Нерушимый-10

Глава 1

Основа для старта

— Ну, что, ребятки, — откашлялся Кузьмич. — Прежде всего хочу поблагодарить вас за самоотверженность и профессионализм. Будь моя воля, я дал бы шанс каждому, но, к сожалению, остаться должны даже не лучшие, а те, кто лучше всех проявил себя в командном взаимодействии.

Напряжение было таким, что казалось, вот-вот начнут формироваться сгустки электричества, материализовываться вспышки и молнии.

И дальше он объяснил, что во внимание взяли и результаты товарищеских игр, и наблюдение на тренировках, и уже готовые связки и наработки. Каждый из членов тренерского штаба предлагал свой список, а потом уже все вместе сводили его в единый. Все не могут стать первыми. Но не надо забывать о заменах и усилении игры в ходе матча — это чемпионат, тут одним составом ни одной игры не вытянуть. Схема, как и наигрывали все сборы, 5−3–2, то есть в три центральных.

— Вратарь — Игорь Акинфеев, — наконец произнес он, и внутри будто оборвалась готовая звучать натянутая струна.

Не взяли! Будут возить, как роутер, раздающий дар всем достойным. Но я-то не для этого жилы рвал! Как они не поймут, что я могу обеспечить победу нашей сборной!

Под одобрительное гудение всей сборной Непомнящий напомнил о достижениях Игоря, об его опыте и играх, сыгранных на ноль.

Валерий Кузьмич тут же чуть подался вперед:

— Саша Нерушимый, ты у нас просто гений. Но гений молодой. Мы просто пока не привыкли к твоей молодости. Уж больно резко, что ли. Но твой тренер упирался до конца — считает, что ты на сегодня лучше. Вот и будешь под Игорем. Потому что нельзя нам играть без второго номера — никак нельзя. Мало ли что — тьфу-тьфу-тьфу!

Карпин из-за стола разводил руками, показывал, что, мол, голосованием, что демократично всё. А он-то — только за меня.

Валерий Кузьмич продолжил. Но я слышал его как сквозь вату:

— Защита: Максим Осипенко, Георгий Джикия, Дейвидас Шемберас, Кирилл Коровьев, Игорь Дивеев.

Думал, мне будет все равно, что там дальше, но взыграло негодование, злая солидарность с безвинно изгнанными: а Зобнин как же⁈ Он же не виноват, что тупил!

Опять зашумели, заперешептывались. Я отыскал Романа: лицо его было каменным, только ноздри зло раздувались.

— Что у нас в таком виде? — попытался объяснить свое решение Непомнящий. — Жесткий неуступчивый центр и подвижные края, которые могут поддержать нападение, но больше все-таки нацеленные на защиту. Нас будут давить, а мы готовы. И еще у нас, вот, Коровьев есть. Чтобы никто больше в штрафной подкатов не делал и в ноги не бросался! А то привыкли уже к пенальти. Вот — есть специалист. Пусть это будет его фишкой.

Сделав глоток, главный тренер продолжил:

— Опорник — Игорь Денисов.

Ну слава богу, хоть Игоря взяли, боялся, что из-за возраста забракуют.

— Вопросы? — Валерий Ильич скользнул взглядом по собравшимся. — Нет вопросов. На сегодня самый сильный чистый опорник. При необходимости всегда может уйти в линию с защитниками и укрепить оборону. Выжигает все вокруг. Помогает крайним. Показал себя надежным во всех играх. Вот — опорник.

И снова глоток воды. Видно было, что главному тренеру нелегко далось решение по игрокам.

— Полузащита. Вот нет у нас сейчас, к сожалению, настоящей «десятки», нет распасовщика. Вот у нас две «восьмерки» — как вы тут говорите бокс-ту-бокс — Антон Зиньковский и Даниил Уткин. И в пас могут, и попрессинговать, и атаку поддержать, и атаку завершить при возможности.

Уткин и Зиньковский — это правильно. С этим решениям я согласен.

— Нападение. Тут выбор был большой… — Резину он тянуть не стал и выдал сразу: — Но на поле первыми выйдут Артем Дзюба и Константин Тюкавин.

Что? Дзюба? Он, конечно, сильный, но… Или у меня предвзятое отношение к тому Артему, а это другой человек, и он может больше?

— Казалось бы, оба они центрфорварды и могут мешать друг другу, так? А вот и не так. Дзюба показал в прошедшем сезоне, а также на этих сборах, что он силен не только в виде наконечника, но и в подыгрыше. Принять мяч, прикрыть корпусом, оттеснить, катнуть на своего. Или прямо сразу головой — своему. Или вдруг из-под переднего выскочить и подставить ногу — в этом он силен. Ну а Тюкавин в этом сезоне просто молодец. Быстрый, резкий, неуступчивый. В общем, таким составом мы выйдем на поле в последних товарищеских матчах. С заменами, само собой. Как и в официальных — на чемпионате без замен просто не получится.

На Кокорина было больно смотреть: глаза удивленно распахнуты, рот раскрыт. Ну как же так? А как же я⁈

— Далее, — продолжил Валерий Кузьмич. — Теперь о том, кто у нас остается на скамейке. Напоминаю: на скамейке — это не отдыхать. Это быть в тонусе, чтобы в любое время включиться, подменяя товарища и обязательно усиливая игру. Итак, наш тыл, наша поддержка, наша скамейка. Александр Нерушимый — второй вратарь. Защитники — Роман Зобнин, Федор Хотеев, Никита Смирнов, Сергей Тидо.

Фух, слава богине, Микроба не прокатили. И за Рому Зобнина было бы обидно.

Федор сомкнул веки да так и остался с закрытыми глазами, достал из кармана разлохмаченный лоскут, поднес к губам — никак Борода дал ему какой-то оберег. То ли рад, то ли расстроен — непонятно.

— Сплав, так сказать, опыта и молодости, скорости и надежности, — держал речь Непомнящий. — Полузащита: Арсен Захарян, Никита Кривцов, Даниил Зорин, Ильзат Ахметов. Я очень надеюсь, что кто-то из вас нам поможет своей скоростью, обводкой, умными действиями. Нападение: Сергей Пиняев, Федор Смолов, Антон Бако…

— Йо-хо! — не сдержался Антон, сидевший в четвертом ряду справа. — Йо-хо-хо! Да-а-а!

— Тут и говорить не о чем. Опыт Смолова, скорость Пиняева, напор Бако. Опять же повторюсь: любой может выйти. И любой должен быть готов усилить команду.

— Ну и, как повелось, третий вратарь — Максат Тойлыев.

Сидящий позади Полоз не выдержал, вскочил, вдохнул, чтобы возмутиться, но Денисов шикнул на него, забормотал. Грохнул стул — Полозенков сел, засопел обиженно.

— Но это еще не все, — держал интригу Непомнящий. — Пользуясь положительными наработками две тысячи двадцать второго года, когда количество заявленных игроков было увеличено с двадцати трех до двадцати шести, в нынешнем году его увеличат еще на четверых, то есть в состав сборной войдут тридцать человек.

— Огласите весь список! — крикнул кто-то чуть не плача, голос я не узнал — не со всеми довелось тесно пообщаться.

Кокорин напрягся, его губы шевелились, будто он читал молитву. По меркам футболиста он уже немолод, и это его последний шанс блеснуть. Оставить свой след — вот чего ему хотелось больше всего на свете. И если бы Непомнящий слышал его желания, если бы был уверен в готовности работать, если бы ощутил эту решительную ярость, то точно взял бы Саню, наплевав на все.

Сэм жевал губами, ерзал и чуть не плакал, но то, что его не взяли в сборную — ожидаемо, я особо не надеялся на такое чудо.

— Алмазбеков.

Кокорин подался вперед, едва не выдрав подлокотники. Я искренне болел за него. Он опытный и крутой, он может, если хочет, и он — хочет!

— Гонгадзе.

Рот Сэма превратился в полумесяц рожками вниз. Только не реви, брат! Я дотянулся до него через стул оцепеневшего Микроба, похлопал по спине…

— Самат Бекханов!

Самат распрямился огромной и весьма корявой пружиной. Затанцевал на месте, потрясая ручищами над головой и шатая ряды стульев, поднял Микроба, как котенка, и прижал к себе. Тот зашипел и уперся ему в грудь.

— Руслан Топчи! — объявил Непомнящий.

Теперь поднялся Микроб и, отбивая дробь руками о спинку стула, прокричал:

— Ура-а! За-Топ-чи! За-Топ-чи!

Полминуты, и уже весь зал скандирует:

— За-Топ-чи! За-Топ-чи!

А Руслан ошалело улыбается. Его взять в сборную нужно за одну фамилию, которая — готовая кричалка. Кузьмич поулыбался вместе с нами и продолжил оглашать список:

— Ильзат Ахметов. Виктор Цыганков.

Фамилия Кокорина прозвучала последней. Мы с ним выдохнули одновременно, улыбнулись друг другу, и я протянул руку, которую Саня сразу же пожал. Денисов взъерошил его волосы и сказал:

— Ну как же мы без этого: «Далеко, далеко…»

Грянул смех. Мы и не заметили, что объективы камер направлены на нас, журналисты жадно впитывают чью-то радость и чью-то боль. Полозенков, вон, сжал голову и покачивается из стороны в сторону. Шухрат Алимов сидит неподвижно.

Одиннадцать человек счастливы, четырнадцать — несчастны, остальные — пятьдесят на пятьдесят. Зобнин, вон, дуется, он рассчитывал на основной состав. Сэм и Цыганков танцуют между рядов.

— На этом объявляю наше собрание закрытым. Товарищи, спасибо за участие в сборах, надеюсь, они были для вас полезны, и мы с вами увидимся еще неоднократно, — сказал Непомнящий и повернулся к столику, где сидели тренеры и самым довольным выглядел Тихонов.

Вместо того, чтобы расходиться, журналисты устремились к нам, взяли нас в кольцо, блокировав выходы. Ругнувшись, Микроб рванул прочь, перепрыгивая через спинки стульев и побивая рекорд бега с препятствиями.

Радостно улыбаясь, Сэм направился к журналистам, готовый общаться, но их он не интересовал, они пытались отловить футболистов основного состава. Молодежь с радостью шла на контакт, Денисов с Акинфеевым и Кокорин пытались вырваться из окружения так же, как Микроб, через спинки сложенных стульев, но не перепрыгивая их, а переступая. А вот лучащийся радостью Дзюба с удовольствием принял удар на себя и собрал вокруг себя кольцо журналистов.

Тренеров тоже окружили.

К счастью, никто мною не заинтересовался и, чтобы не попасть в засаду на лестничной клетке, я поднимался на лифте вместе с ветеранами. Приобняв Кокорина за плечо, Денисов говорил:

— Не бери в голову, Сань. Скорее всего, это решение… Ну, что тебя назвали последним — это в воспитательных целях. Ну, ты понял.

— Ага, типа чтобы много о себе не воображал, — согласился он. — Типа незаменимых нет и все такое.

Акинфеев посмотрел на меня оценивающе, будто пытался просканировать взглядом и понять, превзошел я его в мастерстве или нет. Ему сорок, его футбольная карьера скоро завершится. Скорее всего, как в нашей реальности, он станет тренером. Но пока, как и Кокорин, Игорь мечтает оставить яркий след в советском футболе, совершить подвиг, как в нашей реальности — отбив пенальти.

С одной стороны, понятно это рвение бывалых, у нас, молодежи, вся жизнь впереди, у меня — как минимум двадцать лет вратарской карьеры, но с другой — душа рвалась в бой: выпустите на раму! Я смогу! Я как покажу высший класс! Я — стена, мышь не просочится, не то что мяч.

Я нашел в себе силы сказать:

— Игорь, поздравляю!

Наверное, мои слова прозвучали искренне, он кивнул и вроде как расслабился.

— В Игоре Денисове не сомневался, в Александре тоже. Капец удивился, что ты не в основном составе.

Кокорин благодарно кивнул. Как же ему важно, чтобы в него верили!

— Иди сюда, между Игорями встань, — предложил он.

Лифт раскрыл створки, и мы высыпали на втором этаже.

— Загадай желание, чтобы в следующий раз пойти в основной состав, — посоветовал Кокорин. — Так и будет! Из Акинфеева песок уже совсем посыплется, а из Денисова так ваще…

Опорник сборной погнал хохочущего Кокорина подзатыльниками, они вошли в клинч. Поборовшись, они разбежались, потом я сфотографировался между Игорями, меня сменил Кокорин, я снял его, понимая, что он загадал: играть и забивать!

— Давайте, мужики! — махнул рукой Денисов. — Встретимся в автобусе.

Только в номере я понял, что не отчитался перед Риной, написал: «Взяли вторым номером». Ответила она сразу же: «Верю, что это временно. Парни? Сэм?»

За Микроба она, видимо, не переживала.

«Скамейка», — написал я.

«Расстроен?»

«Есть немного. Но это закономерно, хоть и неприятно. Дома буду после десяти. Дождешься?»

«Конечно».

Потом я написал Витаутычу, Димидко, парням из «Титана», улегся на кровать, чтобы разложить мысли по полочкам, как в дверь постучали.

На пороге стояли надутый Микроб и Сэм, переминающийся с ноги на ногу и радостно скалящийся. Федор протопал к стеклянному журнальному столику и плюхнулся на стул. Если бы так сделал Сэм, стул бы сел на шпагат.

— Будем, как дебилы, штаны на скамейке просиживать, когда наши играют, — проворчал Микроб. — Вот как они без нас?

— Так ЧМ и Лига Европы не совпадают, — утешил его я.

— Есть же чемпионат СССР, там все совпадает, — поймал ворчун-волну Микроб.

— Это да. Но и другие команды отдали в национальную сборную лучших игроков — прорвемся! — не согласился я.

Микроб так и остался надутым, он будто бы распространял дурное настроение.

— Ты-то чего? — напустился на него Сэм. — Тебе-то точно побегать дадут, а вот мне… Но не унываю, епта!

Еще бы ему унывать! Бегал в команде второго эшелона, и вдруг — в чемпионы, а оттуда — в национальную сборную!

В дверь снова постучали. Мы втроем переглянулись.

— Кто? — спросил я.

— Мне нужен Александр Нерушимый, — проговорили звонким женским голосом.

Таким голосом должна обладать школьная отличница, красавица и умница.

У Микроба глазки заблестели. Сэм открыл рот.

«Мне нельзя в Бельдяжки. Я женат», — проскользнула мысль, и я ответил строгим тоном, поднимаясь с кровати и подходя к двери.

— По какому вопросу?

— Нужно! — настойчиво ответила незнакомка.

Я открыл дверь. Передо мной стояло маленькое кудрявое чудо. Лет чуду было точно до двадцати. Миниатюрная, но фигуристая, лицо, как у куколки, черные волосы и огромные зеленые глаза с загнутыми ресницами. Микроб сразу сменил расположение духа на благостное: его любимый размер! Насчет цвета не знаю.

На шее девушки висел перекошенный бейдж: «Ольга Сапова. Г. Бургас».

— Какое средство массовой информации представляете, Ольга? — спросил я, делая шаг назад и пропуская девушку в номер.

Увидев еще двоих «Титанов», она не смутилась, напротив, воспылала энтузиазмом. Представилась и добавила:

— Город Бургас, газета «Южное время». Уделите мне несколько минут?

— Практикантка? — поинтересовался я.

Девушка не ответила, думая, что практикантку мы выставим за дверь, а серьезную журналистку — не рискнем.

— Вы же — футболисты «Титана», да? Самат Бекханов и Федор Хотеев?

Подумалось, что либо эта Мальвина интересуется футболом, либо хорошо поработала с материалом. В настроении я пребывал благостном, потому второй стул поставил напротив Микроба.

— Присаживайтесь, Ольга, у вас есть пятнадцать минут.

— Хотите пить? — заворковал Микроб, наливая апельсиновый сок в стакан.

— Не откажусь, — кокетливо улыбнулась девушка, закидывая ногу за ногу.

— Вы интересуетесь футболом? — удивился Микроб. — Так легко нас узнали!

— Да! Мы всем городом за вас болели! — ответила она.

Заливает? Я включил «эмпатию» и спросил:

— Правда?

— А что такое? — надула губки она. — Да, мне нравится футбол! И я хочу взять интервью у своих героев! Вообще хотелось бы пригласить вас в студию, но у вас наверняка нет времени.

— К превеликому сожалению, — ответил Микроб.

Между ними установился контакт. Девушка не врала: она и правда любила футбол, и Федор Хотеев был для нее куда большим героем, чем я. Вот и хорошо, а то парню с девушками не везет… Хотя и это знакомство везением не назвать — Ольга-то живет в Бургасе! А где Бургас и где Михайловск. Расстояние, как выяснилось, убивает любые отношения.

К тому же теперь мы звезды первой величины. После каждого выигранного матча хватай девчонок, тащи в раздевалку — никто не откажет. Только и успевай выбирать, главное не ошибиться, потому что за перспективными парнями охотятся хищницы с пустыми душами, жадные до чужого добра.

Ольга достала из сумочки небольшую камеру, такую же будто бы игрушечную треногу, установила на полке возле зеркала и проговорила, поглядывая на нас:

— Можно я буду снимать, да?

И посмотрела на Микроба, хотя хозяин номера — я. Строгим тоном я ответил:

— Хорошо, но с единственным условием. — Все напряглись, я указал на Микроба. — Лично ему вышлите материалы для согласования.

Оля радостно закивала. Забегала по номеру, опечалилась.

— Тут всего два стула, вы втроем не влезете в кадр!

— Это Сэм большой, он не влезет, — пошутил Микроб. — Уходи, Самат.

Сэм куда-то убежал, а вернулся спустя пару минут с таким же стулом. За стеклянным столиком мы расположились полукругом: я в середине прямо напротив камеры. Микроб и Сэм полубоком.

Поправив бейдж, Ольга еще раз глянула в камеру и перед тем, как включить ее, проговорила:

— Помимо всего прочего, у меня канал в Комсети. Интервью будет нестандартным и больше похожим на дружескую беседу.

— Давай уже, — поторопил ее я. — Нам собираться надо.

— Друзья! Представляю вам футболистов из михайловского «Титана» и, уверен, будущих героев национальной сборной!

Глава 2

Второй шанс

Ольга: мы видим только верх айсберга, но мне и моим подписчикам интересны более житейские, понятные каждому детали. Парни, как вы пришли к тому, чтобы играть в футбол? Самат?

Бекханов, приосанившись: ну, мы это, короче, мелкие пацаны во дворе поле играли. Я всех рвал как тузик тряпку. Отец это увидел и отвез меня в футбольный клуб в область. Полчаса туда, епта! Тренер, короче, посмотрел меня, в поле выпустил, погонял, говорит, толковый пацан, талантливый. Взял в команду. Отец год меня возил, мы ночью возвращались, а у меня все лучше и лучше шла игра. Ну, и переехали.

Бекханов смотрит в камеру, обращается к отцу: Батя, не в курсе, увидишь ли, но первый забитый буржуям гол я посвящу тебе!

Ольга: Федор Хотеев? Почему ты выбрал футбол.

Хотеев, поджав губы: я вообще спорт не любил. Хотел стать рок-музыкантом или каким-нибудь химиком, генным инженером. Но ммм… мама вышла замуж и отдала меня в спортивную школу, чтобы возвращался только на выходных. Ну а я привык делать все хорошо, и заиграл. Но сразу не складывалось: динамовцы загребли в дубль, на скамейку посадили. А потом нас с Нерушимым выгнали оттуда, ну и Сан Саныча Димидко, и других парней. Не со скамейки выгнали — из команды.

Ольга: За что?

Хотеев: За невосторженный образ мысли и юношеский запал. Но имели право, посчитали бездарностями. Это сборы были. Ну, я разозлился и решил доказать, что могу. Меня Димидко, можно сказать, сделал. Мне вообще играть не нравилось, честное слово!

Ольга: а теперь?

Хотеев, смеется: горю на работе. «Титан» — моя жизнь. И свой первый гол я посвящу Сан Санычу Димидко.

Ольга: родители вами гордятся?

Хотеев: понятия не имею, мы не общаемся. Мать и не в курсе, наверное, что я — ее сын, она футболом не интересуется, а я при смене паспорта взял фамилию отца.

Ольга: вы играете на музыкальных инструментах?

Хотеев: на гитаре…

Бекханов: это он гимн «Титана» сочинил! Самый крутой гимн у нас, ща спою…

Нерушимый, вскидывая руку: Сэм, потом. Ольга, я воспитывался в детдоме, в поселке Кунашак Челябинской области, к тому же о том времени мне не очень приятно вспоминать.

Ольга: извините.

Нерушимый: ничего страшного.

Ольга: ну а вы как решили играть?

Нерушимый: Я не решил, это была судьба. Наверное, я родился вместе с мячом — некому рассказать. Но поскольку тренироваться было негде и некому было возить меня в секцию, я тренировался сам, поэтому имел много пробелов. И в «Динамо» меня серьезно не рассматривали.

Ольга: любой мальчик мечтает стать нападающим, почему вы решили быть вратарем?

Нерушимый: потому что у меня есть все необходимые качества, чтобы быть хорошим вратарем. Вратарь незаменим. Шутят, что моя сумасшедшая реакция — мутация, которая произошла из-за аварии на АЭС, но это просто шутки. Я совершенно нормален и абсолютно здоров…

— Душевно получилось, да? — спросил Микроб, ерзающий на заднем сиденье минивэна, что вез нас из аэропорта в Михайловск. Ольга переслала Сэму такой же видеофайл, и он любовался собой, сидя впереди.

Я посмотрел на остановившийся кадр. Конечно же, ничего про перерождение в новом теле и о полученных сверхъестественных талантах я говорить не стал. Но все мы были с Ольгой предельно откровенны, насколько это возможно.

— Оля душевная, да, и она на тебя тоже запала, — улыбнулся я Микробу, он толкнул меня в бок.

— Все беды от баб, не хочу связываться.

— Ой-ой-ой, — протянул Сэм, не поворачиваясь. — Зарекаешься, да? Ну, поглядим.

— Вот буржуев раскатаем… И буду, как Колесо.

— Покатишься по бабам? — сымитировал голос Колеса Сэм. — Поддерживаю! Меня с собой возьми.

— Да ну вас! — Микроб ткнул в экран, меняя тему: — Всегда странно на себя по телеку смотреть, как будто и не ты. Вот это я, что ли?

— Ну а кто?

Ольга, сложив руки лодочкой на груди: парни, вас смотрят тысячи девушек, дайте им надежду! Расскажите, есть ли у вас девушка.

Нерушимый: у меня жене есть, Дарина. Простите, девушки, но мне повезло найти половинку в молодости. Рассчитываю на долгую и счастливую семейную жизнь.

Ольга: Сэм?

Бекханов, смущаясь: и у меня есть девушка, она учится в Одессе. Привет, любимая! — машет в объектив рукой.

Ольга: не разочаровывай нас, Федор!

Хотеев, скрестив руки на груди: первым делом — самолеты. Сперва надо стать чемпионами мира, а потом думать о личной жизни. На нас вся страна смотрит!

Ольга: а правда, что команду «Титан» презирали даже михайловские болельщики и предпочитали болеть за лиловское «Динамо» Белькевича?

Микроб: я говорил, что нас выгнали из «Динамо», так вот эти десять, кажется, именно столько, футболистов составили костяк уже существующего «Титана», которую развалил скандально нетрадиционный тренер. Вот такая слава и закрепилась. Болельщики плевали нам в лицо, как только не обзывали. Ничего, прорвались.

Вспомнилось, каким нервным выдались два года: сначала арест под надуманным предлогом. Потом — депортация в «Динамо». Чтобы, оказывается, я не играл, а заграницу заражал, то есть пробуждал одаренных. И ведь не расскажешь о договорняках, о судейском беспределе — не должно быть этого в нашей стране. Не расскажешь, с каким боем мы пробивались с самого низа.

Зато у нас отличная школа, и в Лиге Европы «Титану» будет гораздо легче, чем на чемпионате мира — национальной сборной, пороха не нюхавшей.

Интервью длилось пятнадцать минут и получилось на самом деле душевным, отличающимся от всех предыдущих: «Как вы оцениваете шансы нашей сборной?» «Кого считаете самым талантливым в вашей команде?» «Довольны ли вы тренерским составом».

Я отослал видеофайл Дарине и написал, что через полчаса буду. Предвкушая ее фантастические биточки, которые она пообещала, живот заворчал. Пусть поулыбается, там и ей привет.

Микроб дал добро Оле, и она выложила свою работу, непрофессиональную, но информативную, которая поможет людям посмотреть на нас с другой стороны и понять, что мы — тоже люди, мы неглупые, у нас есть увлечения, помимо пинания мячика.

Между прочим, мы с Микробом рассказали, что на самом деле футбол — это не просто мяч гонять по полю, это сложная стратегия. Команда — не одиннадцать человек, спаянный организм. Если не мы не будем чувствовать друг друга, то и игры не получится.

