он сказал: все, что они делают, – нехорошо, и им следует прямо сейчас уйти от этих дел, он вернется к работе коммивояжера и будет ходить от двери к двери, продавая кухонную утварь, а ей тоже найдет работу – посудомойки или чего–нибудь в этом роде. Но он не мог сказать этого.

Они провели несколько ограблений, но никак не могли собрать больших денег. У них начались проблемы с покупателями. Бэйлок не мог договориться со скупщиками краденого. Тогда Бэйлок завел привычку привлекать к их проектам каждый раз новых людей. В результате у них на шее повисло большое количество самых разнообразных компаньонов, которым нужно было платить. В конце концов Бэйлок довел дело до того, что группа стала подвергаться настоящей опасности не столько со стороны закона, сколько со стороны этих «новых людей», и тогда Харбину пришлось сглаживать противоречия. Это сделало Харбина лидером. Бэйлок принялся визжать, давать голову на отсечение, что такое больше не повторится, и наделал столько шуму, что Харбин в конце концов сказал ему, что он может командовать по–прежнему. Но Доомер и Глэдден были против, и Бэйлок в конце концов признал лидерство Харбина. Но теперь Бэйлок принялся жаловаться насчет Глэдден. И еще Бэйлок говорил, что операции Харбина проводятся чересчур медленно.

Харбин и вправду был чрезвычайно медлительным. Ему требовались недели для того, чтобы спланировать их работу, и еще больше недель для того, чтобы провести свои планы в жизнь. Затем уходили месяцы, чтобы войти в контакт со скупщиками краденого. Затем требовалось еще больше месяцев, чтобы закончить со скупщиками все дела. Но именно таким способом учил его действовать Джеральд, а всему, что знал, он по большей части научился от Джеральда. Работа с Джеральдом была не только бизнесом, но и наукой. А Джеральд приобрел свои познания от одного малого, который в конце концов переехал в Центральную Америку примерно с миллионом долларов в звонкой монете и умер там в весьма почтенном возрасте. Джеральд всегда мечтал о том, чтобы повторить его путь, всегда утверждал, что это можно сделать. Надо только постичь науку выжидать, просчитывая все варианты еще до того, как сдвинешься с места.

Джеральд постоянно повторял: терпение, ожидание, но даже он порой поддавался мгновенному импульсу. В ту ночь, в Детройте, Джеральд мог избежать смерти, если бы подождал еще пятнадцать – двадцать минут, если бы оставил себе время осмотреть дополнительную проводку, которая, как выяснилось, означала вспомогательную охранную систему.

Когда Джеральд умер, у него в кармане оказалось всего тридцать долларов. Когда он ударился о землю с прошитым пулями позвоночником, он упал головой в сторону Центральной Америки, протянув вперед руки, словно пытался ухватить тот самый миллион долларов звонкой монетой.

Глава 5

Остаток дня Харбин провел в Берлоге. Как–то неожиданно стало ясно, что дом лишился хозяйки, и Харбин взялся наводить порядок, вытирая пыль во всех помещениях. Доомер растянулся на грязной софе и наблюдал за трудами Харбина между глотками пива. Бэйлок стоял в дверях и предлагал Харбину надеть передник. Харбин в ответ предположил, что было бы неплохо, если бы оба они перестали болтать и помогли ему.

Часа три все трое подметали и вытирали пыль. Постепенно работа превратилась в нечто вроде аттракциона, и Берлога стала сравнительно чистой, если, конечно, не считать тех участков, где работал Доомер. Тот преуспел в опрокидывании таза с мыльной водой. Харбин приказал ему устранить беспорядок, и тогда Доомер открыл окно и сказал, что солнышко все высушит. Затем плюхнулся на софу и заявил, что он совершенно обессилел.

Вечером Харбин направился к телефонной будке, в которую по плану должна была позвонить Глэдден. Аптека, где стоял автомат, находилась на Аллегени–авеню, уходившей к северу от Кенсингтона. Они выбрали вторую кабину слева – а всего их было четыре. Он вошел в будку в двадцать две минуты седьмого и сидел там, покуривая и намеренно набирая время от времени ошибочный номер. В семь часов в кабине зазвонил телефон.

Голос Глэдден, доносившийся из Атлантик–Сити, был низким и тихим, и он попросил ее говорить громче. Глэдден рассказала, что у нее очень хорошая комната в отеле, с видом на океан, и что она собирается заказать себе хороший обед, а затем пойти в кино и лечь спать пораньше.

Затем она спросила:

– Чем ты сейчас занимаешься?

– Особенно ничем. Я немного устал.

Он не устал ни капельки. Он не мог понять, почему сказал это.

– Устал от чего? – спросила она.

– Мы сегодня вычистили Берлогу. Теперь в ней почти можно жить.

– Скажи Доомеру, чтобы он не занимался готовкой, – попросила она. – Если он начнет готовить в этой кухне, мы будем иметь полчища тараканов. Знаешь, что я посмотрю сегодня вечером? Картину с Бетти Грэйбл.

– Грэйбл – ничего себе.

– И с Диком Хэймсом.

– Да?

– Картина цветная, от начала до конца. И много музыки.

– Ну хорошо. Желаю тебе получить удовольствие.

– Нэт?

Он ждал.

Она сказала:

– Нэт, я хочу спросить тебя кое о чем. Послушай, Нэт. Я хочу спросить тебя об этом. Я хочу знать, будет ли все в порядке, если я буду выходить в свет?

– Что ты подразумеваешь под словами «выходить в свет»? Конечно, ты можешь выходить, куда хочешь. Разве ты не выходишь в свет сегодня вечером?

– Сегодня я выхожу в свет одна. И завтра вечером, я думаю, мне придется выходить одной. Но, может быть, в один из следующих вечеров я выйду с кем–нибудь еще.

– И?

– И ты не будешь против?

– Конечно нет. Если тебя пригласят, ты сходишь с кем–нибудь. Что в этом такого?

– Я просто хотела убедиться.

– Не глупи. Ты не должна спрашивать у меня разрешения по таким пустякам. Поступай по своему усмотрению. А теперь послушай, – быстро добавил он, – у тебя, наверно, не так много мелочи, чтобы оплатить этот телефонный разговор. Клади трубку и позвони мне в то же время завтра вечером, как договаривались.

Он положил трубку на рычаг. Выйдя из аптеки, купил «Вечерний бюллетень» и пробежал глазами заголовки. Заголовки гласили, что произошло ограбление, убытки оцениваются в сто тысяч долларов, и приводилась фотография особняка.

Он сунул газету под мышку. Через несколько минут в маленьком ресторанчике он принялся читать статью, одновременно заказывая у официантки стейк, немного французского жареного картофеля и чашечку кофе. В статье говорилось, что это было одно из самых ловких ограблений, какие только происходили на Мэйн–Лайн, и не осталось абсолютно никаких улик. Автор ни слова не написал о двух полицейских и автомобиле, припаркованном рядом с особняком, что, разумеется, можно было понять, потому что упоминание этого факта выставило бы полицейских полными идиотами.

Он закончил с газетой и принялся трудиться над стейком, поглядывая на других посетителей. Его глаза остановились на двух среднего возраста пожирателях пудинга, а потом на одиноком молодом человеке в противоположной части помещения. Затем он перевел взгляд на женщину, севшую за соседний столик, затем на троицу девиц, которые сидели вместе, а затем – быстро – опять на женщину, потому что женщина смотрела на него.

Похоже, она улыбалась, но может, и нет. Ее губы были расслаблены, так же как и ее глаза. Что–то было загадочное в том, как она сидела и глядела на него. Женщина явно не из тех, кого он называл «дешевками». Но ее прямой взгляд был направлен на него. Он подумал, что женщина, возможно, погружена в собственные мысли и не осознает, куда смотрит. Он отвернул голову, остался в этой позе несколько секунд, затем снова перевел на нее взгляд. Она все еще смотрела на него. Теперь он заметил, что в ней было что–то необычное.

Во–первых, цвет ее волос – светло–каштановый с золотистым блеском. Он мог поклясться, что цвет настоящий. Женщина носила гладкую прическу, волосы зачесаны назад, разделенные сбоку на пробор. Затем они падали ей на шею, где он заметил конец маленькой коричневой ленточки.

Глаза оказались того же цвета, что и волосы, а кожа была на один тон светлее. Он сказал сам себе, что женщина, наверно, является специалистом в области использования кварцевых ламп или же ее косметичка – просто волшебница.

Нос был тонким, но не острым и занимал как раз нужную площадь на ее лице, на великолепном овале лица, не похожего ни на одно из всех, какие он когда–либо встречал. Тело ее, насколько он мог разглядеть, было стройным и, как ему показалось, ухоженным. Хотя одежда женщины ни на что не претендовала.

Чем дольше он смотрел на нее, тем больше убеждался в том, что ему следует это прекратить. Он знал: если будет продолжать пялиться на нее, то начнет попадать под ее очарование. А у него был неизменный принцип – следует избегать женского обаяния. Он отвел от нее взгляд и просто для того, чтобы что–то делать, начал играть с ремешком часов.

Кто–то сунул десятицентовую монету в музыкальный автомат, и усталый, тихий баритон принялся жаловаться миру на то, как он огорчен, что девушка в голубом платье ушла и никогда не вернется. Харбин расправился со стейком и зажег сигарету, одновременно добавляя сливки в кофе. Он обнаружил, что испытывает некоторое беспокойство. Он решил отправиться в город и сделать пару ставок в одном из больших, респектабельных казино. Затем он переменил свои намерения. Ему следует заняться чем–нибудь получше. Может быть, ему стоит посетить Публичную библиотеку. Он не был в библиотеке уже несколько недель. Ему нравилась эта библиотека, большое здание на Парквей. Там струились тишина и покой, и он мог сидеть и сидеть, читая толстенные тома, в которых шла речь о бесценных камнях. Это было очень интересно. Он специально купил себе маленькую записную книжку и делал заметки, почерпнутые из книг о драгоценных камнях. Сегодняшний вечер, сказал он себе, как раз хорошо закончить в библиотеке.

Он уже начал подниматься из–за стола, не спуская глаз с двери, но зная, что может в любой момент повернуть голову, чтобы бросить один, прощальный взгляд.

Он повернул голову. Он посмотрел на нее, и их глаза встретились.

Она была всего в нескольких футах, но ее голос, казалось, долетел до него откуда–то издалека:

– Вам понравился ужин?

Он кивнул – очень медленно.

– Я так не думаю. Не похоже, чтобы вы получили большое удовольствие.

Не двигаясь с места, он спросил:

– Вы часто так делаете? Ходите в рестораны, чтобы посмотреть, понравилась ли людям их еда?

– Видимо, я оказалась невежливой, – вздохнула женщина.

– Вы не оказались невежливой. Вы просто поинтересовались. – Он двинулся к ней. – Что же вас заинтересовало?

– Тип вашего лица.

– Он какой–то особенный?

– Для меня – да.

– Не уверен, что это хорошо для меня, – улыбнулся Харбин. Он соорудил такую добрую улыбку, какую только мог из себя выжать.

Она, как минимум, была два раза замужем, подумал он. Скорее всего, у нее и сейчас есть мужчина и еще три на крючке. Он спросил себя: зачем ему это нужно? Он всегда избегал подобных приключений, так почему же сейчас его вдруг понесло?

– Если вам нужна компания, – сказал он, – я могу составить ее вам. Вы пойдете со мной?

– Куда?

Он нахмурился:

– Что ж, забудем об этом.

Он повернулся к ней спиной и направился к кассе. Оплатил счет, вышел из ресторана и остановился на углу, ожидая такси. Ночной воздух был удушливо–мягким, в нем стоял запах затхлого фабричного дыма, который поднимался в небо в течение дня, и запах дешевого виски и сигаретных окурков, и запах филадельфийской весны. Затем к нему примешалось что–то еще. Харбин втянул воздух и отчетливо представил себе цвет духов – светло–табачный. Она стояла прямо за ним.

– Обычно я не глазею на людей, как сегодня.

Он повернулся к ней:

– Куда бы вы хотели отправиться?

– Может быть, зайти куда–нибудь выпить?

– Я не испытываю желания выпить.

– Скажите мне, – произнесла она. – Вы трудно сходитесь с людьми?

– Нет.

– Думаете, мы можем поладить?

– Нет.

Автомобиль мчался по середине улицы, и Харбин проголосовал. Влезая в машину, он сказал себе, что вел себя так, как и должен был вести, и любое другое поведение стало бы ошибкой. Впрочем, он уже сделал ошибку. Он сделал большую ошибку уже тогда, когда заговорил с ней.

Он было начал закрывать дверь, но она уже садилась в машинy, и он обнаружил, что сдвигается в сторону, чтобы освободить ей место на сиденье.

Шофер повернулся к ним:

– Куда мы едем?

– В Публичную библиотеку, – сказал Харбин. – На Парквей.

Он изучал ее, а она несколько секунд смотрела прямо перед собой, затем медленно повернула голову и посмотрела на него. Она улыбнулась, и ее рот чуть–чуть приоткрылся. Он мог видеть ее зубы.

– Меня зовут Делла, – сказала она.

– Натаниэль.

– Нэт, – протянула она. – Это подходящее для вас имя. Оно звучит мягко, но в нем есть и жесткость. Мягкая жесткость. Это имя для лакированной кожи. – Она втянула в себя немного дыма и выдохнула его. – Чем вы зарабатываете себе на жизнь?

– Вы действительно хотите знать или просто пытаетесь поддержать разговор?

Она кивнула не очень уверенно.

– А вы не боитесь разочароваться, услышав ответ? Предположим, я скажу вам, что продаю ботинки и делаю на этом сорок долларов в неделю?

– И вы солжете.

– Разумеется, – сказал он. – Я слишком хорош для того, чтобы продавать ботинки. Я смотрю, вы неплохо знаете жизнь. Наверно, и мою жизнь тоже. Расскажите мне о ней побольше. Расскажите мне историю моей жизни до сих пор и скажите, что мне делать с ее остатком. – Он пристально посмотрел на нее. – Чего вы хотите? Зачем вы сегодня пришли в ресторан?

– В основном? – Она уже не улыбалась. Она поднесла сигарету близко ко рту, но позабыла о ней. Ее глаза были немного расширены, словно она была удивлена тем, что сейчас услышала. – В основном, – сказала она, – я пришла в ресторан для того, чтобы найти себе любовника.

Впечатление от ее слов было подобно первому дуновению приближающегося тайфуна. «Держись, парень», – приказал он себе.

С другой стороны, что особенного произошло? Женщины в его жизни никогда не создавали больших проблем, несмотря на то, что они постоянно были поблизости. Он умел ловким маневром уйти от слишком беспокойных взаимоотношений. Это лишь вопрос времени, и он знает, когда сняться с якоря. Вот и теперь он знает, что пришло время уйти. Прямо сейчас. Надо только сказать водителю, чтобы тот остановил машину. Потом открыть дверь, выскользнуть в ночь и удалиться.

Но она держала его. Он не знал, как она это делает, но она держала его так, словно связала его по рукам и ногам. Она поймала его в ловушку здесь, в автомобиле, и он смотрел на нее с ненавистью.

– Почему? – спросила она. – За что такой взгляд?

Он не мог ответить. Она сказала:

– Вы напуганы? – Не двигаясь, она смотрела на него. – Я напугала вас, Нэт?

– Заткнись, – сказал он. – Дай мне об этом подумать.

Она кивнула медленно, преувеличенно медленно кивнула. Он смотрел на ее профиль, спокойную линию бровей, носа, подбородка, полунамеком намеченную линию челюсти, смотрел на сигарету в сантиметре или двух от губ и на дым сигареты. Затем он взял себя в руки и отвел глаза от Деллы. И затем, уже не глядя на нее, понял, что все еще видит ее перед собой.

Путь до библиотеки занял немногим более двадцати минут, и они не сказали друг другу ни слова. Но у него возникло ощущение, что они беспрерывно болтали всю дорогу.

Автомобиль притормозил у фасада библиотеки, но ни один из них не двинулся. Водитель пожал плечами, приглушил мотор и сидел в ожидании.

Через некоторое время водитель спросил:

– Ну, что будем делать дальше?

– Дальше мы поедем дальше, – сказала она.

И, придвинувшись к Харбину, она дала водителю адрес.

Глава 6

Это оказалось почти что на самом севере города, в районе, известном под названием Германтаун. Чтобы добраться туда, автомобиль должен был проехать к Шуилкилл–Ривер, миновать Уиссахикон–Крик, а затем пробраться сквозь ряды маленьких домишек рабочего люда, которые жили в пригородах Германтауна. Автомобиль углубился в Германтаун и наконец затормозил у фасада небольшого дома в середине плохо освещенного квартала.

Внутри дом представлял собой комбинацию сливочно–зеленого и темно–серого. Зеленый преобладал: мебель – зеленая, обои на стенах – тоже зеленые, ковры – темно–серые. Это был старый дом, перестроенный по–новому. Над камином, внутри широкой табачного цвета рамы, висел рисунок – портрет Деллы, исполненный табачного цвета темперой на очень бледной табачной оберточной бумаге. Судя по подписи, художник был испанцем.

– У тебя полно денег, не так ли? – спросил Харбин.

– Достаточно.

– Откуда ты их взяла?

– Мой муж умер год назад. Оставил мне весь свой доход. Пятнадцать тысяч в год.

Она расположила тело на мягкой софе, которая выглядела так, будто сделана из фисташкового мороженого и готова в любую секунду растаять. Он тоже направился к софе, затем повернул в сторону и остановился, упершись в стену.

– Как ты проводишь время?

– Ужасно, – отвечала она. – Слишком много сплю. Оттого что все время сплю, я чувствую себя больной и усталой. В один прекрасный день я открою магазин или что–то в этом роде. Иди сюда.

– Позже.

– Сейчас.

– Позже. – Он остался стоять лицом к стене. – У тебя много друзей?

– Ни одного. Я имею в виду настоящих друзей. Так, несколько человек, с которыми я знакома. Я выхожу с ними в свет, и вечер начинает тянуться до бесконечности, и доходит до того, что я чувствую себя как зажженная шутиха. Не выношу людей, которые не слишком впечатляют.

– Ты находишь меня впечатляющим?

– Иди сюда, и мы это выясним.

Он одарил ее слабой улыбкой.

– Не считая этого, – он кивнул на софу, – что мы, по–твоему, можем предложить друг другу?

– Друг друга.

– И все?

– Все на свете, – решительно произнесла она. – И по–другому я не согласна. Это ты должен обо мне знать. Первый раз я вышла замуж, когда мне исполнилось пятнадцать. Мальчишка был на пару лет старше, и мы жили на соседних фермах в Южной Дакоте. Мы были женаты несколько месяцев, а затем его переехал трактор. Я отправилась искать другого мужчину. У меня не было идеи выходить замуж, просто я нуждалась в мужчине. И я нашла себе мужчину. А потом другого. И еще. Одного за другим. И у каждого имелось что предложить, но все это было не то, чего я хотела. Я всегда знала, чего я хочу. Шесть лет назад, когда мне было двадцать два, я вышла замуж во второй раз. Это произошло в Далласе, где я продавала сигареты в ночном клубе. Мужчина был женат, он находился в Далласе со своей женой. Они проводили отпуск, первый настоящий отпуск за десять лет. Ему было сорок, и ему повезло в жизни. Медные копи в Колорадо. Он начал вокруг меня увиваться, и в конце концов его жена отправилась обратно в Колорадо и получила развод. Мужчина женился на мне. Через четыре года он начал действовать мне на нервы. Он начал ревновать. Ревность – это нормально, когда ревнуют красиво. Ты понимаешь – мягкая жесткость. Тогда это привлекательно. Но с ним все было окрашено в ярко–красный цвет. Он угрожал оторвать мне голову. Однажды вечером он ударил меня по лицу. Кулаком. Это было немногим больше года назад. Я предложила ему собрать вещи и отправляться в дальние края. В другую часть света. Он уехал и через несколько дней выбросился из рыбачьей лодки. Я начала искать другого мужчину. Всю свою жизнь я ищу подходящего мужчину. Думаешь, мне следует продолжать поиски?

На это он ничего не сказал.

– Я хочу, чтобы ты ответил. Чтобы ты ответил сейчас.

– На это нужно время.

– Не зли меня. – В ее голосе послышалась некоторая жесткость. Она вела себя так, словно они находились в самой середине кризиса. – Я ждала сегодняшнего вечера. Я ждала долго. Сегодня я сидела за столом и смотрела на тебя. Я смотрела, как ты поглощаешь свой ужин. И я знаю – я нашла.

Он посмотрел на свои часы:

– Мы знакомы друг с другом ровно два часа и шестнадцать минут.

Она поднялась с софы и двинулась к нему:

– Ты позволяешь своим часам принимать за тебя решения? Я никогда не следила за временем. Я не хочу, чтобы оно мною управляло. Я знаю. Я стою здесь и говорю тебе, что я знаю. И ты тоже знаешь. И если ты станешь это отрицать, если ты станешь сомневаться, если ты не решишься прямо сейчас, клянусь, я вышвырну тебя отсюда…

Приблизившись, он закрыл ей рот.

Влага ее губ проникла прямо в его вены. Внутри него словно взорвалось что–то, и все разом вылетело у Харбина из головы, и вошла Делла, и заполнила его мозг так, что он весь состоял из одной Деллы. Один лишь миг Харбин пытался избавиться от нее и вернуться к себе, и в этот миг они помогали ему – Доомер и Бэйлок. Они помогали ему, когда он пытался выбросить Деллу из головы. Но Глэдден не помогала. Глэдден не было нигде поблизости. Глэдден должна находиться здесь, чтобы помочь. Глэдден позволила ему пасть. Если бы Глэдден не уехала, этого бы не случилось. Все – по вине Глэдден. Он дошел до этой точки и уже не мог думать дальше, потому что дальше была только Делла, всюду – Делла. Они оказались очень далеко от земли, и там не было ничего, кроме Деллы.

* * *

В шесть с чем–то утра он стоял под душем и позволял воде, настолько холодной, насколько это было возможно, скользить по нему. Он слышал ее голос через дверь ванной комнаты, спрашивающий, что он будет есть на завтрак. Он предложил ей отправляться обратно спать, что он поест где–нибудь в городе. Она ответила, что он будет завтракать здесь. Когда он спустился вниз, апельсиновый сок был уже выжат и она возилась на кухне с яйцами и беконом.

Они пили апельсиновый сок маленькими глотками. Она сказала:

– Скоро мы будем делать это за городом.

– Тебе нравится деревня?

– Очень далеко у меня есть одно местечко. На полпути отсюда до Харрисбурга. Это ферма, но нам не нужна ферма. Мы просто будем жить там. Это потрясающее место. На моем автомобиле мы будем там после полудня. Мы выезжаем сегодня, и я покажу его тебе.

– Я не могу.

– Почему?

– Я должен повидать пару человек.

– Ты хочешь сказать, что у тебя есть работа?

– В какой–то степени.

– И как долго тебя не будет?

– Я не знаю. Поговори со мной. Расскажи мне побольше об этом месте в деревне.

– Это около трехсот миль с другой стороны от Ланкастера. Знаменитые круглые холмы Пенсильвании. Ферма – на очень высоком холме. Она находится не на самой вершине, а на пологом склоне. За фермой склон снова круто идет вниз. Оттуда видны другие холмы, которые уходят все дальше. Самые зеленые холмы из всех, что ты когда–либо видел в жизни. А потом – вдали, достаточно далеко, но почему–то кажется, что они совсем рядом, – горы. Лавандовые горы. Ты можешь увидеть реку, но еще раньше ты увидишь ручей. Он мчится прямо на тебя, изгибаясь, струится к пруду, который так близко, что ты можешь до него дотянуться. И ручей может тебя забрызгать, если ты откроешь окно в спальне. Он достаточно глубокий, этот пруд, так что поутру, если у тебя есть настроение, ты можешь прыгнуть в воду прямо из окна.

– Что мы будем там делать?

– Просто жить. Вместе, в этом местечке на склоне холма. И ни души рядом.

Он кивнул. И внутренне повторил кивок.

Они окончили завтрак, выпили еще по чашке кофе и выкурили по паре сигарет, а затем она проводила его до двери. Он положил руки ей на лицо.

– Ты останешься здесь, – сказал он. – Будешь ждать моего звонка. Я вернусь вскоре после полудня, и мы отправимся осматривать наши владения.

Ее глаза были закрыты.

– Я знаю, это – навсегда. Я знаю это…

* * *

Такси домчало его до Кенсингтона и Аллегени. Он решил остановить машину в семи кварталах от Берлоги. Он не чувствовал себя так, словно возвращается туда. Он не испытывал никакого желания увидеть Берлогу. В глубине души Харбин мечтал, чтобы то место, куда он шел, было каким–то иным. Чего ему действительно хотелось – это поймать другое такси и ехать обратно к Делле.

Харбин двинулся к Берлоге на ватных ногах, и хмурый взгляд его становился все мрачнее, по мере того как он приближался к изумрудам, Доомеру и Бэйлоку.

Он вошел в Берлогу и услышал, как Доомер сыплет проклятиями на кухне.

– Мышь! – кричал Доомер. – Эта чертова мышь!

После чего Доомер появился на пороге кухни и уставился на него:

– Где ты пропадал всю ночь?

– Я был с женщиной. Бэйлок спит?

– Мертвым сном, – подтвердил Доомер. – Мы играли в карты до половины пятого. Я сделал его примерно на сотню. У нас в кухне целое стадо мышей.

– Поднимись наверх и разбуди его.

– Что–то не так?

– Разве я как–то по–особенному выгляжу?

– В жизни тебя таким не видел, – сказал Доомер. – Ты выглядишь так, словно сошел с облаков. Кто–то поддел тебя на спицу?

Харбин не ответил. Он ждал, пока Доомер вскарабкается по лестнице, потом сунул в рот сигарету и принялся ее жевать, затем вытащил курево и сплюнул на пол табачные крошки. Сверху Бэйлок жалобно запротестовал. Он ныл, что в этой жизни хочет только одного – чтобы его оставили в покое и позволили уснуть и умереть.

Они спустились вниз, и Бэйлоку достаточно было один раз взглянуть на Харбина, чтобы сказать быстро, встревоженно, немного присвистывая:

– Что случилось? Бьюсь об заклад – что–то случилось.

– Стоп. – Харбин начал зажигать сигарету, но она уже не годилась. Он взял другую. – Я выхожу из дела.

Доомер посмотрел на Бэйлока, а Бэйлок глазел на стену. При этих словах голова Бэйлока дернулась, словно голова марионетки. Теперь он смотрел на Харбина. Он сказал:

– Я знал. – Его голова продолжала поворачиваться, теперь в сторону Доомера. – Я знал – что–то случилось.

– Ничего, кроме того, что я выхожу из дела, – сказал Харбин. – Выслушайте это и хотите – верьте, хотите – нет. Но вчера вечером я нашел себе женщину. Я уезжаю вместе с ней. Сегодня.

– Он уезжает, – задохнулся Доомер. – Он уезжает совсем.

Харбин медленно кивнул.

Бэйлок поскреб свою щеку. Он посмотрел на Харбина, потом посмотрел куда–то вдаль:

– Не вижу, как ты можешь это сделать.

– Легко, – отозвался Харбин. – Ногами. Правая нога, левая нога – и я ухожу.

– Нет. – Бэйлок быстро потряс головой. – Нет, ты не можешь этого сделать.

– Ты не можешь этого сделать, – повторил Доомер. – Ради Бога.

– Женщина. Кто эта женщина? – спросил Бэйлок.

– Просто женщина, – ответил Харбин. – Это все, что вам надо знать.

– Ты это слышал? – Бэйлок повернулся к Доомеру, приняв картинную позу. – Ты слышал? Он говорит, что это все, что нам надо знать. Никаких оправданий, никаких извинений – ничего! Просто женщина – и он уходит. Примерно так. – И Бэйлок щелкнул пальцами. А потом повернулся к Харбину. – Как ты думаешь, насколько хорошо ты меня знаешь? Как ты думаешь, насколько хорошо ты знаешь его? – И он указал на Доомера. – Ты действительно веришь, что мы останемся здесь и будем смотреть, как ты уходишь? – И тут он принялся отрывисто смеяться, уставившись на Харбина, словно его глаза смотрят сквозь щель в стене. – Ты ошибаешься, Нэт. Ты так сильно ошибаешься, что это почти комично. Мы не можем позволить тебе уйти.

Харбин ощутил пол у себя под ногами. Пол как будто немного прогнулся. Харбин подождал, пока пол снова станет твердым. Он сказал:

– Отнеситесь к этому как к техническому вопросу.

Бэйлок широко развел руки:

– Технический вопрос! Твои собственные слова, Нэт: мы – организация. Мы прошли огонь и воду в семи больших городах, и ты знаешь, как много было маленьких. Если ты уходишь, это трещина в плотине. Плотина становится шире. Вода начинает прибывать. Послушай, Нэт, – глаза Бэйлока были почти закрыты, – когда я буду умирать, я хочу умирать на солнышке.

Харбин мгновение выжидал. Затем медленно пожал плечами:

– Ты не назвал своих условий.

– Мои условия таковы, – в голосе Бэйлока послышалась легкая дрожь, – в ту минуту, как ты отсюда выходишь, ты переходишь в расходную статью.

– Ты думаешь, – начал Харбин, – я затеял грязную игру? Ты думаешь, я когда–нибудь открою рот?

– Я так не думаю, – раздался хриплый голос Доомера. – Ставлю миллион к одному. Но я не хотел бы держать такое пари.

– И еще одно, – сказал Бэйлок. – Как насчет твоей доли?

– Я хочу ее получить. – Харбин не испытывал никакого интереса к своей доле награбленного, но теперь между ними словно шла игра в покер, и он чувствовал необходимость действовать активно, чтобы компаньоны не загнали его в угол.

Бэйлок сделал какое–то неопределенное движение руками:

– Он хочет свою долю. Это удивительно.

– А что тут удивительного? – Харбин заговорил чуть громче. – Когда вы говорите о моей доле, вы подразумеваете, что она у меня есть. Разве я не заработал ее?

– Нет, – ответил Бэйлок.

Харбин пересек комнату и уселся на стул, который выглядел так, словно доживал свои последние дни. Он с задумчивым видом уставился в пол.

– Джо, ты – собака. Ты знаешь это? Ты понимаешь, какая ты собака?

– Посмотри на меня, – заорал Бэйлок. – Я что, пытаюсь уйти от дел? – Бэйлок двинулся на Харбина. – Я хочу обсудить это дело, но ты не хочешь ничего говорить. – Бэйлок подождал, но Харбин ничего ему не ответил, и неожиданно Бэйлок произнес: – Объясни нам, ладно? Если ты объяснишься, может быть, мы тебя поймем. Мы не можем поверить в эту историю с женщиной, мы хотим знать, что происходит на самом деле.

И Харбин словно увидел карту, которую Бэйлок до поры до времени прятал в рукаве. Харбин увидел себя сидящим в одиночестве за карточным столом со всеми своими выигранными монетами, потому что на самом деле не им было с ним тягаться. Они не могли сравниться с ним в умении управлять ситуацией. Это ясно.

И тем не менее под маской, за фасадом своего бесстрастного лица, он был в ярости. Они его разозлили. Они заставили его прибегнуть к обману, просто вынудили его солгать. А он очень не любил лгать. Невзирая на свой род занятий, он чувствовал себя несчастным, когда ему приходилось лгать. А теперь они так обставили дело, что он вынужден был предложить им ложь.

Он сказал:

– Если вы действительно этого хотите, я вам скажу. Я надеялся, что мне не придется этого говорить, но, поскольку вы настаиваете, полагаю, что я должен сказать вам. – Харбин подумал, что сейчас следует вздохнуть, и он вздохнул, а затем, пока они глядели на него не дыша, продолжил: – Я хочу провернуть несколько крупных дел, и вы для них не подходите. В вас нет того, что мне нужно. У вас этого нет, вот и все.

Тишина, которая настала, означала, что они в шоке, они в ужасе, они в агонии. Доомер поднес руку к лицу и тряс головой, а из его горла вырвался булькающий стон. Бэйлок двинулся кругами по комнате, пытаясь сказать что–то и не в состоянии извлечь изо рта хотя бы один звук.

– Я не хотел этого говорить, – сказал Харбин. – Вы меня вынудили.

Бэйлок прислонился к стене и уставился в пустоту:

– В нас нет того, что тебе нужно? Разве мы не первый сорт?

– В том–то и дело. Это все нервы. Я видел, что приближается такой момент, и я не хотел этому верить. Но теперь окончательно ясно – на вас нельзя положиться. На вас обоих. А у Глэдден недостаточно крепкое здоровье. Я понял все это в тот день, во время вашей драки. Я был обеспокоен. Слишком сильно обеспокоен.

Бэйлок повернулся к Доомеру:

– Он хочет сказать, что мы не из его лиги.

– Я хочу провернуть очень большие дела, – сказал им Харбин. – Риску втрое выше, чем обычно. На эти дела требуются первоклассные исполнители с крепкими нервами.

– Ты уже нашел таких?

Харбин покачал головой:

– Я собираюсь приступить к поискам.

Снова наступила тишина. Наконец Доомер встал:

– Что ж, значит, так тому и быть.

– Еще одно. – Харбин уже двинулся к двери. – Будьте добры к Глэдден. Будьте к ней по–настоящему добры.

Теперь он двигался, повернувшись к ним спиной. Дверь была все ближе. Он слышал тяжелое дыхание Доомера. Ему казалось, что он слышит мольбу Доомера: «Нэт, ради Бога!..» – и прощальное хныканье Бэйлока, а потом еще один голос, заставивший его содрогнуться, и он понял, что это голос Глэдден.

Голоса звучали у него в голове, когда он открывал дверь, а потом они остались за спиной, едва только он вышел на улицу.

Глава 7

Автомобилем Деллы был бледно–зеленый «понтиак», новенький кабриолет. Они мчались мимо Ланкастера, забирая к западу по шоссе номер тридцать и делая пятьдесят миль в час. Солнце светило у них над головами, и запах цветущей жимолости бил им в лицо. Дорога ровно ложилась под колеса, холмы мягко закруглялись по обе ее стороны. Затем дорога стала забирать вверх в согласии с линиями холмов.

– Я смотрю, – сказала Делла, – ты не взял ничего из вещей. – И она осмотрела его наряд. – Это вся твоя одежда?

– Это все, что мне нужно.

– Мне не нравится пиджак.

– Ты купишь мне другой.

– Я куплю тебе все. – Она улыбнулась. – Что ты хочешь?

– Ничего.

«Понтиак» мчался по серпантину, вскарабкиваясь вверх, и достиг вершины холма, откуда они посмотрели вперед и увидели другие холмы, еще более высокие, чем тот, на котором находились.

И вдруг Харбин увидел серебряную змейку, которая, извиваясь, прокладывала свой путь через возвышенности, и, когда они подъехали ближе, ему стало понятно, что перед ним холм, о котором говорила Делла, а на нем стоял тот самый дом. Теперь он мог хорошо его разглядеть – дом из белого камня под желтой черепичной крышей, расположенный на небольшом плато, которое прерывало восхождение холма вверх. Серебряная змейка превратилась в ручей, а вскоре он увидел и пруд – еще одну серебряную штуковину, и реку, уходящую вниз, к северу, и Лавандовые горы.

Она повела машину вниз, миновала еще несколько холмов, повернула прямо на неосвещенную, мрачную грунтовую дорогу, и снова автомобиль принялся карабкаться вверх.

Вдоль дороги, может быть всего в пятидесяти ярдах, ручей сбегал от пруда к реке, и казалось, что он поднимается вверх вместе с ними. У Харбина было такое чувство, что они удалились от людей и от всего мира.

Началась другая дорога, еще более темная, чем предыдущая. Высокая трава и деревья на какое–то время окружили их стеной, и вот – дом перед ними. Она припарковала автомобиль рядом со зданием. Они вышли из машины и стояли, глядя на дом.

– Я купила его четыре месяца назад, – сказала она. – Я приезжала сюда на выходные, жила здесь одна, ожидая, что кто–то придет и останется со мной. Останется – и больше никуда не уйдет.

Они вошли в дом. Он был обставлен в основном в табачных тонах – под цвет ее волос – с вкраплением желтого. Ковровое покрытие табачного колера кончилось лишь тогда, когда они достигли желтого пола кухни. Отсюда был виден амбар, такой же устрично–белый, как и дом. Остаток маленького плато стелился за амбаром зеленой скатертью.

Она уселась за пианино и заиграла. Он стоял около нее. Несколько мгновений он слушал музыку, но потом она резко оборвалась, и наступила тишина, что означало – ее пальцы перестали бегать по клавишам.

– Теперь, – сказала она, – теперь начинай мне рассказывать.

Он сунул в рот сигарету, пожевал ее, вынул изо рта и осторожно опустил в большую стеклянную пепельницу.

– Я – грабитель.

После паузы она спросила:

– Какого рода?

– Медвежатник.

– Работаешь один?

– Со мной еще трое.

– И где они сейчас?

– Сегодня утром я сказал им «до свидания».

– Они возражали?

– Немного. Но я сказал, что у меня большие планы, а они не стоят того, чтобы их в эти планы включать.

Она пересекла комнату и уселась на табачного цвета стуле.

– И какова твоя специализация?

– Мы берем камни. Сейчас у них лежат украденные изумруды, и им придется достаточно долго ждать, прежде чем их удастся обратить в деньги. Но теперь все это не важно. Я здесь. Это было вчера.

– Но что–то все еще беспокоит тебя?

– Да, кое–что.

– Я хочу знать об этом. Сегодня мы начинаем новую жизнь и должны прояснить все, что может тебя беспокоить.

– Одна из нас, – произнес он, – девушка.

И он рассказал ей о Глэдден, и об отце Глэдден, и обо всех этих годах, когда Глэдден была с ним.

– Она всегда хотела выйти из игры, но вбила себе в голову, что не может этого сделать, пока этого не сделаю я. Я вышел из дела. И что теперь будет с ней?

– Это вопрос.

– Помоги мне. – Он ходил по комнате туда–сюда. – Пока мы сюда ехали, я все время думал о ней. Я чувствовал, что я плохо поступил, и я до сих пор это чувствую. Я хотел бы знать, что теперь делать.

Делла ответила ему тусклой улыбкой:

– У тебя чувство к этой девушке…

– Нет. Она зависит от меня. Я был ей отцом. Я был ей старшим братом. Иногда я уходил, но она знала, что я вернусь. Сейчас она в Атлантик–Сити и сегодня вечером в семь позвонит в Филадельфию и не услышит никакого ответа. Я не думаю, что она в состоянии это выдержать. Я думаю, она начнет разрываться на части. Это мучает меня, и мне по–настоящему плохо, как только я о ней подумаю. Мне хотелось бы знать, что теперь делать.

Она переплела пальцы, затем выпрямила их, затем опять переплела.

– Нам нужно что–нибудь поесть, а потом мы поедем обратно в Филадельфию. Ты ответишь на звонок в семь вечера. Затем я вернусь сюда. Но я вернусь одна.

– Нет.

– Ты понял, что сказал? Скажи это снова.

– Нет. Черт с ней, пусть звонит, пусть телефон звонит хоть тысячу раз. Я чист перед ней, я отошел от дел. Я здесь, с тобой, и это – все.

И тем не менее глубокой ночью, наполовину проснувшись, он увидел на потолке Глэдден. Он видел, как она идет одна по набережной Атлантик–Сити, по черной полосе пляжа, и океан и небо – тоже словно черный занавес. Ее золотистые волосы неясно желтеют, худенькое тело тоже очерчено неясно, и кажется, что она плывет.

Только для того, чтобы избавиться от Глэдден, он потянулся к Делле. Его руки заскользили по широкой кровати. Но под одеялом никого не было. Деллы не было там.

Он уселся на кровати. Ее здесь не было. Теперь он проснулся окончательно, и его мозг принялся за работу, за работу на высокой скорости и сказал ему, что следует быть спокойным и осторожным.

В комнату проникало достаточно лунного света для того, чтобы он мог понять, куда следует двигаться. Путь лежал через комнату к двери. Новое неясное, леденящее чувство пронзило позвоночник, желудок и мозг. Он не знал, что это такое, оно просто окатило его и заставило на мгновение застыть в неподвижности, лицом к темной двери, за которой располагался холл.

Он решил прибегнуть к методу, который в прошлом использовал множество раз, когда находился в опасности. Метод был прост. Нужно резко перевести свое сознание из ночи в день, заставляя себя видеть вместо темноты солнечный свет. Он представил себе, что все залито светом дня и он должен выйти в холл, чтобы найти Деллу.

Открыв дверь, он ступил на пол холла. Дверь ванной комнаты оказалась широко открыта, но сама ванная была погружена во тьму.

Наверху он ее не нашел. Да и есть ли она внизу… Теперь он знал, что означало это чувство холодка по всему телу – чувство, которое он испытал в первый раз в своей жизни. Это было сожаление о содеянном.

Он вернулся в спальню и ощупью принялся искать свою одежду. Его действия были столь же арифметически выверены, как и во времена ночных операций. Он двигался медленно, осторожно выполняя каждое движение, даже когда завязывал шнурки на ботинках.

Он снова вышел в холл и двинулся к лестнице. Внизу было темно. Спустившись по лестнице наполовину, он подождал, прислушиваясь к звукам. Звуков не было. Не было вообще никаких звуков. Света внизу тоже не было. Он принялся просчитывать ситуацию. Результат не заставил себя ждать – Деллы нет в доме. Он направился на кухню.

На кухне его руки автоматически плавно нажали ручку двери, словно это был инструмент, с которым следовало либо работать в полной тишине, либо не работать вовсе. Он беззвучно открыл дверь и так же беззвучно шагнул наружу. Запах ночи был запахом полей, и холмов, и деревьев, и цветов.

Он двинулся по траве к белым очертаниям амбара, затем отошел от него, вернулся к дому, но остановился поодаль, чтобы как следует рассмотреть то, что увидел. Он увидел «понтиак», припаркованный у дома. Затем он увидел еще кое–что, две фигуры, которые двигались. Они двигались почти незаметно под деревьями, которые обрамляли дальний конец пруда. Он определил, что фигуры человеческие и одна из них – женская, и он знал, что это была Делла.

Но он сконцентрировал свое внимание на другой фигуре, мужской. Мужской силуэт стоял рядом с Деллой, и казалось, что они о чем–то напряженно спорят. Затем, как увидел Харбин, мужчина и женщина слились в единое целое, а значит, они держали друг друга в объятиях.

Они оставались в таком положении несколько минут. Когда они наконец разомкнули руки, беседа возобновилась. Харбин быстро оценил ситуацию. Он заметил, что может сделать круг за амбаром и, оставаясь под деревьями, подойти достаточно близко, чтобы расслышать, что они говорят.

Он проделал весь этот путь и уже начал разбирать отдельные слова, затем фразы, а потом и весь разговор.

– …Через пару дней.

– Нужно, чтобы скорее, – сказал мужчина.

– Давай не будем слишком торопиться.

– Почему бы не сделать так, как я предложил? – спросил мужчина.

– Потому что твой способ ошибочный, и хватит об этом.

– Нет. Я хочу все обсудить. Я хочу быть уверенным, что все будет сделано как надо.

– Так и будет, – сказала Делла.

– Когда мы это сделаем?

– В субботу, – откликнулась она. – В три после полудня.

Голос мужчины стал немного громче.

– К вечеру в субботу у нас все должно быть тип–топ. Может быть, это даже слишком поздно. Я все–таки считаю, что мы действуем чересчур медленно. Если бы ты приняла мой план, мы сделали бы все уже сейчас.

– Хочешь делать по–своему? Тогда делай все сам. Думаю, что это хорошая идея. Лучше сделай все один.

– Говорил ли тебе кто–нибудь, что ты – скверная штучка?

– Не такая уж я и скверная. Скорее уверенная. Я уверена во всем, что делаю. Если ты до сих пор этого не понял, тебе надо просто принять сказанное к сведению.

Дальше последовало долгое молчание, и все окончилось тем, что мужчина что–то сказал Делле. Сказал очень тихо – так, что Харбин не мог расслышать. Делла ответила, также понизив тон. Харбин вытянул голову из–под защиты деревьев и увидел, как они обнимаются снова.

В голове у него была лишь одна мысль. Скорее, предположение. Он предположил, что они будут обниматься достаточно долго для того, чтобы он успел вернуться в дом, раздеться и завалиться на кровать.

Это заняло у него меньше минуты. Когда он входил в спальню, то был уже без плаща и пиджака. В пижаму он скользнул, лежа в постели. Он положил голову на подушку и закрыл глаза. Его заполнила горечь. Он – приманка, его обманули, обманули во всем.

Казалось, его плоть раздувают невидимые мехи. Он лежал в кровати, а что–то изо всей силы било по его внутренностям.

Через несколько минут дверь открылась, и он услышал, как Делла вошла в комнату.

Он слышал, как она ходит по спальне, почувствовал, как под весом ее тела прогнулась широкая кровать. Но кровать прогнулась лишь чуть–чуть. Он почувствовал, что она сидит здесь, на краешке кровати, глядя на него.

Затем, в тот же миг, когда он ощутил желание дотянуться до нее и сжать руки вокруг ее шеи и задушить жизнь, которая находилась в ее теле, Харбин почувствовал, как ее губы коснулись его лба. Он открыл глаза, сам не желая того. Он сонно пробормотал что–то и увидел сияние ее губ и глаз. Затем ее губы впились ему в рот, и что–то подняло его очень высоко. И поднимало все выше, пока он не оказался в космосе, и тело его поплыло посреди нереального мира.

Глава 8

Наутро, пока она готовила завтрак, Харбин собрался с мыслями и принялся планировать свои дальнейшие шаги. Что за дело, которое эта парочка должна сделать, станет понятным, когда он узнает, кто был тот мужчина. Но придется ждать до субботы. В субботу, в три часа, он встретит того мужчину.

Встреча состоится после полудня, и он увидит его при свете дня и поймет, на кого этот тип похож.

До субботы ему не остается ничего другого, как только ждать. По времени это не слишком долго, но он знал, что ожидание будет для него чрезвычайно трудным.

Поглядывая на Деллу, пока они завтракали, он заметил, что она тоже следит за ним. Он понял, что нельзя расслабляться ни на секунду.

После полудня они решили отправиться в большую прогулку. Она сказала, что было бы замечательно прогуляться через холмы. Может быть, сказал она, они найдут и соберут какие–нибудь цветы. Она помешана на цветах, сказала она, особенно на полевых. Она надела короткую юбку и блузку и туфли на низком каблуке.

И они отправились в путь. Они прошли мимо амбара и выбрались на тропинку, которая привела их на вершину холма.

На следующий день они тоже отправились на прогулку, и Харбин продолжал ждать субботу.

Утром в субботу они проснулись поздно и не вставали, пока часы не показали одиннадцать. Делла приготовила нечто среднее между завтраком и обедом. После этого Харбин вышел на улицу и слонялся по округе, раздумывая, какой предлог использует Делла для того, чтобы избавиться от него после полудня, и где и как она встретится с тем мужчиной.

Через полчаса он уже знал это.

– Мне нужно съездить в Ланкастер, – сказала она. – Нужно кое–что купить.

Сейчас он ей скажет кое–что, и это не должно у нее вызвать никаких подозрений.

– Когда ты вернешься? – спросил он.

– В любом случае не раньше пяти. Мне нужно купить тонны всякого добра.

Он с пониманием покачал головой и ответил ей тусклой улыбкой:

– Я не смогу ждать так долго.

Это сработало. На это ей нечего было ответить. Все, что она смогла, – выдавить из себя улыбку, которая была точной копией его улыбки.

А потом она сказала:

– Хочешь поехать со мной?

– Хоть на край света. Я хочу быть с тобой.

– Тогда ты будешь со мной. Но только не тогда, когда я буду бегать по магазинам. Это нечто такое, что женщина должна делать сама. Я оставлю тебя в парикмахерской. Ты сможешь подстричься.

Он сказал:

– Если оставишь меня в парикмахерской – меня оттуда не вытащить. Если уж я туда попаду, то хочу получить обслуживание по полной программе. Я проведу там несколько часов.

– Хорошо, – сказала она. – Потому что мне нужно сделать множество покупок.

Позже они забрались в «понтиак» и направились в сторону Ланкастера. Уже когда они добрались до пригорода, она сказала, что он может потратить немного денег, и дала ему примерно сотню долларов.

В первый раз с тех пор, как расстался с компаньонами, он вспомнил, что у него есть семь тысяч долларов в мелких купюрах, припрятанные в Берлоге. Несколько дней назад семь тысяч долларов являлись очень важной вещью, потому что это были все наличные деньги, которые у него имелись. Теперь они казались мелкой деталью в происходящих событиях.

В Ланкастер прибыли в двадцать минут третьего. Он сказал, что хочет посмотреть несколько спортивных рубашек, и попросил подождать ее, чтобы она оценила его выбор. Она согласилась, хотя в ее голосе послышались первые нотки нетерпения, потому что у нее оставалось не более сорока минут до назначенной встречи с неизвестным мужчиной. И она сказала, что пойдет с ним, чтобы купить рубашки.

На покупку рубашек ушло добрых полчаса. Она сама выбирала их и сама платила. Когда рубашки упаковали и завернули и они уже направлялись к двери, у нее оставалось меньше десяти минут до встречи с мужчиной. Но она вела себя так, словно впереди у нее был целый день. Они проходили мимо прилавка с галстуками, и Делла остановилась, чтобы посмотреть товар.

– В полоску? – спросила она.

– Я предпочитаю в горошек.

Подошел продавец и принялся распространяться о новых направлениях в моде. Делла посмотрела на него так, словно тот торгует вразнос шнурками для ботинок.

– Я не могу выбирать галстуки, когда вы разговариваете, – сказала она.

– Приношу свои извинения, мадам.

Продавец выглядел так, словно получил хорошую оплеуху. Харбин посмотрел на часы. Шесть минут. Он посмотрел на Деллу. Она была всецело погружена в проблему выбора галстука.

– Я не в восторге ни от одного из них, – сказала она. – Что еще у вас есть?

Продавец извинился и побежал в подсобку.

Прошло добрых десять минут, а Делла все еще выбирала галстуки. Харбин мысленно видел мужчину, стоящего в назначенном месте. Вот он курит сигарету за сигаретой, ломает в волнении пальцы и кусает губы, ожидая Деллу, тогда как Делла была здесь и покупала галстуки.

– Пожалуй, я пойду в парикмахерскую, – произнес Харбин. Он выказал некоторое нетерпение, потому что не мог до конца понять эту женщину, этого мастера манипулировать людьми, и никак не мог избрать точной линии поведения.

– Что за спешка?

Спокойный, легкий тон, каким она это сказала, прикрывал беспокойство в ее глазах.

– Суббота, – ответил он. – После трех в парикмахерских много народу. Я не хочу сидеть и ждать.

– Скажи мне спасибо за галстуки.

– Спасибо тебе за галстуки.

Они наконец вышли из магазина, и она оглядела улицу – в одну и в другую сторону – и сказала ему, что через квартал находится парикмахерская. Пройдя квартал, они увидели парикмахерскую в дальнем углу улицы, но, когда вошли туда, Делла сказала, что ей не нравится вид этого заведения. Было двадцать две минуты четвертого.

– Что тебе не нравится? – спросил он. – По виду здесь чисто.

– Парикмахеры выглядят как тупицы.

– Ну давай убьем день, гоняясь за парикмахером, который выглядел бы как интеллигент.

Прошло еще пять минут, прежде чем они нашли парикмахерскую на Орандж–стрит. Харбин улыбнулся Делле, а потом бросил очередной взгляд на свои часы.

– Где мы встретимся? – спросил он. – В котором часу?

Она глянула через большое окно парикмахерской, большой чистой парикмахерской со множеством кресел.

– Перед тобой четыре человека. Ты просидишь здесь не меньше полутора часов. Жди меня здесь.

Он вошел в парикмахерскую, обернувшись как раз вовремя, чтобы увидеть, что она двинулась в том направлении, откуда они пришли. Ей понадобится, как минимум, двадцать секунд для того, чтобы добраться до угла в конце квартала. Он досчитал до восьми, затем вышел из парикмахерской и увидел, как она сворачивает направо за угол. Он пересек улицу, быстро дошел до угла и увидел, как она огибает следующий угол.

Перед ним оказалась толпа народу. Другая толпа выходила из универмага, стоявшего по другую сторону широкой улицы, которую только что пересекла Делла.

Делла вошла в универмаг. Харбин налетел на тройку пожилых женщин и растолкал их. Они, видимо, желали обсудить с ним создавшееся положение, но он был уже на середине улицы, двигаясь на красный свет, мчась к толпе народа, который направлялся к вращающимся дверям большого магазина. Он протиснулся с ними в дверь, но, уже входя в магазин, увидел огромную массу народа внутри и понял, что потерял ее.

Он начал жевать сигарету. С одной стороны находился отдел, где продавалось дамское белье, с другой стороны – отдел, где продавались сумки, а с третьей – отдел туалетных принадлежностей. Он выбрал отдел кожгалантереи и, протолкавшись половину пути к прилавку, увидел ее среди кучки женщин, дожидавшихся лифта.

Пытаясь понять, сколько этажей в здании, и говоря себе, что должен был подумать об этом раньше, он повернулся спиной к лифтам, продолжая жевать сигарету.

Он позволил пробежать пятнадцати секундам, до того как повернуться к лифтам лицом. Она уже поехала наверх. Он стоял в ожидании. Один из лифтов наконец прибыл и открыл перед ним двери, и он вошел в него вместе с толпой женщин и детишек. Крашеная девица довезла лифт до второго этажа и перечислила названия отделов: мебель, ковры, радиотовары, предметы домашнего обихода. На третьем этаже крашеная девица назвала спорттовары и мужскую одежду, и Харбин вышел. Он сказал сам себе, что это был неплохой выбор, совсем неплохой. Отдел мужской одежды – весьма подходящее место для мужчины, который вынужден ждать.

Там было довольно людно, и по большей части в этой секции толклись мальчишки и молодые мужчины, которые выбирали бейсбольные биты и рукавицы, теннисные ракетки и плавки. Он двигался медленно, а навстречу ему двигался продавец и с готовностью улыбался, покачивая головой и что–то бормоча.

Теперь он был в секции, где продавались пиджаки и слаксы. Его голова медленно повернулась туда–сюда, после чего он направился к окнам, маневрируя так, чтобы все время находиться за рядом подвешенных на плечиках пиджаков, но достаточно далеко от них, оставляя себе возможность хорошо видеть ту часть помещения, которая примыкала к окнам.

Он прошелся взад–вперед вдоль двух длинных рядов с пиджаками. Потом он увидел Деллу. Он увидел мужчину. Они стояли недалеко от одного из окон. Продавец отошел, оставив их одних. Мужчина, приблизительно пятидесяти фунтов, крепкого сложения, стоял спиной к Харбину. У него были густые белокурые волосы, светлее, чем у Харбина. Копна белокурых волос, расчесанных на пробор, но растрепавшихся.

Харбин снял с плечиков спортивный жакет и, прикрывая им лицо, стал пробираться с ним к окну, словно для того, чтобы получше разглядеть его при свете. Загораживаясь жакетом, он неумолимо приближался к Делле и к ее блондину.

Он медленно отодвинул жакет от лица, словно тот был занавеской. Рукав скользнул по его глазам.

Бикфордов шнур зашипел у него в душе, готовый взорвать все кругом. Харбин понял, что он видел это лицо раньше. Он видел его совсем недавно. Он видел этот нос и этот рот. И глаза. Глаза были необычного цвета. Голубые, точнее, светло–голубые, с небольшим добавлением зеленого. Аквамариновые глаза.

Несколько ночей назад два копа допрашивали его насчет автомобиля, припаркованного рядом с особняком. Это был юный коп.

Глава 9

Когда Харбин вошел в парикмахерскую, один из мастеров вскочил со своего парикмахерского кресла и призывно махнул рукой. Харбин уселся в кресло с проволочной спинкой. Он откинулся назад, прикрыл глаза и увидел особняк в ночи и машину, припаркованную на широкой чистой улице к северу от особняка, полицейский автомобиль и аквамариновые глаза юного копа.

Теперь он должен обдумать все, прямо с этого места. Он принялся обдумывать, очень медленно, внимательно оглядывая каждый предмет, словно перед тем, как купить его. Он должен был проверить свои собственные действия в их соответствии с действиями юного копа, все, что они делали одновременно, и то, что делалось в той голове, которая смотрела на мир аквамариновыми глазами.

Итак, молодой полисмен решил вернуться и еще раз осмотреть припаркованный автомобиль. Может, аквамариновые глаза увидели сигнал фонарика, скользнувший по газону за минуту до того, как появился Харбин. Может, было еще что–то. Но, так или иначе, юный коп решил, что старый коп ему только помеха, и потому надо вернуться одному.

И тогда этот блондин, которого в той ситуации уже никак нельзя было считать полицейским, вернулся один и оставил полицейскую машину в незаметном месте. Он следил за припаркованным «шевроле». Он видел, как они вышли из дома с добычей. И он последовал за ними, не включая фар.

Да, не включая фар, этот молодой блондин проследовал за «шевроле» до самой Берлоги. Он видел, как они вошли в Берлогу со своей добычей. В этом можно быть уверенным. И еще в одном можно быть уверенным: коп вернулся в полицейский участок и не доложил о том, что случилось той ночью.

Итак, аквамариновые глаза видели богатый особняк, символ большого достатка, они решили, что оттуда взяли серьезную добычу, и они спокойно ждали, когда появятся сообщения об этом. Когда пришло сообщение, когда дежурный сержант занес его в свою книгу и стало фактом, что награбленное оценивается в сотню тысяч долларов в изумрудах, блондин обратил свои глаза, свое тело и свой разум на эту сотню тысяч долларов.

Теперь Харбину все было совершенно ясно, и он мог воссоздать скрытую часть развернувшейся вокруг него истории. Он видел мужчину, который напряженно обдумывает, как поточнее сыграть свою пьесу. Это человек особого сорта. Человек, который был верен лишь самому себе и своим желаниям. А желал он заполучить изумруды. Этот человек понял, что изумруды остались в обшарпанном домишке в Кенсингтоне и единственный способ вытащить их оттуда и прибрать к рукам – использовать еще одно лицо. Женщину по имени Делла.

Этот человек вошел в контакт с Деллой. Они, должно быть, по очереди следили за Берлогой, за теми, кто выходит из нее, и возвращается обратно, и снова выходит. Должно быть, они решили осуществить встречное движение. Делла увидела, как он входит в ресторан, и это было как раз то, что надо, как раз та обстановка, которая была им нужна. Если бы вариант не сработал, они бы попробовали что–нибудь еще. Но вариант сработал. Вариант сработал просто прекрасно. Вариант прекрасно работал до сих пор, но теперь все было кончено.

Парикмахер смочил ему волосы, потом подстриг. После этого вымыл шампунем и помассировал голову. Затем вернулся к лицу, нанес на него розовый крем и принялся работать толстыми пальцами. Он закончил массаж процедурой с кварцевой лампой.

Сложенное полотенце скрыло свет от глаз Харбина. Под этим полотенцем он мог видеть Берлогу, он мог видеть их лица – трех человек из его организации, в которой должно быть четыре. Он страшно торопился вернуться в Берлогу.

Парикмахер снял с его лица полотенце и нажал кнопку, после чего электропривод поднял кресло в сидячее положение. Харбин слез с кресла и увидел Деллу, стоящую у двери.

Они покинули парикмахерскую и пошли обратно к машине. Покинули пределы Ланкастера и выехали на дорогу, ведущую к холму. Делла включила радио и послушала немного легкой оперной музыки. Не глядя на Харбина, она болтала с ним, а один раз даже обернулась и позволила своим пальцам коснуться волос на его затылке. Она слегка дернула его за волосы.

Он повернул голову и подумал, возможно ли вызвать ее на откровенность. Он думал о ее поцелуях. За всю жизнь его целовало немало женщин, и он испытал на себе достаточно разнообразных поцелуев, чтобы оценить меру их подлинности. Ее поцелуи были подлинными. Если бы они не были подлинными, он сразу почувствовал бы это. Очевидно, что Делла испытывала к нему серьезное влечение, и оно выходило за пределы обычного страстного желания. Это было нечто, что нельзя было сбросить, словно надетую на время маску.

Итак, женщина за рулем испытывала к Харбину подлинное чувство, которое превращало все это дело в потрясающий парадокс. Делла тянулась к нему – и готова была предать его.

Но и Харбин, даже зная теперь о ее целях, зная, что она познакомилась с ним, чтобы добыть изумруды, чувствовал магнетическую тягу к этой женщине. Он знал, что желает Деллу больше, чем когда–либо что–либо хотел.

Это была серьезная проблема. Проблема, которую он должен каким–то образом решать. Потому что Делла и ее приятель нацелились на изумруды, нацелились на Берлогу. А Берлога – это организация. Берлога – это Доомер, Бэйлок, Глэдден.

И вдруг, именно в этот миг, его пронзила дрожь, словно лезвие ножа отрезало все остальное. То была любовь к Глэдден.

Он не знал того, что его глаза потускнели и взгляд потяжелел от чувства вины. Чувство вины било молотом. Каждый сосуд в его теле стал подобен туго натянутой проволоке. Глэдден нуждалась в нем, а он оставил Глэдден. Он был здесь, он находился почти что на стороне тех, кто представлял угрозу для Глэдден. Четыре дня он провел с ними вдали от Глэдден. Глэдден нуждается в нем, и, если он не будет с нею, это может быть началом ее конца.

Женщина, которая сидит рядом с ним… От нее надо срочно избавиться.

Он посмотрел на холмы и на лес по ту сторону холмов. Эти мрачные холмы шли влево и вправо от шоссе, и он сказал:

– Давай опробуем новый сценарий.

Она посмотрела на него:

– Где?

– Сверни на какую–нибудь лесную дорогу.

Она медленно кивнула:

– Хорошо, мы найдем тихое местечко. Вокруг будет множество деревьев. Словно занавес.

Они съехали на одну из грунтовых дорог, проследовали по ней вдоль холма, поднялись наверх, объехали холм и съехали с другой его стороны, углубляясь в лес, где дорога превращалась в сеть тонких тропинок.

Харбин огляделся по сторонам и увидел густую высокую траву и немного фиолетового мерцания в ее зелени.

Он почувствовал, что машина замедлила ход, и сказал:

– Нет, продолжай ехать.

– Здесь чудесно.

– Поезжай дальше.

– Обними меня.

– Подожди, – сказал он.

– Я не могу.

– Пожалуйста, подожди.

Вокруг них стояли густые деревья, которые у своих вершин, казалось, становились еще гуще. Здесь было очень темно, потому что плотная зелень скрывала солнце.

Он знал, что теперь она не скажет ничего, пока он чего–нибудь не скажет, и сохранял молчание. А они углублялись в лес все дальше и дальше. Еще час, еще один час. Машина шла очень медленно, потому что они ехали по земле, покрытой кочками.

Он чувствовал напряженную тишину леса, и он чувствовал близость Деллы. И на мгновение, которое заставило его задохнуться, он чувствовал, что уходит от того, что он собирался исполнить в этом лесу.

Это мгновение осталось позади.

Он сказал:

– Отлично. Прямо здесь.

Она остановила машину. Выключила радио.

– Выключи фары, – сказал он.

Она погасила фары. Он открыл дверь со своей стороны и вышел из машины. Лунный свет пробивался сквозь листву деревьев.

Делла тоже вышла из машины, огибая ее, чтобы подойти к нему. Ее тело двигалось ему навстречу в лунном свете. И когда она подошла, он взял ее за руки, отвел от машины, от дорожки. Он слышал звук ее дыхания, когда вел Деллу в гущу деревьев.

Он вел Деллу на звук плещущей воды. Неожиданно они ее увидели – среди камней, которые сверкали, словно кристаллы в темноте. Он опустился на землю, ощутил гладкую поверхность речного берега, ощутил, как Делла подходит к нему. Он ощутил приближение ее губ.

И отвернул от них лицо.

– Нет, – сказал он. Он сказал это нежно, почти заботливо, и тем не менее он знал, что у произнесенного слова была сила копья, входящего в нее.

Он ждал. Ему хотелось посмотреть на нее, ему хотелось видеть произведенное впечатление. Но это было лишь началом того, что он собрался с ней сделать.

А мысленно он говорил с Глэдден. Он сказал ей, что собирается исполнить то, что должен исполнить.

Делла несколько секунд хранила молчание и ждала. Наконец она сказала:

– Что тебя беспокоит?

– Ничего.

– Не похоже, чтобы ты был со мной.

– Нет.

– Ты плывешь по течению, – сказала она. – Я вижу, как ты плывешь по течению.

Она встала, повернувшись к нему спиной, но он знал, что происходит с ее лицом. Он мог почти что видеть, что происходит у нее внутри. Видеть волнение, пронзительный шок, агонию, которую она хотела скрыть от его глаз. Она пыталась повернуться, но не могла, потому что в конце концов это бы прорвалось и вышло наружу, взрываясь и шипя. Тело не слушалось Деллы, оно не желало показать ему ее лицо, и она сказала:

– Черт бы тебя побрал, ты – грязный сукин сын.

Он взглянул на нее только на мгновение, затем перевел глаза на ручей.

– Почему? – взорвалась она. – Почему? Почему?

Он пожал плечами.

– Ты скажешь мне почему, – всхлипнула она, ее голос звучал надтреснуто. – Лучше тебе сказать мне почему.

Именно так он все и планировал, и это сработало. Есть люди, которые имеют что–то против других людей и совершают убийства. Но результат убийства, раньше или позже, всегда бывает плохим. Нет ничего более тупого и нелепого, чем убийство, и есть нечто значительно более эффективное, нежели убийство. Это – самое ужасное из всего, что он мог ей сделать. Это – самое ужасное из всего, что любой мужчина может причинить любой женщине. Он отвергал ее, не объясняя своего отказа, наблюдая за ее барахтаньем и дрожью, за кипением ее рассудка, пытающегося постигнуть причины, тогда как причины эти превосходили ее понимание.

Он встал.

– Полагаю, это все.

– Ты не можешь так поступить, – сказала она. – Как ты можешь? Как ты мог сделать это? Это не по–людски. Так поступил бы дьявол. В конце концов, объясни причину, дай мне знать почему…

– Почему? – Он сделал руками легкий жест. – Пойди и спроси у деревьев. Они знают об этом столько же, сколько и я.

– Я в это не верю.

– Сожалею.

– Ты не сожалеешь. Если бы ты сожалел, ты бы сказал мне. Ты бы объяснил, что происходит у тебя в голове. Что у тебя за мысли? Что у тебя за чувства?

– Не знаю. – Он сказал это так, словно она спрашивала у него, который час. И потом добавил, уже отворачиваясь от нее: – Я не знаю об этом ничего, кроме того, что больше не хочу быть рядом с тобой ни минуты. Я хочу уйти.

И он пошел прочь. И пока он шел, круто поднимаясь и удаляясь от ручья, углубляясь в лес, он ничего не слышал позади – ничего, кроме звука воды, струящейся по камням.

И, увидев автомобиль, он пересек залитую лунным светом тропинку перед ним и направился вверх по холму, чтобы забраться достаточно высоко, увидеть главное шоссе и двинуться по направлению к нему.

Примерно часом позже, уже на шоссе, его подобрал грузовик и доставил прямо в Ланкастер. Он влез в такси и поехал на железнодорожную станцию, где купил билет до Филадельфии.

Глава 10

Открыв дверь, Харбин увидел сплошную темноту. Он произнес имя Бэйлока, потом позвал Доомера. Слабый свет просочился сверху, и он услыхал их голоса. Он зажег лампу, вынул носовой платок и стер следы дождя с лица. Он ждал, пока они спускались по ступеням.

Они спускались довольно медленно, глядя на Харбина так, словно никогда не видели его раньше. Оба оказались одеты, но их брюки были измяты, и он понял, что они спали в одежде. Они зашли в комнату и встали рядом друг с другом, глядя на него.

Харбин открыл рот. Но вместо слов комнату наполнили молчание и тревога. Он не знал, с чего начать.

Они ждали, пока он что–нибудь скажет.

Наконец он произнес:

– Где Глэдден?

Они заставили его ждать ответа. Он спросил снова, и тогда Доомер ответил:

– В Атлантик–Сити.

Харбин сунул в рот сигарету:

– По–моему, я приказал ей вернуться сюда.

– Она вернулась, – подтвердил Доомер. – Мы рассказали ей о тебе, и она вернулась в Атлантик–Сити.

Харбин стянул свою мокрую куртку и повесил ее на стул.

– Вы говорите об этом так, словно она отправилась за товаром.

– Прямо в точку, – сказал Бэйлок.

– Не врите. – Харбин быстро повернулся к ним, но сдержался и сказал себе, что дело следует вести по–другому. Его голос теперь был спокоен. – Что случилось с Глэдден?

– Говорим тебе, она вышла из дела, – сказал Бэйлок. – Упаковала свои вещички и уехала. Хочешь убедиться? Отправляйся в Атлантик–Сити.

Бэйлок сунул руку в карман брюк, вытащил оттуда сложенный лист бумаги и вручил его Харбину.

– Вот адрес, который она нам дала. – Бэйлок глубоко вздохнул, и в этом вздохе послышался скрежет. – Что–нибудь еще?

– Я хочу, чтобы вы послушали то, что я скажу.

Он изучал их лица, чтобы уловить хотя бы признак доверия. Никаких признаков не было. Не было вообще ничего.

– Я хочу войти в дело снова, – сказал он.

– Ты не можешь, – ответил Бэйлок. – Ты вышел из доли. И теперь ничего не изменить.

– Я войду снова, – настаивал Харбин. – Я должен войти в долю, потому что, если я этого не сделаю, у вас есть хорошие шансы потерять все и попасть в руки копов. Так что либо кто–нибудь из вас проявит немного благоразумия и выслушает меня, либо вы вляпаетесь в большую лужу дерьма.

Бэйлок посмотрел на Доомера:

– Мне нравится, как он возвращается и принимается здесь распоряжаться.

– Я не распоряжаюсь, – возразил Харбин. – Все, что я могу сделать, – это рассказать вам, как складываются дела. Мы попали в беду. – Он дал им время осознать сказанное, дожидаясь, пока до них дойдет, а затем сообщил: – Нам нужно с этим разобраться.

Они принялись двигаться, не выбирая направления. Они уставились друг на друга, а потом на Харбина. Одно мгновение он был с ними и чувствовал то, что чувствуют они. Ему хотелось выложить им все, все, как оно происходило. Но он понимал, что правды они не поймут. Они не приняли ее в прошлый раз, и они не примут ее сейчас. Ему придется отбросить основную часть происшедшего, чтобы выдать им не больше того, что они смогут переварить.

Он сказал:

– За мною следят. Мне понадобилось четыре дня, чтобы это выяснить. И еще один день, чтобы оторваться от слежки. Но я понял, что этого недостаточно. Надо убираться отсюда.

Бэйлок издал еще один глубокий вздох:

– Будь осторожен, Нэт. У нас сегодня намного больше мозгов, чем в тот день, когда ты ушел. Мы занимались самообразованием и кое–чему научились. – Он усмехнулся в сторону Доомера: – Разве не так?

– Точно, – сказал Доомер. – Мы серьезно отнеслись к тому, что ты сказал, Нэт. Мы постарались, чтобы наши мозги работали лучше. Теперь мы стали умнее, и уже не такие нервные, как раньше.

– Старайтесь следовать этому пути. – Харбин умолял себя не злиться, сохранять хладнокровие. – У того особняка мы столкнулись с полицией. Когда они уезжали, я убедился, что их нет. Но один из них вернулся. Он проследил нас до Берлоги. И теперь, переодевшись в гражданское, он следит за мной.

Бэйлок ухмыльнулся и покачал головой:

– Ни фига. Если копы хотят тебя сцапать, они не следят за тобой. Они приходят и хватают тебя.

– Проблема в том, – отозвался Харбин, – что ему нужен не я. – Харбин позволил утихнуть страстям, дал установиться тишине. – Если вы не можете додуматься сами, я вам объясню. Этот человек следит за мной, но ему нужен не я. Ему нужны изумруды.

Бэйлок повернулся, остановился, повернулся снова и возвратился на место, где только что стоял. Доомер поднял руку и вытер свой длинный, тяжелый рот. Затем Бэйлок и Доомер уставились друг на друга, и это было все, на что они сейчас оказались способны.

Бэйлок произнес, тяжело дыша:

– Кто он? Кто этот подонок?

– Я не знаю. Все, что я знаю, – этот человек хочет изумруды. Он носит полицейскую форму, и единственный способ от него отделаться – это свалить отсюда подальше.

– Но может быть, – произнес Доомер, – он хочет только часть?

Харбин пожал плечами:

– Все они хотят лишь маленькую часть. Для начала. Потом они возвращаются и говорят, что им нужна еще одна маленькая часть. А потом возвращаются снова. – Он зажег сигарету, сделал несколько коротких затяжек и выдохнул дым одним большим облаком. – Что нам надо делать, так это быстро уносить отсюда ноги.

– Куда? – спросил Доомер.

Харбин посмотрел на него, словно тот задал ужасно глупый вопрос:

– Ты знаешь куда. В Атлантик–Сити.

– Ради Бога! – взвыл Доомер.

– Если она вышла из дела, она вышла из дела, – сказал Бэйлок.

– Нет, – ответил Харбин. – Мы поедем туда и заберем ее.

– Ответь мне на один вопрос, – взволнованно засопел Бэйлок. – На кой черт она нам нужна?

– Не она нам нужна, – признал Харбин. – Она нуждается в нас.

– Но почему? – Бэйлок все–таки хотел знать.

– Мы – организация. – Харбин знал, что не должен был говорить этого, и все, что ему теперь оставалось, – ждать, когда Бэйлок взорвется.

– Да? – зашумел Бэйлок. – Иисус Христос, отпусти нам в кредит хотя бы полфунта мозгов! Ты уходишь от дел и говоришь, что это конец, а теперь почти через неделю являешься снова, и мы опять организация, вот так. Мне не нравится, когда со мной так обращаются, и я не хочу видеть, что кто–то так поступает. Или черное, или» белое. Одно или другое.

– Я не стану спорить, – сказал Харбин. – Если ты хочешь разойтись, мы можем разойтись здесь и сейчас. С другой стороны, мы можем сохранить организацию. И если мы сохраняем ее, я остаюсь. Все мы остаемся. Остается и Глэдден.

Доомер поднял руку над бедром:

– Я – «за».

– Ты всегда «за». – Бэйлок осмотрел Доомера сверху вниз. Потом повернул лицо к Харбину. Он начал было говорить что–то, но потом закрыл рот, подошел к окну и стал смотреть на дождь.

Дождь шел очень сильно, омывая верхушки крыш солидными потоками серебряной воды. Бэйлок стоял, глядя на дождь и слушая его стук. Он сказал:

– Это, без сомнения, прекрасная ночь для того, чтобы ехать в Атлантик–Сити.

Харбин не ответил. Он начал было подниматься по лестнице, потом остановился и посмотрел на Доомера:

– Я намерен ехать. Надеюсь, вы приготовили документы.

Доомер вытащил бумажник, вынул оттуда водительское удостоверение, регистрационную карточку и карточку социального страхования и протянул их Харбину. Так же поступил Бэйлок. Харбин исследовал документы, убедился, что новые имена не слишком заезженные и не слишком похожи, а потом вернул карточки Бэйлоку и Доомеру.

Все трое поднялись наверх, чтобы упаковать сумки. Изумруды они спрятали в потрепанный чемодан, уложили остальной багаж и медленно двинулись из Берлоги, шагая под дождем.

«Шевроле» был запаркован в стоявшем поблизости частном гараже, который они снимали у одной пожилой пары, не имеющей своей машины и почти не общающейся с окружающим миром. Доомер хорошо поработал над автомобилем, так что теперь «шевроле» был темно–оранжевого цвета и с новыми номерами. Во всех отношениях он теперь выглядел как совершенно другая машина.

Харбин сел за руль, а Бэйлок расположился рядом с ним. Доомер устроился на заднем сиденье и, похоже, уснул еще до того, как они въехали на Делавэрский мост. На мосту было всего несколько машин. Когда они почти наполовину миновали его, Бэйлок принялся выражать недовольство:

– Для чего мы выкрасили его в оранжевый цвет? Из всех цветов, которые могли использовать, мы выбрали оранжевый. Ничего себе цвет для машины. Кто красит машины в оранжевый? И еще одно, – продолжал Бэйлок. – Зачем, во имя Христа, мы вообще взяли машину? Почему мы не могли поехать поездом?

– И повезти поездом изумруды. И тащиться в поезде со скоростью восемьдесят миль в час. И не иметь возможности покинуть его, если что–то пойдет не так. Если ты хочешь поговорить, то сначала думай, что сказать.

Автомобиль добрался до берега реки со стороны Нью–Джерси, и Харбин уплатил штату Нью–Джерси двадцать центов за пользование мостом. В Камдене дождь немного утих. Но когда они въезжали на Блэк–Хорз–Пайк, дождь припустил снова. Он становился все сильнее, настоящий ливень, с хорошей порцией ветра с Атлантики.

Харбин вел машину по мокрой черной дороге. Дождь хлестал прямо в лобовое стекло, и Харбину пришлось немного пригнуться, приблизив к стеклу лицо, чтобы видеть, что творится снаружи.

– Глэдден хорошо выглядит, – сказал Бэйлок.

– Что ты имеешь в виду?

– Ее лицо. У нее хорошее лицо. Приобрело немного цвета.

– Соленый воздух, – отозвался Харбин. – Это для всякого хорошо. Соленый воздух и солнце.

– Я не говорю о загаре. – Голос Бэйлока звучал очень проникновенно. – И как может соленый воздух подействовать на глаза? Я только взглянул на нее и сразу заметил, какие у нее глаза.

– Что не так с ее глазами?

– Ничего особенного. Ее глаза просто потрясающие. Никогда не видел у нее таких глаз. Полагаю, что это произошло с ними в Атлантик–Сити. Она очень беспокоилась насчет возвращения. Словно там осталось что–то, без чего она чувствует себя одинокой. Что–то вроде соленого воздуха. И солнца.

– Ну да, – неопределенно сказал Харбин.

– И потому, – продолжал Бэйлок, – я хочу спросить себя об одной вещи: какого черта мы это делаем – тащимся в Атлантик–Сити, чтобы увезти Глэдден с того места, где ей хочется быть?

Харбин не нашелся с ответом. Он целиком и полностью сосредоточился на дороге и на борьбе с атаками северо–восточного ветра и дождя.

– И ведь это риск, – неожиданно всхлипнул Бэйлок.

– Какой еще риск! – возразил Харбин. – Здесь нет никакого риска. Почему бы тебе не устроиться поудобнее и не вздремнуть?

– Кто может спать в такую погоду? Ты только посмотри на это чертову погоду.

– Она наладится.

Но погода становилась хуже и хуже, дождь припустил что есть мочи, ветер стал еще сильнее, и ему пришлось снизить скорость автомобиля до сорока, но даже на такой скорости управлять им было трудно.

– Даю руку на отсечение, – ныл Бэйлок, – что мы – единственная машина, которая заехала в эту ночь на Блэк–Хорз–Пайк.

– Для нас так безопаснее.

– Даже коты, – продолжал хныкать Бэйлок, – сидят дома в такую ночь.

Харбин уже собрался что–то ответить, но тут автомобиль наткнулся на препятствие на дороге и издал неприятный звук. Его стало бросать во все стороны, он прыгал, напрягаясь изо всех сил, чтобы остаться в живых. Харбину казалось, что машина вот–вот развалится на части. Но обошлось.

Харбин продолжал пробиваться сквозь стену дождя и северо–восточного ветра. Свет фар нащупал дорожный знак, который гласил, что Атлантик–Сити находится в сорока пяти милях. Затем дорожный знак остался позади, и перед ними опять чернота и гудящий шторм.

У Харбина появилось странное чувство, что они находятся в тысяче миль от Атлантик–Сити и в тысяче миль откуда бы то ни было. Он уговаривал себя, что Блэк–Хорз–Пайк – просто бетонная дорога, только и всего. Но ничего не помогало – дорога казалась ему какой–то нереальной, словно путь, проложенный в некий фантастический и гибельный мир.

До него долетел голос Бэйлока – всхлипывание, прорвавшееся сквозь лязгающий шум дождя.

– Теперь я точно знаю, что мы сделали большую ошибку. Нужно было быть сумасшедшими, чтобы отправиться в такой путь. Я не могу тебе описать, как я жалею, что мы все это затеяли. И пока у нас еще остаются шансы, нам лучше убраться с этой дороги.

– Мы поедем здесь.

Это звучало так, словно Харбин пытался переубедить не Бэйлока, а себя.

А Бэйлок продолжал:

– Ты всегда был нашим мозгом, а мы всегда были козлами. Но теперь я начинаю сомневаться, что у тебя на самом деле есть мозги. Тот парень, который следил за тобой, – может быть, у него мозгов побольше. У него достало ума обнаружить Берлогу. Может, он также следил и за Доомером. Может быть, он следил за Доомером вплоть до гаража и видел, как тот красит машину.

– Ты говоришь как из преисподней. Заткнись.

– Я не могу заткнуться. Есть одна вещь. Если он потеряет нас, он потеряет изумруды. Так что мы должны думать так же, как думает он. Даже если он сам не на стороне закона, он может дать закону достаточно информации, чтобы мы не смотались.

– Ну так скажи, что он сможет сделать.

– Почему я должен говорить тебе это? Ты должен все знать сам. Ты же у нас эксперт по всему на свете. Допустим, он позвонит на станцию и анонимно сообщит о нас, сделает пару заявлений об оранжевом «шевроле». Скажет, что машина – темно–оранжевого цвета и вся в хромированных деталях. Ничего не скажет об изумрудах или об ограблении, просто скажет, что этот автомобиль украден.

– Типун тебе на язык.

– Он у тебя на языке. – Голос Бэйлока поднялся так высоко, что теперь это было не всхлипывание, а скорее визг. – Ты и твои мозги! Ты и твои обязательства. Эта тощая девчонка, которой нужен Атлантик–Сити. Которой нравится оранжевый цвет. Ты и твоя девчонка по имени Глэдден!

Харбин прибавил скорость до сорока. Затем – больше сорока. А потом дошел до пятидесяти и дальше – до шестидесяти. Он чувствовал дребезжание машины, когда заставил ее идти со скоростью семьдесят миль в час сквозь ураганный северо–восточный ветер и стену воды. Он слышал каждый громкий звук за окном автомобиля, но вдруг все звуки слились в один сплошной вой, и этот вой прорезал плач Бэйлока, который умолял снизить скорость. И тут Харбин прислушался к Бэйлоку внимательнее, потому что в его голосе послышались какие–то новые нотки.

– Я говорил тебе. – Бэйлок визжал и ныл. – Ты видишь? Я тебе говорил.

Он поднял руку. Его трясущиеся пальцы указывали на два маленьких конуса яркого желтого света, отражающихся в зеркале заднего вида.

– Это ничего не значит.

Харбин ослабил давление на акселератор. Две сияющие сферы стали немного больше, и он нажал на газ. И снова раздался вопль, но почти сразу он понял, что вопит не Бэйлок. Это был механический вой. Он немного послушал его и понял, что вопит полицейская сирена. Звук сирены раздавался сзади, откуда фары автомобиля посылали свет в его зеркало заднего вида.

– Разбуди Доомера! – закричал Харбин.

Он посмотрел на спидометр. Сейчас автомобиль делал семьдесят миль в час. Он услышал, как ворчит, просыпаясь, Доомер, и затем услышал, как схлестнулись голоса Доомера и Бэйлока. Уголком глаза он видел, как Бэйлок открыл ящик для перчаток, залез вглубь, чтобы открыть другой ящик, который был сделан Доомером для того, чтобы хранить револьверы. Он увидел отсвет на дулах, когда Бэйлок вынимал их. Доомер на заднем сиденье метался, словно большое животное, пытаясь разглядеть что–то через стекло.

– Уберите пушки, – сказал Харбин.

Бэйлок проверял оружие, чтобы убедиться, что оно заряжено.

– Не будь дураком. – Бэйлок взвесил тяжесть пушек.

– Положи их обратно, – приказал Харбин. – Мы никогда не пускали их в дело раньше, и нет необходимости прибегать к ним сейчас.

– На этот раз лучше тебе не ошибаться.

– Я не ошибаюсь. Положи их на место.

– Ради Бога, – зашумел Доомер, – можешь ты ехать быстрее? Ради Бога, что, черт побери, здесь творится? Почему ты не едешь быстрее? Какого черта ты тормозишь?

Теперь автомобиль шел со скоростью около шестидесяти и продолжал замедлять ход. Два источника света в зеркале заднего вида становились больше. Харбин чуть–чуть повернул лицо к Бэйлоку.

– Я хочу, чтобы ты положил пушки назад, – сказал он.

Вой сирены полицейского автомобиля проникал прямо в уши Харбина, вворачивался ему в голову, пока он продолжал твердить Бэйлоку, чтобы тот положил оружие назад и закрыл потайной ящичек.

– Я знаю, нам понадобятся пушки, – сказал Бэйлок.

– Ты начнешь с выстрелов, а потом простишься с жизнью.

– Нам понадобится оружие, – продолжал твердить Бэйлок.

Харбин снизил скорость автомобиля до сорока миль в час.

– Я повторять не буду, – сказал он. – Положи их на место.

– Ты уверен в том, что хочешь, чтобы я это сделал?

– Никогда не был так уверен, – отвечал Харбин. Он видел вспышку света на оружии, когда его возвращали в потайное отделение в автомобильном ящике для перчаток. Руки Бэйлока просунулись глубоко, чтобы уложить револьверы в свободное пространство, и Харбин услышал щелчок, когда закрылась боковая панель. Теперь он уже не слышал полицейской сирены. Копы увидели, что он замедляет движение. «Шевроле» снизил скорость с тридцати до двадцати, потом до пятнадцати, а затем окончательно остановился у обочины.

Впереди дождь струился через устало скользящие «дворники», которые не справлялись со своей работой. Харбин сунул в рот сигарету и, зажигая ее, откинул голову назад. Теперь он мог слышать шум двигателя подъезжавшей полицейской машины, ее передние фары осветили белый потолок «шевроле».

Он слышал и кое–что еще, а когда увидел, что это все–таки произошло, было уже слишком поздно: теперь он не мог остановить Бэйлока, он не мог закрыть отделение для перчаток, не придавив руку Бэйлока. Бэйлок уже вытащил пушку и держал ее у бедра. Харбин повернул голову, чтобы посмотреть на Доомера. Он увидел, как Доомер медленно кивнул, и понял, что Бэйлок быстро и ловко проделал свой маневр и вторая пушка уже в руках у Доомера.

– Не делайте этого, – сказал Харбин. – Умоляю вас, не делайте этого.

Они не успели ответить. Огромный парень в плаще с капюшоном вылез из полицейского автомобиля, луч от фонарика копа скользнул по лицу Харбина и заодно высветил лица двух других полицейских, оставшихся в машине.

Харбин приоткрыл окно и выпустил изо рта дым. Он увидел большое блестящее лицо здоровенного полицейского, выглядящее странно в окружении света и дождя.

– Что за спешка? – спросил полицейский. – Вы знаете, сколько вы делали?

– Семьдесят.

– Это на двадцать больше, чем положено, – сказал коп. – Давайте сюда права и паспорт на машину.

Харбин вытащил из бумажника карточки и протянул их полицейскому. Тот изучил их, но не сделал ни малейшего движения, чтобы вытащить свое удостоверение.

– Мы здесь, в Джерси, предпочитаем оставаться живыми, – сказал полицейский. – Вы приехали из Пенсильвании и попытались нас угробить.

– Вы же видите, какая ночь, – возразил Харбин. – Мы только хотели убраться подальше от этой погоды.

– Полагаете, что это вас извиняет? Тем больше было причин оставаться в пределах ограничения скорости. Кроме того, вы сделали еще кое–что. Пересекли белую разделительную линию. Вы ехали по другой стороне дороги.

– Ветер бросал нас туда–сюда.

– Нечего валить на ветер, – сказал полицейский. – Если вы – осторожный водитель и законопослушный гражданин, вы не станете беспокоиться из–за ветра. Я так и знал, что вы будете ссылаться на погоду.

– Действительно, – отозвался Харбин, – мне доводилось видеть погоду и получше.

– Вы направляетесь к побережью?

Харбин кивнул.

– Если вам нужна хорошая погода, – сказал полицейский, – то вам ее не найти и в Атлантик–Сити. Во всяком случае, не раньше, чем через несколько дней. И, скажу я вам, не хотел бы я оказаться там сегодня ночью. Когда океан взбудоражен северо–восточным ветром, нет на свете хуже места, чем побережье.

Он вручил Харбину карточки, и Харбин положил их в бумажник. Удостоверение так и не появилось на свет, и Харбин сказал себе, что все в порядке, все кончено, а то, что осталось, уже не так важно.

– Так что будьте осторожны, – предостерег их полицейский, – не делайте больше сорока миль в час. Дорога скользкая, раз–два – и вы в кювете.

– Я буду помнить об этом, офицер.

Полицейский повернул к своей машине, и тут один из оставшихся в ней копов направил луч фонарика так, что он осветил весь «шевроле», и здоровый полицейский автоматически проследил глазами за этим лучом. Свет скользнул по лицу Харбина в глубину «шевроле». Харбин быстро повернул голову и увидел, как луч фонаря выхватил из темноты находившегося на заднем сиденье Доомера и револьвер в его руке на секунду сверкнул.

Пока здоровый полицейский, издав возглас удивления, тянулся к собственному револьверу, Доомер поднял пушку и направил ее в большое блестящее лицо.

– Нет, нет, не делай этого! – взмолился Харбин и тут же услышал звук пушки Доомера.

Бэйлок мгновенно открыл дверцу автомобиля и вылез наружу. Харбин попытался проделать то же самое, но, уставившись на большого полицейского, словно примерз к сиденью.

Лицо полисмена было совершенно искорежено пулей, и теперь оно медленно опускалось в свете фонарика. Харбин заметил движение в полицейском автомобиле и почувствовал, как наконец дернулось его собственное тело. Оно рывком подалось к двери, которую открыл Бэйлок.

Вывалившись из автомобиля и откатившись назад, он увидел Доомера, отскакивающего от неясной массы, которая оказалась кустарником, окружавшим грязные лужи вдоль дороги. Он услышал звук вырвавшихся из стволов пуль, услышал крик полицейских и рванулся к кустам.

Копы бежали за Доомером и стреляли в него. Сейчас Доомер был еще более неуклюжим, чем когда–либо раньше. Ему удалось перепрыгнуть через канаву, но теперь он застрял в кустарнике, который стоял у него на пути, прорвался было сквозь него, но снова зацепился, упал все в тот же кустарник и запутался там окончательно.

Доомер, поняв, что в него теперь легко попасть, страшно закричал, и сразу после этого его подстрелили. Он взвыл, его плечи ушли далеко назад. Тело образовало арку, будто подставляя под пули живот.

Полицейский подбежал к Доомеру поближе и снова выстрелил. Пули прошили живот Доомера.

Он закричал на полицейского. Он закричал, проклиная дождь и затянутое дождем небо. Он начал падать, но Доомер был слишком неуклюжим, чтобы просто упасть. Падая, он споткнулся и, уже споткнувшись, поднял свой револьвер и выстрелил один, два и три раза в полицейского. Тот упал замертво, пуля попала ему в голову.

Другой полицейский всхлипнул и закашлялся, издавая такой звук, словно его душили. Тело Доомера столкнулось с телом копа, и они оба рухнули на землю. Полицейский оттолкнул тело Доомера, но сам свалился в канаву, скатившись туда окончательно.

Харбин, пригнувшись у «шевроле», ждал, пока коп выберется из канавы. Но тот только беспомощно болтал ногами в воздухе и никак не мог вылезти.

Тут послышался звук с другой стороны дороги. Харбин повернулся и увидел Бэйлока, поднимающегося из кустов. Бэйлок двинулся в сторону ног полицейского. Харбин позвал Бэйлока. Бэйлок остановился, быстро обернулся и затем с револьвером в поднятой руке двинулся дальше к полицейскому.

Револьвер был всего в нескольких сантиметрах от головы копа, когда Харбин рванулся к Бэйлоку, окликая его, умоляя его забыть о полицейском и убираться отсюда. И снова Бэйлок повернулся, посмотрел на Харбина, сказал, чтобы тот держался подальше, после чего всадил две пули в голову копа.

Дождь заливал Харбину глаза. Он вытер воду с лица, стоя неподвижно, и смотрел на Бэйлока. О Бэйлоке он не думал. Он вообще ни о ком сейчас не думал. Он видел, как Бэйлок осматривает тела Доомера и полицейских. Он видел, как Бэйлок осматривает тело полицейского, которого убил выстрелом в лицо.

– Садимся в машину, – сказал Харбин.

Бэйлок выпрямился, отошел от «шевроле» и открыл двери полицейской машины, собираясь вскарабкаться туда.

– Не эта машина, – сказал Харбин.

Бэйлок обернулся:

– Где наша машина? Та, которая у нас была?

– Прямо перед тобой. Ты на нее смотришь.

– Я ее не вижу. – Бэйлок кашлянул, потом зашелся в кашле. – Давай вернемся обратно в Берлогу. Давай будем сидеть в Берлоге.

Харбин подошел к Бэйлоку и подвел его к «шевроле», помогая ему сесть. Дальше Харбин видел себя как бы со стороны – он сидит за рулем «шевроле», включает скорость, выводит машину на дорогу, переключает на вторую скорость, давит на газ, и коробка передач отвечает скрежетом, когда он прибавляет скорости.

Из–под колес летела вода, которая заполняла неровности дороги. Потом уровень воды поднялся выше уровня дороги, и машина стала пересекать цепь озер, образовавшихся на шоссе. Харбину чудилось, что внутренности «шевроле» стали частью этих озер. Даже руль был мокрым.

– Что мы делаем? – спросил Бэйлок.

– Мы – в «шевроле». Мы едем в Атлантик–Сити.

– Я не хочу туда ехать.

– Но мы едем туда.

– Я хочу обратно в Берлогу. Это единственное место, где я хотел бы оказаться.

– Где твой револьвер?

– Посмотри, какой дождь. Посмотри, как льет.

– Что ты сделал со своим револьвером? – настаивал Харбин. – Ты его выронил?

– Должно быть. Должно быть, я его уронил. Нам лучше вернуться назад и подобрать его.

– Будет лучше, – оказал себе вслух Харбин, – если мы уберемся с этой дороги.

– Давай уберемся с этой дороги и вернемся в Берлогу.

Теперь шоссе снова поднялось над уровнем воды, маленьких озер больше не было. Передние фары машины осветили что–то впереди, и Харбин увидел, что это один из тех маленьких городков, которые кляксами расползались вдоль Блэк–Хорз–Пайк на пути к Атлантик–Сити.

Он посмотрел на часы, и они сказали ему, что уже два часа ночи. Слишком поздно, чтобы сесть в автобус или даже купить билет на поезд. Единственным способом добраться до Атлантик–Сити было оставаться в машине, попробовать перебраться на боковые дороги и держаться боковых дорог, чтобы оказаться подальше от полиции, которая вскоре будет останавливать каждую машину на Блэк–Хорз–Пайк.

Он увидел дорогу, уходящую вправо, и понял, что у них есть шанс. Это мог быть плохой шанс, но он сохранял надежду. «Шевроле» съехал на боковую дорогу и проследовал по ней несколько миль, а потом вырулил на другую дорогу, параллельную большому шоссе.

Бэйлок сказал:

– Мы едем неправильно.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что я знаю. Мы взяли не в ту сторону.

– Ты сумасшедший, – сказал Харбин.

– Нам нужна пушка, – не реагировал Бэйлок.

– Нам нужно множество всяких вещей. И в первую очередь – специальная аппаратура, которая останавливала бы твои руки, когда они тянутся к оружию.

– Говорю тебе, – настаивал Бэйлок, – нам нужна пушка. Если бы я не выронил свою пушку, теперь она бы у меня была. Не могу тебе объяснить, как я по ней скучаю.

– Если ты не заткнешься, – сказал Харбин, – ты станешь еще более сумасшедшим, чем сейчас. А ты уже и так достаточно сумасшедший. Почему бы тебе не заткнуться? Почему бы не попробовать немножко отдохнуть?

– Это то, что я должен сделать, – признал Бэйлок. – Я должен поспать. Я чувствую себя намного лучше, когда мне удается немного отдохнуть.

– Тогда попытайся.

– Разбуди меня, если что–то случится.

– Если что–то случится, – сказал Харбин, – я не должен тебя будить.

Он вел «шевроле» по мрачной дороге, ведущей на восток. Потом она свернула на север. Вместо того чтобы вести их к Атлантик–Сити, дорога уводила их в сторону, но они вынуждены были следовать ей и ждать, где можно будет снова повернуть на восток.

Харбин слышал тяжелое дыхание Бэйлока, который бормотал что–то бессмысленное. Некая новая атмосфера наполнила машину. Для Харбина это была атмосфера полнейшего одиночества, словно Бэйлока не существовало вовсе.

Наконец дорогу пересекла другая дорога, которая вела на восток. Харбин повернул. Шторм с океана налетал на «шевроле». Харбин слушал шум дождя и тяжелые удары ветра.

Глава 11

Потом, далеко в океане, произошло что–то неестественное с северо–восточным ветром и сбило его с привычного курса. Гигантские волны, которые неслись с огромной скоростью, обрушиваясь на Атлантик–Сити, стали утихать. Потом ливень превратился в легкий дождь, потом в моросящий дождик, и к четырем утра шторму пришел конец. Он окончился за несколько минут до того, как «шевроле» прибыл в Атлантик–Сити, целиком и полностью погруженный во тьму, что означало – скоро начнет светать.

Харбин провел автомобиль вдоль маленькой улочки прямо к бухте. Он припарковал его, дошел до дока и заметил несколько крытых катеров, которые легко покачивались на воде. Похоже, вода здесь была достаточно глубока, подумал Харбин. Он знал, что должен сделать кое–что до того, как поднимется солнце. Он быстро подошел к машине, сел в нее, дал задний ход и проехал по улице примерно тридцать ярдов или около того, а потом нажал на тормоз и толкнул локтем спящего Бэйлока.

– У тебя шикарные ноги, детка, – простонал Бэйлок. – У тебя просто шикарные ноги. Подними свое платьице повыше, чтобы я мог видеть твои ноги.

– Ну давай, просыпайся, – сказал Харбин.

– Вот видишь, детка, ты… – Бэйлок несколько раз моргнул, открыл рот, подержал его открытым, а потом с силой захлопнул, облизываясь и всем своим видом выражая похотливость. Потом он выпрямился и протер глаза. Потом посмотрел на Харбина.

– Мы приехали, – сказал Харбин. – Я хочу сбросить машину в бухту. Помоги мне вытащить сумки.

– Что за бухта?

– Ты видишь ее перед собой. Давай быстрее.

Они вытащили из автомобиля багаж – весь, кроме большого коричневого чемодана Доомера. Потом Харбин влез в машину и включил скорость, подруливая к бухте. Он открыл дверцу и открывал ее все шире, пока автомобиль не подкатился к воде. Приближался конец дока, и тогда он выпрыгнул из машины и изо всех сил побежал к Бэйлоку. Он услышал всплеск. Он надеялся, что вода окажется достаточно глубокой, чтобы полностью покрыть машину, а может быть, даже настолько глубокой, чтобы напрочь спрятать ее от любопытных глаз, но у него не было времени, чтобы вернуться и убедиться в этом. Еще не добежав до Бэйлока, он махнул ему рукой. Бэйлок подхватил две сумки поменьше и припустил трусцой, оставив Харбину еще одну, маленькую, сумку и чемодан с изумрудами.

Они промчались два длинных городских квартала, а в третьем заметили без дела курсирующее по улицам такси. Бэйлок закричал, и машина остановилась. Они погрузились в нее вместе с вещами. Харбин сказал, что им нужен недорогой отель. Водитель внимательно осмотрел наряд Харбина. Харбин очень приветливо спросил его, куда он смотрит, и шофер ответил, что не смотрит ни на что в особенности.

Такси затормозило перед нищенского вида зданием на Теннесси–авеню. Харбин оплатил счет и добавил четвертак на чай. Шофер почти натурально улыбнулся, включил скорость, и такси укатило.

Они вошли в отель, где клерк проводил их в комнату на втором этаже. Это был номер на двоих по два доллара с брата. Выглядел он ужасно. Окно открывалось прямо на стену соседнего здания, и Бэйлок сказал, что они здесь задохнутся. Харбин сказал, что они проведут здесь не так много времени, чтобы задохнуться.

– А сколько все–таки мы здесь пробудем? – спросил Бэйлок.

– До того момента, как я найду Глэдден.

– Когда ты ее будешь искать?

– Прямо сейчас.

Он не чувствовал никаких сил, для того чтобы идти куда–то прямо сейчас. Его мышцы устали, его руки после всей этой трудной езды отчаянно ныли. Но хуже всего были глаза. Его глаза закрывались, и ему приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы держать их открытыми. Ему хотелось лечь в кровать. Но он слишком беспокоился, чтобы завалиться спать.

Харбин зажег сигарету и вышел из комнаты. Внизу, в вестибюле, он увидел на стене телефон–автомат и механически потянулся к карману за сложенным листом бумаги, на котором был записан адрес ее отеля и телефон. Он хотел позвонить ей, сказать, что он в городе и увидится с ней завтра. Было бы намного удобней позвонить. Это позволило бы ему подняться наверх и рухнуть в кровать. Он не мог припомнить, чтобы когда–нибудь чувствовал себя таким усталым. Телефон–автомат приглашал его к действию, но он знал, что звонка будет недостаточно. Он был убежден, что ему надо пойти к ней, быть с нею рядом.

На Теннесси–авеню он двинулся вдоль берега по тротуару. Небо все еще было черным, когда Харбин добрался до набережной, но далеко за пляжем и рваной линией белого прибоя он увидел, что над океаном поднимается слабый рассвет. Набережная, все еще мокрая, выглядела так, словно толпы полотеров работали над ней несколько недель. Каждый четвертый фонарь вдоль набережной тускло горел, и это было единственное освещение, не считая легкого намека на рассвет. Несмотря на все это, было жарко, неестественно жарко. Жара наваливалась с лугов и болот Нью–Джерси, расположенных к северу от морского берега. Фасады отелей вдоль набережной были тихи и недвижны. Они застыли в ожидании толпы, которая прибудет сюда летом.

Он думал о том, что случилось на шоссе. Это должно было случиться раньше или позже. Нечто в том же роде уже произошло давным–давно в Детройте, в ту ночь, когда Джеральд Глэдден намочил полы красной кровью, текущей из его головы. В ту ночь Харбин бежал от полиции, он пробирался к маленькой девочке, которая была дочерью Джеральда Глэддена. И сегодня ночью – тоже копы и тоже кровь. И он стремится к дочери Джеральда Глэддена, чтобы схватить ее на руки и унести раньше, чем с нею сможет приключиться что–нибудь плохое.

Все эти годы, самыми разными путями, надо было обязательно возвращаться к Глэдден, оставаться с Глэдден, уходить с Глэдден. Это было больше, чем привычка. Это было нечто вроде религии.

Но потом все рухнуло. Распалась связь между ним и Глэдден. Это произошло, когда он сидел в ресторане и наткнулся на опьяняющий взгляд женских глаз.

Но теперь он стремился восстановить те неосязаемые узы, что связывали его с Глэдден. Для этого он вновь прокручивал в памяти череду событий с того самого вечера, когда Джеральд Глэдден нашел его на дороге, больного и голодного.

Тогда в голове у Харбина не было ничего, кроме жадного желания поесть и жалкого смущения ребенка, умоляющего о помощи мир, который не хочет его слушать. Только Джеральд выслушал его. Только Джеральд подобрал его и накормил.

Это была краденая еда, потому что Джеральд заплатил за нее деньгами, вырученными за продажу краденого товара. Это была незаконная пища, но это была пища, и если бы он не наелся, то мог бы умереть.

Позже, после того как они вместе провернули свое первое дело, Джеральд объяснил ему кое–что. Джеральд любил объяснять, он говорил не только о тактике и науке воровского ремесла, но и о философии, которая за ним стояла. То была философия Джеральда.

Джеральд всегда утверждал, что воровство не какое–то особое, исключительное дело, что каждое животное, включая человека, является преступником и каждое движение в жизни – это часть обширного процесса, сотканного из преступлений.

Какой закон, спрашивал Джеральд, может контролировать потребность находить пищу и отправлять ее в желудок? Никакой закон, говорил Джеральд, не может изменить практику естественного отбора. Согласно Джеральду, основой жизни является не что иное, как это занятие: отобрать вещь и убраться с вещью. Рыбы крадут икру у других рыб. Птицы грабят гнезда других птиц. Среди горилл самый умный вор становится царем племени. Среди людей, говорил Джеральд, принцессы, короли и магнаты – это просто удачливые воры. Воры, утверждал Джеральд, все – воры, и чем больше у них власти, тем больше они способны себе нахапать.

Он слушал Джеральда, потому что больше не было никого, кого он мог бы слушать. Рядом с ним больше никого не было. Он должен был слушать и должен был верить. Джеральд был его единственным окружением. Он слушал, и он верил. Джеральд был единственным, кто существовал. Учение Джеральда было единственным учением.

Аргументы Джеральда были не просто убедительны, они были подкреплены фактами из истории. Мать Джеральда была наполовину индианкой, ее мать – чистокровной индианкой, чистокровной навахо. Ради Христа, вопил Джеральд, посмотри, как грабили индейцев и как потом эти грабители насадили свои законы, чтобы оправдать грабеж. Всегда, когда Джеральд начинал говорить о навахо, он мог говорить часами.

Джеральд говорил, что, несмотря на повсеместные грязь, обман и коррупцию, человек может жить в этом мире и гордиться собой. Для того чтобы гордиться собой, говорил Джеральд, истинное значение имеет только одна вещь: подлинное благородство. Если человек решает стать грабителем, и он становится грабителем, и совершает ограбление гладко и красиво, с осторожностью и артистизмом, и уходит с награбленным, тогда он, согласно Джеральду, честный человек. И опасность нужно встречать спокойно, с ледяными нервами, и, если в ограблении участвуют помощники, с ними следует обходиться честно, и в отношениях со скупщиками краденого следует соблюдать все договоренности.

Существуют различные категории грабителей, так же как есть различные категории банкиров, мясников, сапожников, терапевтов. Не существует такой вещи, как просто ограбление, говорил Джеральд, и всегда когда он говорил это, то ударял пальцем о стол или по ладони другой руки. Существуют взломщики–ученые и взломщики–сорвиголовы. И конечно, существуют беззаконные сукины дети, которые не остановятся, пока дело не кончится электрическим стулом или пулей. Но самое главное, что следует помнить, говорил Джеральд, надо быть хорошим взломщиком, работать чисто и аккуратно и гордиться собой. Черт побери, надо быть благородным взломщиком!

Это главная вещь, говорил Джеральд, быть честным и благородным, единственная вещь, о которой следует думать. И если у человека ее нет, то нет особого смысла продолжать жить дальше. Ведь тогда в жизни остаются лишь чувственные удовольствия, которые не длятся долго и всегда сопровождаются унылым знанием того, что вскоре этому придет конец.

Зимой на Джеральда нападала страсть к тушеным устрицам, и каждый раз когда он их ел, то жаловался, что вскоре тарелка будет пуста, а его желудок слишком полон, чтобы заказать еще тарелочку. Все эти вещи, вроде тушеных устриц, чистого нижнего белья и ароматных сигарет, были временными вещами, ограниченными вещами и не важными вещами. То, что имеет значение и ценится превыше всего само по себе, говорил Джеральд, это – являются ли вещи честными и благородными.

Джеральд всегда утверждал твердо и с вызовом, что сам он – честный человек и всегда оставался честным. Каждое обещание, которое когда–либо у него вырвалось, он сдержал, даже если ему до ужаса трудно было это сделать, даже если оно вызывало в нем настоящую ненависть. Однажды ночью он пообещал девушке, что женится на ней, и уже в следующую секунду знал, что жениться на ней будет большой ошибкой, ошибкой будет вообще жениться на ком бы то ни было. Но он пообещал. Он женился на ней и продолжал быть ее мужем до тех пор, пока она не умерла. Рассуждая об этом, он кричал и проклинал себя, но всегда заканчивал тем, что говорил о ней как о потрясающей женщине и о том, какого черта она взяла да умерла. И кроме того, говорил Джеральд, может быть, женитьба и не была такой уж большой ошибкой, в конце–то концов. Для того чтобы человек мог гордиться собой, необходимо иметь какого–то рода обязательства, посвятить себя кому–то. И вполне естественно и законно, что такая вот приверженность была направлена на женщину.

Оглядываясь назад, во времена, когда Джеральд говорил обо всем об этом, Харбин отчетливо слышал его, словно Джеральд говорил здесь и сейчас. Джеральд учил его, как открывать дверные замки, как анализировать комбинации сейфов и как пройти через сети сигнализаций. Но самым важным, чему научил его Джеральд, было понимание того, что нужно поступать честно.

Именно поэтому, увидев Джеральда мертвым на полу, он не раздумывая забрал к себе дочку Джеральда и все эти годы присматривал за ней. Потому что так было честно.

Впереди, по ходу его движения, громада пирса «Миллион долларов» уходила прямо в океан. Недалеко от пирса он увидел неосвещенные очертания отеля, где остановилась Глэдден.

Это был маленький отель, втиснувшийся между прибрежными магазинами, но в нем ощущалась какая–то независимость. Казалось, что он гордится тем, что выходит фасадом на пляж, в отличие от отелей, стоящих вдали от набережной.

Войдя, Харбин никого не увидел в вестибюле. Он нажал звонок на стойке портье, нажал его снова и продолжал нажимать с интервалами больше чем в минуту. Наконец портье вышел из соседней комнаты и явил ему усталое, зевающее немолодое лицо, редкие белые волосы, зачесанные на одну сторону, и пару усталых, опустившихся плеч.

Автоматически старик произнес:

– У нас нет комнат.

Потом он начал просыпаться, двигаясь к стойке администратора.

– Возможно, – добавил он, – у нас есть одна свободная.

– Мне не нужна комната. – Харбин на мгновение растерялся, а потом вспомнил имя, которым, как говорила Глэдден, она воспользуется. – Я ищу мисс Грин.

– Здесь нет никого с таким именем. – Старик двинулся в обратный путь, снова зевнув.

– Почему бы вам не позвать мисс Грин, а потом вы могли бы снова отправиться спать?

– Черта с два, – сказал старик. – Я отправляюсь спать прямо сейчас, и я не позову мисс Грин, потому что у нас нет никакой мисс Грин.

И старик уже дошел было до соседней комнаты, когда Харбин заступил ему путь и показал ему пачку однодолларовых купюр.

– Мне чрезвычайно важно повидать мисс Ирму Грин.

Старик посмотрел на деньги:

– Как вы ее назвали, повторите еще раз…

Харбин повторил имя и протянул ему бумажки.

– Полагаю, – сказал старик, – у нас, возможно, есть мисс Ирма Грин. – Он уже взял купюры и засовывал их в жилетный карман. – Но готов поклясться, что она выписалась пару дней назад.

– Давайте в этом убедимся.

Старик переменил курс и снова направился к стойке, потом остановился и обхватил рукою горло:

– Это маленькая, худенькая девушка? Блондинка?

Харбин кивнул.

Старик скроил на своем лице нечто означающее улыбку, но выглядело это так, словно он скривился от боли.

– Мисс Ирма Грин, – сказал он. – Да, очень приятная маленькая леди. Действительно очень приятная.

– Позвоните ей, ладно?

Старик зевнул снова. Он покачал головой и уставился на стенные часы над стойкой.

– Вы знаете, – сказал он, – это не самый лучший час для того, чтобы наносить визиты.

– Позвоните ей. – Харбин нашел глазами телефон. – Просто поднимите трубку и наберите ее номер.

– У нас существуют некоторые правила…

– Я знаю. У вас есть правило давать гостье знать, если к ней пришли с визитом.

Сунув руку в карман брюк, Харбин вытащил еще денег, выбрал пятидолларовую купюру и показал ее старику.

– Все, чего я от вас хочу, – сказал он, – это пустить меня к телефону – так, как будто я позвонил с улицы.

Старик мгновение обдумывал просьбу:

– Полагаю, что в этом особого вреда не будет.

Харбин отдал ему деньги и легонько нахмурился, ожидая, пока сработает коммутатор. Старик кивнул в сторону телефона, Харбин взял трубку и услышал голос Глэдден.

– Я в паре кварталов от тебя, – сказал он. – Буду через пять минут. Какой у тебя номер комнаты?

– Триста два. Что случилось? Что–то не так?

– Мы поговорим об этом, когда я тебя увижу. – Он повесил трубку и повернулся к старику. – Я только хочу посмотреть, кто с ней. Даю слово, что неприятностей у вас не будет. Я даже не стану говорить с ним. Я только посмотрю, кто это. – Он внимательно смотрел, какое действие произвели его слова на старика, и добавил: – Он даже не увидит меня. Я буду в боковой комнате и оставлю дверь открытой. Он даже не будет знать, что я поблизости.

Старик смешался и выглядел встревоженным.

– Ну хорошо, – сказал он. – Но мы не можем себе позволить никакого насилия. Ревнивые мужья приезжают сюда за своими женами и обнаруживают их с дружками, и вот, пожалуйста, мы имеем драку. Может быть, вы увидите его и выйдете из себя.

Харбин улыбнулся:

– Я не ревнивый муж. Я просто друг, который следит, чтобы у нее все было хорошо.

Он прошел в боковую комнату. Там было темно, и он приоткрыл дверь достаточно широко, чтобы хорошо видеть вестибюль. Он стоял наполовину за дверью и оттуда мог видеть, как старик нервно суетится у стойки.

Прошла минута, потом еще одна. Харбин сунул в рот сигарету и принялся ее жевать. Он следил за движениями большой стрелки на стенных часах над стойкой. До его слуха донесся шум опускающегося лифта, и он увидел лицо старика, повернувшееся к нему, его старые глаза были полны тревоги, а брови слегка сдвинулись.

Он услышал, как лифт остановился, а затем услышал шаги и тогда уже увидел двубортный габардиновый пиджак и густую копну белокурых волос, смазливые черты и аквамариновые глаза юного копа, проследовавшего к выходу и исчезнувшего за дверями отеля.

Глава 12

Он ждал там, в боковой комнатке, не будучи в силах как–то повлиять на ситуацию. Очнувшись после кратковременного потрясения, он понял, что думать об увиденном сейчас не стоит – ничего хорошего это не даст. Он совершенно не воспринимал слова старика. А тот между тем говорил Харбину, что теперь он может выйти, потому что мужчина покинул отель, и теперь можно выходить, и все в порядке.

Когда он выбрался из боковой комнатки в вестибюль, то наконец услышал, как старик спрашивает его:

– Это был кто–то, кого вы знаете?

Харбин покачал головой.

– Тогда, я полагаю, все в порядке, – заключил старик.

– Точно. – Харбин улыбнулся и шагнул к лифту.

– Подождите минуточку! – Старик прошмыгнул вперед и оказался между лифтом и Харбином.

– Я ведь обещал, что никаких проблем не будет, – сказал Харбин. – Кроме того, она меня ждет.

Старик попытался возразить, но не нашелся что ответить, развел руки, показывая жестом, что он сдается, и отошел от лифта. Харбин вошел в лифт и поднес к сигарете во рту зажженную спичку. Он закрыл дверь лифта и нажал на кнопку нужного этажа.

Когда он вошел в комнату Глэдден, когда увидел, как она делает шаг назад, пропуская его, первое, на что он обратил внимание, – это белизна ее лица. Оно было белее бумаги, а желтые глаза девушки потускнели и выглядели странно усталыми.

Он не улыбнулся ей. Он знал, что должен был начать с улыбки, но улыбнуться сейчас было так же трудно, как ходить по воде.

– Собирайся, – сказал он. – Быстро.

Она не двинулась с места.

– Объясни.

– У нас неприятности. – Он знал, что ему не удастся ходить вокруг да около. Не глядя на нее, он произнес: – Доомер мертв. – И рассказал ей о том, что произошло на дороге. Он приказал ей поторопиться и начать собирать вещи.

Но она не двинулась. Она стояла, глядя куда–то позади него, глядя на дверь. Он начал вытаскивать ее одежду из темного мрачного шкафа и бросать на кровать. Затем он выдвинул ящики туалетного столика и быстро заполнил ее чемодан.

Он слышал, как она сказала:

– Я не могу уйти с тобой.

Это заявление заставило его оторваться от чемодана.

– В чем проблема?

– Я кое–кого встретила.

– О! – Он снова обратился к чемодану, но перестал укладывать в него вещи.

Она стояла к нему спиной, и ему очень хотелось увидеть выражение ее глаз. Он шагнул к ней, потом решил остаться там, где стоял, и позволить ей высказаться.

Долгая томительная пауза закончилась, и она произнесла:

– Я хочу выйти из дела, Нэт. С этого момента я хочу выйти из дела. Я всегда хотела уйти, только ты меня удерживал.

– С чего ты взяла? – спросил он. – Я никогда не требовал, чтобы ты оставалась против своей воли.

– Это было мое желание, – сказала она. – Я оставалась из–за тебя. – Теперь она повернула к нему лицо. – Я хотела быть рядом с тобой. Я хотела тебя и хотела, чтобы ты меня хотел. Но ты не хотел меня, ты никогда меня не хотел и никогда не собирался. Я только теряла время. Все эти ночи, когда я сжимала зубами подушку, мне так тебя хотелось, что я была готова разрушить стену и ворваться в твою комнату. Ты знал это, Нэт. Не говори мне, что ты этого не знал.

Он завел руки за спину и хрустнул суставами пальцев.

Глэдден сказала:

– Хорошо, я никогда не была особо умной. Но мне и не нужно было много думать. Я просто прошла вместе с вами через все, что мы должны были пройти. Я выросла. Ты не замечал, что это происходит, но это происходило все время. Я выросла, превратилась из маленькой девочки в женщину, и я хотела быть твоей женщиной. Но что, черт побери, я могла сделать? Выше головы не прыгнешь.

– Может быть, тебе стоит попытаться. – Он присел на край кровати. – Сейчас как раз подходящее время для этого.

Она двинулась к нему, дотронулась до него, а потом отдернула руку:

– Ты всегда был так добр ко мне, ты заботился обо мне, ты делал для меня все – кроме того, на что я надеялась. Это не твоя вина. Но и не моя.

Он тускло улыбнулся ей:

– Так уж получилось.

Она ощутила странные нотки в его голосе.

– Надеюсь, ты не затаишь на меня обиду, – тихо произнесла Глэдден.

Он посмотрел на нее снизу вверх:

– Как его зовут?

– Финли. Чарльз Финли.

– Что он делает? Расскажи мне о нем.

– Он продает автомобили. Торгует подержанными машинами в Филадельфии. Я встретила его на второй день после того, как приехала сюда. На набережной. Мы разговорились, и все случилось так быстро. Я полагаю, что созрела для этого, была к этому готова. Он взял меня, когда я вернулась в Филадельфию и они мне сказали, что ты вышел из дела, и тогда я вернулась сюда и позвонила ему.

– Ты вправду в него втрескалась?

– В нем бездна обаяния.

– Я спрашиваю не об этом.

– Ну хорошо, – сказала она. – Я думаю, я в него втрескалась.

Харбин встал:

– Когда ты последний раз видела его?

– Он был здесь сегодня ночью. Он был здесь, когда ты позвонил. Когда ты сказал, что вот–вот придешь, я попросила его уйти. Я увижу его за обедом. – Она перевела дыхание. – Не проси меня отменить обед. Я действительно хочу его видеть, я хочу видеть его все время. Я не хочу, чтобы он ушел. – Она схватила Харбина за руки. – Я не хочу его потерять, и ты не заставишь меня сделать это.

– Не бесись, – осторожно сказал он.

– Он для меня – все, – сказала она, – и, если я скажу тебе, что мне это неприятно, я просто неуклюже солгу. Я хочу немножко пожить для себя самой, и у тебя нет права запретить мне это.

– Не порви мне рукава. – Он нахмурился.

Она дышала тяжело. Ее ногти прорвали ткань его куртки. Он повернул ладони и ухватил ее запястья, отодвигая девушку от себя. Она пошатнулась, ударилась о стену и осталась распластанной у стены, глядя на него и глубоко, со всхлипываниями переводя дыхание.

Харбин медленно покачал головой. Он смотрел в пол.

– Мне очень жаль. Черт побери, как жаль. Как жаль, черт побери.

– Но не мне.

Он посмотрел на нее:

– Тебе в особенности. – Она открыла было рот, но он знаком приказал ей молчать и сказал: – Послушай, Глэдден, просто послушай меня и попытайся принять это спокойно. Тебя обвели вокруг пальца. Этот парень – не то, что ты думаешь.

– Перестань!

– Говорю тебе, этот парень вышел на охоту.

– Не надо. Пожалуйста, не надо.

– Этот человек, Финли, он – коп…

– Нэт, Нэт. – Она прервала его мольбой. – Я говорила тебе, что я больше не маленькая девочка. Я выросла, я знаю алфавит. Перестань делать из меня дурочку, ладно?

Неожиданно он почувствовал глубокую усталость и распластался на кровати, его руки упали на покрывало.

– Если ты попытаешься выслушать, – сказал он, закрыв глаза, – я попытаюсь тебе объяснить. Этот Финли – один из тех копов, с которыми я говорил в ту ночь, когда мы пошли на дело. Несколько минут назад я сидел в боковой комнатке, выходящей в вестибюль, когда он вышел из лифта и удалился.

Я его узнал.

– Зачем ты это сделал? – закричала она. – Что ты затеваешь?

– Я ничего не затевал. Финли об этом позаботился. – Что–то вроде вздоха сорвалось с его губ. – То, что он коп, ничего не значит. И с его точки зрения, ты тоже ничего не значишь. Он не хочет тебя. Ему нужны изумруды.

Он заметил, как она посмотрела на него таким взглядом, какого у нее никогда раньше не было. Он услышал, как она спрашивает:

– Зачем ты мне лжешь?

– Разве я когда–нибудь лгал тебе?

– Нет, – согласилась она. – Тогда почему ты лжешь мне сейчас?

– Я не лгу. Если ты хочешь знать все, я расскажу тебе все.

Она медленно кивнула, и он принялся рассказывать. Начать было легко, но, когда он дошел до предложения Деллы, ему стало трудно говорить.

Она стояла и смотрела, как он боролся с собой. Наконец он, собравшись с силами, рассказал все начистоту.

– Я вижу, как Финли все спланировал, – говорил Харбин. – Как он старался убедиться, что все пройдет без сучка без задоринки. В тот день, когда я отвез тебя к поезду, он следовал за нами. Я просто вижу, как он следует за нами. Он уже обнаружил Берлогу, и Делла за ней следила. И тогда там, на станции, когда ты села в поезд, он тоже сел в поезд. Когда ты прибыла в Атлантик–Сити, он шел за тобой, смотрел, как ты выбрала этот отель, а затем принялся обрабатывать тебя здесь, в Атлантик–Сити, в то время как Делла обрабатывала меня там.

Она подошла к кровати и уселась на краешек. Ее дыхание стало несколько легче. Она сказала почти безразлично:

– Некоторые люди всегда действуют окольными путями.

– Финли не действует окольным путем. Он следит за изумрудами ценою в сотню тысяч долларов. Вот и все. Но в этом вся соль. Он работает медленно, но надежно. Он будет шагать со ступеньки на ступеньку – сначала установит контакт и будет следить за тобой, тогда как Делла будет следить за мной. Они будут ждать неделю, или две, или три, или пару месяцев. А если потребуется полгода или даже больше, что ж, сто тысяч долларов стоят всех этих усилий и всего этого ожидания.

Она уставилась на спинку кровати над головой Харбина.

– Изумруды, – сказала она. – Осколки зеленого стекла.

Харбин немного приподнялся с кровати.

– Забудь об изумрудах, – сказал он. – Более важная вещь – трое убитых полицейских. Это для нас что–то новенькое. – Он уселся окончательно, опустив ноги с кровати. – Именно поэтому ты должна пойти со мной. Остаться со мной. Ты запутана в это дело, Глэдден. Хотел бы я, чтобы это было не так, но факт остается фактом. Ты, и Бэйлок, и я сам. Мы, все трое, оказались в ситуации, когда следует бежать. Нам нужно бежать отсюда.

– Все так плохо?

– Я сам точно не знаю, насколько все плохо. Я знаю только, что мы не можем оставаться здесь – нас, того и гляди, обнаружат. Надо уходить прямо сейчас.

Глэдден немного помолчала. А потом сказала:

– Я полагала, что порвала со всем этим. У меня было чудесное чувство, словно я избавилась от ужасной головной боли, от которой страдала всю свою жизнь. Ты вернулся. И у меня опять та же головная боль.

Она встала, обошла вокруг кровати, направилась к двери и уставилась на нее, словно это была железная стена. Потом повернулась и подошла к нему:

– Ты снова впутал меня в это дело.

– Не я – обстоятельства.

– Не обстоятельства. – В ее глазах и в ее голосе слышался недостаток уверенности. – Нет, не обстоятельства. Ты. Ты, Нэт. Ты удерживаешь меня сейчас, как всегда удерживал. Я говорила тебе, что не хочу иметь с этим ничего общего. – Ее тело задрожало. – Я не хочу, не хочу, я никогда этого не хотела, я не хочу иметь к этому отношения. – Она подошла к нему близко–близко. – Не хочу иметь к этому отношения. – Помолчав, она добавила: – Есть только одна причина, по которой ты снова вешаешь меня себе на шею, – так для тебя безопаснее.

Он лишился дара речи. На него навалилась тяжесть всех этих лет, и в них, как оказалось, не было ничего, кроме ужасной шутки, которую он сыграл сам с собой.

И он теперь понял, что это еще не все, и замер в ожидании дальнейших действий Глэдден, словно человек, привязанный к рельсам, ожидает удара. Он посмотрел на нее и увидел, как побледнело ее лицо, а в желтых глазах появился странный блеск.

И это наконец случилось.

– Ты ублюдок, – сказала она. – Ты заставил меня думать, что ты заботишься обо мне. А ты заботишься только о себе. Ты – грязный лживый ублюдок, я ненавижу тебя…

Он попытался отвернуться, но ее руки оказались быстрее, она вытянула пальцы, и он почувствовал, как они царапают его лицо, ощутил леденящую боль. Он видел, как она отступила на шаг назад, ее лицо исказилось, и показались ее зубы.

– Это твой шанс, – сказала она. – Сделай то, что тебе все время хотелось сделать. Избавься от меня раз и навсегда. Убедись, что я никогда и никому ничего не скажу, и ты навеки будешь в безопасности. – Она показала на свое горло. – Посмотри, какая тонкая шея, как легко это будет сделать. Почти совсем не займет времени.

Харбину показалось, что дверь приоткрылась ему навстречу. Когда он распахнул ее, Глэдден осталась за спиной. Он ждал, сам не зная, чего ждет. В комнате стояла такая тишина, словно в ней никого не было. Он открыл дверь пошире, вышел, медленно закрыл дверь, словно Глэдден спала и он боялся ее разбудить. И пошел через холл к лифту.

Глава 13

Бэйлок выглядел как мертвец, если не считать дыхания, болезненного, тяжелого, скрежещущего дыхания. Грудь его опускалась и поднималась, словно его душили спазмы. В комнату проникало очень мало свежего воздуха, и Харбин подумал, что следовало бы открыть окно пошире, но у него не было ни желания, ни сил сделать это.

Он улегся на провисающую кровать рядом с Бэйлоком и перед тем, как закрыть глаза, сказал себе, что должен хотя бы снять ботинки. Но он тут же провалился в сон, успев только подумать, что забыл повернуть выключатель и свет в комнате остался гореть.

Примерно через одиннадцать часов Бэйлок разбудил его. Харбин спросил, сколько времени, и Бэйлок сказал, что пятнадцать минут четвертого. Харбин протер глаза и увидел тонкий лучик солнца, который пробился в окно, обогнув стену соседнего здания.

– Я знал, что ее там не будет, – сказал Бэйлок.

– Она была там.

– Почему ты не привел ее сюда?

– Она не захотела.

– Что такое?

Харбин вылез из постели и направился к потрескавшейся раковине. Набрал в рот холодной воды, прополоскал его, набрал в рот еще немного, выплюнул и плеснул воды в лицо, а затем повернулся и посмотрел на Бэйлока.

– Тебе это должно понравиться, – сказал он. – Все произошло так, как ты хотел.

– Может быть, будет лучше, если ты расскажешь мне больше. – Бэйлок занял его место у раковины. – Ты напустил слишком много туману.

Харбин пристально посмотрел на Бэйлока, склонившегося над раковиной:

– Ты хотел, чтобы она вышла из дела. Теперь она вышла.

Бэйлок зевнул:

– Почему?

– Потому что она этого хотела.

– Ты рассказал ей, что случилось?

– Я рассказал ей все.

– Ты рассказал ей все, – заключил Бэйлок, – и она захотела выйти из дела. Очень хорошо. Просто замечательно. Она обнаружила, что мы попали в серьезную передрягу и что нас ищут, и она выходит из дела с интересным заявлением, что она не хочет больше быть с нами.

Харбин зажег сигарету:

– Я бы выпил немного кофе.

– Вот так, – гнул свое Бэйлок. – Она просто не имеет к этому отношения.

– Давай выпьем кофе.

Бэйлок не двинулся с места:

– Я слишком занят, чтобы пить кофе. Я слишком обеспокоен.

– Ты еще не знаешь, что такое настоящее беспокойство. – Харбин выдавил из себя улыбку. – Вот тебе настоящее беспокойство: наш друг вошел с ней в контакт.

– Наш друг? – Бэйлок не понимал, о чем речь.

– Коп.

Бэйлок стоял поодаль как вкопанный, не в состоянии заставить себя подойти поближе.

– Его зовут Финли, – продолжал Харбин. – Чарли Финли. Он выследил ее, и похоже, что он и был тем солнцем и соленым воздухом, о которых ты говорил.

Бэйлок рванулся сначала к двери, затем, переменив свое намерение, бросился к чемоданам, опять передумал и принялся бегать туда–сюда по тесной комнате, пока не вернулся на то место, откуда начал свои метания. Он заныл:

– Я говорил тебе, я говорил тебе, не говори, что я тебе не говорил.

– Хорошо, – сказал Харбин. – Ты мне говорил. Ты был прав, а я – нет. Разве это проясняет дело, или ты хочешь, чтобы я начал в отчаянии заламывать руки?

– Нас обложили со всех сторон. Теперь мы и дернуться не сможем.

– Почему? Финли не знает, где мы.

– Ты в этом уверен? Посмотри, как он легко нас выслеживает. Он – настоящий артист. Это особый дар. Такой есть у одного из миллиона. Словно он читает наши мысли, словно он практикуется в черной магии. И не смейся, я говорю тебе, не смейся! – Он дождался, пока Харбин перестанет хохотать, и продолжил: – Насколько я понимаю, он может схватить нас прямо сейчас.

– Я не говорю, что это невозможно.

– Что же нам делать? – спросил Бэйлок.

Харбин пожал плечами. Он посмотрел на дверь. Затем посмотрел в окно. Бэйлок следил за его взглядом. Потом они посмотрели друг на друга.

– Единственный способ расставить все по местам, – сказал Харбин, – это обнаружить себя. – Задумавшись, он слегка зевнул. – Вчера ночью Финли мог проследить за мной до отеля. Я в этом сомневаюсь, и я не знаю, сделал ли он это. – Он потер рукой подбородок. – Но что я знаю совершенно точно – мне нужно немного кофе. Я выйду на улицу, посмотрю что и как. Ты будешь ждать здесь.

– Как долго?

– Полчаса.

– А вдруг тебя не будет дольше?

– Не думаю.

– Но ведь такое может произойти?

– В этом случае тебе следует смываться, и очень быстро.

– С изумрудами?

– Послушай, – сказал Харбин. – Если бы ты вышел на улицу, а я бы ждал здесь, и ты бы сказал, что вернешься через полчаса, и не вернулся бы за это время, я бы вылез в окно и не стал бы брать с собой изумруды. А когда бы оказался на улице, я припустил бы без оглядки.

Бэйлок очень медленно покачал головой:

– Я не оставлю здесь изумруды. Ты знаешь, что я их здесь не оставлю.

Харбин пожал плечами.

– Если ты не вернешься через полчаса, – сказал Бэйлок, – я двинусь к своей сестре в Канзас–Сити. Ты знаешь адрес, и ты знаешь, что, если я сказал, что отправлюсь туда, значит, я отправлюсь туда. И если тебе удастся туда попасть, ты найдешь меня там вместе с изумрудами. – Он сжал губы. – Разве что меня схватят до того, как я туда доберусь. Или я буду уже мертв.

– Принести тебе немного кофе? – спросил Харбин. – Чего–нибудь поесть?

– Просто вернись обратно.

Харбин направился к двери. Бэйлок неожиданно взметнулся с места, подлетел к двери и в упор взглянул на Харбина измученными глазами.

Бэйлок сказал:

– Я хочу прояснить насчет Глэдден. Что мы с ней сделаем?

– Ничего.

– А если она настучит?

– Зачем ей это?

– Она вышла из дела, она сама это сказала. Если люди выходят из дела, они часто оказываются в положении, когда могут настучать. Я беспокоюсь, говорю тебе, и я думаю, что нам нужно что–то сделать с Глэдден.

– Я тебя прошу, – сказал Харбин, – не упоминай при мне этого имени.

Из его горла вырвалось нечто вроде рыдания, и он быстро повернул голову, чтобы скрыть от Бэйлока лицо. Потом бросил на напарника быстрый взгляд и увидел, что Бэйлок смотрит на него с жалостью.

Он толкнул перед собой дверь и с треском ее захлопнул. Он быстро двинулся через мрачный холл, спустился по лестнице и сказал себе, что не следует суетиться. Он вышел на улицу и стал искать местечко, где можно выпить кофе.

Он чувствовал, как его обволакивает полуденный зной. Он чувствовал, как лицо его становится липким от пота и понемногу начинает зудеть. На улице, которая тянулась вдоль Теннесси–авеню, он заметил полосатый столбик парикмахерской и решил побриться.

Бритье подействовало на него удивительным образом, и он ощутил себя намного лучше, когда выходил из парикмахерской на Теннесси–авеню, а потом перебрался на Атлантик–авеню. Но липкий зной Атлантик–Сити стал вновь обволакивать его, и оживляющий эффект бритья сохранялся недолго. Следовало побыстрее найти ресторан.

На улице было очень мало народу. Он видел, как несколько жителей города переходили Атлантик–авеню, двигаясь по направлению к пляжу. Они выглядели угрюмыми, обеспокоенными тем, что их город позволил заполнить себя такому противному зною, и злыми на то, что их океан не мог ничего с этим поделать.

Для отпускников погода была нормальной, потому что все бывает нормально для тех, кто приехал отдохнуть, но коренные жители города не заслуживали такой погоды, и для них она стала испытанием.

Он взглянул на часы. Восемь минут. Его не было всего восемь минут, а значит, двадцать две минуты оставалось в запасе. Ресторан показался на другой стороне улицы. Он пересек дорогу и вошел в помещение, уселся за неряшливой стойкой и сказал барменше, что хочет кофе. Барменша высказалась в том духе, что сегодня жарко для кофе и не хочет ли он, чтобы в кофе положили лед. Он сказал, что не хочет кофе со льдом. Барменша сказала, что кофе со льдом очень хорош. Харбин сказал, что никогда не пробовал кофе со льдом и будет весьма признателен, если они на этом завершат дискуссию. Барменша сказала, что этот мир таков, какой он есть, потому, что со многими людьми довольно трудно иметь дело.

Она принесла ему чашку черного кофе и стояла рядом и смотрела, как он к нему приступает. Это была невысокая девушка, похожая на итальянку, и выглядела она устало, из–под коротких рукавов ее платьица виднелись полные руки, блестевшие от пота.

Харбин поднял глаза от кофе и смотрел на нее, пока она пялилась на него. Он ей улыбнулся. Она отвела взгляд и стала смотреть в открытую дверь ресторана на желтую, дымящуюся улицу. Она окинула его долгим взглядом, затем сложила руки и оперлась спиной на стену по другую сторону стойки.

Харбин посмотрел на часы и заказал еще одну чашку кофе. Она принесла ее. Он зажег сигарету и принялся прихлебывать кофе, глядя, как барменша стоит, посматривая на улицу. Солнечный свет пробился через двери ресторана и осветил ее желтым светом, так что казалось, что барменша стоит в центре шара, наполненного ярко–желтым сиропом. Она высунула язык и облизала губы, так что они стали влажными. Затем на желтом фоне появилось темное пятно, так что барменша оказалась в тени, а тень означала, что кто–то входит в ресторан.

Итальянская девушка двинулась, чтобы приветствовать посетителя, а Харбин наклонил голову над чашкой, набирая в рот кофе, но тут почувствовал, что чашка задрожала у него в руках, когда до него донесся запах духов. Он знал, что это запах духов Деллы.

Глава 14

Делла уселась за стойку рядом с ним. Она была одета в блузку цвета слоновой кости и юбку. Ее каштановые волосы блестели, лицо выглядело спокойным и холодным. Она приказала барменше приготовить ей оранжад.

Глянув в сторону улицы, Харбин увидел зеленый «понтиак» на другой стороне Атлантик–авеню. Его пальцы стали выстукивать тихую дробь на поверхности стойки.

– Ты теперь всегда будешь со мною рядом?

– Только когда это необходимо.

Он посмотрел на нее:

– В чем же необходимость?

– Быть здесь, – сказала она. – С тобой.

– Я полагал, что с этим покончено.

– Ты знаешь, что это не умерло.

Он выдавил легкий вздох:

– Расскажи мне все. Теперь твоя очередь.

– Я хочу, чтобы ты кое–что сделал для меня, – начала Делла. – Я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно и попытался поверить тому, что я скажу. Возможно, ты об этом уже знаешь, но если не знаешь, то услышишь сейчас. Если ты откажешься мне поверить, я ничего не смогу поделать. Есть такие вещи, которые мне просто не под силу. Я не могу превратить ночь в день. Я не могу остановить дождь, если ему вздумается полить. – Она всем телом повернулась к нему. – Тот вечер, когда мы встретились с тобой в ресторане, не был случайным, – продолжала Делла. – Это было запланировано. Это был серьезный план: мы хотели через тебя заполучить изумруды. Конечно, ты помнишь, что случилось в ту ночь, когда произошло ограбление. Ты помнишь, как болтал с двумя полицейскими около дома? Ты ясно это помнишь?

Он кивнул. Вытащил зубочистку из стеклянного контейнера, разломал ее на две части и принялся играть с обломками.

– Один из них довольно молодой парень. Немногим за двадцать. Я хочу рассказать тебе о нем. Когда он работает в полиции, его зовут Чарли Хэкет. Когда он работает на себя, его фамилия Финли. – Она приподняла стакан с оранжадом, глядя на него так, словно ей понравился его цвет, затем поставила стакан на место. – Этот человек, Чарли, вышел на след изумрудов. Он мастер шантажа и обычно довольствовался частью добычи. Я знаю это, потому что знаю, как он действует. Я работала с ним больше года. Сейчас он приметил большую добычу и захотел получить все.

Харбин отвел взгляд от зубочистки и посмотрел на Деллу. Он видел только Деллу и ничего, кроме Деллы. Никакой угрозы. Никакой вражды. Только Делла.

– Чарли Хэкет, – сказала она, – парень с головой, и когда я впервые с ним встретилась, то сразу же это поняла. И конечно, я видела, какие взгляды он на меня бросал. Кроме обаяния, в нем было что–то еще. Я думала, что в нем было что–то еще, и, даже когда обнаружила, что этого в нем нет, я все равно старалась верить, что это есть. Когда он попросил меня работать с ним, я соглашалась только потому, что могла в таком случае находиться с ним рядом. Кроме того, мне нужны были деньги. Однажды ночью я переменила решение. Это была ночь, которую я провела с тобой.

Харбин вытащил из контейнера еще одну зубочистку и разломил ее пополам. Он аккуратно сложил обломки, один конец к другому, а потом ребром ладони разбил их. Затем смахнул кусочки дерева со стойки.

– Почему ты ждала до сих пор? Почему не рассказала мне все это раньше?

– Я боялась, – сказала она. – Я хотела, чтобы не было никаких изумрудов, никакого Чарли, никаких сделок и дел, только я и ты. Я пыталась найти выход, найти способ ускользнуть от Чарли, спрятать концы в воду так, чтобы были только я и ты. Но чтобы сделать так, мне требовалось время. Я хотела рассказать тебе, я до смерти хотела рассказать тебе. Но я ужасно боялась тебя потерять.

– А Хэкета не боялась?

– Нет. – Она слегка пожала плечами. – Я знаю, как обращаться с Хэкетом. Я знаю о нем много – не только про историю с изумрудами. Я знаю, что он болен мной и хочет меня больше, чем хочет жить. И если бы он узнал о моем чувстве к тебе, он бы, наверное, убил меня. Или нас обоих. Но я никогда по–настоящему этого не боялась. Я только боялась потерять тебя. Той ночью в лесу, когда ты ушел, я хотела убить себя. – Она взяла стакан с оранжадом и отпила немного. – Я много думала обо всем об этом. Я знаю, что ложь имеет цену лишь в том случае, если ты получаешь то, чего хочешь. И я сказала себе, что, если я не получу тебя, нет смысла продолжать лгать. Всю ночь я думала и рано утром продолжала думать об этом. Думала об этом, когда позвонил Хэкет по межгороду отсюда, и он сказал мне, что ты здесь. Он хотел знать, почему и что у меня случилось. Я сказала ему, что не знаю, я сказала, что ты ушел от меня, не объяснив причины. Хэкет сказал, чтобы я об этом не беспокоилась. Он сказал, что так даже лучше… – Она слегка нахмурилась. – Я думала, что ты как–то отреагируешь, когда я скажу, что Хэкет здесь, в городе.

Он улыбнулся ей:

– Большую часть того, что ты мне рассказала, я уже знаю. Я знаю, что он явился сюда, чтобы обработать Глэдден.

Она выпрямилась и уставилась на него:

– Как ты узнал? Что навело тебя на след?

– Ты. Когда мы будем старыми и седыми, я как–нибудь расскажу тебе об этом. А может быть, и раньше. – Он снова играл с зубочистками. – Что еще сказал тебе Хэкет по телефону?

– Он заливался соловьем, рассказывая мне, какой он умный, о том, как ты пришел в отель к Глэдден, как он ждал за дверью или где–то там еще до тех пор, пока ты не вышел на набережную, и как он последовал за тобой до той дыры на Теннесси–авеню.

Харбин посмотрел на Деллу, потом на зубочистки, затем снова на Деллу.

– Я сказала ему, что еду в Атлантик–Сити, – продолжала Делла. – Он сказал «нет», он сказал, что сам справится. Я сказала, что он чересчур опрометчив, и что я приеду, и что это не обсуждается. Он сказал, что будет сидеть в автомобиле, припаркованном на Теннесси–авеню, и будет следить за отелем. Я встретила его там и сказала, что берусь за дело. Я сказала, что он выглядит усталым и что ему стоит вернуться в свою комнату и поспать. Мы немного поспорили, но в конце концов он сдался. Я поставила свою машину на Теннесси–авеню, подождала там, а потом увидела, как ты выходишь. Я хотела позвать тебя, но ты вошел в парикмахерскую, и я поняла, что там мы поговорить не сможем. Тогда я стала ждать. Когда ты вышел, я пошла за тобой. И вот я здесь, с тобой, и я хочу остаться с тобой, уехать с тобой…

– Куда?

– В наше местечко.

Харбин опустил голову, затем поднял ее – очень медленно, затем опустил снова. Он кивнул. А потом неожиданно задрожал, словно пытаясь выйти из транса. Он почувствовал металлический привкус во рту, задрожал снова, заглянул куда–то очень глубоко в себя и сказал:

– Это нужно обдумать.

– Давай обдумаем.

– Здесь Хэкет.

– Мы избавимся от него.

Харбин опустил локти на стойку:

– Полагаю, нет другого способа справиться со всем этим.

– Никакого другого пути, – сказала она. – Это должно быть сделано. – Она отпила еще немного оранжада.

Он посмотрел на нее. Он ничего не сказал.

– Ты думаешь о Глэдден, – сказала она.

Он отвел глаза. И ничего не сказал.

– Сделай для меня одну вещь. Перестань думать о Глэдден.

Это было трудно, но он хотел выполнить просьбу Деллы. Он работал с самим собой, словно подпирал плечом тяжелую стену. Он чувствовал чудовищное сопротивление, но вдруг, странно и неожиданно, все это растворилось и ушло. Но осталось еще кое–что, и он сказал:

– Есть кое–что еще.

– Хорошо, мы разберемся и с этим. Что такое?

– Может быть, ты уже видела сегодняшние газеты. Может быть, нет. – Он позволил вырваться вздоху. – Прошлой ночью у нас были серьезные неприятности на Блэк–Хорз–Пайк.

Он рассказал ей о трех полицейских, которые умерли от пуль на шоссе, и о том, как умер Доомер, и о том, что приключилось с Бэйлоком, о страхе и тревоге, о том, какой Бэйлок нервный. Он сказал:

– Я не могу просто так бросить Бэйлока.

– А что ты можешь для него сделать?

– Ему нужна страховка. Ему нужны инструкции. Я не могу бросить его на произвол судьбы. Я должен вернуться к себе в комнату и поговорить с ним.

– Он начнет с тобой спорить.

– Я знаю, что ему ответить.

– Он выйдет из себя. Может быть, ты нарвешься на неприятности.

– Не будет никаких неприятностей.

– Он подумает, что ты пытаешься обвести его вокруг пальца.

– У него не будет оснований так думать, – сказал Харбин. – Я позволю ему забрать себе все изумруды. И после этого попрощаюсь с ним. Потом я вернусь сюда. К тебе. Мы сядем в твою машину и отправимся в дорогу. Мы приедем в то местечко на холме, и мы будем там вместе. Теперь я точно знаю, что только так и должно быть. Ничто не сможет встать между мной и тобой. Ничто. Между мной и тобой есть нечто такое, от чего ни одному из нас не убежать. Когда я бросил тебя в лесу той ночью, ты была с кем–то еще, и я был с кем–то еще. Но с той ночи прошло много времени.

Он бросил серебряную монетку на стойку и поднялся. Он улыбнулся ей и увидел, как она улыбается в ответ, и ему не хотелось уходить, несмотря на то что в уме он твердо решил сейчас же вернуться. Затем Делла кивнула на дверь, ее глаза сказали ему: иди и возвращайся.

Он покинул ресторан, пересек Атлантик–авеню и быстро двинулся в сторону Теннесси–авеню. Он вышел на Теннесси–авеню и зашагал все быстрее. Входя в отель, он чувствовал себя легко и уверенно.

В отеле было жарко, и темно, и тесно, и душно от запаха людей, которые жили в этих комнатах. Харбин подошел к двери своего номера и открыл ее.

Первое, что он увидел, – два широко открытых чемодана с вываленным наружу содержимым. Третий чемодан, тот, в котором находились изумруды, был закрыт.

Второе, что он заметил, – Бэйлок. Он лежал на полу, подогнув колени. Глаза Бэйлока были широко открыты, они почти вылезали из орбит, и зрачки Бэйлока как будто смотрели на его лоб. Кровь из раскроенного черепа струилась широким потоком, который становился еще шире, достигая плеча, а потом превращался в блестящую красную ленту, протянувшуюся к локтю.

Бэйлок был еще жив, и, пока Харбин стоял и смотрел на него, он пытался открыть рот, чтобы что–то сказать. Это было все, что мог сделать Бэйлок. Едва приоткрыв рот, он уронил голову на пол и умер.

Глава 15

Харбин позволил своей голове медленно повернуться и посмотреть на нераскрытый чемодан. Чемодан сказал ему все, что Харбин хотел знать. Ему нужно было принять какое–то решение, но он понимал, что оно все равно запоздает. Добежать до двери не было времени, а выпрыгивать в окно – просто глупо. Чуть–чуть приоткрытая дверь кладовки теперь растворилась вовсю, и оттуда вышел Чарли Хэкет с револьвером в руках. Рукоятка оружия, которой Хэкет раскроил Бэйлоку голову, была красной от крови.

– Ради Христа, – сказал Харбин, – не пускай в ход эту вещицу, не теряй головы. Что бы ты ни делал, не теряй головы.

– Заткнись! На кровать, лицом вниз.

Харбин лег на кровать и уткнулся в подушку. Он полагал, что сейчас примет удар, как принял его Бэйлок. Его губы двигались, касаясь подушки.

– Это тебе ничего не даст.

– Кончай базарить, – сказал Хэкет, – разве что тебе есть что продать.

Харбин заставил себя сосредоточиться на закрытом чемодане, на чемодане, который Хэкет уже собирался было открыть, когда в коридоре послышались шаги, заставившие Хэкета скользнуть обратно в кладовку. Харбин думал о том, что делает сейчас Хэкет. Он спрашивал себя, осматривает ли Хэкет тот чемодан.

– Где изумруды?

В голосе Хэкета неожиданно послышались истерические нотки, и Харбин слегка воспрянул духом.

– Поговорим как деловые люди, – сказал он.

– Ты не в том положении, чтобы говорить как деловой человек.

– Ты хочешь получить изумруды?

– Прямо сейчас.

– В таком положении я не могу этого исполнить, – сказал Харбин. – Я не могу создать для тебя изумруды прямо из воздуха. Все, что я могу, – это привести тебя туда, где ты найдешь их.

Наступила тишина. Затем Хэкет приказал ему повернуться. Харбин повернулся, начал было садиться, и тут Хэкет сказал:

– Что мне в тебе не нравится, так это то, что ты слишком напуган.

– Точно. – Харбин указал на оружие. – Только будь благоразумен, Чарли. Это все, о чем я прошу. Будь благоразумен.

– Ну хорошо, я буду благоразумным. И задам тебе благоразумный вопрос. Где изумруды?

– Если я скажу тебе, ты меня в любом случае укокошишь. Но даже тогда у тебя не будет гарантий, что я сказал правду.

– Не будем ходить вокруг да около. Что ты предлагаешь?

– Никаких предложений, Чарли. Просто постарайся собрать все воедино и взглянуть на полную картину. Вот ты, вот я, вот изумруды. И…

– И это все.

– Это не все. – Харбин говорил медленно, со значением. Он видел признаки истерики в глазах Чарли Хэкета и чуть подрагивающие губы. Он знал, что должен использовать эту истерику, но он не мог использовать ее слишком долго, потому что именно истерия довела Хэкета до убийства. Истерическое нетерпение привело Хэкета в эту комнату, вызвало вспышку ярости и заставило руку Хэкета опустить рукоять револьвера на череп Бэйлока. Харбин понимал, что имеет дело с неуравновешенным типом и в любой момент пушка может выстрелить. Хэкет спросил:

– Что еще?

– Девушка.

– Девушка, – повторил Хэкет. – Ее здесь нет. Ты не можешь мне сказать ничего нового о девушке. – И тут его губы слегка задрожали в уголках, показались зубы – это была почти улыбка. – Ты знал ее много лет, а я – всего несколько дней. Но, полагаю, я знаю ее лучше, чем ты.

– Ты даже не знаешь ее настоящего имени. – Харбин, сидя, выпрямился. – Ее зовут вовсе не Ирма Грин. Ее зовут Глэдден. А теперь, если хочешь, я тебе кое–что расскажу. – И, не дожидаясь ответа, он продолжил: – Тебя обвели вокруг пальца, Чарли. Она тебя дурачила. Ты вступил в игру, но ты не знал, что это была ее пьеса. Ты слишком торопился и теперь не удивляйся, когда я скажу тебе, что ты – в проигрыше, ты у нее в руках, и она может сделать с тобой все, что захочет.