Ольга сравнила футбольную команду с большой семьей, а я добавил, что — дружной семьей. И таковой является «Титан», который я не променяю ни на деньги, ни на всемирную славу.

Когда машина стала сворачивать в наш двор, я открыл канал Ольги, чтобы поставить сердечко, ведь наверняка там не больше ста лайков — от друзей, родственников и мамы. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил три тысячи лайков, и их количество менялось со скоростью в миллисекунды.

Тридцать, тридцать один, два, пять репостов. Я показал телефон Микробу, ткнул в рейтинг материала, летящий со скоростью ракеты.

— Гля! Мы популярнее политиков. Популярнее рок-музыкантов.

Микроб вытаращил глаза и вытянул губы трубочкой.

— Ох ни фига себе!

Когда машина остановилась, было без пяти одиннадцать. Завтра понедельник, и «Титаны» разошлись по квартирам, а многие уже спали. Встретиться и обсудить сборы мы условились в восемь, так что сегодняшний вечер — мой и Рины.

Я поднялся на предпоследний, восьмой этаж, ощущая трепетное волнение, словно на первом свидании в школе. Не виделись с Дариной меньше месяца, а аж ломает.

Я приблизил лицо к монитору, где обычно находится звонок, «умная» дверь меня опознала и открылась. Рина бросилась навстречу. Обнимая ее и целуя в макушку, я наконец ощутил себя целым. Две недели — и поездка в Италию, с которой начнутся наши бесконечные разъезды: то товарняки «Титана» в Европе, то товарняки сборной — и первая четвертого марта, и еще чемпионат СССР.

Еще в прошлом году победа в нем казалась чем-то недостижимым. Третье место бы! А вон оно как обернулось!

— Как же я скучала, — прошептала жена и потянула меня за руку в кухню. — Идем, покормлю тебя, и все расскажешь.

Но рассказывала в основном она. Сборы «Титана» прошли в Евпатории параллельно со сборами национальной сборной, команду доукомплектовали третьим вратарем, Тирликас откопал совершенно дикого узбека, а Сему Саенко отправил в дубль, потому что юноша не прогрессировал. Коля Овчинников, взятый на место Микроба, как был деревянным и предсказуемым, так и остался. На замену пробовались двое из, ха-ха, «Пахтакора». Но оба не подошли. Потому пришлось переманивать динамовского запасного, Ростика Караванова, который и должен был подменять Бурака. Ростика уже взяли, но он слился, получив более интересное предложение.

Димидко говорил, что на нас троих держится команда. Да, Сэма вполне заменит Рябов, но без Микроба левый край останется никаким, а если Любомир Бурак травмируется, то и правый край провиснет. А еще футболисты очень благодарны чемпионату: пока мы будем сражаться за честь страны, команды из вышки получат долгожданный отпуск летом и смогут отдохнуть на море! Аж жаба квакнула, что мне опять пахать.

В общем, завтра я все обновления увижу и новости — услышу.

— Ну а Леня как? — спросил я.

— Васенцов-то? Растет. Никита хорошо его натаскал. Тебя, конечно, не заменит, но, случись что, продержимся.

Потом говорил я — немного, что там говорить? Умалчивая о кружащих в небе парапланеристах, чтобы не расстраивать жену. А после вместо того, чтобы выспаться, мы предавались любви — нежно, но взахлеб.

* * *

На раннеутреннее собрание я поехал один — Дарина предпочла часок поспать и добираться на такси. Мы будто бы привезли тепло с юга, снег, лежавший два месяца, начал таять, и по дорогам текли потоки, несли вымытую из снега новогоднюю мишуру, дождик, пивные банки, на которые охотились дети, чтобы сдать в пункты приема и заработать на мороженое. А если много сдашь, дадут билет в новый кинотеатр, где показывают голографические фильмы и мультики.

Припарковавшись на стоянке и перепрыгивая через лужи, я побежал в конференц-зал. Ощущение было странным: словно возвращаешься из командировки в свой дом, а там — другие жильцы спят в твоей постели, носят твои тапочки.

За три года состав «Титана» сменился. Приходилось привыкать, притираться к новеньким, чтобы стать единым целым. Процесс протекал медленно, а теперь вернулся — и команда стала другой.

Меня заметили Клыков и Левашов, заулыбались, приглашая к себе во второй ряд. Вскочил Колесо, зааплодировал и крикнул:

— Буржуи вернулись, вы посмотрите! Морды вы зажранные!

Сэм побежал обниматься с парнями, я принялся жать руки. Клыков потряс телефоном:

— Тут про вас все говорят. Видели?

Он развернул телефон к нам экраном, и я узнал канал Ольги. Ух ничего себе: под двести тысяч лайков! Девчонка из маленького Бургаса сделала себе имя. Теперь ее и телевизионщики, и газетчики с радостью примут. Бывает же! Это ведь не холодный расчет: девочка совершенно искренне взяла интервью у любимой команды, и оно пришлось по душе огромному количеству пользователей.

В зал вошел Микроб, помахал мне. За эту поездку мы стали еще ближе. А вот ребята из команды как будто поблекли и сместились на второй план. Особенно те, с которыми недавно играем: Ведьмак. Борода, Цыба и Круминьш. Микроб тоже пошел здороваться-брататься.

— Ты писал Оле? — спросил я, когда он закончил и нацелился на место возле меня.

Федор сверкнул глазами, но сделал вид, что ему все равно.

— Она сама звонила. От счастья аж пищит! Мы сделали ее знаменитой.

— Не упусти шанс, — подмигнул я ему.

— Первым делом — самолеты! — ответил он с важным видом.

— «Чем меньше женщину мы любим» — правильная позиция, — сказал я, усаживаясь. — Только не переусердствуй. — Я повертел головой и спросил у Клыка: — Саныч, ясен пень, к микрофону пойдет. А Лев Витаутыч где?

Рома пожал плечами.

— Хрен знает. Помогает Матвеичу дубль набрать, как же мы без дубля-то. Или по своим делам ездит.

Ровно в восемь к микрофону вышел Димидко, злобно зыркнул на чуть опоздавших Жеку и Игната, спешащих усесться, и сказал:

— Парни, доброе утро! Сегодня наша команда воссоединилась, вернулись Нерушимый, Хотеев и Бекханов. — Он жестом пригласил нас к трибуне.

— Ну вот опять, — проворчал Микроб.

— Для своих не жалко, — улыбнулся я, поднимаясь.

Мы говорили о сборной, о ее перспективах на чемпионате. И я, и Микроб, и Сэм надеялись, что нас выпустят поиграть. Новенькие слушали, разинув рты, и смотрели на нас, как на сошедших с Олимпа богов, а я снова ловил себя на мысли, как быстро меняется мир! Три года назад я был таким восторженным желторотиком, но вот, в авторитеты выбился! В национальные герои, можно сказать.

Говорили мы минут пятнадцать, а потом пошли в раздевалку. Какой же бедненькой она казалась после роскоши Сопота! Но ничего, к августу должны открыть стадион, построенный в честь нас. А если не откроют, так с гостями будем играть на чужом, но приличном. Думаю, заинтересованные лица договорятся, а то будут писать в своих Европах про нищету в СССР.

Тренировка проходила штатно, я даже соскучился по бегу и приемам с фишками.

Потом мне отдали на растерзание Васенцова, и мы устроили вратарский баттл. Леня не сильно от меня отставал, молодец, отлично прокачался. А каким он был деревянным и пугливым в начале карьеры! Даже жаль, что придется ему сидеть на скамейке большую часть времени. Если уйдет первым номером в другую команду, это будет справедливым, я не обижусь.

Потом мы поставили на ворота третьего вратаря, огромного и патлатого, похожего на индейца узбека — Шера Исаматова — и принялись учить его жизни. К счастью, он оказался лучше подготовленным, чем Леня поначалу. Толковая у нас команда — сильная, с характером, интернациональная.

Потом начались стандарты, и вратарей растащили по разным воротам. И, наконец — двусторонки: основной состав против запасных. Народу не хватало, и играли урезанным составом, а Исаматов становился то вместо меня, то вместо Васенцова.

Я больше присматривался к новеньким. Вот если бы мы взяли заммикроба Колю Овчинникова, когда играли в Первой лиге, это было бы просто вау. Теперь же было видно, что он здорово уступает Микробу не только скоростью, но и изобретательностью. Парень осторожничает, когда надо рисковать, и наоборот.

Старая гвардия, наши нападающие, были великолепны и виртуозны: что невысокие Цыба с Видманюком, что высоченные Рябов и Бекханов. По сути, готовая сборная.

А еще я стал замечать, с какой ревностью Антон смотрит на Бекханова и, когда играет против него, норовит повалить. Хорошо, в намерениях не было поломать Сэма.

Завидовал Антон: появился тут один необразованный и — из грязи в князи! Из Первой лиги — да сразу в национальную сборную.

В общем, отыграв двусторонки, мы вошли в раздевалку, где нас ждал Тирликас. Начальник команды поприветствовал нашу звездную троицу и сказал:

— Парни, подождите. — Димидко насторожился, вытянул шею. — Я нашел правого крайнего, или как он у вас называется. Вы его знаете. По-моему, лучшего кандидата просто нет.

Воцарилось молчание. Я начал лихорадочно перебирать правых крайков, которые засветились в других командах, и тут Витаутыч открыл дверь в коридор.

Пару секунд никто не появлялся, словно новенький боялся входить. А когда он переступил порог, у меня и у Микроба упала челюсть. Виновато глядя в пол, перед нами предстал Мика Погосян — друг и предатель, который наказал себя сам.

— Привет, — пролепетал он, все так же глядя под ноги. — В общем, если прогоните — я пойму. Но, — он вскинул голову и чуть ли не взмолился: — если возьмете назад, я не подведу, клянусь! Ну, сделал глупость, влюбленный дурак! Не разобрался, и… Я смогу на этой позиции, честно! Я уже двуногий и много тренировался! Я докажу.

Он вздохнул, замолчал и снова уставился в пол, ожидая своей участи.

Глава 3

Что мне делать?

— Ах ты крыса! — От возмущения Микроб аж вскочил и сжал кулаки. — У тебя вообще совесть есть? Кинул нас в самый ответственный момент, а теперь приперся. Вообще охамел? Никуда не берут крысу? Ай, какая неожиданность!

Погосян стоял, потупившись. Дослушав Микроба до конца, он ответил:

— Мне предложили позицию нападающего в «Даугаве»…

— На скамейке? — воскликнул Левашов, в сердцах сплюнул под ноги, спохватился, что он не на улице, и затер плевок. — Да пошел ты, гон… говнюк!

Мне вспомнилось, как парни самозабвенно валяли его во время матча с тбилисским «Динамо». Вспомнилось, как мы, уезжая из Ялты, ждали, что он одумается… не одумался. Еще и подгаживал, грязь на нас лил во время интервью. Так хотелось подойти и ка-ак дать ему затрещину!

— Я искуплю вину, — вскинул голову Погосян.

Димидко посмотрел на Витаутыча, скрестившего руки на груди, и сказал:

— Вы же понимаете, что это, кхм, крайне нежелательно. Человек, который предал раз, предаст и во второй, и в третий раз!

— Я был влюбленный и слепой! — ударил себя в грудь Мика. — Совсем слепой. Потом опомнился и прозрел. Дайте мне еще один шанс! Хотите, на колен стану?

— Не надо, — скривился Димидко и снова обратился к Витаутычу: — Ну и вы должны понимать, что командная игра подразумевает доверие. Мика отличный профессионал, с этим не поспоришь. Но парни ему не доверяют.

Сэм указал пальцем на Мику и спросил:

— Это тот, на место которого меня взяли? — он расплылся в улыбке. — Спасибо, брат! Я за тебя! Век тебе благодарен буду.

Новенькие переглядывались и молчали, ждали, что решит тренер.

— Да, реально спасибо тебе, дурачок, — улыбнулся Ведьмак и протянул руку, но Мика не стал ее пожимать, стоял, как оплеванный.

— Ага, спасибо, — кивнул маленький и нескладный Цыба.

Я подошел к Погосяну, сфокусировался на нем, включив «эмпатию» — были интересны его истинные мотивы. Меня такой тоской накрыло, что захотелось отключиться. Будто вернулся блудный сын с повинной и дарами, а брат ему: «Вон из семьи», и отец указал на дверь. Больше всего на свете Мика хотел искупить вину, быть полезным, доказать свою преданность. Настолько его желание было чистым и искренним, что я сказал:

— Парни, да, кто предал раз, предаст и во второй раз — это вроде как истина. Но на минуту допустите, что Мика искренен. Что у него на самом деле есть место в команде из вышки, и это не скамейка. Но он зачем-то пришел к нам, терпит унижение, сдает позиции — зачем? — Я окинул взглядом собравшихся. — К тому же у нас правый фланг не закрыт и не будет закрыт в ближайшее время, потому что пора подавать списки, а у нас никого нет. Да и, если бы не чутье Льва Витаутовича, не было бы у нас ни Самата, ни Ведьмака с Цыбой, а теперь он пытается вернуть Мику. Не то чтобы я доверял Погосяну, но я за то, чтобы дать ему шанс.

Круминьш и Борода, которые слышали о конфликте краем уха, пожали плечами. Марк уточнил:

— Я так понял, он приревновал к тебе Дарину. Не перенес того, что она выбрала тебя, и покинул команду?

— Все беды из-за баб, — проворчал Колесо. — Хотя в этот раз — все к лучшему.

Мика объяснил новеньким:

— Не подумайте, я не оправдываюсь. Я думал, Саня не имел серьезных планов и просто использует девушку, которую я люблю. Но теперь убедился в другом и прошу прощения.

Больше всего на свете он хотел, чтобы я его простил, и даже на колени готов был встать. Я же понимал, что команда не готова его принять, потому снова высказался в его защиту:

— Я за то, чтобы дать Мике шанс. Он ведь даже в основном составе не будет!

— Нам придется видеть его рожу в раздевалке, — пробурчал Микроб, сверкая глазами. — Этого достаточно.

— Что от нас требуется? — спросил Клыков у Димидко. — Погосян в «Титане» — данность, или надо голосовать? Если голосовать, я за Мику, потому что видел его в деле и уверен, что он здорово усилит команду.

Рома поднял руку. Мика посмотрел на него с благодарностью.

— Против! — прошипел Микроб.

Его поддержали Левашов, Рябов и Жека с Игнатом.

— Мне нужна подстраховка, — сказал Бурак. — И вы сами понимаете: она реально нужна! А Мика в роли крайнего если не идеален, то хорош.

— В роли крайнего — да, — съязвил Микроб. — В «Титане» — нет, ни в какой роли.

Димидко встретился взглядом с Витаутычем.

— Мне бы этого не хотелось. Ему нет доверия.

— Я докажу! — Погосян чуть рубашку на груди не рванул.

Если бы я не чувствовал его желания, то тоже был бы против Мики — мало ли что у него на уме. А так знал, что он раскаивается и терпит унижения в надежде вернуться в семью, которую он предал.

— Я понимаю, что натворил, и так хорошо, как раньше, уже не будет, — он виновато посмотрел на набыченного Микроба. — Но…

— Да хватит уже сиськи мять, — проворчал Колесо. — Берем — значит берем. Кто это у нас решает?

Решал, конечно же, тренер. Он выводит команду на поле, он знает, кто ему нужен, а кто нет. А начальник может посоветовать, смягчить… Но последнее слово точно не за нами, хоть мы руками и размахались, и не за Тирликасом, а за Димидко. Бесков выгонял игроков лично. Романцев выгонял лично. Черчесов отправлял в дубль и выгонял лично, так что судьба и честь Погосяна полностью зависели от Саныча.

Витаутыч посоветовал:

— Александр Александрович, отбросьте личное. Подумайте о том, что нам предстоит Лига Европы, где нас точно будут ломать, и, если прознают, а они прознают, что нет толковой замены на правом фланге, будут прессовать Любомира. Нам нужен Мика.

То ли Витаутыч как-то гипнотизировал тренера и влиял на его решения, то ли Димидко и сам сомневался, но он махнул рукой.

— Ладно. Берем, пока не откроется заявочное окно. Не факт, что оставим! — Он погрозил Мике пальцем. — Не факт, что в поле выпустим. Про Европу вообще молчу!

Плевать было Погосяну на Европу, ему хотелось — к нам, где было все понятно и просто, и друзья всегда поддержат. Он сам это разрушил и хотел отстроить заново, начать с чистого листа.

— Никакого жилья! — продолжал Димидко. — Никаких премий! Но зарплата, как у всех!

Услышав решение Саныча, Мика аж подпрыгнул, расцвел и стал светиться. Захотел обняться с тренером, но вовремя спохватился. Микроб же засопел и демонстративно отвернулся.

После того, как взяли Мику, те, кто с ним раньше дружил, сторонились его, да он и не набивался никому в друзья, держался особняком, делал свою работу максимально качественно, старался не отсвечивать и не лез с откровениями даже ко мне.

На двусторонках его ставили к запасным. Как только он появился, дела у них пошли в гору, и это при том, что на позицию нападающего Мика не претендовал. Что сказать, профи высшего уровня.

Рине я, конечно же, сразу обозначил расклад и сказал, что в команду взяли Погосяна. Она свела брови у переносицы — думал, возмущаться начнет, но нет, кивнула и одобрила решение тренера.

Так прошла неделя. Старожилы, кроме Синяка и Клыкова, Погосяна демонстративно избегали. Левашов даже вещи свои перенес в другой шкаф, чтобы подальше от него, точно Мика был прокаженным.

Погосян терпел.

Видя, что основной состав сторонится Погосяна, молодняк тоже стал относиться к нему с настороженностью.

Мика мужественно это сносил.

На разборе полетов Димидко хвалил или критиковал только Бурака, а Погосяна будто бы не замечал. Любой другой на месте Мики давно психанул бы, но Погосян уперся рогом и поставил цель доказать всем, что он готов искупать свою вину любыми средствами. Он надеялся, что парням надоест его ненавидеть, и в отношениях между ними наступит оттепель.

Что касается меня и Мики, хоть я и относился к нему лояльно, он меня то ли избегал, то ли не хотел, чтобы у меня из-за него были проблемы, и в столовой садился за отдельный столик у стены.

Что касается Рины, они чуть не пересеклись лишь единожды. Издали увидев ее, Мика сдал назад и исчез из поля зрения моей жены.

Время шло, близилось четвертое марта и товарищеский матч сборной СССР с итальянцами в Милане. В газетах все больше писали о «Титане», сборной и обо мне в частности, и все активнее нас атаковали журналисты.

У Микроба установился контакт с Ольгой, которая брала у нас интервью. За несколько дней количество просмотров ее видео увеличилось до двух миллионов, а девушка стала популярным и узнаваемым журналистом и даже получила предложение о трудоустройстве от «Советского спорта».

Второго марта «Титан» дал большую пресс-конференцию, третьего планировалась более масштабная встреча с журналистами в Москве, но перед тем, вечером воскресенья, команда решила проводить меня, Сэма и Микроба на игру, как героев, отправившихся совершать подвиг — в ресторане и с салютом.

В числе приглашенных была Дарина, Маша, которой Клыков сделал предложение, и свадьба плюс медовый месяц у них планировались в июле. Димидко тоже не стал тянуть, и они с Оксаной решили пожениться в тот же день, что и Рома, сыграть общую свадьбу, а потом уехать в медовый месяц — благо в июле отпуск!

Привезу им что-нибудь эдакое из Америки. Левашов заказал настоящее сомбреро, Васенцов — истинно американскую колу, остальные с сувенирами не определились — не знали, что у них за бугром есть такого, чего нет у нас.

Рине очень хотелось бы поехать с нами, но в ее положении это было рискованно. Интоксикация девушку не мучила, изменений в теле не наблюдалось, и о ее беременности не знал никто, кроме нас двоих. Даже ее мать не знала, иначе уже квохтала бы здесь.

Мы арендовали весь ресторан, сдвинули столики буквой П, и мероприятие напоминало огромную свадьбу. Мало того, сотрудники ресторана слили журналистам информацию о том, что «Титан» провожает героев на бой в Италию, и нас внизу поджидала толпа, причем не только журналистов, но и болел, то и дело доносилось: «Титан — чемпион».

Димидко нервничал, поглядывая за стекло, и я его понимал. Поначалу радует, что тебя узнают на улице, но, когда не дают прохода, это уже напрягает. В последнее время я по магазинам старался не ходить — болелы достали, хоть на лысо стригись и усы отращивай для маскировки.

«Александр! Пожалуйста! Подпишите (мяч, тетрадь, нужное вставить) для моего сына! Это для старшего, а еще двое младших. И фото с вами на память».

«И нам, и мне! Ну пожалуйста! И автограф. Это корешу Коляну. Это Миле, у нее день рождения, она хотела новый телефон, но теперь обойдусь малой кровью! И маме. И бабушке. А передайте привет братанам с района… Эй, ты че это? Это куда-а ты меня послал?»

Димидко поднялся и свистнул, призывая к тишине. Все обратили к нему лица, а он прищурился и посмотрел на меня, хитро улыбаясь:

— Товарищи! Коллеги! Для начала хотелось бы поздравить наш коллектив с пополнением!

Микроб подумал, что речь пойдет о Погосяне, скрестил руки на груди и надулся, но ошибся.

— Александр Нерушимый! Дарина! Тихушники вы наши! — Он поднял газету и шлепнул по столу. — Поздравляю вас с прибавлением в семье! Понятно уже, кто будет, мальчик или девочка?

Рина раздула ноздри, покрылась красными пятнами, ее уши заалели.

— Кто это сказал? — спросил я, с трудом сдерживая злость.

— Ха. В газете пишут, а мы и не знаем.

— Медики слили, — прошептала Рина, скомкав салфетку. — Фамилия-то у нас приметная.

Я поцеловал ее в макушку, поискал взглядом Погосяна — он предусмотрительно не явился на торжество, где ему будет не рады.

— Тс-с. Они все равно узнали бы через месяц-другой…

— Родичи задолбают, — шепнула она и сказала громко, натянув на лицо улыбку: — Спасибо за поздравления, срок маленький, мы пока не знаем пол ребенка и еще месяц не будем знать.

Левашов встал, оскалился и зааплодировал — мы ж почти одна семья. Когда аплодисменты стихли, я заметил шагающего к нам Гусака, который учился в школе одаренных и не должен быть здесь. Он на ходу расстегнул пальто, его и шарф отдал официанту, который понес одежду на вешалку. Сняв перчатки, Виктор пожал мою руку.

— Поздравляю! Мужик!

Выглядел он настороженным, не было в его взгляде радости, и больше всего на свете ему хотелось поговорить со мной тет-а-тет. Вот теперь и я насторожился. Но всеобщее внимание сразу же переключилось с Рины на Гусака, и жена выдохнула с облегчением.

Сперва Димидко его приобнял:

— Ну, как здоровье?

Гусак поморщился, повел плечом.

— Нашли какую-то сосудистую аномалию в мозжечке. Короче, раскоординированный я…

— Это было, да, — кивнул тренер. — Так вылечат тебя? Сейчас всё лечат.

— Увы. — Гусак потупился, как и все самородки, он терпеть не мог врать. — Я простился с футболом, но с вами всеми проститься не могу — привык. Особенно к этому вот, — он потянулся к Левашову, — оболдую. Ну сами прикиньте, как я буду играть, если могу промазать по мячу?

Что говорится, Витек пошел по рукам, переместился к Клыковым, поздравил с грядущей свадьбой, поприветствовал Воропая и Тишкина. Кивнул Льву Витаутовичу и вернулся ко мне.

— Слышал, вы Погосяна решили простить…

— Ну, не то чтобы простить, — перебил его Микроб, но Виктор продолжил:

— Это правильно. Он вам пригодится и еще себя проявит.

— И ты туда же! — воскликнул Хотеев и отвернулся.

Я понимал, о чем Гусак. Наверное, он видел что-то эдакое про Погосяна. И про меня что-то видел, предупредить хочет, но так, чтобы не привлекатьлишнего внимания.

Димидко притянул его к себе, дал бокал шампанского.

— Скажи что-нибудь нашим орлам!

Гусак покосился на меня, на тренера и выдал «генеральский» тост:

— Ну что, товарищи, за победу и кузькину мать!

Выпили, закусили. Виктор кивком указал в сторону — отойдем, мол, и я последовал за ним с замирающим сердцем. Больше всего я боялся услышать что-нибудь плохое про Рину и ребенка.

Мы встали возле колонок, откуда лилась умиротворяющая музыка — чтобы не было слышно наш шепот.

— Ты научился этим управлять? — спросил я.

— Всем отделом бьемся, но пока слабо. Иногда видятся события, которые произошли непонятно когда и непонятно в какой стране, но чаще — то, что произойдет с теми, кого я знаю, и то, что увижу собственными глазами. Иногда смотрю глазами других людей. — Виктор передернул плечами. — Хуже всего, что иногда картинка плывет, задний план смазывается, и трудно сказать, что это за место.