Уголки рта Хэкета опустились.

– То, что она знает, – ноль.

– Она знает много.

– Что, например?

– Тебя лично.

– Мое лицо? – Хэкет на мгновение закашлялся. – Что значит лицо?

– Я имею в виду не только твое лицо, Чарли. Я имею в виду твое имя. Не то имя, которое ты ей назвал, не Чарли Финли. Я имею в виду другое имя, подлинное имя, имя, которое ты от нее скрывал. Но она его узнала.

– Ты лжец, – нервно отозвался Хэкет.

– Иногда бывает, – признал Харбин. – Но не сейчас. Я говорю тебе, Глэдден все знает. Не спрашивай меня как. Я никогда не мог объяснить пути, которыми она действует. Все, что я знаю, – она обдумает сотню действий, прежде чем сделает хотя бы одно. Это относится ко мне так же, как и к тебе.

Хэкет почесал в затылке:

– И какое имя она тебе назвала?

– Хэкет.

Хэкет отозвался быстро и громко:

– Откуда она узнала? Расскажи мне, как она узнала.

– Я спрашивал ее, а она сказала мне, чтоб я пошел попить водички. И тогда я пошел попить водички. Ты видишь, Чарли, я на нее работаю. Ты понимаешь? Она – главная фигура. Она отдает приказы. Она за все отвечает. Ты видишь, во что я вляпался?

– Скажи мне, черт тебя побери, где изумруды!

– Изумруды у Глэдден.

Лицо Хэкета стало цвета темного воска, потом побелело и становилось все белее, по мере того как начинали дрожать губы. Аквамариновые глаза остановились на пушке, затем посмотрели на Харбина. Эти глаза напугали Харбина, и теперь он думал только о том, как долго ему удастся оставаться в живых. Но у него все же достало сил забросить еще одну наживку.

Он сказал:

– Никто из нас не хочет умирать.

– Пушка у меня.

– Пушка, – отвечал Харбин, – это еще не все. Я говорю не о пушке. – Он изобразил на лице глубокое беспокойство. – Может быть, ты видел сегодня утренние газеты.

– Нет.

– Прошлая ночь. На Блэк–Хорз–Пайк. Они остановили нас за превышение скорости. Трое в патрульной машине. Один увидел, что у одного из наших пушка. И тут началось. Дело кончилось тем, что все они умерли, и один из наших тоже умер. – И снова он указал на тело на полу. – Теперь еще одна смерть. Не думаешь ли ты, что уже достаточно?

– Я хочу изумруды.

– Не слишком ли они стали горячими?

– Я хочу их.

– Насколько я понимаю, ты можешь их получить.

– Я тебе не верю. – Хэкет придвинул револьвер поближе к животу Харбина. – Ты все еще хочешь их, разве не так? Разве не так? – Он показал зубы. – Разве нет?

– Нет, – сказал Харбин, и ему хотелось повторить это снова, захотелось даже заплакать. И тут он услышал шаги в холле за дверью. Он увидел, как поворачивается голова Хэкета.

Звук шагов приблизился к двери, потом раздался стук в дверь. Послышался женский голос. Хэкет открыл дверь, не спуская с Харбина пушки.

Когда Делла вошла, ее глаза уткнулись в красное пятно на полу и мертвое лицо Бэйлока. Она быстро отвернулась. Подождала, пока Хэкет закроет дверь, и потом уставилась на него. Ее голос был низким и чуточку дрожал:

– Ты кто, лунатик?

Хэкет стоял, глядя на дверь.

– Я ничего не мог поделать.

– Это означает, что ты лунатик. – Делла быстро глянула на Харбина. Потом медленно повернула голову и снова посмотрела на Хэкета. – Я сказала тебе ждать в твоей комнате.

Хэкет несколько раз моргнул.

– Я слишком долго ждал. Я сыт по горло ожиданием.

– А я сыта по горло тобой. – Делла указала на мертвое тело на полу. – Посмотри сюда. Только посмотри сюда.

– Кончай читать мне мораль. – Хэкет моргнул еще несколько раз. – Мне достаточно читали мораль. – Неожиданно он нахмурился, глядя прямо на нее. – Зачем ты сюда пришла?

– Я позвонила тебе. – Ее голос больше не дрожал. – Ответа не было. – Ее глаза скользнули по телу Бэйлока, лежащему на полу. Она направилась прямо к нему и в то же мгновение обернулась, рванулась к Хэкету и закричала: – Господи, что с тобой случилось?!

– Я хотел довести дело до конца.

– Прекрасный способ довести дело до конца.

– Ты встревожена?

– Разумеется, я встревожена.

– Не волнуйся. – Неожиданно Хэкет широко улыбнулся. Казалось, его что–то очень порадовало. – Рад, что ты здесь. Хорошо, что ты пришла. Ты не могла прийти в лучшее время. Это одна из лучших твоих черт, Делла. Ты всегда знаешь, когда появиться на сцене. – Он послал улыбку Харбину. – Благодари леди, – сказал он. – Если бы она не пришла, ты был бы уже мертв.

– Я это знаю, – серьезно ответил Харбин. Он посмотрел на Деллу без всякого выражения. – Благодарю, леди.

Хэкет продолжал улыбаться. Он повел пушкой в сторону Харбина:

– Скажи это снова.

– Благодарю, леди. Большое спасибо.

– А теперь скажи это еще раз.

Хэкет начал смеяться. Его голова отклонилась далеко назад, тело вибрировало от смеха. Это был истерический смех, и он становился все громче.

Делла подождала, пока смех не заполнит всю комнату, а затем подошла вплотную к Хэкету и ударила его по лицу тыльной стороной ладони. Он перестал смеяться, и Делла ударила его снова. Пока она била Хэкета, его глаза были широко открыты и пушка была нацелена на Харбина.

Делла в последний раз ударила Хэкета по лицу. Хэкет заморгал часто–часто. Он принялся медленно трясти головой, словно пытался что–то понять и никак не мог этого сделать. Через несколько минут он жалобно посмотрел на Деллу. Он стоял в ожидании ее слов. Но она молчала.

Хэкет очнулся, пришел в себя, это было видно по тому, как он выпятил грудь и поднял подбородок. В аквамариновых глазах появился свет, они заблестели. Харбин понимал, что Хэкет старается примириться сам с собой и с Деллой. И было похоже, что Хэкет твердо верит в свою способность сделать это.

Тон Хэкета на редкость гармонировал с его позой.

– Девушку зовут Глэдден. Сейчас я нанесу ей визит, и, когда я войду, я назову ее Ирмой, Ирмой Грин. И когда я выйду, у меня будут изумруды. – Он посмотрел на Деллу. – Когда я вернусь сюда, у меня будут изумруды, а ты будешь ждать меня здесь. – Он посмотрел на Харбина. – Ты тоже будешь здесь, и, когда у меня будут изумруды и я буду в хорошем настроении, может быть, я позволю тебе уйти отсюда живым. Помни, я сказал «может быть», я ничего не гарантирую.

Харбин подумал о Глэдден. Он изо всех сил старался не думать о том, что Хэкет отправляется убить Глэдден. Не думать о том, что он спас свою жизнь ценою жизни Глэдден. Желая остаться в живых, он использовал Глэдден. Он видел, как Глэдден умирает. Он видел Глэдден мертвой. Он закрыл глаза, и увидел это, и почувствовал это. Затем он открыл глаза и посмотрел на Деллу. Он сказал себе, что все будет в порядке. Скоро он останется в комнате один с Деллой, и вместе они придумают, как из этого выбраться. Они найдут способ добраться до Глэдден раньше, чем до нее доберется Хэкет. Они сделают это. Он сказал себе: все будет хорошо.

Он поднял голову и посмотрел на Деллу. Она выглядела глубоко задумавшейся. Затем на ее лице появилось новое выражение, когда Хэкет передал ей пушку. Хэкет двинулся к двери.

Делла стояла с пушкой в руках, наведя ее на Харбина. Она выглядела озадаченной. Он никогда раньше не видел на ее лице такого выражения.

Хэкет был уже у двери. Странное выражение не покидало лица Деллы. Это стало беспокоить Харбина.

Взявшись за дверную ручку, Хэкет сказал:

– Это не займет много времени. Просто держи его здесь и развлекай до тех пор, пока я не вернусь.

Дверь открылась, и Хэкет вышел.

Глава 16

Харбин посмотрел на закрывшуюся дверь и услышал удаляющиеся шаги в холле, затем вниз по лестнице, а потом они окончательно затихли. Он почувствовал, что его голова сама поворачивается к пушке в руках Деллы.

Пришло время убрать оружие. Но пушка оставалась у нее в руке. Странное выражение не сходило с ее лица. Его глаза спросили, почему она держит его на мушке, и ее глаза не ответили.

– Мы так не договаривались, – сказал он. – Зачем ты пришла?

– Ты слышал, что я сказала Чарли. У меня было предчувствие. Я позвонила ему, но его не оказалось на месте. У меня было предчувствие.

– Этого недостаточно. – На мгновение он позабыл о пушке. Их глаза встретились. – Откуда ты узнала, что он здесь?

– Я не знала, что он здесь. Но у меня было предчувствие. Чарли знал ваш номер.

Харбин отвел глаза и стал смотреть на стену за ее спиной.

– Интересно, откуда Чарли узнал наш номер?

– Он узнал его, когда следил за тобой прошлой ночью. Когда он следит за кем–то, он делает это на славу. Я тебе говорила: он не спускал с тебя глаз с тех пор, как ты вышел от Глэдден, и до тех пор, когда ты проснулся здесь.

– Чарли просто находка.

– Ты тоже находка. – Ее лицо не изменилось. – Что здесь стряслось? Что ты ему наплел?

– Он пришел, чтобы взять изумруды, и после того, как убил Бэйлока, распотрошил два чемодана. Он собирался уже открыть третий, когда пришел я. Я отговорил его стрелять в меня. А ему очень хотелось.

Делла посмотрела на закрытый чемодан:

– Они там?

Харбин кивнул. Он жестом показал, чтобы она убрала пушку.

Пушка осталась на месте. Он сильно сжал зубы:

– Что ты делаешь?

– Сторожу тебя здесь.

– Как приказал Чарли?

– Чарли тут ни при чем.

– Тогда чего ты хочешь?

– Дело не в том, что я хочу, а в том, чего я не хочу. Я не хочу, чтобы ты ушел.

– Я не собираюсь уходить. Я только хочу добраться до Глэдден до того, как до нее доберется Чарли. Он собирается убить ее. Ты это понимаешь, не так ли? Ты понимаешь так же хорошо, как и я, что мы теряем время.

– Я дам Чарли столько времени, сколько ему нужно, – медленно произнесла Делла.

– Делла…

– Я хочу, чтобы он ее убил.

Харбин вскочил с кровати. Он двинулся прямо навстречу пушке.

Делла толкнула его дулом:

– Назад. Только попытайся забрать у меня револьвер, и я выпущу в тебя всю обойму. А потом сама застрелюсь.

Харбин почувствовал ужасную слабость. Он прислонился к краю кровати.

– Ты действительно так сильно меня хочешь?

– Нет ничего другого, чего бы я хотела больше.

– Благодарю. – Он слабо улыбнулся. – Благодарю за то, что ты так сильно меня любишь. Но я не могу позволить Глэдден умереть.

– Я не могу оставить ее в живых.

– Ты с ума сошла от ревности. Если бы ты видела, что я смотрю на облака, ты ревновала бы меня к облакам.

– Я не могу избавиться от облаков, – сказала Делла. – Но я могу избавиться от Глэдден. – Ее голос стал немного выше. – Я не позволю тебе уйти к Глэдден.

– Только верь мне, ладно? – Он словно чувствовал, как у нее поднимается температура, какая горячая у нее голова. – Клянусь тебе, за этим ничего нет.

– За этим – все. – И в ту же секунду она печально улыбнулась, и голос ее стал печален. – Ты этого не осознаешь, мой сладкий, но это так и есть. Вся твоя жизнь – это Глэдден. Прошлой ночью в лесу ты ушел от меня, но на самом деле ты не хотел уходить. Это Глэдден тащила тебя, уводила тебя оттуда.

Он поднял руки, сложил пальцы и силой опустил их на свои закрытые глаза.

– Я не помню. Я не знаю, что это было.

– Говорю тебе, это Глэдден. Я хочу освободить тебя от нее. Я хочу избавить тебя от твоей болезни. От болезни из прошлого. От ее отца.

Он уставился на Деллу, а она кивнула и сказала:

– Джеральд, Джеральд.

Он почувствовал себя так, словно его душат.

Он потянулся и ухватился за деревянное изголовье кровати.

Он слышал, как Делла говорила:

– Тебя контролирует мертвец.

– Нет.

– Джеральд.

– Нет.

– Джеральд, – сказала она. – Человек, который подобрал тебя и дал тебе возможность выжить, когда никто не сделал для тебя ни черта. Ты был мальчишкой, стоявшим на дороге. У тебя кружилась голова, ты был голоден, ты был болен, а машины мчались мимо, одна за другой. Никто даже не смотрел на тебя. Но Джеральд посмотрел. Джеральд подобрал тебя. Джеральд накормил тебя, одел тебя, выучил тебя. Джеральд был всем. Его идеи стали твоими идеями. Его жизнь стала твоей жизнью. А когда Джеральд умер, его дочь стала твоей дочерью.

Комната сомкнулась над Харбином. Стены наклонились и двинулись на него. Он мог чувствовать близость движущихся стен.

И он услышал, как она говорит:

– Все эти годы Джеральд управлял тобой. Каждое твое действие контролировалось Джеральдом. Всегда, каждую минуту Джеральд говорил тебе, что делать и как это сделать…

– Хватит! – Он кричал. – Заткнись!

– Я хочу, чтобы ты освободился. Был свободен раз и навсегда.

И еще Харбин услышал:

– На самом деле я не могу так поступить. Это было бы нечестно.

Он удивился, откуда идет этот голос. Он не знал, исходит ли голос из его собственных губ, или это какой–то другой голос, который он слышит внутри себя. Он посмотрел на дверь. Он двинулся к двери, и пушка двинулась вслед за ним. Он знал, что она следует за ним, и он знал, что это была пушка и что она может сделать. Он двинулся к двери.

– Я выстрелю в тебя, – сказала Делла. – Я застрелю тебя.

Он миновал край кровати и услышал, как Джеральд приказал ему взять с собой добычу. Он прошел мимо Деллы, подхватил закрытый чемодан и пошел к двери. Он слышал, как Джеральд говорил ему поторопиться. Он спиной чувствовал наведенное на него оружие. Он услышал рыдание, вырвавшееся из груди позади него. Он открыл дверь. Он продолжал двигаться, чувствуя в руках тяжесть чемодана. Позади снова послышалось рыдание, а затем – звук, похожий на глухой стук, и он знал, что это пушка упала на пол.

Он был уже в холле, но что–то заставило его остановиться и прислушаться. И тут появился Джеральд, который настаивал, требовал, чтобы он бежал и спасал Глэдден.

Глава 17

Оказавшись на набережной, он приблизился к отелю и увидел, как солнце тронуло серебристые перила, отделявшие тротуар набережной от пляжа. На пляже оказалось полно народу, большинство в купальных костюмах. Пляж выглядел желто–белым от солнца.

Харбин посмотрел на океан, он был спокойным и плоским, и тяжелый зной давил на него, придавая ему вид раскаленного зеленого металла. Маленькая волна, казалось, без всякого энтузиазма набегала на пляж. Купальщики в воде двигались медленно, без особой радости, им было мокро, но отнюдь не прохладно. Он знал, что вода теплая и липкая и, возможно, очень грязная из–за шторма, пронесшегося прошлой ночью. Но даже и сейчас, подумал Харбин, он предпочел бы оказаться в воде вместе с купальщиками. Он предпочел бы оказаться в воде вместе с Глэдден и плыть с ней до тех пор, пока не исчезнет из вида Атлантик–Сити. Эта мысль ему понравилась, и он продолжал обкатывать ее в голове, пока двигался к дверям отеля.

Старый человек стоял за гостевой стойкой. Харбин подошел к нему, улыбнулся и сказал:

– Когда вы спите?

– Урывками. – Старик что–то делал с ногтем большого пальца, ковыряя под ним кончиком ручки.

Харбин поставил чемодан.

– Я хотел бы видеть мисс Грин.

Старик загнал кончик ручки под кожу.

– Это все жара. Сегодня по–настоящему жарко. – Он посмотрел на Харбина. – В это время года здесь стоит то, что я называю счастливой погодой. Никогда не видел такой изнуряющей жары. В этом городе такого денька не было лет двадцать.

– Мисс Ирма Грин…

– Кажется, что вы таете, – продолжал старик. – У нас есть раздевалка. Хотите переодеться в купальный костюм?

– Я хочу видеть мисс Грин. Позвоните ей, будьте так любезны!

– Ее нет.

– Выписалась?

– Нет, просто вышла.

– Одна?

Старик продемонстрировал ему превосходные зубы, которые каждую ночь проводят в стакане с водой.

– Вы полагаете, что здесь справочное бюро?

Он довел кончик ручки до конца ногтя большого пальца и с удовлетворением посмотрел на купюру в пальцах Харбина. Он взял у Харбина купюру, потер ее большим пальцем и затем отправил во внутренний карман своего грязного пиджака.

– Она вышла одна.

– Когда?

Медленно повернув голову, старик изучающе посмотрел на часы. Они показывали без двадцати пять.

– Должно быть, пару часов назад.

– После того сюда приходил мужчина?

– Что за мужчина?

– Вы знаете, кого я имею в виду.

– Я не знаю ничего, пока мне об этом не скажут.

Старик тихонько глянул на маленькую выпуклость на уровне грудного кармана своей рубашки, затем его глаза переместились к стене на другой стороне вестибюля и застыли там.

– Я имею в виду мужчину, который был здесь прошлой ночью, – сказал Харбин. – Красивый парень, блондин. Человек, за которым я следил из маленькой комнатки, когда он выходил отсюда.

– О, – сказал старик. – Этот мужчина. – Он выждал несколько минут, а затем продолжил, потому что был чересчур стар и слишком устал, чтобы требовать еще денег: – Да, этот мужчина приходил. Около двадцати минут тому назад. Я сказал ему, что ее нет, и он довольно долго тут шатался, так долго, что можно было бы успеть выкурить сигарету. Вы курите?

Харбин дал старику сигарету и зажег ее для него.

– Можно я подожду здесь?

– Устраивайтесь поудобнее.

В вестибюле были софа и несколько стульев. Он оставил чемодан стоять там, где тот стоял, и уселся на софу, но через несколько минут, оставив чемодан старику, вышел из вестибюля, пересек набережную и пристроился у поручней, наблюдая за дверью отеля. Он выкурил несколько сигарет и обнаружил, что не прочь что–нибудь съесть. Отель был заполнен магазинчиками сувениров и будками с сандвичами. Двери этих будок выходили прямо на набережную. Он заказал себе сандвич с ветчиной и сыром и, запивая его кофе, следил не отрываясь за входом в отель. Он взял еще один сандвич, еще кофе, затем купил пару газет, вошел в отель и снова занял место на софе.

Через какое–то время ему показалось, что он прочитал каждое слово в обеих газетах. Он посмотрел на часы, было около семи. Солнце снаружи все еще палило. Вернувшись взглядом в вестибюль, он увидел старика за стойкой, работающего над следующим ногтем.

Он вернулся к своим газетам. Полвосьмого. Восемь. Потом восемь пятнадцать и половина девятого. У него кончились сигареты. Он выглянул за дверь и увидел, что наступила ночь.

Рядом с дверью стоял сигаретный автомат, и он как раз покупал новую пачку, когда кто–то вошел в вестибюль. Он поднял глаза и увидел, что это Глэдден. Он произнес вслух ее имя, она повернулась и посмотрела на него.

Он двинулся к ней. На ней была шляпка, которая выглядела совершенно новой. Маленькая шляпка бледно–оранжевого цвета. Она была украшена длинной булавкой с ярко–оранжевой пластиковой головкой, напоминающей большую круглую блестящую каплю сока.

Подойдя поближе, Харбин заговорил, понизив голос:

– Сматываемся. Нужно сделать это прямо сейчас.

Он не смотрел на девушку, но знал, что она не сводит с него глаз. Он услышал, как она сказала:

– Я говорила тебе, что я – пас.

– Не думаю, что это так.

Она повторила, твердо выговаривая каждое слово:

– Я в вашем деле не участвую.

– Твой друг Чарли об этом не знает.

Он взял ее за руку.

Она оттолкнула его.

– Уходи, ладно? Просто уходи. Держись подальше от меня.

– Пойдем на набережную. – Он слегка повернул голову и заметил любопытство на лице старика.

Глэдден сказала:

– Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. До конца своей жизни я хочу быть одна. Чарли меня не беспокоит. Нет причин, по которым Чарли стал бы беспокоить меня. Я не боюсь Чарли.

– Ты достаточно напугана, – сказал он. – Ты парализована. Ты так закостенела, что не можешь пошевелиться. У тебя в голове такой туман, что не хватает мозгов собрать вещи и покинуть город. Все, что ты можешь, – это бродить в одиночестве по набережной и покупать себе шляпы.

Он повернулся, прошел через вестибюль, вручил старику купюру и вернулся вместе с чемоданом. Глэдден посмотрела на чемодан. Харбин улыбнулся и кивнул, а затем повел ее из вестибюля, на набережную. На улице было все еще очень жарко, но теперь легкий бриз подул со стороны океана.

– Моя рука, – сказала она.

Он понял, что сжимает ее руку слишком сильно. Он отпустил ее. Перед ними, в миле от них, горели огни Стального пирса и слепили глаза. Он почти ослеп и лишь смутно осознавал, что шагает у самого края набережной и Глэдден идет рядом с ним. Люди шли им навстречу, и было приятно видеть их, вышедших на набережную, чтобы вдохнуть вечерний бриз.

Глэдден забежала на полшага вперед, чтобы взглянуть ему в лицо.

– Почему ты вернулся?

Он затянулся сигаретой, а потом – голос его звучал легко и без напряжения – рассказал Глэдден, почему он вернулся. Он рассказал это так технически точно, как только мог, описывая все детали. Когда он окончил, они уже прошли половину пути до Стального пирса. Харбин удовлетворенно улыбнулся всем этим огням и людям, которые находились между ними и пирсом, и он ждал, когда раздастся голос Глэдден.

Она ничего не говорила. Ее голова склонилась, и она смотрела на блестящее дерево набережной, которое мелькало под ее ногами.

– Спасибо, – сказала она. – Спасибо за то, что ты вернулся.

Ее голос был серым и мрачным, и тяжесть его шла вразрез со смыслом сказанного. Он нахмурился:

– Что с тобой?

– У меня предчувствие. Может быть, было бы лучше сделать все по–другому. – И до того, как он смог ответить, она пробормотала: – Нэт, я устала!

Поблизости оказался павильон, и он повел ее туда. Павильон был заполнен больше чем наполовину, в основном людьми среднего возраста, которые сидели с ничего не выражающими лицами. Несколько детей без устали носились между скамеек, человек в белой морской фуражке продавал брикеты мороженого.

Скамейка, которую выбрал Харбин, была в середине павильона, под навесом над пляжем. Он уселся на скамью и посмотрел на Глэдден. Он увидел, что она закинула голову далеко назад, закрыла глаза, а рот ее вытянулся в тугую линию. Он сказал:

– Ты купила хорошенькую шляпку.

Она не ответила. Ее лицо не изменилось.

– Действительно элегантная шляпка, – сказал он. – У тебя хороший вкус.

Глэдден открыла глаза и посмотрела на него:

– Зря ты вернулся.

– Перестань говорить глупости. – Его губы скривились в снисходительной улыбке. – Сейчас нет времени для глупых разговоров. Мы должны составить план. Мы сделали первый шаг, и теперь нам следует извлечь из него пользу.

– Для чего?

– Для того, чтобы остаться в живых.

– Я не уверена, что хочу остаться в живых.

Харбин уставился на набережную перед собой, где люди двигались, образуя поток перемешанных пастельных красок. Он медленно покачал головой и тяжело вздохнул.

– Ничего не могу поделать, – сказала Глэдден. – Так я чувствую. – Она прикрыла глаза рукой. – Я устала. Я так устала быть в деле, возвращаться в него. Вот что я чувствую. – Она начала дышать, как марафонец, который наконец добежал до финиша. – Я больше не могу этого выносить. Мы ничего не выиграем.

– Давай сделаем что–нибудь приятное. Давай прокатимся.

– Прокатимся куда? – спросила она и потом сама себе ответила: – Некуда. – Она взяла его за руку, для того чтобы он внимательно ее слушал. – Получилось нехорошо. Прошлой ночью, – теперь она словно задыхалась, – я выгнала тебя из своей комнаты. Я обзывала тебя, потому что не могла тебе сказать, что на самом деле чувствую. Я никогда не была способна сказать тебе, что я чувствую. До сегодняшнего дня. Потому что теперь, похоже, время пришло. Как в рассказе, который я однажды прочитала. Там был морж, и он сказал, что время пришло.

Он очень крепко сжал ее руки, но он знал, что она – не в его руках.

– Так что, – сказала она, – время пришло. Я люблю тебя, Нэт. Я люблю тебя так сильно, что хочу умереть. Я действительно хочу умереть, и пусть я умру от руки Чарли, или не важно как. Мне все равно – я просто хочу умереть.

Он попытался избавиться от большого тяжелого комка в горле:

– Не говори так.

– Это не твоя вина. Здесь нет ни капли твоей вины. – Она забрала у него руку. – Я знала, что я не нужна, но что мне оставалось делать? Я присосалась к вам. Как пиявка. – Ее глаза, осуждающие себя самое, были печальными и желтыми. – Это все, чем я была. Пиявкой. – А потом ее губы чуть–чуть дрогнули. – Пиявка нужна только тогда, когда она вот–вот умрет.

Одно мгновение он был не в силах двинуться, дышать, думать. Это была полная неподвижность. И тогда нечто прорезало ночное небо и разорвало темноту на части. Он сказал себе, что он влюблен.

– Тебе не надо уходить, – сказал он. – Я никогда не позволю тебе уйти.

Ее глаза нашли глаза Харбина.

– Это правда? – Она продолжала впиваться в него глазами. – Это правда. Тебе есть, тебе есть до меня дело, я знаю – есть.

– Есть.

Только теперь он понял, кто послал знамение на небе, кто заставлял его говорить эти слова. Он знал это точно. Джеральд. И именно Джеральд приказал ему произнести:

– Я люблю тебя, Глэдден.

Глава 18

Бриз, дувший с океана, теперь был сильнее, и новость о том, что он подул, должно быть, достигла дальних улиц города, поскольку все больше народа выходило на набережную с видимым удовольствием на лицах. Между огнями фонарей, магазинов, кафе и отелей, во множестве цветов и звуков набережная сверкала и переливалась.

Все больше людей заходило в павильон, и наконец он заполнился почти до отказа. Мужчина, продававший мороженое, преуспевал. Его конкурент с набережной заметил это и тоже переместился в павильон. Люди сидели, покупали мороженое и наслаждались бризом, вдыхая его соленый воздух.

В павильоне разговаривали очень мало, а Харбину хотелось, чтобы здесь было больше звуков, больше шума. Пришло время выработать план, а он не мог в такой тишине хорошенько обсудить этот план с Глэдден. Он повернул голову и посмотрел в глубь павильона. Там была одна пустая скамья. Она стояла в последнем ряду, близко к перилам и в некотором отдалении от других скамеек. Край ее упирался в ступени, ведущие вниз, к пляжу.

Он поднялся, взял в руки чемодан. Глэдден последовала за ним, и они заняли эту скамью. Вокруг слегка суетились люди, поскольку несколько человек тоже спешили к свободной скамье. Началась небольшая толкотня. Голоса становились выше. Молодая женщина нехорошо отозвалась о другой женщине и получила точно такое же определение в ответ. Потом дело более или менее разрешилось, и в павильоне снова установилась тишина.

– Давай обдумаем все это.

Он зажег сигарету. Глэдден прислонилась к его плечу, и у него перед глазами растеклось бледное золото ее волос, рассыпавшихся у него на груди. По ним скользил бриз.

– Деньги, – сказала Глэдден. – Вся моя наличность осталась в комнате. Нам нужно вернуться.

– Нет. – Он представлял себе шахматную доску и намечал план действий, но тут немного отвлекся. – Я взял с собой достаточно. Почти семь кусков.

– Крупными купюрами?

– По большей части.

– Это проблема.

– Но она возникнет позже. У меня достаточно десяти– и пятидолларовых купюр, чтобы мы могли двигаться дальше. – Он глубоко затянулся сигаретой. – Что меня беспокоит, так это транспорт.

Он посмотрел на небо. Оно ярко сияло, усыпанное звездами. Было полнолуние. Между звездами и луной он прочертил план путешествия, создал там карту и уже видел, как он и Глэдден передвигаются по этой карте, уезжая куда–то. Он думал, как много времени им понадобится, чтобы туда попасть, и попадут ли они туда когда–нибудь. Небесная карта становилась все мрачнее, и он приказал себе перестать на нее смотреть. Карта не могла натолкнуть его на какую–нибудь идею. Ему нужны были идеи, а они не приходили. Он устал подгонять их, да и в насилии над мыслями не было ничего хорошего. Он знал, что в этом нет ничего хорошего, и позволил мыслям течь плавно, в согласии с самими собой.

– Автобусы, – сказала Глэдден. – Я не думаю, что они станут следить за автобусами.

– Если возьмутся следить, то ничего не забудут.

Глэдден вздохнула:

– Не слушай меня. Я в этом деле новичок.

– Так же как и я. – Он посмотрел на чемодан, стоявший на краю скамейки.

– Ты боишься?

– Разумеется.

– Мы выкарабкаемся.

– Но пока я боюсь. Не хочу тебе врать. Я действительно очень боюсь.

– Я знаю, каково это, – сказала Глэдден.

Он медленно кивнул:

– Я боюсь с прошлой ночи на шоссе. Я боюсь с сегодняшнего дня, после того, что случилось с Бэйлоком. – Он заговорил немного жестче. – Одно я знаю точно. Мы этого не делали. Я хотел, чтобы те трое копов остались живы. Я хотел, чтобы Доомер остался жив. Я хотел, чтобы остался жив Бэйлок. Ради Бога, – произнес он и увидел, как она жестом показывает ему, чтобы он говорил тише, – я не хотел, чтобы кто–то умирал. – Он посмотрел перед собой, на людей, сидящих в павильоне, на людей на набережной и, показав на них, произнес: – Клянусь, я не имею ничего против них. Ничего. Посмотри на них. На них на всех. Они мне нравятся. Они мне по–настоящему нравятся, даже если они ненавидят меня вместе с моими потрохами. – Его голос стал очень тихим. – И с твоими тоже.

– Они ничего про нас не знают.

– Они узнают, если нас поймают. Тут и начнется. Когда нас схватят. Когда мы попадем за решетку. Тогда они узнают. И скажут нам, какие они хорошие и какие мы плохие.

– Мы не плохие. Не совсем плохие. – Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Мы достаточно плохие, – сказал он. – Достаточно плохие.

– Но не такие плохие, какими они нас выставят. Мы не настолько плохие.

– Постарайся их в этом убедить.

– Мы не должны убеждать их в чем–то. – Она хлопнула его по запястью. – Все, что мы делали, – это старались, чтобы нас не сцапали. Потому что, если нас не сцапают, они никогда ничего не узнают.

– Но мы знаем.

– Послушай, Нэт. Мы знаем, что ничего никому не сделали. Ни сегодня, ни прошлой ночью, никогда. И если они скажут, что мы это сделали, мы будем знать, что они ошибаются. Это главное, что мы знаем.

– Мы не сможем это доказать. Но в таком случае, может быть, мы могли бы…

– Что мы могли бы? – Она посмотрела на него озадаченно, что–то росло в ее глазах и делало их шире.

– Если бы мы могли, – сказал он, – то стоило бы попытаться.

– Нэт, перестань говорить загадками. Скажи мне, о чем ты ведешь речь.

– О том, чтобы сдаться.

– Ты действительно об этом думаешь?

Он кивнул.

– Почему ты об этом подумал? – спросила она.

– Не знаю.

– Тогда перестань.

– Не могу, – ответил он. – Это здесь, вот и все. Я об этом думаю.

– Тебе не нужно об этом думать. Пожалуйста, прекрати. Пожалуйста, ты меня тревожишь.

– Ничего не могу поделать. Я не хочу тревожить тебя, но я просто ничего не могу поделать. Я думаю, что, возможно, нам стоит так поступить.

– Нет.

Он взял ее руки, сдавил их своими ладонями:

– Послушай меня. Я хочу сказать тебе кое–что и хочу, чтобы ты слушала очень внимательно. – Он снова сдавил ее ладони, не понимая, как сильно он на них давит. Движением подбородка он указал на плотный поток людей, шествующих туда–сюда по набережной. – Посмотри на них. Посмотри на их лица. Ты можешь подумать, что у них есть проблемы? Они вообще не знают, что такое настоящие проблемы. Посмотри, как они идут. Когда они выходят погулять, они гуляют – и это все. Но ты и я, когда мы выходим пройтись, мы идем так, словно пробираемся через черный тоннель, не зная, что впереди и что позади. Я хочу оставить все это. Я хочу, чтобы это кончилось, меня это больше не привлекает, и я хочу положить этому конец.

Она закрыла глаза и принялась медленно качать головой, глаза ее были зажмурены.

– Послушай, – сказал он. – Как ты всегда слушала, когда мы составляли план. Слушай именно так. Это на самом деле такой же план, разве что он проще, он открыт, и он важнее, чем просто план. Постарайся выслушать меня. Мы идем туда. Мы сдаемся. Мы отдаем им все, принесем им на блюдечке. Они это оценят. Ведь мы избавим их от хлопот. Мы придем сами. Никто не приведет нас. Мы придем сами. Мы сами сдадимся. Мы сделаем их работу, убережем их от лишней головной боли, решим их проблему, объясним, как было дело на шоссе и в комнате Бэйлока. Но особенно на шоссе. Шоссе – это важно, потому что, когда умирают копы, это серьезно. И другие копы всегда пытаются выяснить кто, как и почему. И мы предоставим им такую возможность, и они узнают, и они поймут, что без нас они бы никогда этого не узнали, никто бы не пришел и не рассказал им, как это случилось и кто это сделал. И есть еще одна важная вещь – изумруды. Мы вернем им изумруды. Я знаю, это произведет хорошее впечатление. Может быть, изумруды облегчат нашу участь.

– Может быть, – сказала она. – И еще одно «может быть».

И еще одно.

– Они это сделают, – настаивал он. – Нам дадут легкое наказание.

– Оно будет легкое, как кувалда.

– Если мы…

– А теперь начались «если», – перебила его она. – Сначала были «может быть», а теперь начались «если».

– Гарантии нет. Гарантий никогда не бывает. Но если мы придем сами, отдадим изумруды – такие вещи дорогого стоят. Мы быстро выйдем на свободу.

Глэдден отшатнулась и в молчании смотрела на него, словно видела его откуда–то с высокой платформы.

– Ты сам в это не веришь. Ты сам знаешь, как долго мы просидим. – И потом, когда он не нашелся что ответить, она продолжила: – Ты говоришь «мы», но по–настоящему имеешь в виду себя самого. Я знаю, что ты сделаешь. Потому что я знаю тебя. Ты возьмешь всю вину на себя.

Он посмотрел на нее так, как будто испугался чего–то, как будто возникло что–то, что не пугало его, пока он был погружен глубоко в себя, но что стало угрожающим, когда стало проступать снаружи.

– Ты этого хочешь, – сказала она. – Ты этого жаждешь. Ты будешь рад, когда они тебя засадят. Чем дольше они будут держать тебя, тем больше тебе это будет нравиться.

Он отвернулся от нее:

– Хватить болтать, как идиотка.

– Нэт, посмотри на меня.

– Приди в себя, и я на тебя посмотрю.

– Ты знаешь, что это – правда. Ты знаешь, что ты этого хочешь.

Он попытался что–то сказать. Слова сложились в тугую веревку, и эта веревка порвалась у него в горле.

– Ты этого хочешь, – сказала она. – Ты чувствуешь, что это надвигается. И ты хочешь этого.

Он все еще не знал, что сказать. Он снова повернулся к ней, увидел, как она вздрагивает, и понял, что это его взгляд заставил ее вздрогнуть. Он попытался опустить глаза, но они не повиновались. В его взгляде собралась вся его мука, и она заставила Глэдден вздрогнуть снова.

Что–то включилось в его мозгу.

– Да, я хочу этого! Я должен был это сделать раньше. Я – не кто иной, как никчемный сукин сын, вор! И до меня наконец это дошло!

– Хорошо. – Ее голос звучал мягко и нежно. – Если ты так сильно этого хочешь, тогда я тоже. Я хочу того, чего хочешь ты. Мы пойдем сдаваться вместе.

В ней не было никаких признаков надлома. Она лишь вздохнула. И похоже, это был вздох облегчения.

– Тогда, – сказал он, – нам нужно торопиться. Сделаем это сейчас.

Он взял ее за запястья, чтобы помочь подняться со скамьи, но тут заметил, что она на него не смотрит. Она смотрела куда–то еще, на что–то, что было за скамьей. Он повернул голову, чтобы увидеть, на что она смотрит.

И он увидел дуло пистолета. А над пистолетом кривую улыбку и аквамариновые глаза, в которых читалось некоторое удовлетворение. Он увидел лицо Чарли.

Глава 19

Харбин сказал себе, что это как внезапно испортившаяся погода, за нею начинает портиться и все остальное. Он понял, что аквамариновые глаза следили за ними, когда они выходили из отеля, следили за ними на набережной, проследовали за ними сюда, и Чарли все время выбирал момент. И этот момент настал.

Пушка высовывалась ровно настолько, чтобы они могли видеть, что она здесь. Чарли засунул ее под куртку, и куртка лишь немного вздулась там, где кобура давила на ткань. Чарли стоял, облокотившись спиной на поручень павильона, а теперь собирался скользнуть вниз по ступенькам, к пляжу.

– Пошли, – сказал Чарли. – И не забудьте чемодан.

Харбин уже знал этот тон. Он уловил признаки истерики в голосе Чарли и понимал, что ничего не остается, как только взять чемодан и пойти с Хэкетом на пляж. Глэдден, уже опустившись, посмотрела на него снизу вверх, чтобы понять, что ей делать дальше. Он улыбнулся Глэдден, потом пожал плечами, подхватил чемодан и последовал за ней вниз по ступенькам. А перед ним было лицо Чарли, который, пятясь, прокладывал им путь к пляжу.

Все трое оказались на пляже. Чарли повернулся так, что пушка теперь была нацелена им в спины. Он сказал:

– Давайте прогуляемся. Посмотрим на океан.

Они пошли по пляжу к океану. Полная луна бросала бело–голубые блики на черную воду. Сияние, казалось, растекалось и становилось шире по мере приближения к пляжу. Они подошли к воде.

Песок был мягким и рыхлым и под их ногами собирался в маленькие холмики. Океанский песок, крупный зловещий песок, перемешанный с гулом и жужжанием, идущими с набережной. Они дошли до полосы влажного песка рядом с водой. Шум набережной начал утихать, когда они шагнули на сырой песок. Шум был уже где–то очень далеко от набережной и далеко от всего на свете.

– Повернитесь, – сказал Чарли.

Они повернулись к Чарли лицом. Они видели сияние пистолетного дула, нацеленного на них.

Чарли показал пистолетом в сторону:

– Поставьте чемодан сюда.

Харбин установил чемодан на песке. Чарли поднял его, взвесил в руке, очень медленно кивнул и толкнул чемодан обратно к Харбину.

– Открой его, – сказал Чарли.

Пушка придвинулась ближе к Харбину. Он расстегнул ремни чемодана и открыл крышку. Продемонстрировал зеленое пламя камней и почувствовал отблеск пламени в глазах Чарли, который смотрел на камни. Он слышал дыхание Чарли. Он поднял голову и увидел пушку, а потом – лицо Чарли. В нем было что–то очень необычное. Черты, казалось, исказились окончательно.

– Теперь я их получил, – сказал Чарли. – Теперь вы отдадите их мне.

– Хорошо, возьми их. Но только не пользуйся пушкой, – сказал ему Харбин. – Там, на набережной, услышат выстрел. На пляж сбежится тысяча человек, и тебя схватят.

Чарли придвинулся ближе, и лунный свет целиком и полностью осветил его искаженное лицо.

– В прошлый раз, когда ты сообщил мне кое–какую информацию, я тебе поверил. Ты отвлек меня от чемодана, ты заставил меня повернуться к нему спиной и выйти из комнаты. Это было хорошо сделано, ты мастер на такого рода штучки. Но это означает следующее: я не могу позволить тебе одурачить меня снова.

– Но ты ведь получил изумруды. Почему бы тебе просто не взять их и не уйти?

Чарли наклонил голову, так что она коснулась его плеча. Его голос был мягким:

– Ты действительно хочешь, чтобы я это сделал? А что будешь делать ты?

Харбин пожал плечами:

– Ничего.

– Ты уверен? – Чарли улыбался. – Ты действительно уверен?

Харбин снова пожал плечами:

– Сам посуди. Мы не можем идти против тебя. У нас у самих чересчур затруднительное положение.

Чарли одарил его слабой улыбкой:

– Ты действительно мастер – это так. Я просто тащусь, как ловко ты обходишь основной предмет разговора. Мне это нравится… – Смех его стал каким–то диким. – Я знаю, что ты хочешь сделать. – Дулом пистолета он махнул в сторону Глэдден, не сводя глаз с Харбина, и его голос зазвучал надтреснуто. – Ты хочешь избавиться от этой девчонки и вернуться обратно – к Делле. Вот чего ты хочешь. И я еще не совсем ополоумел, чтобы позволить тебе это. Мне хотелось бы быть с тобой, когда ты вернешься туда, в эту комнату. Хотел бы я быть там, чтобы посмотреть, как ты стоишь посреди той комнаты. Как ты смотришь на Деллу. Мне хотелось бы очень внимательно следить за твоим лицом. Я хотел бы услышать, что ты скажешь. А ты заговоришь, потому что я тоже буду там, я буду просто стоять там и не скажу ни слова. И я знаю, что Делла теперь тоже ничего не скажет.

Харбин почувствовал, будто что–то пронзает его, распиливает надвое, отрезая навеки какую–то его часть.

Он с трудом слушал речь Чарли.

– Может быть, Делле в тебе понравился именной твой класс. Может быть. Она считала, что во мне мало класса. Ей никогда не нравилось, если я говорил слишком громко или слишком волновался. Ты никогда не говоришь громко и никогда не волнуешься, так что, может быть, на это она и купилась. Что бы там ни было, а она на это купилась. Я вернулся в твой номер в отеле и увидел ее на кровати, а тебя там не было. Естественно, я захотел узнать, что случилось, и Делла принялась вешать мне лапшу на уши, и я понял, что она вешает мне лапшу на уши, потому что это всегда видно. Потом она начала плакать и больше не могла говорить. И тогда я понял. Я сложил два и два и получилась слишком большая сумма. Тогда кое–что случилось, и я ухватил ее руками за горло. Я душил ее. Я душил ее, пока она не умерла.

Чарли тяжело дышал, его лицо светилось над пистолетом. Неожиданно он яростно пнул чемодан, перевернув его набок, так что изумруды рассыпались, вспыхивая зловещим зеленым светом на мокром песке.

– Я не хочу их, – сказал Чарли. Он начал рыдать, это были громкие, опустошительные рыдания. – Мне они не нужны, ты слышишь? Мне нужно было в жизни только одно. Мне нужна была Делла. Я хочу вернуть ее, ты слышишь? – Рыдания стали еще громче. Тяжелые слезы лились по лицу Чарли. – Где я еще найду другую Деллу? Нигде. Никогда. Делла была только одна. А теперь она мертва, и мне больше нечего делать в этой жизни. Но я знаю… – Чарли опустил голову, его глаза пытались разорвать Харбина на части. – Я знаю, что все это из–за тебя…

– Нет, это не так, – тихо взмолился Харбин.

– Ты…

– Не надо.

– Пожалуйста. Не надо, – сказала Глэдден. – Пожалуйста, Чарли, пожалуйста…

Чарли засмеялся сквозь рыдания и двинулся на них с пушкой. Харбин увидел, как трещина пошла по мозгам Чарли, увидел, как его мозги раскалываются надвое. А пушка наклоняется все ниже и наконец останавливается. Глаза Чарли широко открыты, они ослепительно сверкали, словно белые блюдца с аквамарином посредине. Чарли прижал пушку к груди Харбина, палец лег на курок.

Харбин понимал, что наступил конец, чувствовал, как он приходит. Но ничего не случилось, потому что Глэдден подошла и положила руку на руку Чарли, всем своим весом она надавила на руку Чарли, а другая ее рука взметнулась к лицу Чарли.

Харбин нырнул вниз, под пушку, толкнул плечом Чарли в пах, сбил его с ног и покатился вместе с ним по песку. Он оказался наверху, навалился на Чарли и вытянул руку, чтобы ухватить его за запястье руки, сжимающей пистолет. Он увидел, что пальцы Чарли ослабили хватку и выпустили пушку, увидел, как пушка упала на песок. Он потянулся к ней. Чарли ударил его в зубы. Он сделал еще одну попытку дотянуться до пушки. Чарли ударил его снова, изо всей силы размахнувшись кулаком. Он продолжал тянуться к пушке. Чарли обеими руками ухватил его за горло и принялся душить.

Он пытался вырваться из рук Чарли. Он чувствовал, как большой палец Чарли впился в его яремную вену. Боль была глубокой, и она ударила по глазам. Он знал, что его глаза стали вылезать из орбит. Было трудно что–либо разглядеть. Его рот широко раскрылся, язык вывалился. Он пытался защититься руками, но не ощущал своих рук. У него в голове осталось лишь одно чувство – будто его несет вверх и вниз, по кругу и обратно, несет в никуда. Он еще мог рассмотреть небо и звезды, огни в темно–синем небе, большом темно–синем небе, которое медленно надвигалось и падало на него, но потом почему–то отступило.

И тогда он услышал голос Глэдден:

– Отойди от него!

Он почувствовал, как голова Чарли откинулась в сторону, и казалось, что она отделилась от тела. Потом он увидел Глэдден. Он увидел пушку в руках Глэдден. Он услышал выстрел, услышал еще один выстрел, и еще один, и руки Чарли соскользнули с его горла. Он увидел лицо Чарли и увидел Глэдден, стоящую рядом с дымящейся пушкой.

Глава 20

Руки Глэдден обхватили его руки. Она говорила ему что–то, но он не мог понять – что. Боль стала очень сильной, и он не думал, что будет в состоянии подняться. Глэдден пыталась помочь ему встать с песка. Его ноги были как ватные. Он закрыл глаза и попытался подняться, одновременно вслушиваясь в то, что говорит Глэдден.

Она говорила ему, что нужно вставать. Даже если он не в силах подняться, он должен это сделать.

– Они слышали выстрелы, – сказала она. – Они идут сюда.

Он наконец слегка приподнялся, встал на колени, лицом к набережной. Он увидел, что люди подходят к поручню, люди толпятся у поручня. По всей набережной в поле его зрения они, толкаясь, собирались у поручня, пытаясь рассмотреть, что происходит в темноте пляжа. Он обнял Глэдден рукой за плечи, а она помогла ему встать. Он посмотрел вниз и увидел Чарли.

Лунный свет заливал Чарли и был особенно ярким там, где находились его голова и плечи. Казалось, что лунный свет движется, потому что кровь еще продолжала течь. От лица Чарли осталась только малая часть. Остатки его заставили Харбина быстро отвернуться. Он посмотрел на набережную. Он увидел движущуюся толпу. Фигуры людей направлялись к разнообразным лестницам, ведущим к пляжу. Его голова на мгновение закружилась, и он закрыл глаза. Когда он открыл их, то увидел пушку, лежавшую на песке рядом с Глэдден. Он повернул голову и увидел Глэдден. Она смотрела в сторону набережной. Потом она посмотрела на мертвеца на песке. А потом опять в сторону набережной.

– Нам не убежать, – сказала она. – Бежать нет смысла.

– Нет, давай побежим. Давай двигаться.

– Куда? – спросила она. – Посмотри.

И она указала на набережную. Со всей набережной люди спускались по лестницам. Они направлялись прямо к ним, Харбину и Глэдден. Люди спускались и по главным лестницам, и по боковым, и лестниц этих было все больше и больше. Харбин смотрел на приближающуюся толпу. Он слышал ее шум, ее все возвышающееся, все усиливающееся жужжание. И тут к гаму толпы прибавился еще один, все перекрывающий звук. Звук свистков. Он знал, что это полицейские свистки, и он бросил еще один взгляд на убитого. Он сказал себе, что убитый – полицейский и тут же будет опознан как полицейский. Он знал, что тогда им конец, и потому им нужно бежать. Но им некуда бежать, потому что полиция надвигалась на них с фронта и с флангов.

Он посмотрел на Глэдден. Ее лицо было повернуто к океану.

– Вот, – сказал он. – Это – единственный путь.

– Нам придется заплыть далеко.

– Очень далеко.

И они побежали, они побежали к воде, и на ходу у него сложился план.

– Нэт, – задыхаясь, сказала она. – Ты сможешь плыть?

– Ты же видела, как я плаваю.

– Но сейчас. Сможешь ли ты плыть сейчас?

– Не беспокойся, я поплыву.

Она бежала перед ним, а потом остановилась, чтобы дождаться его, и он сказал:

– Двигайся. Просто двигайся дальше.

Они вбежали в воду. Они бежали по мелкой воде, которая превращалась в малые волны, набегающие на пляж. Пена больших волн была густой и очень белой на черном фоне воды, и они бежали к большим волнам. Вода доходила им до колен, волны разбивались прямо перед ними. Он увидел, что Глэдден все еще в шляпке, в новой шляпке, которую она купила в прибрежном магазинчике. Шляпка выделялась отчетливым ярко–оранжевым пятном на фоне черной воды. Глэдден бросилась в волну, и он последовал за нею. Потом он увидел, что она все еще в шляпке.

– Сними шляпу, – сказал он. – Ее могут заметить с пляжа.

– Я сниму не только ее. Мои туфли слишком тяжелые.

– Подожди, пока мы отплывем подальше.

Но он знал, что они не смогут плыть слишком долго. Одежда и обувь тянули его вниз. Он чувствовал себя так, словно толкал перед собой по воде целый вагон. Он плыл перед Глэдден, когда она ушла под воду, чтобы снять оранжевую шляпу, разодрать ее и утопить. Он вспомнил времена, когда Глэдден была ребенком и он смотрел, как она плавает в муниципальных бассейнах. Плавать она умела, а умение плавать – это такая вещь, которая не проходит, уж если ты однажды научился. Ему немного помогло сознание того, что Глэдден хорошая пловчиха.

Его накрыла волна, он вынырнул, огляделся и увидел, что Глэдден плывет к нему. Он мог ясно видеть ее лицо на фоне темной воды. Она улыбалась. Он будто позабыл о том, что они здесь делают, в океане, ночью. Ему казалось, что они приехали сюда с Глэдден для того, чтобы немножко повеселиться и поплавать в водах Атлантики. Затем он снова почувствовал тяжесть одежды и ботинок, которые тянули его вниз, и ясно осознал, что они с Глэдден здесь делают. И ему стало страшно.

Ему стало страшно потому, что все вокруг было очень большим. Небо было большим, и большим был океан. Волны были очень большими. Вершины волн поднимались высоко над его головой, пена была похожа на разинутые пасти огромных животных, глядящих на него. Он нырнул, всплыл, снова нырнул, чтобы уберечься от сносящего его назад сильного течения. Глэдден вынырнула недалеко от него, и они вместе нырнули в волну. Харбину не удалось уйти под воду достаточно глубоко, и волна ударила его о дно океана. У него возникло чувство, что он оказался в нескольких сотнях футов под водой, под покровом ночи. Но, вынырнув, он поднялся на ноги и обнаружил, что вода доходит ему только до груди.

Он оглянулся на набережную, увидел какую–то суету на пляже. Но он не стал тратить время на то, чтобы рассмотреть все поподробнее. Он повернулся и нырнул под следующую большую волну, когда она нацелилась на него. Он увидел Глэдден в нескольких ярдах впереди – она хорошо держалась на воде. Он увидел, как разметались ее волосы, которые отсвечивали желтым на черной поверхности воды.

Они плыли наперерез волнам, пропуская прибой, плыли дальше и наконец выбрались на глубокую воду и поплыли вперед. Они плыли, держась рядом друг с другом, сконцентрировавшись на том, чтобы плыть. Вода здесь была тихая. Харбин решил, что настало время плыть по–настоящему, и для этого они должны были избавиться от одежды и обуви.

– Держись, – сказал он. – Держись на воде.

– Ты в порядке?

– В порядке. Снимай свои вещи.

Снимая одежду, они старались держаться на поверхности воды. Харбин намучился со шнурками ботинок и несколько раз уходил под воду. Наконец он их снял и ощутил приятное и легкое движение ног в воде. Он снял одежду и вытащил из кармана брюк бумажник, вынул из него купюры и засунул их глубоко в носки, так что он мог лодыжками и ступнями ощущать, что бумажные деньги невредимы и в сохранности. Он стянул с себя всю одежду, кроме трусов и носков.

Он подумал о том, где и когда они выйдут из воды. Он подумал, сумеют ли они когда–нибудь выйти из воды. Эта мысль снова породила в нем страх, и он принялся обзывать себя последними словами за все то, что случилось с ним. Потом он сказал себе, что все будет хорошо. Все должно было окончиться хорошо.

Он посмотрел на Глэдден. Она улыбалась. Это была та же улыбка, которой она одарила его, когда они пробивались сквозь прибой. И тут же, глядя на эту улыбку, он понял, что с Глэдден что–то не так. Ее улыбка была больше похожа на гримасу.

– Глэдден!

– Да?

– Что–то не так?

– Все в порядке.

– Скажи мне правду, Глэдден.

– Говорю тебе, ничего страшного.

– Ты устала?

– Ни капельки. – Ее лицо балансировало на воде то вверх, то вниз. Она улыбалась.

– Глэдден. Послушай, Глэдден. – Он двинулся к ней по воде. – Мы выберемся из этого.

– Конечно, мы выберемся.

– Мы поплывем далеко. Нам придется заплыть очень далеко.

– Далеко, – сказала она.

– Очень далеко. Они могут следить за водой. Может быть, они будут искать нас далеко в океане.

– Я знаю.

– И тогда, – сказал он, – когда мы отплывем достаточно далеко, мы повернем и двинемся параллельно линии пляжа. Мы будем плыть так некоторое время, а потом повернем к пляжу.

Она кивнула:

– Я поняла.

– Мы вылезем на берег, – сказал он, – там, где безопасно.

– Точно. Так мы и сделаем.

– У меня с собой деньги, – сказал он. – Я взял их с собой. Они у меня в носках. Пока у нас есть деньги, не все потеряно. У нас куча денег, и я знаю, что мы выкарабкаемся.

– После того как вернемся на пляж.

– Это будет довольно скоро.

– Но как долго нам придется плыть? – Улыбка сошла с ее лица, но быстро возвратилась.

– Не очень долго, – сказал он. – Но надо постараться не устать. Мы постараемся не устать.

– Я ни капельки не устала. – Ее улыбка стала шире. – Спорю, что на пляже сейчас полно народу.

– Там огромная толпа.

Он хотел обернуться и посмотреть в сторону пляжа, но передумал. Он знал, что пляж теперь очень далеко, и он не хотел, чтобы Глэдден видела, как он смотрит на далекий пляж. Он сказал:

– Я полагаю, что они просто стоят. Просто толпа, которая стоит и говорит, что это, возможно, было самоубийство.

– Это хорошо, – сказала она. – Это означает, что мы чисты.

– Я рад, что ты не устала, – сказал он. – Теперь смотри, Глэдден…

– Да? Что?

– Если ты устанешь, я хочу, чтобы ты мне об этом сказала. Ты слышишь?

– Хорошо, – отозвалась она. – Я тебе скажу.

– Я имею в виду, – он подплыл к ней ближе и посмотрел на нее, – я имею в виду, что, если ты устанешь, очень важно, чтобы ты вовремя мне об этом сказала. Нам придется много плыть.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда давай начнем.

И они продолжали плыть. Теперь, без одежды и обуви, плыть было легко, и они прокладывали свой путь по спокойной воде, стремясь вперед, у них за спиной была густая черная вода. Лунная дорожка протянулась с одной стороны океана, и она медленно двигалась вместе с ними, а они плыли вперед.

Глава 21

И пока он плыл, оставаясь немного позади Глэдден – так, чтобы ее видеть и знать, как у нее дела, Харбин стал думать о Делле. Он не осознавал, что думает о Делле. Похоже было, что Делла просто проникла в его разум и взялась контролировать его настроение. Все больше Деллы проникало в него, и он ее видел. Это было выше всякого понимания.

Это одна из черт Деллы – быть неординарной, быть выше всякого понимания. И тем не менее главное, чего она от него хотела, было на самом деле абсолютно ординарным. Все, чего она хотела, – быть с ним в местечке на холме, просто быть там с ним. Не было ничего более ординарного, чем это ее желание.

Ему на глаза попались золотые волосы на воде, и золотые волосы проникли в его сознание, вытолкнули Деллу, и вытолкнули ее навсегда. Он чувствовал, как это случилось, и на мгновение не захотел, чтобы это произошло. Но это случилось. Делла была выброшена из головы. Он сосредоточился целиком и полностью на Глэдден.

Он позвал ее. Девушка остановилась, и он подплыл к ней поближе. Они качались на воде.

– Что такое? – Она улыбнулась ему.

– Хочу дать рукам отдых. – Но это было не так. Его руки чувствовали себя вполне нормально. Он вообще чувствовал себя нормально. Он сказал: – Я хочу пообещать тебе кое–что. Я обещаю, что никогда больше не буду носиться с идеями, похожими на те, которые толкал тебе на набережной. Вроде того, чтобы пойти и сдаться. Тогда был походящий момент для этого, но теперь такого момента нет и больше не будет. Они свалят на нас все, и мы никогда не вернемся назад.

– Это точно. Я в этом не сомневалась. – Она бросила на него странный взгляд. – Почему ты мне это говоришь?

– Просто чтобы ты знала.

Она кивнула:

– Я рада, что ты мне сказал. – Улыбка снова появилась на ее лице. – На самом деле, Нэт, ты не должен был говорить мне об этом.

– Послушай, – сказал он. – Что–то не так?

– С чего ты взял?

– Чему ты улыбаешься?

– Улыбаюсь? – Она старательно убрала с лица улыбку. – Я не улыбаюсь.

– Что тебя беспокоит?

– Ничего меня не беспокоит, – сказала она. – Мы здесь, мы плывем, и в конце концов мы выберемся на пляж.

И снова на ее лице показалась улыбка, которая, на самом деле улыбкой не была.

Неожиданно она нырнула, подплыла к нему и обняла его руками за шею.

– Обними меня, – сказала она. – Пожалуйста, обними меня.

Он обнял ее. Он ощутил ее вес и знал, что она позабыла о том, что нужно держаться на воде. Он приподнял ее над водой и почувствовал ее мокрые волосы у себя на лице.

– Я все угробила, – сказала она. – Ты понял, что я сделала? Я не оставила тебе шансов. Я всегда хотела делать для тебя только хорошее и всегда делала все плохо.

– Это неправда. Я не хочу, чтобы ты так говорила.

– Я тянула тебя ко дну. Так, как я сейчас тяну тебя ко дну. Я всегда тянула тебя ко дну.

– Прекрати, – сказала он. – Прекрати. Прекрати.

– Я не могу.

– Я хочу, чтобы ты прекратила. Забудь об этом.

– Пушка, – сказала она. – Я все еще чувствую ее у себя в руках.

– Так получилось. Ты не могла изменить ситуацию.

– Она была тяжелая. Я не могла ничего поделать.

– Ну подумай сама, – сказал он ей. – Тебе пришлось выстрелить. Если бы ты не выстрелила, я бы умер.

– Это правда.

– Точно, – сказал он. – И только так на это и нужно смотреть.

– Это было единственное, что я могла сделать. Мне пришлось выстрелить.

– Разумеется, тебе пришлось выстрелить.

– Чтобы убить его, – сказала она.

– Чтобы он не убил меня.

– Но послушай, – сказала она. – Я его убила. Я убила его.

– Ради меня.

– Нет. – Она высвободилась из объятий Харбина и отплыла в воде на один шаг. – Не ради тебя. О тебе я не думала. Я думала о себе. Только о себе. Потому что я не могла тебя потерять. Понимаешь? Я не хотела тебя потерять, и потому я его убила. Это было эгоизмом. И это было убийством. Понимаешь, о чем я? Я убила его.

– Не надо. Пожалуйста, не надо… – Он подплыл к ней и обнял ее снова.

– Нет, поплыли.

– Глэдден…

– Поплыли. – Она корчилась в его руках. Ее голова ушла под воду. Она вынырнула и фонтанчиком выплюнула воду. – Позволь мне плыть! – Это был уже пронзительный визг. – Черт тебя побери, поплыли. – Она запустила руки в его волосы и оттолкнула его. – Я не хочу, чтобы ты меня обнимал. Ты обнимаешь меня так, словно я – ребенок, а ты – мой отец.

Вода попала ему в глаза. Он почувствовал жжение и перестал видеть, что происходит. Потом он увидел, как Глэдден уплывает от него. Она плыла очень быстро. Она яростно загребала руками воду, удаляясь от него. Он позвал ее и сказал ей, чтобы она прекратила этот сумасшедший заплыв. Он видел, с какой скоростью она плывет, и понимал, что она не сможет выдержать такую скорость слишком долго. Небольшая волна окатила его лицо и снова залила ему глаза. Потом брызги полетели ему в глаза потому, что он стал резко бить руками по воде, стараясь догнать Глэдден.

Но она плыла очень быстро, и вскоре он потерял ее из виду.

Он крикнул, но ответа не было. Он крикнул снова и попытался разглядеть ее, но видел перед собой только волны и небо, и неожиданно он утратил ориентацию. Но сразу же он увидел огни, тонкую сияющую линию фонарей на набережной. Огни были очень далеко. Он не мог поверить, что они так далеко. Огромная дистанция между ним и береговыми огнями заставила его ужаснуться, и он быстро отвернулся от огней.

Он позвал Глэдден. Ответа не было. Он позвал снова. Его голос разносился над водой и возвращался к нему, словно эхо из пропасти. Он кричал так громко, как только мог, и теперь он плыл изо всей силы, зная, что он должен догнать Глэдден, потому что Глэдден теперь далеко и совсем устала.

Его глаза вглядывались во тьму перед собой, пытаясь разглядеть Глэдден. Но все было бесполезно. Он продолжал выкрикивать ее имя, выныривая из воды. Вода проникла в рот и заставила его закашляться.

И тут откуда–то издалека донеслось что–то вроде крика. Это была Глэдден. Она звала его по имени. Ее голос был слабым, и он знал, что она в опасности. Он умолял себя плыть быстрее, он слышал, как Глэдден звала его, знал, что Глэдден не могла рассуждать здраво, когда уплывала от него, и знал, что сознание вернулось к ней сейчас, когда пришла беда. Она звала его, просила его поторопиться, она нуждалась в помощи, она тонула.

И вот далеко впереди он увидел что–то золотое в океане. На мгновение оно показалось и тут же скрылось из глаз. Он яростно бил руками по воде, прокладывая себе путь, видел, как золотое пятно появилось снова, видел что–то белое и тонкое, распластанное по обе стороны от золотых волос. Это Глэдден тянула свои худенькие ручки к небу, пытаясь ухватиться за небо, и он понял, что Глэдден тонет по–настоящему.

Он знал, что ему следует плыть намного быстрее, чем он в действительности может плыть. Он сказал себе, что должен добраться до Глэдден, и добраться до нее раньше, чем она пойдет ко дну, и он продолжал твердить себе это, мчась по волнам. Туда, где он видел золотые волосы, лежавшие на поверхности океана, и руки, которые все еще были видны. Но они были видны все хуже, потому что тело шло вниз.

Руки оставались на поверхности еще одно мгновение, а потом ушли под воду, и теперь у него перед глазами была сплошная чернота.

Какая–то сила, вспениваясь, потянула его вниз, и он понял, что погружается на дно. Он увидел жидкую зелень, темную зелень, от которой шли круги света. Они расходились и исчезали за пределами видимости. Он понял, что он плывет под водой, следуя за Глэдден. Он знал, что опустился уже достаточно глубоко, и решил опускаться еще ниже, чтобы найти Глэдден. Боль прошила затылок, ворвалась в мозг. Ему хотелось закрыть глаза, но он заставил себя держать их широко открытыми, пытаясь увидеть Глэдден.

И он ее увидел. Она опускалась очень осторожно, очень медленно уходя вниз. Голова Глэдден опустилась на грудь, руки распластались по сторонам, золотые волосы колебались в зеленой воде.

Он нырнул еще глубже и увидел, как руки Глэдден двигаются к нему. Было похоже, что эти руки пытаются дотянуться до него. Он сказал себе, что уже слишком поздно, что он больше ничего не может для нее сделать. Они опустились слишком глубоко, и он понял, что в легких его не осталось воздуха. Он сказал себе, что нужно поторопиться, чтобы проложить себе путь на поверхность. Но он видел, как руки Глэдден тянулись к нему. Это была Глэдден, это было дитя Джеральда, и оставалось единственное, что он мог сделать, единственная честная вещь, которую он мог сделать.

Он подплыл к Глэдден и обнял ее. Он изо всех сил постарался приподнять ее и себя, прорваться через толщу воды и не смог этого сделать. И тогда они вместе пошли ко дну океана.

Ночной патруль

Глава 1

В одиннадцать двадцать на удивление хорошо одетый любитель выпить выходил нетвердой походкой из запрещенного сухим законом увеселительного заведения на Четвертой улице, Был поздний вечер пятницы в середине июля, и влажная жара пахнула на изрядно подвыпившего мужчину волной дымящегося липкого кленового сиропа. Он шагнул в этот сироп, пошатнулся и замер, собираясь с силами дня новой попытки продолжить свой путь. Мгновение спустя что–то ударило его по затылку, он медленно осел и уткнулся лицом в тротуар.

Трое местных бродяг склонились над пьяным. Один из них прошелся по его карманам, вынул бумажник и мелочь, лежавшую без бумажника. Остальные в это время снимали наручные часы, запонки и галстучную булавку. Тут первый случайно поднял глаза и увидел Кори Брэдфорда, стоящего под фонарем на противоположной стороне улицы.

– Эй, ты! – обратился он к Кори. – И какие у тебя планы?

Кори ничего не ответил. Просто стоял и смотрел на трех бродяг. Те отошли от бездыханного пьяного и столпились у края тротуара, пялясь на Кори в ожидании, как тот поступит.

Но он молчал и не двигался с места. Его лицо выражало лишь легкое любопытство.

– Ну и что дальше? – крикнул один бродяга. – Так и будешь тут торчать?

Кори пожал плечами, но ничего не ответил. Все трое переглянулись. Тогда другой сказал:

– Ладно, пошли. Слабо ему что–нибудь сделать.

– С него станется, – заметил первый. – Еще как сделает.

– Что это за тип? – встрял третий.

– Брэдфорд, – ответил первый. – Я его знаю, он живет тут поблизости.

– От него могут быть неприятности?

– Запросто! Я его видел в деле.

– У него что, есть полицейский значок?

– Теперь нет, – пояснил своему приятелю первый. – Его у него отобрали месяц назад.

– Тогда, черт тебя побери, чего ты волнуешься? – раздраженно спросил третий. – Ладно, смываемся…

– Нет, погоди, – оборвал его первый. – Я лучше спрошу его для верности.

– О чем еще? – взорвался третий. Ему все это стало явно надоедать. – О чем спрашивать–то?

– Подождите меня здесь, – сказал первый и медленно пошел через дорогу.

Он подошел к Кори Брэдфорду и сказал:

– Так вот, знаешь, что я тебе скажу? Ты мне теперь никто. Ты больше никого не достанешь.

Кори снова пожал плечами, слегка наклонил голову и тихо вздохнул.

Бродяга подошел ближе и проговорил:

– Без своего значка ты – никто. Ты больше не можешь свистеть в свисток или грозить пушкой. Ты больше ничего не можешь, и тебе об этом прекрасно известно.

Веки Кори лениво опустились, и слабая, едва заметная ухмылка заиграла у него на губах. Он посмотрел на бродягу и ничего не сказал.

Бродяга нахмурился, пожевал губу, потом буркнул:

– И еще кое–чего ты не можешь. Стучать. И не будешь этого делать. Или будешь? Конечно, голод не тетка…

Казалось, Кори его не слушает. Он отвернулся от бродяги и смотрел на бездыханного пьяного на другой стороне улицы.

– Сильно его приложили? – бросил он своему собеседнику.

– Так, погладили маленько.

– Чем?

– Фишкой, – ответил бродяга, нахмурившись и осторожно отступив на шаг. Он боялся и сам злился на себя за это.

Кори продолжал смотреть на лежащего.

– Ты что, не рассчитал? – буркнул он, обращаясь к бродяге.

– Христа ради, я ж тебе говорю! Я его, можно сказать, и не трогал. Он и так был готов. Даже не вскрикнул.

Именно в этот момент пьяный начал приходить в себя. Он зашевелился, перевернулся, встал на четвереньки и немного прополз вперед. Потом поднялся на ноги, но его повело в сторону, и он плюхнулся на тротуар. Тогда, осмотревшись, он поднял глаза в черное небо и произнес громко и отчетливо:

– Я тебе скажу, в чем наша беда. Мы не можем жить вместе, только и всего.

– Теперь видишь? – проворчал бродяга. – С ним все в порядке. Он как огурчик.

– И что вы у него взяли? – поинтересовался Кори.

– Тебе–то какое дело? – фыркнул бродяга.

Кори снова ухмыльнулся и на мгновение устало прикрыл глаза. Потом веки приподнялись, а ухмылка погасла. Он смотрел прямо на бродягу и выжидал.

Тот переминался с ноги на ногу.

– Ладно, – сказал он. – Порядок, Кори.

– Итак, что вы у него взяли?

– Я – бумажник, – выдавил бродяга. – А они, – он показал на своих приятелей на другой стороне улицы, – часы и кое–что еще. Только вся эта дребедень не потянет и на…

– Покажи бумажник, – оборвал его Кори.

Бродяга испуганно попятился.

– Ну, давай, – устало повторил Кори, – выкладывай…

– Ну и гад же ты! – выдохнул бродяга. – Сволочь!

Он вытащил бумажник из кармана и вручил его Кори. Там лежала пятерка и семь долларов в однодолларовых банкнотах. Кори отсчитал шесть долларов и вернул бумажник бродяге.

Тот положил его снова в карман и, смерив Кори презрительным взглядом, зашагал через дорогу. Оказавшись на тротуаре, он оглянулся и посмотрел на Кори.

– Знаешь, что с тобой будет? – злобно прошептал он. – В один прекрасный день тебя так отделают – костей не соберешь…

Кори его не слушал. Он достал сигарету и закурил. Бродяга присоединился к своим приятелям, и они поспешили прочь.

Пьяный остался сидеть на тротуаре, бормоча что–то бессвязное. Кори подошел к нему и поднял его на ноги. Мужчина тяжело повис на Кори и объявил:

– Я тебе скажу, в чем наша беда.

– Это я тебе скажу, – поправил его Кори. – Тебя обобрали. До нитки.

– Правда? – без особого интереса осведомился пьяный, потом, глядя куда–то в пространство, продолжил: – Думаю, это создает определенную проблему. Отсюда добрых семь миль до…

– Того места, где вы живете?

Пьяный кивнул, поморщился от боли и пощупал рукой затылок. Кори вытащил шесть долларов из кармана, отсчитал три бумажки и вручил их мужчине.

– Это на такси, – сказал он и повернулся, собираясь уйти.

– Вот спасибо, – поблагодарил пьяный. Кори уже шагал прочь.

– Спасибочки! – крикнул ему вслед пьяный. – Честно, большое спасибо. Ты славный малый.

– Ага, – сказал вслух Кори, обращаясь сам к себе. – Я очень славный. Настоящий Санта–Клаус!

Он прошел еще немного, а потом, поразмыслив о пьяном и заключив пари сам с собой, остановился и оглянулся. Конечно, неутоленная жажда победила желание добраться домой. Пьяный неверными зигзагами двигался в сторону бара.

«Значит, трояк достанется официантке, а не шоферу такси», – подумал Кори и позволил себе философски улыбнуться. Он вспомнил заявление пьяного: «Вся беда в том, что мы не можем жить вместе».

«А это означает, – сказал он себе, – что мы просто не можем разобраться, что хорошо, а что плохо, потому что у каждого свои понятия о хорошем и плохом».

Он пошел дальше в направлении некоего общественного заведения под звонким названием «Забегаловка». Там, в задней комнате, вечерами по пятницам играли в покер на деньги.

«Давай быстрее», – подгонял он себя, а его рука уже тянулась к заднему карману брюк, где мелкие монеты на шестьдесят пять центов теперь соседствовали с тремя бумажными долларами. Это был весь его капитал.

Кори Брэдфорду минуло тридцать четыре года. Ростом он был пять футов девять дюймов при весе в сто пятьдесят пять фунтов. Волосы у него были светло–каштановые, а глаза – серые. Он казался несколько потрепанным – последние несколько недель есть ему доводилось не часто. Те небольшие деньги, которые у него появлялись, шли в основном на сигареты и выпивку, преимущественно на выпивку. И не потому, что он пребывал в беспокойстве и депрессии. Кори никогда не чувствовал ни тревоги, ни уныния, во всяком случае осознанных. Просто выпивать – хоть какое–то занятие. Сейчас Кори остался без работы, и делать ему больше было нечего.

Примерно пять недель тому назад его выставили из полиции. Кори был приписан к 37–му полицейскому участку, и его поймали с поличным, когда он брал мзду с содержателя борделя. Это случилось не потому, что Кори допустил ошибку – он всегда был очень ловок и просчитывал каждый свой шаг. И не потому, что кто–то на него настучал. Кори водил знакомство со всеми темными личностями и забияками по соседству, картежниками и подпольными торговцами спиртным, профессиональными проститутками и крупье. Его поймали на месте преступления благодаря настойчивости и любознательности некоторых личностей из городского суда. Шла кампания против ловкачей–вымогателей с полицейскими значками, и Кори оказался одной из многих жертв.

Он принял происшедшее довольно равнодушно. Рано или поздно это должно было случиться. В течение трех лет ему все сходило с рук, но его не оставляло ощущение, что в один прекрасный день его выследят, схватят с поличным и выставят с работы. Когда это в конце концов произошло, Кори почувствовал даже какое–то облегчение. Значок доставлял ему неудобства, словно колкое нижнее белье. Блестящая металлическая поверхность почему–то время от времени оживала. Значок смотрел на него и торжественно вопрошал: «И кого ты хочешь обмануть?»

Иногда ему удавалось пропустить вопрос мимо ушей. А иногда он чувствовал, что просто обязан ответить. Беззвучно он говорил значку: «Эй, ты! Какого черта?! Мы никого не обманываем. Мы никого не обираем и не проливаем кровь. Просто мы хотим жить в свое удовольствие и другим того же желаем».

«Это не ответ! – говорил ему блестящий металл. – Придумай что–нибудь получше!»

Тогда Кори смущенно поеживался и вздыхал. Он выжидал некоторое время, отвернувшись и стараясь привести свои мысли в порядок.

«Ну вот, теперь я тебе отвечу, – говорил он значку спокойно и даже ласково, словно непонятливому ребенку, – все дело в том, что тут живут бедняки, которые удачи и не нюхали. Уж я–то знаю – я родился и вырос в этой дыре.

Так вот, суть в том, что у людей нет денег. Возьмем, например, виски. Легальная бутылка, пол–литра, стоит четыре доллара или больше. А целую пинту нелегального самогона можно купить за один доллар. Конечно, иногда попадается настоящая отрава! Но редко. Одна партия где–то на пять тысяч. Согласись, это не слишком большой процент. Можно пить домашнее пойло и наутро встать живым и здоровым. У меня лично никогда не было похмелья от самогона, чего не скажешь о некоторых известных марках виски.

Или возьмем азартные игры. Тебе платят сорок – шестьдесят долларов в неделю, а нужно кормить жену и четверых или пятерых детей. Скажем прямо, чтобы играть на бирже, у тебя средств не хватает. На ипподром денег нет, не говоря уже о том, чтобы вступить в какой–нибудь частный клуб, на который никто не наезжает. Список членов таких клубов включает звонкие имена, имена со связями и деньгами – в этом вся разница, – и только. Итак, ты живешь в этой дыре и хочешь развлечься. Единственное, что тебе остается, – это опустить шторы и вытащить колоду карт. Конечно, при этом ты преступаешь закон и становишься так называемым преступником. И получается, если ты хочешь играть и не опасаться, что к тебе вломятся, единственное, что тебе остается, это заключить договор с тем, у кого есть значок.

Или еще, девицы, профессионалки. Я не имею в виду «динамисток», обманщиц, которые выманивают у посетителей все деньги на выпивку, при том, что сами пьют чай из высоких стаканов вместо коньяка, а потом получают свою долю с владельца бара. Или тех, кто поит человека допьяна, а потом отбирает деньги, заманивая его в какую–нибудь комнату, где из чулана появляется громила и награждает его ударом в челюсть. Я говорю не о них. Я – о настоящих профессионалках, которые честно отрабатывают свое, и ты уходишь от них удовлетворенным. Вот что я тебе скажу: факты свидетельствуют, что эти истинные профессионалки приносят больше пользы, чем вреда. Они необходимы, как дворники, мусорщики и чистильщики канализации, поскольку выполняют так называемую общественно–полезную функцию. И не думай мне возражать – статистика на моей стороне. Если бы не профессионалки, было бы больше самоубийств, больше убийств. И уж гораздо больше тех случаев, о которых пишут в газетах, когда, например, четырехлетнюю девочку затащили в кусты или шестидесятилетнюю домохозяйку разрубили на куски топором».

Значок ничего не отвечал.

Поэтому Кори продолжал: «Слушай, я знаю, о чем говорю. В наше время, когда все эти извращенцы и маньяки расхаживают по улицам, очень жаль, что нет больше домов, куда они могли бы пойти, заплатить деньги и выпустить пар. Тогда от них было бы куда меньше вреда.

Ладно, пусть это противозаконно. Но хотелось бы мне получать хотя бы по одному новенькому десятицентовику за каждую проститутку в округе, которая всякий раз рискует, торгуя своеобразным облегчением, необходимым всем этим подонкам, чтобы не дать им выйти на улицу и совершить нечто мерзкое. С тебя довольно?»

«Нет», – отвечал значок.

«Ты считаешь меня мерзавцем?»

«Точно, – подтверждал значок, – ты взимаешь мзду с нарушителей закона, значит, ты еще хуже, чем они».

«Но послушай же меня! – умолял он значок. – Безобидные надувательства, карточные игры, поддельное виски и девочки с их маленькими уловками – это же мелочи жизни. Ничего больше, поверь мне! Я никогда не беру денег с торговцев наркотиками, грабителей или магазинных воров. Я никогда не заключаю сделок с теми, кого считаю настоящим преступником. Я лишь пытаюсь…»

«Давай заливай дальше! – перебивал его значок. – Вешай мне лапшу на уши. Да тебе просто нужен лишний доллар и ничего больше. Ровным счетом ничего».

«Ты так думаешь?»

«Я уверен», – отвечал значок.

Кори хмурился и задумывался всерьез. Но серьезные размышления напоминали ему школу, в то время как он предпочитал спортивную площадку. Хмурый вид сменяла ухмылка, он пожимал плечами и говорил значку: «Может быть, ты и прав, ну и что?»

Но при этом ухмылка получалась слегка натянутой, а плечами он пожимал несколько притворно. Внутренне он морщился и извивался, словно пытался высвободиться из оков.

Когда Кори в конце концов поймали, препроводили в городской суд и лишили значка, для него это было почти облегчением.

По пути к «Забегаловке» Кори все время нашаривал пальцами три доллара шестьдесят пять центов у себя в кармане. Он двигался на запад по Эддисон–авеню, главной улице предместья.

Этот район называли «Болото». Он располагался на окраине большого города и с трех сторон был окружен болотами. Сразу за рядами старых деревянных лачуг начинались заболоченные луга, покрытые серой грязью, серо–зеленой растительностью и лужами с тусклой водой, подернутой пленкой слизи. С четвертой стороны располагалась река, и Эддисон–авеню выходила на мост, который пересекал ее. На любой карте «Болото» обозначалось треугольничком, казалось никак не связанным с остальным городом, и походило на остров.

Эддисон–авеню – единственная улица в предместье с двусторонним движением. Остальные улочки узкие, некоторые замощены щебнем, другие и вовсе не мощенные. По большей части люди ходили по проулкам. «Болото» представляло собой целый лабиринт проулков с большим количеством отожравшихся котов. Коты были матерыми, но, если на одного из них набрасывалась стая крыс, ему приходил конец. Крысы на «Болоте» чрезвычайно злобные, а некоторые не уступают в размерах котам. Порой по ночам шум сражений котов с крысами напоминает звук работающей на полную мощность пилорамы.

В ту ночь было именно так. Проходя через перекрестки, Кори слышал вопли, визги, хрипы, почти человеческие крики боли, смешанные с шумом борьбы быстрых как молния четырехпалых бойцов. Экс–полицейский слегка поморщился и ускорил шаг. Он родился и вырос на «Болоте», но почему–то так и не мог привыкнуть к этим звукам.

Конечно, в мире существуют звуки и похуже. Он слышал отвратительные звуки на Сицилии и в Италии, особенно в Анцио, где враг знал высоту и поливал все внизу артиллерийским огнем. И все–таки звуки, доносящиеся из переулков, задевали его глубже, теребили каждый нерв его тела и в результате концентрировались в неровном полукруглом шраме высоко на бедре, где–то у паха.

Это произошло, когда Кори было полтора года. Его оставили одного в задней комнате на первом этаже, пока его овдовевшая мать и ее очередной приятель пили в каком–то кабаке на Эддисон–авеню. Ребенок спал, когда в дом пробралась крыса. Это была огромная крыса, голодная до безумия. Она прокралась с улицы, пролезла в комнату через щель между досками в стене. Спустя несколько минут жители других комнат первого этажа услышали крики. Они бросились к ребенку. Крыса удрала. Спрыгнув с кровати на стул, она юркнула в открытое окно.

Кори не оставили без помощи, поскольку все прекрасно знали, как обращаться с крысиными укусами. На «Болотах» такое считалось обычным делом. На кровоточащее бедро плеснули немного свежего самогона крепостью в добрых сто градусов. Потом разорвали простыню и наложили повязку. Уже через неделю малыш встал с кровати и начал ковылять по комнате.

А потом, когда мальчику исполнилось уже шесть, еще одна крыса забралась в комнату. На этот раз малыш не спал. Он был в полной готовности и знал, что делать. Его мать держала оружие на расстоянии вытянутой руки на случай появления какого–нибудь обитателя проулков. Он схватил нож с шестидюймовым выдвижным лезвием, лежащий на стуле рядом с кроватью. Когда крыса прыгнула, раздался щелчок, и лезвие открылось. Все было рассчитано до мгновения, рука мальчика не дрогнула. Он бросил мертвую крысу на пол, даже не позаботившись стереть кровь с лезвия ножа. И лег спать дальше. Через час, когда мать Кори, пошатываясь, вошла в комнату, взгляд ее остекленевших от вина глаз наткнулся на крысиный труп и красное от крови лезвие ножа. Она окликнула мальчика. Он проснулся.

– Надо было сразу раскроить тебе башку, черт тебя подери! – сказала она. – Или я сама виновата. Мне не следовало рассказывать тебе о нем…

Она имела в виду отца Кори, который умер за четыре месяца до его рождения. Он был хорошим человеком. Единственным хорошим человеком, которого она знала, и ей с ним было лучше, чем с мужем. Такой порядочный, такой искренний, такой чистосердечный. Рядом с ним она чувствовала себя счастливой.

С ее мужчиной. С ее Мэтью.

Мэтью был полицейским.

– Не обычным полицейским, – говорила она своему сыну, – несмотря на то что он так и не получил повышения и числился лишь одним из многих патрульных. Но клянусь тебе, Кори, твой отец был необыкновенным человеком. Черт возьми, он был один такой на целую тысячу. Видишь ли, мой мальчик, он был честным полицейским.

Я хочу сказать, честным во всех отношениях. Слишком честным, черт возьми, для этого паршивого мира, я полагаю. В нем было что–то от святого, и, как воздается святым, воздалось и ему. Он был козлом отпущения, его пинали, над ним насмехались. Они терзали его тело, трепали ему нервы и пытались сломить его дух. Они старались на славу, можешь мне поверить.

В полицейском участке ему доставались все те дела, о которых не прочитаешь в газетах. Снова и снова он рисковал своей головой, чтобы схватить с поличным мерзавцев, по которым давно плачет тюрьма, а вскоре видел, как они расхаживают, свободные как ветер. Хочешь знать, что он делал?

Он приводил их снова. И что он за это получил? Я тебе скажу, мальчик, если ты хочешь знать. Здесь, на «Болоте», у полицейского есть два пути. Либо он вступает в игру и получает плату за то, что в нужный момент отворачивается, либо его ждут выбитые зубы и сломанные кости.

Скажу тебе, по утрам он приходил то с повязкой на голове, то с рукой в гипсе, то с заплывшими глазами и синяками. А порой – держась за живот и отплевывая кровь.

«О железяку споткнулся», – говорил он тогда, пожимая плечами. А потом улыбался так, что я больше не могла на него сердиться. Но скажу тебе, мой мальчик, трудно было это вынести.

И однажды утром он совсем не пришел домой.

Все случилось в проулке. Пока он выслеживал одних подонков, другие набросились на него с кусками железных труб и бейсбольными битами. Не успел он засвистеть в свой свисток, как они сшибли его с ног и принялись отделывать. По крайней мере, мне объяснили, что они бросили его, решив, что он мертв. Но по пятнам крови можно было понять, что он пришел в себя и пытался ползти. Ему не удалось уйти далеко, и он был слишком слаб, чтобы свистнуть в свисток. Он потерял много крови и в конце концов сел, прислонившись спиной к забору. Кровь продолжала капать, и через некоторое время ее почуяли крысы.

Вот так все и кончилось, мальчик. Вот что в конце концов случилось с твоим отцом, хорошим, честным полицейским. Крысы набросились на него, и он стал мясом у них в животах. Теперь ты понимаешь, почему я пью?

– Но мне не следовало рассказывать тебе это, – говорила она мальчику, который сидел спокойно в кровати в полутемной комнате, а рядом валялись окровавленный нож и дохлая крыса. – Честный полицейский, – бормотала женщина, пьяно шатаясь. – Говорят, ему воздается за честность, – сказала она, повышая голос. А потом продолжила еще громче: – Я скажу тебе, как ему воздается, я, черт возьми, специалист в этом деле… – Но больше она не могла говорить и упала на стул.

Она попыталась добавить что–то еще, но вино одолело ее, и она захрапела.

Мальчик опустил голову на подушку и попробовал заснуть снова. Но спать он не мог. Он сел на кровати и посмотрел на дохлую крысу. Потом встал, подошел к раковине и вымыл нож, а крысу выбросил в окно. Уже лежа в кровати, он услышал характерные звуки в проулке и понял, что другие крысы набросились на дохлую и принялись ее поедать. Шум становился громче, крысы дрались за обед. Шестилетний мальчик крепко зажмурился и застонал, словно от боли.

Теперь, когда прошло столько лет, направляясь к западу по Эддисон–авеню, проходя через перекрестки и ускоряя шаг, чтобы быстрее миновать крысиную возню, Кори чувствовал легкое покалывание высоко на бедре, где–то у паха. Он подумал, что ему это что–то напоминает, но вот что – он не был уверен.

Кори пересек Третью улицу и направился ко Второй. На пересечении Второй и Эддисон–авеню горящие окна забегаловки выдавали бурную жизнь. Любители выпить, собиравшиеся здесь по пятницам, уже набились в бар. Большинство мест за столами с расшатанными ножками было занято. Несколько женщин сцепились из–за столика. Какой–то строитель с мощными плечами и волосатой грудью в пропитанной потом нижней рубашке и в желтой каске, сдвинутой на затылок, кинулся их разнимать. Одна из девиц одним ударом сшибла его с ног.

Когда Кори входил, из двери вылетел тщедушный человечек, катапультированный мощным пинком дамы–вышибалы. Он мягко шмякнулся животом о мостовую – очевидно, опыт подобных приземлений у него был большой, – проворно поднялся на ноги и с торжественным выражением лица сделал вышибале «нос».

Та с сомнением посмотрела на свой кулак и сделала шаг вперед. Коротышка грациозно попятился. Оказавшись на мостовой, он заявил высокопарно:

– Мне есть куда пойти.

– Верю, – ответила дама–вышибала. – Попытай счастья вон там.

И она указала на помойку через дорогу.

– Боюсь помешать, – сказал коротышка. – Там твои родители.

– Сделай мне одолжение, – проговорила дама почти ласково. – Подойди сюда и дай мне разок тебя стукнуть. Только разок.

Лицо тщедушного человечка оставалось торжественным. Он посмотрел на Кори, стоящего в дверях.

– Она – помесь, – пояснил он, демонстративно указывая на женщину, словно та была экспонатом на выставке. – На треть ирландка, на треть чероки и на треть – гиппопотам.

Вышибала со свистом втянула в себя воздух.

– Ты у меня еще попляшешь! – пригрозила она.

– Это технически невыполнимо, – отозвался ее собеседник, а потом добавил, обращаясь к Кори: – Вы когда–нибудь видели такую выдающуюся задницу? На ней можно вдвоем сыграть в карты…

Женщина бросилась на человечка, которого все звали Карпом. Тот увернулся с ловкостью скользкой рыбешки, перебежал через дорогу и скрылся за углом. Преследовать его было бесполезно. Женщина направилась к стоящему у дверей Кори, что–то неразборчиво бормоча себе под нос относительно важнейших качеств Карпа, его родителей и планов, которые она строила по поводу его будущего.

Потом она подняла глаза и, увидев Кори, одарила его таким взглядом, словно они с Карпом состояли в заговоре против нее. Кори улыбнулся как можно дружелюбнее. Она хмуро уставилась на него.

– И тебе, – сказала она, – тоже достанется.

– Я просто шел мимо, Нелли. Я – невинный свидетель.

– Невинный, говоришь?

Она сложила огромные ручищи под сорокадюймовыми грудями. Груди соответствовали величине ее фигуры. Она весила добрых двести сорок фунтов при росте пять футов шесть дюймов. И ни капельки жира – одни мускулы, готовые прийти в действие против любого, кто решит, что можно поиграть с ней, а потом бросить.

Но Кори не заигрывал с ней. Он погасил свою ласковую улыбку, чтобы не быть неправильно понятым, и сделал легкий жест в том направлении, куда скрылся Карп.

– Что Карп? Опять что–нибудь натворил?

– Что всегда, – буркнула Нелли. – Крал выпивку со стойки.

– Некоторые люди ничему не учатся, – вздохнул Кори. И сразу понял, что ему не следовало этого говорить. Он сам дал повод. Нелли окинула его презрительным взглядом с головы до ног, и ее поджатые губы пренебрежительно скривились.

– Чья бы корова мычала, – сказала она. – Думаешь, по тебе не видно?

Кори пожал плечами, развернулся и направился в бар. Но Нелли еще не закончила. Ее толстые пальцы впились Кори в плечо, и она развернула его к себе.

– Хочу тебе кое–что сказать, Брэдфорд, – начала она.

– Да брось ты! – миролюбиво ответил он. – Ты мне уже это говорила.

– Но пожалуй, стоит повторить, – настаивала она. Кори попытался высвободиться, но Нелли не выпускала его плечо, и таким образом они вошли в бар. Ее хватка была крепкой, ему стало больно.

– Ради Христа, – сказал Кори и снова попытался отойти.

Нелли не пускала.

– Ты меня выслушаешь, – громко заявила она, и несколько выпивавших за столиками подняли головы и посмотрели на них. – Вы все меня выслушаете, – сказала она им. – Я хочу, чтобы все меня слушали… – Она обернулась лицом к залу: – Я хочу, чтобы вы подумали, поняли и запомнили. Этот негодяй пользовался своим значком, чтобы отбирать хлеб у голодных. И им приходилось отдавать ему свой кусок, у них не было выбора. Плати или будешь арестован. Вот как ставился вопрос. И с кем он так поступал? Со своими соседями, со своими друзьями, с людьми, которых он знал давно, можно считать, с детства. Разве это не подло? Даже мошенник или карманный воришка ведут себя честнее…

– Скажи ему, Нелли, – поддержал ее тощий седой старик. – Выложи все как есть, девочка!

– Нет ничего гаже, чем поборы, – продолжала Нелли, горячась все больше. – Вы только посмотрите на него – всегда такой милый и ласковый. Тихонечко стучит к тебе в дверь, входит со своей мерзкой улыбочкой. Одной рукой похлопывает тебя по плечу, а ладонь другой подставляет для взятки. И этот негодяй еще представлял все так, словно делает тебе одолжение…

– Гадость, – прокомментировал чей–то пьяный голос.

– Согласна, – кивнула Нелли. Она искоса бросила взгляд на Кори и еще крепче стиснула пальцы на его плече. Лицо ее перекосила презрительная гримаса. – Знаете, чего мне хочется? Мне хочется взять мыло и как следует вымыться.

– Тогда почему ты не отцепишься от него? – спросил кто–то тихо и спокойно. – Чего ты за него держишься?

Это был тот самый тщедушный человечек – Карп. Он стоял в дверях, скрестив руки и наклонив голову, словно официальный наблюдатель.

– Ты опять здесь?! – завопила Нелли.

– Думаю, все обстоит так, – начал Карп. Он бросил жадный взгляд на стойку бара, потом расцепил руки и неловким жестом указал на Нелли. – Как по–вашему, что тут происходит? – обратился он к посетителям. – Сечете? Она его не отпускает, потому что не может. Это то самое, что называют проявлением скрытых бессознательных порывов.

– Говори по–человечески, – крикнул кто–то.

– С радостью, – вежливо согласился Карп. – Выражаясь простым языком, господа, эта дама просто хочет этого мужчину.

Нелли издала звериный рев, отпустила Кори и бросилась к Карпу. Но тот действовал хитро. Он выждал, пока Нелли оказалась от него в нескольких футах, а потом отработанным движением перевернул ногой стул. Нелли споткнулась, а Карп в обход зала двинулся к стойке. Завсегдатаи, знавшие, что за этим последует, быстро похватали свои стаканы с выпивкой и крепко вцепились в них. Другие оказались не столь проворны. Пока Карп молнией мчался мимо стойки бара, его рука действовала со скоростью поршня. Он еще не добежал до края, а уже успел схватить и опустошить двойную порцию виски и одну порцию калифорнийского бренди. Спустя мгновение он уже выскользнул в дверь на улицу.

Кори шагнул к стойке. Рукой он нашарил в кармане бумажки и монеты – три доллара шестьдесят пять центов. Он вытащил монету в четверть доллара и положил на стойку. Этого хватало на порцию джина. Он выпил джин, тут же захотел еще, но решил, что может подождать. Сейчас его больше тянуло к покерному столу.

Он двинулся к двери, ведущей в заднюю комнату. Сидевшие за столиками обращали на него не больше внимания, чем на обычного посетителя. Все уже забыли тираду Нелли и сосредоточились на выпивке. Но уже почти у двери Кори вдруг почувствовал, что на него устремлен чей–то взгляд. Он остановился на мгновение, но потом продолжил свой путь и протянул было руку к дверной ручке, как что–то заставило его оглянуться.

Он увидел ее.

Она сидела одна за столиком у стены. На столе стояла наполовину пустая кварта пива, рядом – пустой стакан. Она неспешно потянулась рукой к бутылке и, наливая пиво в стакан, взглянула прямо на него.

– Привет, Лил, – сказал он.

Не ответив, она поднесла стакан к губам и отхлебнула пива, продолжая смотреть на Кори.

Он несколько раз моргнул.

– Как дела? – промямлил он.

Она не ответила. Просто сидела, потягивала пиво и пристально рассматривала его.

– Давно тебя не видел, – буркнул он. – Уже несколько месяцев, а может, почти год. А может, и больше. Не знаю. Где ты пропадала?

Она поставила стакан, откинулась на спинку стула и ничего не ответила.

– В чем дело? – осведомился он. – Ты что, говорить разучилась?

– Разучилась, особенно с тобой, – произнесла она бесцветным голосом. Лицо ее выражало полное безразличие. – Мне не о чем говорить с тобой.

Кори снова моргнул, хотел было повернуться и уйти, но ноги почему–то отказывались ему повиноваться.

– И нечего тут стоять столбом, – сказала она. – Поздоровался, и довольно. Хватит с тебя.

Он стоял и пялился на нее.

«Даже смотреть на нее непросто, – думал он. – Будто боксируешь с тем, кто знает каждое твое движение наперед. Она совсем не открывается. А что хуже всего, – продолжал размышлять он, – все осталось при ней. И лицо. И фигура. Она точно какая–то особенная. Но ничего не поделаешь. Остается только стоять тут, как последний идиот, и мучиться».

У Лилиан были темно–каштановые волосы и светло–карие глаза. Чуть отяжелевшая в груди и бедрах, ее фигура с осиной талией выглядела тем не менее на все сто. Привлекательная женщина, ничего не скажешь.

Лил было двадцать шесть. Пять лет тому назад она вышла замуж за Кори Брэдфорда. Но этот брак длился недолго – чуть больше года. Причиной разрыва было его пьянство. В то время он еще носил синюю форму патрульного полицейского и по какой–то причине, самому ему не ведомой, очень сильно пил. Сначала она умоляла его перестать, потом начала грозить. Однажды ночью он, допившись до чертиков, бросился по Эддисон–авеню к реке, чтобы утопиться; она побежала за ним. Но он не прыгнул в воду. Остановил его звук удара, раздавшийся позади. Лил споткнулась и упала. Она сильно расшибла колено, подвернула ногу в щиколотке, и у нее случился выкидыш, после которого она чуть было не умерла. Тогда он, стоя на коленях перед ее постелью, Богом клялся бросить пить. А через месяц снова надрался до безумия. И это было последней каплей.

Кори стоял и смотрел, как Лилиан подливает пиво в стакан. Он слегка нахмурился, сначала не поняв почему. Потом до него дошло. В этой картине было нечто неправильное.

– А зачем пиво? – спросил он у нее.

Она не ответила. Сдула пену, потом сделала большой глоток.

– Я раньше никогда не видел, чтобы ты пила пиво, – сказал он.

Лилиан поставила стакан и одарила его взглядом, говорящим: «Ну и что из того?»

– Раньше ты пила только лимонад, молочный коктейль или чистую воду, – продолжал он. – С чего это ты переключилась на алкогольные напитки?

Она пожала плечами, не глядя на него. И проговорила, словно обращалась к самой себе:

– Наступает такой момент, когда все уже не важно.

Кори нахмурился еще больше:

– Разве это ответ?

– Не знаю, – сказала она и подняла глаза. – Честно, не знаю.

Он искоса посмотрел на нее:

– Давай, Лил. Расскажи мне!

– Что рассказывать–то?

– Что происходит? В чем дело?

Она открыла было рот, чтобы ответить, но потом резко закрыла. И снова отвернулась.

Кори наклонился к ней:

– Скажи мне. Лил. Выскажи мне все. Тебе будет легче.

– Неужели?

Тут ее взгляд уперся прямо в него.

– Откуда ты знаешь?

Кори слегка поморщился. Он не имел ни малейшего представления, что она этим хотела сказать, но фраза все равно его задела. Резанула, как острым ножиком.

Он попятился и смущенно пробормотал:

– Ты хотела сказать мне только это?

– Только это, – ответила Лилиан.

У него в горле застрял комок. Он попытался проглотить его.

– Мне больно видеть, как ты сидишь тут в полном одиночестве, – выдавил он.

– Я сижу тут одна, потому что мне хочется уединения, – ответила она и поерзала на стуле, отодвигаясь от него.

Какое–то мгновение ее руки бессильно лежали на крышке стола. И в эту минуту он кое–что заметил. На ее пальце сверкнуло что–то желтое. Это было обручальное кольцо.

– Настоящее? – спросил он, указывая на кольцо.

Она убрала руки со стола и ничего не ответила.

Кори вытаращился на нее.

– Ну, знаешь, – пробормотал он, – думаю, тебя надо поздравить.

– Не беспокойся, – натянуто проговорила Лилиан.

Кори лениво и криво улыбнулся. Хотел было что–то сказать, но почувствовал, что кто–то стоит прямо у него за спиной. Медленно повернувшись, он увидел высокого мужчину с густыми вьющимися черными волосами, торсом метателя диска и с резкими чертами довольно приятного лица. На вид мужчине было где–то около тридцати пяти лет. Он был одет в рабочую одежду.

– Гуляй отсюда! – спокойно сказал он Кори.

– Кто ты такой? – спросил Кори.

– Я – ее муж.

Кори отвернулся.

– Говорит, он ее муж. Так и говорит, – буркнул он себе под нос.

– Так оно и есть, – подтвердил мужчина.

Он шагнул к Кори, но Лилиан уже была на ногах и встала между ними.

– Все в порядке, Дел. Он – мой знакомый, – бросила она мужчине.

Тот подозрительно посмотрел на нее:

– Правда?

– Да, – поспешно подтвердила она. – Я тебе о нем говорила. Я была его женой.

– О–о–о! – протянул мужчина и добавил, обращаясь к Кори: – Прости, приятель. Я не знал.

Он приятно улыбнулся, протянул руку, и Кори ее пожал. Они представились. Мужчину звали Делберт Кингсли.

Он был сама любезность. Пригласил Кори посидеть с ними. Кори поблагодарил и отказался, потом улыбнулся им обоим, повернулся и пошел к двери, ведущей в заднюю комнату.

Глава 2

Это была на удивление большая комната – сочетание конторы и игорного зала. На небольшом столике у стены стояла счетная машинка, лежала стопка бухгалтерских книг и валялись какие–то бумаги. Рядом притулился старинный игровой автомат на ржавых ножках. Он показывал три черных круга – джек–пот – в знак того, что готов к работе. Чуть наискось от однорукого бандита устало пристроилось потемневшее от старости, припадающее на одну ногу бюро. На почтительном расстоянии от этого дряхлого предмета мебели отливал зеленой краской новенький, с иголочки шкаф–картотека. Края его были обшиты блестящим металлом. На стене над картотечным шкафом висело несколько аккуратно вставленных в рамочки фотографий, изображающих гребцов в академической парной двойке.

Посреди комнаты стоял большой круглый стол, за которым сидело семеро мужчин. Они играли в покер на деньги. Некоторые были в одних нижних рубашках, другие вовсе голые по пояс. Несмотря на ветерок от электрического вентилятора, все обливались потом. При появлении Кори ни один из игроков не поднял головы, все их внимание было сосредоточено на картах.

Кори подошел поближе, чтобы посмотреть на игру. Деньги на кону были небольшие – весь банк составлял не более тридцати долларов. Но несмотря на это игра шла напряженно. Некоторые из мужчин нервно жевали сигары, другие покусывали губы. Пока победивший сгребал деньги, проигравший встал и вышел из комнаты. Кори проскользнул к освободившемуся стулу. Но не успел он на него присесть, как чья–то тяжелая рука оттолкнула его.

– В чем дело? – вкрадчиво осведомился Кори и дружелюбно улыбнулся упитанному мужчине, который спихнул его от стула.

– Тебя никто не приглашал, – сказал толстяк.

При среднем росте он слишком раздался в ширину и весил больше двухсот шестидесяти фунтов, но казался крепко скроенным. Звали его Рейфер.

– Ты шутишь, Рейфер? – Кори продолжал улыбаться.

– Нет, – отвечал тот. – Я не шучу.

– Не понял, – сказал Кори, все еще улыбаясь, но слегка насупившись. – Сегодня вечер пятницы. Игра в полном разгаре. Заведение открыто, как всегда по вечерам в пятницу.

– Только не для тебя, – буркнул Рейфер.

Он посмотрел через стол на сидящего напротив мужчину; его надменное лицо приобрело мгновенно подобострастное, лакейское выражение.

– Разве не так, Уолт?

Человек по имени Уолт потягивал из стакана холодные сливки. Он был целиком поглощен своим занятием, его губы складывались буквой «О», когда он пробовал густую массу. Он не поднял глаз.

– Он мне не верит, Уолт. – Рейфер сделал вторую попытку. – Только слово скажи – и я ему задам! Я выброшу его отсюда вверх тормашками.

Любитель молочных продуктов поднял глаза и увидел Кори. Он устало поморщился.

– Почему ты пристаешь ко мне с такими пустяками? – заметил он Рейферу.

– Я просто хотел удостовериться, – ответил тот. – Ты хочешь его выставить отсюда?

– Да отстань ты от него! – бросил Уолтер Гроган и отпил еще немного сливок. – Пусть стоит, если хочет.

– А сесть можно? – осведомился Кори.

Уолтер Гроган не ответил.

– Можно мне войти в игру? – снова спросил Кори.

– Нет, – сказал Гроган.

– Почему? – удивился Кори. – Почему, Уолт?

Гроган посмотрел на него. И все. И этого взгляда было достаточно, чтобы Кори отшатнулся, словно ему дали пощечину.

«Вот ведь как бывает, – подумал он. – И это не презрение. Это хуже, чем презрение. Это означает, что ты – нуль, совершенное ничтожество. Суть в том, что он даже не дает себе труда вышвырнуть тебя вон. Ты скатываешься на самое дно, даже ниже, чем Карп и другие бездельники. Они стоят на ступеньку выше, чем ты, – по крайней мере, они заслуживают вышвыривания. А тебе достаточно просто взгляда. Взгляда, который более чем красноречиво говорит, что ты – пустое место».

Кори сделал еще шаг назад, потом стал очень медленно отступать через комнату, пока не оказался у стены. Он прислонился к стене и уставился в пол. Его рука потянулась к карману, и он нащупал там деньги – три доллара и сорок центов.

«Надо их потратить, – сказал он себе. – Пропить».

Но сам не сдвинулся с места, продолжая разглядывать пол. Потом он медленно поднял голову, его губы слегка сжались. Уолтер Гроган.

Уолтер Гроган был хозяином забегаловки. Он также владел ломбардом, бассейном, химчисткой и большей частью недвижимости на «Болоте». Вся его деятельность концентрировалась здесь. Он редко покидал предместье. Имея достаточно внушительный капитал (а его состояние исчислялось где–то в пределах от ста тысяч до четверти миллиона долларов), он, казалось, готов был всю жизнь провести среди этих деревянных лачуг, покрытых толем хибар и узких проулков. Единственным его занятием, не связанным с «Болотом», являлось членство в Юго–восточном гребном клубе. Это был закрытый клуб, и среди его членов числилось несколько очень важных персон. Но Гроган вступил в него не из–за этого. Просто он любил речную греблю и весьма преуспел в ней. К своему увлечению он относился очень серьезно, а членство в клубе давало ряд дополнительных возможностей.

Ему было пятьдесят шесть лет. Худой, жилистый и загорелый от занятий греблей, человек с седыми, но на удивление густыми и блестящими волосами, зачесанными наверх. Он имел привычку приглаживать волосы рукой, словно хотел придать им дополнительный блеск. А вот глаза его были тусклыми – блеклого желто–серого цвета, мутные и безжизненные, похожие больше на линзы.

«Линзы, которые могут видеть сквозь стену, – подумал Кори. – Или читать мысли. Если бы эти люди считали, что он действительно хочет выигрывать, они бы не сидели с ним за столом. Но они прекрасно знают, что он только придуривается. Можно быть уверенным, что его не интересуют все их бумажки по доллару, по пять и даже по десять. Если бы он пожелал, он обобрал бы их до последнего гроша за каких–нибудь полтора часа. Ничего не остается, как восхищаться им, то есть счетной машиной в его голове. Исключительно точный инструмент. Даже не вспомнишь, когда он ошибался. Типичный преуспевающий делец. Ты что же, завидуешь ему? Завидуешь его сшитому на заказ костюму и шестидесятидолларовым ботинкам? Лимузину из Испании? И если на то пошло, можно вспомнить и другие его забавы, и ту стройную платиновую блондинку, с которой он спит каждую ночь… Так я тебя спрашиваю, ты что, завидуешь ему? Черт возьми, ты действительно ему завидуешь! И…»

В этот момент Рейфер стал сдавать карты. Гроган потягивал сливки. Все произошло очень быстро. Задняя дверь открылась, и вошли двое с револьверами в руках.

На мужчинах были маскарадные маски, которые закрывали их головы целиком: волк–оборотень и тошнотворная смесь гиены с рогатым сатаной. Волк–оборотень стоял у двери, а гиенообразный дьявол медленно приблизился к столу.

В комнате не слышно было ни звука. Некоторые игроки подняли руки вверх. Рейфер все еще держал карты, которые приготовился сдавать, его пальцы замерли в воздухе.

Гроган спокойно рассматривал людей в масках. Казалось, он оценивал их наряд, словно они претендовали на первый приз на костюмированном балу, а он был членом жюри. Он еще несколько минут разглядывал их, отпил немного сливок, поставил стакан на стол и сказал:

– Ну и что вам нужно?

– Тебя, – ответил дьявол–гиена. Голос за маской звучал приглушенно. Человек направил револьвер в голову Грогана: – Только тебя, Гроган.

Гроган потянулся к своему бумажнику.

– Не делай этого, – предупредил его дьявол–гиена.

– Тогда возьми то, что на столе, – предложил ему Гроган. – Забирай и выметайся отсюда!

– Мы пришли не за этим. – Револьвер указал на деньги, лежащие на столе. – Я же сказал. Нам нужен ты.

Гроган задумчиво потер подбородок.

– Давай поднимайся, – приказал дьявол–гиена.

Гроган не двинулся с места.

– Вставай! – Револьвер снова был нацелен на Грогана. – Вставай, или я разнесу тебе башку!

– Ты этого не сделаешь, – сказал Гроган.

– Ты так считаешь?

– Я полагаю, – начал Гроган, – если ты разнесешь мне голову, то не выполнишь задание. Желай они просто меня кокнуть, ты стрелял бы через окно.

– Они? – задиристо переспросил дьявол–гиена. – Что ты несешь?! Кто это «они»?

– Те, кто тебя послал, – ответил Гроган. Он откинулся на спинку стула. – Скажи мне, юноша, – ласково осведомился он, – сколько тебе заплатили?

Дьявол–гиена тяжело, со свистом задышал сквозь маску. Он приблизился к Грогану на шаг, поднял револьвер на несколько дюймов, чтобы тот смотрел прямо Грогану в лоб, чуть ниже линии волос.

– Пятьдесят? – тихо произнес Гроган. – Сотню? Ладно, полторы сотни. Так вот: я удваиваю цену.

Из–под маски дьявола–гиены снова послышалось шипение. На этот раз он смеялся.

– Знаешь, что я тебе скажу? – предложил Гроган. Он еще дальше откинулся на спинку стула, скрестил ноги и сложил руки. – Пусть будет пять сотен. Этого достаточно?

Свистящий смех стал громче. Потом внезапно прекратился, и приглушенный маской голос произнес:

– Ладно, предупреждаю в последний раз. Либо ты встаешь с этого стула и идешь с нами, либо отправляешься прямиком на кладбище.

– Семь сотен, – бросил Гроган. – Семь.

– Тебе что, нравится эта цифра?

– Она всегда выигрывает, – объяснил Гроган. – Ну, что ты на это скажешь? Сойдемся на семи?

– Конечно, – согласился гангстер. – На семи секундах.

Он начал считать. Гроган не двигался с места. Гангстер досчитал до трех, потом остановился и обратился к своему товарищу:

– Запри переднюю дверь.

Волк–оборотень быстро прошел к передней двери, ведущей в бар. Над дверной ручкой был замок, и он защелкнул «собачку». Потом стал медленно продвигаться вдоль стены, держа на прицеле мужчин, сидящих за столом. При этом он оказался спиной к Кори.

– Мы досчитали до трех, – заявил дьявол–гиена. – А теперь прошло четыре секунды… пять…

Гроган стал приподниматься со стула, и в этот момент Кори бросился на гангстера в маске волка–оборотня.

Все было рассчитано точно – его левая рука потянулась к оружию, одновременно правая, сжатая в кулак, ударила волка–оборотня сзади чуть выше шеи у уха. Гангстер рухнул мешком на пол, его напарник выстрелил раз, другой, промахнулся и замешкался на миг, чтобы хорошенько прицелиться. И именно этого мгновения хватило, чтобы револьвер в руке Кори выплюнул в него пламя.

Пуля попала дьяволу–гиене прямо в рот. От маски оторвалось несколько кусочков резины, смешанных с осколками кости и окровавленной плоти. Из затылка стрелявшего тонкой струйкой потекли мозги. Он умер еще до того, как коснулся пола. Другой гангстер попытался добраться до окна – сначала ползком на четвереньках, потом, отчаянно сопя, стал подниматься на ноги. От удара, которым огрел его Кори, он осоловел, и, когда все–таки встал, его повело в сторону. Он наткнулся на стену и тут же снова оказался на полу на четвереньках.

Кори не видел, как подошел Рейфер. Он выхватил у Кори револьвер, и Гроган закричал:

– Нет! Не надо! Не делай этого!

Но Рейфер уже нажал на спуск. Он выстрелил гангстеру в позвоночник. Потом в шею, а третью пулю послал в голову. Труп так и остался сидеть у стены. Рейфер наклонился к нему и выстрелил еще два раза. Пули прошли сквозь отверстия для глаз в волчьей маске.

– Это для верности, – сказал Рейфер.

Он отвернулся от трупа, раздуваясь от гордости, и посмотрел на Грогана, который неспешно прохаживался по комнате.

– Ты идиот! – спокойно произнес Гроган и тыльной стороной ладони ударил Рейфера с размаху по губам.

Рейфер попытался было что–то сказать, Гроган ударил его еще раз.

– Безмозглый тупица! – продолжал Гроган.

Из бара послышались взволнованные возгласы, в дверь уже стучали. Потом кто–то стал выбивать ее плечом.

Гроган подошел к двери и приказал всем разойтись. Шум стих. Он вернулся к Рейферу и осведомился:

– Скажи–ка мне, что это на тебя нашло?

Рейфер с трудом перевел дух:

– Я думал…

– Ах, ты думал?! – передразнил его Гроган. – И чем же, позвольте спросить? Тем местом, на котором сидят?

– Я считал…

– Не может быть! – перебил его Гроган. – Ты не способен сосчитать даже до двух. – Он указал на труп в маске. – Самый последний дурак понял бы, что он мне нужен живым.

Рейфер часто заморгал:

– Он собирался удрать в окно. Я не дал ему.

– Не дал. Это точно, – подтвердил Гроган. – Не дал раскрыть рта, вот что ты сделал.

Рейфер тяжело вздохнул. Он стоял как оплеванный, беспомощно разводя руками. Гроган отвернулся, склонился над сидящим трупом и сорвал с него маску волка–оборотня. Все игравшие в покер сгрудились, чтобы посмотреть на лицо гангстера.

– Кто–нибудь его знает? – спросил Гроган. Все сказали, что нет. Гроган подошел к другому убитому и тоже снял с него маску. Результат был тот же. Гроган недоуменно нахмурился. – Не понимаю, – сказал он вслух, обращаясь сам к себе. – Не понимаю, и все тут!

– Они явно не местные, – заметил кто–то.

– Тогда что им надо? – спросил в замешательстве другой. – С какой стати?

– Я знаю, – громко сказал Рейфер, ударяя кулаком о ладонь. Он многозначительно замолк, снова преисполнившись сознания собственной важности. Все обратили взгляды на него, за исключением Грогана. Кулак снова ударился о ладонь, и Рейфер заявил: – Их нанял тот, кому известно о…

Но в этот момент Гроган посмотрел на Рейфера.

«Один только взгляд, – подумал Кори, – и словно нажали кнопку, выключающую звук!»

Рейфер замер, моргая и тяжело переводя дух. Гроган продолжал смотреть на него. Прошло несколько минут, потом Гроган отвернулся, пошел к столу, уселся и буркнул громко, обращаясь к себе самому:

– Какого дьявола я все это терплю! Пора завязывать. Что за люди меня окружают!

– Я же ничего не сказал. – Рейфер попытался загладить свою оплошность. – Я только говорил, что…

Гроган поднял на него взгляд. Некоторые из мужчин испуганно дернулись. Рейфер сжал губы, его лицо перекосила странная гримаса, видно было, что он сдерживается из последних сил.

– Ты правда хочешь, Чтобы я это сделал? – очень спокойно спросил Гроган. – Хочешь, чтобы я щипцами вырвал тебе язык?

Рейфер открыл было рот, начал что–то говорить, потом прикусил себе язык и замолк.

– Что бы это ни было, ты должен нам объяснить, – заявил один из мужчин. – В конце концов, мы на тебя работаем.

– Верно, – вставил другой. – Мы же тут не посторонние.

– Если что–то тут происходит, нам хотелось бы знать, – подтвердил третий.

– И вы хотите, чтобы я вам рассказал? – недовольно буркнул Гроган.

– Послушай, Уолт, я хочу… в конце концов…

– Я тебе ничего не скажу! – отрезал Гроган.

– Закончим на этом! – важно рявкнул Рейфер.

Он подошел поближе и встал рядом с Гроганом. И снова грудь его раздувалась от важности, когда он, прищурившись, смотрел на мужчин, столпившихся у стола. Кто–то начал было возражать, но Рейфер рыкнул:

– Заткнись и больше не трогай этой темы!

Они ничего не ответили. Несколько человек пожали плечами. Один негодующе вздохнул. И не то чтобы они боялись Рейфера. Просто они все еженедельно получали от Грогана плату и не хотели терять заработок. У них были жены и дети, и они не могли позволить себе остаться без средств к существованию.

Гроган поднялся со стула. Некоторое время он задумчиво смотрел на два трупа. Потом сказал:

– Ладно. Знаете, как мы это уладим? Мы позовем служителей закона и покажем им этих молодчиков. Мы заявим полицейским, что они попытались нас ограбить. Им нужны были деньги – только деньги. И ни слова о том, что они приходили за мной.

– Поняли? – Рейфер сурово нахмурился на пятерых мужчин. – Скажете все, как он велел.

– Они поняли, – пробурчал Гроган и устало посмотрел на Рейфера: – Иди звони в полицию.

Рейфер подошел к бюро, поднял крышку и вытащил телефонный аппарат. Пока он набирал номер, Кори стоял рядом со столом, отдельно от остальных.

«Вот загадка, – размышлял Кори. – Зачем все эти уловки? Так или иначе, Гроган напуган. Точно, напуган. По виду не скажешь, но чувствуется, что он явно чего–то боится. Интересно чего? А ведь ты знаешь Уолтера Грогана всю жизнь, но никогда не видел его таким испуганным».

Глава 3

Пять минут спустя прибыла полицейская машина. Потом подъехали еще полицейские во главе с капитаном 37–го участка. А в довершение ко всему явилось несколько представителей городской прокуратуры в штатском. Были заданы вопросы и получены ответы. Никаких осложнений не возникло. Все прошло точно так, как предполагал Кори. Люди в штатском сделали несколько заметок для своих будущих рапортов и ушли. Полицейские подождали, пока оба трупа положат на носилки и увезут в похоронном фургоне. Все было шито–крыто. Процедура не заняла и четверти часа.

Капитан выходил последним. У дверей они с Гроганом обнялись на прощанье. Они были близкими приятелями, и Гроган спросил о Салли и детишках. Капитан ответил, что с ними все прекрасно. Они еще немного поболтали по–дружески, посмеялись над чем–то, а потом капитан шутя ударил Грогана в солнечное сплетение и сказал:

– Живот у тебя до сих пор словно каменный.

Гроган улыбнулся:

– Я же занимаюсь греблей, Томми. Тебе тоже стоит попробовать.

– Где взять время? Да и кому нужны эти физические упражнения? Я достаточно занимаюсь ими с Салли в постели.

И они снова захихикали. Потом умолкли и обменялись долгими, понимающими взглядами. Пожимая руки на прощанье, они тепло улыбались друг другу.

Капитан открыл дверь и сказал:

– До свидания, Уолт. – Затем наклонился к Грогану и добавил тихо: – Ради Бога, будь осторожен, хорошо?

– Я всегда осторожен, Томми, – ответил Гроган. – Ты же знаешь!

Капитан похлопал Грогана по плечу, развернулся и вышел.

Рейфер и пятеро мужчин заняли свои прежние места за карточным столом. Но карт доставать не стали, все просто сидели, некоторые курили, другие чистили ногти. Кори стоял один в сторонке. Он размышлял о полицейских из 37–го участка.

«Они даже не поздоровались со мной, – думал он. – Ноль внимания, если не считать обычной процедуры снятия показаний. Добрый старина Томми! Он прошел мимо, словно меня тут и не было! И что с того? Да ничего», – ответил он сам на свой вопрос и пожал плечами.

За столом кто–то вытащил карты и начал сдавать. Гроган подошел к своему стулу и уселся. Раздача продолжалась, и Рейфер сказал:

– Готово. Давайте начинать!

Сдающий делал свое дело. Гроган откинулся на спинку стула, не обращая внимания на карты. Он смотрел на Кори Брэдфорда. Все ждали, когда Гроган пойдет – король был у него.

– Ходи, Уолт, – напомнил кто–то.

Казалось, Гроган его не слышал. Взгляд его был устремлен на Кори.

Потом он медленно поднялся и направился к задней двери, открыл ее и сделал знак Кори Брэдфорду следовать за ним. Они вышли вместе.

Дом Грогана располагался меньше чем в квартале от «Забегаловки». Снаружи он ничем не отличался от остальных полуразвалившихся жилищ на Второй улице. С одной стороны проходил узкий переулок, с другой простирался замусоренный пустырь. Окна давно не мыли, на парадной двери краска облезла, а дерево местами растрескалось.

Гроган отпер дверь, и они вошли. Кори никогда не был внутри этого дома, но слышал разговоры о нем и считал, что слухи здорово преувеличены. Теперь он осматривался, и глаза у него от изумления вылезали на лоб.

Вся обстановка была выдержана в китайском стиле, очень дорогая и элегантная. Мебель из черного дерева и тика. Лампы, вазы и пепельницы – из розового кварца и нефрита. По стенам – росписи по шелку, которые выглядели словно музейные экспонаты. В углу располагалась массивная бронзовая статуя Будды. С того места, где стоял Кори, видна была столовая, обставленная тоже на восточный манер, и в приглушенном зеленом свете лампы он увидел стол с затейливой резьбой, инкрустированный слоновой костью. Кори снова оглядел прихожую.

«Это действительно что–то, – подумал он. – Такое можно увидеть лишь на картинке в иллюстрированном журнале».

Кори почувствовал, что Гроган наблюдает за ним, ожидая какой–то реакции. Он посмотрел на Грогана и сказал:

– Ну, раньше я об этом только слышал, теперь увидел собственными глазами.

– Все это из Китая, – пояснил Гроган. – Мне всегда хотелось увидеть Китай. Но как–то все не получалось. Слишком дел много. Однако я нашел выход – привез Китай сюда.

Пока Гроган говорил, с лестницы послышался какой–то шорох. Кори поднял глаза и увидел женщину, медленно спускавшуюся по ступенькам. Она была одета в серебряное с золотом кимоно, среднего роста, очень стройная. Большие зеленые глаза казались темными по контрасту с платиновыми волосами.

Кори видел ее прежде, но только на расстоянии: за рулем автомобиля или выходящей из машины, припаркованной у какого–нибудь магазина на Эддисон–авеню. Обычно это был кафетерий или бакалейный магазинчик, и покупала она исключительно сигареты. Она никогда и близко не подходила к «Забегаловке».

Как слышал Кори, она большую часть времени проводила дома и редко разговаривала с кем–нибудь из предместья. Она жила с Гроганом вот уже больше трех лет. Это большой срок, учитывая, что Гроган не отличался постоянством в отношениях с женщинами. Другие сменялись через пару месяцев.

«Но, похоже, эта вытянула козырную карту, – подумал Кори. – Дело ясное, судя по тому, как он на нее смотрит. Он проглотил наживку, точно. И крепко сидит на крючке. Я бы не дал ей больше двадцати четырех. И еще я бы сказал, что она не из тех дамочек легкого поведения, которые согласны на все, лишь бы жить за чужой счет. Стоит только посмотреть, что у нее в руках».

В одной руке у нее были очки. В другой – книга. Кори мог прочесть название на обложке. Он не разбирался в философии, но догадался, что речь шла не о каком–то легком чтиве. Это была книга Ницше «Так говорил Заратустра».

Девушка еще не заметила Кори. Она стояла и разговаривала с Гроганом. Голос ее был тихий, но четкий, речь – точная, грамматика – безукоризненная. Она рассказывала Грогану, что была сегодня в городе и ходила по магазинам. Купила туфли и сумочку, а потом отправилась в салон красоты. Пообедала в городе и сходила на лекцию в художественный музей.

– Лекция была очень интересная, – заметила она. – Про французских импрессионистов. И докладчик высказал несколько очень оригинальных идей. Стоило послушать.

– Замечательно, – подтвердил Гроган. – Рад, что ты неплохо провела вечер.

– Сходить в музей – всегда удовольствие. Жаль, что ты ни разу не составил мне компанию.

– Постараюсь это исправить, – пообещал Гроган.

– Ты всегда так говоришь!

– Ну ты же знаешь! Просто у меня не хватает времени.

– Ты мог бы найти время, если бы захотел.

– Едва ли, – возразил Гроган. – Поверь, дорогая, у меня дел по горло.

– Не думай – я не жалуюсь, – сказала она. – Я забочусь не столько о себе, сколько о тебе. Ты слишком много работаешь. Надо хоть немного отдыхать! У тебя такой усталый вид!

– И вовсе я не устал! – резко бросил Гроган. – Просто я…

– Уолтер, пожалуйста.

Гроган отвернулся, опустил голову и закусил губу.

– Говоришь, я устал? – буркнул он.

– Не надо, – сказала она спокойно, но твердо, – не начинай!

Но, начав, Гроган уже не мог остановиться.

– Устать – это одно, – бубнил он, – быть сытым по горло – совершенно другое. Я же говорю, меня достало, что я…

– Не сейчас! – предостерегающе сказала она. Гроган поднял глаза и увидел стоящего рядом Кори.

Он на мгновение замолк, потом посмотрел на нее и проворчал:

Будто закрыли занавес, и настроение переменилось. Гроган провел ладонью по губам, словно желая стереть раздраженную гримасу и заменить ее на добродушную улыбку. Он так и продолжал улыбаться, уставившись на элегантный ковер.

– Лита, – пробубнил он, – это Кори Брэдфорд.

Лита вежливо кивнула Кори. Потом отступила на шаг, будто хотела получше его разглядеть. И начала она с ботинок. Кори подумал, что его обувь представляет собой печальное зрелище – кожа местами полопалась, каблуки стоптались, – и к тому же давно не видела щетки. Брюки неглаженые и вряд ли выдержат очередную химчистку. Пиджак под стать им. Теперь Лита смотрела на галстук. Он был потрепанным, из него торчали нитки.

То же самое относилось и к рубашке.

«Ну что ж, в десятку, носящую лучшие костюмы, мы не входим, – думал Кори. – Довольствуйся тем, что есть».

Но Лита на этом не остановилась – она опять начала разглядывать его ботинки.

– У меня есть новая пара, – услышал он свой голос, – но эти гораздо удобнее.

– Неужели? – Лита всплеснула руками. – Неужели действительно у вас есть новые ботинки?

– Нет, – ухмыльнулся он. – Я пошутил.

Лита искоса посмотрела на него. Взгляд ее был холоден как лед.

Кори продолжал ухмыляться.

– Пошутил, – повторил он. – У вас есть чувство юмора?

Лита, не говоря ни слова, повернулась к нему спиной, попрощалась с Гроганом и пошла к лестнице. Поднимаясь по ступеням, она надела очки и принялась листать книгу с интригующим названием «Так говорил Заратустра».

Гроган подождал, пока она поднимется наверх. Потом повернулся к Кори и сказал:

– Не стоило этого говорить. Она раздражается по пустякам.

– В другой раз буду знать, – пожал плечами Кори.

Гроган нахмурился:

– Тебе все нипочем, да?

Кори снова пожал плечами. Гроган продолжал хмуриться, разглядывая его. Потом пригласил:

– Садись.

Кори уселся, откинулся на спинку стула и стал следить за Гроганом, вышагивающим перед ним из угла в угол. Это продолжалось несколько минут.

«Не говори ничего, – повторял себе Кори. – Просто жди. Как бы дело ни обернулось, не дави на него. Видишь ведь, он не в настроении играть в игры. Парень разозлился. В довершение ко всем бедам у него еще и проблемы в постели. Ставлю пятьдесят против одного, последнее время он там не часто бывал».

Гроган перестал ходить туда–сюда, сел в кресло из черного дерева и обратился к Кори:

– Ладно, – начал он, – надо отдать тебе должное. Ничего не попишешь – то, что ты проделал сегодня в забегаловке, требует определенного таланта. Чистая работа. Я такого еще не видел, хотя на многое насмотрелся.

Кори откинулся еще дальше на спинку стула.

«Ну, – подумал он, – такие слова слышать приятно. Но их нельзя положить на тарелку и съесть».

И в этот самый момент он увидел, что Гроган сунул руку в карман и вытащил бумажник.

– Вот, – сказал Гроган и протянул ему несколько пятерок и десяток. – Здесь семьдесят долларов.

– Спасибочки, – ответил Кори.

– Не стоит благодарности. Тебе еще придется их отработать. Это – твоя плата за первую неделю.

– И за что же?

– За расследование, – пояснил Гроган. – Я хочу знать, кто их нанял.

Кори посмотрел на деньги в своей руке.

– Ну, – пробормотал он, – и то хлеб. Только…

– Что «только»? Тебя что–то не устраивает?

– Работка–то временная. Я добьюсь толку и сразу останусь не удел.

– Если ты добьешься толку, тебе больше не нужно будет работать.

Глаза Кори чуть расширились от удивления.

– Дело обстоит так, – стал объяснять Гроган. – Семьдесят – это просто аванс. Если ты выигрываешь, забираешь весь банк. Пятнадцать тысяч.

– Пятнадцать чего?

– Тысяч.

Кори остолбенел. «Подумать только, пятнадцать тысяч! Он сказал «пятнадцать тысяч». Стоит заставить его повторить, чтобы убедиться, что я расслышал правильно? Нет, слух меня не обманывает. Он сказал «пятнадцать тысяч долларов».

– Ну? – буркнул Гроган. А потом повторил немного громче: – Ну?

– Согласен, беру банк. – Кори в упор посмотрел на Уолтера Грогана. – Интересно, почему вас это так волнует?

Седой мужчина медленно поднялся с кресла. Во взгляде его появилось раздражение.

– Ты что, мне не доверяешь?

– Да не в этом дело, – сказал Кори. – Просто мне хотелось бы вас кое о чем расспросить.

– Не выйдет, – отрезал Гроган. – Мне нечего тебе рассказать.

– Как это?

– Вот так.

– Вы не можете или не хотите? – поинтересовался Кори ухмыльнувшись.

Гроган бросил на него взгляд. Один только взгляд. И в этом взгляде читалось: «Ты берешься за эту работу или нет?» Кори перестал ухмыляться. Он пожал плечами и сказал:

– В конце концов, я не кошка. Я не могу действовать в полной темноте.

На несколько минут воцарилась тишина. Гроган медленно прошел в другой конец вестибюля и остановился перед массивным бронзовым Буддой. Потом приблизился к нему, будто советовался с изваянием. Наконец он повернулся и посмотрел на Кори. И глаза его были такими же узкими, как и у Будды.

– Ну, ты заставил меня призадуматься. Постоять и поразмыслить о том, что тебе можно рассказать. Если я разболтаю тебе слишком много, ты будешь слишком много знать.

Кори решил оставить это заявление без комментариев.

– С другой стороны, – продолжал Гроган, – ты не можешь приступить к работе, если я не предоставлю тебе поле деятельности.

Ответа опять не последовало. Кори просто сидел и выжидал.

Уолтер Гроган прошелся по вестибюлю и остановился рядом с креслом. Погладил рукой блестящее черное дерево, потом проговорил тихо и задумчиво:

– Тот, кто нанял этих головорезов, играет по высоким ставкам. Это тот, кто знает… – Он не договорил.

– Знает про что? – переспросил Кори.

Гроган втянул в себя воздух и с шумом выдохнул:

– Про «капусту». Я припрятал немного «зеленых» на черный день.

– В сейфе? – поинтересовался Кори. – Или в банке?

– Еще надежнее.

– В потайном месте?

Гроган кивнул, продолжая поглаживать спинку кресла.

– Это то, что называется левыми поступлениями. Или недекларированными доходами. В некоторых сделках, в которых я участвовал, оплата производилась наличными.

– Это грязные деньги?

– Грязные, – согласился Гроган. – Если правительство вдруг резко поумнеет, я загремлю лет на двадцать, а то и на сорок.

– Просто за уклонение от налогов?

– Уклонение от налогов будет только началом. За этим потянется все остальное. Как пить дать федеральные агенты что–нибудь откопают. Одно потянет за собой другое. Какой–нибудь тип с перепугу откроет рот, заложит других, и пошло–поехало. В конце концов все откроется – и кто платил и сколько.

– Получается, денег немало?

– Очень даже.

– И сколько?

– Так я тебе и сказал сколько! – ответил Гроган. – У тебя и так глаза загорелись. Потом спросишь еще, где они лежат.

Кори пропустил его слова мимо ушей.

– Куча денег, спрятанных в тайном месте, – пробормотал он.

Они посмотрели друг на друга.

– Ты меня понимаешь? – спросил Гроган.

– Ну вроде того. Хорошенькая ситуация.

– Черт побери, лучше некуда, – буркнул Гроган. – Есть люди, которые в курсе моего финансового положения. Люди, близкие мне, а возможно, и не очень близкие. И вот, допустим, одному из них запала в голову идея, которая не дает ему покоя. Он говорит себе, что Гроган не обзавелся шикарным домом, не играет на скачках и, если уж на то пошло, не любит тратить деньги. Тогда что он с ними делает? Знает Бог, у Грогана денег больше, чем числится на его счете в банке, больше, чем вложено в ценные бумаги и акции. Конечно, у него их должно быть больше. Но где? Это вопрос. И есть лишь один способ получить ответ. Спросить у Грогана. Препроводить его в какое–нибудь тихое местечко и поговорить с ним по–дружески. Потом, возможно, немного надавить, и рано или поздно Гроган раскроется. Кори смотрел в пол.

– Очень даже может быть. – Он задумчиво потер подбородок. – Во всяком случае, это мысль. То есть я хочу сказать, это не противоречит действиям тех бандитов. Тому, как они обставили дело. Они хотели увести вас оттуда живым.

Кори продолжал смотреть в пол. Потом неспешно поднялся со стула и начал расхаживать туда–сюда, морща лоб и прикусывая губу, не обращая внимания на Грогана.

– Говори уж прямо, – бросил Гроган.

Кори поднял на него глаза.

Седовласый мужчина улыбался легкой, понимающей улыбкой.

– Ты жалеешь, – начал он, – что у тебя больше нет значка.

«Точно», – подумал Кори.

Гроган по–прежнему улыбался:

– Со значком все было бы во сто крат легче. Ты смог бы пройтись по окрестностям, стучал бы в двери и задавал бы вопросы. И так в два счета нащупал бы ниточку. А потом еще одну. А потом еще… – Если бы у меня был значок, – сухо заметил его Кори.

– Если бы у тебя был значок, – сказал Гроган, больше не улыбаясь, – я не стал бы поручать тебе эту работу.

– Это почему же?

– Потому что я не доверяю людям с полицейскими значками, – ответил Гроган спокойно. – Даже славному капитану Томми. А я ведь знаю его много дел. В душе он настоящий бандит, вот почему мы и сошлись. Именно поэтому. Но когда доходит до важных вещей, я вспоминаю про его значок, и это меня останавливает.

– Но почему?

– Сам должен знать, – сказал Гроган. – Вы с капитаном одного поля ягоды. У вас обоих лишних денег не водится. Но скажи–ка мне, – его взгляд чуть не пробуравил Кори насквозь, – тебе не казалось временами, что значок смотрит на тебя? Что значок разговаривает с тобой?

Кори зажмурился.

– Понимаешь, что я хочу сказать? – пробубнил Гроган.

– Лучше оставим эту тему, – бросил Кори, стараясь не глядеть на собеседника.

Тот тихонько захихикал.

– Тема щекотливая, – заметил Гроган. – Не важно, чем занимается коп на стороне, коп – он всегда коп. Пока у него не отобрали значок. Только тогда он становится самим собой.

– Послушайте, вы хотите сказать, что такие, как я, – люди конченые?

– А то! – Гроган похлопал Кори по плечу. И добавил вкрадчиво, с пониманием: – Естественно.

Его рука осталась на плече Кори. Потом он подтолкнул его к входной двери. Когда они подошли к выходу. Кори вынул свой бумажник и вложил туда семьдесят долларов. Он сунул бумажник в карман, протянул руку, чтобы открыть дверь, и тут Гроган сказал:

– И еще!

Кори посмотрел на него.

– Это должно остаться между нами, – предупредил Гроган. – Никто не должен знать об этой сделке – только я и ты. Понятно?

Кори задумчиво нахмурился.

– Лучше выяснить все сразу, – буркнул он. – Я должен знать, что говорить вашим людям. Им ведь известно, что вы приводили меня сюда, чтобы предложить работу.

– Это не проблема, – ответил Гроган. – Если они начнут задавать вопросы, скажешь, что ты теперь у меня на службе.

– В качестве рэкетира?

– Да хоть в качестве сторожевой собаки.

– Но это же работа Рейфера!

– Ладно, скажем, ты теперь помощник у Рейфера.

– И он допустит такое?

– Об этом не беспокойся, – заверил его Гроган и открыл дверь.

Но Кори закрыл ее и сказал:

– Еще одна неувязочка. Мне может понадобиться оружие.

– Подожди здесь, – велел ему Гроган и прошел через вестибюль в столовую.

Кори услышал звук открываемого ящика, и вскоре Гроган вернулся с револьвером и коробкой патронов. Кори зарядил револьвер, сунул его за брючный ремень, а коробку с патронами положил в карман. И пока он все это проделывал, он различил какой–то шорох.

Он был едва слышным, но Кори распознал его ясно, как будто это было громкое хлопанье двери. Шорох донесся с верхней площадки лестницы: тихое, осторожное щелканье замка. Кори понял, что захлопнулась дверь спальни, которая была открыта, а закрыла ее Лита.

«Лита старалась проделать это как можно тише, – сказал себе Кори. – Как можно тише и осторожней. А значит, все это время ее не было в спальне. Ты же бывший сыщик! Добавь–ка этот факт к имеющимся. Ты теперь знаешь, где она была во время нашего разговора. Стояла в коридоре наверху и подслушивала».

Гроган ничего не заметил. Или притворялся, что ничего не заметил. По крайней мере вида он не подал и проговорил деловым тоном:

– Держи меня в курсе. Это значит, ты должен связываться со мной минимум раз в день. Если не застанешь меня в «Забегаловке», пытайся найти меня здесь.

Кори кивнул, попрощался и вышел из дома. Он пересек улицу и, очутившись на противоположной стороне, поднял голову вверх, как раз вовремя, чтобы заметить лицо Литы, мелькнувшее в окне спальни. Она отодвинула занавеску, чтобы взглянуть наружу, а теперь занавеска снова была на месте.

«И что за всем этим кроется? – подумал он. – Возможно, нечто важное. А может, и нет. Не исключено, что ей просто смертельно скучно в этом доме, и подглядывание и подслушивание – лишь способ развлечься. Но с другой стороны, если копнуть глубже… Прекрати! – сказал он себе. – Начнешь копать, нароешь гору выше головы. Лучше ограничиться тем, что тебе известно. А все, что тебе известно, это то, что ее зовут Лита и что она девушка Грогана.

А что тебе известно о Грогане?

Ну, давай разберемся. Это давняя история. Ты был еще мальчишкой, когда Гроган стал хозяйничать в этом предместье. Он родился и вырос тут и, по слухам, начинал самым что ни на есть рядовым бандитом. Поэтому подростком он некоторое время провел в исправительной школе для мальчиков. Но это его мало изменило. Разве что он стал умнее и хитрее, и, хотя время от времени его таскали в участок, ему не могли предъявить ровным счетом ничего. Либо не было улик, либо не было свидетелей, чаще, конечно, свидетелей. Если просмотреть те дела, то в них фигурируют имена нескольких людей, которые неожиданно покинули город. По крайней мере, в официальных бумагах сообщается об их внезапном отъезде. То, что их больше никто никогда не видел, – совсем другое дело. Это как дружеское предупреждение в старой поговорке: с волками жить – по–волчьи выть. То есть хочешь жить здесь – не связывайся в Гроганом.

Ладно, это – одно. Деньги же – совсем другое дело. Откуда они у Грогана? Ну, в списке его собственности числятся: бар, бассейн, химчистка и ломбард. И рента за жилье, которую платит чуть ли не каждый обитатель «Болот», идет в его карман. Если сложить все вместе, получается немало. Но это лишь часть его денег. И очень небольшая часть.

Настоящие денежки – это куш от другой деятельности – сделок и предприятий, о которых никто не говорит, во всяком случае трезвый и в здравом уме. Но случается, что какой–нибудь осел напивается и проговаривается. Ты сам слышал и о вымогательстве и о рэкете. И о контрабанде. И о похищениях. Обо всех масштабных операциях с сухопутным и корабельным грузом. Это все денежки! Наличные!

Если уж на то пошло, Гроган мог бы и не говорить, что запрятал кучу денег на черный день. Нетрудно догадаться. И не ты один такой умный. Куча людей могла прийти к выводу, что Гроган не платит всех налогов со своих доходов. Но ты не можешь начать проверять всех подряд. Ты не знаешь, с кого начать. В твоем списке слишком много людей, а это тебе не телефонный справочник. И черт его знает, как можно его сократить. Получается, что пятнадцати кусков тебе не видать. И я думаю…»

Но здесь Кори прервал свои размышления. Его мозг заработал как машина, едва он услышал шорох позади себя. Это был короткий, очень слабый хруст, похожий на скрежет, а потом – тишина. Включившийся внутренний инструмент показал расстояние около тридцати футов. Далее инструмент рассчитал, что кто–то случайно наступил на разбитое стекло. Кто–то, кто следил за Кори – очень осторожно, стараясь, чтобы не было слышно его шагов, – но тут разбитое стекло сработало как усилитель, и теперь Кори знал наверняка, что некто решил составить ему компанию.

Он не оглянулся и не прибавил шагу, неспешно двигаясь по Второй улице в сторону Эддисон–авеню. Руки его были свободны, но правая напряглась, и с каждым взмахом пальцы ее приближались к револьверу под ремнем.

Позади не слышно было никаких звуков, и Кори едва заметно улыбнулся. Он отчетливо видел на экране своего радара, что преследователь специально отстал, чтобы увеличить расстояние между ними. К тому же он теперь, вероятно, внимательно выискивает на тротуаре другие осколки стекла, чтобы не наделать еще шума.

«Осторожный, зараза, – подумал Кори. – Кто бы он ни был, он – стреляный воробей».

Тут снова заработал его инструмент. До пересечения Второй улицы и Эддисон–авеню оставалось менее шестидесяти футов. В двадцати футах открывался вход в проулок. На противоположной стороне улицы горел фонарь на удивление ярким светом. Кори шагнул в проулок. Он шел неторопливо, небрежно, словно всегда ходил именно этой дорогой.

Свернув в проулок, он ускорил шаг. Перед ним возник расшатанный дощатый забор чьего–то заднего двора. Кори перепрыгнул его, потом пригнулся и стал ждать. Ни звука. В щель между досками он видел свет фонаря на другой стороне Второй улицы.

«Замечательно, – подумал Кори. – Свет достаточно яркий».

В темноте мелькнула чья–то тень. Тень становилась все больше и больше. Кори прищурился и припал к щели. Потом тень превратилась в мужчину, стоящего у входа в проулок.

Мужчина подался вперед, его голова на вытянутой шее медленно поворачивалась то в одну сторону, то в другую, пока он оглядывался. Свет фонаря упал на его лицо, и Кори узнал Делберта Кингсли.

Глава 4

Но ничего не произошло. Кингсли просто стоял там, тупо озираясь по сторонам. На какое–то мгновение его взгляд задержался на дощатом заборе, потом снова устремился в темноту. Кингсли не попытался войти в проулок, но все мускулы его лица напряглись, казалось, он силится принять какое–то решение.

Скрючившись за забором, Кори старался дышать как можно реже. В щель между досками он рассматривал лицо Кингсли и размышлял:

«Это как игра в покер на деньги, игрок знает ставки и подсчитывает свой куш. Он знает, что ему спешить некуда. У него полно времени. Забор тоже его ставка. Он, наверное, размышляет, стоит ли подойти сюда или нет.

Скорее всего, он считает, что за забором никого нет. А может, он, наоборот, думает, что там кто–то есть, и если он сделает хоть одно движение, то потеряет свое преимущество. Ну, пусть попотеет. Будем надеяться, что он решит не рисковать. Нам тут не нужно никаких разборок. Одно точно: он ничего не скажет, даже если ткнуть дуло револьвера ему в живот. Это же написано у него на физиономии, он не из тех, кто раскроется.

И почему ты так считаешь? То есть я хочу сказать, разве можно знать что–либо наверняка? Ладно, он следил за тобой от самого дома Грогана. Но что еще ты о нем знаешь? До сегодняшнего вечера ты его и в глаза не видел и даже никогда не слышал его имени. Теперь тебе известно лишь то, что он ходит в рабочей одежде и женат на Лилиан. И все. Все. Нет, погоди–ка! Здесь еще кое–что…

Я имею в виду Лилиан. Она вышла замуж за этого высокого, симпатичного, здорового мужчину, но почему–то не прыгает от радости. У него вежливые манеры и приятная улыбка и все такое прочее, но ты же знаешь Лилиан. По крайней мере, что–то ты чувствуешь. И сегодня вечером ты понял, что здесь что–то не так, не ладно.

И о чем это говорит? Да ни о чем. Значит, нужно подумать на свежую голову, с утра. Конечно, если тебе сегодня ночью удастся поспать. Судя по всему, этот парень никуда не спешит, он будет стоять тут до тех пор, пока кто–нибудь из нас не пошевелится».

Прошла еще минута. Потом Кингсли медленно развернулся, вышел из проулка, и Кори услышал, как он двинулся в сторону Эддисон. Шаги стали затихать, а потом замерли совсем. Кори выждал еще несколько минут и решил, что пора. Перебрался через забор и пошел по проулку к Третьей улице. Через каких–нибудь пять минут он был уже в своей комнате.

Комната Кори располагалась на третьем этаже многоквартирного дома в нескольких кварталах от Эддисон. Она сдавалась за четыре с половиной доллара в неделю. Войдя, Кори сразу же заметил записку от квартирной хозяйки, та подсунула ее под дверь. В записке говорилось, что он задолжал тринадцать с половиной долларов и что ей опостылело ждать платы. Если она не получит деньги до конца этой недели, то выставит его вон. Кори вытащил свой бумажник, отсчитал три бумажки по пять долларов и завернул их в записку, словно в конверт. В приливе нежности к квартирной хозяйке он спустился на первый этаж и пропихнул самодельный конверт под ее дверь.

Лежа в постели в одних трусах. Кори несколько раз зевнул, потом почувствовал, как со лба к подбородку покатились капли пота, и искренне пожелал, чтобы хоть какой–нибудь ветерок подул откуда–нибудь и проник в комнату.

«Тут настоящая парилка», – подумал он, потом повернулся на бок и приказал себе спать.

Влажная простыня стала еще мокрее. Кори вертелся в постели и чертыхался про себя. Потом он стал засыпать. Но проспал он меньше десяти минут. Его разбудил громкий стук кулаков в дверь.

Кори поднялся и включил свет. Револьвер лежал в шкафу, и он успел взять его прежде, чем в дверь постучали снова.

– Кто там? – спросил Кори.

– Полиция.

– Что вам нужно?

– Открой!

Кори открыл дверь, все еще сжимая в руке револьвер, и отступил назад, когда двое мужчин шагнули в комнату. Они были в штатском, оба довольно высокие, один с лысиной, другой – черноволосый, с печальным лицом и темными тенями под запавшими глазами. Он бросил хмурый взгляд на револьвер и спросил:

– А пушка–то зачем?

– Для самообороны.

– Убери, – приказал лысый.

Кори немного опустил дуло, но все еще не терял бдительности.

– А теперь предъявите ваши документы.

Вошедшие переглянулись. Потом вытащили бумажники и показали значки, пришпиленные к коже. Кори наклонился и прочел имена на удостоверениях. Лысого звали Уильямом Хили. В удостоверении другого значилось: Луис Донофрио. Оба имени ничего не говорили Кори, но он продолжал пялиться на карточки в бумажниках. Внимание его привлек какой–то штамп, который шел наискось. Глаза Кори вспыхнули, но взгляд их оставался холодным.

Надпись печатными буквами гласила: «Ночной патруль».

«Ночной патруль», – повторил Кори про себя, а потом переспросил вслух:

– «Ночной патруль»?

Они ничего не ответили. Они стояли и ждали, когда он уберет револьвер. Хили осклабился, а у Донофрио был очень грустный вид. Кори решил не связываться с ними – ведь они действительно из «Ночного патруля».

Он положил револьвер в ящик шкафа, повернулся к ними осведомился:

– А вы случаем не ошиблись адресом?

– Ладно. На всякий случай проверим, – проговорил Хили, продолжая скалиться. – Ты – Кори Брэдфорд?

Кори кивнул.

– Одевайся, – приказал Хили.

Кори открыл было рот, чтобы возразить, но Хили бросил сквозь зубы:

– Одевайся, и без вопросов.

Кори принялся натягивать одежду. У него язык чесался спросить, что им от него нужно, но он еще раз напомнил себе, что они из «Ночного патруля» и что злить их не стоит.

«Просто повинуйся, – приказал он себе. – Ты имеешь дело с «Ночным патрулем“, и тебе не надо рассказывать, что они могут с тобой сделать, несмотря на то, что работают на муниципалитет и официально считаются полицейскими. Тебе ведь прекрасно известно, что они в действительности из себя представляют».

Кори сидел нагнувшись на краю кровати и завязывал шнурки. Он припомнил, что пресса называла их варварами, а петиции от различных групп граждан клеймили их как мясников. На перекрестках, в барах и банях местные бездельники и хулиганы всегда возгорались праведным гневом, едва разговор заходил о «Ночном патруле».

«У них совсем нет тормозов, – говорил какой–нибудь громила. – Знаешь, кто они такие? Настоящие гангстеры».

Когда Кори оделся, Донофрио открыл дверь, а Хили стал подталкивать его вперед. Он опять хотел спросить, что им от него нужно, и, будь они из какого–нибудь другого подразделения полиции, он наверняка потребовал бы от них отчета в том, что тут происходит. Кори даже усмехнулся про себя, искренне удивляясь, что так испугался. Но продолжал повторять себе, что это «Ночной патруль».

Когда они вышли на улицу, их уже ждал автомобиль. И вовсе не полицейская машина. Хили уселся за руль. За ним в машину влез Донофрио и кивнул Кори.