Он осекся, опустил голову и поджал губы, отчего стал особенно сильно похожим на Витаутыча.

— Что Мику взяли — правильно.

— Ты ведь не это хотел сказать.

— И это тоже, но…

— Что-то с Риной?

— Что-то будет, да, но решится благополучно. С тобой, Саня. — Он вскинул голову, заглянул мне в глаза, покачал головой. — Ну вот, предупрежу — ты все равно ведь попрешься туда, на этот долбанный чемпионат!

— И что там? — В груди смерзлось дурное предчувствие.

— Я видел твою смерть. Видел глазами человека, который тебя убьет. Видение было один раз. Непонятно, кто это, непонятно, где происходит дело. Много людей, картинка плывет. Все смеются. Твоя голова в прицеле… Я не вижу лица, только затылок, но убийца знает, что это ты. Выстрел. Все.

Я сглотнул вязкую слюну. Захотелось обо что-то опереться.

— Какова вероятность, что все будет именно так?

— Я очень надеюсь, что будущее можно менять, но обычно все видения сбывались. Пожалуйста, любыми средствами не езжай туда. У тебя жена и ребенок, ты нужен нам!

— И в какой стране это случится, тоже непонятно? — спросил я.

Он помотал головой.

— Может, не на чемпионате мира, а вообще в Европе? — отказывался верить его словам я. — И с чего ты взял, что это чемпионат? Это произошло на футбольном поле?

— Есть вещи, которые ты просто знаешь, — сказал Виктор. — Тебя убьют в толпе людей.

Витьком его называть больше не поворачивался язык, он будто бы прибавил лет десять, его взгляд стал тяжелым и неподвижным.

— Я скажу Витаутычу, он передаст выше, усилят охрану, — пробормотал я. — Ты уже озвучил проблему, реальность может измениться, так ведь?

Гусак пожал плечами.

Музыка стихла, и на небольшую сцену начали выходить музыканты, целый оркестр. К нам подбежал Левашов, утащил Виктора, но он больше не был нужен как источник информации, потому что не знал детали.

И что мне делать с этим знанием? Послушать Виктора и отказаться от участия в чемпионате? Блин, это все равно, что от жизни своей отказаться! Поехать и оставить жену без мужа, а будущего ребенка без отца?

Но главное, если решу не ехать, позволят ли одаренные мне не покидать страну? У меня ведь перед ними тоже обязательства.

Глава 4

Мечта или… мечта?

Мы сидели в отдельной кабинке ресторана, пока «титаны» веселились в зале. Лев Витаутыч, которого я вызвал на разговор, смотрел на меня пристально и потирал подбородок.

Ранее я поведал о видении Гусака, и Тирликас переваривал информацию.

— Рина беременная, — нарушил молчание я. — Мне не хотелось бы, чтобы мой ребенок рос без отца.

— Я знаю, — кивнул Тирликас. — Хм, все-таки он сказал тебе.

Его слова меня взбесили. Они планировали это от меня скрыть? Скрипнув зубами, я проговорил как можно спокойнее:

— Понимаю, что я всего лишь расходник, но…

Тирликас вскинул голову, посмотрел мне в глаза.

— Расходник — ха! — не сдержал эмоций Витаутыч. — Ты решил не ехать? Это твое право. Что ж, ты слишком ценен, чтобы рисковать тобой, никто тебя на буксире туда не потащит. Можешь вообще отказаться выезжать за границу.

Он отвернулся, устремив взор вдаль и продолжил:

— Я понимаю, Саша, что ты чувствуешь. Решение за тобой. Нет значит нет. Просто знай, что будущее меняется. Узнав о предсказании Гусака… К слову, его прогнозы сырые, ни одно предсказание не сбылось на сто процентов. Так вот, узнав об этом, мы удвоим… Нет, утроим охрану и будем предельно осторожными.

Воцарилось молчание, я покрутил в руках глушилку, стоявшую на столе, и поставил ее на место. Кому суждено разбиться, тот не утонет. А мне — что суждено? Я мечтал помочь Советскому Союзу победить на чемпионате мира. Если не победить, так хоть в четвертьфинал выйти — уже радость будет! Такова была моя цель.

Потом выяснилось, что я — сверхценный человек-вай-фай, который пробуждает в светлых юношах и девушках скрытые таланты.

Что же получилось в реальности? На чемпионат мира я все-таки еду, но как болванка, сидящая на скамейке. Потому что феерить будет Акинфеев, и он же станет надеждой и опорой отечественного футбола. Выпустят ли меня на раму? Вопрос. В Англии — выпустили, как будет сейчас — непонятно. Выходит, я буду рисковать жизнью непонятно за что. Точнее, понятно: за то, что в мои планы изначально не входило.

Я представил, что окажусь от мечты и останусь дома. Скажу Рине: так, мол, и так, предупредили о возможном покушении, так что сижу дома, дрожу от каждого пука, ем борщи и отращиваю пузо.

С таким раскладом и в Европу мне нельзя! Потому что Гусак не знает, где будет покушение: в Америке или в Европе. На воротах отдуваться придется Васенцову, и шансы «Титана» стремятся к нулю, а родная команда мне куда дороже национальной сборной. А если буду участвовать только в Лиге Европы, риск такой же! Меня с таким же успехом могут прихлопнуть и там.

Не ехать в Европу я не могу. Значит, бессмысленно игнорировать чемпионат мира.

Вроде как все логично: нужно делать то, ради чего я пришел в этот мир. Но это будет предательством по отношению к Рине. Если промолчу сейчас, получится, что я променял семью на карьеру. Но если скажу и облегчу совесть…

Жена, конечно же, погонит меня на чемпионат. Но уже не как на игру будет провожать, а как на войну, и, пока я там, будет в напряжении, что в ее положении вредно. Как ни старайся, не получится быть с ней честным — для ее же блага.

Сразу же пришли траурные мысли и желания: например, оставить предсмертное послание Рине и малышу. Вырастет — увидит, что отец его любит. Хотя любит ли, если поступает так?

Семья или мечта? Нет. Мечта или мечта?

Все время, пока я думал, Тирликас молчал. Когда молчание затянулось, он повторил шепотом:

— Там у нас тоже есть осведомители. Мышь не просочится… Ума ни приложу, зачем убивать — спортсмена? Для устранения конкурента это слишком.

Я усмехнулся:

— А вы представьте, что осведомители есть и у них, и они узнают, кто я на самом деле и зачем к ним приехал. Вспомните Шуйского — свой в доску был, для «Титана» много сделал, но оказался предателем и чуть вас под монастырь не подвел. А сколько их, таких Шуйских!

— Нет. О тебе знаю я и… сам знаешь кто. В себе я уверен на сто процентов. В нем — тем более. Вдруг это просто холостое видение? Так тоже бывает. Но, согласен, надо перестраховаться, и теперь мы вооружены. Так ты принял решение?

— Им меня не запугать, — без особой уверенности сказал я.

— Вот и славно.

Тирликас встал.

— Идем к парням.

И мы пошли в зал, но веселья не получилось. Я изо всех сил старался улыбаться и шутить, но Рина чуяла неладное, поглядывала косо, а я все больше загонял себя в тупик. Что касается «титанов», каждый был так занят собой, что не заметил перемены моего настроения.

Когда приехали домой, Дарина, на снимая шубы и сапог, спросила с порога:

— Что случилось? На тебе лица нет! — Она провела холодной рукой по моей щеке. — Верните моего Сашу!

— К сожалению, я не могу сказать. Ты понимаешь почему.

Как же здорово, что можно просто уйти от ответа!

— Понимаю, — кивнула она.

Я поднес ее руку к губам, укусил за подушечку ладони.

— Так бывает? — задумчиво проговорил я. — Чем я заслужил такое счастье? Мне досталась идеальная женщина! Другая бы уже запытала до смерти или закатила истерику.

Рина встала на цыпочки, и наши губы встретились. Я пробудил внутренний огонь, она ощутила это и тоже включилась. В этот раз страсть больше напоминала океан нежности. Прохладные волны в знойный полдень, накатывающие одна за другой.

Как же многого лишены простые люди! Если бы они испытывали то, что я сейчас, то занимались бы любовью безостановочно. И как же не хочется останавливаться! Все равно я буду сидеть на скамейке запасных, и силы не понадобятся.

* * *

Как же не хотелось просыпаться утром, выскальзывать из объятий Рины! Предупреждение Гусака окрасило грядущее приключение кроваво-красным. Но включить заднюю нельзя: я не простой гражданин, вся страна смотрит на меня.

Жена с утра отпросилась с работы и отправилась провожать меня на центральную площадь. Наша троица, я, Микроб и Сэм, могли просто сесть в минивэн и укатить в Москву на пресс-конференцию, после которой мы сразу стартуем в Милан. Но мы теперь — три богатыря, гордость Михайловска, и нас провожали торжественно. Со сцены Семерка, которая замещала первого секретаря горкома, произнесла напутственную речь и похромала прочь. Потом выступил Димидко и пригласил нас на сцену.

Только когда поднялись по ступеням наверх, стало видно, как много людей пришло нас проводить! Шутки ли — впервые футболисты Михайловска играют в национальной сборной!

Впервые за долгое время наша сборная будет биться за чемпионство, да не где-то — на территории давнего противника!

А послезавтра сборная пройдет первое боевое крещение — как не поддержать героев? В газетах о нас так и писали: «Три богатыря» — никто не вникал, что мы будем насиживать просидни на скамейке. Нас с Микробом ради приличия, может, и выпустят, а вот Сэма — очень и очень вряд ли. А вот самого Бекханова этот факт, похоже, не смущал — вон как фантам машет.

Нас провожать пришли и школьники целыми классами, в сопровождении учителей, и студенты, симпатичные женщины и старушки, молодые мужчины, старики и даже инвалиды в колясках. Я в микрофон пообещал вернуться с победой, Микроб спел гимн «Титана», и почти все подпевали ему.

И если раньше, когда нежился в объятиях Дарины, в душу закрадывалась мысль все бросить, то теперь я окончательно понял: обратного пути нет. Слишком много людей в меня верят.

Под рев толпы, щелчки фотоаппаратов, ловя летящие в нас цветы, мы направились к серебристо-белому автобусу с эмблемой «Титана», окруженному нашими парнями, которые приняли на себя натиск толпы, раздавая заранее заготовленные знамена и ленты с автографами.

В автобусе меня ждала Рина, Микроба — Ольга, которая сфотографировала нас втроем, чмокнула в щеку Федора, но он окаменел и отодвинулся. Моя жена обняла меня, прижалась крепко-крепко и поцеловала, будто в последний раз. Неужели она тоже чувствует нависшую надо мной угрозу? Или так только кажется?

Мы с минуту просидели, обнявшись и уткнувшись друг в друга носами, потом она все-таки меня отпустила и убежала. Автобус тронулся. Народ спохватился и побежал следом, проезду, впрочем, не мешая.

В Москве нас встретили сопровождающие, провели на динамовский стадион — сперва в раздевалку, чтобы мы переоделись в красно-белую форму национальной сборной, потом сопроводили в огромный уже знакомый конференц-зал. Основной состав рассадили на сцене: тренеры заняли места за столом, футболисты — отдельно стулья, выставленные в линию.

Запасные такой чести не удостоились. С нами как будто не знали, что делать: на сцене мест не осталось, те, что предназначались нам в зале в первых рядах, оккупировали журналисты, потому нас загнали на плохо освещенную галерку. Только сейчас Сэм понял, что его участь — галерка, и погрустнел. Особенно расстроенным выглядел Кокорин, который привык к славе и все не мог смириться с ролью второго плана. Он словно транслировал мысль: «Только выпустите меня — и я вам покажу кузькину мать! Всем. Догоню и еще раз покажу!»

Пресс-конференция началась. Пожалуй, впервые было обидно, что я не на сцене и запасных не снимают. Больше даже не за себя обидно — за людей, которые в нас верят.

Хотя чего это я? Народная любовь краткосрочна. Когда начнется чемпионат, о нас с Микробом будут вспоминать, только когда мы на поле. Стоит ошибиться — и все, ты чмо кривоногое.

Вопросы были стандартные, я слышал их десятки раз, а Денисов, имевший скучающий вид — так и сотни раз. Но людям нужно было видеть своих героев и верить, что все будет хорошо, эта накачка проводилась — для них.

Длилось мероприятие полтора часа. Набыченный Микроб весь извертелся. Сэм потух. Остальные тоже подустали и с огромной радостью аплодировали, когда все закончилось.

Потом мы отправились в столовую. Коллектив разделился: тренеры отдельно, основной состав сам по себе, и мы, отщепенцы. К нам троим подсел Топчи. Руслан был возбужден перспективой посмотреть заграницу, ведь сведения о западных странах у нас были весьма скудными, и говорил без умолку, с набитым ртом.

У меня воспоминая о загранице были, да, но — из прошлой жизни. Англия этого мира мало отличалась от того, что я вычитал в Интернете. Но расхождения все же имелись. В моем мире, где нет СССР, тоже близился чемпионат мира, но пройдет он без нашей страны. Интересно, какой там состав итальянской сборной? Италия ближе к СССР, чем Англия, и разница с той реальностью должна быть большая.

Если молодые запасные хотели просто посмотреть заграницу, то мне интереснее было сравнить «здесь» и «там», все-таки Звягинцев много смотрел блогеров-путешественников.

Вылетели мы в четыре вечера, из холода и мороза — в субтропики. В Милане, наверное, уже магнолии цветут. В первую половину завтрашнего местные покажут нам город — хотя что там увидишь за пять часов? А после обеда мы будем играть — надо полагать, запасные против основного состава. Самолет был полон: помимо футболистов, летели отечественные журналисты из разных республик — надо же объективно освещать ситуацию.

Грядущий матч — по сути, боевое крещение, он покажет, насколько мы готовы к более серьезному испытанию. Справимся?

Посмотрим.

С одной стороны, мне хотелось, чтобы команда проявила себя достойно и не осрамила честь СССР. Но с другой, профессиональная ревность скрипела зубами и желала нашим поражения — так их за то, что на скамейку меня посадили!

Как все-таки много в нас дерьма, в том числе во мне! Неудобно стало за собственные мысли.

Пусть наши победят!

Летели мы над облаками, и видами насладиться не получалось, лишь над горами появились разрывы — хоть немного красоты показали: заснеженные вершины, отсвечивающие золотом, угольно-черные ущелья. Все такое маленькое, словно игрушечное!

Международный аэропорт Мальпенса тоже казался крошечным, но сверху напоминал скорее аэродром. Вроде такой же был и в той реальности: длинное здание аэропорта с ответвлениями терминалов, окруженных готовящимся к взлету авиалайнерами.

Один отсоединился от телескопического трапа и покатил к взлеткам. Красиво. Футуристично.

Таможенную зону мы прошли быстро, никаких проблем и претензий к нам не было. Сверили фото, поставили печать в загран — да, у нас он был. У меня и динамовцев — так со времен поездки в Англию, паспорта остальных лишились невинности посредством штампа.

Аэропорт был не лучше и не хуже отечественных. Пока шли к выходу через зал, все наши озирались. Среди ожидающих было много африканцев, мусульманок, закутанных по самые глаза, с выводками разновозрастных ребятишек. Воздух полнился парфюмом, детским визгом, выкриками на разных языках, перекрываемыми объявлениями о прибывающих и отправляющихся рейсах.

Чем-то это все напоминало фантастическую космическую станцию, где пересекались разные расы. Наш молодняк под ноги вообще не смотрел, только по сторонам. Топчи постоянно отставал, что-то фотографируя.

Наша делегация интереса ни у кого не вызвала. Директор команды подошел к двум милым итальяночкам с табличками «СССР», и они, щебеча на неплохом русском, поманили нас к выходу.

Мы с Микробом и Сэмом шли в хвосте процессии и не слышали, что они говорили.

И вдруг я ощутил чей-то пристальный взгляд. По спине продрал мороз, волосы встали дыбом, захотелось пригнуться, спрятаться за широкую спину Коровьева. А вдруг меня прихлопнут именно сейчас? Не как вратаря, который всем малину портит — как опасного одаренного?

Я огляделся и не нашел того, кто на меня смотрел. Паранойка разыгралась. Теперь я ни н минуту не буду чувствовать себя в безопасности. Может, на экскурсию завтра не ехать и вообще из номера выходить только на игры?

На улице было тепло, градусов двенадцать, вокруг зеленела трава. Южное солнце слепило, аж слезы выступили. Девушки отвели нас к автобусу с изображенным мячом, он уже ждал нас и открыл дверцу. Я проскользнул в салон, пока наши фотографировались на его фоне и так, чтобы и здание аэропорта попало.

Я перевел дыхание. Паника немного отступила. Странно, раньше я не был пугливым. Или это как с женщинами, которые во время беременности приобретают всевозможные фобии. Вот и у меня танатофобия пробудилась — я ведь в ответе и за Рину и за нерожденного ребенка.

В автобусе я поглядывал на наших сопровождающих и пытался выяснить, кто из них — охрана. Скорее всего, они одаренные, а чтобы почувствовать их, надо приблизиться, просканировать каждого и услышать белый шум вместо желаний. Зачем? Да чтобы спокойнее было.

Хоть и понятно, что вряд ли в меня стрелять будут сегодня, и прямо в аэропорту, но с тревогой справиться не удавалось, она будто бы рефреном в голове звучала.

Автобус тронулся. Итальяночка уселась возле водителя и стала рассказывать историю аэропорта. Решили совместить поездку с экскурсией — хорошо!

Рассказ про аэропорт перетек в абстрактные истории: про обитавшие здесь племена, про виноделие, потом — о войнах. Ганнибал до этих мест не дошел, но в трехстах километрах отсюда состоялось сражение при Каннах, где было убито около семидесяти тысяч римлян! Целый город. А конкретно здесь русские били французов и гнали из Милана.

Я смотрел за окно, провожал взглядом малоэтажные домики с красными крышами. Высотных застроек не попадалось, зато встречались виллы на огромных приусадебных участках.

Деревья тут на зиму сбрасывали листву, а пальмы встречались только возле вилл — чувствовалось, что здесь не курорт.

Думал, нам придется торчать в пробках, но трасса — две полосы в одну сторону, две в другую — была почти свободной. Проезжали как машины уже подзабытых европейских моделей, так и совершенно незнакомые — и «Мерседесы», и «Пыжики», и блистательные «Альфа-Ромео», всегда выигрывающие за счет дизайна кузова.

Полноценной экскурсии у нас не получилось из-за отсутствия достопримечательностей, и к стадиону Сан-Сиро мы приехали за сорок минут. Автобус специально остановился, чтобы мы насладились зрелищем и прониклись величием домашней арены легендарных конкурентов, «Милана» и «Интера».

Он был таким же, как и в той реальности и напоминал гибрид исполинской мокрицы и белого слона. Гигантские колонны напоминали ноги слона. Их количество было явно насекомьим. Хотя здание, конечно, монументальное, тут не поспоришь.

Поселили нас в нескольких сотнях метров от него, в стеклянном и немного аляповатом отеле, который к исполину относился только названием: HOTEL MILANO SAN SIRO, и уступал нашим топовым гостиницам как внешним интерьером, так и внутренним убранством. Иначе говоря, простеньким был отель. Зато он полностью был в нашем распоряжении.

Не на экскурсию хотелось, а отмотать время и поскорее уехать домой.

Сутки — и станет ясно, на что способна наша сборная.

Глава 5

Встречай, Милан!

Где живет душа города? Не в фасадах центральных улиц — их показывают приезжим, жадным до впечатлений — а в извилистых примыкающих улочках, мощеных булыжником, который помнит копыта лошадей и колеса карет. В жизнелюбивых цветах, закрепившихся в трещинах стен. Подо мхом, поселившимся на черепичных крышах.

В центре, по которому нас возили, зелени было очень мало — то ли растительность не выдерживала конкуренции с камнями, то ли просто места не хватало. Повозка по такой улочке, может, и пройдет, а вот машина — точно нет. Но жители нашли выход из положения: в огромные горшки они сажали чайные розы, которые плелись по стенам, а некоторые до сих пор не сбросили листья. Неведомые мне и ранее не виданные растения свешивались с балконов.

Хотя побродить по закоулкам не получилось, и беглого осмотра города хватило, чтобы сохранить даже не память о нем — ощущение. Легкость, тепло, гостеприимство. Я б тут жил! Гораздо лучше, чем в Англии — изящнее, что ли. Архитектурный ансамбль не обезображен кривыми ручками современности. Небоскребы из стекла и пластика и прочие новострои высились там, где они не уродуют пейзаж.

А еще тут ездили трамвайчики: ярко-желтые и красные в ретро стиле и современные зеркальные, которые смотрелись не очень. Парни при любой возможности старались их сфотографировать.

Экскурсовод, та самая симпатичная русскоговорящая красотка, ее звали Сара, устала нас от трамваев гонять.

Ну и, конечно, достопримечательности. Символ города — миланский собор, стоящий в центре площади. Сказать, что это красиво — ничего не сказать. «Титаны» тотчас вытащили телефоны и принялись фотографировать собор, себя на фоне собора, команду вместе. Но как ни старайся, снимок не передаст величественности этого монументального, но в то же время воздушного сооружения.

Полчаса ушло на фотографирование — шутки ли: 108 метров в высоту, 158 в длину и 96 в ширину, 150 фигурок, и шпилей тоже около того, а между ними — будто бы мраморные кружева. Несмотря на свои размеры, собор словно парил, стремился вверх.

Все это время Сара рассказывала то, что я помнил из прошлой жизни: этот шедевр строился почти шестьсот лет, и, хотя на тот момент собор не был завершен, его для коронации выбрал Наполеон, и сейчас мы посетим этот зал. Только давайте побыстрее, пожалуйста.

— Руки в ноги и пошли! — рявкнул Денисов, которого и здесь назначили капитаном команды. — Джикия! Глаза потеряешь. Эй, Самат, ну что ты какой дикий, а? Давай, пошли внутрь собора!

Сара благодарно кивнула Игорю, и, будто две овчарки, они погнали стадо в собор.

Едва переступив порог, я обалдел: вот это масштабы!

Встав рядом с гигантской мраморной колонной, которых по числу недель в году, пятьдесят две, невольно чувствуешь себя песчинкой на ладонях Господа. Вспомнился знакомый конспиролог-антипрививочник из той реальности, которого я окрестил Массаракшем, его привела Алена, и, хотя он мой ровесник, являлся ей троюродным дядей по материнской линии.

Так вот, этот человек фантастической ориентации уверял, что «вверху не воздух, там вода», миром правят сущности, для которых люди — еда, а люди — клоны, и никакой истории у человечества не было, потому что люди не могли построить, например, вот этот собор.

Когда Массаракш нашел тайные знаки рептилоидов на коробке торта, купленного в «Азбуке вкуса» специально для него чуть ли не на последние деньги (потому что муку мы не едим, это яд, а вот сахар — можно) и долго и нудно убеждал нас выбросить приобретение в мусорку, я чуть не выбросил на мусорку его, сказал, что я и есть агент рептилоидов и сдам его службе инопланетянской безопасности — он их наверняка видел. Здоровые такие, на шаттле с крестом, в белых халатах.

Думал, Алена обидится, но нет, перекрестилась и больше Массаракша в гости не звала.

А сейчас я сам был немножко Массаракшем, озирался, округлив глаза и разинув рот, и понимал, что, если попытаюсь передать словами или с помощью фото величие этих колонн, красоту фресок и витражей, не получится. Это как описывать вкус мороженого папуасу, у которого и холодильника-то нет.

Здесь были похоронены епископы и герцоги, и каждое погребение — произведение искусства. Что больше всего поразило — мумии в стеклянных гробах, с серыми лицами. Микроб не выдержал и спросил, кривясь:

— Сара, я не понял, они настоящие? Не, там, слепок с человека, а забальзамированные трупы?

Его негодования она не разделила.

— Ну да. А плиты видели в зале? Так вот, они надгробные, под ними покоится знать.

Я почти воочию увидел, как отреагировал бы наш Борода: покачал головой и прогудел, что не по-человечески это, надо тела предать земле, чтобы души были свободны.

По собору можно было бродить весь день, и не факт, что все рассмотришь, потому что каждая вещь, каждый витраж и скульптура имели свою историю.

Мы бежали от места к месту, как стадо вспугнутых сайгаков, не успевая ни проникнуться атмосферой, ни наладиться видами. Мы-то тут не для созерцания, экскурсия — бонус, добрая воля принимающей стороны.

Потом — обед в престижном ресторане, бесплатный — тоже подарок принимающей стороны. Интересно было бы цены сравнить наши советские и их, буржуйские. А вот вкус итальянской кухни, надо сказать, здорово отличался от того, что я вкушал в обеих реальностях.

Хотя любой продукт — дитя местности. Вкус одних и тех же продуктов может быть разным за счет минерального состава воды и почвы. А об овощах-фруктах так вообще говорить не приходится.

После обеда пока приехали, пока переоделись, уже и тренировка, завтра, как-никак, ответственный день. Что касается наших соперников, то для них грядущий товарняк — событие проходное. Жаль, в интернет доступа нет, почитать, что они о нас говорят.

Попробую предположить: «Наши орлы будут биться с тушканчиками с дикого севера, которые приехали к нам на медведях». А в более западной прессе наверняка писали: «Что ж, посмотрим этот товарищеский матч, который будет напоминать избиение младенца, потому что наши санкции, вступившие в силу в 2014 г. из-за курощенья могучей кучки болгарских оппозиционеров, изолировала команду СССР, лишив ее возможности оттачивать мастерство с сильными соперниками. Мы смотрели их игру. Большинство футболистов национальной сборной СССР равняются по мастерству игрокам наших команд второго эшелона».

На месте тренеров я зачитал бы нашим пару таких статей — они наверняка есть, если хорошо поискать — это добавило бы парням азарта, здоровой злости и желания порвать противника, как в сорок пятом.

Не знаю, действительно ли все так, но мне кажется, да. И на чемпионат нас пустили, дабы устроить публичную порку и показать, что хоть на спорт санкции повлияли. Забавно, что в этой реальности они тоже есть, их ввели после присоединения Болгарии, но были существенные отличия. Во-первых, с Болгарами все произошло не только по любви, но и без претензий третьих сторон. Ну и, во-вторых и в-главных: Горский спрогнозировал последствия санкций, страна была полностью подготовленной и вообще их не почувствовала, при этом пользуясь поддержкой неожиданных мировых лидеров — видимо, Горский и им пообещал что-то эдакое. В общем, Штаты чуть не убились головой об Йеллоустоун, и плевать, что противников референдума в Болгарии не хватило даже для пикета. Им и одной бабки было бы достаточно.

А тут такая возможность доказать да еще и подкрепить доказательство эмоционально: смотрите, все не зря!

Наши же мыслили по-другому: мы сильны, как никогда, можно сказать, настоялись. Сил набрались, новую поросль взрастили, как выйдем, как покажем силу богатырскую! И так в это люди верили, что все ресурсы, даже экономические, о нас писали.

Как получится в реальности? Если в четвертьфинал выйдем — уже победа. Вся эта возня с приподниманием железного занавеса в этот раз инициирована как раз-таки нами. Мы живем не хуже, чем на западе, стеклянными бусиками нас не возьмешь, технологии тоже на высоте.

Зачем же тогда они нам? Ясно же, что жить спокойно уважаемые партнеры все равно не дадут. И не потому, что мы плохие, а они хорошие — такова животная природа человека и внутривидовая борьба за выживание. Горский хочет заложить мину замедленного действия в западное общество: меня. Хочет инициировать одаренных, которые стоят над инстинктами и будут править достойно.

Борода бы сказал, что они — новая человеческая раса, венец творения. Они — ха! Мы.

Может, именно поэтому Горский и не ездит по недружественным странам — его вычислили и стремятся убрать любыми способами. Если появятся люди новой формации, те, кто рулит большей частью мира, потеряют власть.

Завтрашний день покажет, сбудутся ли прогнозы западных футбольных аналитиков. Впрочем, даже если мы проиграем, это ведь не конец света, таким составом сборная еще не играла. Притремся друг к другу, было бы мастерство!

Никто не знал, чего стоило федерации организовать товарищескую игру с самой Италией. Надо полагать, товарищ Горский использовал все свои рычаги влияния, чтобы заслать сюда меня и самородки появились и здесь.

В результате получилась почти чемпионская игра. Хотя, помнится, в другой реальности наши и с Бразилией раньше так играли, и Францию в Париже раскатывали. Но сегодняшняя игра — можно сказать, выход СССР в свет после долгого изгнания.

Отсюда, из Италии, связи с Риной не было, и каждый вечер я испытывал дикую ломку без ее голоса и слов ободрения. У меня сохранилось несколько голосовых, я слушал их перед сном. Вообще неприятно было остаться без связи, а в местную сеть ходить было не с чего: наши телефоны попросту ее не видели, а шариться по компьютерным клубам не было времени, да и тренеры и наш ГУР вряд ли остались бы в восторге от такого.

В общем, час икс настал. Игра с итальянской сборной — в шесть вечера, и от предвкушения мы извелись и даже загрустили. Чтобы нам не было совсем уж грустно, Непомнящий устроил пресс-конференцию, пригласив не только профессиональных журналистов, но и студентов и школьников. Совершенно тупое мероприятие, не нужное советскому спорту, но необходимое СССР: собрать побольше молодежи в одной локации со мной.

Задумка удалась: парни и девушки забили огромный зал под завязку, стояли в проходах, сидели друг у друга на коленях. О подвигах наших команд они мало что знали, потому что, когда СССР изолировали, были совсем детьми, потому вопросы из зала были абстрактными и по большей части тупыми:

— Почему символ СССР — не медведь?

— Правда ли, что они ходят по улицам и едят с рук? Я ролик видел!

— Верно ли, что, если сборная СССР проиграет на чемпионате, вас всех сошлют в ГУЛАГ или расстреляют?

— Все ли русские пьют?

Н-да, изолировали так изолировали. Мы в их глазах вовсе дикари. Потому приходилось рассказывать, что СССР — богатая страна, у нас нет бездомных, у всех есть свое жилье, и его дают бесплатно — да, так тоже бывает! А еще в СССР не только частная собственность, предприниматели в тоже есть. Но нет олигархов, за это нас и не любят, боятся, что, если везде станет так же, их власть рухнет. Каждый из нас любит свою страну и не хочет эмигрировать. Болгарию мы не захватывали, просто во всем мире журналисты врут то, что им скажут, и наш разговор переврут. Так что пусть будет неправда: население СССР так выросло, что негде стало отдыхать, вот нам и понадобилась южная страна. Видели бы вы, как она расцвела! Впрочем, если расскажу, все равно этого в прессе не напишут.

Молодежь общалась охотно, были и придурки, куда же без них:

— Почему мы притесняем африканцев?

— Это не мы, а мороз. Им у нас холодно, вот они и не едут.

— Почему у нас в команде нет геев?

— Потому что они плохие танцоры, видимо. — Это ответил Карпин, который поставил целью глумление над фриками. Вряд ли кто-то понял шутку, но уточнять не стали.

И дальше некоторое время в том же духе. Карпин не выдержал и пошутил, что у нас геев скармливают арктическим крокодилам, потому хватит о них — зал засмеялся.

После — неплотный обед, разминка и прокачка, когда тренеры каждому сказали о его сильных сторонах и по большей части говорили, какие мы крутые, и что играть выходим с равными, а не с аристократами голубых кровей, на которых надо молиться. Играть нужно уверенно, но правил не нарушая.

Каждому нашлось доброе слово, даже запасным.

— Товарищеская игра, — медленно и чуть в нос говорил Валерий Кузьмич. — Означает, что мы можем сделать за игру пять замен. Пять! Это много. Сразу скажу: лично я за то, чтобы основной состав сыграл все девяносто минут матча. Нет, если судороги, там, повреждения — терпеть не надо, заменим. Но никаких замен по усталости. Команда должна быть готова. И это — во-первых. Во-вторых — если кто поломается, скажу, как Чапаев в фильме: ну и дурак! Да, играем с Италией, с основой. Они жесткие и временами работают на грани фола. Но! Это все же товарищеский матч! Мы просто проверяем свои силы! В общем, что там говорить… У тренерского штаба есть, что добавить?

Трое за боковым столом переглянулись, Бердыев сказал, зажав пальцами бусину четок:

— Парни, не посрамите советский футбол! Вроде бы это игрушки, подумаешь — товарняк! Но весь мир сегодня смотрит не на итальянцев — на нас. От того, как себя проявим, зависит дальнейшее к нам отношение.

— И еще. — Карпин встал и проговорил мрачно: — Не смотрите, что это итальянцы. Они не выше вас. Ну, может, некоторые — ростом. — Послышались смешки. — Они не лучше вас. Не надо париться на тему того, что они о вас подумают. Мы — равные. Сколько можно обезьянничать перед заграницей? Пойдите и докажите, что мы не хуже! Пусть они за нами повторяют и перед нами трепещут!

А ведь его правда сильнее всей остальной правды! Всю историю наши обезьянничают: то при дворе говорят только по-французски, то — как у немцев или как у итальянцев, после — американская мечта и все такое. Благо хоть в этой реальности ментальный вирус не успел разъесть мозг у народа.

Хватает ли нашим осознания, что мы — не хуже? Карпину точно всегда хватало. Иначе в той реальности в 2002 он не сцепился бы с Зиданом, не начался бы тот глобальный махач в подтрибунных.

— Ну, тогда идите на поле, ребятки, — благословил нас Кузьмич. — Идите и покажите, что мы вас не зря в первый состав записали.

Я преисполнился уверенности, что даже если я не выйду, все у нас получится. Отмстим за наших — и в той реальности, и в этой. Мне показалось справедливым включать «лучшего» только тогда, когда против нас играют нечестно.

Наши встали, застучали шипами по полу, будто гвозди забивая, пошли «пингвинчиком» друг за другом в узкие двери, выстраиваясь за уже готовой бригадой арбитров.

А остальные — на скамейку.

Стадион был полон, а он, между прочим, вмещал до восьмидесяти тысяч человек! Целый город, и этот город болел против нас, но посвистывал как-то вяло. Ну а что — приехали аутсайдеры позориться, даже стыдно против них болеть, тут пожалеть бы.

Я скользнул взглядом по лицам: как обычно, в основном молодежь. Сколько из них, проснувшись однажды утром, заметит пробудившиеся способности? Как быстро они проявятся? Как скоро ответственные люди проведут параллели и вычислят меня как источник заражения?

Или не стоит бояться, потому что у Микроба, Гусака и Рины они пробудились спустя годы? Уж точно не в этом году вычислят, да и не факт, что вообще догадаются, что причина — я.

Хотя в Англию я ездил, возможно, там уже всплеск. И в Уругвай. Как раз год прошел. Может, это и послужит причиной моего убийства?

Я сел на скамейку слева, сразу у ступенек выхода к полю. А вдруг меня все-таки выпустят на раму? Мало ли что. Вот вдруг Игорь мышцу потянет? Или Кузьмич решит посмотреть в игре… Ну, мало ли? Надежда умирает последней, но у нее есть во-от такой минус: каждый раз, как понадеешься впустую, испытываешь разочарование. Хотя если наши выиграют, я не расстроюсь.

Наша сторона — слева. Итальянцы начинают с центра.

Свисток! Его звук утонул в свисте фанатов, раскрасивших лица в цвета итальянского флага.

Глава 6

Проверка готовности

Было слышно, как Акинфеев прикрикнул на крайних защитников, рванувших было вперед. Потом Джикия выровнял линию, трое выстроились на трети поля. Вот теперь можно встать в центре…

А нельзя!

Итальянцы таскали мяч очень хорошо, как все южные команды. Мяч как будто прилипал к ногам, и его тащили, тащили. Вот уже вся оборона на линии штрафной. Мы — в «автобусе». Нас пятеро сзади и трое плюс Дзюба в центре — пошла отработка бекиевской схемы. В круге только Тюкавин, который может убежать, и на него посматривает время от времени Акинфеев, прикидывая траекторию — он может так поднять мяч, что пас ляжет на ногу нападающему уже у чужой штрафной. Знаем, плавали!

Начались удары издали — то есть просела наша опорная зона. Денисов уже среди защитников — шестым. Давят итальянцы. Их как будто больше на поле. Или просто пока наши не разбегались?

Удар издали — я аж привстал.

Мяч оказался у Акинфеева, он сходу бросил рукой к центру поля на Тюкавина. Брызнули во все стороны наши крайки и полузащитники. Широким полукругом пошла контратака!

Недовольно засвистели зрители. И вдруг в третьем ряду встала группка чернокожих: пятеро парней и три девчонки с афро-косичками, вытащили красный флаг, заорали, возрадовались — огонек поддержки в океане негодования! И на душе посветлело: вот, у нас даже за границей есть болельщики!

Разбежались наши красиво. Но Костя уперся в двух защитников и не поднял голову, не посмотрел влево-вправо, думал, что один бежит. Пошел в обыгрыш и потерял мяч. Накосячил. Вон, Карпин рвет и мечет, руками машет, слюной брызжет!

Но шанс потерян, нападение отыграно и осталось сзади. А итальянцы в два паса уже бьют с линии штрафной.

Игорь крикнул своим, чтобы не прижимались. А что им делать? Пропускать, что ли?

Двадцать минут первого тайма, а пока ни одного удара по их воротам. Все мячи — в наши.

Сколько так можно отбиваться? Десять минут, двадцать? Поджидать, пока соперник устанет, а потом рвануть, показать… Но что-то итальянцы не уставали! Мельтешили муравьями, мяч четко передавали. Видно было, что наши очень хотят накинуться, задавить прессингом, отнять, перехватить, но никак не получалось.

Все дело в скорости. Говорили не раз — у буржуев совсем другие скорости. Наши привыкли дома выходить и неторопливо делать разницу на классе. А если класс равный или даже у соперника выше? Это для них, выходит, тренировка как бы со слабыми, с не знаменитыми, серенькими.

Внезапно пошла игра у нашего левого фланга. Там Дивеев и Зиньковский что-то соорудили на двоих, проскочили середину поля, довели мяч почти до лицевой линии. Пас назад!

Дзюба! Мочи, братуха, мочи!

Мяч четко шел в его голову и так же четко, как от скалы, отлетел высоко на верхний ярус. Эх… То ли пас слишком сильным был, то ли Артём в игру не вошел. Потирает, вон, лоб, руками разводит.

Но все-таки контратака была! Хоть и без завершения.

Четверка тренеров сгрудились у планшета, прогоняя ситуация раз за разом. Кузьмич пошел к полю, смотреть с уровня игрока и подбадривать своих.

— … Мать! — по привычке отозвалось эхо голосом Карпина.

Это он неразборчиво орал в поле, кулаком тряс — Шембераса костылял, похоже. Тот сделал подкат у штрафной и снес нападающего итальянцев. Может, не так уж и снес, но создал удобный момент для симуляции – вон, как корчится бедолага, переигрывает. Ну так и говорили, предупреждали — не подставляться!

А как нам — штрафной с убойной позиции, так исцелился травмированный, похромал, а потом и побежал.

От волнения я взмок, скосил глаза на ерзающего рядом Микроба — тот аж рот разинул, а на лице такая скорбь, такая скорбь! Сэм подорвался и сразу сел, обхватив себя руками.

Игореха, не подведи!

А дальше арбитр отогнал стенку на положенное расстояние. Игорь, пригнувшись, смотрел от штанги, показывал — так стоять!

Разбег… Удар! Мяч красиво обошел стенку и влетел под перекладину, словно это не мяч, а дрон радиоуправляемый, меняющий траектории.

Сжав голову, Акинфеев упал на траву.

Такой мяч и я мог не отбить… Неберучка как есть, то есть бьют вроде прямо над вратарем, а мяч планирует в тот угол, что прикрывала стенка.

С голом и в атаке итальянцев остановил свисток.

Это целый тайм прошел?

— Запасным — разминаться, — скомандовал Тихонов, уходя со всеми в подтрибунные помещения.

Это правильно. Там сейчас и бутсы могут летать, и от мата стены сотрясаться — но только для тех, кто играл. Не надо остальным знать, пусть лично мне и очень интересно.

Велено было разминаться — что ж, разомнусь! Ну а вдруг удача улыбнется, и выпустят-таки на раму? Я пробежал к воротам, помахал руками-ногами, поприседал, потом попросил других запасных постучать мне, чтобы, принимая то слева, то справа, мягко попа́дать. После ребята побили в углы — чтобы вытянуться, привыкнуть к падениям.

Движения меня расшевелили и зарядили. Хорошо! Во мне было столько энергии и уверенности, что выпусти меня сейчас — и безо всякого «лучшего» ни одного мяча не пропущу!

Я, как и остальные запасные, уставился в подтрибунное — туда, откуда должны выбегать наши. Особенно яростно надеялся поиграть Кокорин, его аж ломало, бедного. Думал, наверное, что его взяли в Италию не просто посидеть на скамейке.

А вон и наши. Головы вскинуты, глаза горят — видно, что Валерий Кузьмич нашел нужные слова. Наверняка они столкнулись с теми же психологическими блоками, что и подопечные Непомнящего — камерунцы.

Но моя надежда постоять на раме не оправдалась: на поле, как и говорил Валерий Кузьмич, вышли те же, рассредоточились, заняли позиции. Итальянцы вяло посвистывали, своих приветствовали тоже вяло. Видимо, посчитали нас совсем уж никудышными соперниками, мальчиками для бития, а против таких болеть даже как-то стыдно. Казалось, что, если мы забьем, итальянские болелы порадуются — все-таки не совсем стыдная команда их фаворитам досталась, может показать красивый футбол.

Свисток!

Наши уперлись. Крепко уперлись! Выкатили «автобус». Вперед уже никто не ходил, все заняли зоны. А за Коровьевым, смотрю, пустили Денисова — это еще и личка получается.

И первые минут десять — опять туда-сюда, у итальянцев никак не получалось прорваться к нашим воротам. А у нас — только оборона без попыток выйти на чужую половину поля: пригодилась стратегия Бердыева.

И вот началось, пошло у итальянцев: прижимают, перекидывают мяч через поле слева направо. Гоняют наших полузащитников.

Прорвался вперед нападающий — пас направо! Казалось, бы в никуда пас. К мячу кинулся Джикия, но тут словно из ниоткуда появился их вингер! Вихрем понесся, обходя наших, как стоячих. А Джикия тык-мык, танцует вокруг него, сиськи мнет, будто бы боится лишнее движение сделать, задеть великого…

Домялся, добоялся!

Пас назад, полузащите, прочно насевшей на наши ворота. Болел бы за итальянцев, порадовался бы красивой распасовке. Фанаты, вон, радуются, флагами трепещут!

Наши прижались к воротам. Блин, как только прижимаемся — так сразу опасно.

Удар по воротам! Я инстинктивно дернулся на Микроба, вскинул руки. Сложно сидеть спокойно, когда на поле такое!

Игорь не подвел, отбил, все-таки он крутой профи — и снова мяч у итальянцев. Захотелось зажмуриться. Это позор какой-то! Расстрел в упор.

Игорь уже не ловил мяч — отбивал. И старался посильнее и подальше, чтобы наверняка, чтобы избежать удара вторым темпом. Но прямо мимо скамеек паровозиком промчались итальянцы, обыграли в стеночку Дивеева, выскочили в штрафную, уперлись в лицевую, резкий прострел, как сильный удар…

Заорали болелы, замахали флагами. Гол, что ли? На скамейке хуже, чем на трибунах. И еще хуже, чем смотреть по телеку, не покажут повтор.

Да, гол. 2:0. Наших бьют! Но хуже всего — вот так сидеть безучастно, когда реально можешь помочь! Микроб, вон, лицо руками закрыл, головой качает.

Получите и распишитесь. И ни слова критики в адрес вратаря. Это голы командные. Это команда допустила расстрел Акинфеева в упор.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на наших тренеров. Карпин, как всегда, психовал. Валерий Кузьмич подозвал Бекиевича, и два старейшины что-то на пальцах друг другу показали. Договариваются о замене? Но понятно же — не Игоря собрались менять. Он в форме, он на месте. Но вдруг все-таки?..

— Ты готов? — спросил Карпин, проходя мимо.

У меня сердце пропустило удар! Мы с Федором синхронно кивнули.

— Вот и будь готов.

И ткнул пальцем — в Микроба:

— Подмени Уткина, что-то он мне не нравится. Дай скорости слева.

Микроб стартовал, как боеголовка из шахты — подпрыгнул вертикально, на метр, наверное, и как полетел! Ща он им задаст! Вытащили-таки козырь из рукава! И вроде бы порадоваться надо за Федора — хоть его выпустили, за наших тоже порадоваться, что у команды появился шанс. Но разочарование, что я так и остался сидеть, не дало. Надеюсь, что не зря тут задницу просиживаю, и от меня хотя бы будет польза, как от человека-вай-фая.

В первую же паузу прошла замена. Расстроенного Уткина Непомнящий похлопал по плечам, приобнял, отправил на скамейку. Мол, не за грехи какие — просто смотрим другое расположение в игре.

Данила сел рядом со мной, на место Микроба — от него шибало эмоциями, жар шел, как из печки.

— Блин! Они все время на десять процентов быстрее! — Его реплика не адресовалась никому конкретному, он просто пожаловался.

И тут Микроб как включился, как дал! Его фланг был с нашей стороны, где скамейки запасных. И стало видно, насколько он быстрее всех на поле. Раз за разом Акинфеев стал доставлять мяч ему: сначала около штрафной, а потом и к центру поля.

Сделав пару рывков, которые я про себя назвал блинками, Микроб вдруг не стал отдавать пас, а сам понесся на расступившихся итальянцев. И полетел, и полетел под наши крики со скамейки и подбадривание тренерского штаба.

Микроб мчал так быстро, что просто не успевал сам ничего сделать, уперся в лицевую линию, почти потерял мяч, но вдруг ухитрился ногой со всей дури — в центр штрафной. А туда уже дельфином влетел огромный Дзюба, вколачивая под крестовину головой сильнее, чем ногой.

А-а-а! Есть!

2:1! И пошла игра! Осталось меня выпустить.

Трибуны ошалело притихли, и фальшивой нотой во всеобщем негодовании — радость наших темнокожих болел и нестройные аплодисменты запасных. Карпин вскинул кулак и заулыбался так, словно это он забил.

— Федор — молодец! — заорал Сэм, поднеся ладони ко рту. — Ура-а-а! Артем — моща!

Подвиг Микроба и Дзюбы вдохновил команду на подвиги. Обреченность смыло азартом, наши почувствовали, что могут, и ринулись в атаку. Пошла волна туда — волна сюда. Волна туда — волна сюда. Трибуны тоже оживились, заорали, замахали флагами. Как же так? Меня! Копопляного муравья! Копытом в лоб! И кто⁈

Команды тоже разорались. Их вратарь раздал пендалей своим. Я преисполнился гордостью за наших. Могут же, когда захотят! Вот он, настоящий футбол!

Опять Микроб убежал от опекунов, понесся вперед. Только не по прямой, а загнул дугу, вошел в штрафную, и…

Пробросил мяч вперед, а ноги не убрал и был скошен итальянской газонокосилкой напрочь. Может, подставился, а может, само так вышло. Покатился Федор по газону, прижал колено к животу.

— Дурак! — кричал Кузьмич, хватаясь за голову. — Какой дурак!

Дурак не дурак, а пенальти команде привез. И встал без медиков. Ну, он легкий, он умеет.

К мячу — снова Дзюба. Протер круглого футболкой, стукнул о газон, поставил на точку.

Засвистели фанаты, задудели в дуделки обиженно. Так и хотелось в пылу азарта показать им русский кукиш — выкусили, мол?

Итальянцы, кстати, даже не спорили — там четко всё. Своего, который сбил Микроба, да по нему прошелся, потолкали немного — он хвост поджал, голову в плечи втянул, виноват, мол!

Ну, Дзюба, не подведи! Твой звездный час. Облажаешься — на твое место Кокорин пойдет. Этот вариант Кокорина мне нравился больше, чем его прототип из нашей реальности.

Свисток.

Дзюба серьезно так разбежался…

Буц! Такой ударище должен пробить ворота насквозь.

Казалось, время замерло. Вот он, момент истины!

Мяч чиркнул по крестовине и улетел на трибуны. А Дзюба, нагнувшись, с удивлением смотрел на собственные ноги — это как так получилось? Так же не бывает?

Денисов за голову схватился, Карпин рвал и метал, Непомнящий просто качал головой, потирая подбородок. Тихонов остолбенел, тоже не веря своим глазам.

Кокорин на скамейке запасных закрыл лицо руками, вытянул ноги и застонал так, словно ему тем самым Дзюбиным мячом прилетело в голову. Зато трибуны возликовали, запрыгали, заорали что-то по-итальянски. Хорошо Дзюба не понимал, что они там обидное орут.

— Шешенс-с, — прошелестел Сэм, вскочил и громко топнул.

И всё, везение нашей сборной закончилось, а может, Дзюба всех демотивировал, сведя к нулю собственный подвиг.

Игру Микроба раскусили, его зажали слева. Наблюдая за ним, я понял, что он не «включился», а играл на воодушевлении, все-таки парень очень талантлив. Как бы он ни был обижен на мать за то, что она засунула его в спортивную школу, мир получил талантливейшего футболиста. Если тренерский состав даст парню развернуться, его имя войдет в историю. Чтобы вписать свое, похоже, придется ждать следующий чемпионат. Ну, или на Лиге Европы отличиться.