«Значит, они сажают меня рядом с дверью, – подумал Кори, устраиваясь на сиденье. – Если бы они хотели меня арестовать, то усадили бы посредине. Что же тут происходит? Что им от меня надо?»

Машина тронулась с места, свернула на Эддисон–авеню и проехала мост. Никто не проронил ни слова. Они двигались на юг по Бэнкер–стрит в сторону здания муниципалитета, Кори закурил и стал пялиться в окошко. Во дворе муниципалитета Хили припарковал автомобиль поблизости от стоящих в ряд полицейских машин. Они вылезли, вошли в здание и поднялись в лифте на четвертый этаж.

В комнате 529 несколько патрульных допрашивали какую–то женщину и двоих мужчин. Женщина едва могла дышать от страха. Мужчины старались скрыть свой испуг, но лица у них побледнели, и одного из них уже начинала бить дрожь. Донофрио прикурил и опустился на скамью у окна. Хили указал на дверь, ведущую в другую комнату, и сказал Кори:

– Тебе туда.

Кори вошел в смежный кабинет. Это была небольшая комната с одним письменным столом. Жужжал электрический вентилятор, который явно нуждался в смазке. Он был не слишком мощный, и человек, сидящий за столом, потел. Этому коренастому мужчине перевалило далеко за пятьдесят. В его соломенного цвета волосах проглядывала седина, а лицо избороздили глубокие морщины. Некоторые из них при ближайшем рассмотрении оказались шрамами. Правая сторона его лица несколько отличалась от левой, и от правого глаза вниз почти до губы шел широкий рубец. Не от ножа, определил Кори, скорее от какой–нибудь дубины или от другого очень тяжелого, тупого оружия, которым мужчину ударили в лицо.

Хозяин кабинета был одет в спортивную рубашку с коротким рукавом, местами потемневшую от пота. Тыльной стороной ладони он вытер изрядно взмокший лоб.

– Прикрой дверь, – сказал он Кори. – И пододвинь стул.

Кори закрыл дверь, принес стул поближе к письменному столу и уселся. Он заметил, что у мужчины добрые серые глаза и, если не считать шрамов, ничего грубого в его лице не было. Кори встречал этого человека прежде, но никогда не знал его близко. Странно было видеть этот добрый взгляд и мягкие линии рта у человека, известного своей жестокостью, про которого говорили, что он не ведает жалости. Это был детектив Генри Макдермотт, начальник «Ночного патруля».

Кори сидел и ждал. Единственным звуком, слышным в кабинете, было унылое жужжание неисправного электровентилятора.

Макдермотт сидел в кресле и смотрел в сторону, словно Кори тут не было. В незанавешенное окно зигзагом влетела муха, описала несколько кругов вокруг чернильницы на письменном столе, в конце концов села на столешницу и принялась лапками потирать усики. Макдермотт пялился на муху, но та не улетала и, казалось, всем своим видом говорила: «Не трогай меня, и я тебя не трону!»

Однако присутствие мухи было вызовом сержанту: его глаза мстительно сощурились, а рука стала очень медленно подбираться к насекомому. Муха, как водится, заняла выжидательную позицию. Замерла на месте. Рука Макдермотта поймала ее, но не раздавила, просто зажав в пространстве между согнутыми пальцами и ладонью. Макдермотт поднял руку и принялся вглядываться в промежуток между пальцами. Потом сказал мухе вслух:

– Сегодня это будет тебе уроком. Свободна!

Он разжал кулак, и муха вылетела. Теперь она помудрела, узнала правду жизни и поняла, что в этом мире, если становишься свидетелем происходящего, непременно становишься его участником. Муха поднялась к потолку, увидела, что там нет выхода, стала снижаться кругами, потом обнаружила окно и вылетела. Кори встал.

– Сиди! – сказал Макдермотт.

Кори остался стоять.

– Послушайте, если вы намерены убивать время, делайте это без меня. Сейчас половина четвертого утра, и мне чертовски хочется спать.

– Садись, – повторил Макдермотт. – Это официальное дело.

– Тогда приступайте, – посоветовал ему Кори. – Нечего со мной играть.

Он снова уселся. Макдермотт потянулся за стопкой рапортов, взял один сверху, пробежал его глазами, а потом сказал:

– Тут сообщается, что ты был прикреплен к тридцать седьмому участку в качестве детектива. И что тебя уволили из полиции за то, что ты брал взятки. Это верно?

– Верно, – подтвердил Кори.

Макдермотт положил листок на место:

– Расскажи мне об этом поподробнее.

– Еще чего!

– Строишь из себя крутого? – усмехнулся Макдермотт.

– Вовсе нет, – ухмыльнулся в ответ Кори.

Опять на несколько минут воцарилось молчание.

– Что тебя беспокоит, Брэдфорд? – спросил наконец Макдермотт.

– Ровным счетом ничего, – снова ухмыльнулся Кори.

Макдермотт вздохнул и посмотрел в потолок. Потом болезненно нахмурился и сказал:

– Я просто пытаюсь связать концы с концами. Только и всего. – Он взглянул на Кори: – Давай же, покажи свой расклад.

– Я не открываю своих карт, – ответил Кори с усмешкой. – Если хотите проверить мое дело, то все документы есть в городском архиве. Можете начать со свидетельства о рождении.

– Я это уже сделал, – заявил Макдермотт.

Что–то в его тоне заставило Кори внутренне напрячься. Макдермотт, кажется, почувствовал это, его глаза немного сощурились, и он произнес:

– Тебе тридцать четыре года. Ты родился в этом городе.

– И что из того?

Но Макдермотт продолжал:

– Твою мать звали Этель. Она умерла, когда тебе было семь.

– И что дальше?

– Твоего отца звали Мэтью. Он умер до твоего рождения. Он был полицейским.

Кори несколько раз моргнул и слегка поморщился – резкая боль пронзила бедро где–то у паха. Это длилось лишь один миг, боль исчезла прежде, чем Кори успел сообразить, что к чему. Но на мгновение глаза его зажмурились, губы сжались и болезненно искривились.

Боль исчезла, и Кори снова ухмыльнулся, глядя на Макдермотта.

– Продолжайте, я слушаю, – проговорил он.

– Он был полицейским.

– Вы повторяетесь.

– Просто мне хотелось, чтобы ты услышал это снова. Он был полицейским.

Ухмылка Кори превратилась в оскал.

– Видно, вас что–то здорово задело, сержант!

Макдермотт улыбнулся ласково, почти нежно.

– И не меня одного, – буркнул он. И тут его улыбка исчезла с его лица, а голос стал резким и деловым. – Ладно. Довольно об этом. Я слышал о сегодняшнем нападении, когда в забегаловку вломились два бандита, наставили пушки и все такое прочее. Говорят, конец этому представлению положил ты, и сделал это мастерски. Вот мне и пришло в голову…

– Забудьте об этом! – прервал его Кори.

Казалось, Макдермотт не слышал.

– У меня в команде шестеро. И мне нужен седьмой.

– Бросьте! – заявил Кори.

Он встал и направился к двери. Но тут что–то остановило его. Он подумал о пятнадцати тысячах долларов. Точнее, он подумал, что для того, чтобы добраться до этих пятнадцати тысяч, ему нужен некий инструмент.

И этим инструментом был полицейский значок.

– Хочешь, чтобы тебя восстановили? – услышал он голос сержанта.

Кори медленно кивнул. Послышался скрип дерева о дерево – Макдермотт открывал ящик стола. Потом последовал металлический звяк. Кори повернулся и увидел на столешнице что–то блестящее. Не совсем понимая, что он делает, Кори протянул руку к значку и, когда тот оказался у него на ладони, уставился на него.

– А это твое удостоверение, – сказал Макдермотт.

Кори взял удостоверение. Он увидел свою фамилию, впечатанную над линией, номер отделения полиции и буквы, которые шли наискось. Надпись гласила: «Ночной патруль».

– Меня восстановили еще до того, как я дал свое согласие, – пробормотал Кори и посмотрел на сержанта. – Почему вы были так уверены, что я соглашусь?

– Я не был уверен, – возразил Макдермотт. – Я просто надеялся, что ты не откажешься.

– Глубоко копаете! – буркнул Кори. – Похоже, вам зачем–то нужно, чтобы я служил в патруле.

Макдермотт ничего не ответил. Он некоторое время сидел неподвижно, потом встал с кресла и подошел к окну, повернувшись спиной к Кори Брэдфорду.

«Тут что–то не так, – подумал Кори. – Тут явно что–то не так».

Сержант тем временем опять возвратился к столу. Но не сел.

– Есть одна работенка, – заявил он, разглядывая столешницу. – Дело важное. Самое важное в нашем списке. Мы расследуем его вот уже несколько лет, но так никуда и не продвинулись. Думаю, может, ты с ним справишься.

– А почему именно я?

И опять Макдермотт погрузился в долгое молчание.

– Мы знаем, кто нам нужен, но у нас никак не получается до него добраться, – наконец сказал он. – На него ничего нет. Он считается законопослушным гражданином, честным налогоплательщиком, уважаемым членом общества и так далее и тому подобное. У него водятся деньги, у него есть связи, многие его боятся. А тех, кого он не мог запугать, с какого–то момента уже не видели в городе. Не видели, потому что они отправлялись на тот свет.

Кори насторожился.

– Нам нужны доказательства, – сказал Макдермотт. – Веские доказательства того, что он нарушает закон. Я не имею в виду переход улицы в неустановленном месте. Это должно быть что–то непробиваемое… В чем дело?

Кори покачал головой.

– В чем дело? – спросил Макдермотт. – Идешь на попятный? Не хочешь знать, кто это? Боишься узнать?

«Именно», – сказал про себя Кори.

– Ты струсил, – тихо проговорил сержант, – поэтому не стоит продолжать. Отдай документы и иди.

Кори полез в карман брюк, куда положил значок и удостоверение. Он сунул туда руку и приказал себе вытащить их, бросить на стол и пойти к двери.

«Сделай это! – умолял он сам себя. – Выметайся, пока все так удачно складывается. Ты свободен, как та муха. Муха, которую не нужно было просить дважды».

Его пальцы нащупали металл значка. И в это мгновение Кори почувствовал резкую боль в бедре.

Он поморщился и вынул руку из кармана – в ней ничего не было.

– Ладно, – услышал он свой голос, – я попробую. Так кто же он такой?

– Я тебе доверяю, – сказал Макдермотт. – Ты теперь в деле. Назад пути нет. Считай, что ты под присягой…

– Ладно, ладно, – раздраженно прервал его Кори. – Выкладывайте. Кто он такой?

– Его имя Уолтер Гроган, – равнодушно произнес Макдермотт.

Глава 5

Десять минут спустя Кори сидел на заднем сиденье такси, которое направлялось на «Болото». Он спросил у шофера время, и тот ответил:

– Двадцать минут пятого, – и зевнул.

Такси двигалось очень медленно, шофер держал руль одной рукой, а свободная лениво покоилась на спинке сиденья. Светофор впереди загорелся зеленым светом, но водитель не попытался проскочить, пока тот не сменился на красный. Но едва зажегся красный сигнал, такси рванулось вперед, чуть было не врезавшись в цистерну с молоком, переезжавшую перекресток. Водитель цистерны высунулся и завопил:

– Эй ты, гаденыш!

На что шофер такси устало махнул рукой и огрызнулся:

– Да пошел ты! – и опять широко зевнул.

– Ты что, засыпаешь? – осведомился Кори.

Тот не удостоил его ответом. Машина ползла со скоростью двадцать миль в час.

– Если хочешь спать, то спи в постели, а не за рулем, – посоветовал ему Кори.

Таксист оглянулся и посмотрел на него.

– Ты что, меня не слышишь?

Глядя в ветровое стекло, шофер буркнул:

– Обожаю, когда меня учат, как надо ездить.

– И это ты называешь ездой?

Таксист одарил его еще одним взглядом:

– Лучше расслабься.

– Хорошо, – согласился Кори, грустно улыбнувшись. – Давай расслабимся оба.

Автомобиль повернул. Кори увидел две крошечные светящиеся точки, которые скользнули по зеркалу заднего вида и исчезли. Некоторое время спустя они появились вновь. Такси еще раз повернуло и все повторилось сначала.

– Я не такой уж и упрямый, – сказал вдруг шофер. – Просто я устал. Только и всего.

– Послушай, я на тебя не давлю, – дружелюбно ответил Кори. – Просто доставь меня до места, ладно?

– Спрашиваешь!

Шофер уселся попрямее и взялся за руль обеими руками. Такси набрало рекордную скорость – тридцать миль в час. В зеркале заднего вида по–прежнему маячили две крошечные светящиеся точки. Такси опять свернуло, точки исчезли. Кори ждал, когда они появятся снова, так и произошло. Теперь такси приближалось к мосту, соединяющему город с предместьем. В зеркале заднего вида два горящих огонька казались глазами гоблина, говорящего: «У–тю–тю! Я тебя вижу!» Когда такси стало переезжать мост, салон пронзили лучи фонарей, которые сошлись в одну полосу в зеркале. Кори оглянулся, посмотрел через заднее стекло и увидел горящие фары далеко позади. Такси ехало со скоростью тридцать пять миль в час.

– Сбавь немного, – попросил Кори шофера.

– В чем дело на этот раз?

– Просто сбавь скорость. Но не слишком.

Такси продвигалось по мосту со скоростью чуть больше двадцати пяти миль в час. Кори оглянулся на фары другого автомобиля. Расстояние между машинами оставалось тем же самым.

Тут такси съехало с моста и вырулило на Эддисон–авеню.

– Поворачивай в переулок! – приказал Кори.

– Ты же велел на Четвертую и…

– Забудь об этом, – оборвал его Кори. – Поворачивай!

– Направо или налево?

– Да куда угодно!

Когда такси повернуло в узкий переулок, шофер осведомился:

– Что происходит? Черт возьми, что происходит?

– Не волнуйся, – успокоил его Кори.

И тут в зеркале заднего вида он увидел свет фар другой машины. Боком Кори чувствовал тяжесть полицейского револьвера, врученного ему, когда он выходил из комнаты номер 529 в здании муниципалитета. Револьвер был заряжен, и на какое–то мгновение Кори позволил своим пальцам скользнуть вдоль кожаной кобуры под рубашкой. Такси уже проехало чуть больше половины переулка, Кори взглянул на счетчик и увидел, что на нем доллар и двадцать центов.

– Останови здесь, – сказал он шоферу.

Такси остановилось. Кори вручил водителю два доллара и стал, не оборачиваясь, неспешно вылезать в дверцу. Шофер хотел было отдать ему сдачу, но Кори сказал:

– Все в порядке.

– Спасибо.

Судя по виду шофера, любопытство боролось в нем со страхом. Потом страх победил, и он поспешил убраться. Он вцепился в баранку и, глядя прямо перед собой, рванул с места.

В узком переулке не было фонарей, и туда не выходило освещенных окон. Единственный свет давали фары автомобиля, медленно приближавшегося к Кори, пока тот шел по обочине к нему спиной.

«Все равно что играть в орлянку. Загадываешь орла, а выпадает решка – и все! Шансы – пятьдесят на пятьдесят. Но ты сам выбрал эту игру. Правила всегда одни и те же».

Кори продолжал идти вдоль обочины. Он уже слышал шум мотора совсем близко. Свет фар выхватил его из темноты, но он шагал вперед, все так же спиной к автомобилю. Тогда машина подъехала к Кори и остановилась.

– Привет, Кори! – произнес чей–то голос.

Он повернулся. В автомобиле сидели двое мужчин. Он узнал их – это были люди из шайки Грогана. Вчера они сидели за покером в задней комнате «Забегаловки».

– Привет! – ответил он, не сбавляя шага.

– Погоди, Кори! Мы хотим поговорить с тобой.

Он остановился. Они вылезли из машины и пошли к нему. Один из них был среднего роста с выступающим подбородком, бывший заключенный лет за тридцать пять по имени Мейси. Другой – высокий, лет пятидесяти, тоже отмотавший срок, а прежде – игрок малой волейбольной лиги, который до сих пор старался поддерживать форму. Его звали Латтимор. Они оба были специалистами по укрощению недовольных и устранению несогласных, и оба относились к своему занятию со всей серьезностью.

«Это – не простые бандиты, – подумал Кори. – Настоящие мастера своего дела».

Они стояли очень близко к Кори.

– Мы видели, как ты выходил из такси, – сказал Латтимор. – Откуда путь держишь?

– Из муниципалитета.

– Не может быть! – склонился к нему Мейси. – Что ты делал в муниципалитете?

– Меня привозили туда на допрос.

– По какому делу?

– По поводу тех гадов, – ответил Кори, – с которыми мы расправились этой ночью в забегаловке.

– Что скажешь? – спросил Мейси у Латтимора.

– Меня его ответ устраивает, – сказал Латтимор.

– Мня тоже, – буркнул Мейси и улыбнулся Кори. И добавил, словно извинялся: – Ты же понимаешь, верно? Такой уговор. Мы обязаны контролировать все твои передвижения.

– Понимаю.

– Вот и славно, – сказал Мейси, продолжая улыбаться, похлопал Кори по плечу и отвернулся.

– Пока, Кори, – сказал Латтимор.

– Пока, – повторил Кори.

И как раз в этот момент, когда он ничего не ожидал, все и произошло. Здесь потребовался весь талант Латтимора, идеальный расчет и предельная точность движений. Руки Латтимора схватили запястья Кори, так что его правая рука оказалась высоко поднята и согнута за спиной, а левая прижата к боку. Латтимор рывком заставил Кори опуститься на колени, а Мейси в это время развернулся и быстро обыскал его. Кори заставил себя подчиниться. Ничего другого не оставалось. Он почувствовал, как рука Мейси забралась ему под рубашку, и увидел, как она вынырнула оттуда с полицейским револьвером. Мейси посмотрел на оружие, потом на Кори и усмехнулся. Его улыбка стала еще шире, когда другой рукой он полез в задний карман брюк Кори и вытащил значок и удостоверение. Мейси поднял их, чтобы Латтимор смог их разглядеть. Горящие фары автомобиля, казалось, были направлены прямо на удостоверение и сконцентрировались на надписи, идущей по диагонали: «Ночной патруль».

– Отпусти его, – сказал Мейси.

Латтимор освободил запястья Кори. Тот поднялся с колен, потом, слегка поморщившись, принялся растирать правую руку. Он подумал, уж не порвано ли у него какое–нибудь сухожилие: от плеча до локтя по всей внутренней поверхности руки словно скручивалась и завязывалась в узлы раскаленная проволока.

Мейси продолжал улыбаться. Так они и стояли все трое – Латтимор позади Кори. Потом Мейси сказал Латтимору:

– Наставь на него пушку. Пусть прочувствует.

Кори вздохнул, посмотрел на тротуар и медленно покачал головой. Он ощутил, как дуло револьвера прижалось к его спине, чуть сбоку от позвоночника.

– Давай двигай! – сказал Латтимор, и они пошли к машине.

В машине Мейси сел за руль, а Латтимор устроился на заднем сиденье чуть наискось, нацелив револьвер Кори в грудь. Кори чуть подался вперед, положив руки на колени. Автомобиль медленно двинулся по узкой улочке.

«Ничего не поделаешь, – говорил себе Кори. – У тебя был шанс, но ты его упустил. То есть я хочу сказать, ты вполне мог избавиться от значка, удостоверения и полицейского револьвера перед тем, как выбраться из такси. Но ты не подумал об обыске, и можно поспорить, тебе в голову не приходило, что это могут быть люди Грогана. Гроган сказал, что это дело касается только нас двоих, и, судя по тону, говорил он на полном серьезе. Но самое неприятное, ты до сих пор веришь этому. Или в голове у тебя все перепуталось. Возможно, если ты приведешь свои мысли в порядок, тебе удастся сложить два и два и прийти к правильному выводу».

Автомобиль свернул влево. Кори поднял глаза и слегка нахмурился. Он знал, что, если они едут к Грогану, поворачивать нужно направо. Несколько минут спустя автомобиль свернул еще раз, и Кори сказал себе: «Не похоже, чтобы мы ехали к Грогану».

– Куда вы меня везете? – спросил он.

Ответа он не получил.

– Да скажите же, наконец! – повторил он как можно жалобнее.

– Скажи ему, – бросил Мейси и посмотрел через плечо на Латтимора. – Давай, пусть знает.

– Тебе пришел конец, – тихо проговорил Латтимор Кори.

– Что?

– Крышка тебе, – объяснил Латтимор. – Мы видели твой значок, видели удостоверение, в котором было написано «Ночной патруль». Нам этого достаточно.

– Но неужели вы думаете… – начал Кори. – Если вы отвезете меня к Грогану…

– Мы не можем, – сказал Латтимор. – Сейчас. В данный момент мы не работаем на Грогана.

Кори выждал несколько минут, а потом очень спокойно спросил:

– Вы в данный момент работаете на другую компанию?

– Верно.

– Тогда отвезите меня к своему боссу.

– Тебе это не поможет, – заметил Латтимор. – Кроме того, он сейчас в дурном настроении, а в таком расположении духа он любит послушать, как кричат от боли. От нас ты получишь то, что заслуживаешь, по крайней мере, быстро.

Автомобиль медленно съезжал с ухабистого склона. Дальше расстилался пустырь. С одной стоял склад, видимо заброшенный, поскольку почти все окна в здании были выбиты. С другой стороны виднелся потрескавшийся бетонный мол и будка, вот–вот готовая развалиться на части. Пустырь был усеян мусором, а вдоль кромки реки тянулся глубокий грязный ров. Машина переехала его и остановилась в нескольких футах от воды.

Мейси заглушил мотор и вылез из автомобиля.

– Ну, – скомандовал Латтимор Кори, – выходи!

– Боже правый! – сказал Кори, умоляюще глядя на Латтимора.

– Давай, давай, пошевеливайся! – поторопил его Латтимор, наставив револьвер ему в горло.

Кори не двигался и бросал на него все более умоляющие взгляды.

– Погоди. Ты можешь немного подождать?

– Нет! – ответил Латтимор.

Кори крепко зажмурился, словно старался сдержать слезы:

– Я не могу…

– Сможешь! – успокоил его Латтимор.

Кори, не открывая глаз, испустил стон.

– Вылезай из машины! – приказал Латтимор.

Кори снова застонал, но остался сидеть. Потом он склонил голову и закрыл лицо руками.

Мейси, стоящий у переднего бампера, окликнул Латтимора:

– Ну, за чем дело стало?

– Он переживает.

– Вытаскивай его оттуда, – посоветовал ему Мейси.

Латтимор наклонился к Кори и приставил дуло револьвера к его шее. Другая рука его сжалась в кулак и резанула Кори по почкам. Тот вскрикнул, захлебнулся воздухом и снова застонал.

– Открывай дверцу и выходи! – приказал Латтимор. – Я не буду два раза повторять!

Кори не двинулся с места. У него вырвалось рыдание. Латтимор приблизился к нему, опять ударил его по почкам, потом перехватил револьвер так, чтобы держать его за дуло, и замахнулся, целясь Кори в висок. Пригнувшись, Кори чуть приоткрыл глаза. Поймав боковым зрением, что поднятый револьвер опускается ему на голову, он резко дернулся в сторону, одновременно ударив локтем Латтимора в сокровенное. Латтимор охнул, но револьвера не выпустил. Он попытался перехватить его и просунуть пальцы так, чтобы спустить курок. Кори снова двинул его локтем в то же самое место и обеими руками вцепился в оружие. В тот же миг Мейси оказался у окошка автомобиля и направил револьвер в голову Кори. Два выстрела прозвучали одновременно. Мейси так и остался стоять у автомобильного окошка. На том месте, где был его левый глаз, возникла черно–красная дыра, наполняющаяся ярко–алой кровью. Он умер стоя, потом ноги у него подкосились, и его больше не было видно в окне.

Латтимор не издавал ни звука. Кори повернулся и увидел, что высокий бывший зэк сидит откинувшись назад с открытым ртом и выпученными глазами. В груди у него зияла рана от пули, выпущенной из револьвера Мейси. Пуля попала ему прямо в сердце.

Кори открыл дверцу и вышел из машины. Мейси свалился в ров лицом вниз. Кори перевернул труп, обыскал его карманы, забрал свой значок, удостоверение и полицейский револьвер. Потом носовым платком вытер свои отпечатки с револьвера Латтимора, вернулся к машине и вложил оружие в руку Латтимора, согнув его пальцы на дуле и спусковом крючке. Когда он отпустил руку Латтимора, револьвер выскользнул из его пальцев и упал на сиденье рядом с мертвецом.

«Сойдет, – подумал Кори. – Все решат, что они перестреляли друг друга. А ты сам–то этого хочешь? Ну, знает Бог, конечно же ты постарался все представить именно так. По–другому и нельзя. То есть я хочу сказать, если бы ты был полицейским, ты бы вызвал полицию, составил бы рапорт, но дело в том, что никакой ты не полицейский!»

Значок был у него в руке.

«Хотя, – продолжал размышлять Кори, – судя по документам, ты – полицейский, член команды «Ночного патруля». Блестящий значок посмотрел на него и сказал: «Да, это так».

Тогда Кори послал значок ко всем чертям. «Не смей мне ничего говорить! – сказал он ему. А потом себе: – Слушай, выясни это себе раз и навсегда. Ты являешься членом только одной организации. Организации, известной под названием «Друзья Кори Брэдфорда».

«Ах ты, скользкий червяк! – обозвал его значок. – Ты – нуль, ты – ничтожество, ты…»

«Да пошел ты!» – заявил Кори значку и быстренько опустил его в карман.

Но, уходя, он чувствовал его вес. Кори поморщился, но значок стал еще тяжелее. Кори попытался выбросить мысли о нем из головы, но тот продолжал с ним разговаривать.

Дома Кори стало немного легче. Он открыл стенной шкаф и обнаружил несколько отставших досок. Сняв их, он устроил нечто вроде тайника для значка, удостоверения и табельного оружия. Затем водрузил доски на место, разделся и забрался в постель.

Когда он погружался в сон, его единственной мыслью была мысль о награде, обещанной ему Гроганом, – пятнадцати тысячах долларов.

Глава 6

Кори проспал до двух часов дня. В два десять он уже сидел за стойкой в одной закусочной на Эддисон–авеню. Официантка принесла ему булочку с корицей и кофе. Не успел он вонзить зубы в булочку, как чей–то голос произнес:

– Проблема сегодняшнего дня – питание.

Кори обернулся. Это оказался тщедушный Карп. Его редкие черные волосы были прилизаны на прямой пробор с помощью дешевой помады. Края высокого накрахмаленного воротничка обмахрились, а на одежде, явно купленной на распродаже поношенных вещей, виднелись заплатки. Пиджак был из плотной шерстяной ткани. Казалось, обладатель его не имеет ничего против жары в 90 градусов по Фаренгейту.

– Не знаю, как ты терпишь, – буркнул ему Кори. – Ты даже не вспотел.

– Я ощущаю голод, а не жару, – ответил Карп. – Подобное состояние называется «клиническое истощение».

– Тебе действительно нужно есть? – удивился Кори. – Я думал, ты живешь на спиртном.

– Нужды тела разнообразны, – объяснил Карп. Он посмотрел вдоль стойки, и его взгляд жадно замер на тарелке с горкой тушеной баранины, которую официантка подавала клиенту.

– Сколько стоит эта тушеная баранина, Тереза? – осведомился он у официантки.

– Тридцать пять центов.

– Вместе с хлебом?

– Точно, – подтвердила Тереза.

– Замечательно, – сказал Карп. – Замечательно во всех отношениях. – Он посмотрел на Кори. – За тем исключением, что у меня нет необходимой суммы.

Кори вздохнул. Он подозвал Терезу, велев ей принести Карпу тарелку тушеной баранины.

– Вот уж действительно великодушный жест, – сказал Карп. – Он требует благодарности. Или, скажем, услуги в обмен.

– Услуги? – Кори покосился на тщедушного человечка. – Я не нуждаюсь ни в чьих услугах.

– Это спорный вопрос, – ответил Карп, а потом проговорил, обращаясь к Терезе: – Я все это запью потом, с вашего позволения. Десертом, – и добавил себе под нос: – Будем надеяться и молиться, что чашка окажется надлежащей. Надлежащая чашка для десерта – это чистый белый фарфор, тонкий, как бумага.

Кори нахмурился:

– Ты хочешь мне что–то сказать?

Карп не ответил. Он пялился в маленькое зеркальце, запачканное и растрескавшееся, висящее за какими–то коробками из–под полуфабрикатов позади стойки. Тщательно оценив свою внешность в зеркале, он пригладил сальные волосы и поправил жалкий галстук. Появилась Тереза с тарелкой тушеной баранины и хлебом. Карп взял вилку и держал ее изящно, с манерно оттопыренным мизинцем. Попробовав баранину, он медленно одобрительно кивнул, потом попробовал еще и слегка поморщился, словно гурман:

– Может быть, чуточку тмина для облагораживания вкуса. И слегка приправить майораном…

Тереза безнадежно покачала головой и отвернулась. Карп продолжал есть тушеную баранину, с элегантностью гурмана поднося вилку от тарелки ко рту, потом ловко разломил хлеб. Когда он время от времени прекращал есть и прикладывал салфетку к губам, его манеры были образцовыми. Ничто не мешало представлению, и Кори казалось, что этот тщедушный человечек не обращает внимания на то впечатление, которое он производит.

«Для него это само собой разумеется, – подумал Кори. – Словно он родился и вырос в высшем обществе. Если уж на то пошло, то, судя по тем высокопарным словечкам, которые он иногда вставляет в свою речь, он наверняка учился в каком–нибудь модном учебном заведении. То есть я имею в виду, как он произносит эти словечки…»

Карп покончил с бараниной, подозвал Терезу и дал ей четкие указания, как приготовить десерт. Сначала она посоветовала ему спуститься с облаков, но в конце концов решила не перечить и, принесла ему черный кофе в крошечной коробочке для зубочисток. Он потягивал кофе очень медленно, смакуя вкус, и одобрительно кивнул Терезе. Та бросила ему сквозь зубы:

– Вы довольны, сэр?

– Просто восхитительно! – ответил Карп.

– Спасибо, сэр, – сказала Тереза. – Я так рада вашему одобрению, сэр. – И пошла обслуживать другого клиента.

Карп сделал еще несколько глотков кофе. А потом, не глядя на Кори, тихо спросил:

– Вы отдаете себе отчет в том, во что ввязались?

– И во что я ввязался? – нахмурился Кори.

Карп повернулся, посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Ну же, давай! – подтолкнул его Кори. – Если у тебя есть что сказать, выкладывай.

– Именно это я и намерен сделать, – заявил Карп. – Но сначала я должен определить собственную позицию. Предлагаю сотрудничество во всем.

Последовало продолжительное молчание. Кори решил, что не стоит даже пытаться догадаться, что у этого тщедушного человечка на уме. Этот человечек – ходячий вопросительный знак. Никто не знает, сколько Карпу лет, какого он происхождения или чем он занимался в то время, когда еще не воровал выпивку из бара в забегаловке. Единственное, что известно о Карпе, – что он приехал на «Болото» примерно четыре года тому назад вместе с туманом, плывущим по реке. Еще одна потерянная душа с ничего не выражающими глазами и дырой в кармане. До этого момента Кори никогда не задумывался, что из себя представляет и откуда появился этот представитель болотного общества, но сейчас, пристально посмотрев в глаза Карпа, почувствовал неловкость.

– Хватит ходить вокруг да около, – проворчал он с некоторым раздражением. – Выкладывай все что ни на есть нормальным языком.

– Подразумевается соглашение о взаимном уважении и доверии.

– Относительно чего?

Карп наклонился к Кори чуть ближе и перешел почти на шепот:

– Если вы слышали разговоры, значит, понимаете.

Кори насторожился.

– Не слышал я никаких разговоров, – сказал он спокойно.

– Судя по слухам, они перестреляли друг друга, – пояснил Карп. – Их нашли на пустыре рядом с речкой.

Кори отвел взгляд от тщедушного человечка. Едва шевеля губами, он спросил:

– Я их знаю?

– Знаете, – ответил Карп. – Мы оба знаем этих людей. Это мистер Мейси и мистер Латтимор.

Кори продолжал смотреть в сторону.

«Ты имеешь дело с ловким шантажистом, – говорил он себе. – Не важно, кто он, он – низкий шантажист, и, как пить дать, это будет стоить тебе несколько долларов».

Он услышал, как Карп говорит:

– В настоящее время моя резиденция располагается на Мэрион–стрит.

Кори часто заморгал. Мэрион–стрит проходила как раз в том месте, где остановилось такси и где он вышел в свет фар приближающегося преследовавшего автомобиля.

– Я сплю чутко, – говорил Карп, – Просыпаюсь от малейшего шороха. Прошлой ночью меня разбудил шум автомобиля. Я подошел к окну и увидел, как вы выходите из такси. Потом я увидел другой автомобиль. Не выпить ли нам еще кофе?

Кори кивнул. Карп подозвал Терезу. Она снова наполнила их чашки и удалилась.

– Я наблюдал из окна второго этажа, – рассказывал Карп. – Сначала они просто стояли и о чем–то вас расспрашивали. Потом мистер Латтимор заломил вам руку и заставил опуститься на колени, а мистер Мейси тем временем шарил у вас по карманам. Я рассказываю вам эти подробности, чтобы вы поняли, что я видел все происходившее.

Кори насыпал ложкой сахар себе в кофе и стал медленно размешивать.

Тщедушный человечек продолжал:

– Мистер Мейси извлек из ваших карманов револьвер, нечто похожее на удостоверение и блестящий металлический предмет, по форме напоминающий полицейский значок. Я полагаю, что это действительно был значок, полицейский значок.

– У тебя хорошее зрение, – заметил Кори, уставившись в чашку с кофе. – Если ты сумел рассмотреть это все из окна второго этажа, значит, у тебя чертовски острое зрение.

– Конечно, я не мог прочесть надпись на удостоверении, – сообщил деловым тоном Карп. – Как вы понимаете, я только догадываюсь, что это было удостоверение. И если я не ошибаюсь, то наискось шла какая–то надпись. Или, возможно, это была не надпись. Возможно, это какая–то печать на удостоверении.

– Правильно, – сказал Кори. – Надпись была проштампована.

– Я разглядел два слова, – продолжал Карп. – В каждом по шесть или по семь букв. Но буквы с такого расстояния я не мог разобрать.

Кори продолжал смотреть в свою чашку.

Карп наклонился еще ближе:

– Что это были за слова?

– Если я скажу, ты попадешь в беду, – ответил Кори и посмотрел на тщедушного человечка. – Думаю, ты и так уже в беде.

Но Карп выглядел совершенно спокойным, и его тон остался безразличным.

– Так что это были за слова?

– «Ночной патруль».

Карп никак не отреагировал. Словно не расслышал.

– Я видел, как они усаживали вас в машину, – сказал он. – Потом машина куда–то поехала. Мне пришло в голову, что я вас больше никогда не увижу. А сегодня я услышал разговоры о том, что мистер Мейси и мистер Латтимор воздали друг другу должное. Во всяком случае, это общепринятая версия.

Кори лениво улыбнулся чашке с кофе и печально вздохнул.

«Тебе жалко Карпа? – спросил он себя. – Тебе жаль этого коротышку, потому что он знает слишком много? Или, возможно, тебе жалко себя? Это так называемое сотрудничество запросто обернется для тебя провалом».

Он услышал, как Карп говорит:

– Что же касается того, что там произошло на самом деле, то у меня на этот счет имеется собственная версия.

– Давайте ее выслушаем, – невнятно произнес Кори, все еще улыбаясь чашке кофе.

– Я не думаю, – сказал Карп, – что мистер Мейси и мистер Латтимор перестреляли друг друга. Я уверен, что это не так. Я пришел к заключению, что именно вы и затеяли перестрелку.

Улыбка Кори стала чуть шире. Он искоса посмотрел на Карпа, а потом снова уставился в кофейную чашку.

– Я уверен, что перестрелку устроили вы, – повторил Карп. – И все–таки, должен признаться, я несколько озадачен. С одной стороны, вы поступили так из самозащиты. С другой стороны, вы – полицейский. Казалось бы, вы должны были написать рапорт о случившемся. Интересно, почему вы этого не сделали?

– Хочешь сам сообщить полиции?

– Я не могу этого сделать, – ответил Карп. – Очень даже можешь. – Кори небрежным жестом указал на платный телефон на стене у двери. – Нужно лишь позвонить, только и всего. В полицейский участок. И рассказать все, что ты видел прошлой ночью.

– Но я не могу этого сделать, – торжественно возразил Карп. – Это против моих принципов.

– Какие еще принципы? – Улыбка исчезла с лица Кори. Он повернулся и посмотрел на коротышку. – К чему ты клонишь?

– Я – не доносчик!

– Не доносчик, при условии, что тебе заплатят за то, что ты будешь держать рот на замке.

Карп отвел взгляд:

– Вы меня изумляете!

– Ага, знаю. Тебе ужасно стыдно. Итак, какова твоя цена?

Карп тяжело вздохнул:

– В каком мире мы живем!

– Давай. У нас деловой разговор. Сколько мне это будет стоить?

– Ничего, – сказал Карп. – Ровным счетом ничего.

Кори поморщился:

– Как это так?

Тщедушный человечек пожал плечами и сказал:

– Я же предлагал вам дружбу, уважение и доверие. Они не продаются. Я думал, вы поймете.

– Ты что, шутишь? – нахмурился Кори. – Или я чего–то не врубаюсь. Что–то не соображу, куда ты клонишь.

Карп снова вздохнул. Потом повернулся и направился к двери. Кори стоял озадаченный, затем бросился к тщедушному человечку, схватил его за руку и заговорил шепотом сквозь стиснутые зубы:

– Давай все расставим по местам. Ты что–то видел вчера ночью? Услышал какой–то шум, который поднял тебя с постели и заставил выглянуть из окна?

– Что–то не припомню, – ответил Карп.

– Вот и славно, – тихо прошипел Кори. – Держись этой версии и дальше.

– Не беспокойтесь, – сказал тщедушный человечек. Его голос был бесцветным, но полным достоинства. В нем явно звучало: «И не потому, что я тебя боюсь. Меня уже ничем не напугаешь. Я даже не чувствую твоих пальцев, вцепившихся в мою руку. Все, что я чувствую, – жалость к твоей мятежной душе. Должно быть, тебе очень несладко. Раз ты не способен поверить, что кто–то может протянуть тебе руку помощи без всякой задней мысли, просто так. Ну, я, во всяком случае, попытался».

Кори отпустил руку тщедушного человечка. Какое–то мгновение они стояли и смотрели друг на друга. Потом Карп сказал:

– Благодарю вас за обед. Он бы просто восхитителен, – развернулся и вышел из закусочной.

Через пятнадцать минут Кори вошел в бурлящую, потеющую толпу воскресных любителей выпить в «Забегаловке». Он поискал свободное местечко у стойки, хотя знал, что из этого ничего не выйдет. За столиками тоже все места были заняты, стоящие толклись поблизости, оттесняя сидящих. Кори услышал, как ругается Нелли. За ругательствами последовал звук, похожий на выстрел из револьвера тридцать восьмого калибра, когда ее открытая ладонь вошла в соприкосновение с лицом кого–то, кто был чересчур многословен не по делу. Повернувшись, чтобы посмотреть. Кори увидел мужчину, нетвердым шагом отходящего от стойки. Там освободилось место. Кори быстро среагировал, поставил ногу на поручень, а локоть на стойку и заказал двойную порцию джина.

Джин тут же подали, Кори прикончил его одним быстрым глотком и заказал еще порцию. Было время, когда он пил джин медленно и разбавлял спиртное водой.

«Но сегодня не тот случай, – сказал он себе, осушая вторую порцию и заказывая третью. – Сегодня самый подходящий день, чтобы напиться, то есть напиться как следует. И у меня есть подозрение, что для того, чтобы мысли прояснились, потребуется немало джина. Или, может быть, это вовсе не то, что тебе нужно. То есть я хочу сказать, если ты действительно хочешь сосредоточиться, тебе не нужен джин. Даже похоже на то. На самом деле все наоборот, именно джин не дает тебе задумываться, и это единственная причина, по которой ты пьешь. Короче говоря, на тебя все так неожиданно навалилось, что ты хочешь снять этот груз со своих плеч, смыть мысли, залить мозги алкоголем».

Кори подтолкнул бармену пустой стакан. Стакан был моментально наполнен, и Кори опрокинул содержимое себе в горло.

Пока он ждал, когда алкоголь начнет действовать, ему явилось иное желание, маня его невидимым пальцем, тихонько подталкивая его оглянуться. Он медленно повернулся, сам не зная зачем. На мгновение его взгляд застрял на пустой стене, потом уперся в дверь, ведущую в заднюю комнату. Невидимый палец продолжал его манить, и Кори оглядывался до тех пор, пока его взор не натолкнулся на столик в дальнем углу рядом с дверью, ведущей в заднюю комнату.

За столиком сидела Лилиан и пила пиво. Она наклонила голову, ставя стакан на стол, а потом медленно потянулась рукой к бутылке.

«Это ничего не значит, – сказал Кори себе. – Просто еще одна мучимая жаждой юбка сидит в одиночестве и пьет пиво. Черт побери, и нечего на нее пялиться!»

Но он продолжал смотреть на Лилиан. Невидимый палец указывал на нее, говоря: «Вот она. Твоя жена».

«Лучше посмотри в календарь, – проговорил он невидимому подсказчику. – Эта девушка уже давно мне не жена. Мы с ней разошлись много лет назад».

«Тогда почему ты на нее смотришь?»

Кори даже не пытался ответить на этот вопрос. Он сидел и смотрел, словно в зале не было других посетителей. Чувства, теснившиеся в его груди, прогоняли пьяный дурман.

Кори говорил себе:

«Жизнь так коротка. Разве не странно, что мы так бездумно ее растрачиваем? Все наши поступки складываются в одну большую шутку, которая совсем не смешна. Если уж на то пошло, некоторым из нас приходится носить дурацкие колпаки семь дней в неделю. Мы – как те клоуны–двойняшки, которые обладают особым талантом изображать пьяных, да так, что в конце концов выбивают себе зубы. Но болят–то не зубы. Больно внутри, особенно больно той штуковине, что качает кровь».

– Обнови, – сказал Кори бармену.

Когда подали джин, он выпил его, крепко зажмурившись, сморщившись от мучительной боли и отчаяния, словно пил цианистый калий.

«Перестань смотреть на нее! – приказал он себе. – Ты не имеешь права смотреть на нее. Эта женщина – жена другого. Но даже если бы она и не была бы женой другого, у тебя все равно нет права смотреть на нее. Ты ей не пара – вот почему. Она – хорошая и чистая, а ты – просто болотный кот с грязными когтями, который служит и вашим и нашим, который знается с нелегальными торговцами спиртным, вымогая у них…»

– Не угостите ли вином? – услышал он тихий голос совсем рядом и понял, что это Карп, еще до того, как его увидел.

Но тщедушный человечек обращался не к нему, а к высокому, худому, коричневому от солнца строителю, который демонстративно выложил все свои деньги на стойку бара – десятку, две пятерки и кучу бумажек по одному доллару.

– Не угостите ли вином? – улещивал его Карп.

Строитель посмотрел на коротышку сверху вниз и сказал:

– Отстань от меня!

Карп завистливо вздохнул, глядя на деньги мужчины, и сказал громко:

– Вино, виски или любой другой живительный нектар, который вдохнет радость…

– Я же сказал: отстань от меня! – буркнул строитель. Он замахнулся, намереваясь ударить его ребром ладони, но, к его удивлению, не достиг цели. Он с изумлением пялился на пальцы Кори, схватившие его за запястье, потом перевел взгляд на его лицо и осведомился: – Кто тебя просил?

– Проехали, – бросил Кори.

Он освободил запястье мужчины и отвернулся, но почувствовал сильный рывок. Строитель развернул его к себе.

Мужчина наклонился к нему и процедил сквозь сжатые зубы:

– Хочешь, я тебя так отделаю, что мама родная не узнает?

Кори лениво ухмыльнулся. Глаза его были полузакрыты. Он ничего не ответил.

Строитель поднял тяжелую мускулистую руку и погрозил Кори огромным кулаком:

– Видал? Знаешь, что я могу с тобой сделать?

– Нет, – ответил Кори. – Продемонстрируй.

– Ты сам напросился, верно? – Теперь строитель говорил громче и отступил назад, чтобы освободить себе побольше пространства.

Кори не двинулся с места. Прошла минута, но ничего не произошло, если не считать того, что строитель внимательно смотрел Кори в глаза. Потом быстро заморгал, и на лице его отразилось смущение. Не говоря ни слова, он отвернулся от Кори, низко склонился над стойкой и уставился в свой стакан с двойной порцией пшеничного виски.

Карп по–прежнему стоял, спокойно потирая руки, как муха потирает свои лапки. Поверх головы коротышки Кори увидел, что Лилиан встает из–за столика и направляется к задней двери. Он мысленно нажал кнопку, которая пресекала его мысли о женщине по имени Лилиан, и на этой кнопке было написано имя Делберт Кингсли.

Кнопка запустила мысли, связанные с происшествием ночью в проулке на Второй улице, когда он прятался за забором и смотрел на лицо Делберта Кингсли, пока тот искал его взглядом.

Кори схватил Карпа за плечо и развернул так, чтобы тот видел заднюю дверь. Лилиан как раз приближалась к ней.

– Видишь эту даму? – спросил Кори у Карпа. – Ту, что собирается выйти. Ты ее знаешь?

Карп покачал головой.

– Твое предложение, – сказал Кори, – насчет дружбы и доверия. Оно остается в силе?

– Вне всяких сомнений, – ответил тщедушный человечек.

– Проследи за ней, – буркнул Кори. – Узнай, где она живет.

Карп шмыгнул к выходу. По дороге он слямзил чей–то двойной бурбон. Нелли попыталась поймать его, но Карп выскользнул из ее цепких лап. Выходя из бара, он проглотил бурбон.

Кори развернулся к стойке и заказал еще джина. Но когда его подали, он не стал набрасываться на выпивку. Он взял стакан не спеша, потом с отсутствующим видом отпил, явно больше не нуждаясь в спиртном. Мысли его текли автоматически. Он говорил себе, что время сейчас рабочее и что ему следует заниматься делом. Он должен отчитаться перед своим нанимателем.

Кори допил джин, вышел из забегаловки и направился на север в сторону дома Грогана.

Его палец надавил на звонок. Уже в четвертый раз он звонил в эту дверь. На этот раз он не отрывал пальца от кнопки звонка. Дверь наконец открылась, и в проеме возникла какая–то девушка в форменном платье горничной с оторванным воротничком, всклокоченными темными волосами и со слезами на глазах, тяжело переводившая дух. Ей было чуть за двадцать, и в ее лице просматривалось нечто индейское. Кори решил, что она родом из Вест–Индии. Очень стройная, с узкими бедрами, она казалась слишком хрупкой для санкций, которые были причиной ее слез. Присмотревшись повнимательнее, он заметил царапину в уголке ее рта. Она слегка кровила.

– Да? – невнятно произнесла девушка, смотря в сторону и прикладывая кончик пальца к разбитой губе. – Что вам угодно?

– Я к мистеру Грогану.

– Как вас представить?

– Брэдфорд.

– Брэдфорд? А дальше? Назовите мне свое полное имя, пожалуйста. Вы говорите…

Из–за спины девушки появились чьи–то пальцы, которые вцепились ей в плечи и оттянули ее назад, а потом оттолкнули в сторону. Теперь перед Кори стояла Лита, чьи платиновые волосы лишь слегка растрепались, а темно–зеленые глаза превратились в крошечные зелено–желтые факелы. Ее костюм состоял из бледно–зеленого шелкового лифа, оставлявшего живот голым, и облегающих галифе.

– Очень мило, – буркнул Кори, разглядывая ее пупок.

– Что надо? – нетерпеливо осведомилась Лита.

Видимо, ей не терпелось продолжить выяснение отношений.

– Он дома? – спросил Кори.

– Сейчас занят. Он наверху.

– Тогда я подожду. Войду и подожду. У меня есть несколько свободных минут.

– Вы не уложитесь, – ответила Лита.

– А во сколько уложусь?

– По крайней мере, в час.

– Чем же он занят?

Лита не ответила. Она бросила взгляд на стоящую позади индианку. Девушка прислонилась к стене и хлюпала носом.

– Ты у меня дождешься! – пригрозила ей Лита. – Дождешься! – А потом обратилась к Кори: – Послушайте, мне некогда с вами беседовать. Я занята…

Она попыталась закрыть дверь, но Кори придержал створку рукой.

– Что происходит наверху? – спросил он.

Лита подавила раздраженный вздох.

– Если вы так хотите знать, – ответила она, – ему делают клизму.

– Чего?

– Ему промывают прямую кишку, – пояснила она.

Кори на минуту задумался над этим. Джин, который он выпил, кружил ему голову, и он услышал свои слова:

– Ему нужно вовсе не это.

Лита застыла от изумления и с шипением выдохнула сквозь зубы.

– Вам прекрасно известно, что ему нужно, – продолжал Кори. – Он в этом нуждается, но не получает.

Лита пристально смотрела на него.

– Да вы напились! – заключила она.

– Верно.

– Вы пьяны.

– Слегка.

Лита улыбнулась легкой презрительной улыбкой:

– Вам много и не требуется, да?

Кори ухмыльнулся:

– За это стоит выпить. У вас найдется что–нибудь?

– Вам уже достаточно, – отрезала Лита.

А потом, отвернувшись, словно он перестал для нее существовать, убрала руку с двери. Кори распахнул ее пошире и вошел.

Когда Кори входил в вестибюль, девушка–индианка скользнула к двери. Он оглянулся и увидел, что Лита схватила девушку за запястье.

– Пожалуйста, не надо! Пожалуйста! – просила девушка.

Лита оттащила ее, потом пинком захлопнула дверь и потащила девушку через вестибюль. Девушка наскочила на Кори, он отступил, а девушка упала на колени.

Кори наклонился, чтобы помочь ей подняться. Лита быстро вошла и оттолкнула его. Джин теперь взбунтовался, и Кори искал место, куда бы присесть. Он, пошатываясь, прошел по дорогому китайскому ковру и упал в кресло черного дерева рядом с массивным Буддой. На полу вокруг Будды валялись перевернутая нефритовая лампа, осколки разбитой вазы, перевернутая пепельница и разлетевшиеся сигаретные окурки и пепел. Кори повернул голову и посмотрел на Будду, словно ожидая, что бесстрастное бронзовое лицо статуи оживет и что–нибудь скажет по этому поводу. В щелеобразных глазах Будды нельзя было прочесть ничего, кроме беззвучного высказывания: «Вероятно, теперь земные дела меня не касаются. Я – лишь сторонний наблюдатель».

«Видно, придется с ним согласиться», – решил Кори.

Джин бил по его чувствам. Кори откинулся на спинку кресла и вытянул ноги. Сквозь пелену алкоголя он видел Литу и девушку. Они подняли довольно сильный шум. Упал перевернутый стул. Потом упал другой. Девушка сжалась под замахнувшейся на нее рукой Литы.

– Вы не можете, – хныкала девушка. – Вы не имеете права!

Рука Литы опустилась, но девушка остановила удар сложенными крест–накрест ладонями. Лита замахнулась другой рукой, и ее кулак попал девушке в плечо. Та упала на бок, перекатилась, поднялась на ноги и увернулась от следующего удара. Но в другой раз она увернуться не успела. Удар пришелся ей в висок, и она упала на ковер и осталась там сидеть. Сидела на ковре и тихо плакала, закрыв лицо руками. Лита замахнулась было, чтобы ударить ее кулаком еще раз, но в последний момент передумала и, оглядевшись, в конце концов остановила свой взгляд на украшенном бронзовым литьем камине. У камина в подставке стояла искусно выкованная кочерга с ручкой в виде головы дракона. Лита направилась туда, взяла кочергу и взвесила ее в руке.

– А теперь, – приказала она девушке, – говори правду!

– Я уже все сказала, – рыдала та.

Девушка стала было подниматься с ковра, но Лита быстро подошла к ней, замахнулась кочергой. Индианка снова уселась на ковер и закрыла голову руками.

– Ты – воровка! – бросила Лита.

– Почему вы называете меня воровкой? Я ничего не взяла!

– А духи?

– Какие духи?

– Пузырек в пять унций, – уточнила Лита. – По тридцать долларов за унцию.

Девушка в изумлении подняла глаза и медленно покачала головой.

– Как вы можете так говорить, – пробормотала девушка. – Это нехорошо…

– Вчера ночью ты куда–то уходила. Ты наглым образом удрала.

– Я же уже объясняла!

– Я не хочу этого слышать, – отрезала Лита. – Ты мне расскажешь, где ты была.

– Я хотела прогуляться, – рыдала девушка. – Я же уже вам говорила! Я гуляла.

– В половине пятого утра?

– Я не могла заснуть… В комнате слишком жарко… Не могла больше оставаться в постели…

– Продолжай в том же духе, и будешь лежать в постели как миленькая целый месяц. В гипсе.

– Вы этого не сделаете! Так нельзя!

Лита размахнулась кочергой и попала девушке по спине чуть пониже плеча. Та, вскрикнув от боли, упала на пол лицом вниз. Лита опять замахнулась. Кори встал с кресла и ринулся вперед. Когда кочерга оказалась у него в руках, он бросил ее на пол себе за спину. Лита кинулась было туда, но он преградил ей путь.

– Отойдите! – прошипела она. – Это не ваше дело!

Он лениво ухмыльнулся. Взгляд его предупреждал: «Не подходи близко!»

Лита сделала шаг назад. Это не было отступлением. Она сжалась как пружина, руки напряженно согнулись, пальцы скрючились, длинные ногти нацелились на свою жертву. Она приблизилась к Кори, собираясь вцепиться ногтями ему в глаза.

Кори схватил ее за запястья. Лита подняла колено, прицелившись ему в пах. Он отстранился, но она решила повторить свой маневр и подошла ближе, потом предприняла новую попытку. На этот раз она почти достигла цели, и Кори выпустил ее запястья. Лита издала низкий стрекочущий звук, похожий на тот, что издает гремучая змея, и набросилась на него, орудуя ногтями и зубами.

«Эта дамочка совсем слетела с катушек, – подумал Кори. – Видно, придется…»

Лита промахнулась и не сумела впиться зубами в его руку. Тогда она попыталась ногтями вцепиться Кори в лицо, но ей это не удалось, хотя она чуть было не вонзила их ему в шею. Она попятилась назад и снова набросилась на Кори. Кори выждал, а потом коротким и стремительным ударом правой врезал ей чуть повыше челюсти, как раз под ухом. Лита осела, глаза ее закрылись. Прежде чем она опустилась на пол, он поспешно подхватил ее за талию. Кори понял, что она потеряла сознание.

Он поднял ее на руки и отнес на диван.

«Будет не заметно, – подумал он, разглядывая ее челюсть в месте удара. – Ты ее не покалечил. Ты соизмерил удар и не переусердствовал. Ничего видно не будет, и ее внешности это не повредит. Но все равно жаль».

Индианка с тревогой смотрела на платиновую блондинку, растянувшуюся на диване.

– Это ужасно, – сказала девушка.

– С ней будет все в порядке.

– Все равно, это ужасно. – Девушка уже была готова опять расплакаться.

Кори развернулся и посмотрел на нее:

– Она наверняка ударила бы тебя этой кочергой.

– Это не самое страшное. Хуже всего то, как она меня назвала. Она назвала меня воровкой. Перед вами. Зачем она это сделала?

– Сам удивляюсь!

– Я работаю тут давно. Почти два года. Никогда не было ничего подобного. Я этого не понимаю.

Кори окинул девушку взглядом, прищурился и спросил:

– И с чего все началось?

– Не с духов.

– Понятно.

– До того, как вы вошли, разговора о духах не было. Просто госпожа была чем–то расстроена. Ходила туда–сюда и говорила сама с собой. Очень была расстроена. Никогда прежде не видела ее такой. Она иногда нервничает, но чтобы так… А потом она набросилась на меня.

– За что?

– Ни за что.

– Лита сказала, что ты выходила сегодня ночью.

– Только прогуляться. Я не могла спать и вышла прогуляться, Подышать воздухом. Только и всего. Но она заявила, что я вру. А потом ударила меня по губам.

– Значит, получается, – заключил Кори, – что произошло нечто, что вывело ее из себя, и она прицепилась к тебе.

Девушка открыла было рот, собираясь что–то сказать, но осеклась. На диване зашевелилась Лита, издав тихий стон. Горничная нахмурилась и прошептала:

– Лучше я помолчу. Она очнется, услышит.

– Она еще не скоро очнется. Давай скажи, что хотела.

– Возможно, это не важно.

– Все равно говори, – подбодрил ее он.

– Ну, сначала, когда она сошла вниз, все было хорошо. Она, как всегда, сказала мне «доброе утро».

– Во сколько это было?

– Часа два назад. Она всегда спит до полудня. Значит, леди села за стол, и я принесла кофе и тосты, а она взяла чашку и развернула газету. Она что–то увидела в газете, на первой полосе.

– Ты уверена, что это было на первой полосе?

Девушка кивнула:

– Я стояла рядом со столом. Она сидела и смотрела на первую страницу, и глаза у нее начали вылезать из орбит. Потом она вскочила и опрокинула стул. Кофе разлился на пол, а она стала бегать по комнате и говорить ужасные вещи, грязные слова.

– И где эта газета? – оборвал ее Кори.

– В мусорной корзине. На кухне.

– Подожди здесь, – сказал Кори. – Если она очнется, скажешь, что я пошел в кухню за водой для нее.

И он поспешно вышел из прихожей. В кухне он сунул руку в мусорную корзину и вытащил оттуда смятую газету. Страницы были перепутаны. Он пролистал их, нашел первую и пробежал глазами заголовки. Во всю ширину полосы сообщалось о новой заварушке на Среднем Востоке. Там же помещалась статья в три колонки об авиакатастрофе, унесшей семнадцать жизней. Один известный политик обвинялся в растрате общественных денег. В нижнем левом углу приткнулась заметка в одну колонку. Заголовок гласил: «Двое нашли смерть в перестрелке». Кори пробежал глазами начало, затем следующие короткие абзацы. В конце говорилось, что эти двое, очевидно, перестреляли друг друга, поскольку имели криминальное прошлое, и назывались их имена – Мейси и Латтимор.

Кори бросил газету назад в мусорную корзину, потом подошел к раковине и налил воды в стакан. Он вернулся в прихожую, где индианка наводила порядок, расставляла стулья по местам и чистила испачканный ковер. На диване Лита постепенно приходила в себя. Когда ей удалось сесть, она поморщилась от искреннего смущения. Кори вручил ей стакан с водой. Она сделала несколько глотков, пару раз глубоко вздохнула, а потом проговорила невнятно:

– Спасибо.

Кори ничего не ответил, но выразительно посмотрел на индианку. Та поняла его и вышла. Лита отхлебнула еще воды, потом опустила в стакан кончики пальцев и приложила их к вискам. Поставив стакан на маленький столик рядом с диваном, она встала и направилась к противоположной стене, чтобы посмотреть в зеркало, висящее на ней.

– Очень больно? – спросил Кори.

– Немного.

– Надеюсь, не распухло?

– Слегка, – сказал она. – Едва заметно.

Лита отвернулась от зеркала и затушила недокуренную сигарету в пепельнице. Некоторое время она расхаживала по вестибюлю, не глядя на Кори. Потом вернулась к дивану и села. Их разделяли две подушки.

Некоторое время было тихо. Потом сверху послышались звон стакана, разбившегося о кафельный пол. И тут же донесся голос Грогана:

– Черт возьми, что вы там делаете?!

Специалиста по прямой кишке сопровождала парочка медсестер, и они взволнованно что–то защебетали. Специалист по прямой кишке заорал:

– Держите! Осторожно!

Гроган снова повысил голос:

– Погодите! Погодите! – Теперь он уже кричал: – Подождите! Черт бы вас всех побрал!

Потом, когда упало что–то тяжелое, медсестры, специалист по прямой кишке и Гроган – все в один голос завопили. Еще один стакан разбился об пол. А затем все стихло.

– Вы ему расскажете? – спросил наконец Кори.

– О чем?

– Что я ударил вас.

Лита откинулась на спинку дивана, глядя прямо перед собой и сложив руки на голом животе:

– Вы хотите, чтобы я ему рассказала?

– Это не важно. Во всяком случае, для меня.

– Тогда почему вы спросили?

– Просто полюбопытствовал, – ответил он.

Лита разжала руки, подняла их и сомкнула кончики пальцев. Она проделала это несколько раз. Потом сказала:

– Нет, я ему не стану говорить.

– Почему?

– Он только разволнуется, – объяснила она. – А он и так слишком много волнуется.

– О вас?

Лита очень медленно повернула голову и взглянула на Кори. Потом опять стала смотреть прямо перед собой:

– Ему будет пятьдесят шесть. Мне – двадцать пять.

– И что можно с этим поделать?

– Узнаешь, когда тебе будет пятьдесят шесть, – сказала она.

– Я не дотяну до пятидесяти шести. При моей–то жизни, – ответил Кори, а сам подумал: «Это как короткие волны. Используй нужную частоту, и можешь управлять этой дамочкой. Во всяком случае, до определенной степени».

Лита смотрела на него:

– Что ты имеешь в виду? Пьянство?

Кори ничего не ответил. Бросил взгляд на ее голый живот и отвел глаза. Потом встал с дивана, немного прошелся, вернулся и снова уселся на место. Теперь между ними была лишь одна подушка.

Лита, как и прежде, смотрела прямо перед собой. Лицо ее было бесстрастным, но Кори знал, что она пытается предугадать, как он поступит дальше.

Он подумал: «Действовать надо постепенно, нужно выждать и все рассчитать. И расчет должен быть чертовски точным».

Кори снова поднялся. Медленно прошелся по комнате и остановился напротив бронзового Будды. Он посмотрел на Будду, сделал очень глубокий вздох, озабоченно нахмурился и притворился, что направляется к парадной двери. Все это время он не смотрел на Литу и не обернулся, взявшись за ручку.

«Прямо как в Италии, – подумал он. – Там у нас был один командир, которому всегда подворачивался единственный шанс из тысячи».

Кори повернул дверную ручку и услышал за спиной:

– Куда ты?

– Ухожу, – бросил он не оборачиваясь. – Просто мне нужно идти.

– Но почему? Что–то не так?

– Разрази меня гром, если я знаю! – буркнул он и отпустил дверную ручку. Потом с новым притворным вздохом процедил сквозь зубы: – Просто я больше не могу так!

Кори снова принялся открывать дверь.

– Подожди, не уходи, – попросила Лита. Он немного поколебался, потом все–таки открыл дверь и услышал, как она сказала: – Не надо!

Кори шагнул назад.

«Думаешь, она попалась?» – спросил он себя.

– Подойди сюда.

– Зачем? – устало спросил он. – Какой смысл?

– Если я тебя правильно понимаю…

– Послушайте, ничего не выйдет.

– Пожалуйста, – попросила она, – скажи мне.

Кори обернулся и посмотрел на нее:

– Разве ты не видишь, что со мной творится?

Лита долго сидела и внимательно разглядывала его. Он добавил огня во взоре, потом выстрелил в нее взглядом, беззвучно говоря: «Мне больно. Я ранен. И глубоко».

Лита встала с дивана и направилась к нему. Она шла, словно плыла, рассматривая его с головы до ног. Потом, приблизившись, проворковала:

– Скажи мне. Почему ты не можешь мне сказать?

Кори оттолкнул ее от себя, позаботившись о том, чтобы она почувствовала дрожь в его руках, когда он взял ее за плечи. Он усилил свою хватку, скрипнул зубами, потом разжал пальцы и невнятно проговорил:

– Я стараюсь держать себя в руках. Нельзя этого допускать. – А почему бы нет? – Она подалась к нему, но он ее оттолкнул:

– Нет, не надо. Ради Бога, не надо!

– Но почему нет?

– Если мы влипнем в это, мы потом очень пожалеем.

– Но если мы…

– Давай оставим это, – оборвал ее он. – Мы нужны друг другу, как бензин и горящая спичка.

Кори смотрел на бронзовую статую Будды. Раскосые глаза ее, казалось, говорили: «Вот времена пошли! Я вижу только расчет и обман».

«Это уж точно», – подмигнул Кори Будде.

Лита встала у Кори за спиной совсем близко. Он прочел ее мысли: «С этим–то мне будет легко справиться».

И снова подмигнул Будде.

Потом Кори почувствовал, как ее рука легла ему на живот, прямо под ребрами, и стала спускаться ниже, к ремню.

– Не надо, – попросил он хриплым шепотом, но не попытался освободиться от ее пальцев, скользящих у него под рубашкой.

Рука ее скользнула все ниже, и его пробрала легкая дрожь.

«Что это со мной?» – спросил он себя.

Голова у него закружилась, когда до него дошел ответ.

«Ты больше не притворяешься, – сказал он себе, пытаясь справиться с тошнотворным ощущением парения. – Она и правда тебя зацепила».

Лита убрала руку. Дверь наверху открылась, и голос Грогана рявкнул:

– …И не говорите мне о сливовом соке! Сливовый сок я терпеть не могу! И не собираюсь его пить! А теперь оставьте меня в покое и убирайтесь!

В коридоре второго этажа послышались шаги, направляющиеся к лестнице. Потом по лестнице стал спускаться специалист по прямой кишке со своей свитой, и их глазам предстали Лита, сидящая на диване с иллюстрированным журналом на коленях, и Кори, расположившийся в кресле черного дерева, внимательно рассматривающий ноготь своего большого пальца.

Кори захотелось посмотреть на всю компанию, и он поднял глаза. Две медсестры оказались костлявыми и с виду несчастными. Похоже, одна из них недавно плакала. Сам же проктолог был пухлым коротышкой средних лет с желтовато–серым лицом, цвет которого явно говорил о каких–то неполадках в его организме. Он нес большой саквояж из телячьей кожи. Тыльной стороной руки он вытирал пот со лба.

– Трудный нам попался пациент, миссис Гроган, – сказал он Лите. – Очень трудный пациент.

– Он меня обидел, – сказала медсестра с мокрыми, покрасневшими глазами. – Он обозвал меня слабоумной.

– Я же велел вам выметаться отсюда! – вмешался Гроган, быстро спускаясь по ступенькам.

Медсестры и проктолог заспешили к двери. Они сумели–таки достойно удалиться, но их уход был несколько скомкан.

Гроган посмотрел на Кори:

– Ты давно здесь?

– Не слишком, – пожал плечами тот.

Лита отложила журнал в сторону, встала с дивана и приблизилась к Грогану:

– Как все прошло?

– Это был настоящий ад, – буркнул Гроган. – Они чуть было не вывернули меня наизнанку и напугали до смерти своими орудиями пытки. Ты слышала шум? Ты бы их видела!

– Ты плохо выглядишь, – сказала Лита. – Совсем вымотался.

– Не вымотался, а вымылся, – поправил ее Гроган. – Они называют это клизмой, но больше всего оно похоже на Всемирный потоп. – Он повернулся к Кори: – Когда это делают, то берут трубку и засовывают ее…

– Пожалуйста, – прервала его Лита, – без подробностей.

Гроган посмотрел на часы:

– Полагаю, мне стоит немного прогуляться.

– Может, отдохнешь? Тебе сейчас это просто необходимо. Ложись в постель и отдыхай.

– Я не устал, – возразил Гроган. – Лучше провести полчасика на реке.

– Опять гребля? Ты сейчас не в форме. После того, что ты только что перенес…

– Я иду на реку, – отрезал Гроган. Он пересек вестибюль, оглянулся и поманил за собой Кори. Кори встал с кресла и двинулся было за Гроганом, который уже вышел из дома, но, когда он подходил к двери, Лита нагнала его, и он почувствовал, как ее рука скользнула по его ребрам, направляясь все ниже и ниже. Потом она добралась до цели. И он попался.

Он не смотрел на Литу, но почему–то видел зелень ее глаз. Оно было внутри него, это зеленое пламя. Оно проникало в его мысли. Это была зеленая паутина, и он в ней запутался.

– Нет, – прошипел он, – нет, черт возьми!

Кори оттолкнул Литу от себя и выбежал из дома. Спускаясь по ступеням, он споткнулся и чуть было не упал. У него кружилась голова, и ему казалось, что он видит все в зеленом цвете.

«Ах ты псих!» – обозвал он себя.

Кори хмуро заглянул в зеркало внутри себя. Некоторое время лицо его было унылым, а зубы крепко сжаты. Но когда он подошел к Грогану, направляющемуся через дорогу к припаркованному автомобилю, физиономия его обрела обычное беспечное выражение.

Глава 7

Это был шестиместный изготовленный на заказ седан, темно–зеленого цвета, довольно консервативного стиля, с небольшим количеством хромированных деталей. Его привезли из Испании, и первый его владелец был членом того же гребного клуба, к которому принадлежал Гроган. Первый владелец любил менять автомобили и заплатил за этот семнадцать тысяч. Но как только машине потребовался незначительный ремонт, он тут же продал его Грогану за девять тысяч. Гроган очень гордился этим автомобилем и имел привычку поглаживать его по крылу или по капоту, словно тот был живым существом.

Вот и сейчас он стоял рядом с машиной и ласково поглаживал ее по переднему крылу, бормоча себе под нос:

– Куколка моя!

Заметив небольшое пятнышко на блестящей отполированной поверхности, он вытащил носовой платок и аккуратно вытер его. Потом отошел, критическим взором осмотрел свою работу и повторил, обращаясь к автомобилю:

– Куколка моя! Любимица моя!

Кори тихонько кашлянул, просто чтобы напомнить Грогану о своем присутствии. Гроган не посмотрел на него, но сказал машине:

– Ты же знаешь дорогу, верно? Тебе объяснять не нужно. Стоит только посмотреть на тебя, и я знаю: ты никогда меня не подведешь.

Какой–то мальчик лет десяти с перемазанным лицом подошел к Грогану и предложил:

– Я наведу на ней блеск. Отлично ее протру. Это будет стоить вам пятьдесят центов.

– Я заплачу тебе доллар, – сказал Гроган, не глядя на мальчика.

– Целый доллар?

Гроган вытащил из кармана пачку денег и выбрал долларовую бумажку. Вручая ее мальчику, он сказал громко и отчетливо:

– Я плачу тебе доллар за то, чтобы ты держался от машины подальше.

– Хорошо, – согласился мальчик, положил доллар в карман и тут же удрал.

Гроган снова вытащил носовой платок и начал стирать пыль с капота. Занимаясь этим, он осведомился у Кори:

– Видел сегодняшнюю передовицу?

Кори не ответил.

Гроган продолжал свое занятие. Кори скосил глаза, сощурившись и присматриваясь, словно изучал крошечные цифры на логарифмической линейке.

– Я задал тебе вопрос, – спокойно напомнил Гроган, все еще протирая носовым платком блестящую поверхность.

Кори молчал. Гроган развернулся, уставился на него и заорал:

– Ты будешь отвечать или нет?!

Поза и лицо Кори выражали полнейшую невозмутимость.

– Из–за чего весь сыр–бор? – спросил он.

Гроган хотел что–то ответить, но передумал. Какое–то время он сдерживался, потом застонал и скрипнул зубами. Он поднял руку и пригладил серебряные волосы.

– Из–за Мейси и Латтимора. В заметке говорится, что они перестреляли друг друга. На пустыре у реки.

– Вот, значит, как? И вы прочли об этом в газете?

– Господи, да нет же! – отвечал Гроган. – Мне позвонили из полицейского участка, от капитана. Сегодня рано утром, около пяти. Я сразу же прибыл в участок, а оттуда мы поехали в морг. А оттуда – в муниципалитет. Они провели баллистическую экспертизу. И конечно же… Почему ты на меня так смотришь?

– Я просто внимательно слушаю, – миролюбиво сказал Кори. – Продолжайте.

Гроган глубоко вздохнул.

– Не знаю, – произнес он, словно разговаривая с самим собой. – Просто ума не приложу. – Он посмотрел на Кори. – То есть я хочу сказать, я просто не могу поверить.

– А в отделе по расследованию убийств поверили?

Гроган кивнул:

– Они закрыли дело и убрали его на полку. Перестрелка, и точка. Но, черт побери, я ничего не понимаю!

– Почему же?

– Что–то не сходится, – нервно заявил Гроган. – Мейси и Латтимор всегда ладили друг с другом. Конечно, закадычными друзьями они не были и время от времени ссорились. Но только на словах. Никогда ничего серьезного. Так какого черта они перестреляли друг друга?!

– Они этого не делали, – сказал Кори.

Гроган на время замолк, потом бросил:

– Повтори, что ты только что сказал!

– Они не стреляли друг в друга.

На этот раз Гроган молчал долго. Он развернулся, сделал несколько шагов, потом возвратился и спросил:

– Если ты что–то знаешь, почему ты это от меня скрыл?

– Я ничего не скрывал, – ответил Кори. – Просто вы не были готовы меня выслушать.

Глаза Грогана превратились в линзы с сильным увеличением.

– Что ты несешь?! К чему это я не был готов?!

– К тому, чтобы узнать правду. Прежде вы должны взять себя в руки. Это – случай особый. Когда услышишь такое, нужно держать себя в узде.

Гроган еще раз пригладил волосы, потом сделал медленный глубокий вздох:

– Ладно. Выкладывай.

– Это я их продырявил, – невозмутимо начал Кори. – А потом устроил все так, чтобы подумали, что они продырявили друг дружку.

Гроган сделал несколько шагов в сторону. Поднял глаза к небу. Потом посмотрел на камни мостовой:

– Когда–нибудь меня хватит удар.

– Я был вынужден их пристрелить, – продолжал рассказывать Кори. – Вопрос стоял так: либо они, либо я. Они привезли меня к реке, чтобы убить. Они следили за мной от здания муниципалитета.

– От муниципалитета? – Гроган, отступивший на несколько шагов, быстро вернулся к Кори. Побледнев, он спросил: – А что, черт возьми, ты делал в муниципалитете?

– Меня отвезли туда на допрос.

– Какой еще допрос?

– По поводу вчерашнего случая. Насчет того, что произошло вчера в задней комнате забегаловки. А эти двое тупиц…

– Но дело–то закрыли, – буркнул Гроган. – Он слегка повернул голову и бросил на Кори косой взгляд: – Как же получилось, что оно опять выплыло?

Кори пожал плечами:

– Они, должно быть, решили, что я могу им что–то рассказать.

Гроган продолжал смотреть в сторону:

– И что же?

– Ну, они усадили меня и стали расспрашивать, как все происходило. Я им все рассказал, как вы велели. Только и всего.

– Ты уверен, что это все?

Кори кивнул, медленно и устало, и продолжал:

– А потом… Ну, я вышел из муниципалитета и взял такси. Мы двинулись к мосту, а сзади ехала какая–то машина. Я понял, что это «хвост», и решил узнать, что происходит, поэтому вылез из такси на Мэрион–стрит. Та машина подъехала, и из нее вышли двое. Это были Мейси и Латтимор. Они хотели знать, что я делал в муниципалитете. В тот момент я подумал, что это вы, должно быть, приказали им следить за мной.

– Я им ничего не приказывал, – ровно произнес Гроган, глядя своими глазами–линзами куда–то в пространство. «Соображает, что к чему», – заключил Кори.

– Они спросили у меня, что я делал в муниципалитете. Я им сказал, а они переглянулись, словно мой ответ их не удовлетворил. И я тут же оказался в их машине. Не то чтобы я испугался. Во всяком случае, не тогда. – Он пожал плечами. – Я думал, они делают то, что вы им приказали, – везут меня к вам.

– А они вместо этого…

– Привезли меня на пустырь у реки. Латтимор наставил на меня пушку и велел вылезать из машины. И тогда я понял, что они больше на вас не работают. Мне пришло в голову, что их нанял кто–то другой.

Гроган не отреагировал никак. На его лице не отразилось никаких эмоций.

– Вы что, ждали этого? – спросил Кори.

– Нет, – буркнул Гроган. – Но в такой игре нужно быть готовым ко всему.