Обе команды сосредоточились в центре поля и стали там пихаться и толкаться, все время теряя и подхватывая мяч. Опасных моментов больше не было ни с одной стороны. Ну, хоть так. Хоть не абсолютное доминирование итальянцев, которым, кстати, некоторые эксперты пророчили победу на чемпионате мира.

Свисток! Конец игры. 2:1.

Вполне логичный результат, вот если бы выиграли мы, это было бы странно.

А итальянцам больше и не надо. Типичный их счет, типичный их выигрыш.

Наши болельщики, конечно, расстроятся. Валерий Кузьмич выступит на телевидении и успокоит их, что это неплохой результат, соперник все-таки мощный, а у нашей сборной — первая серьезная игра за долгое время, а с первого раза редко когда что-то получается хорошо.

Под ликование итальянцев мы отправились в подтрибунное. Но не как побитые собаки, а с высоко поднятыми головами, только у меня осадок остался: мог же ведь спасти, а не дали.

Непомнящий подозвал Микроба и что-то ему говорил. Сэм смотрел с завистью и ворчал:

— Ну как так, а? Мимо ворот! Меня выпустили бы, я б точно забил! Дзюбу как сглазил кто, да?

— Если б ты был Борода, я тогда сказал бы «да», — ответил я в стихах, но Сэм воспринял мою шутку всерьез.

— Надо попросить, чтобы нам обереги сделал.

Наш разговор услышал Микроб и пропел:

— У шамана три руки, оу-воу-воу.

Я думал, все закончится спокойно, но в раздевалке орал Карпин:

— Ты накосячил, так закрой рот и слушай! Твое дело — играть, дело тренера — стра-те-ги-я!

— Да б…ть, — взревел Дзюба, вскочил и долбанул кулаком о стену. — Я специально, что ли? Нахера меня долбать? Самому тошно.

— Да кто угодно забил бы, — проворчал Кокорин, посмотрел на Микроба: — Ты специально подставился, да?

Федор покосился на Кузьмича, потирающего подбородок, и помотал головой:

— Нет конечно.

Карпин продолжал быковать на Дзюбу:

— Накосячил, и хамит!

Тихонов что-то шепнул коллеге на ухо и попытался его увести, но Карпин вывернулся из захвата.

Вот только не хватало и в этой реальности дзюбокарпинга, они если закусятся, так два бультерьера.

— Ребята, хватит, — спокойно произнес Кузьмич, и Карпин с Дзюбой замолчали, лишь волком друг на друга поглядывали.

Авторитет Непомнящего был так силен, что ему голоса повышать не нужно, чтобы быть услышанным. Если бы не Кузьмич, конфликт бы усугубился. Он и так уже обозначится: все запасные нападающие смотрели на Дзюбу так, словно он уморил их любимую бабушку. Интересно, оставят его в основном составе или на скамейку посадят?

Карпин сделает для этого все возможное. Артем же переодевался молча, не смея поднять глаз — он сам себя ел поедом, а тут еще другие добавляют!

Я отлично его понимал. Самый лучший способ дать человеку ощутить вину — оставить его в тишине и молчании, и он будет себя грызть. Конечно, это работает только с адекватными людьми, а не с уродами, которые считают, что им все должны.

Если же на того, кто сам себя корит, в такой момент еще и нападать, то вместо того, чтобы угрызаться виной, он будет защищаться и изливать негатив, которого и так с избытком. И от чувства вины ничего не останется, будет только злость на источник раздражения.

Когда страсти улеглись, Валерий Кузьмич сказал:

— Подводим итоги. Все не так плохо, как рассчитывали западные коллеги, но и не так хорошо, как хотелось бы. К сожалению, в полной мере мы не готовы. К счастью, потенциал у нас есть, и мы точно не хуже итальянцев. Хотелось бы отметить игру Игоря Акинфеева, который неоднократно спасал команду и показывал высший класс. Приятно удивил Федор Хотеев.

Микроб улыбнулся от уха до уха.

— Отличная голевая передача, но часто риск не оправдан и много самодеятельности.

Федор потух. Кузьмич продолжил, поглядывая на мрачного Дзюбу, который приготовился терпеть публичное унижение.

— Артем… А вот Артем — молодец. Но растерялся, перенервничал — с каждым может случиться, и не надо спускать на него собак. Футбол — игра командная. Все неудачи — не вина кого-то одного, тут все отличились и все проштрафились. Кстати, с командным взаимодействием у нас не очень: кто в лес, кто по дрова. Не работает команда, как слаженный механизм. Но, думаю, мы успеем сыграться. Готовьтесь к тому, что сборы у нас еще будут, и не один раз, они нам жизненно необходимы. Коллеги?

— В принципе, и я доволен, — кивнул Тихонов. — Хотелось бы, чтобы вы играли посмелее. Судья-то нас не топил, вот когда видно, что только нам свистит, тогда можно осторожничать.

Бердыев был немногословен:

— Соглашусь с коллегами.

А вот Карпин, от нетерпения притопывающий, проговорил:

— Раз уж меня пригласили, выскажусь. Я недоволен. Много пробуксовок, медленно раскачиваемся, там, где нужно ломиться вперед, тупим. Нам же не «автобусы» надо учиться выстраивать, а, как было замечено ранее, развивать командное взаимодействие. Ну и игра отдельных персонажей удивила и расстроила. — Он мазнул взглядом по Дзюбе и постучал себя по лбу. — Вы поймите, что игрушки и возня в песочнице — все это закончилось! На нас весь Союз смотрит! В том числе товарищ Горский. Да не только Союз — весь мир! Мы обязаны оправдать ожидания! А то, что я сегодня увидел — это даже не одна восьмая финала, это позор! Итальянцы нас просто пожалели и играли расслабленно. Счет мог быть гораздо более разгромным. Так что работаем, работаем и еще раз работаем!

— К сожалению, чтобы наработать практику, — сказал Кузьмич, — нам недостаточно соперников из СССР. Нужно будет устроить еще несколько товарищеских матчей.

— Мы будем работать, да! — выпалил Сэм, когда тренеры высказались. — Только играть дайте! Мы сможем.

— Все, расходимся по номерам, — скомандовал Тихонов. — Напоминаю, что отправление автобуса у нас в шесть утра. В восемь — самолет, позавтракаете на борту. Потом — пресс-конференция в Москве.

— А ужин? — жалобно спросил Коровьев.

Тихонов щелкнул пальцами.

— Ужин — святое. Сперва ужин, потом расходимся по номерам и — спать! Слышали меня? Никаких самоволок по окрестностям, если кто попадется — мгновенное исключение из команды.

За столиком на ужине сидели я, Сэм, Микроб и Кокорин. Все были мрачными и нехотя ковыряли спагетти, только Микроб тараторил без умолку, интересуясь, выпустят ли его в следующий раз, когда он так ярко сыграл. Мы не разделили его энтузиазм, потому что возможности отличиться у нас не было, и это угнетало.

После ужина мы разошлись по номерам, проснулись в пять, быстро собрали вещи и расселись в автобусе. На этот раз никто нас не развлекал, мы молча приехали в аэропорт, молча погрузились в спецборт и полетели в Москву, в зиму и холод.

В Италию нас провожали как героев, а встречать будут… Проигравших не встречают с триумфом. Очень не хватало Комсети, прочитать, как преподнесли нашу игру зрителям, и что по этому поводу пишут болелы. Футбольные эксперты меня не интересовали, они как синоптики, которые ошибаются один раз. В сутки. Да и ясно было: напишут эксперты то, что велено. А велено не сеять пессимизм в сердца советских граждан.

Что касается меня, я видел игру. И пересматривать ее не надо, чтобы понять: это игра сильной команды, но никак не сборной-чемпиона. Спасти нас может только чудо — я и Микроб, но не факт, что нам позволят — и это самое обидное.

В Михайловск нашу троицу повез минивен от завода. Всю дорогу я отвечал на сообщения «титанов» и Рины, а от нее посланий было десять! Слова одобрения, пожелания удачи, возмущение, что мне не дали поиграть, потом — утешение, пожелание спокойной ночи и удачного полета. Она, конечно, знала, что сообщения не дойдут, но не находила себе места и писала, проводила ритуал успокоения.

От ее посланий мне так хорошо стало на душе, словно то тепло, которое она копила и излила на меня через сообщения, заключило меня в кокон, и я понял, что все будет хорошо. Я поиграю и принесу стране победу если не на чемпионате мира, так в Лиге Европы.

Только я собрался убрать телефон, как пришло сообщение от Тирликаса, который велел нам явиться на собрание в шестнадцать ноль-ноль, где будет сделано важное объявление.

Думал, будут чествовать Микроба и спрашивать, что там и как у буржуев. Это, конечно, тоже было, но причина всеобщего сбора оказалась более чем уважительной: Сан Саныч объявил, что Льву Витаутовичу удалось договориться с «Рейнджерс», чтобы тридцатого марта «Титан» провел товарищеский матч в Англии.

Вот там и проверим свои силы!

Глава 7

Не лучше, чем у нас

29. 03. 2026. Михайловск

— Саша, — донеслось сквозь сон, и я не сразу и понял, кто и зачем меня будит.

Сел в кровати, как ошалелый сурикат. Что? Где? Я проспал автобус, и «титаны», приготовившиеся к вылету в Шотландию, уже ждут одного меня?

— Са-аш! — прошептала Рина в самое ухо. — Дай руку! Скорее же!

Застонав, я перевернулся на спину, а жена схватила мою ладонь и приложила к своему животу и замерла.

— Чувствуешь? — вкрадчиво спросила она.

— Нет, — честно прохрипел я. — А что должен чувствовать?

— Ребенок пинается! Пяткой как даст! Я аж проснулась.

Надо же! У нее еще живота толком не видно, пятый месяц только начался, а поди ж ты!

Сон мгновенно пропал, замерев в темноте, я сконцентрировался на ощущениях, разогрел огонь за грудиной, направил к ладони и ощутил легкий толчок, на грани осязания. Губы растянулись в улыбке.

— Да! Он меня толкнул.

— Футболистом будет! — сказала Рина с гордостью, подумала немного и спросила: — Как думаешь, он родится обычным или — как мы? Какие дети у самородков?

Последнее слово она шепнула мне в ухо. А действительно — какие? Вдруг дар у них будет проявляться с первых месяцев жизни? Как такой белой вороне уживаться с обычными детьми? Или пробудится ближе к совершеннолетию?

— Красивые и талантливые, — ответил я, попытался снова почувствовать ребенка, но он больше не толкался.

Кто родится, мальчик или девочка, на УЗИ видно не было, но Рина внутренним чутьем чуяла — мальчик, и даже имя ему выбрала — Леонид. Точнее, сказала, что он выбрал: при перечислении имен малыш отозвался именно на это имя.

Внезапно меня сковал страх: я вспомнил предостережение Гусака, что меня убьют за границей, я обнял Рину, поцеловал ее в затылок и застыл.

Я ведь имею все шансы не увидеть своего первенца! Его первые шаги, первые слова, первые друзья в садике — все это может пройти мимо меня!

— Ты чего? — напряглась Рина, уловившая изменение моего настроения.

Врать я не стал, но и правду не сказал.

— До одури боюсь вас потерять.

— Ну чего ты! Все будет хорошо! — Она погладила мою руку и положила себе на бок, а спустя минуту сказала: — Я чувствую… Не знаю, как объяснить. Что у тебя есть какая-то тайна, ты носишь ее с собой и ничего не рассказываешь даже мне. Что-то, связанное с детдомом. Там было что-то ужасное. Но мне-то можно сказать!

Она перевернулась. В темноте я едва различал черты ее лица и внимательные блестящие глаза. Близкие всегда чувствуют, когда недоговариваешь.

— И когда ты стала это чувствовать? — осторожно поинтересовался я.

— Когда мы стали жить вместе. Ощущение, что у тебя в душе, как у Синей Бороды, есть комната, куда ты никого не впускаешь. Я не знаю почему.

— По той же самой причине: это опасно. — Я привлек Рину к себе, ничего выпытывать она не стала.

Так мы и уснули, обнявшись. Но страх не уснул. Когда я встал по будильнику перед длительным перелетом в Шотландию, сердце сжималось от дурного предчувствия. Потому что каждый раз, когда чувствуешь себя в безопасности, начинает твориться трэш.

В той жизни, когда Алена наконец забеременела, мы нарадоваться не могли, это была настоящая идиллия! Ничто не предвещало того, что я потеряю и жену, и ребенка. Аж обидно стало, что виновные в халатности не понесли наказания.

Так хотелось рассказать Рине о своей прошлой жизни, чтобы между нами не оставалось тайн, но я не решался — не знаю почему. Наверное, открыться было бы правильно — вдруг потом будет поздно?

Но готова ли она к правде?

Я пообещал себе, что откроюсь перед поездкой на чемпионат мира. Про Горского говорить не буду — это не только моя тайна; но все, что касается меня, расскажу: Рине можно доверять.

Я выглянул с балкона и увидел освещенный фонарем серебристо-белый наш личный автобус с надписью «Титан». Просторный и современный ЛАЗ с креслами, принимающими чуть ли не лежачее положение, с откидными столиками, холодильником и шкафом на задней площадке. Расстояние между сиденьями было таким, что можно легко вытянуть ноги, из-за чего количество мест уменьшилось с пятидесяти до тридцати четырех.

В салоне пока было темно, водитель курил у фонаря, выпуская облако дыма вместе с паром — ночью приморозило.

Посадка у нас назначена на семь утра, завтрак в дороге. Вылет спецборта в двенадцать, обед в самолете. Разница с Глазго — два часа, туда мы прилетаем в полпервого по местному времени.

Поселение, экскурсия, адаптация, встреча с молодежью на следующий после матча день — мне нужно раздать свой вай-фай.

Игра — тридцатого марта в шесть вечера.

С «рейнджами» я играл в составе Динамо, и теперь с ними предстоит сойтись «Титанам». Жесткая команда, но и мы — не баловни из высшей лиги. Точнее, мы недавно там и еще не успели разбаловаться, не забыли, как нам свистели и как нас ломали. Так что рубилово предстоит зачетное.

Пока ехали по сонному городу, а дальше — по загородной трассе, я думал о намечающейся оттепели между Союзом и капстранами. В прошлый раз железный занавес рухнул по их желанию и не в нашу пользу, нас тем занавесом чуть не расплющило. Помню, Ельцин в Белом доме брызгал слюной, что это мы победили союз, и теперь США ничего не угрожает — прямо так в открытую и заявлял, никого не стесняясь. Один «план автономизации» чего стоил'! Это когда автономии могли получить статус, равный статус союзных республик. Не надо объяснять, что за этим последовало бы.

Кстати, Закон СССР «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами федерации» был принят 26 апреля 1990 г., еще до того, как Горский пришел к власти.

В этом мире Горскому удалось сделать невозможное: изменить ход истории и сохранить Союз, чего без сверхспособностей было не сделать. Последовали массовые репрессии, аресты, ссылки и депортации. Генсек заручился поддержкой группы одаренных и навел порядок, теперь мы не уступаем развитым странам, а кое в чем и превосходим их.

И вот снова железный занавес приоткрылся, но, подозреваю, по нашей инициативе. Мы везем им меня — троянского коня, чтобы сеять разумное, доброе, вечное и пробуждать самородков, при наличии которых невозможно существование мира в том виде, в каком он существует сейчас.

Наша цель — не сломать, а улучшить, видоизменить. А что будет дальше — вопрос. Возможно, резня. Возможно — война двух видов людей и мировая революция.

Разве не в такой стране, как наша, мечтает жить любой нормальный человек? В стране, где соблюдаются законы, где нет нищеты и культа потребления? В стране, где у бытовых приборов гарантия качества — десять лет, как и у автомобилей? Да, пока не все гладко, но я точно знаю, что теперь уж точно рыба не гниет с головы.

В аэропорту у нас проверили документы, дабы удостовериться, что никто ничего не забыл, и мы погрузились в спецборт. Перед тем, как пропала связь, я перечитал сообщение Рины: «Удачи, Саша! И тебе, и команде. Мы будем держать за тебя кулаки — я и Лео».

Самолет оторвался от взлетки, взмыл сперва навстречу солнцу, а потом развернулся и устремился на запад. Так получится, что мы вроде как два часа будем опережать солнце.

— А знаете, что сборная поет? — громогласно спросил Сэм и пропел: — Далеко, далеко, у штрафной пасется Ко… Правильно, Кокорин!

Парни грянули смехом. Микроб добавил:

— Там еще Коровьев есть, и он лучше подходит. Кокошу-то в основной состав не взяли.

Когда наши летали за границу при Союзе, старались там затариться дефицитными шмотками и работали, как пылесосы — весь мусор сметали. Теперь же у нас все свое, это пусть они гребут телефоны, которые неделями держат заряд, и обувь из натуральной кожи тончайшей выделки — у них-то процветает гринпис и прочая шиза, ни меха натурального, ни кожи. Да здравствует синтетика, которая не разлагается!

От спонсорства западных фирм СССР отказался, у нас свои торговые марки есть, которые, возможно, пойдут на западный рынок, наводненный китайскими товарами, и будут вполне конкурентными.

Например, советско-китайская фабрика «Два мяча», которая раньше выпускала только кеды, теперь базируется в Союзе и выпускает спортивную одежду высокого качества плюс спорттовары. Вот пусть попробуют и удивятся, как поначалу удивлялся я.

Несколько комплектов: кроссовки + спортивные костюмы, Сан Саныч вез в подарок коллегам и молодежи — за лучший вопрос. Также с нами летел ящик шоколадок — пусть сравнят и оценят.

На выходе нас встретили сопровождающие — девушки-переводчицы и молодой мужчина-мулат с огромной табличкой «Титан».

Парни нервничали, ерзали на сиденьях — кроме нашей троицы, никто из них за границей не бывал. Вспомнился оставленный дома Мика, которому тоже, наверное, хотелось лететь с нами и посмотреть заграницу, но Сан Саныч, подозревавший, что он с нами исключительно ради этого, слово держал. Мне же хотелось, чтобы на Погосяна хотя бы перестали коситься, все-таки он старается, и, окажись Мика на поле, точно гол принес бы, он изобретательнее прямолинейных Рябова и Сэма. Его бы с Цыбой или Ведьмаком в пару!

Но Санычу, конечно, виднее.

Зато с нами летел Тирликас и две молодые журналистки в сопровождении телеоператоров, которые должны были обеспечить трансляцию матча для наших болельщиков. Эти четверо сели в самолет после нас, но я был уверен, что они и есть охрана. Надо просканировать их для уверенности.

Я не сомневался, что болеть за «Титан» будет весь Союз от мала до велика. А в Михайловске, если мы выиграем, будет праздник и гуляния до утра, и плевать, что потом среда!

Тирликас устроился поближе ко мне — не только директор команды, но и телохранитель.

В общем, настроение у парней было приподнятое, они предвкушали что-то типа контакта с братьями по разуму. Я их восторженности не разделял. Во-первых, тревожился больше даже не за свою жизнь — боялся, что никогда не возьму на руки новорожденного сына. И, во-вторых, предполагал, что «рейнджи» будут мстить команде из СССР.

А вообще, толковый товарняк, ведь соперник тоже должен быть в Лиге Европы, вот и потренируемся. Меня предстоящая игра интересовала больше, чем товарняк с итальянцами — ведь это родная команда, да и я смогу проявиться.

Когда самолет пошел на посадку, все прилипли к иллюминаторам — интересно было, а как тут у буржуев? А ничего особенного, потому что Глазго — не вполне Англия. Но это не отменяет извечного соперничества двух наших супердержав, увы, пока не в нашу пользу. Ну ничего! Как выйдем, как покажем им высший класс и непредсказуемую игру!

На таможне к нам особо не придирались, проверили документы, попросили автографы — отказывать мы не стали, зато как уверенности прибавилось! Любят! Ждут!

Ага, как диковинных зверушек, которых выпустили из клетки.

Улучив момент, я включил «эмпатию», чтобы считать желания одной женщины-журналистки — она хотела сенсацию и повышение зарплаты. Вторая тоже оказалась обычным человеком, а вот операторы выдали белый шум. Это были одаренные, судя по возрасту, не самородки. И оба старались держаться поближе ко мне. Интересно, как они собрались меня охранять без оружия? Или им его носить можно, если есть разрешение? Или его должны тайком передать в самой Шотландии?

Спрашивать я, конечно же, не стал.

На выходе из пункта досмотра нас встречали две девушки: блондинка и негритянка, и темнокожий мулат с дредами, а с ними шестеро вооруженных полицейских. Но спокойнее мне не стало, потому что они не уберегут от снайперской пули.

Негритянка на отличном русском рассказала, что сейчас нас поселят в гостиницу, у нас есть час, чтобы освоиться, а потом нам предстоит экскурсия на знаменитый стадион «Айрбокс». Завтра у нас полностью рабочий день, а вот послезавтра — встреча с любителями футбола и экскурсия по городу.

Жаль, что мы не в Лондоне! Вот удивились бы парни, что по улицам ходят не коренные светлокожие англичане, а африканцы и арабы! Еще бы митинг ЛГБТшный где проходил для наглядности — в этом мире маразм тоже просочился в общество.

Надо отдать должное, на отель принимающая сторона не поскупилась, нас поселили в двухэтажном небольшом здании, стилизованном под рыцарский замок, и, кроме нас, тут никого не было. А может, такие условия поставил наш футбольный союз с подачи Горского.

От обеда Саныч отказался еще в аэропорту, напомнив, что мы уже поели, ведь у нас разные часовые пояса, и команда, гудя и разглядывая лепнину, старинные картины и скрещенные на щитах мечи, висящие на стенах, отправилась по номерам.

Глаза у всех горели — экзотика! Заграница! Всем хотелось побыстрее попасть в город, накупить сувенирки. Эх, знали бы они, что вся она изготовлена в Китае!

Микроб озирался с открытым ртом и только и успевал фотографировать.

— Я — в Англии! Офигеть! — повторял он на разные лады.

Простой интернатовский мальчик, не знавший излишеств.

— Ты только им не скажи об этом, — сказал я. — Ну, что тут Англия. Здесь — Шотландия. И они всю историю с Англией на ножах.

— А как тогда?

— Так и говори — Шотландия. Ну в крайнем случае — Великобритания. Хотя Шотландия для них роднее и приятнее. Скоттланд, ясно?

Сэм кивнул вместе с Микробом.

Сэм от впечатлений, похоже, онемел, как и Клыков. Жека обнял рыцаря, стоящего в холле второго этажа, и Игнат запечатлел его камерой телефона, потом они поменялись. К рыцарю выстроилась очередь. Все это сопровождающая, молодая улыбчивая женщина, рыжая и белокожая, с улыбкой смотрела на нас.

Операторы снимали антураж, встав в разных концах холла, но то и дело поглядывали на меня. Значит, Тирликас не обманул с охраной.

Номера тоже были под старину: огромная деревянная кровать с изголовьем, где изображена охота на кабана, бархатные занавески, массивные оконные рамы. Царская ванная комната с джакузи. Наверное, надо будет зайти к Сэму, показать, как что работает — вдруг опять не будет знать, как за собой смыть.

Микроб поселился за стеной справа и сразу же прибежал ко мне, проговорил виновато:

— Они так душевно нас принимают, что мне как-то неудобно даже… ну, ты понял. — Он скатал воображаемый файер на уровне груди.

Я кивнул.

— Да, это будет нечестно.

Я оторвал стикер и написал ручкой на листке:

«Включаемся, только если хозяева поведут себя… неподобающе. Согласен?»

Микроб кивнул с облегчением и повеселел.

— У них тут не лучше, чем у нас! А то читал всякое… — выдал он.

— Вот и хорошо, что посмотрите, как оно на самом деле. Ну и имей в виду, что гетто, где живут мигранты и куда лучше не соваться, вам не покажут, вы увидите праздничный фасад Шотландии.

— Не понял, а ты…

— А я тут уже был с «Динамо», — отмахнулся я. — И стадион с его богатой историей видел. Так что все походы — без меня.

— Скучный ты стал, — сказал Микроб после минутного раздумья. — Вот как только мужик женится, так сразу ему все становится неинтересно. Не буду жениться.

— Ну, тогда с Колесом — по бабам. — Отшутился я. — Хозяева нам в прошлый раз даже красоток подогнали бесплатно. Постельная разведка — слышал о таком?

— А-а, ну да. — Федор почесал в затылке. — Ну нафиг! Пойду Сэма поучу унитазом пользоваться.

Микроб удалился, и я задумался над его словами. Выходит, я пришел в этот мир неуязвимым — мне не о ком было переживать. А теперь — Рина, ребенок. Так хочется их увидеть, что лишний раз рисковать не стоит.

И я остался в номере, когда все ушли смотреть стадион и трофеи «рейнджей»: незачем искушать судьбу.

По возвращении было напутствие Саныча не налегать на национальную кухню, дабы не получить пищевое расстройство. Потом мы собрались в холле и обсудили впечатления и грядущую игру, и я вырубился часов в девять, посчитав, что правильнее не болтать, а набраться сил перед ответственной игрой. Национальная сборная зрителей не порадовала, а мы — просто обязаны.

* * *

Перед игрой все жутко переживали, Микроб и Клыков бегали в туалет — не от обжорства, а из-за нервов. Сэм был сосредоточен и мрачен, и перебирал четки на манер Бекиеча — для успокоения. Борода всем раздал по крошечному запечатанному кулечку на нитке, чтобы вешать на шею — от сглаза и порчи, а то ведь целый стадион будет желать нам зла. Дзюбу, вон, в Италии сглазили, и нам то же грозит.

Как это ни смешно, его обереги никто выбрасывать не стал.

В раздевалке мы собрались раньше положенного, и Димидко заладил знакомую песню: противник играет жестко, и нам не надо тушеваться, это товарняк, и нужно показать задор и агрессию, но в меру, особенно это Сэма касается. Замен у нас три, этого достаточно. «Рейнджи» будут с нами играть в Лиге Европы и могут быть заинтересованы в том, чтобы вывести из строя команду-конкурента, потому мне нужно быть особенно осторожным.

Основной посыл прокачки — не надо бояться, мы не хуже, возможно, что и лучше. И если они попрут напролом, надо хитрить и не подставляться. Если грязно начнут играть — не стесняться падать, уж они возможность не упустят. Соперник у нас серьезный. Конечно, не «Барса» и не «Реал», не манчестерские монстры — но все же!

— На поле у нас сегодня в защите Думченко, Борода, Круминьш. Опорник Лабич. Полузащита Клыков, Тишкин, Воропай, — объявил Димидко.

Левашов, которому предстояло сесть на скамейку, пригорюнился.

— Края — как обычно, Хотеев, Бурак. Атака… — Саныч взял паузу.

Нападающие вскинули головы, о, сколько надежды во взглядах!

— Бекханов, Рябов. Играем мы в три центральных! А рейнджерсы — всегда в четыре защитника. У них 4−3–3, у нас, выходит, 5−3–2, превращающиеся в атаке в 3−5–2. В общем, будьте готовы!

— Всегда готовы! — ответили мы нестройным хором.

— На поле, ребятушки! — Димидко встал у двери и каждому, выходящему из раздевалки, давал «пять» — благословлял.

И вот — ярко-зеленая арена «Айрбокса», трибуны ярусами, рукоплещут болельщики, встречая выбегающих фаворитов. Погода еще сегодня солнечная, футбольная, около +10. Вот тебе и север!

С одной стороны, хорошо, что мы играем на чужом поле — это опыт. С другой — сложно, когда целый город футбольных фанатов тебя освистывает. Но ничего, пусть орут, а мы крепчаем.

Я скользнул взглядом по выстроившимся для приветствия нашим. Орлы! Молодая, подающая надежды команда, каждый парень крут, у всех есть потенциал, чтобы раскрыться и заиграть еще лучше! Подбородки вздернуты, глаза горят!

Я сосредоточился на собранных и угрюмых соперниках в сине-белой форме… и обалдел. Поскольку мыслили они в основном по-английски, не составило труда считать их желания: они не были настроены на честную игру. Им хотелось бить, ломать, вырвать победу любой ценой, и в этом прослеживалось редкое единодушие.

Черт! И не растолкуешь своим как следует!

Начнешь предупреждать — растеряются. Пусть будет как будет, а там посмотрим. Очень хотелось верить, что это просто прокачка такая, а не инструкция к действию.

Глава 8

Да, скифы мы, да, азиаты мы

Я скосил глаза на тренера «Рейнджерс» — не Филипп Клеман, который пришел команду за пару месяцев до того, как умереть Звягинцеву, а будто бы его маленькая карикатурная копия: невысокий, лысый, носатый, с уплощенным и вытянутым черепом, как у «чужого». Чего и как он хочет больше всего на свете, непонятно — я сильно далеко от него.

Хоть защиту предупредить, что ли, что игра не «возможно», а сто процентов будет жесткой, даже более чем жесткой.

— Парни! — крикнул я. — Готовьтесь к тому, что вас будут ломать.

— Димидко предупредил уже, — отмахнулся Марк Круминьш не поворачиваясь.

Действительно, все уже сказано, откуда им знать, что мне известно немного больше, чем остальным? И что делать? Сейчас включаться или подождать? Повременю, посмотрю, как пойдет — злоупотреблять способностями не стоит, вдруг буржуям придет в голову проверить нас не до игры, а сразу после? Как показала практика, нужно несколько часов, чтобы организм пришел в норму, а на следующий день во время отката так вообще аномальная энцефалограмма будет. Хотя нет, я буду весь сегодняшний день заряженным. К тому же завтра надо сходить в народ, а неизвестно, как меня накроет. Короче, держаться буду до последнего, к тому же есть надежда, что тренер «рейнджей» просто завел перед игрой, и они не будут играть грязно.

Потрогав на удачу штангу, я окинул взглядом стадион и заметил группку фанатов «Селтика» с бело-зелеными флагами. Интересно, шотландцы сплотились перед лицом общего врага, забыв давнюю вражду, или они здесь, чтобы в очередной раз высказать «фе» более удачливому конкуренту?

В этой реальности не было краха «Рейнджерс», и противостояние клубов не спадало.

Как бы то ни было, хоть небольшая группа поддержки в океане негатива — это важно.

Футболисты рассредоточились по полю. У хозяев сине-белая форма, у нас — гостевая, золотисто-солнечная, особенно выгодно играющая в солнечных лучах.

Давай, соберись! Хватит зыркать по сторонам.

И я сосредоточился, напоминая себе, что скорость моей реакции превосходит реакцию среднестатистического человека в десять раз. Просто нужно быть предельно сконцентрированным.

Свисток! Все, для меня осталось только поле, спины защитников, за которыми замелькали ринувшиеся навстречу друг другу футболисты.

Пошла возня в центре поля, упал наш Жека, схватился за колено, валяется, на судью смотрит.

Тот свистеть не стал — нет нарушения. Потом упал их нападающий, невысокий полузащитник Скотт Райт, темноволосый парень, органично смотрящийся на фоне смуглых легионеров. Лабич, об которого он убился, стоял, раскинув руки — мол, это не мое. Как там было, я не видел. Но и тут судья свистеть не стал — зря парень изображал, что его трактор переехал.

Вроде не подсуживают бразильские судьи, хотя могли бы. А вот хозяева не согласны. К судье ринулся длинный, бледный «рейнджер», похожий на глиста, замахал руками — двое на нем повисли, пытаясь втолковать, что с судьями не спорят.

А умирающий от боли Райт вскочил и побежал как ни в чем не бывало, сразу же включился, попытался забрать мяч у Игната, тот передал Лабичу, Лабич — Круминьшу, тот — освободившемуся Бураку.

Мяч перехватил черный, как смола, полузащитник, на него накинулся Клыков, красиво обыграл, катнул назад, а там Жека. Воропай вроде как ринулся вперед, но дал пас Микробу. Федя вдруг не пошел в обыгрыш, а выдал длинную диагональ на правый фланг, Бураку. Оттуда в касание — в центр, где уже разбежался наш Рябов. И попробуй его остановить, когда Антон стартанул! Он же здоровенный, стопчет всех подряд!

Стоптать не стоптал, мяч перекинул, выставленные ноги перепрыгнул и сразу оказался один перед вратарем. Удар сходу и подкат сзади совпали по времени. Мяч залетел в верхний правый угол, а Рябов рухнул на газон, держась за ногу.

0:1, мы ведем! «Титаны» облепили Рябова и сразу же разбежались. Я мазнул взглядом по трибунам — о, как нашему голу радовались болелы «Селтика», который «рейнджеры» в прошлом году здорово обошли в рейтинге!

А вот поваленный Антон, похоже, не симулировал. Отдышался, похромал чуть — и снова задвигался. Даже злее как-то. Вон, как отлетали от него защитники! Судьи следили за процессом и не свистели — ничего страшного, рабочие моменты, играем дальше.

Пошла игра без центра поля. Навал на их ворота, потом сразу толпа несется на наши.

Че ж вы резкие-то такие! Пас, пас, пас — наши и среагировать не успевают, растерянные какие-то, нерешительные. А вот мои защи — настоящая стена, заблокировали нападающих, и те вынуждены передавать назад, где уже ожили полузащитники, сместились к воротам.

И тут будто из ниоткуда черной молнией на правом фланге блеснул Рабби Матонда, оставивший за спиной Бурака. Ему наперерез ринулся Борода, и вингер ударил. Мяч летел четко в верхний правый угол, я прыгнул и отбил. И сразу же вторая атака — мяч оказался у Сирила Дессерса, который ударил за секунду до того, как Круминьш попытался выбить у него мяч.

Левый край ворот! Я отбил в падении, и снова атака! За спинами защей я не видел, кто лупанул издали, прыгнул, отбил.

Никак нашим не удавалось забрать мяч, я прыгал в створе ворот, как мартышка. И правой рукой тянулся, и левой кончиками пальцев перекидывал через перекладину, и ногами, и в падении, и рыбкой… Такое ощущение, что я сейчас на специальной вратарской тренировке, и тебя гоняют тренеры и помощники, подавая мяч за мячом под удар.

Сколько длилось? Пять минут? Десять? После очередного углового, когда мяч перелетел всю штрафную площадь, но попал-таки в голову шотландца, началась секундная суматоха. Мяч, не опускаясь, тыц-тыц-тыц — с головы на голову. Наши пытались выбить подальше, а не получалось. И вдруг мяч свалился вниз — и прямо на ногу Дессерсу! Я только дернулся, а мяч уже в воротах. Вот это скорость, мать ее разтак! Не могло не залететь — и залетело.

Под рев фанатов Дессерс побежал в середину поля, упал на колени, вскинув руки. Стадион радостно взревел. Я скосил глаза на «селтиков», те молча и угрюмо сидели, не имея возможности позлорадствовать.

Тут и с «лучшим» я не справился бы. Дырявая, блин, защита получилась — по большей части по вине полузащей, которые не спешили помогать центральным.

— Ну? Народ, вы или туда, или оттуда! — накричал я на своих, выбил подальше в поле. — Вон там их ворота! Там!

Но что-то не пошло, и опять удар за ударом — по нашим воротам. Опять гоняют мяч вдоль штрафной линии, а наши теснятся все ближе и ближе к вратарской, теперь слишком усердно, и когда можно бы катнуть вперед, там никого нет.

— Вперед! Два шага! — прокричал я, глянув на Димидко, мечущегося вдоль бровки. — Вытесняйте! Отодвигайте!

И пока отодвигал своих, мяч выскользнул из частокола ног, отрикошетил от своего — и в ворота, в другой угол, не в тот, что охранял…

«Рейнджерс» ведут, 2:1.

После очередного удара по воротам я сделал паузу. Постучал мячом о газон. Установил на угол вратарской. Отошел, приглашая защитника пробить свободный.

Включаться? Так пообещал себе играть честно, пока со стороны гостей все справедливо. Нет, не буду.

Судья засвистел, замахал рукой — вводите мяч в игру, накажу за затяжку времени!

Я выбил мяч на Игната. Тут пошла игра уже без ворот. Сцепились, как в регби, в центре поля. Только сделаешь передачу — налетают, отнимают. Но и у них не выходит убежать в атаку. Наши полузащитники выжигают все вокруг себя, тут же — в борьбу, тут же в отбор. Прессинг!

И вот из такой кучи малы мяч как-то коряво вывалился на Сэма. Он стоял спиной к воротам, дожидаясь своего момента. И дождался. Не разворачиваясь, пяткой продлил движение, а там уже разбежался Рябов и как запулил с дальней дистанции! Вот! Наши тоже умеют бить!

Я вытянулся, силясь за спинами разглядеть, что там. Обиженно взвыли болелы. Гол?

Го-ол! Я запрыгал в воротах, похлопал. Сегодня точно звездный час Антона.

Ничья! 2:2. Наши показывают высший класс и красивый футбол, ай да молодцы! И если национальная сборная не сыграна и не готова сойтись с сильным соперником, то мы — более чем готовы!

Но вдруг — протяжный свисток, побежали разнимать боковые… Что там? Спины, спины… Черный, как смола, защитник ринулся с кулаками на Рябова, на нем повисли слева и справа. Сэм грудью закрыл Антона, его толкнул вставший с газона глист, Ян Радзински, с расквашенным носом. Рябов отправил его на траву? Наш Антон, спокойный, как танк? Да ладно!

Судья, не вынимая изо рта свистка, махнул красной карточкой и указал на Антона. Сэм заорал, замахал руками и получил желтую. Разинув рот, остался стоять. Только не быкуй, братишка! Пожалуйста, не быкуй!

И тут — свисток на перерыв. Пойдем послушаем, кто и что скажет… пойдем, ага. Похоже, никто уходить не собирался, друг напротив друга столпились наши и «рейнджи». Впереди Сэм и черный защитник, орут, в грудь друг друга толкают, судья скачет вокруг, истерически свистит. Если Бекханову снова желтая — это удаление.

Димидко по бровке мечется, взывает к благоразумию.

Я рванул в поле, чтобы растаскивать стороны конфликта, но «рейнджеры» справились сами. Глист, восходящая звезда польского футбола и легионер, Ян Радзински, как только подбежали медики, сел на траву, запрокинув голову и изображая безвинно побиенного, подставил расквашенный нос под турунды.

Что же он такое сделал, что огреб от Антона? Вспомнился Гонсало Хара, который то пальцем в задницу одного уругвайца ткнет, то за гениталии другого схватит.

Никто бы не сдержался.

Антон вовремя взял себя в руки и, когда под свист болел мы удалялись в подтрибунное, молчал, поглядывая на наседающего на него негодующего Димидко.

Болелы ревели, бесновались и требовали нашей крови. Как и я, они не заметили сути провокации, а видели лишь, что ударили их любимчика!

Все облепили Сэма и Рябова, допытываясь, что же случилось. Так, кучей, мы и ввалились в раздевалку, где Димидко сразу напустился на Антона, всплеснул руками:

— Ну ёлы-палы! Антон! Ты как первый день играешь! Понимаешь же, что все ради твоего удаления и делалось! Они посчитали тебя самым сильным игроком, спровоцировали и выгнали.

— А что он, опущенный, да? — вступился за Рябова Сэм, инстинктивно закрывая его собой.

— Да знаю я, тренер, знаю, что футбол — спорт контактный, — потупившись, проговорил Рябов, вскинул голову и сверкнул глазами. — И надо быть мужиком. Вот и смолчал, когда — сзади по ногам. И когда ноги заплетают — смолчал. И когда в дыхалку локтем — так, чтобы судья не заметил…

— Кто? — возмутился Микроб, казалось, у него волосы встали дыбом, как у ощетинившегося волка — шерсть.

— Да поляк, падла, — ответил Рябов и продолжил, обращаясь к Димидко: — И втихую все, пока судья не видит. Но когда он подбегает и просто плюет в лицо… Ну, не сдержался, простите, мужики.

— Вот урод! — от злости Микроб побагровел. — Но это должно быть видно на камерах! И другие судьи должны бы заметить. Да?

— Не факт, — покачал головой Димидко.

Мне захотелось рассказать про Кавани и палец и про то, что из-за этого случая Уругвай проиграл, но я прикусил язык — не знал, было ли такое в этой реальности.

— Пусть пересмотрят запись с камер! Что за фигня? Это черта лысого надо выгонять за такое!

— Пересмотрят, но позже, — вздохнул Димидко. — А сегодня выходит, что, хоть у нас игра и товарищеская, а теперь целый тайм — вдесятером против одиннадцати. Сорок пять минут в меньшинстве! Это много. Это тяжело.

Он сцепил пальцы, кивнул на Левашова.

— Ты выйдешь вместо Воропая.

— С фига ли? — возмутился Жека, который хорошо играл, но в нападении был сильнее, чем в обороне.

— Автобус? — предположил я.

Димидко кивнул, проигнорировав Жекин вопрос.

— Но если удастся выбежать — бегите! Получится ударить — бейте! — напутствовал Саныч.

От злости разгорелся огонь за грудиной. Я повернул голову, нашел взглядом Микроба, кивнул ему. Федор понял без слов: включаемся. Я подошел к Антону, протянул сжатый кулак — наш нападающий по нему ударил. Присоединился Микроб, затем подтянулись остальные. Я сказал:

— Это, парни, не чемпионат СССР. Не хочется говорить «привыкайте», но… Но. Нужно учиться противодействовать подобному. Как — хрен его знает. Я костьми лягу, но не позволю забить в наши ворота.

— И я! — поддакнул Микроб. — Мы не просто не пропустим, мы им забьем! Да, мужики?

— Не любят нас здесь, — констатировал Лабич. — Правду писали, что англичане всех считают людьми второго сорта.

— Ну, англичане как бы и ни при чем, длинный глист этот — поляк, — остудил его пыл я. — И если посмотрите на трибуны, то увидите там англичан, то есть шотландцев, которые за нас болеют. Тренер «рейнджей» вообще австриец. А теперь главный утак устранен мощным ударом в голову…

— Да я несильно его ударил! — воскликнул Антон.

— … остальные играют более-менее чисто, — закончил мысль я.

— Типа тренер не знает, — проворчал Ведьмак. — Он их и науськивал.

— Шененс-с, — прошипел Сэм.

— Кстати, возможно, — кивнул я, вспоминая настрой соперников, обратился к Димидко: — Скажите операторам, что ли, чтобы делали акцент на спорных эпизодах, которые потом можно разобрать в ФИФА.

— Встанут ли они на нашу сторону? — засомневался Лабич.

— Хрена с два, — проворчал вернувшийся с поля Синяк. — Только если совсем явно кто-то нарушит и закончится членовредительством. Всегда так было.

— Но попытаться мы обязаны… хотя товарняк же. Обидно, но хоть дисквал на несколько игр Антону не грозит.

Рябов протопал к раковине и принялся демонстративно умываться. Наверное, местные газеты напишут, что дикие варвары избили бедного Яна, одичали совсем на своем севере с медведями, нельзя нас к нормальным людям выпускать.

— Давайте, парни, — вздохнул Димидко. — Выкатываем «автобус», иначе никак. Саня?

— Готов, — кивнул я, мысленно разжигая огонь за грудиной и вспоминая, что раньше только сильные эмоции могли его пробудить, а теперь он подчиняется силе мысли, и эмоции могут сыграть против меня — как накроет, потеряю связь с реальностью и начну пропускать один за другим.

Так что — вдохнуть, выдохнуть, и в бой с ясной головой и чистым сердцем.

На раму я направлялся, ощущая растекающийся по телу жар. Вой и свист болельщиков отошли на второй план, не трогало и то, что бело-зеленые тоже на нас свистели и сыпали проклятьями.

Лучше бы судьи были продажными! Доказывай теперь, что мы — не дикари.

Небо затянуло серой пеленой, сверху стала плавно опускаться водяная взвесь.

Орудия — к бою! Хочу быть лучшим в мире вратарем! Каким откатом меня накроет завтра, я старался не думать. Если совсем расплющит, просто не выйду в народ, лететь-то нам аж в пятницу утром.

Сто лет не использовал свой козырь! Да плюсом — мое боевое состояние. Теперь и муха в ворота не пролетит. Бывают, конечно, мячи, которые не возьмет и лучший в мире вратарь… Но сегодня таких не будет! Сдохну, но не допущу этого.

Только бы хитрым шотландцам не пришло в голову проверить нас на предмет наличия дара после игры — у них энцефалограф взорвется от моих показателей!

Беснуются футбольные фанаты. В душе горит пламя праведного гневе.

Зрение обострилось, я замечал мельчайшие детали, улавливал звуки, которые должны бы потеряться в реве толпы.

Подлого Радзинского удалили с поля. На его место вышел смуглый араб. Я покосился на их тренера: он не скрывал улыбку. Доволен гад! Ну ничего. Последним ты точно смеяться не будешь, ничего у вас не получится.

Рябов, конечно, неправ. Но почему так редко обращают внимание на провокации?

Очень хотелось не просто удержать счет, а выиграть в меньшинстве — пусть знают наших! Пусть боятся северных варваров!

Прозвучал свисток, и началось!

Глава 9

Плюшевые мишки

Как нас придавили! Вот это и называется прессинг. Какое там — выбежать… Тут просто мяч в своих ногах сохранить не удается. Ни обводка не идет, ни пас — все перехватывают, ну так их на одного больше, ясное дело!

Рев трибун превратился в отдаленный гул, я сосредоточился на игре, я был — игрой.

Удар! Отбил кулаками. Удар! Перевел на угловой.

С углового — и сразу на голову, и снова удар. Разум я отключил, сейчас тело лучше знало, что делать. Я прыгнул в очередной раз, взял мяч и упал, прикрывая его. Минута на вставание — а это тоже время, чтобы передохнуть. Микроб метался по полю, но на нем висели двое, а иногда и трое, а слишком уж раскрываться он не спешил, ну и правильно делал.

Я с руки запулил мяч подальше, да не своему, а просто за боковую. Пусть защитник еще полминуты туда добирается, чтобы вбросить, а мы отдышимся чуть-чуть.

— Федор! — крикнул я подбежавшему Микробу, красному, с волосами, прилипшими к мокрому лбу. — Не геройствуй, угомонись и жди момент.

Микроб кивнул и приготовился. Когда пошла волна атаки, он торчал у ворот, путался под ногами, отбирал мяч и бил подальше, чтобы погонять противника. Федор не бегал — летал, его игра напоминала танец профи на сельской дискотеке. Он так задолбал нападающих, что теперь они старались прорываться с правого фланга, а там Бурак, тоже не пальцем деланый.

Очередная атака на наши ворота.

— Мне! — крикнул я защам. — Возьму! Скорости не бояться!

Круминьш выбил мяч мне, в это время почти все «рейнджеры» были на нашей половине поля, и я с ноги сделал подачу — разогнавшемуся Сэму. Будь я в обычном состоянии, мог бы промахнуться, а так Сэм принял на грудь и понесся дальше, как шар для боулинга, разбрасывающий кегли. Защитники падали, имитировали травмы, но судья не свистел.

Димидко грыз ногти, хватался за голову, потому что вторая желтая карточка Бекханову — удаление!

Давай, Сэм! Забей!

Димидко рванул за мячом, развивая крейсерскую скорость и мотивируя Сэма, который, как бык на красной тряпке, сосредоточился на воротах. Ему в ноги бросились сразу двое, падая, повалили его и упали сами. Мяч укатился за бровку.

Своего «рейнджеры» добились, восстановили преимущество, а Димидко, чтобы не рисковать, заменил Сэма на более сильного и свежего Ведьмака.

К пятнадцатой минуте «титаны» в полной мере ощутили, как это, когда желания не совпадают с возможностями. Эдакая футбольная импотенция, когда хочешь, но не можешь.

Ведьмак сделал подачу Микробу, его сразу же повалили, Федор вскочил и ринулся к нашим воротам, обгоняя накатывающую на них сине-белую волну.

Удар! Отбил.

Еще удар — взял, упал, прижимая мяч к животу. Вскочил и сделал подачу Бураку, тот катнул мне назад, я опять ногой выбил на Ведьмака, тот принял, но его окружила полузащита противника и забрала мяч, он катнул на Лабича, но тут откуда ни возьмись — нападающий, и снова волна атаки.

Ожидаемо, сложно, но нам ни в коем случае нельзя пропускать, это дело чести.

Как я ни силился разглядеть нарушения или провокации, их больше не было. Шотландская команда была образчиком деликатности, и это бесило еще сильнее. Ну просто плюшевые мальчики-зайчики, вернее, мишки! И мы — злодеи и костоломы.

Отбил.

Отбил. Взял и сразу — Игнату, тот — Бураку, Любомир — Микробу. В этот раз Федор решил не сдерживаться. Обошел одного, второго, катнул себе же, блинканул — и вот он перед воротами, между двумя защитниками, которые уже бегут, уже мешают, и сделать подачу некому — Ведьмака полностью заблокировали. Пришлось Микробу бить самому с неудобной позиции.

Удар!

Взвыли болельщики.

Гол? Снова ничего не видно за спинами. Нет, вратарь взял. И опять понеслась сине-белая лавина, а наши защитники встали стеной, Лабич и Левашов чуть сместились к воротам, не пускают.

Никто уже не рвался в бой, все ждали удобного момента, а он не появлялся. Ни подката тебе, ни оскорбительного поведения, пеналя или хотя бы штрафного. Осторожничают «синеносые».

В общем, весь второй тайм нас тренировали играть в меньшинстве. Гоняли, как молодых. А все наши учились тянуть время и сохранять ворота в целости. Ох, как бесились шотландцы, а сделать ничего не могли — было велено вести себя примерно.

Свисток об окончании матча наши приняли, как избавление.

Я размазал пот по лицу и подавил желание сесть на траву. Сердце колотилось, как бешеное, начала кружиться голова — как каждый раз, когда включаюсь. Эта не игра в удовольствие, это тренировка выносливости. Добро пожаловать в дивный новый мир!