Он открыл дверцу автомобиля и уселся за руль. Кори развернулся, услышав, как испанский двигатель поймал искру и зашумел, как сотня вовсю кипящих чайников. Когда шум превратился в ласкающее ухо мурлыканье, Кори направился прочь от автомобиля, говоря себе: «Сделаешь три–четыре шага, и он позовет тебя. Вот увидишь!»

Отойдя на три шага, он услышал, как Гроган окликнул его, и оглянулся.

Какое–то мгновение Гроган просто смотрел на него, потом спросил:

– Хочешь поехать со мной? Просто прокатиться?

– Не возражаю, – пожал плечами Кори.

Он обошел автомобиль и уселся рядом с Гроганом.

Сконструированный по заказу автомобиль круто развернулся и поехал в южном направлении к Эддисон–авеню. Все встречные прохожие приветствовали его, а Гроган через открытое окошко махал им в ответ. Потом, когда автомобиль покинул предместье, проехав по длинной арке моста высоко над рекой, Гроган включил радио и поймал трансляцию баскетбольного матча. Машина влилась в неторопливый субботний полуденный поток транспорта, двигавшегося по шестирядному шоссе, граничащему с рекой. Они ехали мимо заводов, угольных шахт и складов. В этом районе река текла довольно быстро. У берега стояла полузатонувшая баржа, и какие–то мальчишки в плавках ныряли с нее, как с вышки. Машин на дороге становилось все меньше и меньше. Это был состоятельный район с рядами дорогих домов, выстроенных вдоль улиц. За ним начинался городской парк с памятниками генералам Гражданской войны, некоторые из которых отдавали честь, а один даже размахивал мечом. У постамента этого памятника прямо под тенью от меча на траве мирно спал старик–негр. Автомобиль двигался дальше на север по шоссе, миновал парк, аквариум и огромное здание музея искусств, построенное в стиле Парфенона. Оно обошлось городу примерно в тридцать миллионов долларов, а служило в основном местом гнездовья голубей и игровой площадкой для мальчишек, которые приходили по вечерам погонять в прятки в лабиринте мраморных колонн. Шоссе обогнуло музей искусств и повернуло совсем близко к реке. На берегах рыбаки ловили зубатку и карпов; попадались конные полицейские, следившие за порядком в парке, и спортсмены в мокрых от пота тренировочных костюмах, упражнявшиеся в спортивной ходьбе. Вдалеке показались очень старые, но крепкие и хорошо ухоженные здания, над крышами которых развевались флаги. Это были клубы, члены которых – все гребцы или бывшие гребцы, ходили в основном на гоночных восьмерках. Река здесь была чистой; рыбаки, любители купаться и случайные прохожие сюда не допускались, о чем свидетельствовало объявление на заборе. Город гордился своими гребными клубами, некоторые из которых могли даже похвастаться спортсменами, участвовавшими в Олимпийских играх. К тому же многие их члены происходили из семейств, чьи имена были вписаны в историю города, а корнями уходили аж в семнадцатое столетие. За забор допускались лишь избранные. Простой смертный мог стать членом клуба лишь в том случае, если он был первоклассным гребцом, признанным чемпионом. Купить членство в клубе не было никакой возможности. Даже некоторые городские мультимиллионеры годами пытались туда попасть, но им это так и не удалось. В очень редких случаях членом клуба мог стать человек, имеющий компромат на кого–то из избранных. Например, фотографию представителя голубых кровей в постыдной ситуации. Именно так туда попал Гроган двенадцать лет назад. На фотографии, сделанной ночью в зоопарке, был запечатлен один из представителей элиты в момент полового акта с зеброй.

Автомобиль Грогана свернул на стоянку возле большого четырехэтажного здания в колониальном стиле. На его оранжевом с белым стяге красовалась надпись: «Юго–восточный гребной клуб».

– Подожди здесь, – сказал Гроган, и это были первые слова, которые он произнес с тех пор, как они двинулись в путь. Гроган вылез из машины.

– Вы долго там пробудете? – поинтересовался Кори.

– Минут тридцать – сорок, – ответил Гроган. – Ты против?

Кори пожал плечами:

– Послушаю баскетбол.

Гроган направился к зданию клуба. Несколько минут Кори слушал радио. В пятом периоде Цинциннати с Филадельфией счет был три – три. Роберт Робертс подавал за Филадельфию и проиграл одно очко. Потом из–за ошибки на поле им пришлось поступиться еще одним. На подачу вышел следующий. Комментатор сказал: «Теперь Робертс в трудном положении…»

«Мне бы его заботы!» – проворчал Кори, обращаясь к радио.

Интересно, зачем Гроган привез его сюда. Кори выключил радио и попытался поразмыслить логически. Ничего не получилось. На ум ему ничего не шло – лишь платиновые волосы и темно–зеленые глаза.

По реке к причалу Юго–восточного гребного клуба шла байдарка–четверка. А двойка отчаливала. Восемь мужчин лет тридцати – тридцати с небольшим подняли над головами блестящую гоночную коричнево–красную байдарку. Тщедушный рулевой выкрикивал команды. Они понесли байдарку по наклонному дощатому настилу вниз к воде. Потом из боковой двери клуба стали выходить более пожилые байдарочники. Они прошли мимо автостоянки по посыпанной гравием дорожке, ведущей к пристани. Им было от пятидесяти до шестидесяти, а одному, на взгляд Кори, уже перевалило за семьдесят. На некоторых были оранжевые трикотажные фуфайки и плавки в белую и оранжевую полоску, другие – по пояс голые. Подойдя к причалу, они быстро и умело принялись готовить свои байдарки к спуску на воду. Кори пожал плечами и подумал: «Некоторые никогда не сдаются. Им это дано от рождения. Разрази меня гром, если я понимаю, что тут к чему! Каждому свое».

Он увидел, как из боковой двери вышел Гроган. Его серебряные волосы сияли на солнце, словно зеркало. Под мышкой Гроган нес два больших весла, лопасти которых были выкрашены в оранжевую с белым полоску. В руке он держал белую капитанскую фуражку козырьком вниз. Он был голым до пояса, в ярко–оранжевых шортах, белых носках и белых кроссовках без единого пятнышка.

Гроган прошел мимо автомобиля, даже не взглянув на него, направился к причалу и поболтал минуту–другую с остальными гребцами. Они сгрудились вокруг него и закивали, когда он что–то сказал, указывая на реку.

«Наверное, какие–то замечания насчет течения», – догадался Кори.

Один из седоголовых гребцов похлопал Грогана по плечу. Гроган что–то сказал, и все они заржали.

«Он тут любимчик, – решил Кори. – Они просто смотрят ему в рот, эти аристократы».

Гроган сошел по помосту к воде, уселся в свою байдарку и погреб на середину реки. Его движения были размеренными, плавными и внешне не стоили ему никаких усилий. Кори вышел из машины и спустился к причалу. Гроган некоторое время сушил весла, потом снова стал грести.

Теперь он налегал на весла всерьез: одноместная байдарка аккуратно разрезала воду, лопасти весел почти не показывались в воздухе. Не было ни всплесков, ни отклонений в курсе, байдарка повиновалась Грогану, словно автомобиль, ведомый умелой и крепкой рукой.

«Вот это гребец! – отметил про себя Кори. – И не надо разбираться в гребле, чтобы сказать, что он настоящий мастер. Даже не мастер, а чемпион».

Он следил, как гребки становились все чаще и байдарка набирала скорость. Она обогнала остальные, где гребцы сушили весла или просто сидели и смотрели.

«А ведь ему пятьдесят шесть лет», – напомнил себе Кори.

Байдарка–одиночка прошла под железнодорожным мостом больше чем в миле от причала, потом развернулась и направилась обратно. Кори ушел с причала и по усыпанной гравием дорожке вернулся в машину.

Через двадцать минут Гроган появился в дверях клуба в своем обычном костюме, забрался в автомобиль и включил двигатель. Они молчали. Машина выехала задним ходом со стоянки и свернула на шоссе. По–прежнему не было произнесено ни слова. Только когда они миновали музей искусств, аквариум, памятники генералам Гражданской войны и по обеим сторонам улицы потянулись дорогие многоквартирные дома, Гроган спросил:

– И как впечатление?

– От чего?

– От моей гребли.

– Вы заметили, что я стоял на причале?

– Как впечатление? – повторил Гроган.

– Здорово, – ответил Кори. – Есть на что посмотреть.

– Все так говорят, – буркнул Гроган и взглянул на Кори. – По–твоему, я делаю это напоказ?

– Откуда мне знать?

– В действительности я не пытаюсь выпендриться. Но это для меня не просто спорт.

Последовало короткое молчание. Потом Гроган спросил:

– Хочешь знать, зачем я этим занимаюсь?

– Было бы любопытно.

– Ладно, я тебе скажу. Я не просто работаю веслами. При этом вроде как включается двигатель. Вот здесь. – И он показал себе на голову. – Чем быстрее я гребу, тем лучше я мыслю. Я имею в виду, – пояснил Гроган, – настоящее мышление. Настоящее мышление – это работа мозга, свободная от участия мышц, желез и нервов, то есть от того, что именуют чувствами.

– Вы хотите сказать, что, когда вы гребете, вы забываете обо всем остальном?

– Что–то вроде того, – согласился Гроган. – Когда дело доходит до настоящего мышления – это должен быть голый расчет и ничего больше. Если вмешиваются чувства, я больше не думаю, остается лишь тревога, меланхолия и смятение. Улавливаешь?

Кори медленно кивнул.

– Когда я гребу, картина складывается сама собой, и рано или поздно я нахожу правильное решение. Как сегодня, – сказал Гроган.

Автомобиль съехал к обочине шоссе. Гроган выключил мотор. В наступившей тишине он смотрел на Кори Брэдфорда. Потом бросил:

– Я жду, Кори.

– Чего? Я вам все рассказал.

– Точно?

– Да. Давайте проверим. Я рассказал вам о муниципалитете. И о том, как поразвлекался с Мейси и Латтимором. И это все. Полный отчет.

– О прошлой ночи, – заметил Гроган. Он немного помедлил, затем спросил: – А как насчет сегодняшнего дня?

– Что вы имеете в виду под сегодняшним днем?

– В моем доме. Пока я был наверху. А ты – внизу. С ней.

Последовала долгая пауза.

– Вот послушай. Я спустился вниз, а она сидела на софе. Ты был в другом углу комнаты. В кресле. Спиной к ней. У нее на коленях было что–то. Иллюстрированный журнал. Тогда до меня не дошло, но, когда я греб по реке, я задумался об этом.

Кори слегка приподнял брови. Он изо всех сил старался выглядеть совершенно спокойным.

– Мне пришло в голову, что Лита – привередливая читательница, – сказал Гроган. – Ее не интересуют иллюстрированные журналы. Если я их приношу домой, она всегда возмущается. Говорит, что это – мусор.

– И что из того?

– У нее на коленях лежал открытый журнал, который она якобы читала. Но она не читает без очков.

Кори в недоумении поморщился.

– Она никогда не читает без очков, – сказал Гроган.

– И что с того? – промямлил Кори. – Что вы этим хотите сказать?

– То, что ты и без меня знаешь, – бросил Гроган. – Она притворялась. Она не читала журнал, пока я был наверху. И вас не разделяло двенадцать футов ковра.

Кори смотрел на Грогана и лениво ухмылялся.

– Хотите поджарить меня в гриле? – осведомился он.

– Без масла. А теперь давай, выкладывай.

Кори сжал губы. Он сказал себе: «Тут требуется холодная ярость, и чем меньше ты скажешь, тем лучше».

Он бросил на Грогана притворно ледяной взгляд и рявкнул:

– Оставим эту тему!

Пальцы его легли на ручку дверцы. Он повернул ее и стал вылезать, но Гроган удержал его за руку.

– Нет, погоди! – сказал он. – Я еще не закончил.

– Уберите руки!

Гроган отпустил его, а потом тихо сказал:

– Не будь таким дураком. Ты от меня никуда не уйдешь. От меня еще никто не уходил!

Кори захлопнул дверцу и снова уселся на сиденье.

– Что с тобой такое, черт возьми?! – сказал Гроган. – Чего ты так взбеленился?

– Я вам говорю, – процедил Кори, – я ее и пальцем не тронул!

– А что, хотел?

– Послушайте, Гроган. – Кори подвинулся на сиденье и посмотрел прямо в лицо седовласому мужчине. – Во–первых, она – ваша жена, а я – не подлец. Во–вторых, она – та еще штучка, но я – не идиот. В–третьих, я здесь ради денег, а не ради удовольствий.

– Ладно, – сказал Гроган.

– Ничего не ладно. Вы даже забыли, что вчера ночью меня чуть было не угрохали, черт побери! А ведь я работал на вас. Нет, видно, мало на мою голову свалилось. Я еще должен сидеть тут и выслушивать про вашу бабу. Да мне на нее… Плевать я на нее хотел!

Гроган хихикнул, тихо и немного горько:

– Хотелось бы мне, чтобы и я мог про нее так сказать! – Он на мгновенье закрыл глаза и пробормотал себе под нос: – Черт бы ее побрал!

Кори развалился на сиденье и уставился в ветровое стекло. Он приказал себе ничего не говорить: придал лицу угрюмое выражение и старался сохранить его как можно дольше.

– Не обращай на меня внимания. Кори, – сказал Гроган. – Просто я все принимаю близко к сердцу, и меня это душит. Как веревка вокруг шеи. И с каждым днем она затягивается все туже и туже. Почему я ее терплю? Давно надо было покончить с этим. – Голос Грогана исказился от боли. Он низко наклонил голову и прижался лбом к баранке. – Что делать в таких случаях? – спросил он, ни к кому не обращаясь. – Знаешь, до чего доходит? Она напустила на меня порчу, вот. Наверняка. Она меня околдовала.

– И вы верите в подобную чепуху? – недовольно буркнул Кори.

– Кори, мальчик мой, вот что я тебе скажу. Черт побери, я уже не знаю, во что верить! Если бы только я мог до нее достучаться! Ты меня понимаешь? Но клянусь, это все равно, что пытаться поймать в воде угря. Ты можешь его коснуться, но удержать не сможешь. Вот так я и живу. В своем собственном доме!

Кори покосился на седовласого мужчину. Толстые пальцы гребца вцепились в руль. Руки, которые так легко управлялись с веслами, дрожали.

– Вот уже три года, – сказал Гроган, подавив тихий смешок, отдающий горечью и болью. – Целых три года я живу с этим чертовым вопросительным знаком. Не проходит и дня, чтобы она не бросила мне новую загадку. Как сегодня с журналом. Сидела и изображала, что читает его, не надев очков. – Он поднял голову и умоляюще посмотрел на Кори: – Ты можешь объяснить мне хоть что–нибудь? Помочь мне немного?

– Мне нечего вам сказать, – пожал плечами Кори. – Я не могу прочитать ее мысли.

– Ты говоришь, что она – та еще штучка. – Глаза Грогана опять превратились в линзы. – Почему?

– Просто она себя так ведет. Вроде бы дает надежду, а потом идет на попятный. Вы понимаете, о чем я?

Гроган отвел взгляд и медленно кивнул, заскрипев зубами, словно кто–то ударил его по почкам:

– Да, я знаю, что ты имеешь в виду. Как не знать! Порой по ночам мне хочется сесть в поезд и уехать за тридевять земель.

Кори заморгал.

Гроган продолжал:

– Однако позволь мне сказать тебе, мой мальчик: бывают ночи, когда я забираюсь к ней в постель и там происходит нечто волшебное. Но сколько таких ночей? Я могу их по пальцам пересчитать. Может, поэтому–то я и запал на нее.

После этого оба долго молчали. Наконец Гроган включил мотор, съехал с обочины и влился в поток машин. Несколько минут спустя автомобиль остановился напротив дома Грогана. Хозяин пошел туда. Кори Брэдфорд зашагал в направлении Эддисон–авеню.

На Эддисон–авеню у забегаловки он заметил Карпа. Тот стоял на другой стороне улицы в компании с какими–то выпивохами, которые передавали по кругу бутылку, завернутую в газету. Тщедушный человечек посмотрел на Кори, потом отделился от пьяниц и свернул за угол.

Кори выждал несколько минуту, затем перешел Эддисон–авеню, бросил долларовую бумажку алкашам и тоже завернул на Вторую улицу. Карп сидел на пороге какого–то дома недалеко от угла: он нашел в уличном мусоре какую–то ветхую тряпку и старательно полировал свои видавшие виды башмаки. Кожа на них местами потрескалась, оторвалась, и в прорехи были видны носки, но коротышка продолжал их усердно и тщательно тереть, словно его ботинки были наилучшего качества и заслуживали самого лучшего ухода. Когда тень Кори упала на него, он даже не поднял головы. Все его внимание было поглощено башмаками.

– Ты сделал, что я тебя просил? – осведомился Кори.

– В соответствии с вашими указаниями, – невнятно ответил тщедушный человечек.

– И куда она пошла?

– Сначала на мясной рынок на Седьмой, – ответил Карп, натирая тряпкой левый ботинок.

Он отнял тряпку и внимательно изучил результаты своих трудов. Осмотр его явно не удовлетворил, и он возобновил свое усердие.

– Потом назад на Эддисон, к зеленщику. После отправилась домой.

– Ты уверен, что именно домой? Она могла просто зайти к кому–нибудь.

– Нет, – возразил Карп. – Я проверил это. И проверил тщательнейшим образом. Она вошла именно в дом, где живет.

Кори слегка нахмурился:

– Что ты называешь «тщательнейшим образом»?

– Я подсматривал в окно, – ответил Карп. – Она положила мясо в холодильник. Открыла несколько банок консервированных овощей – горошек, кукурузную пасту, потом развернула батон и…

– Она была одна?

Карп кивнул.

– Хорошо, – сказал Кори. – Назови ее адрес.

– Шестьсот семнадцать на Ингерсолл–стрит, – проговорил тщедушный человечек. – Первый этаж, вход со двора.

– Спасибо, – бросил Кори.

Не подумав, он сунул руку в карман и стал перебирать банкноты. Тут Карп поднял голову и Кори прочел в его взгляде: «Пожалуйста, не обижай меня!»

Рука Кори появилась из кармана брюк пустая, коротышка одобрительно улыбнулся ему. Он снова опустил голову и принялся чистить ботинки. Кори пошел прочь.

«Шестьсот семнадцать на Ингерсолл», – повторил он про себя.

Придя домой, он надел свежую рубашку. Потом решил переодеться полностью – надел чистые трусы и носки, а затем открыл стенной шкаф и вытащил единственный свой костюм. Это был костюм за девятнадцать долларов, которому требовалась утюжка. Кори пожалел, что не нашел времени, чтобы его погладить. На внутренней стороне дверцы шкафа на гвозде висело четыре галстука. Он выбрал зеленый, заправил его под воротничок рубашки и начал было завязывать, но тут понял, какого он цвета.

«Цвет не подходит», – сказал он себе.

Он стянул с себя темно–зеленый галстук и повесил его на гвоздь, потом некоторое время стоял, тупо уставившись на него.

«Что за дурацкие капризы? – удивился он про себя и попытался прогнать ненужные ассоциации. – Если тебе не нравится этот цвет…»

Кори схватил темно–зеленый галстук, быстро надел его под воротничок и завязал.

После этого он сдвинул доски в задней стенке шкафа, вытащил значок, удостоверение и полицейский револьвер. Положив удостоверение в бумажник, Кори стал засовывать револьвер под ремень, и тут услышал тихий стук в дверь.

– Кто там?

– Макдермотт.

Кори отпер дверь, и Макдермотт вошел. Кори не очень обрадовался этому визиту, а когда увидел, что сержант деловито подошел к окну и задвинул занавески, нахмурился еще больше.

– Просто чтобы никто не увидел нас вместе, – пояснил Макдермотт.

– Да кто станет смотреть!

– Откуда ты знаешь?

– Если за моим домом следят, они уже видели, как вы входили.

– Я шел через проулок, – сказал Макдермотт. – И потом, откуда им знать, к кому я иду.

– Можно справиться у консьержки.

– Она меня не видела. Я пробрался через черный ход.

– Господи! – проворчал Кори. – Средь бела дня!

– Не волнуйся, – успокоил его Макдермотт.

Кори беззаботно рассмеялся.

– А что тут смешного?

– Вы уговариваете меня не волноваться.

– И что с того?

– Вы не знаете нашего предместья.

– Я знаю все предместья.

– Только не это, – сказал Кори. – Чтобы его знать, нужно здесь жить. И не неделю, не месяц. Тут нужно родиться и вырасти. Это – «Болото», и, чтобы узнать его по–настоящему, нужно быть болотным котом.

– Спасибо за науку.

Кори посмотрел на сержанта. Что–то прозвучало в голосе этого человека, от чего в комнате стало холодно. От ледяного взгляда Кори пробрала дрожь. Это длилось лишь одно мгновение, но в это самое мгновение Кори показалось, что он уже где–то видел Макдермотта давным–давно.

Сержант огляделся в поисках стула, но не нашел его и присел на край постели. Кори протиснулся мимо и прислонился к туалетному столику. Надолго воцарилась тишина.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – нарушил молчание Макдермотт.

– Нет, – ответил Кори.

Снова повисла пауза.

Макдермотт посмотрел на него:

– Просто я подумал, что тебе есть что поведать.

– Если бы было, – медленно и спокойно проговорил Кори, – неужели я бы сидел и ждал? Я бы позвонил или написал рапорт.

– Ладно, – миролюбиво сказал Макдермотт. – Все в порядке, Брэдфорд.

– Вы уверены, что все в порядке?

– Не злись! – улыбнулся Макдермотт.

– Я и не злюсь, – возразил Кори, решив, что надо быть предельно осмотрительным, – просто мне любопытно. Я пока не врубаюсь во всю эту рутину.

– Вот именно. Обычная рутина.

«Скажи это кому–нибудь еще», – подумал Кори.

Он посмотрел на Макдермотта, потом отвернулся и бросил:

– Вы всегда так поступаете, сержант?

– Как?

– Ходите и проверяете.

У Макдермотта брови слегка приподнялись от удивления.

– По–твоему, я сейчас занимаюсь этим?

– Мне так показалось.

Сержант откинулся на кровати, уперевшись локтями. Он, сощурившись, посмотрел в потолок, потом скользнул взглядом по стенам, задерживаясь на тех местах, где обои были порваны и виднелась штукатурка.

– Сколько ты платишь за эту конуру? – поинтересовался он.

– Четыре пятьдесят.

– Она стоит на доллар дешевле.

– Меня это не волнует, – сказал Кори. – Я мот.

Макдермотт тихонько рассмеялся, потом резко умолк и заключил:

– Ну, я не знаю. Может, так и есть.

«О чем это он, черт бы его подрал! – удивился Кори. – Что это значит? Может, он перебрал? У него такой туманный взгляд, словно он под кайфом. Но не пьян. Должно быть, травка или колеса или что–нибудь в таком духе. Вполне возможно, он под кайфом просто от кислорода. Есть и такие мастера, знаешь ли. Они настраивают себя так, что им только остается вдохнуть воздуха – и готово. Могу поспорить, с ним сейчас что–то подобное. В этом вся беда. Он приперся сюда, парит тут на небесах, но может свалиться тебе на голову в любой момент».

– Ты уверен, что тебе нечего мне сказать? – снова спросил сержант.

– Сказать нечего, а вот полюбопытствовать есть о чем.

– Давай.

– Не хотите ли вы пойти к черту?

Макдермотт снова хихикнул:

– Теперь ты правда разозлился.

– Да, я очень разозлился, – сказал Кори, делая вид, что обижен, и наигранно хмурясь. – Вы сами взяли меня на службу, дали значок, а на следующий день приходите и проверяете.

– Вовсе нет.

– Тогда что?

– Просто ты в «Ночном патруле» новенький, и мне хотелось познакомиться с тобой получше.

Кори взвесил его слова и про себя рассмеялся.

– Вторая попытка, – объявил он.

– Я хотел с тобой познакомиться. Считай это визитом вежливости.

– Тогда к чему меня подзуживать?

– Не обращай внимания. – Макдермотт ласково улыбнулся: – Просто у меня такая привычка. Как у некоторых дантистов, которые даже в гостях ждут, когда ты откроешь рот, чтобы заглянуть туда и осмотреть зубы.

Опять повисла тишина.

Потом сержант спросил:

– У тебя есть подружка?

– Нет.

– Как это?

– Не нашлось никого подходящего.

– Может, ты просто не замечаешь?

Кори опять нахмурился. На этот раз он не притворялся.

– А у вас, сержант? Что вы предпринимаете для отдохновения?

– Покупаю себе девушку, – ответил Макдермотт.

– Вы что, холостяк?

– Нет, я женат, – сказал Макдермотт. – Вот уже двадцать семь лет.

– И?

– Она не может. Она не позволяет мне даже прикоснуться к ней.

Кори недоуменно посмотрел на сержанта и быстро отвел глаза.

– Дело не в том, что мы не ладим, – пояснил Макдермотт. – Мы очень привязаны друг к другу. Просто так получилось, и мы приспосабливаемся как можем. Сначала было трудно, она хотела уйти от меня, даже пыталась покончить с собой. Потом постепенно я убедил ее, что мы сумеем с этим жить.

– Жить с чем?

– С ее состоянием.

– Она что, чокнутая?

– У нее есть только один пунктик, – сказал сержант. – Просто некий ступор в голове.

«Почему он мне это рассказывает?» – удивлялся Кори и услышал свой вопрос:

– А что с ней произошло?

– На нее напали. Несколько бандитов схватили ее и затащили в заброшенный дом. Их было девять. Они насиловали ее почти двое суток. Потом ее нашли в каком–то проулке, совершенно голую. Кровь текла у нее по ногам. В больнице сказали, что ее шансы пятьдесят на пятьдесят, поскольку она потеряла слишком много крови.

– Она рассказала, что с ней случилось?

– Она не могла говорить. Вообще почти за целый год она не произнесла ни одного слова. И есть тоже не могла. Ее приходилось кормить через трубку. А потом, когда она уже заговорила, она все равно ничего не рассказала, а доктора не велели мне ее расспрашивать. Они сказали, чтобы я оставил все как есть, поскольку она на грани и остается полагаться лишь на время, и что мне нужно быть очень осторожным, чтобы все не началось снова. И еще, они усадили меня и принялись утешать. Говорили, что лучше будет, если я возьму назад свои слова…

– Какие слова?

– Мы были помолвлены.

Кори несколько раз моргнул.

– А ты думал, все это произошло недавно? – спросил Макдермотт.

– Ну, я думал…

– Это было за шесть лет до того, как мы поженились, – сказал Макдермотт. – Тридцать три года назад.

Кори снова заморгал. Он слегка поморщился, потом почувствовал, что дальше будет еще хуже, и взял себя в руки. Он почему–то не мог смотреть на сержанта: стоял, отвернувшись, и ждал.

Он услышал, как Макдермотт спросил:

– Хочешь знать, где это произошло?

Кори, сам не зная почему, медленно кивнул.

– Это случилось здесь, на «Болоте», – пояснил Макдермотт.

Кори медленно повернул голову, и взгляды их встретились.

– И вот что я тебе скажу, – продолжал сержант.

Он все так же валялся на кровати, упираясь локтями. Говорил он тихо:

– Я скажу, почему они сделали это с ней. Не потому, что они были под кайфом или пьяные. Ничего подобного. Это был тщательно продуманный план. Они хотели отомстить мне.

Перед мысленным взором Кори, как на киноэкране, возник Генри Макдермотт в возрасте двадцати двух лет. Макдермотт тогда носил полицейскую форму. Никакого действия не происходило, только изображение юного Макдермотта, новичка–полицейского.

– Все было так, – начал Макдермотт, – я был прикреплен к девятнадцатому участку. Город тогда еще не так разросся. Теперь это тридцать седьмой участок. Значит, меня поставили в ночную смену. Мой участок простирался от Эддисон до Монрос и от Второй улицы до Седьмой. Каждый раз, обходя его, я проходил мимо дома, в котором жил. Я родился и вырос в этом доме, поэтому можешь не говорить мне, что я не знаю здешних мест. Я знаю «Болото», как собственное отражение в зеркале.

Я жил на Пятой. А на Третьей жила та банда мерзавцев. Они называли себя Драконами с Третьей улицы. Возраст – от семнадцати до двадцати с небольшим. Самый гадкий. То есть я хотел сказать, очень опасный возраст. Все владельцы магазинов на Эддисон писались от них в штаны. Драконы с Третьей улицы. Они носили бейсбольные кепки с эмблемой в виде головы дракона. На вопрос, чем они занимаются, отвечали, что они члены атлетического клуба. Как я ни старался, я не мог раздобыть ничего на них. Они действовали организованно и хитро, так что мне было нечего им предъявить. А людей грабили, били, убивали.

В конце концов я придумал. Однажды ночью я выследил одного из членов банды и просто из принципа воспользовался бейсбольной битой. Тот попал в больницу и чуть было не сдох. Но никто не знал, чьих рук это дело. Поэтому все сошло просто замечательно. Точно так, как я и хотел. Переломать им кости в темноте, чтобы они не видели, кто их бьет. Прошла неделя, и еще один гад попал в больницу, потом третий, четвертый. На этом все и закончилось. В ту ночь было не так уж темно, и этот четвертый Дракон, вероятно, увидел, кто его ударил, прежде чем вырубился. Через несколько ночей после этого мне подсунули записку под дверь. Она была на черном картоне и гласила: «Ты сам напросился». И все.

И что они сделали? Они заставили меня ждать. Прошла неделя, потом еще одна, когда меня бросало в пот каждую минуту. Однажды я проходил мимо проулка, и чей–то голос сказал достаточно громко, чтобы я услышал: «Мы не торопимся, Макдермотт». Я бросился в проулок. Но там никого не было. Наверняка этот мерзавец спрятался в каком–нибудь подвале.

Так они держали меня в постоянном ожидании того, что произойдет. Через три недели я уже был готов обратиться за помощью, выложить все как есть капитану полицейского участка. Но если бы я это сделал, у меня отобрали бы значок и мне пришлось бы предстать перед судом за четыре вооруженных нападения. Я не знал, как мне быть. От размышлений я совсем дошел до ручки. И тут, прежде чем я успел принять какое–нибудь решение, Драконы решили все за меня. Но достали они не Макдермотта, а его девушку.

Оба долго молчали.

Потом Кори спросил:

– Ты им отомстил?

Макдермотт туманно улыбнулся с некоторой гордостью.

– Скольких? – осведомился Кори.

– Пятерых, – ответил сержант. – По одному. За несколько лет.

– Насмерть?

Макдермотт кивнул.

– Медленно?

– Очень, – подтвердил Макдермотт. – С кляпом во рту. Я использовал клещи. Когда они теряли сознание, я приводил их в чувство с помощью нюхательной соли. Они умирали медленно, очень медленно.

И снова в голове Кори словно засветился киноэкран, и на нем возник Макдермотт с расстегнутым воротничком и засученными рукавами, держащий клещи. Клещи все в крови. Рядом с ним сидит на стуле человек с кляпом во рту, связанными запястьями и щиколотками. На полу между голыми ногами мужчины лужа крови. И кровь продолжает капать. Глаза мужчины закрыты, а голова бессильно свесилась на одну сторону. Макдермотт берет маленький пузырек с нюхательной солью, и человек приходит в себя. Тогда Макдермотт ласково улыбается и возобновляет свое занятие с клещами.

– Значит, я убрал пятерых, – сказал сержант. – Я поклялся покончить со всеми девятью, но двое из них умерли естественной смертью, а еще один свалился в речку и утонул.

– Это только восемь.

– Один до сих пор жив, – пояснил сержант, и неясная улыбка исчезла с его губ. – Он вперил взгляд в стену напротив кровати. – Вожак, – бросил он. – Вожак Драконов с Третьей улицы.

И тут он повернул голову и посмотрел на Кори.

Его взгляд говорил: «Теперь он уже не носит бейсболку с головой дракона. И место встречи переместилось с Третьей улицы на Вторую. На углу Второй и Эддисон. А точнее, в заднюю комнату в «Забегаловке».

Сержант отвел глаза от Кори Брэдфорда, сел на краю кровати, потом встал, направился к двери, но остановился на пороге. Он медленно повернулся и несколько мгновений смотрел на Кори. В его взгляде явно читалась печаль. После этого дверь за ним закрылась, и Кори остался в комнате один. В него глубоко вонзилась ледяная игла. Высоко на бедре, где–то у паха.

Глава 8

Прошло несколько минут, а Кори Брэдфорд не сдвинулся с места, стоял и смотрел на закрывшуюся дверь. В его глазах было недоумение, словно ему требовалось собрать головоломку из составных частей, ни одна из которых не подходила к другой.

«Брось, – приказал он себе. – Перестань об этом думать, а не то кончишь тем, что вывихнешь себе мозги».

Но головоломка никак не шла у него из головы.

«Тридцать три года, – твердил себе Кори. – Вот уже тридцать три года полицейский по имени Макдермотт из кожи вон лезет, чтобы поймать главаря Драконов с Третьей улицы. И тут из ниоткуда появляется наживка, ты клюешь – и в деле. Тебе вручают удостоверение. Тебе вручают значок. Тебе дают задание. Наживка предназначалась тебе. И только тебе. Тут должна быть какая–то причина…

До причины тебе не доискаться, единственное, что ты знаешь наверняка, – это то, что Макдермотт имеет ко всему этому какое–то отношение. Ты подозреваешь, что между ним и тобой есть какая–то связь, связь, из–за которой ты стоишь тут как истукан…

Ради Бога, слушай! Тебе надо все это бросить. Единственный способ решить эту загадку – не решать ее вовсе. Может, тут и нет ничего и этот лис Макдермотт в муниципалитете – одна шайка со всеми этими драчливыми, чокнутыми, деградировавшими парнями, которых слишком часто били по голове.

Со всеми этими печальными людоедами из «Ночного патруля».

Улица, где стоит их здание, ведет прямо к тюрьме. И единственные вехи на этом пути – могилы.

Вот как в действительности обстоит дело с патрулем, с Макдермоттом. И пускай тебя оставят в покое. Совсем. Ты можешь уйти из полиции и сорваться с крючка. Но если посмотреть с другой стороны, получается, что никакого крючка и нету. Ты – сам по себе, и ты не клюешь ни на какие крючки».

И в этот самый момент он вытащил бумажник и посмотрел на значок.

«Просто смешно!» – сказал он себе и деланно захихикал.

Потом быстро, почти судорожно закрыл бумажник и сунул его назад в карман.

«Давай, – подзадоривал он хитрого обманщика, который хотел только денег и ничего больше. – Давай, тащи это. К западу по Эддисон и к югу по Шестой до Ингерсолл.

До номера шестьсот семнадцать по Ингерсолл–стрит».

Ингерсолл–стрит была чуть больше проулка, слишком узкая, чтобы по ней могли ездить автомобили. Она проходила по самой окраине, дома стояли на границе города и болот. Зеленоватая болотная вода всегда стояла в подвалах домов на Ингерсолл, а на улице в трещинах мостовой пробивалась осока. Испарения с болот превращались в серо–зеленые ленты тумана, которые плавали кругами над крышами домов, временами спускаясь до окон второго этажа. Краски на двухэтажных деревянных развалюхах почти не осталось, ее съели испарения. Основным цветом на Ингерсолл была серая зелень болот.

Когда Кори оказался на Ингерсолл–стрит, стало темнеть.

«Что–то слишком рано, – подумал он. – Сейчас чуть больше семи, а в это время года темнеет около половины девятого».

Тут он посмотрел на небо и увидел, что оно все затянуто тучами, готовыми разразиться дождем. Вдалеке пророкотал гром.

«Сейчас польет как из ведра», – решил Кори, но не побеспокоился прибавить шага.

Когда упали первые капли, он медленно шел по узкому проулку вдоль дома под номером 617.

Не обнесенный забором задний двор был грязным и в некоторых местах порос осокой, но все же выглядел несколько чище и опрятнее других задних дворов.

«Этого и следовало ожидать, – подумал Кори. – С ней всегда так. Ты помнишь, когда вы еще были женаты, она доводила себя до изнеможения – все скребла, мыла, вытирала пыль. И вечно повторяла: «Бедность – еще не причина, чтобы жить в грязи».

Кори стоял на заднем дворе и думал о Лилиан и о том, как все было, когда они жили вместе. Дождь полил сильнее, но он его не чувствовал. Потом хлынул настоящий ливень, и Кори промок до нитки. Он подошел к двери черного хода и постучал костяшками пальцев. Послышались шаги, но дверь не открылась.

– Кто там? – спросила Лилиан.

– Полиция.

Она не узнала его голоса и сказала громко и решительно:

– Вы ошиблись адресом.

– Это номер шестьсот семнадцать?

– Верно.

– Вы миссис Кингсли? Миссис Делберт Кингсли?

– Правильно. И что дальше?

– А дальше откройте дверь. Это полиция.

– Если нет, вы очень пожалеете.

Кори представил, как она стоит с чем–то тяжелым в руке, приготовившись ударить любого болотного кота, который не нашел себе занятия лучше, чем стучать в двери, притворяясь полицейским.

Отворка немного приоткрылась. Лилиан удивленно уставилась на Кори. Для нее это было слишком большой неожиданностью, и на некоторое время она лишилась дара речи. Потом, опомнившись, она решила дать ему понять, что это ничего не значит, что она считает его лишь еще одним болотным бездельником, переусердствовавшим с выпивкой, и, помахав железной сковородой, бросила сквозь зубы:

– Хочешь получить вот этим по голове?

– Успокойся, – проговорил Кори и попытался войти, но Лилиан всем своим весом навалилась на дверь.

Он отступил на шаг и пожал плечами. На какое–то мгновение Лилиан потеряла бдительность, и тут он бросился вперед, рывком распахнул дверь и выхватил у Лилиан сковороду. Она бросилась к плите, чтобы взять другую, но Кори тем временем вытащил бумажник, и, когда она развернулась, замахнувшись сковородой, которая была гораздо больше и тяжелее прежней, он предъявил ей значок.

Лилиан смотрела на значок с разинутым ртом. Потом стала медленно отступать, поставила сковороду на плиту и застыла неподвижно. Кори подошел к ней, чтобы она могла рассмотреть значок получше. Она долго разглядывала его, потом опустилась на стул и уставилась в пол.

Кори подошел к двери и прикрыл ее. Дождевая вода капала с его волос и пиджака. Он вытер лоб и буркнул:

– Здесь несколько мокровато.

Лилиан не двигалась, вперив взгляд в пол.

«Не может поверить, – подумал Кори. – Она не верит, что могли восстановить взяточника. Но кроме значка, она заметила кое–что еще в твоем бумажнике – удостоверение с надписью «Ночной патруль“. Может быть, поэтому ты увидел в ее взгляде нечто напоминающее смущение».

Кори оглядел крошечную кухоньку, аккуратно расставленные стаканы, банки, кастрюльки и сковородки. На плите что–то варилось. Запах показался ему аппетитным, и он вспомнил, что так было и раньше. Ей нравилось готовить. Она действительно была замечательной хозяйкой.

И тогда он посмотрел на ее темно–каштановые волосы, небольшие карие глаза, розово–оливковую кожу лица, которой не требовалось ни румян, ни пудры, и вспомнил, что Лилиан никогда не пользовалась и помадой тоже. Она никогда не накручивала волосы, не тратила ни копейки на крем для лица или духи и вообще на косметику, даже на дезодорант. Только мыло и вода. Она принимала ванну каждый день – и все. Когда подходишь к ней, чувствуешь запах самой Лилиан, а не каких–то модных дешевых духов в вычурной бутылочке.

И еще. Ей нравилось шить. Она сама шила себе платья и ни разу не пользовалась готовыми выкройками, никогда не копировала ничего, что видела в витринах магазинов. Каждое платье было ее собственным изобретением, и ты помнишь, как вы ходили на благотворительный бал полицейских… На ней был вечерний туалет, который она сама себе сшила. Тогда другие женщины просто хотели ее убить.

Да, так все и было. Было и прошло. У тебя была женщина. Я хочу сказать, настоящая женщина, а не заезженная пластинка, или глупая сладкая проститутка, или одна из этих красавиц, от которых, если уж на то пошло, только одна боль в заднице. С ней у тебя было хоть что–то хорошее, и клянусь, когда ты начинаешь думать об этом, ты горюешь, вспоминая…

А как было в постели. То есть в те ночи, когда ты не напивался или, точнее, не слишком напивался. Если посчитать, наберется очень мало таких ночей, когда тебя хватало на то, чтобы по–настоящему познать ее, понять, какое сокровище ты имеешь. И не только ее лицо и тело. Гораздо больше. Я хочу сказать, чувство горячее огня.

Пять лет назад.

Черт побери, целых пять лет ты жил без этой женщины. Пять лет пустоты. Без любви. Пять лет, до вчерашнего вечера, когда ты увидел, как она сидит в забегаловке одна за столиком и пьет пиво. Женщина, которая никогда в рот не брала алкоголя. Она сидела и наливала себе стакан за стаканом, и ты понял, почему она пьет. От усталости, от отчаяния, от тревоги. Ее что–то гнетет.

Ладно, попробуем выяснить что.

Черт побери, ты же не идиот. Ты ведь пришел сюда не для того, чтобы предложить ей помощь. Во–первых, ей твоя помощь не нужна. Во–вторых, ее личные проблемы не имеют никакого отношения к твоим денежным делам. Ты здесь лишь потому, что хочешь заработать толстую пачку банкнот, вот и все.

Кори не мог смотреть на Лилиан.

– У меня есть несколько вопросов, – промямлил он.

– О чем? – Она чуть наклонилась вперед, приняв оборонительную позу.

– О твоем муже.

– И что тебя интересует?

– Он работает?

– А как по–твоему? Конечно, он работает.

– Где?

Она не ответила.

– Где? – повторил Кори. Потом посмотрел на нее и проговорил спокойно и уверенно: – Тебе придется мне ответить. Это касается полиции.

– Возможно.

– Никаких «возможно». Ты видела значок…

– Я не видела ордера на арест.

– Ордера нет, – сказал он. – Я здесь не за тем, чтобы кого–то арестовывать. Или делать обыск. Мне нужна только некоторая информация.

– Получи ее в другом месте. Я не стану с тобой разговаривать.

– Хорошо, – пожал плечами он. – Тогда принеси зонтик.

– Это еще зачем?

– Чтобы не промокнуть.

Лилиан глубоко вздохнула. Губы ее сжались.

Кори снова пожал плечами.

– Вот так–то, – сказал он. – Не хочешь говорить здесь, заговоришь в муниципалитете.

Лилиан заерзала на стуле:

– Скажи мне, – голос ее стал бесцветным, блеск в глазах исчез, – зачем он им понадобился?

– Я не говорил, что он им понадобился. Просто идет расследование. Только и всего.

– Какое расследование?

– Некоторых происшествий в предместье.

Лилиан несколько раз моргнула. Кори взял стул и придвинул его поближе к ней. Потом уселся, откинулся на спинку и спросил:

– Итак, где он работает?

– На кожзаводе Чатворта.

– И чем он там занимается?

– Он грузчик.

– Работает с девяти до пяти?

Лилиан кивнула.

– Сколько он зарабатывает в неделю?

– А что?

– Слушай, я задал вопрос. Отвечай. Сколько?

– Пятьдесят – пятьдесят пять. Иногда шестьдесят.

– За переработку?

– Да, но не часто. В основном получается пятьдесят.

– Пятьдесят в неделю, – буркнул Кори, осматривая крошечную кухню и заглядывая в комнату, служившую гостиной и спальней, с провисшим потолком и потрескавшимися стенами. – И какая здесь квартплата?

– Двадцать девять пятьдесят.

– В год?

– Это не умно, – сказала она. – Даже не смешно.

– Прости.

– Не прощу. Думай, прежде чем говорить!

– Проехали.

Лилиан встала:

– Я скажу тебе, почему мы живем в этой дыре. На пятьдесят – шестьдесят в неделю мы могли бы устроиться и получше, если бы тратили эти деньги только на себя. Но у него есть мать. Она сейчас в реабилитационном центре. Он помогает своим двум сестрам…

– Ладно–ладно.

– …и экономит на всем. Ходит каждый день на работу пешком, чтобы не платить за проезд. И…

– Хорошо, – оборвал ее Кори. – Опустим подробности…

– Нет, – заявила Лилиан. – Ты хотел знать о нем, я тебе расскажу. Он – порядочный, трудолюбивый человек. И он честно несет свой крест. На прошлой неделе он простудился, ему бы поваляться в постели, а он все равно пошел на работу. Даже не разрешил мне купить лекарство от кашля. Сказал, что оно слишком дорогое, хотя оно стоит меньше доллара в дешевом магазине. А на следующий день он подарил мне вот это. – И она показала на браслет, который был надет на ее руке.

Дешевый браслет, ценой в полтора доллара, отметил Кори. Простая металлическая полоска с незатейливым узором.

– Вышел больной и купил его мне, – продолжала Лилиан. – На день рождения. Ты слышишь, что я говорю? У него была ужасная простуда. Он так кашлял, что его чуть не выворачивало наизнанку. Но вместо лекарства он купил этот браслет. Он помнил, что у меня день рождения, пошел и купил.

– Прямо как в мыльной опере.

– Какой еще опере?

– Ну, в этих многосерийных фильмах. Которые вышибают слезу у женщин.

Лилиан отвернулась:

– Тебе бесполезно рассказывать. Ты слишком далек от реальной жизни.

– Или слишком близок.

Лилиан глубоко вздохнула и уперла руки в боки. Мгновение она стояла спиной к Кори, подняв голову и распрямив гордо плечи. Потом ее руки упали и бессильно повисли по бокам, плечи опустились, словно на них давил какой–то тяжелый груз.

Кори заставил себя подняться со стула и подошел к окну. Он стоял и смотрел на дождь.

– Сколько времени ты замужем за ним? – спросил он.

– Семь месяцев.

– А до этого?

– Ну, мы недолго были знакомы.

– Как недолго?

– Несколько недель, – ответила она.

Окно запотело. Кори вытер его рукой и стал вглядываться в окружающий пейзаж. Ливень стих, и шел медленный, спокойный моросящий дождик, словно пальцы тихо бьют в барабаны.

«Ничего джазового в этом звуке нет, – подумал он. – От этого звука ноет сердце. Он подходит к цвету здешнего неба. Темно–серое небо делает темно–серым все внизу».

И сквозь безотрадный стук дождя он услышал, как Лилиан говорит:

– …Познакомилась с ним в ресторанчике напротив кожзавода Чатворта. Тогда я там работала. Я сидела у стойки и пила кофе, он усаживается рядом и говорит…

– Опустим это, – бросил Кори. – Я не спрашивал, как вы познакомились.

– Я подумала, что, возможно, тебе это будет небезынтересно.

– Зачем? – буркнул он. – Какая мне разница, где ты познакомилась с ним или как, черт возьми? Я не хочу об этом знать!

– Почему?

Кори не нашелся что ответить. Он продолжал смотреть на дождь.

– Почему? – повторила Лилиан. – Разве ты не за этим пришел? Не для того, чтобы навести справки о нем?

Кори поморщился.

«Попала прямо в точку», – сказал он себе.

Отвернувшись от окна, он хотел было посмотреть на нее, но понял, что не сможет. Не желая показывать своих чувств, Кори напустил на себя беспристрастно–серьезный вид и сказал:

– Я проверяю лишь то, что, по моему мнению, важно.

– Для муниципалитета.

– Верно.

– Для протокола.

– Точно.

– Для официального отчета о расследовании…

– Совершенно верно, – подтвердил он и, оглянувшись на Лилиан, увидел, что она ехидно улыбается.

Ее взгляд просветил его насквозь. Он быстро отвернулся и снова уставился в окно.

И услышал свои слова:

– Хорошо, продолжай.

– Ну, как я уже сказала, мы познакомились, когда я работала на кожзаводе Чатворта…

– Погоди, – прервал он. – Как так получилось, что ты больше там не работаешь?

– Он не захотел, чтобы я работала.

– И на то есть причина?

– Например?

– К примеру, может быть, ты беременна?

– Кто бы спрашивал!

– Я, – сказал он, – я тебя спрашиваю. Ты беременна?

– Нет, – отрезала она и добавила: – Хочешь зафиксировать эти сведения?

– Для чего?

– Для муниципалитета. Для протокола. Для официального отчета о расследовании.

Кори снова поморщился. Потом медленно обернулся и показал ей свою ленивую ухмылку.

– Хочешь, я скажу тебе, почему он не хочет, чтобы ты работала? – буркнул он. – Ему так спокойнее. Всегда лучше, когда жена сидит дома. Ей там самое место.

Лилиан подошла к стулу и тяжело опустилась на него. Ленивая ухмылка слегка поугасла, когда Кори спросил:

– И давно он освободился?

Она не ответила.

– Давно он освободился?

– Чуть больше года.

– За что сидел?

– За убийство. – Она опустила голову, а потом, подняв глаза, добавила: – Но он не виноват…

– Ну конечно!

– Он поклялся мне…

– Естественно!

– Он просто защищался.

– Конечно, конечно, – прожурчал Кори. Потом его голос стал резче. – И каким оружием было совершено убийство?

– Голыми руками. Он никогда не носил при себе оружия. Он не бандит.

Кори издал тихий смешок.

– Черт тебя побери! – процедила Лилиан сквозь зубы. – Я же говорю, он – честный, порядочный…

– Ты действительно так думаешь? – вопрошала его ленивая ухмылка. – Неужели ты и в самом деле так думаешь?

Лилиан хотела было встать со стула, но передумала и осталась сидеть, глядя в пол. Ее глаза говорили: «Не знаю, что и думать». Наконец она собралась с силами и поднялась. Выпустив воздух сквозь сжатые зубы, она проговорила:

– Фабричный рабочий, человек, который кровью и потом добывает каждый пенни, который трудится как проклятый с девяти до пяти на кожзаводе…

– Это днем, – уточнил Кори. А потом, чуть кивнув, спросил: – А что происходит ночью?

Лилиан стояла, тяжело дыша.

– Можешь мне не отвечать, – разрешил Кори. – Да ты и не знаешь ответа. Ты понятия не имеешь, куда он ходит по ночам. И ночь за ночью сидишь тут и размышляешь об этом. Смотришь в пол, в стены и думаешь, думаешь, думаешь.

– Прекрати!

– Ты думаешь, что происходит, смотря на часы. Уже скоро полночь, а его все нет. Потом два часа, три…

– Прекрати!

– В половине четвертого или в четыре он заявляется домой. А ты его ждешь. Ты спрашиваешь, где он был. Скорей всего, ответа ты не получаешь. А если и получаешь, то очень немногословный – например он просто ходил прогуляться или заигрался в домино и потерял счет времени. А может быть, он говорит тебе, что…

– Какое твое дело, что он мне говорит?! Все в порядке.

– Она стоит тут и заявляет, что у нее все в порядке. А потом идет в «Забегаловку», сидит одна и пьет пиво.

– Черт бы тебя подрал! – прошипела Лилиан. – Убирайся! Убирайся отсюда!

Кори подошел к двери и открыл ее. В дом ворвался шум дождя.

– Еще увидимся, – бросил Кори.

Через миг он был уже на заднем дворе и, перешагивая через лужи, шел сквозь дождь к проулку, выходящему на Ингерсолл–стрит.

Кори увидел их в проулке. Их было трое. Казалось, они возникли из ниоткуда. Но он знал, что они поджидали у выхода, пока он пройдет половину пути.

Они подходили медленно. Кори щурился в полутьме, стараясь сквозь завесу дождя разглядеть их лица. Он сказал себе, что не знает этих троих. Он никогда не встречался с ними прежде.

Когда они приблизились, один из них достал револьвер. Он не прицеливался, просто демонстрировал наличие оружия. Кори вздохнул, потом оглянулся. Естественно, с другого конца проулка к нему направлялись еще двое. И у одного из них тоже был револьвер.

«Кажется, ты влип», – сказал Кори себе.

Он поднял руки вверх, показав пустые ладони. Потом развернулся и пошел навстречу тем двоим. Они замерли на месте и ждали, пока он к ним подойдет. Тот, что с пушкой, был высоким и крепким, на вид ему можно было дать лет двадцать пять. Кори никогда раньше его не видел. Тот, что стоял рядом, был черным, тоже высоким, но не таким мощным. Кори внимательно посмотрел на негра и заключил, что и этот тип ему незнаком.

Приближаясь к этим двоим, Кори услышал шаги тех троих, что шли за ним следом. Он не стал торопиться, но слегка прибавил шаг, чтобы иметь чуть побольше времени до того, как подвалит эта троица. Подойдя к поджидавшим его бандитам, он изобразил на лице холодную ярость и набросился на негра.

– Я искал тебя, Крейтон, – рявкнул он.

– Меня зовут вовсе не Крейтон, – отвечал негр.

– Рассказывай!

– Он говорит, что его зовут не Крейтон, – спокойно сказал тот, что держал револьвер, и приподнял оружие так, что дуло оказалось в нескольких дюймах от груди Кори.

Казалось, Кори не заметил пушки. Он криво ухмыльнулся негру и заявил:

– Ты – Крейтон, и нам с тобой нужно поговорить…

Он сделал движение в сторону негра, и тот, что с пушкой, вытянул руку, чтобы оттолкнуть его. Кори увернулся, по–прежнему глядя на негра, делая вид, что весь поглощен навязчивой идеей отомстить человеку по имени Крейтон. Все произошло очень быстро. Трое, подходившие сзади, все еще неспешно двигались вперед и находились на расстоянии около двадцати футов, когда Кори бросился к негру. Тот, что был с револьвером, завопил:

– Что ты делаешь? Ты что, спятил, что ли?

В этот момент Кори развернулся и ударил гангстера кулаком в горло, а свободной рукой сильно выкрутил его руку, держащую револьвер. Бандит издал булькающий звук и выронил револьвер. Негр метнулся к Кори, хотел его схватить, но промахнулся и крикнул тем троим, которые уже бежали к ним:

– Не надо! Не стреляйте!

Стрельбы не было: бандиты боялись, стреляя в Кори, попасть в двух своих. Те вдвоем вцепились в Кори, но он вывернулся и бросился вперед по проулку.

«Нужно бежать к Ингерсолл–стрит, – думал он, – нужно найти другой проулок и добраться по нему до Ингерсолл, пока они не…»

В этот момент он услышал, как среди шума и брани гангстеров чей–то громкий голос возвестил:

– Делайте, как я говорю. Расходимся. Вы двое отправляйтесь на Ингерсолл. Увидите, как он выходит из проулка, – сразу ловите.

«Разумно», – одобрил Кори.

Он перестал думать о Ингерсолл и посмотрел в другую сторону, где начинались болота.

«Туда идти нельзя, – подумал он. – Забредешь в болота, и шансы один к ста, что выберешься оттуда. Ты же знаешь! Ты знаешь эти болота, ясно понимаешь, что там может произойти. Особенно когда стемнеет и ты не будешь разбирать дороги. И еще дождь. Это настоящий дождь, а не легкая изморось. Льет как из ведра, а болота расположены в низине, значит, вся вода из всех сточных канав вместе с водами вышедшей из берегов речки соберется в их скользких топях. Помнишь тот случай несколько лет назад, когда на болотах играли дети и вдруг пошел дождь, который потом превратился в ливень, и стемнело. Несколько дней спустя на поиски выслали специальный отряд. Розыски велись несколько недель, но все без толку. После этого несколько мужчин, которые могли бы вести себя разумнее, чем те детишки, и вели бы, будь они потрезвее, отправились порезвиться. И по какой–то идиотской случайности забрели в эти самые места. Их было, кажется, шестеро или семеро. Но не важно, как ты помнишь, тогда тоже полил дождь, и очередная поисковая партия вышла на розыски, и опять безрезультатно. Судя по этим случаям…»

Тут его размышления были прерваны. Он услышал выстрел и упал в грязь, лицом вниз. Потом повернулся, оглянулся назад и увидел, как трое бандитов бегут по задним дворам. Кори вытащил полицейский револьвер из–под ремня и выстрелил, не целясь, только для того, чтобы дать им понять, что он вооружен. Затем выстрелил снова, и они открыли ответную пальбу. Все трое пальнули в него, а потом рассыпались, чтобы укрыться за мусорными баками или мешками с мусором.

«Похоже, придется тебе выбрать болота, – сказал он себе. – Прорваться к Ингерсолл невозможно. Пробовать двери черных ходов бесполезно: наверняка они заперты. Стоит лишь посмотреть на свет в окнах. Они как будто хотят сказать, что не желают ничего знать. У них свои заботы.

Значит, на болота. Больше идти некуда. Господи Иисусе! Вот влип–то! Ну и каша!»

Кори устало поморщился и помотал головой, лежа ничком в грязи в каких–то тридцати футах от края болот.

Грязь попала ему в рот, и он вытер ее с зубов. Он подумал о тех двоих, что поджидали его на Ингерсолл–стрит.

«Они не будут там стоять и ждать, – сказал он себе. – А что они сделают? Они присоединятся к игре, когда карты будут сданы, а ты станешь прорываться к болотам. Услышат стрельбу и бегом прибегут, чтобы поставить свои два цента. То есть два своих пистолета. Два плюс три будет пять. У тебя на хвосте окажется пять пушек, а ты не кролик. Ты не умеешь бегать быстро по этой топи, жиже и грязи. Тебе придется передвигаться, как ночному гаду ползучему. Точнее, слепому ночному гаду, принимая во внимание, что становится темно хоть глаз выколи.

Ну, может быть, тебе это только на пользу. Пять стволов не могут целиться в то, что не видят. Но ты прекрасно знаешь, они могут целиться в то, что слышат, и, если ты завязнешь в трясине или чавкнешь в одной из этих луж, они тебя услышат и…

Ладно, кончай это нытье. Заткнись, ладно? Будем переживать неприятности по мере их поступления. А пока, то есть я хочу сказать, прямо сейчас, тебе лучше катиться отсюда, и как можно скорее».

Кори вскочил и помчался в направлении болот. При звуке выстрелов его опять потянуло броситься на землю, но он понимал, что на этот раз бандитов ничем не остановить.

«Они жаждут крови. Они вышли на охоту и голодны», – подумал Кори и приказал своим ногам передвигаться быстрее.

У края болот в основном росли осока и низкие кустики. Кори услышал, как совсем рядом с ним просвистела пуля. Хорошо бы эти кустики были повыше, он мог бы спрятаться за ними. Но увы! Он продолжал бежать, уходя все глубже в болота, и услышал, как один из преследователей закричал:

– Вон он бежит!

Затем Кори услышал целую очередь выстрелов и молил себя бежать быстрее. Земля здесь была на удивление твердой, но он сбавил темп, потому что бежал зигзагами. Впереди росли Кустики повыше и погуще, и он разглядел силуэты нескольких деревьев.

– Вы его видите? – услышал Кори чей–то голос.

Другой отвечал:

– Теперь нет.

Не успел Кори этому обрадоваться, как третий голос завопил:

– Я его вижу! Он бежит вон к тем деревьям!

– Эти деревья его не спасут, – предрек тот, кто крикнул первым.

И снова началась беспорядочная пальба. Пули свистели все ближе. Кори со всех ног бросился к ближайшему дереву, спрятался за него и понял, что ствол его был недостаточно широк, чтобы предоставить ему убежище. Он слышал жужжание пуль совсем близко, слишком близко. И побежал прочь от дерева в глубь болот.

Кори пробежал зигзагами около сорока ярдов, ища, где бы можно спрятаться. Но все деревья оказались слишком тонкими. Кочки с остатками сухой осоки и полусгнившей травы в качестве укрытия не годились.

«Тебе нужно что–нибудь пуленепробиваемое», – сказал он себе, когда пуля угодила в одну из кочек, прошила ее насквозь, вышла с противоположной стороны и врезалась в дерево.

Несколько отколовшихся щепок попало ему в лицо, и он остановился. Разозлившись, он ругнулся про себя.

Потом он помчался дальше, но через пятнадцать ярдов бежать стало все равно что по клею.

«Теперь–то ты по–настоящему влип, – подумал он. – Вот почему это называется топью».

Жижа доходила ему до щиколоток. А мгновение спустя – уже до колен. Он продолжал идти вперед и завяз по пояс. Стрельба позади прекратилась, и Кори решил, что они потеряли его из виду в сгущающейся темноте.

«А может, они перезаряжают револьверы?» – размышлял он.

Кори стоял в заплесневелой скользкой луже, размышляя, что если двинется вперед, то лишь увязнет еще сильнее. Поблизости не было ни деревьев, ни кустов – ничего, за что можно было бы ухватиться. Он осмотрелся. В двадцати футах впереди и чуть слева он увидел что–то основательное и твердое, отливающее серым под дождем в темноте. Он прищурился и внимательно всмотрелся, а потом стал пробираться туда.

Это был камень, очень большой, возвышавшийся на добрых четыре фута над болотом.

«Достаточно высокий, – сказал Кори себе. – И довольно широкий. Настоящая баррикада. Подходяще. Особенно если ты до него доползешь. Болото может сомкнуться у тебя над головой, прежде чем ты попадешь туда. И помни, это не только вода. Пойдешь на дно, там и останешься навсегда».

Продвигаясь очень медленно в направлении камня, он чувствовал, как липкая жижа тянет его вниз. Она доходила ему уже почти до груди. Кори хотел было сделать следующий шаг вперед, потом заколебался, оступился и увяз еще глубже. Определяя расстояние до камня на глаз, он решил, что до него осталось по крайней мере футов двенадцать. Кори стоял и раздумывал, как быть дальше. Он держал револьвер на плече, чтобы его не намочить. Посмотрев на оружие, он сказал себе, что, возможно, настало время собраться и решиться.

«Но у тебя только четыре пули», – предупредил он себя.

Кори не двигался, а липкая болотная жижа поднималась все выше по его груди. Несколько опавших листьев проплывали мимо и мягко причалили к его подбородку. Слышны были лишь всплески дождя.

Тут раздался вопль:

– Я его вижу! Вот он!

– Где?

– Да тут. Прямо тут!

– Никого там нет. Никакого шевеления.

– Он не может двигаться. Его засосало.

– А ты уверен, что это он? Может, это…

– Да он это! Точно.

– Тогда чего мы ждем? Стреляйте!

– Чем? У меня пули кончились.

– Из всех болванов ты – самый…

Кори рванулся вперед, загребая руками, борясь с трясиной, которая тянула его вниз. В какие–то мгновения он не чувствовал дна под ногами, но он знал, что, если не перестанет работать руками и болтать ногами, ему удастся удержать голову над поверхностью.

«Однако ты начинаешь уставать, – заметил он. – Ты здорово устаешь…»

И тут Кори добрался до камня. Он обошел его сзади, залез на него там, где был выступ, и прижался к каменной поверхности, еле переводя дух.

Пули попадали в камень и рикошетом отскакивали от него. Кори выждал несколько минут и решил, что настало время для ответных действий. Над его головой виднелся пролом. Кори чуть приподнялся, заглянул туда и различил всех пятерых на краю болота.

Дождь перестал. Появилась луна, и он мог ясно их рассмотреть.

Они целились в него, стоя совсем близко друг к другу.

«Жаль, – подумал Кори, – это будет похоже на расстрел. Они просто ждут не дождутся, когда я их всех продырявлю».

Он прищурился и прикинул расстояние. Потом поднял правую руку и начал целиться. И тут до него дошло. Револьвера не было.

Глава 9

«Ax ты, болван! Безрукий растеряха! Если бы проводили конкурсы по потере вещей, ты наверняка получил бы первый приз. И можешь не оправдываться! И не говори мне, что у тебя голова была забита другим. И не говори мне, что у тебя только две руки и поэтому тебе пришлось выпустить револьвер. Ах ты, клоун! Ты даже не помнишь, когда расстался с оружием. Он просто выскользнул у тебя из пальцев и теперь лежит себе где–нибудь на дне болота. Можешь о нем забыть. Но клянусь, я тебя когда–нибудь удавлю!»

Кори медленно покачал головой и опять пригнулся. Пули попадали в камень и отскакивали, другие свистели в проломе, откуда он выглядывал.

Тут огонь внезапно стих, словно кто–то отдал приказ прекратить стрельбу. Кори выждал минуту. Больше не стреляли.

«Значит, до них дошло, – сказал он себе. – И они что–то замышляют. Наверняка придумали какой–нибудь обходной маневр. Они понимают, что не могут достать тебя, ведя огонь с такой позиции. Им надо найти какой–нибудь способ перебраться через болото. Если им это удастся, они подойдут слева или справа, а может, и с обеих сторон – и тут конец игре. Печально, ничего не скажешь.

Ну, в любом случае им еще нужно перейти болото. А как они будут это делать – это их головная боль. Может, у них еще ничего не получится. Может, они застрянут и… А может, они уже его перешли? Лучше посмотри и проверь, что они делают».

Кори поднял голову и стал вглядываться в пролом. Лунный свет бросал на бандитов бело–голубой отсвет. Они собрались тесным кружком на краю трясины. Потом кружок рассыпался, и Кори недоуменно нахмурился. Он посчитал людей, напрягая зрение, чтобы удостовериться, что не ошибся. Их было шестеро.

Сначала пятеро, а теперь шесть. Кори про себя отметил этот факт, еще пристальнее вглядываясь, чтобы исключить те пять лиц, которые он видел раньше. Он сощурился, пытаясь разглядеть шестого мужчину.

Шестой был высокий и широкоплечий. Его курчавые темные волосы блестели в лунном свете. Черты лица были грубыми, но мужественными и довольно приятными. Он мог бы позировать для щита с надписью «Он принимает витамины» или для рекламы дорогих сигарет. Или носить облегающие шорты. Или пользоваться одеколоном, который несомненно придавал бы ему дополнительные достоинства, служил бы признаком породы.

«Именно это она увидела в нем, когда встретила в первый раз, – решил Кори. – Она увидела эти широкие, сильные плечи, мощный торс и все двести фунтов веса, упакованные в красивое и складное тело ростом в шесть футов. Как любая женщина, Лилиан, естественно, не могла на него не оглянуться, и то, что она увидела в нем при ближайшем рассмотрении, наверняка отвечало ее ожиданиям или, скажем, желаниям. Она, должно быть, почувствовала вибрацию всех этих мышц и силу, которую называют «притягательной», достойные мысли, честные устремления и так далее. Она, наверное, приняла его приятную улыбку и мужественный взгляд за чистую монету. И можно понять, почему она на них купилась. Принимая во внимание тот факт, что в предместье выбирать можно лишь из забияк, и, если уж на то пошло, не только в предместье. Ей оставалось лишь сравнить, а сравнение было не в их пользу. Ей предлагали настоящий товар, а не подделку.

И что она сделала? Она купилась на его достоинства. А она – совсем не дура. И она не склонна совершать необдуманные поступки. Просто она – женщина, и горячая женщина, хотя не развратница. Но такая женщина места себе не находит, если она не замужем. Особенно если у нее уже была семья и она знает, что это такое – иметь мужчину, когда есть охота. И вот, оставшись одна, она старается не думать об этом, но она ведь из плоти и крови. Только представь, как она ворочается в постели, мечется головой по подушке и наконец встает, чтобы выпить стакан воды, будто это ей поможет. И так недели, месяцы, годы. Можно поспорить, нет ни одной ночи из всех этих ночей, когда она не впадала бы в отчаяние. И в конце концов она дошла до ручки и уже больше не в состоянии была этого выносить. Ей требовался мужчина, или она свихнулась бы.

И тогда она встретила эти двести фунтов веса и шесть футов роста с широкими плечами, черными курчавыми волосами и приятным лицом с грубыми, но мужественными чертами. Скажем, он с самого начала поступил благородно, сказал ей, что он – бывший заключенный и сидел за убийство. И конечно, поклялся, что это была самооборона. А она поверила ему или заставила себя ему поверить. Возможно, ей не составило труда это сделать, потому что он держал ее за руки и смотрел ей в глаза. Он говорил неспешно и спокойно и достиг своей цели. Некоторые – умельцы в этом деле. Старый добрый прием. Искреннее раскаяние. Наверняка он говорил что–то вроде: «Я совершил ошибку. Я – не ангел и знаю свои недостатки, но главное, я знаю, чего хочу. А хочу я жить жизнью честного человека…»

И скажем, через месяц полицейский инспектор по условно–досрочному освобождению пишет рапорт по Делберту Кингсли, и исключительно положительный. В нем сообщается, что кроме того, что Делберт Кингсли устроился на постоянную работу и ходит туда ежедневно и усердно трудится, он теперь еще и женат. В рапорте говорилось, что его жена – девушка с хорошей репутацией и воспитанная. Она прекрасная хозяйка, умеет шить, не тратит денег на пустяки, никогда не пользуется косметикой и…

Дошло до тебя? В рапорте рекомендуется освободить Делберта Кингсли от полицейского надзора. И именно так они и поступили: освободили его от надзора. А ты и не догадался! Ты же слышал, она говорила, что его не бывает дома до глубокой ночи, а ведь ты знаешь, что он не стал бы этого делать, если бы находился под надзором.

Вот ты и добрался до сути. Вот почему он на ней женился. Ему, наверное, не терпелось отделаться от этого надзора, чтобы иметь свободу передвижения и не отчитываться ни перед кем. А чтобы его освободили от полицейского надзора, нужно было произвести хорошее впечатление на власти, дать им гарантию того, что он действительно исправился. И он предоставил им живое доказательство. Первоклассную девушку, которая стала его женой.

Лилиан сделала это добровольно. Заглотила наживку и клюнула, а потом ее в качестве трофея выставили в витрине».

Кори Брэдфорд тяжело вздохнул. Потом его глаза опять обратились в щелки, он вглядывался в пролом в камне и видел Делберта Кингсли и остальных на другой стороне трясины. Кингсли стоял лицом к бандитам и жестикулировал, словно отдавал приказы. Двое отделились и быстро пошли по тропинке вдоль трясины. Еще двое побежали в противоположном направлении. Кингсли стоял с пятым и, казалось, заставлял того что–то сделать. Кори не мог слышать голосов, но ему показалось, что гангстер колеблется. Он отрицательно помотал головой и повернулся спиной к Кингсли. Через минуту он уже лежал на земле, а Кингсли поднимал его. Потом он снова ударил его по лицу кулаком, и тот опять упал. Кингсли ткнул его ногой в голову. Бандюга поднялся на четвереньки. Кингсли сделал ему знак, чтобы он встал на ноги. Тот подчинился, но, казалось, просил о чем–то. Кингсли подошел к нему поближе и ударил кулаком в живот, после чего подтолкнул его к трясине.

Мужчина медленно двинулся вперед, опустив голову. Вид у него был очень несчастный. Когда липкая кашица стала доходить ему до колен, он остановился и оглянулся на Кингсли, который стоял на краю болота. Кингсли жестом велел ему идти и указал в сторону камня.

«Кингсли доведет дело до конца, – подумал Кори. – Или по крайней мере попытается. Он – не регулировщик, который размахивает жезлом. И не вице–президент. Судя по всему, он – главный исполнитель, приближенный босса.

Он – руки и мозг. Наверняка он выследил меня через окно, когда я сидел и разговаривал с Лилиан. И велел своим ребятам быть наготове, когда я выйду. Пока шла перестрелка, Кингсли оставался в тени, но теперь решил показаться собственной персоной. Он счел, что может открыться, поскольку это уже не важно. Не важно, потому что я не выберусь отсюда живым. Вот как он рассудил».

Кори всмотрелся в лицо Делберта Кингсли. Топь поблескивала в лунном свете. Кори перевел взгляд на человека, который пытался перейти болото. Он завяз уже по грудь. Что–то сверкнуло в его руке. Это был револьвер. Кори быстренько спрятался за камень.

Он согнулся и стал прислушиваться. Человек крикнул Кингсли:

– Меня засасывает…

– Продолжай идти.

– Не могу.

– Нет такого слова. Молчи и иди вперед!

– Я завяз.

– Там не так уж глубоко.

– Очень глубоко. И становится все глубже.

– Ты почти дошел.

– Мне уже почти по шею, черт побери!

– У тебя получится, – кричал Кингсли. – Не останавливайся!

– Меня затягивает! – завопил мужчина. – Меня тянет вниз.

Кори поднял голову, чтобы еще раз посмотреть в пролом. Бандит был примерно в шести футах от камня. Он медленно погружался в болото, но все еще пытался двигаться вперед. Он не видел Кори. Опустив голову, он делал отчаянные попытки прорваться через коварную трясину.

Задыхаясь и скрипя зубами, человек посмотрел вверх и увидел Кори. Но вместо того, чтобы наставить на него оружие, он просто смотрел на него, и глаза его становились все шире и шире. Он стал тонуть.

– Нет, – выдавил он. – Нет, нет! Пожалуйста. Не надо! – И скрылся под водой.

Кори изумленно смотрел на серо–зеленую поверхность болота, затем бросил взгляд на противоположный берег, где стоял Кингсли.

«Ну, этот маневр тебе не удался! – мысленно проговорил он. – Ты использовал его в качестве приманки. Считаешь, что у меня есть оружие, и отправил его вызвать огонь на себя, чтобы у меня кончились патроны, когда остальные подойдут с флангов. Но теперь его нельзя использовать. Вот что волнует тебя. Это, и ничего больше. Ты еще тот тип! И сердце у тебя прямо золотое!»

Кингсли стоял и изучающе смотрел на камень. В руке у него был пистолет, и он выстрелил. Кори пригнулся. Кингсли потратил еще одну пулю, и она прошла прямо в пролом и распорола воздух в нескольких дюймах над головой Кори.

Кори склонился еще ниже. Кингсли сделал еще один выстрел: пуля пролетела через пролом и со свистом врезалась в дерево ярдах в тридцати позади камня. Кори медленно повернул голову и посмотрел туда. Казалось, дерево растет на удивительно твердой почве, но, чтобы добраться до него, придется рискнуть и измерить глубину трясины. Особой охоты идти на такой риск у Кори не было.

Он не разгибался. Теперь было тихо, по–настоящему тихо почти целую минуту. Потом вдалеке, где–то слева послышались хлюпающие звуки. Кори сменил положение и скосил глаза влево. Он увидел двоих бандитов, которых послали обходить его с левого фланга. Они были на расстоянии семидесяти ярдов от него и почти на середине болота. Вода доходила им до колен, и они быстро двигались вперед. Потом вдруг пошли медленнее. Им было уже по пояс. Они продолжали пробираться, а вода все прибывала. Потом они остановились.

Кори глубоко вздохнул. Он снова сменил позу и посмотрел направо. И увидел еще двоих, на расстоянии не более пятидесяти ярдов от него. Вода была им по колено. Они миновали еще пятнадцать футов, а вода оставалась на прежнем уровне. Скоро они дойдут до места, откуда удобнее всего целиться в камень, подумал Кори, и тогда – конец. На этом игра закончится. Они прицелятся, выстрелят – и нет тебя.

– Остановитесь!

Кори узнал голос Кингсли.

Двое замерли и оглянулись. Один из них крикнул:

– В чем дело?

– Стойте там! Подождите!

– Зачем? – капризно и громко спросил тот. – Что, черт возьми, не так?

Минуту ответа не было. Потом Кингсли завопил:

– Возвращайтесь! Возвращайтесь!

– Что случилось?

– Возвращайтесь! – Теперь он кричал во всю силу своих легких. – Не стойте там, нужно убираться отсюда! Давайте, и побыстрее!

Двое повернули и стали продвигаться к краю болота. В их поспешном отходе было что–то отчаянное. Кори посмотрел на тех двоих, что обходили его слева, и увидел, что и они пробираются по густой жиже к берегу.

Тогда он поднял голову и посмотрел в пролом. Он увидел, как Кингсли бегает туда–сюда по краю болота, лихорадочно жестикулируя и призывая своих людей поторопиться.

«Это совсем не похоже на обманный маневр, – сказал себе Кори. – Похоже, Кингсли что–то померещилось, а потом он прислушался получше и удостоверился, что правда что–то слышит. И это не зверь. Как бы то ни было, Кингсли свернул мероприятие. Только посмотри, как он мечется!»

– Быстрее! – орал Кингсли. – Пошевеливайтесь!