Зато выстояли, 2:2. Ничья в гостях дорогого стоит!

И дорогого стоит видеть, как бесится тренер «Рейнджерс», отчитывает нападающих. А те поглядывают на меня злобно. Я нашел взглядом Микроба — он позеленел и сливался с фоном, то есть с травой, еле шевелил ногами. Казалось, что, обессилев, он вот-вот упадет в обморок, потому я подошел к нему и спросил:

— Дойдешь?

Он кивнул, но я сомневался в его силах и поплелся рядом с ним вслед за вереницей наших, удаляющихся под свист негодующих болельщиков.

Саныч стоял у входа в подтрибунное и каждому находил доброе слово, каждого хлопал по плечу, по спине — молодцы, ребята! Сдюжили! А на лице — недовольство, но не нами, просто осадочек остался, да и у меня было ощущение, словно искупался в сточных водах.

Мимо нас прошел вратарь «Рейнджерс», посмотрел зверем. Больше всего на свете он хотел… чтобы толпа фанатов разорвала нас на куски. Неужели он не видел, что произошло на самом деле? Ну конечно, вратарю за спинами не видно, не скажет же поляк, что всю игру провоцировал Рябова, а потом плюнул ему в лицо. Для «рейнджерсов» злодеи — мы, и к тому же нас не удалось наказать, а это несправедливо.

— Эй, — Я назвал вратаря по имени, он обернулся, раздул ноздри.

Примирительно подняв руки, я подошел к нему.

— Понимаю, что ты чувствуешь: то же, что и я.

Парень округлил глаза — то ли удивился, что варвар по-английски умеет, то ли настолько не ожидал услышать что-то подобное, что обалдел и опешил.

— Ян плюнул нашему нападающему в лицо, а до того всю игру провоцировал. Ты можешь не верить мне, но я слишком хорошо знаю Антона. Просто допусти мысль, что так и было.

— Ты не мог этого видеть, — после секундного замешательства ответил он.

— Подумай, зачем Рябову так рисковать? Он ведь очень спокойный парень и знал, чем ему грозит такая выходка. Это глупо с его стороны. Подумай, это не всегда полезно, потому что выводы могут не понравиться.

Микроб, пошатываясь, смотрел на нас, он хотел поскорее уйти и съесть шоколадку, чтобы восстановить силы, потому дальше объясняться с «рейнджерсом» я не стал, направился к Димидко. С вратарем поравнялся Дессер, что-то спросил. Вникать я не стал.

Когда я приблизился с Сан Санычу, он посветлел лицом, обнял меня, хлопнув по спине:

— Саня, это блестящая игра! Просто блестящая!

С нами поравнялись Цыба и Колесо, сидевшие на скамейке запасных. Кореец прищурился еще больше и выдал:

— Тала-ант, что тут скажешь!

Впятером мы вошли в подтрибунное и обалдели. В коридоре между раздевалками образовалась куча-мала. Доносилась ругань на русском и английском, смешались синие футболки «рейнджей» и золотистые — «титанов», мелькали руки, локти, головы, черная форма охранников и судей.

Невысокого бразильца так толкнули, что он, растопырив руки, спиной налетел на нас. Сунул свисток в рот и свистнул так, что у меня уши заложило.

Тренер шотландцев стоял в сторонке, скрестив руки. Увидев Димидко, засуетился, свистнул для порядка, но потасовка достигла такой фазы, когда никто ничего не замечает, разогнать дерущихся можно только из водомета или дубинками.

Возле входа в нашу раздевалку скорчился Рябов, на нем повисли два охранника, а невысокий полузащитник с дредами бил его куда придется.

— Прекратить, факин шит! — взревел Димидко, но никто не отреагировал.

— Офигели! — воскликнул Микроб и ринулся в толпу, остальные наши — за ним.

Я бросился не в гущу событий, а к Рябову, который пытался пнуть обидчика, но охранники лупили его по ногам. Разбираться не было времени. Стоящего ко мне охранника я ударил под сгиб колена — он выпустил Рябова, всплеснув руками, и был отправлен валяться. Второй охранник получил в глаз уже от Антона, а мелкого напа я взял на удушающий и оттащил в сторону. Он затрепыхался, пытаясь освободиться, но я сильнее сжал рычаг, и парень похлопал меня по руке.

— Ты что делаешь? — спросил его я. — Трое на одного — по-твоему нормально?

— Он ударил меня по почкам! — обиженно вскрикнул мулат.

— Не верю, — сказал я и еще больше сжал рычаг, а когда противник захрипел, отбросил его в сторону, шмякнув о стену, и встретил прямым по корпусу здоровенного защитника-негра, бросившегося спасать приятеля.

— Прекратить! — крикнул я своим.

Подоспела еще охрана, человек десять, принялись растаскивать дерущихся по разным раздевалкам, а я просто валил с ног самых агрессивных, больше не повышая голос. Потому что бесполезно

Н-да, работать руками футболисты совершенно не умели. Вошедшие вратарь и Дессер бросились разнимать дерущихся.

Самое отвратительное, что их охранники своих просто держали, а нашим старались незаметно наподдать. Кулаки так и чесались раздать всем люлей.

Вскоре стало ясно, что не все «синеносые» участвовали в драке, вратарь, с которым я разговаривал, Дессер и еще двое пытались образумить своих и остановить конфликт. Их тренер вмешался только под конец, когда заметил телевизионщиков, бегал, орал, размахивая руками. Самые агрессивные «рейнджерсы» тоже орали, но уже не вырывались. Наши старались их перекричать. Рябов держался за разбитый нос, его левый глаз заплывал. Цыба сидел, притянув колени к животу. Один охранник, что участвовал в избиении Рябова, ковылял, подволакивая ногу, но вроде сильно я его не травмировал, второй зажимал расквашенную Рябовым губу.

В переполохе отдельных реплик было не разобрать. Охрана и сотрудники стадиона все прибывали, наконец прибежал коротконогий и кудрявый директор стадиона. Разогнал команды по раздевалкам. Последнее, что я увидел перед тем, как войти в раздевалку, как директор обращается к журналистам, возбудившимся от драки, среди них наши тоже были.

Димидко захлопнул дверь, сжал голову руками и беззвучно выругался.

— Совсем озверели! — возмутился Микроб, плюхнулся на скамейку, вытащил шоколадный батончик из своей сумки и принялся жевать.

— Это они на нас напали! — сказал Клыков, потирая ушибленную руку.

Левашов кивнул и проговорил, от негодования выпучив ярко-синие, лихорадочно сияющие глаза:

— Ага, окружили, толкают, а их больше! Меня на стену как толкнули, я затылком приложился!

Продолжил Игнат, перебивая нашего херувима с повадками гопника:

— На шум прибежал Рябов, попытался этих от нас оттащить и что-то им сказать. А ни бэ, ни мэ, ни кукареку по-ихнему. И вдруг один на Антоху как кинется! И понеслась!

Привалившийся к стене Жека слушал, потирая подбородок. Он выглядел совершенно не помятым и спокойным.

— Смешались люди, кони… — с философским видом протянул он.

— Ты ваще заткнись, да? — зашипел на него Сэм. — Ссыкло! Даже Марк дрался, а ты, вот, стену подпирал!

Воропай достал из кармана телефон ровно в тот момент, когда в раздевалку ворвался встревоженный Тирликас и холодно отчеканил:

— Вы что мне тут устроили⁈

От его тона по позвоночнику прокатилась волна холода. Все принялись ему наперебой рассказывать, как все было, окружили его и жаловались, будто школьники — классному руководителю, что обидно, когда в лицо плюют, а потом мы еще и виноватые, и охранники, которым надо следить за порядком, помогают нас избивать. Только Жека стоял себе в сторонке, ждал, пока утихнет шквал. Дождался, откашлялся и потряс зажатым в руке телефоном:

— Я вообще-то снимал драку от начала до конца. Чуял, что плевки и толчки в спину закончатся глобальной подляной. Ну и вот. И на видео видно, что здоровенный негр, которого Саня нахлобучил, втихаря ударил своего по почкам. Ну, так, чтобы на Рябова подумали. И началось. — Он злобно оскалился. — Так что все зафиксировано, хоть сейчас в ФИФА доказательства неси. И второй тайм я тоже снимал, но они были паиньками.

Тирликас аж рот раскрыл, Воропая он недолюбливал за хитросделанность, и вот она сыграла нам на руку.

— Покажи! — Димидко шагнул к нему и потянулся к телефону.

Лев Витаутыч сказал:

— Они могут встать в позу, что улика, полученная незаконным способом — не улика. Но если начнутся нападки на нас, это будет оружием последнего шанса. Так что пока ничего никому не показываем. Вот завтра на пресс-конференции и выкатим претензию публично. Евгений, там виден момент удара?

«Титаны» обступили Жеку, слева встал Тирликас, справа — Димидко.

Я остался на лавке, понимая, что все равно ничего не увижу на маленьком экране, когда встать некуда. Жека включил запись. Ко мне сел Ведьмак, вздохнул:

— Не протолпиться.

— Сейчас ничего интересного, просто толкотня, — комментировал запись гордый собой Жека. — Но видно, что это они наших зажали. А вот Антоха идет… сейчас начнется! Смотрите… Вот! Видели? — Он посмотрел на Витаутыча, на Димидко. — Да?

— Не-а, — сказал Сэм, выглядывающий из-за Жекиной спины.

Я предложил:

— Надо соединить телефон с монитором и посмотреть на большом экране.

— Идем в номер, — кивнул Димидко и сжал челюсти. — Никому ничего не говорим до последнего момента. Лев Витаутович прав.

— Только в случае, если принимающая сторона проявит желание разобраться и уладить конфликт, а не раздуть его, — сказал Лев Витаутович.

— Судьи тоже все видели! — воскликнул Микроб, воспрянувший после подзаправки едой.

При мысли об этом и у меня закружилась голова, заурчал пустой желудок.

— Так что, идем к кому-то в номер смотреть запись? — спросил Левашов. — И вообще, телефон-то наш, а экран ихний, уверены, что они совместимы? Где подходящий кабель взять?

Димидко поджал губы и почесал в затылке. Я посоветовал:

— Обратитесь к операторам, они должны разбираться.

Тирликас кивнул, забрал телефон у Жеки, спросив:

— У тебя там никакого… эдакого видео нет?

Усмехнувшись, Воропай махнул рукой.

— Если и есть, вряд ли это вас удивит.

Напряжение и негодование улетучились, мы расслабились. Вместо того, чтобы возмущаться несправедливостью, парни стали восхищаться Жекиной хитросделанностью.

Только я собрался предложить на следующую игру привезти больше операторов: пока одни делают красивую картинку, пусть вторые снимают нарушения — как в дверь постучали и, не дожидаясь приглашения, в раздевалку заглянул охранник, который в потасовке не участвовал, видимо, начальник, и сказал на английском:

— Здравствуйте, для выяснения обстоятельств происшедшего приглашается тренер «Титана» Димидко Александр.

Я перевел и уточнил:

— Переводчик-то есть?

— Нашего возьмем, — буркнул Саныч и обратился к нашим: — Ждите здесь. Не думаю, что это надолго.

Жаль, так хотелось послушать, что нам предъявят. Димидко удалился, Васенцов спросил у Витаутовича:

— Нам это грозит дисквалификацией?

Он мотнул головой.

— Во-первых, матч товарищеский, во-вторых, все, что произошло в подтрибунном, то есть за пределами поля — не считается.

Я предположил:

— Они просто создали картинку для прессы, которую разнесут по всему миру: посмотрите, какие они дикари! Раз эти козлы первыми начали нарушать правила, то вряд ли будут судиться или делать что-то такое — ну а вдруг всплывут неприятные подробности типа тех, что у Жеки в телефоне? Вдруг наши операторы засняли момент плевка? Да и судьи, которым тоже досталось, теперь точно на нашей стороне.

Граждане Советского Союза не знали, как что работает на западе, в том числе «свободная» пресса, но я-то был в курсе, потому объяснил:

— Если будет дана команда игнорировать правду, ее будут игнорировать. Единственный выход — передать информацию тем, кто заинтересован дискредитировать «рейнджерсов». А дальше фэнье по их сети разнесет.

— «Селтик»! — улыбнулся Микроб, развивая мою мысль.

— Здраво, — кивнул Тирликас.

Помолчав немного, он добавил:

— Готовьтесь, парни. Вы же понимаете, что это только начало. Нам попытаются не дать выиграть. Будет тяжело. Будут несправедливые штрафные, пенальти и дисквалификации. Вы должны выстоять, не поддаться на провокации. Ну а сейчас давайте дождемся Саныча и послушаем, что он скажет.

Глава 10

Способ остаться в живых — бегство

Дверь в раздевалку распахнулась — ворвался Саныч, мрачный и злой.

— Уперлись, падлы, рогом: или извиняйтесь, или… — Он посмотрел на Рябова.

Антон покраснел от возмущения и воскликнул:

— Хрена им! А за плевок в лицо тот демон извиниться не хочет?

— Совсем охамели, — пробурчал Микроб.

— Не пойду я извиняться! — продолжил Рябов. — Хотите — выгоняйте из команды. Я сделаю это, только если тот, кто плевал, извинится первым!

Парни загалдели, завозмущались.

— А тренер «Рейнджерс» что? — уточнил я.

— А как вы думаете? — пробормотал Димидко. — Конечно, выгораживает своих. И при этом делает вид, что пытается выяснить правду.

— Шененс-с, — прошипел Сэм, замахнулся, чтобы ударить стену, но передумал. — Типа мы не в курсе, что он сам их этому научил. Крыса!

Тирликас откашлялся, привлекая к себе внимание.

— Значит, так. Никто извиняться не пойдет, я считаю, что это унизительно. Вы поезжайте ужинать, я просмотрю записи наших операторов, вдруг там отчетливо заснят момент плевка. И, Евгений, мне нужен твой телефон. Буду стоять на том, что противник повел себя неспортивно. Но вы понимаете, что удар в лицо — это дисквалификация на несколько игр, если не на весь сезон.

Рябов потупился.

Вспомнились болельщики «Селтика», которые нам сопереживали, и я предложил:

— Передайте потом запили фанатам «Селтика». Они не упустят момента свести счеты с противником.

— Постараюсь, — кивнул Тирликас и удалился.

— Они нам точно ничего в еду не подсыплют? — засомневался Микроб.

— Ага, — поддержал его сомнения Левашов. — Повара точно наплюют в еду, они-то будут думать, что мы «рейнджеров» незаслуженно обидели.

— А жрать-то хочется, — пожаловался Сэм и сглотнул слюну.

— Может, ресторан сменить? — предложил Жека. — Ну, или готовую еду заказать? Должна быть и у буржуев такая услуга.

— Согласен, — кивнул Димидко. — К тому же, чую я, нас снаружи уже ждут взбешенные фанаты.

Колесо нервно улыбнулся.

— Ага, как в Лиловске, помните? Чуть не разорвали. Еще и завтра пресс-конференция… Представляю, сколько говна на нас обрушится!

— К деньгам, — буркнул Лабич.

Мне было не до смеха, потому что вспомнилось предупреждение Гусака о том, что меня убьют за границей. Интуиция вопила: «Опасность! Опасность!» Что-то в последнее время она переоценивает угрозы.

В дверь постучали.

— Входите, — крикнул Димидко, и в раздевалку заглянула Ирма, наша сопровождающая-мулатка.

— Извините, можно? — Она переступила порог и протараторила: — Разъяренные футбольные болельщики разбили автобус…

Вот тебе и опасность.

— Ожидаемо, — сказал Димидко. — И что, нам теперь здесь ночевать?

Жека выкатил ей претензию:

— Вы нас провоцируете, плюете в лицо, а теперь создали угрозу для жизни…

Я положил руку ему на плечо.

— Тише, девушка ни при чем.

Ирма молчала, глядя в сторону. Больше всего она хотела, чтобы наступило завтра, и эти дикари, то есть мы, уехали. Я подошел к ней, вывел ее в коридор и ласково проговорил по-английски:

— Извини, Ирма. Парни очень злы, потому что ваши футболисты все время нас провоцировали: то в спину толкнут, то на пятку наступят. А потом Антону плюнули в лицо, и он не сдержался, ударил в ответ. Это нехорошо, согласен. Но посуди: зачем ему было драться, когда он знал, что его удалят? Антон очень спокойный парень, его не так просто вывести из себя. Просто допусти мысль, что было так.

Девушка посмотрела с недоверием и надеждой.

— Правда?

— Ну конечно. Рябов неглуп, он не стал бы выставлять нас дикарями в гостях. Напротив, мы были настроены на справедливую игру.

Поверила? Нет, сомневается. Все-таки «рейнджерсы» свои, неприятно думать о них плохо, проще считать негодяями чужаков.

— Фанаты не расходятся, требуют, чтобы вас наказали. Работает полиция. Потому выходить вам придется через черный ход, и повезут вас на машинах небольшими группами. — Она посмотрела на мою капитанскую повязку. — Сможешь разбить людей на группы по три человека? Это чтобы не привлекать внимания.

— Сделаю, — уверил ее я и рассказал про потасовку с «рейнджерсами» в коридоре, добавив: — У нас есть доказательства, что все это — одна большая провокация. Побудь пока здесь.

В раздевалке я оповестил своих, что выдвигаемся малыми группами, и не в ресторан, а прямиком в отель.

— Весело, — заключил Микроб.

Димидко объяснил:

— Лучше не рисковать. Фанаты «рейнджеров» — самые агрессивные в Великобритании.

Как и подобает капитану корабля, я покидал палубу, то есть стадион, в последней тройке с Микробом и Сан Санычем. Нас ожидал тонированный «крайслер» с логотипом «Рейнджерс», светящимся в темноте.

Я включил «эмпатию». Водитель, пожилой совершенно седой негр, не был болельщиком и не держал камня за пазухой, больше всего на свете он хотел побыстрее доставить меня на место, и чтобы все прошло спокойно. Я уселся рядом с ним — на случай, если понадобится отвечать на его вопросы — и мы тронулись.

Фанаты бродили возле стадиона группами, сделав из знамен накидки, что-то выкрикивали — очевидно, проклятья в наш адрес. Брать здание штурмом они не рисковали из-за полицейских со щитами, окруживших стадион. Никто и не подумал, что авто с логотипом их любимцев везет врагов.

Гостиница находилась рядом, несложно и пешком дойти, но сейчас это было опасно. Чтобы ввести фанатов в заблуждение, мы сделали круг, подъехали к ней с другого конца города, и тут у водителя зазвонил телефон. Он остановился, включив аварийку, чтобы ответить на вызов. Что ему говорили, я не слышал, понял по меняющемуся лицу, что — ничего хорошего.

— Болельщики караулят вас у гостиницы, — объяснил он. — Велели везти вас в другое место.

Я передал нашим его слова. Он сбавил скорость, развернулся и покатил дальше по четырехполосной трассе. Движение было не очень оживленным для такой широкой дороги, и ехали в основном не по нашей полосе. Двигались мы небыстро, и нас все обгоняли.

— Что за место? В смысле. Новая гостиница? — поинтересовался Димидко, я перевел.

— Это в пяти минутах езды, — ответил водитель, глянул в зеркало заднего вида и наконец набрал скорость.

И тут с нами поравнялся бус с затемненными стеклами, вильнул, прижимая наш автомобиль к обочине, а впереди остановился неприметный серый «опель».

— Долбанное фэнье! — воскликнул Микроб. — Что им неймется-то? И кто после этого дикари?

Вместо того, чтобы резко сдать назад, уходя из «коробочки», водитель меланхолично, будто бы для галочки, ругнулся и остановился. Его единственным желанием было… Не засветиться в операции. Потому он все-таки лениво сдал назад, позволяя водиле буса предвосхитить его действия.

Вихрь мыслей пронесся в моей голове. Что за операция? Черт, это не фанаты. Это операция по захвату, возможно, меня. Если так, Димидко и Микроб — балласт, их убьют и выбросят, а я пропаду без вести. Досадное недоразумение спишут на уличные беспорядки.

Что им нужно от меня? Подозревают, что я одаренный, который научился скрывать свою суть? Если так, путь мне один — в лабораторию, и это билет в один конец. Вскроют черепную коробку, подключат электроды к мозгам…

На осмысление ушла доля секунды. Просигналил проезжающий мимо автомобиль, наш водитель отвлекся, повернув голову. Сглотнув вязкую слюну, я ударил его что было сил. Добил двумя прямыми в голову. Крикнул обалдевшему Санычу:

— Перетаскивайте его на мое сиденье, я — за руль! Это вооруженный…

Договаривать я не стал, потому что дверцы буса открылись, и вылез мужик в балаклаве, с автоматом, направил его на сиденье рядом с водительским. Хорошо, что стекла затемнены, и он не видит, как мы корячимся, перетаскивая тело водителя.

Усевшись за руль, я крикнул нашим:

— Пригнуться!

Я резко сдал назад, тараня бус и откидывая его на проезжую часть. Загрохотали выстрелы, помутнели боковые стекла, но не осыпались. Я вырвался из «коробочки» и резко развернулся через двойную сплошную. Прогудел, выехав на обочину, грузовичок, влепился в ограждения.

— Целы? — спросил я, обгоняя другой грузовик.

Что там делали преследователи, я не видел, но был уверен, что вырвался из лап смерти. Потому что вряд ли налетчики действовали с согласия полиции, которая с минуты на минуту будет тут.

— Целы, — хрипнул Димидко.

— Что за нафиг? — заорал Микроб.

В какой-то момент мне показалось, что я еду не по той полосе, но я быстро сообразил, что это из-за левостороннего движения.

Водитель воспрянул, потянулся к бардачку, и я не глядя снова ударил его, целя в висок.

— Сидеть!

Он откинулся на спинку сиденья, согнулся и блеванул себе на штаны.

Навстречу пронеслись две полицейские машины, воя сиренами и мигая проблесковыми маячками. Я сбавил скорость из-за тряски в руках. Рядом копошился водитель-негр, заливая салон кровью из разбитого носа и блевотиной.

Увидев впереди мигалки, я сбавил скорость, лихорадочно соображая, как свести к минимуму негативные последствия, я ведь водителя до полусмерти забил. Сказал нашим, не оборачиваясь:

— Водитель с налетчиками заодно. Если будут спрашивать — он мне что-то говорил перед тем, как я его ударил. Что, вы не поняли, потому что не знаете английский.

Зубы отбивали дробь, руки начали так трястись, что я с трудом удерживал руль. Полицейский, останавливающий нашу машину, показался избавлением.

Ну и плевать, что он нацелил на нас ствол и велит выходить с поднятыми руками. А вон и еще двое с короткоствольными автоматами.

— Руки за голову, — перевел я нашим. — Они открывают дверцы, мы выходим без резких движений.

Полицейский открыл дверцу и отпрыгнул, целя в меня, словно я опасное животное. Я сделал, как он говорил: вышел, завел руки за голову, уткнулся лицом в помутневшее стекло возле пулевого отверстия, похожего на огромную снежинку. и, пока полицейский меня обыскивал, сказал:

— Мы — гости из СССР, футболисты, на нас совершено нападение, водитель заодно с налетчиками.

Рядом встал Микроб, дальше — Димидко.

Когда полицейский сунул руку мне в карман и вынул паспорт гражданина СССР, он малость обалдел. Уставился на него, как на протокол с приговором, побледнел и скомандовал, чтобы нас отпустили и обращались с нами уважительно, это-де это и правда пострадавшие. Полицейские переключились на водителя, возбудились, обнаружив ствол в бардачке.

Перед нами извинились, посадили в полицейское авто, где я сбивчиво рассказал, что случилось. Потом нас отвезли в участок, где, предоставив переводчика, опросили отдельно друг от друга. На все ушло не более часа. В конце концов полицейские извинилис и с мигалками доставили в другой отель, небольшой, трехэтажный, с массивными белыми колоннами, стилизованный под дворец.

Фанатов вокруг не наблюдалось.

В холле нас ожидали «титаны». Тирликас ходил туда-сюда и негодовал. Парни сразу же нас обступили, требуя подробности. Микроб рухнул на диван для ожидающих и закрыл глаза, отдуваться пришлось нам с Сан Санычем.

— Я ничего не понял, — начал Димидко. — Что это были за люди? Зачем мы им понадобились? Фанаты совсем озверели?

Я догадывался, кто на нас напал, но озвучивать предположение не буду даже Микробу. Ну а вдруг ошибаюсь?

— Скоро узнаем, — бросил Лев Витаутыч, подумал немного и добавил: — Это их прокол. Принимающая сторона не обеспечила нашу безопасность! А теперь давайте пройдем в конференц-зал, все обсудим и вместе подумаем, что делать дальше.

Парни предпочли лифт, а мы с Витаутычем направились к лестнице.

— Что с водителем? — поинтересовался я по пути на второй этаж. — Надеюсь, мне не будут шить превышение самообороны.

Тирликас потер переносицу и ответил:

— Будь мы дома, я быстро выяснил бы все детали, а здесь остается только ждать. Я подключил посольство. Неприятности никому не нужны, думаю, все будет в порядке, и завтра мы полетим домой.

— Это ведь из-за меня?

— Вряд ли. О тебе слишком закрытая информация, скорее тут что-то другое.

Возбуждение сменилось апатией. Было ощущение, что я посмотрел остросюжетный эпизод фильма, а не стал его участником.

— Лучше это не обсуждать здесь, — посоветовал Лев Витаутович.

Я понимающе кивнул.

— Эпизод не повторится, — пообещал Тирликас. — Гостиница под охраной, можешь спать спокойно.

— Следите за мной завтра, — предупредил его я. — Откат.

Теперь Лев Витаутыч кивнул.

— Понял, принял к сведению.

Конференц-зал был маленьким, персон на тридцать, с магнитной доской на подставке и огромной плазмой. На столе лежали пустые коробки от пиццы, а одну жадно поедал Микроб, восстанавливая силы. Я к нему присоединился, а то все съест, и мучайся от голода всю ночь.

Димидко отдувался за нас с Микробом, рассказывая о нападении.

— В общем, едем, едем, а потом вдруг нас зажали две машины, водила давай останавливаться, что-то Сане сказал, а Саня наш как втащит ему! И — сам за руль. А тут двое с оружием из тех машин лезут. Еле успел Саня пересесть и — назад! А эти — стрелять! Еле ушли, во! — Он закатал рукав. — Волосы дыбом.

— И че они хотели? — спросил Левашов, слушавший с открытым ртом.

Сан Саныч пожал плечами.

— Да ваще непонятно. Копы водилу забрали, может, расколют.

— Да он шестерка просто, — на миг оторвавшись от пиццы, вставил пять копеек Микроб. — Ему заплатили, чтобы он нас сдал, а дальше ниточка оборвется. Вот если тех из буса поймают, тогда да.

Жека потряс головой.

— Непонятно. Может, все-таки фанаты?

— Хорошо, если так, — проворчал Витаутыч, колдующий с плазмой.

— Мы сделали копии записи с телефона Евгения, — отчитался Тирликас. — И размножили их. Но во время игры момент плевка, увы, на камеру не попал.

Тирликас включил запись, сделанную Жекой, на плазме, отмотал до момента, где «рейнджерс» с дредами бьет своего исподтишка, нажал на паузу.

— Тут все ясно и бесспорно. Ну а с плевком… ситуацию осложняет то, что мы не в своей стране, некому жаловаться, нас просто не услышат.

— «Селтик» же! — напомнил Сэм. — Они услышат.

Лев Витаутыч кивнул.

— С этим поработали, записи у них, но непонятно, будет ли резонанс. Посмотрим. Завтрашний день все покажет.

— У вас есть доступ в местную Комсеть? — спросил Димидко. — Хочется знать, что пишут и говорят.

— Есть. Завтра утром расскажу, какие новости.

— А встреча с журналистами? — спросил Микроб с набитым ртом. — Она будет?

Мне подумалось, что это непредусмотрительно. Если покушались конкретно на меня, я стану легкой мишенью. Чтобы пробудить молодежь, должно хватить и моего присутствия на многотысячном футбольном стадионе. К тому же завтра будет откат после «лучшего», и возможны неприятные сюрпризы.

— Будет. Но туда пойдем только мы с Сан Санычем, дабы минимизировать риск, — объяснил Тирликас. — Если отменим встречу, это сыграет не на пользу репутации «Титана».

— Расскажите лучше, как вы от фэнья отбились? — спросил Димидко. — Ну, которые окружили гостиницу.

Игнат махнул рукой:

— Да никак. Менты из водомета их разогнали, а нас потом по трое перевезли сюда.

— Не менты, а копы, — поправил его Левашов. — И вообще, игра — говно, прием еще говеннее. Ну кто так делает?

— Значит, расходимся, — резюмировал Тирликас. — Завтра я закажу еду сюда же, собираемся здесь, я рассказываю, какие новости. Потом мы с тренером встречаемся с народом, а вы ждете и не высовываете носа из гостиницы. Охрана тут усиленная. У каждого есть телевизор, там местные новости — это к сведению тех, кто хочет держать руку на пульсе событий.

— Но мы не понимаем по-английски! — развел руками Бурак.

— Что ж, придется поработать переводчиком, — улыбнулся я, промокнув рот салфеткой. — Но утром, сейчас вырубает. Так что ровно в восемь — здесь.

Я встал со стула и сразу же сел от головокружения. Ну а шутки ли — ни я, ни тем более Звягинцев не были боевиками, и меня знатно перетрясло, а теперь нервная система требовала сна, чтобы восстановиться. Хорошо, что, когда подробности дойдут до Рины, я буду уже дома, чтобы успокоить ее.

Сил переживать не осталось, я добрался до кровати, упал на нее прямо в одежде и вырубился, не выключая свет. Снились мне перестрелки, погони, война — и во сне покоя не было.

По будильнику я проснулся, вспомнил про откат и с замирающим сердцем прислушался к себе. Сегодня я худший в мире реалист.

Накатила паника, проснулось тайное знание, что не люди правят миром, а твари из четвертого измерения, Хозяева. Выступил холодный пот, сердце заколотилось. Стихающий голос здравого смысла посоветовал срочно сдаваться Тирликасу.

Нет! Нет никакой гарантии, что он не служит Хозяевам, как остальные люди-зомби. Я — сверхчеловек, и опасен для них, они хотели убить меня и не остановятся. Единственный способ остаться в живых — бежать!!!

Глава 11

Худший лучший

Угасающий здравый смысл вытащил из моей памяти Массаракша с его рептилоидами, потряс им для устрашения, напомнил, как он смешон с его «Гагарин никуда не летал, там, наверху — вода» — и откат сделаем меня таким же. Чисто механически я включил телевизор (собирался ведь послушать про нас, наверняка ведь скажут) и принялся переключать каналы в поисках местных новостей.

Желание рвануть к Тирликасу и сдаться в руки санитаров быстро угасло.

Пришла мысль, что зря я вызвался работать переводчиком, не пойду, скажусь больным.

«Ни в коем случае нельзя такое говорить! Ты призовешь болезни и правда сляжешь!» — заверещала паранойя, порожденная откатом, но пару минут назад я еще мог ей сопротивляться, а теперь… Да это же правда, черт побери! Потому я мысленно выругался и вперился в экран.

Темнокожая девушка рассказывала об острове пластика, дрейфующем в океане, и призывала переходить на стекло и бумагу. Неспроста она это советует! Наверняка там в составе какие-то новые отравляющие вещества, которые в пластик не запихнуть. Придумали прогрессивные способы, как травить и зомбировать население.

Я отодвинул занавеску, выглянул в окно и увидел самолет, за которым тянулся белый инверсионный след. Распыляют отраву, сволочи! Можно ведь без этого следа, я читал в одном труде. Интересно, жив ли автор после того, как обнародовал тайные знания?

Вторая новость — массовая драка мигрантов и местных в Лондоне. И лишь затем заговорили о нас и о массовых беспорядках в Глазго, в которых пострадали два полицейских. Официальная версия — нападение футбольных фанатов на иностранный клуб «Титан», возмущенных поступком нашего нападающего, ударившего их игрока в лицо. И все, и ни слова больше!

Ну да, логично: международный скандал никому не нужен, он может породить массовые беспорядки, гражданскую и третью мировую войну…

Дальше пошли новости о достижениях в Глазго. В каждом символе мне теперь виделся глаз Гора — всевидящее око Хозяев, следящих за нами. А ведь прав был Массаракш! Не Массаракш — Евгений, так звали этого мудрого человека, а я был слепым и смеялся над ним, дурак! Каким же я был слепым! Я — сверхчеловек, и теперь Хозяева стремятся меня уничтожить, потому что я могу спутать их планы по управлению человечеством! Именно об этом предупреждал Гусак.

Они все знают, всегда на шаг впереди, видят прошлое и будущее одновременно и ни перед чем не остановятся! И они в курсе, что я здесь, а значит, дали команду своим псам меня уничтожить. В опасности вся наша команда: из-за меня могут взорвать отель, самолет, поэтому лучше спрятаться и где-нибудь отсидеться. Так я спасу парней.

Я глянул на таймер, пульсирующий в правом углу экрана: без семи минут восемь! Скоро меня хватятся, тогда уйти будет сложно. Нужно срочно одеваться и бежать. Залезть в канализационный люк, спрятаться там от всевидящего ока. Нет, спрятаться в католическом соборе, где силы зла слепы!

Лихорадочно одеваясь, я смотрел на таймер, видя, как утекают минуты. Когда был уже готов, в дверь постучали, и я мгновенно взмок от страха, руки задрожали.

Наверняка это кто-то из наших. Что делать? Молчать? Тогда вскроют дверь. Притворюсь, будто ничего не происходит, но буду начеку.

— Кто? — крикнул я, подходя к двери.

— Тирликас…

Я открыл дверь, выглянул в коридор. Лев Витаутович прищурился, внимательно меня разглядывая.

— Все в порядке? Ты обещал парням, что придешь в конференц-зал переводить новости.

Так… он не должен знать, что я прозрел! Потому я выпятил грудь и сказал как можно более убедительно:

— Конечно в порядке. Как еще может быть, когда все по-прежнему? Я жив, вы живы, все целы.

Как же хотелось поделиться с ним тайными знаниями, он должен понять, ведь тоже в некотором смысле сверхчеловек. Вот Горский точно понял бы.

Нет, нельзя.

— Чего вы так смотрите⁈ — не выдержал я. — Сейчас приду, мне… в туалет надо.

— Ну, давай.

Я захлопнул дверь. И что делать? Уходить в окно? Но оно открывается только на проветривание. Разбить его? Точно местные зомби услышат и сбегутся. Я припал ухом к двери, немного успокоился, слыша удаляющиеся шаги.

Сосчитал до шестидесяти трех, ведь тройка — мое счастливое число: шесть это три плюс три, шесть плюс три — девять, девять — три умножить на три, вон сколько троек! Выглянул в коридор и, никого не обнаружив, торопливо зашагал к лестнице. Спохватился, что тут везде камеры, и вдруг ощутил в себе потустороннюю силу, остановился, взмахнул руками. Вот, теперь камеры меня не видят! Как все просто, когда ты полубог!

За спиной хлопнула дверь, и я ускорился.

— Саня, ты в конференц-зал? Подожди меня! — крикнул Микроб, и я понял, что пора бежать, рванул по ступеням, ведь лифт могут остановить Хозяева.

— Эй, ты куда? — это вроде Круминьш.

Вас спасать, идиоты! Перепрыгивая через ступени, я вылетел в холл, рванул к выходу, и тут мне наперерез шагнул Тирликас, взявшийся будто ниоткуда. Подсечка, удар, и я валяюсь лицом в пол. Хрен вам! Я тоже не пальцем делан. Мы серьезно сцепились, мне удалось перевернуться, осталось сбросить Тирликаса.

— Осатанел? — зашипел он.

— Вы не… понимаете! Вы в опасности! Мы все в опасности!

Он отвел руку, думая, бить или нет, и тут налетели Микроб и Сэм, остановились в нерешительности, не понимая, чью сторону принять.

— Он с катушек слетел! Помогите! — крикнул Тирликас.

— Вы! Ничего! Не знаете! Они хотят моей смерти! — Я сделал отчаянную попытку сбросить Витаутыча.

Микроб кинулся к нам и стал помогать ему, а не мне! Сэм поколебался и присоединился, но я и не думал сдаваться, тогда Тирликас взял меня на удушающий, и мир померк.

Очнулся я в номере, вяло шевельнулась тревога, поплыли мысли, медленные и легкие, как облака. Приходил Микроб, что-то говорил, смысл его слов ускользал. Потом явился Тирликас, что-то мне вколол, и я уснул, а когда проснулся, была ночь.

Прошедшие события вспоминались с трудом. Еле удалось восстановить последовательность событий. Наконец вспомнилось, что откат превратил меня в психа, я хотел сбежать и затеряться, а потом подрался с Витаутовичем. А еще я всерьез думал, что взмахом руки могу заставить камеры поломаться.

Испанский стыд!

На самом же деле сотрудники отеля видели мою цыганочку с выходом, и это может здорово навредить моей репутации.

Я был худшим в мире реалистом, мой мозг готов был принять любой бред за истину. Как же хорошо, что позавчера предупредил Льва Витаутыча об откате, он заподозрил неладное и решил за мной понаблюдать!

Из-за меня отменили рейс. Рина ждет и места себе не находит. Что ей сказали⁈

Может, я сокрушался бы сильнее, но под действием успокоительных был слегка пришибленным и туго соображал…

— Очухался? — донесся из темноты голос Витаутыча, он включил свет, и я на мгновение ослеп, закрыл глаза рукой.

А когда проморгался, увидел у Тирликаса кровоподтек на скуле.

— Долбанный откат! — прошептал я, закрывая глаза. — Спасибо, что остановили. Я был не в себе. И извините за…

— Ерунда. Не ерунда, что местные все видели и наверняка сольют информацию СМИ.

— Наркоман я, ага — Димидко так тоже думал. А что мешает наркоману играть в футбол? Я ж не постоянно, и не во время игры. Пусть говорят.

— Ну, если так… — Витаутыч задумался. — И как часто такие… спецэффекты?

— Редко. Но это рандом, результат всегда непредсказуем. Два мощных отката подряд маловероятны, потому я и не злоупотребляю.

Я специально говорил так, чтобы было непонятно, о чем речь — на случай прослушки, пусть думают, что я на веществах. Тирликас подыграл:

— Вернемся, пойдешь в клинику.

— Нет смысла…

— Я сказал — пойдешь. Парней убедил, что у тебя бывают изменения сознания после сильного физического и эмоционального перенапряжения. Спи. Вылет у нас в десять, и так на день задержались — не тащить же тебя беспамятного, будут вопросы.

— Дарина в курсе, что мы не разбились, а просто задерживаемся? — задал я главный вопрос. — Ей нельзя нервничать.

— Да. Я об этом позаботился, — кивнул начальник команды, вставая.

— Спасибо, — поблагодарил я его еще раз.

«Парни хоть город нормально посмотрели», — подумал я, засыпая.

В самолете «титаны» делали вид, что ничего не случилось — видимо, Тирликас хорошо с ними поработал, но поглядывали косо. Интересно, кем они меня считают? Наркоманом или психом? Спасибо Димидко, отчитывать не стал, он один зыркал волком, но по совету Тирликаса не доставал нравоучениями и не пугал, что выгонит из команды. Только Микроб, сидящий рядом, смотрел с сочувствием.

Самолет набирал скорость, мимо проплывали другие воздушные суда, ожидающие очереди на взлет. Я изо всех сил старался не думать о вчерашнем дне, но мысли с мазохистским упоением возвращались к неприятной теме.

Наиболее стыдным казался момент, когда я заколдовывал камеры.

Все, репутация наркомана обеспечена! И при медосвидетельствовании ко мне будет повышенное внимание. Как бы не нашли что-то, из-за чего меня можно не допустить к играм!

— Что было вчера? — спросил я и сразу же себя поправил: — В смысле, удалось ли распространить ролик, где видно, что потасовку устроили хозяева и подставили Рябова?

Мой вопрос услышал Димидко, сидящий в параллельном ряду, и ответил:

— Да ни хрена! Скандал распространился на весь мир, а ролик — локально, среди «селтиков».

— Ничего, это не поражение на информационном поле, — уверил нас Тирликас. — Правда всплывет, уж я об этом позабочусь. «Рейнджерсы» в Лиге Европы будут играть с другими командами, и перед игрой материал по-любому попадет к их соперникам. И если мы получим репутацию бешеных варваров, что не так уж и плохо, пусть боятся, то они прослывут подлецами, бьющими исподтишка, что гораздо хуже.

«Титаны» увозили из Глазго негодование и жажду реванша, я — жгучее чувство стыда.

— Ну а как вам город и заграница в принципе? — спросил я у парней, чтобы отвлечься.

— У нас лучше, — ответил Круминьш. — Лондон, судя по твоим фото и тому, что я читал, красивый, Глазго — так себе.

* * *

В Шереметьево нас встречала толпа журналистов, причем встречала как героев. Впервые я возрадовался, что за железный занавес не просачивается информация из Европы. Мы помахали руками репортерам, отвечать на вопросы не стали, Димидко пригласил их в Михайловск на завтрашнюю встречу с общественностью.

Мы расселись в автобусе, я написал жене: «Любимая, еду. Соскучился жутко» — и снова вырубился, прибитый успокоительным, а проснулся возле дома, когда все начали выгружаться. На именных часах, подаренных Горским, было четыре вечера. Временная разница сожрала два часа. Я поискал взглядом нашу апельсинку, но машины ожидаемо не было — Рина уехала на работу и скоро должна была вернуться. Только сейчас дошло, что надо проверить сообщения. «Буду в пять. Целую» — написала жена.

Топая к своему подъезду, я наконец сообразил, что в Михайловске потеплело, снег полностью сошел и расчирикались воробьи, приветствуя весну, словно не четыре дня прошло, а целый месяц. Будто бы город тоже нас встречал теплом, готовился.

Хотелось сделать жене что-то приятное, например, заказать готовой еды, чтобы без просто смотреть кино, обнявшись и не суетясь. Но, когда поднялся к себе, обнаружил полный холодильник деликатесов — Рина ждала меня вчера, наготовила кучу всего. Даже безалкогольное шампанское взяла для антуража.

Устыдившись, я в Комсети нашел службу доставки цветов и заказал белые розы, самый большой букет, попросил доставить в течение получаса.

Но, как назло, курьер задерживался, а вот Рина прибыла раньше обещанного. Обняла меня, не снимая пальто. Встала на цыпочки и уткнулась холодным носом в ключицу.

Я провел рукой по ее волосам и спросил:

— Вчера тебе быстро сказали, что рейс перенесли? Ты не волновалась?

— Нет. А что случилось?

Она отстранилась, заглядывая в глаза.

— Откатом накрыло, был нетранспортабельным, — поморщившись, ответил я.

Жена отреагировала странно, улыбнулась и сказала:

— Вот это ты у меня крутой! Ты представь только — ради тебя рейс самолета перенесли…

В дверь позвонили.

— Мы кого-то ждем? — встревожилась Рина, я помог ей снять плащ, повесил его на вешалку и молча распахнул дверь.

Картина была, как из мультика, где щенок дарит цветы «просто так» — колоссальный букет на ножках. Девушка ахнула, поцеловала меня в щеку.

— Какая красота!

Из-за цветов выглянул лопоухий парнишка-курьер, Рина приняла букет и зарылась в него носом.

— Пахнут! Спаси-ибо! — Всхлипнув, она вытерла слезинку свободной рукой и вдруг расплакалась. — Господи, как же я счастлива! За какие заслуги это мне?

Я улыбнулся. В ее положении многие девушки слезливы.

Немного поконкурировав за право накрыть на стол, я победил. Мы вкусили Рининых кулинарных изысков, а потом, обнявшись, улеглись смотреть фильм, как я и хотел.

Трудное и неприятное позади. Я дома. И, черт побери, тоже готов пустить слезу умиления! Потому что счастлив, безумно счастлив.

Все потом: изнурительные тренировки, игры в Чемпионате СССР, понятные и простые, пресс-конференции. Сегодня позволю себе расслабиться и забыться, жаль, что алкоголь на это мое тело действует плохо.

* * *

На встречу с общественностью мы ехали в серебристом автобусе, она планировалась в огромном концертном зале дома культуры, ожидались журналисты со всего Союза, ажиотаж был, как вокруг национальной сборной и даже больше. Потому что, в отличие от сборной, честно продувшей итальянцам, мы привезли ничью, порадовали народ и возмутили одновременно.

Теперь каждый житель Михайловска считал своим долгом поддержать любимую команду, и автобус встречали задолго до подъезда к месту встречи. Увешанные флагами и лентами машины ехали за нами колонной, которая все увеличивалась.

Стоящие вдоль обочины болельщики, в том числе девушки, махали флагами, взрывали хлопушки, разбрызгивая конфетти.

Возле дворца культуры был настоящий митинг, где кто-то кричал в громкоговоритель: «Титан», мы с тобой' — а милиция слилась с народом в едином порыве.

Во истину, футбол — объединяет! Даже на Первомай не наблюдалось такой солидарности. Когда автобус подъехал прямиком к центральному входу в здание, милиция быстро окружила его, чтобы нас не залюбили до смерти. Махая болельщикам руками и раздавая воздушные поцелуи, под грянувший гимн «Титана» мы вошли внутрь здания, где ожидали журналисты мелких изданий и блогеры, которым не хватило пригласительных.

Директор дворца культуры повел нас через узкий коридор с красной ковровой дорожкой за кулисы. На сцене ведущие, щеголь в праздничном черном костюме и фигуристая брюнетка, актриса местного театра, рассказывали, какой сложный путь проделала команда «Титан».

Странно, но после стольких злоключений и публичных выступлений, я приятно волновался — не как на экзамене, скорее, как на вручении диплома.

Первыми на сцену пригласили Тирликаса и Димидко — от оваций я чуть не оглох. Сан Саныч толкнул заранее подготовленную речь. Причем ту, что написали спичрайтеры, он отверг, предпочел говорить от души, пусть и не так складно.

— Спасибо, друзья! Так поддержали, просто до слез!

Мне показалось, или у него дрожит голос? Не показалось, вон, глаза утирает.

— Без вашей поддержки мы бы не справились, правда. Ведь то, что мы делаем, это и для себя, конечно, тоже, но больше — для вас. Обещаю, что сделаем все возможное, чтобы вернуться из Европы с победой!

Он говорил, как мы начинали, вспоминал взлеты и паденья. Прерывался, когда зрители начинали хлопать, а закончил так:

— Вы все смотрели игру с шотландцами и, наверное, задались вопросом, что же произошло, из-за чего мы остались в меньшинстве. Это не засняли камеры, но Антону Рябову плюнули в лицо, и он не сдержался. Потом в подтрибунном хозяева спровоцировали драку и снова выставили нас виноватыми. — Зал притих, выдержав паузу, Саныч продолжил: — Нам пытались не дать выиграть, спровоцировали удаление игрока, но мы выстояли в меньшинстве. Нас будут ломать. Нас будут судить несправедливо, но мы готовы. Мы выстоим. И победим, как в сорок пятом!

Рядом со мной стоял Погосян и слушал с открытым ртом. Он был горд и счастлив, даже несмотря на то, что к нему относились с опаской. Больше всего на свете Мика хотел стать частью этой победы.

Наконец стали объявлять нас, футболистов, и начали с меня. Я выбежал на сцену, на миг ослеп от прожекторов, резанувших по глазам.

Зал был полон. Он рукоплескал и ревел, и колыхался, как единое живое существо. Тут не было ни одного лишнего человека, потому что пригласительные не продавались, а разыгрывались среди болельщиков. Десяток пригласительных я раздал старым знакомым, которые помогли сделать первые шаги в этом мире и поверили в меня: директору лиловского клуба, Джабаровой, коменданту общежития Мищенко, Белькевичу и его подопечным, Семерке, Кардиналу. Все они были в зале, но в темноте я их не видел.

Тысячи людей любили меня, и я купался в их обожании, и платил тем же.

Один за другим «Титаны» выбегали на сцену — все, включая запасных — и зал не уставал их приветствовать. А я стоял и улыбался, и теперь был уверен на все сто, что мы вернемся с победой.

Начнутся тренировки, товарищеские матчи, чемпионат СССР. Будет тяжело. Будет обидно и больно. Но мы выстоим, ведь мы — «Титан», а это очень прочный металл.

Глава 12

В добрый путь!

Ни на день я не забывал о данном себе обещании рассказать Рине о том, кто я есть на самом деле, чтобы между нами не было тайн. Но когда наступал подходящий момент, или что-то мешало, или я не решался. Вот, сыграем с «Локомотивом», и скажу. Сыграли вничью в гостях — настроения не было.

Вот выиграем у «Динамо» — точно расскажу! Но Рябов затоптал защитника, его начали провоцировать и, чтобы не рисковать, Сан Саныч выпустил вместо него Ведьмака, а потом и Сэма заменил… Погосяном. К тому моменту была ничья, 1:1, а до конца матча осталось десять минут. Как рванул Мика, желающий всем доказать, что достоин, как вдарил… и еще вдарил, и еще! Не забил, зато сделал голевую передачу Бураку, и Любомир отличился.

Мы уже не рассчитывали на победу, столько радости было, что не хотелось ее омрачать сложным разговором. И я решил, что после товарняка с Бразилией точно сознаюсь. Бразилии мы продули 3:1, и не было настроения.

Так я откладывал и откладывал. В чемпионате СССР мы занимали лидирующую позицию, но могли и откатиться в середину, потому что мне, Микробу и Сэму предстояло