Двое, которые обходили Кори справа, уже выходили на край болота. Они бегом бросились к Кингсли. Потом подошли и те, что были на левом фланге. Все четверо стояли рядом с Кингсли, и он, видимо, раздавал им указания. Один из бандитов отступил и сделал протестующий жест. Кингсли схватил его и ударил в лицо. А потом продолжил инструктаж. Другой начал возражать, и Кингсли дал ему под ребра дулом револьвера. Тогда все возражения были исчерпаны. Бандиты постояли минуту, а потом рассыпались веером, направляясь к деревьям вдалеке.

Кори наблюдал, как они бежали. Потом они канули в темноту.

«Ну вот, – подумал он. – Ты остался один. И бьюсь об заклад, на этот раз ты не страдаешь от одиночества».

Кори тяжело вздохнул. Потом, не торопясь, забрался на камень и улегся на живот, лицом вниз.

«Лежу, как на бархате, – подумал он. – Это обломок скалы, но могу поклясться, для меня он – бархат».

Он прикрыл веки и блаженно улыбался, качаясь на волнах усталости, уплывая все дальше и дальше.

Внезапно он открыл глаза, сел и прислушался, потом стал вглядываться туда, где звучали выстрелы. Он видел крошечные точки желтого огня, мигающие в темноте. Стреляли где–то в нескольких ярдах от него. Потом выстрелы зазвучали, до Кори доносились крики и стоны. Раздавались панические вскрики или вопли, похожие на вой терзаемых животных.

Перестрелка все ширилась. Наблюдая за вспышками выстрелов, Кори пришел к выводу, что стреляют из револьверов.

«Их девять или одиннадцать, – определил он. – И судя по громкости, все они тридцать восьмого калибра. Стоит лишь послушать крики.

Что там происходит на самом деле? Не совсем понятно. Но в одном можешь быть уверен: для Делберта Кингсли и его приятелей дела обстоят не лучшим образом.

Однако кто его противники? Ребята в синих формах из 37–го участка? Нет, едва ли это они. Они заняты более серьезными делами: устраивают облавы в игорных домах и выписывают штрафы за неправильную парковку. Эти бесстрашные стражи порядка пользуются любой возможностью и щиплют каждого безобидного бродягу, накрашенного гомика или испитую каргу. Это их клиентура, и им недосуг играть в такие игры, где требуется владеть тридцать восьмым.

Тогда вопрос: кто выступает против Кингсли? Что, если это подручные Грогана? Ну, возможно. Вполне может быть. Хотя с другой стороны…»

Здесь ход его мыслей прервался. Стрельба смолкла. Кори уселся попрямее и прислушивался, но не мог разобрать ни звука. Стояла полная тишина. Прошла минута. Еще одна. Потом он услышал чей–то голос, выкликавший его имя.

Кори спрятался за камень и пригнулся.

Голос, зовущий его по имени, слышался все ближе. Это был совершенно незнакомый голос, и Кори согнулся еще ниже. Голос продолжал его звать, человек подходил к краю болота.

Кори затаил дыхание, приказав себе не двигаться и не шуметь.

– Брэдфорд… Брэдфорд…

«Да пошел ты!» – мысленно послал его Кори.

– Брэдфорд, ты здесь? Где ты?

«Убирайся, приятель! Я не знаю, кто ты такой, и не уверен, что ты мне друг».

– Брэдфорд!

«Сделай одолжение, уноси ноги!»

Голос продолжал повторять его имя. Потом он стал тише и наконец совсем замолк.

Кори несколько минут выжидал, прислушиваясь к малейшему шороху. Но ничего не было слышно, и он сказал себе, что можно уходить.

Он осторожно спустился и ступил в топь, держась за камень и ища опору ногам. Через несколько минут он благополучно выбрался на берег. Вдалеке он различил ярко–желтый циферблат часов на городской ратуше. Стрелки показывали десять минут десятого.

* * *

В ванной на втором этаже многоквартирного дома на аптечке стояли маленькие часики. Их стрелки показывали девять тридцать семь. Кори сидел в теплой ванне и намыливался, усердно соскребая с тела болотную слизь. Она пристала к нему, словно краска, и он жалел, что вода не слишком горячая. В доме не было колонки, а ему совершенно не хотелось опять идти на кухню, наливать еще один чайник и ставить его на плиту. Кори просидел в ванне больше четверти часа, меняя несколько раз воду, пока она наконец не стала чистой.

Он побрился и надел чистую одежду. Выходя из дома, он вспомнил, что кое о чем забыл. Вернувшись в свою комнату, он открыл ящик комода, вытащил револьвер, который дал ему Гроган, сунул его себе под ремень и выпустил поверх спортивную рубашку. Уже подойдя к лестнице, он остановился и закусил губу, задумавшись, а так ли уж нужен ему револьвер.

«Ты же не собираешься лезть ни в какие заварухи, – сказал он себе. – Ты просто хочешь пройтись до забегаловки и пообщаться. Но даже если и так, лучше прихватить оружие».

И стал спускаться по лестнице. Прежде чем открыть дверь и выйти из дома. Кори пощупал пальцами рубашку в том месте, где она закрывала револьвер. Ощутив под тканью твердый металл, он недовольно поморщился. Почему–то оружие ему мешало. Кори не волновало, что ему придется им воспользоваться. Просто какое–то смутное предчувствие. Хотелось бы знать чего. Несколько секунд он напряженно думал. Потом пожал плечами, открыл дверь и вышел.

Его перехватили на перекрестке Третьей и Эддисон.

Он как раз переходил Третью, когда услышал, как подъехала машина и завизжали тормоза. Правая рука инстинктивно дернулась под рубашку, и тут он услышал оклик:

– Стой на месте! Это – «Ночной патруль».

Кори оглянулся. Это были Хили и Донофрио. Они сидели в машине и пристально смотрели на него.

Потом Донофрио открыл дверцу, вышел и сделал знак Кори.

– Мне сесть посередине? – недовольно осведомился тот, пока Донофрио придерживал ему дверцу.

– Совершенно верно, – сказал Хили, держа баранку. – Садись между нами.

Кори уселся. Донофрио влез следом, захлопнул дверцу, и они поехали. Хили включил сирену и промчался на красный свет на перекрестке Первой и Эддисон. Сирена издавала низкий вой.

Когда они неслись по Эддисон к мосту, Хили отрегулировал звук на несколько октав выше.

– К чему такая спешка? – поинтересовался Кори.

Ему не ответили. Патрульные даже не посмотрели на него. Машина была уже на мосту, идя со скоростью шестьдесят миль в час, и сирена взвыла еще на октаву выше. Съехав с моста, Хили еще прибавил газу, врубил сирену на полную мощность.

«Что происходит?» – удивлялся про себя Кори.

Он повернул голову и посмотрел на Донофрио. Лицо итальянца оказалось к нему в профиль.

– Эй! – тихо позвал Кори.

Донофрио обернулся и буркнул:

– Это ты мне?

Кори слегка поморщился, увидев нечто в глазах патрульного, что говорило на языке когтей и клыков, – то был большой кот, приготовившийся к прыжку.

– Слушай, я хочу знать, в чем дело, – сказал Кори.

Донофрио словно не расслышал и, обращаясь к Хили, спросил:

– Как ты считаешь? Думаешь, Фалмер?

– Конечно, – ответил Хили. – Пяти раундов не будет.

– Ну, не знаю. – Донофрио слегка нахмурился и закусил губу. – Видимо, Фалмер, но…

– Он не справится с Фалмером. Кишка тонка.

– Но этот удар левой. Если он воспользуется им…

– Не воспользуется, – отрезал Хили. – У него не будет для этого шанса.

– Ну, никогда нельзя сказать наперед, – сказал Донофрио.

Автомобиль резко повернул, визжа тормозами, и Донофрио навалился на Кори. Хили резко крутанул руль, чтобы не столкнуться с грузовиком, выезжавшим из переулка. Улица была с односторонним движением. Патрульная машина ехала против потока и чуть было не перевернула автомобиль с откидным верхом, битком набитый подростками, весело проводившими выходной. Тем пришлось заехать на тротуар. Они чудом избегали столкновения, виляя из стороны в сторону и выезжая на тротуар, в то время как Донофрио и Хили разговаривали о чемпионе в среднем весе Джине Фалмере. Они соглашались, что Фалмер – ловкий малый и его манера вести бой, которая кажется неловкой и неаккуратной, на самом деле серия искусных маневров, ставящая противника в невыгодное положение. Когда патрульный автомобиль остановился во дворе муниципалитета, они продолжали беседовать о Фалмере. Поднимаясь в лифте, они все еще обсуждали Фалмера. В коридоре, по пути к кабинету номер 529, они конвоировали Кори с двух сторон, идя почти вплотную, но не глядя на него. Они разговаривали о Джине Фалмере. Возле двери 529–го кабинета у Кори возникло ощущение какой–то нереальности происходящего. Ему показалось, что рядом с ним идут тени, а другие тени собираются вокруг, и по спине побежали мурашки.

Они вошли в кабинет под номером 529. Приемная была пуста. Из самого кабинета доносился шум голосов. Дверь в него была открыта. Какой–то патрульный вышел, окинул Кори взглядом, потом вернулся в кабинет и закрыл за собой дверь.

– Что это он? – удивился Кори.

Хили и Донофрио ничего не ответили. Они стояли по сторонам от Кори, и их плечи касались его плеч.

– Вы меня совсем задавили, – сказал Кори и хотел отойти.

Они еще сильнее прижались к нему, удерживая его на месте.

– Не понял, – сказал Кори и повторил попытку.

Его стиснули с двух сторон еще сильнее. Будто в тисках. На мгновение он было подумал поспорить с ними, но отбросил эту идею, напомнив себе, что это – «Ночной патруль», а с «Ночным патрулем» не спорят. Они из тех, кого надо сажать в клетки, а если их еще и разозлить, то становится понятно, что связался с убийцами–маньяками.

Дверь в кабинет снова открылась, и оттуда вышло трое патрульных. Хили с Донофрио оставили свой пост и подошли к тем троим, потом повернулись, и все пятеро, выстроившись в ряд перед дверью кабинета, стали пялиться на Кори. Дверь оставалась открытой, и Кори хотел войти, но пятерка не двинулась с места, преграждая ему путь.

– Пусть заходит, – произнес голос из глубины кабинета.

Пятеро патрульных отошли, пропуская Кори. Он вошел и увидел Макдермотта, стоящего у стола. В руке Макдермотта была свернутая газета. Сержант следил за мухой, кружившей над столешницей. Когда та пошла на посадку, он прихлопнул ее газетой. Какое–то время он стоял и смотрел на раздавленную муху, потом сказал Кори:

– Закрой дверь.

Кори закрыл дверь, прислонился к ней спиной и стал наблюдать за сержантом, который склонился над своим письменным столом и созерцал, скрестив руки на груди, крошечный трупик своей жертвы. В течение нескольких минут Макдермотт разглядывал мушиные останки, потом неторопливо обернулся, посмотрел на Кори и спросил:

– Как поживаешь?

«Не отвечай ему, – сказал Кори сам себе. – Не говори ему ничего».

– Есть новости? – вкрадчиво осведомился Макдермотт. Ответа не последовало. Тишину нарушало лишь неровное жужжание неисправного электрического вентилятора.

Макдермотт улыбнулся ласковой, приятной улыбкой. Обошел стол и уселся.

– Не хочешь купить лотерейный билет? – Он выдвинул ящик стола и вытащил пачку лотерейных билетов. – У меня тут есть несколько билетиков. Пятьдесят центов за шанс на удачу. – Он бросил пачку Кори.

Лотерея проводилась какой–то благотворительной организацией, и главным призом была поездка в Плимут. Кори посмотрел на верхний билет и оторвал его. Потом подошел к столу, взял карандаш и написал свое имя на узкой бумажной полоске, с помощью которой билеты скреплялись друг с другом, после чего положил на стол долларовую бумажку. Сержант сунул руку в карман брюк, вытащил две монеты по двадцать пять центов и вручил их Кори, который тут же развернулся и пошел к двери.

– Куда это ты направился? – спросил Макдермотт.

Кори остановился.

Не оборачиваясь, он выждал несколько минут, потом сказал:

– На перекресток Второй и Эддисон. У меня свидание.

– И с кем же?

– С двойной порцией джина, – ответил Кори. – Вас устраивает?

– Конечно, – сказал Макдермотт и принялся рисовать круг вокруг дохлой мухи. – Есть что–нибудь для рапорта? – осведомился он, не прекращая своего занятия.

– Нет, – не задумываясь ответил Кори.

Через секунду он пожалел, что ответил так, но было уже поздно.

Макдермотт нарисовал второй круг внутри первого. Кончиком карандаша он коснулся обоих кругов, потом вытащил спичечный коробок, чиркнул спичкой и поднес пламя к мухе. В сине–оранжевом пламени муха превратилась в крошечную кучку черного пепла. Макдермотт задул спичку, щелчком смахнул пепел на пол и сказал Кори:

– Даю тебе еще одну попытку.

– Для чего?

– Чтобы доложить мне.

– Мне не о чем докладывать, – настаивал Кори.

Макдермотт встал со стула, прошел мимо Кори и открыл дверь в приемную. Сделав знак находящимся там мужчинам, он вернулся за стол. Пятеро патрульных вошли в кабинет. Дверь закрылась за Донофрио, который был последним.

Все пятеро выстроились вдоль стены. Кори стоял посреди комнаты. Макдермотт поставил локти на стол и уперся подбородком в ладони. Кори заметил, что глаза его закрыты. С минуту единственным звуком в кабинете было жужжание электрического вентилятора.

Потом Макдермотт опустил руки на столешницу ладонями вниз, откинулся на спинку стула, поднял глаза к потолку и сказал:

– Посмотри на них, Брэдфорд.

Кори повернулся и посмотрел на патрульных.

– Сосчитай их.

«Терпи, – приказал себе Кори. – Придется терпеть».

– Сколько? – спросил Макдермотт.

– Пятеро, – ответил Кори.

– Правильно, пятеро, – тихо сказал Макдермотт. – Здесь пятеро, ты – шестой, и одного не хватает.

Кори медленно вдохнул и задержал дыхание. В его легкие словно игла вонзилась, он заскрипел зубами и выпустил воздух. И снова сделал медленный вдох.

– Одного не хватает, – повторил Макдермотт и посмотрел на Кори.

– Знаешь кого?

Кори покачал головой.

– Я скажу тебе, где он, – сказал Макдермотт. – Он в гробу.

– А в нем – пули, – добавил Донофрио.

– Четыре, – уточнил другой патрульный.

– Четыре пули, – эхом повторил Макдермотт. – Одна – в коленной чашечке, одна – в почках и две в животе. Когда его привезли в больницу, он был еще жив. Он протянул двадцать пять минут и умирал не с миром.

– И чего бы? – поинтересовался Хили. – В такое время поздно дергаться. Хотя любой на его месте…

– Он волновался о своей семье, – пояснил Макдермотт. – У него остались жена и девять детей.

– И ни один из них еще не подрос настолько, чтобы пойти работать, – вставил Донофрио.

– Я не знал, что у него девять ребятишек, – заметил Хили. – Я не много о нем знал. Он был не очень разговорчивым.

– Я вам расскажу о нем, – сказал Макдермотт, смотря на патрульных.

А Кори подумал: «Конечно, он смотрит на них, потому что говорит это для меня».

Макдермотт продолжал:

– Ему было сорок четыре года. Его полное имя Леонард Уорд Фергюсон. В семнадцать лет он пошел служить во флот. Женился, когда исполнилось восемнадцать. На Тихом океане он попал в заварушку и был списан на берег с головокружениями после ранения в голову и с язвой желудка от нервов. Он служил на трех крейсерах, и все они получали торпеды в днище. Однажды он провел на плоту одиннадцать дней. Когда война закончилась, он стал водить грузовик и однажды ночью выскочил за оградительную линию шоссе. Его продержали в больнице почти год. В первые шесть месяцев думали, что не выживет. Осколочные переломы обеих ног, внутренние ушибы. Он вышел из больницы и не мог найти работу, но у него был дядюшка, который запихнул его в полицию. Это было в сорок седьмом. А в сорок девятом он опять попал в больницу с двумя пулями в груди. От каких–то недоносков, грабивших склад. Он их всех достал. Уложил всех четверых. Троих подстрелил из револьвера, а четвертого с двумя пулями в груди придушил голыми руками. И опять врачи думали, что он не выкарабкается. Через пару месяцев он выписался, а через некоторое время, году эдак в пятьдесят втором, снова оказался там. На этот раз пуля засела в спине рядом с позвоночником. Но он поймал тех, кого преследовал. Когда это произошло, он был один. Заметил парней, выбегавших из бара, где те только что прикончили бармена и двух клиентов. Их было трое, но он погнался за ними и сделал их всех. В пятьдесят четвертом его отправили в отставку из органов. Его вышвырнули, пока он валялся на койке с раздробленным шейным позвонком, разбитым плечом, двумя пулями в бедре, с пулей в ребрах и еще одной в шее. И снова все произошло, когда он был один. Семь хулиганов с ножами и кастетами напали на двух стариков, которые только что закрыли свою кондитерскую на ночь. Женщине было за семьдесят, а мужчине – почти восемьдесят. Хулиганы зверски избивали их, хотя уже забрали все их деньги. Те умоляли о пощаде, и, когда прибежал Фергюсон, один из негодяев вытащил пушку и выстрелил ему в бедро. Фергюсону удалось добежать до припаркованной поблизости машины и укрыться за ней. Хулиганы бросились, чтобы его прикончить, и он взялся за оружие. Подстрелил одного. Другие бросились бежать. Фергюсон вышел из–за машины, но ноги его не держали, и он упал на колени. Тогда эти подонки вернулись, решив, что с ним все, и желая поразвлечься перед тем, как он отдаст концы. Еще один из них был убит, и на этот раз они удрали. Через несколько минут подъехали полицейские машины, и Фергюсона со стариками отвезли в больницу. Между прочим, эта пара жива по сей день и до сих пор держит свою кондитерскую.

Но вернемся к тому, почему Фергюсона уволили из органов. В больницу приводили на опознание двух бандитов, подозреваемых. Старики не были уверены или испугались, поэтому вся ответственность легла на Фергюсона. Он посмотрел на мерзавцев и сказал: «Да, это те самые». А помощник окружного прокурора осведомился, уверен ли Фергюсон в этом. Тот подтвердил. Тогда помощник окружного прокурора вынимает записную книжку, и прямо там, в присутствии подозреваемых и репортеров, заметьте, начинает читать список различных травм Фергюсона, начиная с тех, что он получил на войне. Потом он говорит Фергюсону: «Позвольте мне у вас кое–что спросить. Вас до сих пор мучают приступы головокружения?» Фергюсон хватает кувшин с водой на столике рядом с кроватью и использует его в качестве метательного снаряда. Помощник окружного прокурора делает выводы. Двоих подозреваемых отпускают, а Фергюсона увольняют с формулировкой «психическая неуравновешенность». Он пробыл без работы больше года, а потом пришел повидаться ко мне. Осведомился, не могу ли я устроить его в «Ночной патруль».

– Когда это было? – поинтересовался Хили.

– В конце пятьдесят пятого, – ответил Макдермотт. Потом он посмотрел на Кори Брэдфорда: – Ты сечешь?

Кори ему не ответил.

Макдермотт не сводил с него глаз:

– А теперь все слушайте внимательно. Все те пять лет, что Леонард Уорд Фергюсон был членом нашего «Ночного патруля», его отвозили в больницу по крайней мере раз в год. И всегда с ранениями. Ножевые или пулевые раны, удары по голове велосипедной цепью или черт знает что еще. Прибавьте это ко всем другим случаям, и вы удивитесь, как может простой смертный столько вынести.

– Значит, ему на роду так написано, – заметил Донофрио.

– С одной стороны – да, – согласился Макдермотт. – У каждого своя судьба. С другой – куда денешься. В нашей работе риск всегда есть. Но того, что произошло сегодня вечером, не должно было произойти. И в случившемся виноват только я один.

– При чем здесь вы? – возразил Хили.

– Заткнись, черт бы тебя подрал! – оборвал Макдермотт. – Говорю, это – моя вина. Это моя вина, потому что я ошибся в своих расчетах. Я поверил тому, кому верить нельзя.

Кори поморщился.

Макдермотт встал из–за стола. Глаза его были влажными.

– Вот как обстоит дело, – сказал он Кори. – Я доверился тебе, а ты оказался его убийцей.

– Кем? – не понял Кори.

– Его убийцей, – повторил Макдермотт.

Потом что–то произошло с его лицом, рот широко открылся, уголки губ растянулись, обнажив зубы, глаза засверкали в животной ярости. На мгновение Кори показалось, что сержант сейчас на него набросится. Но он отвернулся, низко наклонившись над столом и держась руками за край.

Кори посмотрел на пятерых патрульных. Они стояли неподвижно с ничего не выражающими лицами.

Макдермотт еще ниже склонился над столом, потом сделал нетвердый шаг к стулу. Он рухнул на сиденье, закрыв лицо руками, провел ладонями сверху вниз, потом скрестил руки на груди и посмотрел в потолок:

– Ладно. Я готов. Я готов выслушать.

– Что выслушать? – спросил Кори.

Сержант опять поднял глаза к потолку.

– Мне нечего вам рассказать, – начал Кори. – Я понятия не имею, что вы хотите от меня услышать.

На некоторое время воцарилась тишина. Потом Донофрио отошел от остальных патрульных, приблизился к Кори и сказал:

– Выкладывай!

Кори молчал. Донофрио взял его за шею сзади и слегка надавил.

– Убери руки! – бросил Кори.

Донофрио нажал сильнее. От резкой боли Кори стиснул зубы.

– Расскажи ему, – велел Донофрио. – Будешь рассказывать?

Давление и боль усилились. Большой палец Донофрио нащупал вену, и у Кори вырвался тихий стон. Потом он лениво ухмыльнулся и, не глядя на Донофрио, согнул руку и двинул итальянца локтем в челюсть. Тот выпустил шею Кори. Высокий человек с печальным лицом сделал три шага в направлении стола, колени его начали подламываться. Он протянул руку и схватился за стол, чтобы не упасть. Глаза его были закрыты, он мотал головой, чтобы разогнать туман перед глазами. Пока все это происходило, ни один из патрульных не сдвинулся с места. Никто не сказал ни слова. Донофрио открыл глаза и посмотрел на Кори.

– Лучше не надо, – тихо предупредил Кори.

Донофрио выпрямился во все свои шесть футов один дюйм, собрался и двинулся на Кори.

– Тогда ладно, – сказал тот и увернулся от правой Донофрио, нацеленной ему в голову.

Донофрио в маневренности не уступал Кори и уже делал хук левой, когда Кори занес руку, чтобы врезать ему в лицо. Оба удара пришлись одновременно, и противники упали на спины. Хук Донофрио достал Кори в бок прямо под ребра. На губах итальянца показалась кровь: в том самом месте, где правая рука Кори выбила ему несколько передних зубов. Теперь Донофрио снова наступал. Кори согнулся, держась правой за бок, а обороняясь левой. Донофрио схватил его за левую руку, потянул вниз, а потом правой рукой ударил по голове. Кори упал.

Донофрио пнул его ногой под ребра, потом занес ногу, чтобы ударить в голову, но Кори удалось откатиться. Донофрио снова занес ногу, однако Макдермотт встал из–за стола и схватил его. Итальянец вырвался от сержанта и схватил стул с намерением разбить им череп Кори. Ему наперерез бросился один из патрульных. Двое других ударили Донофрио по ногам чуть ниже колен. Еще двое схватили его за талию и плечи. Они хотели повалить его на пол, но он сопротивлялся с маниакальным упорством, и ему удалось вырваться от них. Он снова поднял стул, который все еще держал одной рукой, и бросился на Кори, пытавшегося подняться с пола. Макдермотт, встав между ними, схватил итальянца в медвежьи объятия и стал сжимать. Голова Донофрио откинулась назад, рот приоткрылся, руки обмякли, а колени стали подгибаться. Макдермотт не выпускал его. Глаза у Донофрио выкатились, он терял сознание. Сержант чуть ослабил хватку. Донофрио издал хрип, ловя ртом воздух. Перевернутый стул валялся на полу, и он посмотрел на него с явным сожалением. Тогда Макдермотт разжал руки, и Донофрио рухнул на пол рядом со стулом. Он почти потерял сознание и, хрипя, лежал на боку, поджав ноги. Руки он прижимал к животу.

Кори стоял у окна и потирал висок. Потом ощупал ребра в месте удара, застонал и прислонился к подоконнику. Макдермотт вернулся к своему столу и уселся. Донофрио все еще лежал на полу. Остальные патрульные сгрудились над ним, готовые остановить его, если он встанет и снова попытается наброситься на Кори.

Макдермотт посмотрел на Кори и сказал:

– Больно?

– Конечно больно. Он чуть мне все ребра не переломал!

– Дайте мне только встать! – бросил Донофрио.

Четверо патрульных шагнули к нему, когда он пытался подняться с пола. Он встал на колени, но Хили придерживал его рукой за плечо.

– Дайте мне встать, – прохрипел Донофрио. – Дайте мне с ним разобраться! Я из него вытрясу правду!

– Не вытрясешь, – отрезал Макдермотт. – Предоставь это мне. Если будешь лезть, разорву тебя на части. Я серьезно.

Донофрио опустил голову, крепко зажмурился и издал хриплый стон. Потом умолк.

– К чему все это? – спросил Кори у Макдермотта. – Я ничего не понимаю.

– Объяснить? – миролюбиво осведомился Макдермотт.

– Хотелось бы знать, в чем меня обвиняют, – сказал Кори. – А то я уже подумываю, уж не палата ли это номер шесть в сумасшедшем доме.

– Это кабинет номер 529 в здании муниципалитета, – пояснил Макдермотт. – Мы привезли тебя сюда, чтобы расспросить.

– И о чем?

– А ты не знаешь? Правда не знаешь?

– Мне нечего сказать вам, сержант. Придется рассказывать вам.

– Хорошо, – спокойно согласился Макдермотт. – Так случилось, что нам позвонили. Где–то около половины девятого. Или, возможно, в районе девяти. Я не уверен. Это был анонимный звонок. Она не назвала своего имени.

– Она?

– Может быть, кто–то подделывался под женский голос, но я так не думаю. Впрочем, это не важно. Она потребовала «Ночной патруль». Я спросил, что случилось, и она заявила, что один из наших патрульных попал в переделку на болотах за Шестой и Ингерсолл. Я осведомился, все ли у нее дома, но она сказала, что имя патрульного Кори Брэдфорд и что их много, и, если мы не поторопимся, он оттуда живым не выйдет.

– Так и сказала?

– В точности. А потом повесила трубку. Мы прыгнули в машину и помчались к Шестой и Ингерсолл, а потом на болота. Там мы услышали выстрелы и пошли на звуки. Приблизившись, мы увидели их. Но должно быть, они заметили нас раньше или услышали, что мы подходим. Их было пятеро, и они не хотели идти ни на какие переговоры. Единственное, что они хотели, это убраться оттуда. Мы сделали предупредительный выстрел, но они не остановились. Поэтому мы начали стрелять, а они – отстреливаться. Мы достали двоих. А они – Фергюсона.

Кори смотрел на стену позади стола. Он попытался заставить себя смотреть на сержанта, но у него ничего не получилось.

Он услышал, как Макдермотт сказал:

– Остальные скрылись. Из тех двоих, которых мы подстрелили, один был еще жив, когда мы подошли. Мы задали ему пару вопросов, но он не раскололся. Во всяком случае сначала. Зато потом, когда я зажег сигарету, двумя пальцами открыл ему веки, и, держа его так, поднес сигарету поближе к его глазу, а потом еще ближе и еще, он заговорил. Я спросил у него: «За кем вы охотились?» И он ответил: «За Кори Брэдфордом». Тогда я поинтересовался: «Почему?» Он заявил: «Он нас достал. Он слишком много знает, и нам известно, что это он ухлопал Мейси и Латтимора». Тогда я говорю: «Ты знаешь, что Брэдфорд – полицейский? Что он служит в «Ночном патруле“?» И тот тип отвечает: «Если так, то он служит и вашим и нашим». Я спросил: «Что ты имеешь в виду?» И бандит сказал: «И муниципалитету и Грогану. Этот Брэдфорд, он работает на Уолтера Грогана». Я собирался задать ему еще один вопрос, но глаза у него вылезли из орбит, и он был готов.

Кори очень медленно подошел к стулу, сел на него и уставился в пол.

– Ну и? – блаженно улыбался Макдермотт.

– Что? – спросил Кори. – Все это ровным счетом ничего не значит.

– Тебя там не было? Тебя не было сегодня на болотах?

– Конечно же не было!

– Ты работаешь на Грогана?

– Разумеется, нет, – отвечал Кори.

Он встал со стула. Макдермотт нахмурился, потом посмотрел на Кори и хотел было что–то сказать. Но в этот момент Донофрио поднялся с пола, оттолкнул Хили и еще одного патрульного и, схватив ножницы, лежавшие на столе у Макдермотта, занес их над головой, щелкнув лезвиями.

«Он не шутит», – подумал Кори.

И тут Донофрио пошел на него.

– Я вырву у тебя признание, – хрипел он. – Я вырву его у тебя. – И ножницы приблизились, вынудив Кори отступить в сторону.

Движение его руки было автоматическим и почти молниеносным, и не прошло и секунды, как пальцы его сжимали револьвер.

Но Донофрио не обратил на это никакого внимания.

«Если он не остановится, – размышлял Кори, – придется в него выстрелить. Другой возможности остановить его нет».

В этот момент Макдермотт бросился на высокого итальянца, левой рукой схватив его за запястье и остановив удар ножницами. Его другая рука, сжатая в кулак и действующая словно паровой молот, врезалась в челюсть Донофрио. Макдермотт ударил шесть раз, но тот так и не выпустил ножниц. Сержант издал стон отчаяния, собрался и ударил Донофрио в скулу. Итальянец отлетел к противоположной стене и сполз по ней на пол. Потом он рухнул лицом вниз и замер без сознания.

Кори стоял с револьвером в руке. Он подумал, что надо убрать оружие под рубашку, но не был уверен в остальных патрульных. Не исключено, что кто–нибудь из них набросится на него, как Донофрио. А может, они набросятся все вместе. Он сказал себе, что это дело тактики и что ему придется показать им, что он готов применить оружие.

И тут он заметил, что Макдермотт пристально рассматривает его револьвер.

– Дай–ка, – велел Макдермотт.

«Придется подчиниться, – сказал себе Кори. – Ты либо отдашь его, либо будешь вынужден пустить его в ход, а ты прекрасно знаешь, что не хочешь этого делать».

Он вручил револьвер сержанту. Когда Макдермотт стал осматривать оружие, подошел один из патрульных.

– Это не полицейский револьвер, – заключил Макдермотт.

Кори молчал.

– Где ты взял эту пушку? – осведомился Макдермотт.

– Да дал кто–то.

– Когда?

– Давным–давно.

– Сколько времени назад? Двадцать четыре часа?

– Почему двадцать четыре часа?

– Сутки. Значит, меньше суток?

– Послушайте, сержант, я сказал…

– Молчи, – оборвал его Макдермотт и глуповато ухмыльнулся. – Я сам попробую угадать. – А потом его ухмылка исчезла. – Посмотрим, попаду ли я в яблочко.

Макдермотт подошел к картотеке и выдвинул один из ящиков. Вынул какие–то бумаги, внимательно прочитал их, вернул на место и вытащил другие. Казалось, он не может найти то, что ему нужно. Он выдвинул еще один ящик и стал просматривать его содержимое. В конце концов он нашел то, что требовалось. Далее последовала пантомима. Он внимательно изучил бумаги, потом тщательно рассмотрел что–то на револьвере, после чего убрал бумагу назад в картотечный ящик, задвинул его и, подойдя к распростертому телу Луиса Донофрио, ласково погладил итальянца по голове. Тот пошевелился, открыл глаза, хотел было подняться, потом тяжело вздохнул и снова канул в небытие. Макдермотт стоял и смотрел на него почти что с нежностью.

Четверо патрульных подвинулись ближе к Кори. Тогда Макдермотт направился к ним, очень медленно, рассматривая револьвер, который держал в руке, и сказал:

– На этот револьвер есть документы. Он был продан всего несколько месяцев назад. И купил его Уолтер Гроган.

Кори услышал низкое рычание. Оно исходило от одного из патрульных. От которого, он не был уверен.

– Этот револьвер у тебя меньше суток, – заявил Макдермотт. – И дал его тебе Гроган.

– Послушайте, я могу объяснить…

– Нет, не можешь. Сейчас не можешь. Этот револьвер – объяснение всему. И доказательство тоже. Доказательство того, что ты работаешь на Грогана.

– Сержант, если вы позволите…

– Я не собираюсь тебя слушать. Стой здесь и слушай сам! Вчера ночью те два головореза в масках достали бы Грогана, если бы не ты. Это его впечатлило. И он включил тебя в свою банду. А несколько часов спустя в этом кабинете я предложил тебе стать ночным патрульным. И ты согласился. Ты и словом не обмолвился, что работаешь на Грогана. Вот почему сейчас с нами нет Фергюсона. Вот почему Леонард Уорд Фергюсон лежит в гробу, хотя ему было всего сорок четыре.

И опять Кори услышал чье–то низкое рычание. Он бросил взгляд туда, откуда исходил этот звук. Это был Хили. Теперь с Хили происходило то же самое, что с Донофрио. Продолжая рычать, он начал подходить к Кори. Другой патрульный быстрым движением обошел его со спины и удержал.

– Лучше уходи отсюда, – сказал Макдермотт Кори. – Если на тебя набросится следующий, может случиться, нам его не остановить.

Кори стал разворачиваться, чтобы уйти.

– Подожди! – окликнул его Макдермотт. – Вот твоя пушка.

По пути к двери Кори засунул револьвер за ремень под рубашкой. Потом он открыл дверь и вышел.

Глава 10

В коридоре, направляясь к лифту, он почувствовал укол острой боли на бедре где–то у паха. Она была такой сильной, что заставила его забыть о раскалывающейся голове. Потом она ушла, и вернулась та, другая – пульсирующая на виске в том самом месте, куда пришелся удар Донофрио, а также жжение в ребрах, куда Донофрио пинал его ногой. В лифте он нажал кнопку первого этажа. Пока лифт спускался, Кори прислонился к стенке и медленно мотал головой. У него не было никаких особенных мыслей – только неприятный осадок, и весь мир виделся в черном цвете.

Лифт остановился. Кори вышел и медленно побрел по коридору. Подходя к дверям, он увидел на стене плакат в рамочке. На нем был изображен полицейский в синей форме, радостно улыбающийся и указывающий осуждающим перстом на вместительный мусорный бак. Надпись гласила: «Сделаем наш город чистым!» Под ней имелся карандашный комментарий, состоящий из двух слов.

На Бэнкер–стрит, направляясь к стоянке такси, Кори вытащил носовой платок и отер с лица холодный пот. Ему явно требовалось выпить. В такси он бросил шоферу:

– Угол Второй и Эддисон.

– Будет сделано, – отозвался таксист.

Разговор ограничился этими репликами.

Кори откинулся на сиденье, потом уселся боком, чтобы ослабить ломоту в ребрах, и нащупал шишку на виске, пытаясь унять пульсирующую боль. Но внезапно он выпрямился, забыв о синяках и шишке на голове. Он сунул руку в задний карман брюк, вытащил свой бумажник и открыл его. Посмотрел на полицейское удостоверение с надписью «Ночной патруль». Потом на значок.

«Загадка для любителей ребусов, – подумал он. – «Патруль» тебя отделал как Бог черепаху. Тебя чуть было не разорвали на кусочки, и тем не менее, судя по тому, что ты сейчас видишь, ты все еще числишься в патрульной команде.

Только не пытайся искать этому объяснение. Не пытайся найти объяснение ничему, что происходит там, в кабинете 529. То, что происходит в этом кабинете, могут объяснить только специалисты по вправлению мозгов. Да и им с этим не справиться ни за три недели, ни за три месяца. Уж можешь мне поверить!

Но ты только посмотри на это удостоверение и этот значок! И что ты скажешь? Конечно, ты можешь убеждать себя, что Макдермотт счел само собой разумеющимся, что ты уволен из «Ночного патруля», просто забыл объявить об этом официально. Можешь думать, что он просто забыл потребовать у тебя удостоверение и значок. Он был слишком занят другим – плясал перед Донофрио. Это было бы простым объяснением. Если не считать одного пустяка – оно ничего не объясняет. И ты прекрасно об этом знаешь.

Ты сам понимаешь, что должна быть какая–то другая причина того, что значок и удостоверение до сих пор у тебя. И она маячит где–то там, в тумане, и тебе до нее не докопаться. Но, Боже правый, чего ты хочешь? Неужели ты надеешься понять Макдермотта? Да тебе для этого придется спуститься в ад, потому что именно в аду он и живет. Вместе с миссис Макдермотт, которая не позволяет ему к себе приблизиться. И не потому, что ей на него наплевать. Можно поспорить, она его очень любит и готова землю целовать, по которой он ходит. Но с тем же успехом я готов биться об заклад, что вряд ли она знает, какой нынче год на дворе. Впрочем, ей не важно, какой сейчас год, принимая во внимание тот факт, что она отошла ото всего земного тридцать три года назад, в тот самый вечер, когда ее изнасиловали. Те девять молодцов. Та девятка из Драконов с Третьей улицы.

И что с того? Дало тебе это хоть какой–то намек или ниточку? Единственная ниточка ведет к Уолтеру Грогану, который сейчас является уважаемым членом Юго–восточного гребного клуба. Но тридцать три года назад этот самый Уолтер Гроган был членом банды Драконов с Третьей улицы. Мало того – их вожаком.

Что же отсюда следует? Абсолютно ничего. Туман только сгущается. А напускает его сержант Генри Макдермотт, человек с ласковым взглядом и тихим голосом. Клянусь, именно он сейчас незримо стоит рядом с тобой и заставляет тебя смотреть на значок.

Почему? Почему он выбрал меня? Почему он выбрал из всех именно меня?

И еще одна глупая загадка. Револьвер. Как так получилось, что после всего этого светопреставления он вернул тебе оружие и отпустил? Он отпустил тебя с удостоверением и значком. Но револьвер–то! Это ведь не табельное оружие! Это револьвер Грогана, точнее, револьвер, который дал тебе Гроган. Выходит, ты сидишь тут со значком, а значит, ты – полицейский. Удостоверение говорит, что ты прикреплен к «Ночному патрулю», а револьвер – что ты работаешь на Уолтера Грогана.

«Сделаем наш город чистым!» – гласил плакат. А кто–то взял карандашик и подписал пару слов. Если ты последуешь написанному указанию, то избежишь многих неприятностей. Потому что именно эти два слова упрощают дело, ясно и обстоятельно объясняют, что все мы вышли из пещер или спустились с деревьев, а возможно, поднялись со дна этого проклятого океана. И если следовать курсом, лаконично обозначенным этими двумя словами, мы придем именно туда, где мы все сегодня и есть, и будем иметь ровно то, что мы сейчас имеем, – к примеру, мясо на столе».

«Не верь», – сказал значок.

Кори поморщился, закусив губу – он почувствовал острый укол боли высоко на бедре, где–то у паха. Закрыл бумажник и вернул его в задний карман брюк. Потом чуть подался вперед, и его рука потянулась к револьверу тридцать восьмого калибра, который прикрывала спортивная рубашка навыпуск. Едва она коснулась револьвера. Кори блаженно улыбнулся. В глазах его сверкнул жадный огонек. Он подумал о пятнадцати тысячах долларов.

* * *

На перекрестке Второй и Эддисон такси высадило Кори, и он вошел в забегаловку. В дальнем конце стойки бара он нашел достаточно места, чтобы поставить ногу на поручень, а локоть – на деревянную столешницу. Бармен посмотрел на него. Кори кивнул, и тот выставил двойную порцию джина. По обе стороны от Кори любители выпить сочли, что уже поздно, и отправились восвояси, и он получил достаточно жизненного пространства. Почему–то ему показалось, что вокруг него образовалась пустота.

«Так и должно быть», – заметил беззвучный голос совести.

Кори медленно и уныло кивнул в знак согласия. Он думал о Леонарде Уорде Фергюсоне.

«Но ведь это не твоя вина, – попытался он отбиться от осуждающего голоса. – Я хочу сказать, это не твоя вина непосредственно, просто так сложились обстоятельства…»

«А из–за кого они так сложились?» – снова вступил в разговор голос совести.

«Но я хотел…»

«Лучше молчи, – грубо оборвал его голос. – Тебе нечего сказать. Ты кругом виноват, одно хорошо – никто этого не знает».

Кори опустил голову и закрыл глаза.

Чей–то голос заглушал все другие голоса в баре. Это был голос Нелли, которая пришла на помощь бармену, разбиравшемуся с двумя юношами с конскими хвостами в голубых клубных пиджаках. Молодые люди настаивали, что им уже исполнилось по двадцати одному году и, следовательно, они имеют полное право купить выпивку. На вид им было не больше семнадцати. Нелли велела им убираться. Они не сдвинулись с места. Стояли и скалились. Она осведомилась, неужели они хотят, чтобы им зашивали раны на голове. Подростки продолжали упираться. Нелли сделала знак бармену. Тот сунул руку под стойку, вытащил обрубок свинцовой трубы длиной около фута и вручил его Нелли. Юноши переглянулись и отошли от стойки.

– Вон отсюда! – сказала Нелли.

Парни минуту поколебались, один из них невнятно выругался. Нелли шагнула к ним. Они стали поспешно пробираться к двери, открыли ее и вышли на улицу. Нелли вернула обрубок бармену, состроив недовольную гримасу из–за того, что ей не представился случай воспользоваться этим оружием. Она пошла вдоль стойки, зорко выискивая всякие проявления непорядка, и наконец остановилась перед Кори, угрюмо уставившимся в свой стакан.

– Пей давай, – сказала Нелли. – Чего зря сидеть?

Он повернулся и посмотрел на мощную даму:

– Заботишься о выручке?

– Просто присматриваю за торговлей. Только и всего. Это входит в мои обязанности. Я здесь для того, чтобы клиенты были довольны.

– А я доволен, – сказал Кори.

– Ага, вид у тебя самой что ни на есть довольный.

– Отстань, – буркнул Кори и одним глотком осушил стакан.

Нелли улыбнулась во весь рот, и он недовольно спросил:

– Что тут смешного, черт побери?!

Нелли тихонько хихикнула:

– Меня это всегда смешит.

– Что именно?

– Когда хлыщам достается. Пошел по шерсть – вернулся остриженным. – И она двинулась дальше.

У Кори в голове мелькнула какая–то неясная мысль. Он схватил Нелли за мощное плечо. Она остановилась и посмотрела на его руку:

– Ты что, заигрываешь со мной?

– Просто общаюсь. – Кори выдавил улыбку. Это была улыбка усталого, печального и одинокого человека. – Позволь мне угостить тебя.

– Виски. И пиво.

Кори заказал двойную порцию виски и пинту пива для Нелли и двойной джин для себя. Могучая дама протянула руку к стакану, поднесла его ко рту, потом озабоченно нахмурилась и поставила стакан на стойку.

– Чего это ты? – спросила она.

– Что?

– Ты никогда этого не делал. Не покупал мне выпивку.

– Ну и что?

– Господи! – вырвалось у нее.

Она отступила на шаг и удивленно посмотрела на Кори. Потом глаза ее сузились, и она впилась в него взглядом, словно изучала карту.

Кори Брэдфорд скривился и буркнул:

– Кончай, Нелли. Черт тебя подери! Брось!

Он схватил свой стакан и отправил джин себе в рот. Ставя стакан на стойку, он увидел, что рука у него дрожит. Он бросил быстрый взгляд на Нелли. Ее взор был прикован к его дрожащей руке.

– Дело, видать, серьезное, – тихо и торжественно произнесла она. – Тебя здорово приложило. – Она подошла к нему поближе. – Ты расскажешь мне, Брэдфорд?

Он отрицательно покачал головой.

– Ну давай, расскажи, – настаивала Нелли. – Излей душу.

– Со мной этот номер не пройдет, – буркнул он и удивился, что бы это значило.

Чей–то голос, полный печали и раскаяния, заказал у бармена еще одну порцию джина. Это был его голос, и Кори повторил про себя: «Со мной этот номер не пройдет!»

Но как только стакан с выпивкой оказался перед ним, он набросился на него, словно изголодавшаяся пташка, ныряющая в снег за хлебными крошками.

«Ты представляешь себе, что теперь будет? – спросил он у отчаянного пьяницы. – Перед тобой всю жизнь будут стоять эти одиннадцать лиц – лицо Леонарда Уорда Фергюсона и лица его вдовы и девяти ребятишек, которые остались без отца. Потому что в этом виноват только ты. Правильно сказал Макдермотт, это ты его убил. И не говори, что ты не мог ничего поделать или что ты сожалеешь об этом. Если бы тебя действительно мучила совесть, ты бы пошел к Грогану и сказал, что все кончено и тебе не нужны его пятнадцать кусков. Ты можешь вообразить такую картину?»

Тут он услышал слова Нелли:

– Брэдфорд, ты хоть в курсе, сколько времени я тебя знаю? С начальной школы. С пятого класса. А у тебя на лбу до сих пор осталась метка.

– Какая еще метка?

– Вот тут. Прямо над левым глазом. Куда я попала тогда на школьном дворе. Кирпичом. Я бросила в тебя кирпичом. Ты помнишь?

– Это было так давно!

– Ты звал меня Элли вместо Нелли. И я спросила почему. А ты сказал, что это сокращение от «элефант» – слон.

– Могла бы взять камешек. Зачем тебе понадобился кирпич?

– От камешка не осталось бы метки, – сказала Нелли. – Понимаешь, я хотела оставить тебе метку. Чтобы ты на всю жизнь запомнил.

– Запомнил, что тебя нужно звать Нелли, а не Элли?

– И это тоже.

– А что еще?

– Не будем об этом.

– Но я хочу знать.

– Я же сказала!

Нелли одним глотком осушила двойную порцию виски, запила его пивом и пошла прочь от стойки. Кори опять схватил ее за плечо.

– Что на этот раз? – резко спросила она.

– Позволь мне угостить тебя еще.

– Я больше не хочу.

– Да кто тебе поверит! – сказал Кори и потянул могучую даму к себе.

Когда он отпустил руку, Нелли осталась на месте, и он повторил прежний заказ.

– Чего ты добиваешься? – угрюмо проговорила она, почти cгоречью. – Хочешь меня напоить?

– Давай напьемся вместе.

– И что потом?

– Будем пьяными. Сыт, пьян и нос в табаке, что может быть лучше?

– Ты меня спрашиваешь?

– Да никого я не спрашиваю! Что может быть лучше, чем по–хорошему наклюкаться? Допиться до умопомрачения?

– Ну, давай проверим…

– Что тут проверять? – отрезал он со злостью. Их стаканы со спиртным опустели, и Кори попросил снова их наполнить. Они выпили новую порцию. Он заказал еще и сказал: – Нечего тут проверять. Ничего нет лучше опьянения, ничего нет лучше, чем все время пить, пока добрая тетушка белая горячка не отведет тебя туда, где нет часов и никто не станет указывать тебе, что и как нужно делать. Никаких указующих перстов.

Нелли задумчиво нахмурилась:

– Именно это подразумевается, когда говорят, что ты напился до безумия?

– Да кто их знает! – Кори потерял нить разговора. – Плевать!

Он развернулся и крикнул бармену, чтобы тот наполнил стаканы. Тут же появилась новая порция, следом – другая.

Стаканы не пустели.

За одним из столиков возникло недоразумение – две женщины вцепились друг другу в волосы. Подошла еще одна, чтобы разнять их, но поплатилась за свое доброе намерение исцарапанным ногтями лицом. Кто–то стал звать Нелли, поскольку дерущиеся дамы продолжали выяснять отношения все с большей яростью. Потом подключились остальные – все стали орать и выкрикивать имя Нелли. Та повернулась к залу и посмотрела на двух женщин, которые теперь сцепились уже на полу, царапаясь, кусаясь и хрипло визжа. Какой–то мужчина потребовал:

– Эй, вышибала, не стой, делай что–нибудь!

– Поцелуй меня в задницу! – ответила Нелли.

Мужчина отвернулся. Он призвал на помощь нескольких мужчин, и им удалось в конце концов утихомирить дерущихся дам. Кто–то опустил монету в музыкальный автомат, и исполнитель блюзов принялся горевать об одиноких ночах и ушедших годах. Какой–то бородатый псих забрался на стол и попытался продекламировать вирши, явно противоречившие излияниям певца. Один из сидевших у стойки, видимо не понимающий поэзии, метнул недоеденный бутерброд с копченой свининой, который попал поэту прямо в рот.

– Но я же вегетарианец! – возмутился поэт высоким голосом, не мужским и не женским.

Чтобы заткнуть его, ему вручили пятнадцатицентовую порцию «токая». Стихоплет слез со стола и уселся на пол, невнятно декламируя обрывки фраз о любви к желтому вину в стакане.

Бармен принес очередную двойную порцию виски для Нелли и двойной джин для Кори Брэдфорда.

В музыкальном автомате певец стенал о луне и звездах и о весенних цветах, которые давно отцвели. Нелли сказала, обращаясь к бездушной машине:

– Расскажи об этом кому–нибудь еще! У меня своих горестей достаточно.

– Каких еще горестей? – поинтересовался Кори.

Мощная дама посмотрела на него. Тяжелая рука взвилась вверх. Казалось, она собралась дать ему пощечину, просто так, потому что он ей подвернулся. Но рука вдруг в нерешительности замедлила движение и легко коснулась отметины на лбу Кори, над левым глазом. В прикосновении ее пальцев сквозило нечто вроде нежности.

«К чему бы это?» – искал ответа пропитавшийся спиртным мозг Кори.

Потом сквозь алкогольный туман Кори увидел мольбу в глазах могучей дамы.

«Значит, Карп был прав, – сказал он сам себе, припомнив вчерашний вечер. – Так вот почему она бросила в тебя кирпичом, когда вам было по девять лет. Вот почему все эти годы она оскорбляла тебя и смотрела на тебя с таким презрением. Вчера вечером, когда она катила на тебя бочку перед всеми завсегдатаями забегаловки, крепко держа тебя своей огромной ручищей за плечо, впившись толстыми пальцами так, чтобы тебе было больно, чтобы остались синяки, она просто хотела сказать: «Разве ты не понимаешь, Кори? Разве ты ничего не видишь? Ведь так было всегда!»

Но теперь рука Нелли нацелилась на стакан на стойке. Нелли поднесла его к губам, глотнула виски и сказала:

– Ладно уж, я расскажу тебе о своих горестях. Мне донесли, что он мне изменяет.

– Кто?

– Рейфер.

– Ты живешь с Рейфером?

– А ты не знал?

– Мне никто не рассказывал, – признался Кори.

– А кто тебе расскажет?

– Послушай, я же живу здесь.

– Ничего подобного, Брэдфорд. Ты живешь один–одиношенек на каком–нибудь необитаемом острове. Или на скале.

– Итак, что у тебя с Рейфером?

– Ну должен же у меня кто–то быть, верно?

– Давай выпьем еще по одной, – предложил Кори.

– На этот раз плачу я.

– Нет, – решительно отказался Кори.

Тут до него дошло, что он здорово напился, напился, как горький пьяница.

«Должен же у меня кто–то быть?» – мысленно передразнил он Нелли. – Им обязательно нужно, чтобы у них кто–то был».

Кори повернулся и посмотрел в дальний угол бара, стараясь сфокусировать взгляд на столике у двери, ведущей в заднюю комнату. За столиком никого не было. И тут он увидел Лилиан, направляющуюся туда со стаканом в одной руке и квартой пива в другой.

– Закажи выпивку. Я вернусь через минуту, – бросил он Нелли и стал пробираться через бар, натыкаясь на пьяных, расталкивая их и сам получая тычки в ответ, пока наконец не добрался до столика, за которым Лилиан наливала себе пиво.

Она подняла глаза и увидела его. Пиво перелилось через край.

– Послушай, у меня нет мелочи, – сказал он. – Вот четверть доллара, и ты будешь мне должна пятнадцать центов.

Лилиан удивленно посмотрела на монету, которую он положил на стол:

– За что?

– За телефонный звонок. Когда ты позвонила в «Ночной патруль».

Она, потупившись, молчала.

– А теперь слушай меня, – начал Кори. – Хорошо слушай. Больше не делай мне никаких одолжений. Я этого не хочу. Мне от тебя вообще ничего не нужно. Ты меня слышишь?

– Слышу. – Она отхлебнула пива. – Интересно, что это ты так взбеленился?

– Не спрашивай! – Затуманенные джином глаза Кори видели две смутные фигуры Лилиан, а потом три Лилиан. – Знаешь, как все было? – Его пьяный голос звучал чуть громче шепота. – Ты выглянула из окна кухни и увидела, как я бегу по той аллее. Увидела, как они меня преследуют и что у них оружие. Потом, чуть позже, ты услышала выстрелы. Тогда ты бросилась к телефонной будке и позвонила.

– И что с того?

– То есть как «что с того»? Я хочу знать зачем?

– Зачем я позвонила? – Лилиан пожала плечами. – Тебе нужна была помощь.

– От тебя?

– Да от кого угодно. – Она снова пожала плечами. – Кто–то должен был позвонить. Если бы не этот телефонный звонок, ты бы, наверное, не сидел сейчас здесь.

– Ты выбежала в такой ливень…

– И истратила десять центов, – закончила за него фразу она. – Поэтому ты должен мне десятицентовик. А ты даешь мне четверть доллара, значит, я должна тебе пятнадцать центов.

Она открыла сумочку, положила туда четверть доллара и вытащили три пятицентовых монеты:

– Вот твои пятнадцать центов.

Кори посмотрел на три монетки, лежащие на столе. Он протянул руку, хотел их взять, но промахнулся, задел рукой стакан с пивом и перевернул его. Пиво потекло с края стола Лилиан в подол. Кори снова попытался сгрести монетки, но опять промахнулся, потерял равновесие и провел рукой по пролитому на столе пиву. При этом он оперся всем весом на край столика, тот накренился, бутылка соскользнула, упала на пол и разбилась.

– Посмотри, что я наделал! – удрученно воскликнул Кори. – Ты только посмотри, что я тут натворил!

Лилиан отодвинула свой стул и стояла, стряхивая пиво с юбки.

– Придется все уладить, – сказал Кори и потянулся за бумажником. Однако его рука никак не могла нашарить задний карман брюк, а сам Кори вслед за своей рукой спьяну двинулся по кругу. – Я должен заплатить за пиво, – бормотал он. – Я заплачу за чистку юбки. – И он принялся описывать второй круг, все еще пытаясь достать бумажник. – Я оплачу все долги и выполню все обязательства.

Кори тщетно тянул себя за брюки, в которых, как ему казалось, почему–то не было заднего кармана. Наконец он его отыскал, принялся вытаскивать бумажник, но в этот самый момент запутался в своих ногах и рухнул на пол. Сидя на полу, он увидел, что Лилиан направляется к выходу.

– Эй! – заорал он ей. – Эй ты!

Она не оглянулась, открыла дверь и вышла на улицу.

Кори некоторое время посидел на полу, размышляя, действительно ли это пол бара. Он больше походил на раскачивающуюся палубу корабля, плывущего по бурному морю. Кори попробовал встать, но не сумел. Он сделал еще одну попытку, потом еще. В конце концов он принял вертикальное положение и нетвердой походкой стал выруливать к стойке. Он увидел, как Нелли тянется к двойной порции виски, и окликнул ее:

– Эй, погоди! Мы же пьем вместе!

Нелли подождала, когда Кори протиснется поближе к стойке, и указала на двойной джин, который заказала для него. Они торжественно и почти церемонно подняли стаканы и чокнулись. Но вместо того, чтобы пить, держали их на весу.

– За что пьем? – осведомилась Нелли. – Или за кого?

– За полицейский участок, – предложил Кори. – За служащий верой и правдой тридцать седьмой. – С чего это за них пить?

– Они стоят на страже закона и порядка. Они защищают горожан.

– От кого?

– От пьяниц, вот от кого. От этих пьяных разборок. Нелли минуту обдумывала его слова.

– Знаешь, что я тебе скажу? Давай выпьем за Салли Салливан.

– А кто она такая, эта Салли Салливан, черт ее побери?!

– Жена капитана. Жена капитана тридцать седьмого участка. Кроме того, она еще и вице–президент женского комитета.

– Какого еще комитета?

– Комитета по искоренению разврата. Для предотвращения аморального поведения. Ее приглашали на телевидение, и городские власти вручали ей награды. Она ходит по всем званым обедам и произносит речи. Почти в каждом воскресном выпуске ее фотография красуется на страничке для женщин, черт бы ее побрал! А теперь я про нее тебе такое расскажу, конечно если хочешь.

– Непременно, – подтвердил Кори и запасся терпением. Ему хотелось, чтобы Нелли поспешила со своим рассказом, чтобы они могли закончить тост. Он с жадностью посматривал на джин в своем стакане.

– Эта Салли Салливан – одна из тех дамочек, которых посещает Рейфер, – сказала Нелли.

– Жена капитана, и с Рейфером?

– При любой возможности. Не хочу вдаваться в подробности. Тебя может вырвать.

– И кто тебе об этом наболтал?

– Рейфер собственной персоной. Поэтому знай, что эти сведения из первоисточника.

– Но Рейфер же – твой парень! С чего бы ему рассказывать тебе подобные вещи?

– Он был под кайфом, – пояснила Нелли. – И под большим. От той смеси, которую он лакает. Называет ее «Калифорнийские облака». Смешивает собственноручно. Берет бутылку какой–нибудь содовой, шесть таблеток аспирина и две чайные ложки дури. Выливает все это в чашку и сосет понемножку. Не успеешь и глазом моргнуть, как он уже там, на этих самых «Калифорнийских облаках».

– Давай за это выпьем, – предложил Кори. – За облака. И за твоего мужика Рейфера. Твоего заоблачного Рейфера.

Они выпили. Нелли заказала новую порцию. Бармен им налил. Нелли протянула было свою ручищу за стаканом, но чья–то изящная ручка оказалась там первой, и к тому времени, как вышибала опомнилась, похититель спиртного был уже на середине зала и пытался стянуть еще одну порцию. Кори тоже обернулся и увидел Карпа, скользящего мимо столика. Пока его левая рука избавлялась от пустого стакана Нелли, правой он подхватил чью–то порцию виски. Кори вздохнул и потянулся за своим джином.

Потом они с Нелли оперлись друг о друга. Колени у него подогнулись, и он начал опускаться на пол. Она успела подхватить его, и они повисли на стойке.

– Ответь мне на один вопрос, – попросила Нелли. – Мне надо это бросить?

– Да ничего подобного, – ответил он, соображая, о чем идет речь.

Ее мощная рука оторвалась от края стойки.

– Я хочу договориться с этим заоблачным мистером Рейфером. Со мной тоже надо считаться. Хочет забираться на свои облака – пусть делает это в кладовке или где–нибудь еще. А не на постели, где я хочу выспаться.

– Совершенно верно, – пробормотал Кори.

– А то, понимаешь, сидит на кровати, попивает из ложки весь этот заоблачный суп. Ему ударяет в голову, и он начинает разговоры разговаривать. Заставить его заткнуться совершенно невозможно. Иногда это безобразие продолжается всю ночь напролет. Одно надо признать, он никогда не повторяется. Если не считать той сказки, что он мне все время плетет…

– Какой еще сказки?

– Ну, о том, какой дом он купит. Настоящей дворец, и все в нем самое лучшее. С ванной огромного размера, чтобы мы могли купаться там вместе. Со всякими благовониями и тальком на полках. Со стерильными серебряными унитазами…

– С чем?

– Просто я тебе повторяю, что болтает мне Рейфер. Это сказка. Одно меня беспокоит – он в нее по–настоящему верит. Все время повторяет, что собирается купить этот дворец, а когда я спрашиваю, откуда он возьмет деньги, начинает хихикать, как помешанный. Говорит, чтобы их заполучить, работать не нужно. Единственное, что нужно сделать, – это сцапать их за один раз, потому что они все собраны в одном месте.

Кори зажмурился. В его одурманенном спиртным мозгу появился проблеск мысли. Он услышал свой голос, говоривший:

– Чтобы купить дворец, нужно много монет.

– Судя по его разговорам, это вовсе не монеты. Это банкноты, и их полтора миллиона.

В голове у Кори мигом прояснело.

– Повтори–ка, – попросил он.

– Полтора миллиона, – заявила Нелли, а потом, икнув, добавила: – Он говорит, они где–то припрятаны, – и опять икнула. – Это просто сказки, – заключила она. – Сказки, и больше ничего.

– Конечно, – согласился Кори.

– Потому что полтора миллиона – это сказочные деньги. А кроме того, полтора миллиона, разве их прячут? Их кладут в банк.

– Разумеется.

– Но, как говорит Рейфер, когда пребывает в заоблачных высях, он поклялся Грогану держать рот на замке. Потому что только они двое знают, где лежат все эти денежки. А потом хнычет, словно младенец, и повторяет, как у него тошно на душе, ведь он все эти годы был с Гроганом. Он все время работал на Грогана. Но Боже правый, полтора миллиона спрятаны где–то и не приносят никому никакой пользы! Он рыдает и обливается слезами, прихлебывая свое пойло из чашки, а потом вертит ложкой у виска, словно хочет себя завести. Как какую–то механическую игрушку или говорящую куклу, которая умеет плакать и говорить «мама». Именно это слово он и твердит. Говорит: «Мамочка, там полтора миллиона, которые лежат мертвым грузом и никому не приносят пользы. И конечно, тому китаезе от них тоже нет никакой радости…»

– Кому–кому?

– Китаезе. И не спрашивай, что это за китаеза такой. Это же просто выдумка. – И Нелли снова икнула.

Потом она икнула громче, за чем последовал пьяный рык, когда выпивка взбунтовалась у нее в желудке. Нелли закрыла глаза, колени у нее подкосились. Она стала опускаться на пол. Кори подхватил ее и потащил от стойки. Ему удалось усадить ее на стул, она положила голову на столешницу и заснула мертвым сном.

Кори Брэдфорд тяжело оперся о столик и размышлял, сможет ли он выйти на улицу. Он направился к двери, натолкнулся на сидящего подвыпившего завсегдатая, упал на пол, поднялся, потом, покачиваясь, стал прокладывать себе путь дальше.

«Ты здорово набрался, – сказал он самому себе. – Того гляди свалишься с ног».

Кто–то открыл ему дверь, и он нетвердым шагом выполз на улицу, повторяя себе, что он не должен отключиться.

«А если это все–таки произойдет, что будет?» – вопрошал он, обращаясь к тому, кто не мог идти прямо, потому что выпил слишком много двойных порций джина и ничего не забросил в желудок, чтобы впитать алкоголь.

«Все потому, что ты не поужинал, – укорял он пьяного с остекленевшими глазами. – Все, что ты сегодня съел, – булочка с корицей и кофе. Но что это она говорила о каком–то китайце?

Ладно, ты подумаешь об этом потом, при случае. Если выживешь. Но, судя по всему, тебя ожидает экскурсия в один конец. За тобой идут охотники, которые хотят тебя убить, а в таком состоянии ты не можешь быстро двигаться. Ты вряд ли вообще способен передвигаться. Для Кингсли и его компании ты – легкая добыча.

Может, лучше вернуться в забегаловку, там, по крайней мере, ты будешь в безопасности. Во всяком случае, до ее закрытия. Но это – не выход, только оттягивание времени. Самое лучшее – добраться домой, запереть дверь на замок и улечься в постель с револьвером.

Если ты все–таки сумеешь дойти до своей комнаты по этим проулкам…»

Кори, шатаясь, брел по проулку, держась за изгородь. Его рука соскользнула со штакетника, и он упал. Он медленно поднялся с земли, сделал несколько шагов и снова упал.

«Давай, не отрубайся!»

И за минуту до того, как кануть в небытие, он услышал чьи–то приближающиеся шаги.

Глава 11

Голова его лежала на подушке. Кори открыл глаза и увидел черноту. Сев в постели, он инстинктивно потянулся к револьверу, но его не было. Он хотел было встать с кровати, но ни ноги ни руки ему не повиновались.

«Меня, наверное, привязали веревками или чем–нибудь еще», – подумал он.

Но это было не так.

«Самое натуральное похмелье», – сказал он себе, ощущая, будто его бьют молотком по черепу.

Кори откинулся на подушку и застонал. И опять канул в небытие.

Позднее, когда он открыл глаза, в комнате было по–прежнему темно. Он медленно сел, размышляя, где он находится и что собираются с ним сделать. До него никак не доходило, почему его принесли сюда, вместо того чтобы пришлепнуть где–нибудь по дороге. Некоторое время он сидел, изо всех сил стараясь привести мысли в порядок. Конечно, очень странно, что его не привязали его к кровати. Или, может быть, они сочли, что без оружия он беспомощен.

«Но они слишком много о себе думают, черт возьми!» – возмутился Кори.

Похмелье слегка отпустило, хотя голова все еще болела, а в желудке ощущалось жжение. Он встал с постели и принялся всматриваться в темноту, стараясь разглядеть настольную или напольную лампу. Что–то коснулось его лица, и он подумал, что на него напало какое–то обнаглевшее насекомое. Когда оно задело его снова, он схватил его рукой. Оказалось, что это вовсе не насекомое, а шнурок, свисающий с потолка. Кори потянул за шнурок, и в комнате вспыхнул свет.

Это была очень маленькая комната, и первое, что бросилось Кори в глаза, это окно, широко распахнутое. На дощатом полу не было ни ковра, ни половика, и тот, кто клеил обои по стенам, явно не перетрудился. Они почти везде отвалились и висели клочьями. Обстановка тоже поражала своей скромностью – только кровать, неструганая собственного изготовления книжная полка, битком набитая книгами, и продавленное кресло с разорванной обивкой, из которой торчала солома. В кресле крепко спал какой–то человек. Кори часто заморгал и затряс головой в полном недоумении. Потом он подошел к спящему, тронул его за плечо и сказал:

– Проснись! Да просыпайся же, Карп!

Тщедушный человечек открыл глаза и миролюбиво улыбнулся Кори Брэдфорду.

– Доброе утро, – произнес он.

– Да плевать мне, какое сейчас утро! – рявкнул Кори. – Где мой ствол?

– У меня, – Карп выпрямился в кресле.

Он зевнул, протер глаза и снова зевнул. Потом встал, потянулся и, сунув руку под подушку кресла, вытащил револьвер.

– Какого черта? – поинтересовался Кори.

– Простая предосторожность, – объяснил тщедушный человечек и вручил оружие Кори. – Мягко выражаясь, вы были довольно сильно пьяны. А это иногда приводит к белой горячке. В таком состоянии вы могли бы воспользоваться оружием и причинить значительные неприятности себе и другим.

Кори засунул револьвер под ремень.

– Как я тут оказался? Ты меня тащил, что ли?

– Ну, не совсем, – объяснил коротышка. – В проулке мне удалось поставить вас на ноги. Это было довольно неудобно. Вы все время пытались вырваться, когда я тянул вас за собой, и, случалось, мы оба оказывались на земле. Как вы знаете, я и сам очень даже не прочь выпить, и прокладывать путь оказалось довольно нелегким делом. Спиртное – коварная вещь. Иногда оно отбрасывает человека на более раннюю ступень цивилизации.

Кори на некоторое время погрузился в молчание. Потом поинтересовался:

– А как ты узнал, что я в том проулке?

– Я следовал за вами из забегаловки.

– Зачем?

– Ну, вы находились в состоянии глубокой алкогольной интоксикации, и я подумал, что наилучшим выходом из сложившейся ситуации будет держать вас под присмотром. То есть я хочу сказать, вы были готовы погрузиться в глубокий коллапс, а я хотел предложить вам помощь.

– Спасибо, – сказал Кори и шагнул к двери.

Потом остановился и посмотрел в открытое окно, за которым была темнота.

– На вашем месте я бы выждал некоторое время, – заметил Карп.

– А чего ждать–то?

– Пока не рассветет. Улицы гораздо безопаснее при свете дня.

Кори посмотрел на тщедушного человечка:

– Что значит «безопаснее»? На что ты намекаешь?

– Просто констатирую факт, – ответил коротышка.

У него на ладони лежали старинные карманные часы. Он посмотрел на них и пробормотал:

– Семнадцать минут четвертого. Для ночных созданий, чьи кровожадные когти впиваются в прохожих, сейчас самое обеденное время. Я имею в виду одну зловредную компанию, которая горит желанием пообедать вами, и только вами. Поэтому–то я рекомендовал бы исключительную осмотрительность…

– Прости, – оборвал его Кори и, прищурившись, поглядел на тщедушного человечка. – К чему весь этот сыр–бор? Воображаемые опасности? У тебя разыгралась фантазия?

– Нет, – ответил Карп. – Просто сегодня вечером в забегаловке я услышал разговоры о перестрелке на болотах в районе Шестой и Ингерсолл.

– И что?

– Я вспомнил ваше поручение, которое выполнил днем. Я разузнал адрес, который вам был нужен, и, вероятно, вы пошли туда. А адрес был следующим: шестьсот семнадцать по Ингерсолл.

Кори устало ухмыльнулся.

Тщедушный человечек снова взглянул на старомодные карманные часы:

– Меньше чем через два часа наступит день. Если вы подождете до этого момента…

– Нет, – отрезал Кори и направился к выходу.

– Как ваш друг, я настаиваю, – проговорил Карп. – Я приготовлю кофе.

– Кофе? – Кори снял руку с дверной ручки. – Кофе я бы выпил.

– Я сейчас приготовлю, – откликнулся коротышка и занялся крошечной плитой с одной горелкой, растапливаемой углем, которую он вытащил из угла комнатушки.

На полу рядом с кроватью стоял стеклянный кувшин, наполовину наполненный водой. Карп налил немного воды в кастрюльку и поставил ее на плиту. Из–за книжной полки он достал пару чашек, два блюдца и ложки, крошечную сахарницу и банку растворимого кофе. На банке этикетки не было. Карп поднял ее и показал Кори:

– Это мой собственный сорт. Я разбиваю молотком кофейные зерна, которые заимствую то здесь, то там – разных турецких и сирийских сортов и так далее. Конечно, это требует значительных затрат времени и усилий. Молоток – неудобный инструмент, и я серьезно подумываю отказаться от него и прибегнуть к ступке и пестику. Но с другой стороны…

– Извини, – прервал его Кори. Он сидел на краю постели и обшаривал карманы. – У меня кончились сигареты. У тебя не найдется?

– Сколько угодно, – ответил Карп, опять подошел к книжной полке, сунул руку за нее и извлек картонную коробку, в которой лежало несколько сложенных листков папиросной бумаги и бумажный пакет, набитый табаком. Проворные пальцы Карпа принялись за работу.

– Откуда ты берешь табак? – поинтересовался Кори.

– От поставщиков, – отвечал Карп, что подразумевало, что он подбирает окурки на улице.

С фантастической скоростью и точностью тщедушный человечек скрутил две сигареты. На плите закипела вода, и он сварил кофе. Какое–то время они молча пили кофе и курили.

Наконец Карп заявил:

– Я хочу вам кое–что сказать. То есть я считаю, что вы вправе быть проинформированным…

– О чем?

– Обо мне, – ответил тщедушный человечек.

Кори посмотрел на него. На лице Карпа отразилась тоска, согретая еле уловимой печальной улыбкой.

Карп продолжал:

– Из нашей договоренности, с обещанием взаимного уважения и доверия, следует, что никто ничего не утаивает, ровным счетом ничего. Также из нее следует, что сказанное в стенах этой комнаты останется в ее пределах. Я понятно выражаюсь?

Кори кивнул.

Коротышка отхлебнул кофе, неторопливо затянулся, выпустил дым и сказал:

– На самом деле меня зовут не Карп.

Снова воцарилось молчание. Потом Карп продолжил:

– Суть в том, что это сокращение от моего настоящего имени. То есть вынужденное сокращение имени, вызванное необходимостью приспособиться к окружающей среде, чтобы обеспечить мне выход из камеры, обитой звукоизоляционным материалом. – Извини, – сказал Кори, – твои выражения выше моего понимания.

– Хорошо, попробуем иначе. – И тщедушный человечек заговорил так, как говорит обычный обитатель предместья или завсегдатай забегаловки: – Дело в том, что Карп когда–то был Генри К. Карпентером с женой и четырьмя детьми, изрядными владениями на Мэйн–Лайн. Банковские вклады, унаследованные от моего старика, приносили где–то около тридцати кусков в год. К тому же он оставил мне старинную картонажную фабрику. Семейство владело ей со времен Йорктаунской кампании или вроде того. Поэтому жизнь для меня была сладкой с самого начала. От меня ничего не требовалось – только плыть по течению. Вот что значит быть Карпентером. Частная школа в Швейцарии, потом Дартмутский колледж и полуторагодовое кругосветное путешествие. Билеты на пароходы только в первом классе, номера в лучших отелях. После этого по семейной традиции я стал членом клуба, для вступления в который требуется аристократическое происхождение. И конечно же все это воспринималось мной как само собой разумеющееся. В те времена все, что со мной происходило, было просто замечательным. Особенно то, что произошло немного позже, – четверо маленьких Карпентеров и их мать.

Карп надолго замолк. Он смотрел в стену, но его взгляд был устремлен сквозь нее – за фасад дома, за мощенную камнями улицу, за все улицы и проулки предместья – куда–то вдаль.

Потом он заговорил вновь:

– Я вам скажу о ней одно: это был уникальный случай. Или явное исключение из правил, поскольку, когда женишься на девушке, которую выбрало для тебя твое семейство, это скорее деловая сделка, чем что–то другое. Это нечто совсем иное, чем женитьба по своему выбору, и я имею в виду не только спальню, но и общение. Но позвольте мне вам сказать: те девять лет, что я прожил с этой женщиной, были годами полного счастья. Эта женщина словно сошла с картины Рафаэля. Я вам говорю: она была из другого мира. И вот однажды летом, теперь уже двадцать три года назад, она посадила детишек в машину, всех четверых. И они поехали к морю. По той дороге, что идет по набережной высоко над рекой… – Карп на мгновение закрыл глаза. Его лицо ничего не выражало. – Имелся только один свидетель. Какой–то фермер. Он утверждал, что это был наезд, и виноватый с места происшествия скрылся. Он не мог описать грузовик, говорил только, что тот был большим и мчался на предельной скорости. Водителя грузовика так и не нашли. Но тот фермер видел, что грузовик ехал за автомобилем, потом, обгоняя, задел его, и автомобиль свалился с набережной в реку на глубину сорока футов. Со всеми пятерыми, – уточнил Карп. – Внизу было сорок футов воды, а машина превратилась в груду искореженного металла. Через несколько дней автомобиль подняли, и я увидел то, что осталось в салоне. Меня не пускали, но я настаивал, и им пришлось вколоть мне успокоительное.

Кори поморщился.

Тщедушный человечек продолжал:

– Все списали на несчастный случай. Но, знаете ли, я в это не верю. Конечно, это мог быть и несчастный случай. То есть я хочу сказать, доказательств обратного нет. К тому же в то время я был несколько не в себе и не сумел сформулировать четко свои предположения. Но потом, несколько лет спустя, я стал размышлять о случившемся. Я старался гнать от себя эти мысли, убеждал себя, что это бесполезно, потому что я никогда не узнаю наверняка, был ли это несчастный случай или нет.

Кори скорчил недоуменную гримасу.

– Итак, я не знал этого тогда, не знаю сейчас и никогда не узнаю, – проговорил Карп. – Но я могу сказать со всей определенностью: если это не был несчастный случай, это было заказное убийство.

– Но почему?

– Судя по обстоятельствам, – ответил Карп. – Моя жена занималась общественной деятельностью. И не так, как это представляют в светских новостях – все сидят за столом на ленче и улыбаются фотографу. Моя жена была настоящей труженицей. Она отдавалась этому делу вся. Но назвать ее труженицей – значит ничего не сказать. Потому что она была защитницей. Она защищала бедных и обездоленных, тормошила инспекторов по здравоохранению и строительству, а особенно пожарных. Она призывала их самим отправиться в предместье и увидеть все собственными глазами и…

– Погоди, – вмешался Кори, – какое предместье?

– Это самое, – пояснил Карп. – «Болото».

Постепенно недоумение исчезло с лица Кори. Он сощурился и отвел взгляд в сторону.

– Кто–нибудь наверняка говорил ей, – буркнул он, – что «Болото» очистить невозможно. – А потом, уставившись на тщедушного человечка, спросил: – А ей не угрожали?

– Всего один раз. Да это и не очень походило на угрозу. Больше – на предложение дружбы.

– Гроган?

Карп медленно кивнул. Он смотрел сквозь стену, словно видел предместье двадцать три года тому назад, когда Уолтер Гроган, сметя всех своих конкурентов, взял его в свои руки, устанавливая плату за жилье, цены на прокладку водопровода, на пожарные огнетушители, которыми большинство жителей не могли обзавестись, потому что у них не было денег, и даже проценты с залогов. И почти каждый, кто пользовался услугами ростовщика, вместо того чтобы заплатить долги зеленщику, аптекарю или врачу, оставлял полученные деньги в баре забегаловки. Все это читалось в глазах Карпа, пока он кивал.

– Выглядело все очень по–дружески. Жена мне рассказывала. Говорила, что Гроган приглашал ее на ленч, а она отказалась. Тогда он стал рассыпаться в любезностях, заявил, что восхищается той работой, которую она ведет, но что в этом предместье в ней не нуждаются. Люди, живущие на болотах, не хотят никаких перемен. А потом добавил, что многие возмущены тем, что она приходит и стучится к ним в дома, и выразил надежду, что его слова ее не обидят. Короче говоря, он вежливо дал ей понять, что, если она не хочет неприятностей, пусть держится подальше от «Болот». Но она не сдавалась. А несколько недель спустя она оказалась в могиле. И дети вместе с ней. Это было выше моих сил. Я пытался покончить с собой и в конце концов спятил, так что меня отправили в психушку. Сказали, что я неизлечим.

– И сколько ты там пробыл?

– Девятнадцать лет.

Кори тихонько присвистнул:

– А как тебе удалось выбраться оттуда?

– Сбежал. Пересек лужайку, перелез через ворота и пошел вперед, говоря себе, что, изменив кое–что, я, возможно, смогу вернуться в мир и жить в нем. Но не как Генри К. Карпентер. Я простился с Генри К. Карпентером, и на свет Божий родился Карп.

Последовало длительное молчание.

Потом тщедушный человечек сказал:

– Вы понимаете, я не могу обвинять Грогана. За недостаточностью улик. Поэтому в своем личном зале суда я закрыл это дело.

– Но ты знаешь, что именно он нанял тот грузовик?

– Да, я в этом совершенно уверен, – подтвердил Карп. – Но что я могу сделать? То есть я хочу сказать, я ничего не собираюсь предпринимать.

– Тогда зачем ты вернулся сюда?

Карп безмятежно улыбнулся.

– Чтобы следить, – сказал он. – Следить за Уолтером Гроганом изо дня в день. Следить, как он стареет, как Время хватает его своими зубами. По крайней мере, в этом я нахожу определенное удовлетворение. Хотите еще кофе?

– Нет, спасибо, – ответил Кори. – Мне пора отчаливать.

– Но на улице еще темно, – возразил коротышка и указал на окно. – Посмотрите, видите, там еще совсем темно.

– Да я не боюсь, – бросил Кори, а про себя уточнил: «Во всяком случае, не слишком».

Он улыбнулся Карпу, быстро открыл дверь и вышел. Миновав коридор, он спустился по лестнице, направляясь к парадной двери, выходящей на Мэрион–стрит. На мгновение Кори задумался, говоря себе, что Мэрион–стрит, возможно, ловушка или, по крайней мере, это риск, очень большой риск.

«Откуда тебе знать, – предупреждал он себя. – Ведь эти бандиты Кингсли могут шататься здесь поблизости и как бы невзначай расспрашивать местных жителей, особенно тех, которые обычно собираются на углу и не находят лучшего занятия, чем обсуждать всякие новости. Поэтому, возможно, банда Кингсли уже подготовилась к удару и теперь находится во всеоружии. Возможно, кто–то уже сообщил им, что тебя видели с Карпом, что в последний раз тебя с Карпом видели, когда вы направлялись к Мэрион–стрит, где Карп обитает в квартире на втором этаже. Думаю, лучше выходить не на Мэрион, а в проулок».

Кори вернулся по коридору назад и постучал в дверь первой квартиры. После нескольких ударов она наконец открылась. Перед Кори стояла женщина, высокая, костлявая и почти седая. Она выглядела лет на шестьдесят или чуть старше. У нее под носом запеклась кровь, а под глазом красовался синяк.

– Чего надо? – недовольно буркнула она.

Кори вытащил бумажник и показал ей значок.

– Засунь его себе в… – сказала женщина и начала закрывать дверь, но он удержал ее. – Послушайте, я не вызывала полицию, – заявила женщина. – Боже правый, не знаю, почему так получается, но вы, гады, всегда приходите тогда, когда в вас нет никакой нужды!

– Дайте мне пройти. – Кори шагнул вперед, но женщина закрыла своим телом дверной проем.

– Говорю же, мне здесь не нужна никакая полиция. Я не собираюсь делать никаких заявлений. Вот так. Если я заявлю на него, то и он заявит на меня. И тогда вы увидите, что я с ним сделаю!

– Это не имеет никакого отношения ни к вам, ни к нему, – сказал Кори. – Я просто хочу выйти в проулок. Мы ищем кое–кого.

Он протиснулся мимо женщины и прошел через тускло освещенную комнату, где на кровати сидел очень маленький, худой и моложавый филиппинец. Все его лицо было разукрашено крошечными полосками оторванной кожи в тех местах, куда впивались ногти. Рот перекосился на одну сторону, словно у него была выбита челюсть. Правый глаз закрыт – заплыл и полиловел. Мужчина что–то быстро и неразборчиво сказал по–испански и продолжал говорить, пока Кори шел в кухню. В кухне Кори направился к черному ходу, открыл дверь и пересек задний двор до калитки в изгороди. Он открывал калитку очень медленно, пригнув голову, и внимательно осмотрел проулок.

«Похоже, все в порядке, – сказал он самому себе. – За одним исключением. Жаль, что тут нет ни одного фонаря. Ужасно темно».

По проулку Кори шел не спеша, болтая руками, правая рука описывала небольшую дугу, готовая в любой момент взяться за револьвер. Он прислушивался к малейшему шороху, отличающемуся от звуков его собственных шагов, но не улавливал ничего, и продолжал идти вперед, пока не вышел из проулка в том месте, где он пересекал Эддисон–авеню.

На Эддисон фонари освещали нескольких собак, собравшихся в стаю, и какого–то изрядно набравшегося пьяницу, лежащего ничком на пороге дома. С реки дул легкий ветерок, и у подъездов никого не было.

«Они все в своих постелях», – подумал Кори.

Ветерок предоставил им возможность поспать, спокойно и с удовольствием. Это спокойствие действительно было приятным и успокаивало нервы.

«Неужели ты нервничаешь? Давай признайся, что нервничаешь! А ведь ты не из нервных. Если бы ты правда был нервным, ты бы уже уносил ноги на восток к реке и размышлял о пирсе, доках, грузовых судах, готовых отплыть через несколько часов. Ты бы думал, что единственный надежный способ сохранить свою шкуру – погрузить ее на борт какого–нибудь судна и переправить через океан, туда, где нет никаких Кингсли и никаких его головорезов.

Слушай, знаешь, а это выход. Не хочешь взвесить все «за» и «против»? Не желаешь ли направить свои стопы к реке и взглянуть на эти пирсы и грузовые суда? Может, стоит отправиться в морское путешествие? Говоришь, ты не нервный?» – издевался он над медленно идущей мишенью, которая ощущала, что на нее смотрят тысячи глаз, что каждый шаг на запад по Эддисон приближает ее к гибели.

«Перестань, – приказал он себе. – Думай о чем–нибудь другом. О девушках, например. Не обязательно о какой–то конкретно. Вот возьмем хотя бы Нелли… Или загадку, которую она задала тебе, когда напилась и несла всякую чушь о фантазиях Рейфера, где фигурировало полтора миллиона, ровным счетом ничего не значащие для какого–то косоглазого. Вопрос в том, кто такой этот китаеза?»

Сзади тихо бибикнул автомобиль. Кори оглянулся и увидел машину, которая остановилась на другой стороне Эддисон–авеню. Он узнал ее, и в свете уличных фонарей и автомобильных фар рассмотрел через ветровое стекло, кто сидит в салоне. Это была платиновая блондинка.

Похоже, в автомобиле она была одна. Лита поманила его рукой, и Кори медленно перешел через дорогу, приблизившись к машине. Он размышлял, действительно ли Лита одна в автомобиле, и взвешивал возможность того, что кто–то сидит скрючившись на заднем сиденье так, чтобы его не было видно через окошко.

Лита открыла дверцу. За мгновение до того, как усесться в машину, Кори проверил пол перед задним сиденьем. Там было пусто. Тогда он сел рядом с девушкой, захлопнул дверцу и сказал себе: «Будь что будет. Просто плыви по течению».

Кори посмотрел на Литу. На ней была бледно–зеленая блузка с глубоким вырезом и легкая юбка в желтую и зеленую полоску. И под этим – ничего. Она смотрела в ветровое стекло, сидя, как ему сначала показалось, неподвижно, но потом он заметил, что одна рука ее двигается, медленно поднимая юбку вдоль бедра.

Кори откинулся на сиденье, а потом безразличным тоном осведомился:

– Как это вы оказались здесь в столь позднее время?

– Ехала мимо, – ответила она. – Объезжала окрестности. Пыталась найти эту китаезу.

– Китаезу?

– Ту маленькую косоглазую змею.

– Девушку? Служанку?

– Она опять выскользнула на улицу.

– И что?

– Я не стану с этим мириться, – спокойно сказала Лита. – Меня лучше не злить.

– Бросьте!

Она посмотрела на него:

– Что ты сказал?

– Я сказал, брось. Тебе ведь все равно.

Лита подвинулась на сиденье и села боком, чтобы видеть Кори. Прошло несколько минут, а она не проронила ни слова.

– Ты искала не девушку, – бросил Кори. – Ты искала меня.

– Неужели?

Он уверенно кивнул.

Лита хотела было что–то ответить, но заткнула себе рот, чтобы не сказать лишнего, а потом произнесла тихо и умоляюще:

– Ты не можешь сесть ко мне поближе?

– Конечно, – сказал Кори и тоже подвинулся.

Лита взяла его руку и положила на свое обнаженное бедро. Потом застонала и прижалась к нему.

– Я не могла заснуть, – объяснила она. – Мне нужно было тебя отыскать.

Мгновение спустя она коснулась рукой его щеки и сказала:

– Я хочу тебя.

– Прямо здесь?

Лита крепко зажмурилась. Хотела было кивнуть, но потом отрицательно замотала головой:

– Нет, не здесь, не на Эддисон. Все эти фонари…

– Тогда поехали. Искать подходящее место.

– Парк?

– Какую–нибудь маленькую улочку, где нет фонарей.

– Нет, – заявила она. – Не в машине.

– А где же?

– Может, поедем к тебе? – спросила она, но сама возразила, прежде чем Кори успел ответить: – Нет, нельзя.

– Почему?

– Если нас увидят вместе…

– Ты права, – согласился Кори.

– Тогда куда нам пойти?

– Дай подумать.

– Пожалуйста, придумай что–нибудь, – попросила она, застонала и прижалась к его плечу. – Я не могу ждать.

– Не сходи с ума. Или тебе нужно в туалет?

– Ты просто ужасен. Что за непристойности ты говоришь!

– Ну, сама ситуация куда уж непристойней, – заметил Кори. – Вот что я тебе скажу: мы можем выехать из города, найти какой–нибудь мотель и…

– На это уйдет время. А если все номера заняты?

– А если нет? Давай попробуем.

– Нет, – сказала она, – ехать далеко. Мы будем таскаться из мотеля в мотель и искать свободный номер. А я не могу ждать!

– И что ты от меня хочешь?

– Отвези меня куда–нибудь. Нам нужно куда–то поехать. Нельзя тут торчать. Это непереносимо, сидеть здесь и… – Лита замолчала и выпрямилась, словно ей в голову пришла какая–то мысль.

– Ну и? – буркнул Кори.

– Недалеко отсюда есть дом. Один из домов Грогана. Люди оттуда съехали несколько дней назад. То есть их выселили, потому что они не заплатили аренду. И Гроган не разрешил им вывозить мебель. Значит, там осталась кровать и…

– У тебя есть ключ?

– Нет. Но давай попробуем. Иногда дверь остается открытой.

– Ладно, – сказал Кори. – Поехали.

Когда автомобиль отъехал от края тротуара, Кори Брэдфорд подумал: «Это игра, и ты – круглый дурак, если идешь на такой риск. Хотя, с другой стороны, это оправданный риск, ведь на кону пятнадцать тысяч долларов. Ты понял, что я хочу сказать? Да, я тебя прекрасно понял».

Автомобиль развернулся и двинулся на восток по Эддисон. Не доезжая одного квартала до реки, машина свернула налево, в узкую улочку. Потом свернула направо, в еще более узкий переулок. Фонарей там не было. Приблизительно через полквартала Лита остановила машину. Кори ожидал, что, когда они будут вылезать, она выкинет какой–нибудь фортель – к примеру, случайно нажмет на клаксон, но она этого не сделала, и он принялся размышлять, что будет сигналом.

«Ведь должен же быть какой–нибудь сигнал, – думал он, – который даст им знать, что мы здесь. Чтобы они могли подготовиться».

Лита указала на дом на другой стороне улицы. Потом вцепилась в его плечо, и они подошли к трем продавленным деревянным ступеням, ведущим к растрескавшейся некрашеной двери с пришпиленным к ней объявлением: «Вход воспрещен!» Лита взялась за ручку и попробовала дверь. Заперта. Лита не прекращала своих попыток, и дверная ручка громко стучала.

Кори стоял позади нее и ехидно ухмылялся.

Дверная ручка стучала очень громко.

– Перестань, – сказал он. – Она заперта.

– Попробуй окно, – предложила Лита и указала на пыльное окно рядом с дверью.

Кори подошел к окну, встал ногой на одну из выступающих досок на высоте примерно восемнадцати дюймов над тротуаром и схватился за нижнюю раму. Он потянул, и она подалась. Когда окно открылось. Лита сказала:

– Теперь я. Подними меня.

Кори спрыгнул на тротуар и водрузил Литу на выступающую доску. Она пролезла в открытое окно, он последовал за ней. В комнате было очень темно, и Кори не мог рассмотреть Литу, он вообще не мог ничего разглядеть в таком мраке. Потом кто–то схватил его за ноги, а другой облапил талию, да так крепко, что кости у Кори затрещали. Тем временем руки третьего обыскали его и обезоружили. Теперь Кори уже мог смутно различить в темноте лица, но пытаться узнать их было бесполезно. «Ты и так увидишь их очень скоро», – подумал он. Он почувствовал, что его ноги отпустили, но хватка за талию стала еще крепче, и мужской голос сказал ему на ухо:

– Ладно, пошли.

Мужчина навалился на него всем своим весом, и они стали медленно продвигаться вперед. Они прошли из комнаты в коридор. Впереди какие–то неясные тени поднимались по узкой лестнице. Тот же голос сказал Кори на ухо:

– Теперь будем взбираться по этим ступеням. И ты не станешь упрямиться, не так ли?

– Конечно нет, – ответил Кори.

– Прекрасно, – откликнулся голос. – Потому что один раз я уже пытался заставить кое–кого подняться по лестнице, а он захотел сбросить нас обоих со ступенек. И закончил свою жизнь со сломанной шеей.

– Он был просто дурак, – заметил Кори.

– Точно, – подтвердил голос.

Они стали взбираться по лестнице, и мужчина усилил свою хватку. Кори стало трудно дышать, мощная рука, обвившая его талию, словно металлический обруч, сокрушала его ребра.

– Ты никогда не перетаскивал рояли? – осведомился Кори у мужчины.

– В последнее время нет, – ответил голос.

– И какой у тебя вес?

– Двести тридцать фунтов. Скала, сынок.

– Кто бы спорил, – буркнул Кори.

Он заскрежетал зубами, когда мужчина сдавил его еще сильнее, и с крепко зажмуренными глазами сказал:

– Можно полегче? Ты расплющишь меня в середине.

– Не расплющу, – ответил мужчина и слегка ослабил хватку. – Ты – ценная добыча, сынок. На тебе ярлык: «Обращаться с осторожностью».

Они поднялись на верхнюю площадку. Когда они двинулись по коридору второго этажа туда, где сквозь щели двери, ведущей в заднюю комнату, пробивался свет, мужчина опять стиснул Кори. Кто–то открыл дверь и стоял в дверном проеме. В свете, идущем из спальни. Кори узнал этого человека.

– Привет, Крейтон, – поприветствовал его Кори.

– Я тебе уже говорил, мое имя не Крейтон, – ответил негр.

– Шутишь!

– Нет, – возразил тот.

Он воспринимал этот разговор всерьез. В руке у него был ствол, и он немного его приподнял, чтобы дуло смотрело прямо Кори в живот.

– Ладно, – сказал негр, обращаясь к мужчине весом в двести тридцать фунтов, – отпусти его.

Великан отпустил Кори. Негр сделал приглашающий жест рукой, державшей револьвер, и Кори вошел в спальню. Она была ярко освещена: свет исходил от лампочки без абажура в сто ватт, свисавшей на шнуре с потолка. Шторы на единственном окне были задернуты. На очень пыльном полу валялись окурки и крышки от пивных бутылок. Сами бутылки выстроились в ряд вдоль стены рядом с дверью. У другой стены стояла кровать, на ней – бюстгальтер и трусики, а на полочке над кроватью – баночки с кремом для лица и дезодорант, большой пузырек одеколона и пузырек с духами, очень дорогой на вид. Середину комнаты занимали несколько жестких стульев. В дальнем углу Лита курила сигарету и о чем–то тихо беседовала с Делбертом Кингсли.

Глава 12

– Садись, – сказал негр Кори.

Кори опустился на стул. Он остановил взгляд на приятном, мужественном, с грубыми чертами лице Делберта Кингсли. Потом перевел глаза на Литу. Потом снова на Кингсли. Они не обращали на него внимания, целиком поглощенные друг другом. Кингсли сунул руку ей под лифчик со спины, его пальцы, слегка надавливая, двигались фамильярно, словно знали каждый дюйм ее тела.

Они разговаривали тихо. Кори не мог расслышать слов – их голоса не поднимались выше шепота. Так продолжалось некоторое время, потом Лита направилась к двери. Проходя мимо Кори, она даже не взглянула на него.

«Словно меня тут и нет», – подумал он, наблюдая, как Лита выходит из комнаты.

– Куда это она? – бросил тот, кто весил двести тридцать футов.

– К машине, – пояснил Кингсли. – Собирается ее переставить.

– Зачем еще?

– Слишком близко к дому, – сказал Кингсли.

– И где она ее поставит?

– В соседнем квартале.

Кингсли все еще стоял в дальнем углу комнаты и тоже ни разу не посмотрел на Кори. Теперь он прищурился на любопытного:

– Что за допрос? Что тебя беспокоит, Эрни?

– Машина, – ответил Эрни.

Ростом он был пять футов семь дюймов и при таком весе походил на бочонок. Он весь обливался потом в вязкой духоте комнаты. А может, и от волнения.

– Пусть машина остается где сейчас, – бурчал он. – Вдруг что–нибудь случится. То есть… я хочу сказать… вдруг нам придется спешно удирать…

– Пробежишься, – ухмыльнулся Кингсли. – Ноги у тебя есть, вот и побегаешь.

– Шутишь?

– Тебе полезно побегать, – сказал Кингсли. – Может, похудеешь.

Негр хихикнул. Эрни недовольно посмотрел на него, и негр заржал еще громче. Эрни смерил его выразительным взглядом с головы до ног, а потом отвернулся.

– Некоторым я позволяю смеяться над собой. Другим – нет. Ни при каких обстоятельствах.

Хихиканье прекратилось.

– Ты это серьезно? – осведомился негр.

– Я говорю прямо, – сказал Эрни. – У меня аллергия на шоколад.

Негр напрягся. Глаза его засверкали. Он хотел было что–то ответить, но Кингсли его прервал:

– Брось, Джин.

Джин тяжело дышал. Губы его дрожали.

Кингсли подошел к нему и похлопал по плечу, сказав:

– Ну, держи себя в руках!

– Я в порядке, – буркнул Джин и отвернулся от Эрни.

Он сосредоточил все внимание на Кори, наставив револьвер ему в голову.

«Ну вот, теперь начнется работа, – подумал Кори. – Но в эти несколько секунд, пока происходила разборка с черномазым, возможно, ты мог бы что–то предпринять. А может, к лучшему, что ты этого не сделал, принимая во внимание, что ты сидишь на стуле, а чтобы встать и выхватить револьвер, требуется определенное время. До револьвера далековато, по крайней мере футов девять, и такая попытка была бы самоубийством. А ведь он ближе не подойдет. Он знает, как обращаться с оружием. Он – настоящий гангстер, этот Джин. Это можно понять по тому, как он держит револьвер. И когда он держит его, так нацелясь на тебя, – горит красный свет светофора – движения нет».

Тем временем Делберт Кингсли прикуривал сигарету. Он несколько раз затянулся, потом пододвинул стул и уселся лицом к Кори Брэдфорду.

Несколько минут Кингсли просто сидел и изучал физиономию Кори.

– Видок у тебя не самый цветущий.

– От выпивки, – объяснил Кори.

– Ты пьян?

– Сейчас нет, – сказал Кори. – Это после вчерашнего.

– Ты уверен? – спросил Кингсли, критически хмурясь. – У тебя и правда вид похмельный. Плохо, если ты отдашь тут концы.

Кори ухмыльнулся.

– Чему радуешься? – буркнул Кингсли.

– Ты не хочешь, чтобы я отдал тут концы. И это меня очень радует.

– Я серьезно, – сказал Кингсли. – Знаешь, я берегу твою жизнь. Иначе ты бы тут не сидел, ты бы вообще нигде не сидел.

– Не очень–то ты ее берег на болотах.

– Это потому, что ты удрал. Я не мог дать тебе спокойно уйти.

Кори снова ухмыльнулся. На этот раз его ухмылка была натянутой. Его взгляд говорил: «Ты и до сих пор не можешь это сделать».

Кингсли понял. Он приятно улыбнулся и сказал:

– Давай по–хорошему. Черт возьми, я же не мясник! Мне вовсе не хочется пустить тебя на корм червям. Просто я желаю с тобой поговорить. Только и всего. Конечно, если ты знаешь то, что, как я подозреваю, должен знать.

Кори откинулся на спинку стула. Лицо его выражало тупое безразличие, руки безвольно висели по бокам. Казалось, он так устал, что вот–вот отключится. Именно этого впечатления Кори и добивался.

– Если ты понимаешь, что я имею в виду, – сказал Кингсли, – то нам легко будет договориться и прийти к соглашению, от которого мы оба окажемся в выигрыше.

– И что получу я?

– Ты уйдешь отсюда целым и невредимым.

– Своими ногами?

– Гарантировано.

– А ты? – Кори говорил с полузакрытыми глазами. – Что получишь ты?

– Весь банк.

Последовало продолжительное молчание. Кингсли выжидал, что Кори на это скажет, но Кори просто сидел развалившись, с измученным видом. Эрни подошел чуть ближе, хмурясь от нетерпения. Джин оставался на месте, его черное лицо было непроницаемо, револьвер зажат в руке, словно в тисках, ствол нацелен в череп Кори.

Кингсли сделал нетерпеливый жест.

– Ну, давай же! Выкладывай! – бросил он Кори.

– Я думаю.

– Да что ты говоришь?! О чем тут думать! Тебе нужно лишь выложить мне нужные сведения. Конечно, при условии, что ты ими располагаешь.

– Располагаю, не волнуйся, – ответил Кори и лениво улыбнулся. – И обдумываю условия продажи.

– Послушай, тебе ведь дается шанс, не так ли?

– И я хочу получить максимум прибыли.

На лице Кингсли залегли твердые складки. Он намеренно медленно повернул голову и бросил взгляд на револьвер в руке негра, после чего проследил траекторию от дула револьвера до головы Кори.

– Ты лучше очнись и посмотри, что тут происходит, – сказал он Кори. – Не в твоем положении набивать цену.

– Не зарекайся, – буркнул Кори.

Кингсли несколько раз моргнул. Казалось, он внутренне передернулся, хотя на лице не дрогнул ни один мускул.

– Ты знаешь, сколько в этом банке? – тихо спросил Кори.

Кингсли заерзал на стуле, облизал губы, поскреб голову, запустив руку в густые курчавые волосы.

– Ладно, – буркнул он, – скажи.

– Примерно полтора миллиона.

– Что? – спросил Кингсли и повторил громче: – Что–что?

– Я сказал – полтора миллиона.

Глаза Кингсли вылезли на лоб, а челюсть отвисла. Он посмотрел на Эрни, потом на Джина. Те с разинутыми ртами пялились на Кори.

Кингсли наклонился к Кори и попросил:

– Услади мой слух еще раз. Повтори медленно и разборчиво.

Кори повторил с расстановкой:

– Один миллион пятьсот тысяч долларов.

На лбу Кингсли заблестели капли пота. Он не удосужился их стереть.

– Какой славный куш, какой куш… – бормотал он, потирая руки.

– У нас его пока нет, – вставил Джин.

– Будет, – успокоил его Кингсли. Потом любовно улыбнулся Кори: – Ведь он у нас будет в скором времени, не так ли?

– Если я войду в долю.

– И на сколько претендуешь?

– На одну треть.

– Повтори!

– На одну третью часть, – сказал Кори, – от всего.

– Шутишь!

– Вовсе нет, – заявил Кори.

Несколько минут Кингсли молчал, а потом проговорил:

– Хорошо. Мы что–нибудь придумаем. Я обсужу это с Литой, как только она вернется. Придется подождать, ты не возражаешь?

Кори пожал плечами и еще свободней развалился на стуле.

– А что у вас с Литой? – поинтересовался он.

– Мы близки.

– И давно?

– Да, давно, – пояснил Кингсли. – Она подцепила меня задолго до того, как познакомилась с Гроганом. Когда я мотал срок, а она пришла навестить меня, то сказала, что на нее кое–кто клюнул и она, похоже, хорошо устроилась. Мол, некий денежный мешок, Уолтер Гроган втюрился в нее, и она живет с ним и тянет время, пока не сможет воспользоваться дивидендами. Я сказал, что мне это не нравится. И не потому, что она ему отдается. Черт побери, меня никогда не трогало, с кем она спит!

Меня волновали наличные. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

Кори кивнул.

– Однако, – продолжал Кингсли, – мне не хотелось, чтобы она имела дело с Гроганом. Потому что я о Грогане наслышан. В нашем деле непременно слышишь то об одном, то о другом, и я предупредил ее, что обманывать рэкетира – непростительная ошибка. Это верный способ, чтобы тебе переломали все кости, стоит ему обнаружить, что его водят за нос. Лита сказала, чтобы я не беспокоился, потому что она знает, что делает. А потом я и сам поверил в ее план. Она не общипывала его на сотню то там, то тут. Она ослепляла его, всячески внушая мысль, что для нее деньги – не главное. Главное – читать философов, любоваться картинами, ходить на лекции и так далее.

А под шумок разузнала о его финансовом положении. Естественно, Гроган ей не все рассказывал. И в его бумаги она не лезла. Но время от времени он разговаривал по телефону, а у нее был еще один аппарат наверху. Или он беседовал с людьми из синдиката в гостиной, а она в коридоре подслушивала.

В итоге она пришла к выводу, что он куда–то откладывает наличные и что сумма может составлять где–то около сотни кусков.

Кори ехидно ухмыльнулся.

– Ну, во всяком случае, – продолжал Кингсли, – эта информация заставила меня призадуматься. То есть я хочу сказать, от ста тысяч просто так не отказываются. Поэтому первое, что я сделал, когда вышел из тюрьмы, попытался освободиться от полицейского надзора. Долгое время мне это не удавалось. Я никак не мог попасть в примерные в глазах инспектора. Но тут кое–что произошло. Я нашел то, что искал. Прикрытие. Идеальное прикрытие.

– Лилиан?

– Точно, – подтвердил Кингсли. – И через три месяца после нашей свадьбы инспектор спустил меня с поводка. Потому что человека не держат под надзором, если он живет примерной жизнью с уважаемой женщиной.

– А Лита? Как же с Литой?

– Мы продолжали наши отношения. Сначала мы не могли встречаться, но, когда меня сняли с учета, мы арендовали эту халупу. Эрни платит за нее деньгами, которые мы ему даем…

– А если сюда заглянет владелец?

На мгновение Кингсли смутился, потом тихонько рассмеялся:

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Лита сказала тебе, что это собственность Грогана. Ей пришлось так сказать. На самом деле это один из немногих домов в предместье, который ему не принадлежит.

– А табличка на парадной двери «Посторонним вход воспрещен»?

– С дома напротив. Я ее перевесил, когда Джин позвонил. Он выследил тебя на Эддисон. Вот я и проинструктировал Литу…

– Все сходится, – буркнул Кори. – Кроме одного. Я не могу понять, к чему все эти Литины уловки? То есть зачем посылать ее завлекать меня. Почему ты решил, что я на это клюну? Или точнее: с чего ты взял, что я знаю то, что тебя интересует?

– Мне Лита шепнула, – ответил Кингсли. – То есть она сообщила мне кое–что, после чего у меня и возникли подозрения. Она рассказала мне, что видела сегодня. Машина отъехала, а через час вернулась, а ты все еще был вместе с Гроганом. Вы совершили вместе целое путешествие. Не могли же вы битый час беседовать о погоде! Наверняка он открыл тебе то, что не счел возможным сказать вчера, когда Лита подслушивала наверху. Потому что Гроган тогда еще не был уверен, что может тебе доверять. Но сегодня ты почему–то стал не просто еще одним прихлебателем, ты – его дружбан. Гроган посадил тебя в свою элегантную испанскую машину. И не мне тебе говорить, что он не каждого туда допустит. Поэтому я сложил два и два и получил четыре, сказав себе, что Гроган ценит тебя достаточно высоко, чтобы выложить тебе все факты – сколько денег в банке и где этот банк запрятан.

– Кингсли, ты настоящий волшебник. – Кори изобразил искреннее изумление. – Я тебе это говорю на полном серьезе.

Мысленно он проверил карты, которые держал. Четыре карты – десятка, валет, дама и король. И сидел, выжидая и лелея надежду.

«Давай, – мысленно говорил он Кингсли, – давай же, сдай мне туз!»

Кингсли задумчиво пялился в пол. В это время послышались шаги и в комнату вошла Лита. Какое–то время они с Кингсли шептались в углу. Потом Кингсли сказал:

– Ладно, мы согласны. Ты проедешься со мной и Литой. Будешь показывать дорогу. Мы возьмем денежки, ты получишь свою долю на месте. Если попробуешь нас надуть, получишь вот это, – и вытащил из–под рубашки револьвер.

«Спасибо, ты хорошо сдал!» – про себя поблагодарил Кори.

– А мы с Джином? – спросил Эрни.

– А вы с Джином останетесь здесь, – сказал Кингсли.

– Чего ради?

– Когда обтяпываешь такое дельце, чем меньше народу, тем лучше.

– Что ты имеешь в виду?

– Меньше шансов на обман, – пояснил Кингсли.

– Я что–то не понял, – прорычал Эрни. – Мне кажется, мы должны…

– Опять начинаешь? – Лита сурово посмотрела на Эрни.

– Я только говорю…

– Ты больше ничего не скажешь, – оборвал его Кингсли. – Ты будешь делать, что тебе сказано. И без разговоров. Мне надоело твое чертово нытье! Я обдумываю важное дело, а ты стоишь тут и мелешь своим толстым языком. Да еще всякий вздор! Просто вздор!

– Это не вздор, – настаивал Эрни. – Я просто хочу, чтобы все было честно. Вы отправитесь за этими деньгами, а мы с Джином должны торчать здесь. Разве так справедливо. Джин?

Негр посмотрел на Эрни, перевел взгляд на Кингсли, потом снова на Эрни. Кингсли и Лита переглянулись. Кингсли приятно улыбнулся Эрни и Джину и сказал им:

– Слушайте, если хотите посовещаться, я не против.

Они минуту колебались. Потом отошли в сторонку и начали шептаться. Они стояли спиной к Кингсли. Его улыбка не погасла, когда он навел свой тридцать восьмой и спустил курок, а потом повторил то же еще раз.

Негр рухнул на пол и замер. Эрни упал на колени, кашлял и брызгал кровью. Он пополз к Делберту Кингсли. Он плакал, и слезы катились у него по щекам, смешиваясь с кровью, которая текла изо рта.

– Зачем ты? Неужели нельзя было иначе?

Кингсли спокойно кивнул.

– Нет, – рыдал Эрни. – Нет, ты зря! Только не это!

Он опять закашлялся и упал на бок. Его рот широко открылся в попытке вдохнуть немного воздуха в легкие. Но он не успел – тело его обмякло.

– Проверь, – велел Кингсли Лите.

Она подошла к Эрни, внимательно осмотрела его и сказала:

– Он готов.

– Проверь черномазого.

Лита подошла к Джину, пощупала пульс и заверила Кингсли, что все в порядке. Потом она подошла к своему любовнику и встала рядом с ним. Они посмотрели на Кори Брэдфорда.

– Поднимайся, – приказал ему Кингсли и сделал жест револьвером.

Кори встал со стула. Лита и Кингсли приблизились к нему.

– Поехали, – сказал Кингсли.

И все трое вышли из комнаты.

Глава 13

Пока они шли по коридору и спускались с лестницы, все трое молчали. Лита включила свет в коридоре, потом щелкнула еще одним выключателем, чтобы осветить прихожую. Они медленно двинулись к входной двери. Кори шел чуть впереди, опустив руки. Кингсли ткнул его сзади револьвером и приказал держать руки за спиной. Потом Кингсли велел Лите выглянуть на улицу: выстрелы могли разбудить соседей, а он не хотел любопытных глаз. Лита открыла входную дверь, внимательно и неторопливо осмотрела улицу и сказала, что там никого нет. Револьвер уперся Кори в позвоночник. Они вышли из дома. Лита замыкала шествие, Кингсли шел сразу за Кори, время от времени давая ему почувствовать револьвер.

– Зачем оружие? – заметил Кори. – Мы же договорились, да?

– Просто хочу быть уверен, что ты не нарушишь договор, – ответил Кингсли.

Кори замедлил шаг и оглянулся через плечо, одарив Кингсли взглядом и в то же время запоминая адрес дома, из которого они вышли. Номер был написан мелом на растрескавшейся парадной двери: 431. Кори принялся упражнять память, сложив один и три и получив четыре, и повторял арифметическое действие до тех пор, пока оно четко не запечатлелось у него в мозгу.

На перекрестке была табличка с названием улицы. В темноте Кори едва мог разобрать надпись. Она гласила: «Гарольд–стрит». Он слегка повернул голову, чтобы посмотреть на табличку, и Кингсли заметил это и спросил:

– На что ты там пялишься?

– Ни на что!

Кингсли подтолкнул его револьвером вперед:

– Смотри куда положено. Прямо перед собой.

Кори остановился.

– Двигай, – сказал Кингсли. – Давай двигай!

Кори застыл как прикованный. Кингсли ударил его револьвером, но он не сдвинулся с места. Кингсли и Лита хмуро переглянулись. Потом Кингсли с усилием нажал револьвером на позвоночник Кори и прошипел сквозь зубы:

– Это чувствуешь?

– Отстань! – спокойно бросил Кори.

Револьвер продолжал давить, по всей спине распространилась боль. Кори поморщился. Он услышал, как Кингсли сказал:

– Либо иди вперед, либо я разделю тебя на две половинки.

– Не разделишь. Выпалишь в меня – потеряешь миллион долларов.

Кингсли ослабил давление, потом совсем убрал револьвер от позвоночника Кори.

– Так–то лучше, – одобрил тот.

– Тогда двигай.

Кори пошел вперед. Лита снова замыкала процессию, а Кингсли следовал за ним по пятам.

Они миновали перекресток. Лита спросила у Кори:

– К чему это ослиное упрямство?

– Перестань, – буркнул Кори, стараясь, чтобы это слово прозвучало с горечью.

Он хотел, чтобы они поняли, как он возмущен тем, что его подталкивали револьвером.

– Не обращай на него внимания, – сказал Кингсли Лите. – Слишком уж он нежен.

– Только время от времени. – Кори притворялся смертельно обиженным. – Например, когда мной помыкают. Я согласился добровольно, и вы прекрасно об этом знаете!

– Какой плакса! – заметила Лита.

– Придется купить ему воздушный шарик, – бросил Кингсли. – Так утешают плаксивых детишек.

– Прекратите этот треп! – рыкнул с притворной яростью Кори. Он повернул голову, чтобы Кингсли увидел лед в его взгляде. – Меня волнуют вовсе не синяки. Меня беспокоит то, что ты подталкиваешь меня пушкой, потому что ты дергаешься. А это – помеха делу. Бога ради! Ведь это не просто ограбление – это игра в высшей лиге. Нам надо сделать все без сучка без задоринки. Все от начала и до конца.

– Слушай, что умные люди говорят, – сказал Кингсли Лите. – Сколько слов!

– Так и должно быть, – твердо ответил Кори. – Много слов, потому что и денег много. И я имею право высказать свое мнение…

– По поводу револьвера, упирающегося тебе в спину?

– Да черт с ним, с револьвером! – сказал Кори. – Есть более важные вещи. Мы должны быть уверены, что не произойдет, никаких осечек, когда мы окажемся на месте. Одна маленькая ошибка – и нам всем крышка.

– Он прав, – поддержала его Лита, – абсолютно прав…

– Заткнись! – прикрикнул на нее Кингсли. А потом спокойно обратился к Кори: – К чему ты клонишь? Что ты пытаешься нам доказать?

– Да ничего, черт возьми! Просто я хочу видеть мешок золота, а не мешок с дерьмом. Я хочу получить свою долю. Свои тридцать три тысячи триста долларов.

Кингсли улыбнулся:

– Ты их получишь. Получишь все, что тебе причитается. Не волнуйся.

Автомобиль был припаркован на другой стороне улицы. Они перешли дорогу, Лита залезла первая, сев за руль. Кингсли велел Кори забираться на заднее сиденье, а сам устроился рядом. Лита завела двигатель и спросила:

– Куда?

– Домой, – ответил Кори. – К Грогану.

Машина отъехала. Кори откинулся на спинку сиденья, заложив руки за голову. Он не смотрел ни на Кингсли, ни на револьвер в его руке. Кингсли сидел к нему вполоборота, револьвер держал низко, даже небрежно, не целясь в Кори.

«Но он заряжен, – напомнил Кори себе. – Это целая стена огня, и нет горячее огня, чем огонь из тридцать восьмого».

Лита вела машину медленно, осторожно. Автомобиль свернул, сделал еще один поворот, потом еще, и они выехали на Эддисон и направились в сторону Второй. Было все еще очень темно. На Эддисон признаков жизни не наблюдалось. Единственными звуками были шум двигателя и дыхание Кингсли. Он дышал очень тяжело.

«Значит, тоже волнуется, – подумал Кори. – Он здорово психует и потому дышит как паровоз. Весь напружинился, как кот в незнакомом проулке, потому что игра вроде той, в которой мы участвуем, напугает любого третьеразрядного бездельника, привыкшего выступать на вторых ролях. Он спасовал, когда ты намекнул, что он откусывает кусок больше, чем может проглотить. Особенно после того, как ты заявил, что это игра в высшей лиге. Могу поспорить, если ты сейчас приложишь свою руку к его груди, то услышишь, что сердце у него бьется как у перепуганной овцы».

Машина свернула на Вторую улицу.

– Езжай мимо дома, – бросил Кори Лите.

– Это еще зачем? – спросил Кингсли. – Почему нельзя просто остановиться рядом, войти в дом и…

– Соображай головой! – спокойно оборвал его Кори. – Прежде чем действовать, нужно знать расклад. Мы сначала для предосторожности посмотрим в окна. Проверим, есть ли в доме свет.

– Никакого света сейчас быть не может, – сказала Лита. – Когда я уходила, он спал без задних ног.

– Он чутко спит? – поинтересовался Кори.

– Как бревно, – ответила Лита.

– Но лучше удостовериться, – спокойно убеждал Кори. – Давайте проедем мимо дома…

Автомобиль сбавил скорость. Мимо дома Грогана он полз со скоростью меньше десяти миль в час. В окнах света не было. На противоположной стороне улицы стоял испанский автомобиль. Лита нажала на тормоза, потом дала задний ход, выключила двигатель, машина прокатилась немного по инерции и остановилась как вкопанная прямо перед испанцем.

Лита открыла дверцу и хотела вылезти. Кори сказал:

– Подожди!

– Зачем еще? – требовательно осведомился Кингсли.

– Хочу кое–что объяснить, – ответил Кори.

– Только не ты, – прошипел Кингсли. – Я – режиссер этого спектакля, и указания буду раздавать я.

– Хорошо, – пожал плечами Кори. – Я тебя слушаю.

Кингсли сделал очень глубокий вздох и выпустил воздух через нос. Потом открыл рот, чтобы что–то сказать, но оттуда вместо звука вырвался воздух. Он сделал вторую попытку, и с тем же результатом. Когда то же самое произошло в третий раз, Лита медленно повернула голову и с любопытством посмотрела на своего любовника. Брови ее удивленно приподнялись, а уголки губ опустились. Она про себя сделала какое–то саркастическое замечание, а вслух сказала Кори:

– Давай выкладывай свои ценные указания. Должен же кто–то командовать.

– Черт вас побери! – брызгал слюной Кингсли. – Если бы только мне дали время подумать!

– Думать–то не о чем, – успокоил его Кори. – А что касается инструкций, то надо запомнить одно. С этого момента мы передвигаемся тихо, как кошки. То есть я хочу сказать, как можно тише. Когда войдем в дом и нужно будет переговорить, разговаривайте шепотом. И еще. Нельзя включать свет. Мне понадобится фонарик.

– Почему не включать свет? – подозрительно спросил Кингсли.

Кори вздохнул.

– Полицейские машины, – принялся терпеливо объяснять он. – Если они проедут мимо и заметят свет, могут постучать в дверь. Потому что мистер Гроган – очень важная персона и на дружеской ноге с участковым капитаном. Так что полицейские обеспечивают безопасность мистера Грогана наилучшим образом.

– Ладно, ладно, – буркнул Кингсли. – Не надо так разжевывать.

Лита открыла бардачок, вытащила оттуда фонарик на трех батарейках с большой линзой и вручила его Кори. Кори проверил, как он горит, направив свет на пол автомобиля, но Кингсли выхватил у него фонарик и вернул его Лите.

Кори посмотрел на Кингсли с любопытством.

Кингсли ехидно улыбнулся.

– Фонарик будет у нее. Если ты, конечно, не возражаешь.

– Какая разница? – пожал плечами Кори.

– Разница очень большая, – неторопливо заговорил Кингсли, в основном ради Литы, чтобы дать ей понять, что он все еще здесь главный и знает, что делает. Он продолжал ехидно улыбаться Кори. – Если я позволю тебе держать фонарик, а ты выключишь его, когда мы будем в доме, я не смогу тебя разглядеть. И это означает, что я не смогу достать тебя вот этим. – Он указал на револьвер. – А только этот аргумент заставил тебя вступить с нами в долю.

– Я прекрасно осведомлен об этом факте, – лениво ухмыльнулся Кори.

Он не дал себе труда посмотреть на оружие.

– Ну, готовы? – осведомился Кингсли.

– Готова, – ответила Лита.

– Готов, – сказал Кори.

– Тогда начали! – сквозь зубы прошипел Кингсли.

Они вылезли из машины и медленно перешли улицу, потом тихо поднялись по ступеням крыльца. Лита из кармана юбки вытащила связку ключей. Кори стоял рядом с ней, а Кингсли – чуть позади Кори, легонько упираясь револьвером в его бок. Лита осторожно вставила ключ в замок и беззвучно повернула его. Когда убрался язычок замка, послышался тихий щелчок. Лита открыла дверь, и они вошли в дом. Пока они все стояли, тесно прижавшись друг к другу в темноте вестибюля, Кингсли осторожно прикрыл дверь. Потом Лита включила фонарик, и они двинулись дальше. Свет фонарика был очень ярким и освещал довольно большую площадь, отражаясь в блестящей полировке мебели из черного дерева и тика, в кварцевой и нефритовой вазах и украшениях настольных ламп, в восточном медном камине и в блестящей бронзовой статуе Будды, невозмутимо наблюдающей за ними.

Лита, чуть повернувшись к Кори, спросила шепотом:

– Куда нужно светить?

– На камин, – прошептал ей в ответ Кори.

Она направила свет от фонарика на камин. Луч света на мгновение осветил вычурную медную подставку для дров, потом замер на медной кочерге, вставленной в держатель, и снова метнулся к подставке.

– Свети вовнутрь, – шепнул Кори, и Лита стала подходить к камину.

Кори двинулся за ней, а Кингсли пошел следом за ним. Револьвер уперся Кори в ребра, послышалось шипящее тяжелое дыхание Кингсли, выдыхавшего воздух сквозь сомкнутые зубы. Этот шипящий звук становился все громче, Кори повернул голову и прошептал:

– Тише… тише…

Кингсли попытался успокоить дыхание. Крепко сжимая губы, он старался изо всех сил. Его взгляд был направлен мимо Кори – расширенными и блестящими глазами он смотрел на камин.

«Глаза как у зверя, – подумал Кори. – Как у умирающего от голода животного, застывшего и рычащего в предвкушении добычи. Оно сходит с ума оттого, что добыча совсем близко».

– Давай, – шептал Кингсли, нервно дрожа. – Давай же!

Кори сделал знак Лите, а потом указал на пол камина. Она направила луч фонарика туда, и Кори, опустившись на четвереньки, стал дюйм за дюймом продвигаться вперед. Кингсли не отступал от него ни на шаг, теперь револьвер был нацелен ему в голову. Кори почувствовал это и сказал себе: «Ну, мы у цели. Все или ничего. Куда кривая вывезет!»

Он согнулся у камина, потянул руку за подставку для дров и, изображая сосредоточенность, стал медленно шарить рукой по кирпичному полу.

– Под одним из этих кирпичей? – шепотом спросил Кингсли. – Он шатается?

Кори кивнул. Потом немного отодвинулся, наклонился еще ниже и еще глубже засунул руку внутрь. Лита подошла сбоку и поднесла фонарик поближе, чтобы дать Кори больше света. Кингсли подошел и зашипел, как в лихорадке:

– Который из этих кирпичей? Покажи!

– Смотри сюда, – прошептал Кори.

Он ткнул куда–то дрожащим пальцем, не останавливаясь на каком–то определенном кирпиче.

– Вон там.

Кингсли наклонился и заглянул через плечо Кори. Тот согнулся еще ниже, будто бы для того, чтобы дать возможность Кингсли получше разглядеть кирпичи на задней стенке. Кори еще немного отодвинулся, и его плечо оказалось в нескольких дюймах от медного держателя, в который была вставлена кочерга. А потом, сделав вид, что все произошло совершенно случайно, он чуть дернулся, задев плечом медный держатель, и перевернул его.

Кингсли автоматически попытался поймать падающие железки и на какую–то долю секунды превратился в открытую мишень. Кори обрушил на него тяжелый удар кулака, костяшки его пальцев попали Кингсли в челюсть. В следующий миг он повторил удар, а потом левым хуком со свистом врезал Кингсли в горло. Тот, почти теряя сознание, слегка разжал пальцы, держащие револьвер, но все еще пытался прицелиться и спустить курок. Лита замерла. Она не могла поверить своим глазам. Рука с фонариком опустилась, а мозг был не в состоянии придумать какой–нибудь тактический маневр. Не отдавая себе отчета, она направила луч на Кингсли, который, стоя на четвереньках, продолжал целиться из револьвера. Кори снова ударил его в челюсть, и он выронил оружие, упав на спину, и потерял сознание.

Кори поднял револьвер. Он сделал это левой рукой – правая бессильно висела, костяшки распухли и кровоточили. Он поднес правую руку ко рту и слизал кровь, потом наставил револьвер на Литу, улыбнувшись ей мягкой сочувственной улыбкой. Казалось, она не отдавала себе отчета в происходящем. Лита не двигалась с места, направив фонарик на распростертое тело Делберта Кингсли. Видеть Кингсли поверженным было выше ее сил, и ее зеленые глаза широко раскрылись и остекленели, словно она впала в транс.

Кори пошел к ней, чтобы отобрать фонарик. Он хотел найти выключатель на стене и включить свет в гостиной. Но едва он протянул руку, как люстра на потолке зажглась, включенная из коридора на втором этаже. Гроган, разбуженный шумом, спускался по лестнице. Кори повернулся, поднял голову и увидел ошеломленную гримасу на помятом ото сна лице хозяина дома.

Глава 14

На Грогане была желтая шелковая пижама. В руке он держал револьвер. На последней ступеньке он остановился. Стоял и смотрел то на Кори, то на Литу, потом опять перевел взгляд на Кори. В комнате царила тишина. Гроган неторопливо прошел вперед, нацелил револьвер на фигуру, распростертую на полу рядом с камином, и осведомился:

– Это еще что такое?

– Подарок, – сказал Кори. – Тот, кто вам нужен. Тот самый, кто нанял тех двоих в масках.

Гроган приблизился, чтобы повнимательнее рассмотреть Делберта Кингсли. Лита вышла из ступора, ее лицо стало мелочно–белым, и на нем читался ужас загнанного в капкан животного. Она подавала умоляющие знаки Кори. Тот отрицательно покачал головой, его печальный взгляд, казалось, говорил: «Единственное, что я могу, это пожалеть тебя. Мне действительно тебя очень жаль».

Лита поднесла руку ко рту, пытаясь сдержать рыдание. Она продолжала умолять, а Кори продолжал качать головой.

«Пожалуйста, – беззвучно просила она. – Ты же знаешь, что он со мной сделает! Ты знаешь, что случается с людьми, которые переходят ему дорогу. Но их, по крайней мере, ждет быстрая смерть. Без страданий. Они уходят из этого мира легко по сравнению с тем, как буду уходить я. Я умоляю тебя, я тебя умоляю…»

Кори не мог на нее смотреть. Он говорил себе: «Дело швах. Потому что ты знаешь, что ей грозит. Ты знаешь, ее смерть будет медленной и болезненной. А она не заслуживает такого ада. Конечно, она не паинька, но и не такая уж дрянь. Откровенно говоря, она – просто мелкий воришка. Если уж на то пошло, то год в исправительной колонии, где–нибудь на ферме, возможно, что–то изменит. Но ты не можешь думать об этом. Ты хочешь получить свои пятнадцать кусков. Но для того, чтобы положить эти денежки себе в карман, тебе придется предъявить доказательства, а твоим доказательством является она, и доказательством единственным. Но знаешь, что я тебе скажу? Мне не хочется, чтобы все получилось так. Это подлый способ делать деньги, и, если бы речь шла о сотне долларов или даже о пяти сотнях, ты, скорее всего, послал бы все к черту и вышел из игры. Но все дело в том, что тут речь идет не о сотне, не о пяти сотнях долларов, речь идет о пятнадцати тысячах. О пятнадцати тысячах долларов».

В этот момент Кори поднял глаза и увидел, как Лита медленно, но неуклонно продвигается к парадной двери. Он сделал упреждающий жест револьвером, велев ей оставаться на месте. Она остановилась и продолжала его безмолвно умолять, протягивая к нему дрожащие ладони. А потом, словно поняв, что это бесполезно, склонила голову и закрыла лицо руками.

Гроган повернулся к Кори и, указывая на мужчину, лежащего на полу, спросил:

– Что это за тип?

– А вы его не знаете?

– Никогда его не видел.

– Он – бывший зэк.

– Это мне ничего не говорит.

– Он живет здесь.

– И это мне ни о чем не говорит, – резко оборвал его Гроган. – Я никогда не имел с ним никаких дел. Тогда почему он в курсе моего финансового положения? Кто ему наболтал?

Кори указал на Литу.

– Нет, нет! Нет! – закричала она, делая отчаянную попытку спасти свою жизнь. – Он лжет, Уолтер! Он хочет обелить себя. Клянусь тебе, Уолт, я не знаю этого человека. Представления не имею, кто он такой. И если ты меня выслушаешь, если только ты меня выслушаешь…

– Ладно, – спокойно и миролюбиво сказал Гроган, – я тебя слушаю.

Зеленые глаза Литы хитро сощурились, и она принялась рассказывать деловым тоном:

– Все произошло так: я вышла, чтобы поискать Анну. Она взяла моду выскальзывать из дому по ночам, и я подумала: что, если она хитрит, влезает через окно и ворует. Кто знает? Ну, это сейчас не важно, поскольку я не смогла ее найти и вернулась сюда. Только я хотела открыть парадную дверь ключом, мне показалось, что я вижу в доме какое–то слабое свечение. Я возвратилась к машине и взяла фонарик. А потом я вошла в дом, и они были здесь, оба, и зажигали спички…

– Спички? – буркнул Гроган, и его брови чуть приподнялись в удивлении.

– Чтобы видеть, что они делают. – В подтверждение своих слов Лита энергично кивнула головой. – Они что–то искали в камине.

Гроган повернулся и посмотрел на камин.

– На полу нет ни одной обгорелой спички, – тихо произнес он.

– Но они их зажигали!

– Докажи, – сказал Гроган. – Покажи мне хотя бы одну обгорелую спичку.

Лита открыла рот, чтобы что–то сказать, но словно подавилась. Она крепко зажмурила глаза и издала звук, словно ей вставили кляп.

Гроган указал на мужчину, лежащего на полу, и обратился к Кори:

– Сообщи мне его досье.

– Зовут – Кингсли.

– Какие у них отношения?

– Они работают вместе, – объяснил Кори. – Довольно давно.

– Нет–нет! Нет! – завизжала Лита. – Не верь ему, Уолт! Пожалуйста, не верь ему!

Гроган знаком велел ей замолчать.

– Констатация фактов – не доказательство, – сказал он Кори. – Тебе придется предъявить доказательства. Они у тебя есть?

Кори кивнул.

– Есть, – начал он, – некий дом. Дом за номером четыреста тридцать один по Гарольд–стрит. Поезжайте туда и посмотрите сами. Это бандитский притон, и вы увидите там двух членов этой банды. Точнее, их трупы. А ко всему прочему, там есть некоторые личные вещи, принадлежащие ей.

Лита издала полный боли крик и сделала отчаянную попытку удрать. Она бросилась к парадной двери, но споткнулась и упала на колени. Гроган подошел к ней и помог подняться. Она обвисла у него в руках, ноги ее волочились по ковру, когда он, тащил ее к дивану. Там она рухнула без чувств, закинув голову, бессильно разбросав руки. Лицо ее было молочно–белым, губы дрожали.

На полу рядом с камином Делберт Кингсли приходил в сознание. Он застонал и медленно сел, потирая свою распухшую, посиневшую челюсть. Увидев револьвер в руке Кори, он снова застонал. Потом огляделся, заметил лежащую на диване Литу, потом – Уолтера Грогана. Тут он взвыл еще громче и отчаянней.

Гроган сунул револьвер в боковой карман своей пижамной куртки. Довольно долго и в полном молчании он смотрел на Литу, потом перевел взгляд на Кингсли, потом снова на Литу и опять на Кингсли, после чего поднял руку к голове и пригладил свои серебряные волосы.

Потом его рука потянулась к боковому карману, и в ней снова появился револьвер. Кингсли замер с открытым ртом. Гроган сделал три выстрела – один за другим. Кингсли так и остался сидеть с двумя дырками в голове и черно–красной рваной раной на том месте, где прежде был его нос. Его глаза остались открытыми, и когда он привалился к кирпичной стенке камина. Сердце его уже замерло, но его голова медленно поворачивалась, словно он пытался бросить прощальный взгляд на Литу.

Гроган убрал свой тридцать восьмой, отвернулся от сидящего трупа и направился прочь из гостиной.

– Куда вы? – спросил Кори.

Гроган бросил:

– Наставь на нее револьвер. Я вернусь через минуту.

Кори услышал, как он прошел в кухню, щелкнул выключатель, и на кухне зажегся свет. Потом стали доноситься разнообразные металлические звуки, словно из кухонного шкафчика выбрасывали кастрюли и сковородки. За этим последовало звяканье другой кухонной утвари и в конце тихий хлопок открываемой вакуумной крышки.

Лита подняла голову. Ее вытаращенные глаза смотрели мимо револьвера в руке Кори. Она следила за Гроганом, входящим в гостиную. Рот ее широко раскрылся, словно оттуда вырывался беззвучный крик.

Гроган медленно приближался к ней. В правой его руке была металлическая банка со снятой крышкой. Кори посмотрел на этикетку. Содержимое банки было обозначено пятью большими буквами, и Кори бросило в дрожь.

Там был щелок.

Гроган подходил все ближе к Лите. Какое–то мгновение она сидела неподвижно, потом попыталась вскочить с дивана, перевернувшись на бок, словно животное, спасающее свою жизнь. Но прежде, чем ей это удалось, Гроган свободной рукой схватил ее за платиновые волосы и рванул, заставив ее закинуть голову назад.

– Посмотри на меня, – тихо проговорил он. – Посмотри на меня, внимательно посмотри. Потому что ты видишь меня в последний раз. Потому что это последнее, что ты увидишь.

– Нет, – сказал Кори.

Гроган его не слышал.

– Нет! – повторил Кори громче.

Теперь Гроган его услышал, но не обратил на него никакого внимания. Он наклонял банку так, чтобы щелок попал Лите прямо в глаза.

– Нет! – закричал Кори и понял, что словами Грогана не остановить, что есть только один–единственный способ.

Он прицелился и выстрелил.

Банка со щелоком выпала из руки Грогана. Она упала на пол, содержимое пролилось и разъело ковер. Кори некоторое время смотрел на ковер, потом перевел взгляд на руку Грогана, ожидая увидеть рану на запястье или на руке рядом с запястьем. Он был уверен, что целился Грогану в запястье, и знал, что рука, держащая револьвер, не могла дрогнуть. Он – хороший стрелок и был абсолютно уверен, что непременно должен попасть в цель.

Однако раны на запястье Грогана не было, и на руке тоже. Гроган медленно повернулся и посмотрел на Кори Брэдфорда.

И Кори Брэдфорд увидел распоротую пулей желтую пижамную куртку. Дырка на куртке располагалась довольно высоко, где–то посередине груди.

«Но этого не может быть! – сказал себе Кори. – Ты же целился ему в запястье. Ты же знаешь, что целился ему в руку!»

Гроган стоял и смотрел на Кори. Взгляд его казался несколько удивленным, но в нем было нечто более глубокое, что–то похожее на мистическое изумление, смешанное с восхищением. Потом Гроган отвернулся от Кори и твердо, хотя и очень медленно, направился к креслу черного дерева, стоящему рядом с бронзовым Буддой.

Лита на диване потеряла сознание. Кори не смотрел на нее. Он смотрел на Грогана, на рану у него на груди и не верил собственным глазам.

«Этого не может быть, – размышлял он. – Или может…»

Гроган рухнул в кресло, но Кори смотрел не на него, а на едва заметную всепонимающую улыбку на лице Будды.

Казалось, бронзовое изваяние говорило: «Никаких «может быть“! Ты и не думал целиться ему в запястье. Ты попал туда, куда хотел. Ты хотел убить его, и именно это ты и сделал».

«Но почему?» – удивился Кори.

Он уставился на рану на груди Грогана, потом подошел поближе и понял, что Гроган больше не дышит.

«Хорошо, ты его прикончил. Но зачем? Какая тебе от этого выгода? Просто ты собственными руками выбросил на ветер пятнадцать тысяч».

«А ты, – беззвучно сказал Кори Будде, – сидишь тут и ухмыляешься, будто это шутка. Если это и так, то ты, по крайней мере, мог бы ввести меня в курс дела. Потому что, клянусь, я не знаю, почему я пришил его, я не знаю зачем, не знаю…»

Кори не сводил глаз с Будды. Раскосые глаза медного болвана смотрели на него, непроницаемая улыбка была обращена к нему, и его бросило в дрожь.

«Что с тобой происходит? – спросил Кори себя, а потом обратился к Будде: – Оставь меня в покое! Отстань! Я серьезно.

Я тебя предупреждаю, косоглазый!.. Китаеза…» – Китаеза… Китаеза… – повторил он вслух. Сунув револьвер за ремень, он подошел поближе к Будде и обеими руками ощупал бронзовую голову, шею, плечи. Металлическая поверхность была гладкой и оставалась такой, пока пальцы Кори ощупывали каждый дюйм груди бронзового болвана. Потом он стал ощупывать его живот и, внимательно вглядевшись, заметил узкую линию, тонкую, как волос, потом еще одну такую же линию, затем – третью и четвертую. Все они соединялись, образуя широкий четырехугольник, занимающий почти весь живот. Тогда он понял, что это такое, и понял, что нужно искать. «Это тайник, – сказал он себе. – Надо найти штуковину, которая открывает панель».

По обеим сторонам едва заметно выступающего четырехугольника рядами располагались маленькие сферические украшения в форме ограненных драгоценных камней. С каждой их было по двадцать. Кори начал пробовать их один за другим, надавливая, стараясь сдвинуть их с места или повернуть их. Положив голову на бронзовый живот, он, словно взломщик, прислонившийся к сейфу, прислушивался к малейшему звуку. Бронзовые выступы на левой стороне не дали ему ничего. Он вытер вспотевшие руки о брюки и стал обследовать другую сторону. Никакого щелчка, вообще никакого звука, пока он не добрался до девятнадцатого выступа. Кори надавил на него большим пальцем и услышал тихий, приглушенный щелчок. Он надавил еще раз, и послышался явственный звук. Потом ему удалось сдвинуть выступ с места, Кори стал медленно поворачивать его против часовой стрелки и почувствовал, как внутри что–то скользит на свое место. Послышалось громкое лязганье, и замок открылся.

Кори надавил на панель кончиками пальцев, она подалась, и в животе Будды образовалось четырехугольное отверстие. Он заглянул внутрь и увидел стопки денег.

Долгое время Кори стоял и смотрел. Потом протянул руку и вытащил одну стопку. Она была перетянута резинкой. Пачка была очень толстая и состояла в основном из тысячедолларовых банкнотов. Кори пересчитал бумажки. Там оказалось больше ста тысяч долларов. Кори вытащил еще несколько пачек, и в каждой из них было чуть больше или чуть меньше ста тысяч.

Соленые капли пота катились с его лба ему на глаза. Он вытер их тыльной стороной ладони. Пот продолжал катиться, пока он засовывал руку в живот Будды и вынимал пачки с деньгами. Таких пачек было пятнадцать. Общая сумма составляла один миллион пятьсот шестьдесят пять тысяч долларов.

Глава 15

«Это – не сон, – думал Кори. – Это настоящие американские банкноты, казначейские билеты, официально подписанные казначеем США и министром финансов. И обеспеченные золотом. Отчего они сами – чистое золото.

Ладно, это одно. Но то, что они твои, – совершенно другое. Ты слышишь, что я сказал? Я сказал, они – твои. Конечно, если ты этого хочешь.

Ты шутишь? Конечно, ты этого хочешь! Вот почему ты навел револьвер ему в грудь, а не в руку. В ту долю секунды ты не отдавал себе отчета в своих помыслах, и даже теперь ты удивляешься тем мыслям, которые теснятся в твоей голове. Но, должно быть, ты получил послание от некоей организации под названием «Друзья Кори Брэдфорда».

И это послание говорило, что пятнадцать тысяч – прекрасная круглая сумма, и все–таки ты не купишься за какие–то ничтожные пятнадцать кусков. Не купишься, даже если прибавишь к этой цифре еще пару нулей.

Должно быть, деньги, и только они, заставили тебя поднять револьвер чуть выше, чтобы линия огня прошла наискось выше запястья и ребер, и твой палец на курке получил команду от твоего мозга. Потому что ты вспоминал разговор с Нелли, с Нелли, которая говорила, что эти фантазии, которые рассказывал ей Рейфер под кайфом, и все эти его разговоры – не что иное, как заоблачные сказки, которые вызывал разбавленный кокой аспириново–наркотический коктейль, который и был причиной всей этой невразумительной болтовни. Например, весь этот вздор о китайце…

И именно в эту секунду, должно быть, твой мозг гудел, словно реактивный двигатель, и ты говорил себе, что китаец Рейфера где–то не слишком далеко и тебе остается лишь отыскать его и забрать денежки. Но сначала – самое важное. И в первую очередь тебе требовались гарантии того, что тебе никто не помешает, что все останется шито–крыто. И ты получил эти гарантии, черт бы тебя побрал! Ты получил их, когда спустил курок, зная точно, куда полетит пуля, зная, что она отправит Грогана в могилу.

Знаешь, кто ты такой? Знаешь, чего ты заслуживаешь?

Черт побери! Хочешь проповедовать добро – делай это в другом месте. У нас тут полтора миллиона плюс еще шестьдесят пять тысяч. У нас тут просто бешеные деньги, и ты еще никак не можешь в это поверить. И они твои. Все твои».

Кори посмотрел на пачки денег на полу перед статуей Будды. А потом с ним что–то произошло, что–то, чего он не понял.

Его пронзила боль. Она становилась все сильнее. Словно острая игла вонзилась в бедро где–то у паха.

Боль стала невыносимой, но Кори стоял на месте и не издавал ни малейшего звука. Но почему–то он слышал смех, сумасшедший хохот, и смеялись над ним.

Его рука медленно двинулась к заднему карману брюк, скользнула в него и появилась с бумажником. Кори открыл бумажник и посмотрел на значок, пришпиленный к нижнему клапану. Почти добрую минуту он стоял и смотрел на значок.

Потом он перевел взгляд на верхнее отделение бумажника и на удостоверение, вставленное в окошко под целлофан. Он читал два слова, поставленные резиновой печатью.

«Там написано: «Ночной патруль“, – сказал он себе. – Это значит, что ты – член «Ночного патруля“. Это значит, что ты – полицейский. Вот что это значит».

Рядом на столике из тикового дерева стоял телефонный аппарат. Кори подошел к нему, снял трубку и набрал номер. Ему ответила телефонистка, и он назвал добавочный.

Пока он ждал, когда его соединят. Лита, что–то бормотавшая в беспамятстве, постепенно приходила в себя. Она медленно села, огляделась мутным взглядом, потом, увидев на полу перед Буддой стопки денег, выпрямилась.

Лита попыталась подняться с дивана, но Кори велел ей оставаться на месте. Он сделал это спокойно, и повторять ему не пришлось. Бумажник все еще был у него в руке, и Кори показал Лите свой значок. Потом он переговорил по телефону с сержантом Макдермоттом.

* * *

Меньше чем через два часа пачки банкнотов в сумме один миллион пятьсот шестьдесят пять тысяч долларов уже лежали в сейфе муниципалитета. Литу отправили в городскую тюрьму по обвинению в попытке вымогательства и тайного сговора. Тела из дома на Второй улице отвезли в морг вместе с телами, обнаруженными на Гарольд–стрит. Коронер направил свой рапорт и рапорт, представленный «Ночным патрулем», окружному прокурору. Окружной прокурор подписал оба рапорта, а сам быстренько возвратился в свой дом на окраине, чтобы возобновить прерванный сон. Рапорты отправили в картотеку с надписью:

«Расследование закончено – дело закрыто».

Напротив здания муниципалитета располагался небольшой ресторанчик. На месте был один только повар, который сидел за стойкой, склонившись над разделом спортивных новостей воскресной газеты. Он поднял глаза на двух вошедших мужчин. Узнал одного из них и сказал:

– Доброе утро, сержант.

– Доброе утро, – ответил Макдермотт.

– Чай со льдом? – предложил повар.

– Черный кофе, – поправил его Макдермотт, усаживаясь у стойки.

Кори Брэдфорд опустил в автомат с сигаретами две монеты – пятицентовик и четверть доллара. По пути к стойке он закурил сигарету, а потом устроился рядом с Макдермоттом. И заказал бутерброд с говядиной под соусом и чашку кофе, отметив про себя, что в данный момент если и нуждается в чем–то, так это в двойной порции джина.

Повар принес тарелку и две чашки кофе. Кори ел быстро, механически, едва различая вкус еды. Он не смотрел на Макдермотта, чувствуя, что тот наблюдает за ним, как врач, ставящий диагноз.

Кори отодвинул пустую тарелку, заказал еще одну чашку кофе и закурил новую сигарету. Макдермотт спокойно спросил:

– Теперь ты готов?

– Готов? – удивился он и сквозь табачный дым прищурил глаза, глядя на сержанта. – Готов к чему?

– К рассказу. К тому, чтобы облечь события в слова. Особенно те, о которых ты не сообщил в письменном рапорте.

Кори отвернулся.

– В рапорте все изложено, – буркнул он. – Иначе его бы не приняли.

– Его приняли официально, – поправил Макдермотт. – Но кое–чего в нем не хватает. Того, что останется между нами – мной и тобой. – Он наклонился к Кори и спросил шепотом: – За что ты убил Грогана?

Кори продолжал смотреть в сторону, сжав губы.

– За что? – повторил свой вопрос Макдермотт.

«Ты знал, что это случится, – сказал себе Кори. – Ты знал об этом, когда выходил из муниципалитета. Он увязался с тобой и предложил: «Давай перейдем улицу и выпьем кофе«…»

– Судя по письменному рапорту, – продолжал Макдермотт тем же полушепотом, – у Грогана был револьвер и он воспользовался им, чтобы продырявить Кингсли. Ты не мог этого предотвратить, и тебе оставалось лишь одно – выжидать удобного момента. Ладно, это логично. Поэтому, когда Гроган взял эту банку со щелоком и собрался нанести даме увечья, у тебя не было выхода. Чтобы остановить его, тебе пришлось его продырявить. Тебе нужно было попасть в жизненно важный орган, потому что, если бы пуля только слегка его задела или попала бы в руку или ногу, Гроган наверняка схватился бы за свою пушку, а ты не собирался рисковать собственной головой. Это тоже логично – и вполне приемлемо. То есть твой письменный рапорт вполне приемлем для коронера, окружного прокурора и будет принят широкой публикой, когда она прочитает его в газетах. Одна неувязочка – для меня он не подходит.

Сержант откинулся на спинку стула и миролюбиво посмотрел на Кори Брэдфорда.

Последовало продолжительное молчание. Кори сунул в рот сигарету. Но не прикурил. Она некоторое время торчала у него изо рта, потом он вытащил ее из сжатых губ и сломал пополам, швырнув половинки на стойку.

– Почему ты разделался с Гроганом? – снова спросил Макдермотт.

И Кори услышал свой невнятный ответ:

– Должно быть, из–за денег. Полтора миллиона. Мне хотелось получить полтора миллиона.

– Ничего подобного, – возразил сержант. – Если бы ты действительно хотел заполучить эти деньги, ты бы их взял. Но вместо этого ты действовал по инструкции. Ты набрал номер, вызвал муниципалитет, и тебя соединили с комнатой пятьсот двадцать девять. Знаешь, что я тебе скажу? У меня было предчувствие, что ты позвонишь. Я ждал этого.

Кори медленно повернул голову и удивленно посмотрел на сержанта.

– Я скажу тебе, почему ты разделался с Гроганом, – сказал сержант. – Тебе очень хотелось убить его.

– Что сделать?

– Отомстить. Фактически это было убийство, убийство первой степени, потому что ты сознательно целился ему в грудь с намерением лишить его жизни. Ты хладнокровно его застрелил. Я сказал «хладнокровно». Безо всяких эмоций. Просто тебе пришло послание. Ты получил послание и…

– Что еще за послание? Откуда?

– Из могилы, – ответил Макдермотт. – От твоего отца.

Кори вздрогнул.

– От твоего отца, – продолжал Макдермотт. – От твоего отца, который был моим самым близким другом. И настоящим полицейским. Человеком с чистым сердцем, считавшим полицейский значок чем–то священным.

Кори стала бить дрожь, и он почувствовал острую боль высоко на бедре, где–то у паха.

Он слышал, как Макдермотт говорит:

– Банда, которая довела твоего отца до могилы, называлась Драконы с Третьей улицы. А главарь Драконов с Третьей улицы сегодня отправлен в морг, где ему давным–давно самое место. – Затем Макдермотт продолжил: – Вот почему я зачислил тебя в «Патруль». Я надеялся, что ты получишь послание. Не от меня. От того, кто тебе ближе, чем я. Оттуда, изнутри. Из своей души.

Кори кивнул и посмотрел на детектива. Голос его слегка дрожал, когда он невнятно произнес:

– Сделайте мне одолжение. Личное одолжение.

– Какое?

– Оставьте мне значок. Оставьте меня в «Ночном патруле».

– Я подумаю об этом, – сказал сержант.

Он едва заметно улыбнулся, положил руку Кори на плечо и прижал его к себе. Потом положил деньги на стойку, и они вышли из ресторанчика, пересекли улицу и уселись в патрульную машину. Через десять минут машина остановилась на перекрестке Четвертой и Эддисон. Кори вышел. Автомобиль развернулся и поехал назад к мосту. Кори двинулся по Четвертой к дому, где он жил.

Подходя, он заметил, что кто–то сидит на крыльце. Это был Карп. Он сидел, повесив голову, и дремал. Потом резко открыл глаза и увидел Кори.

– Самое замечательное зрелище, – торжественно произнес он. – Я чрезвычайно рад видеть вас среди живых.

Встав с порога, Карп приложил свои тонкие пальцы к небольшой шишке на виске.

– Откуда у тебя это? – осведомился Кори.

– От Нелли, – ответил тщедушный человечек. – Я постучался к ней в дверь и спросил ваш адрес. Она не выказала особого удовольствия, когда ее разбудили в такую рань. После довольно продолжительной дискуссии она ответила на мой вопрос и… – Он замолк, увидев выражение лица Кори.

– Вы хотите мне что–то сказать? – пробормотал он.

Кори кивнул.

– С Гроганом покончено, – сказал он. – Грогана больше нет. Я его пристрелил.

На мгновение тщедушный человечек закрыл глаза. Он ничего не сказал. Кори замер в ожидании его реакции. Наконец коротышка посмотрел на него и произнес очень медленно, отчетливо и со спокойной учтивостью:

– Это пойдет на пользу нашему району. Это принесет большую пользу. Как житель «Болота», я хочу выразить вам свою глубокую благодарность.

И отвесил церемонный поклон. Потом повернулся и пошел прочь.

Кори Брэдфорд постоял немного, потом зашагал по Четвертой, к югу, в направлении Ингерсолл. Точнее, он направлялся в квартиру на первом этаже в доме 617 по Ингерсолл–стрит.

Кори постучал несколько раз, и ему открыли.

В дверном проеме стояла Лилиан в поношенном халате и моргала глазами со сна.

– Что тебе нужно? – недовольно спросила она.

– Можно войти?

– Зачем?

– Мне нужно кое–что тебе рассказать.

Лилиан хотела было закрыть дверь, но вдруг уставилась на Кори. Она некоторое время пристально смотрела на него. Потом открыла дверь шире и сказала:

– Ладно, входи.

Примечания

1

Залив Барнегат в Атлантическом океане в штате Нью–Джерси, известный пляжами, местами отдыха и знаменитым маяком. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

эллсли – престижный частный женский гуманитарный колледж высшей ступени в пригороде Бостона.

3

Либерти» – тип грузового судна водоизмещением в 10 тысяч тонн, сконструированный в 1942 г, для транспортировки военных грузов.

Content

Дэвид Гудис
Ночной патруль

Любимая женщина Кэссиди

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Медвежатник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Ночной патруль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания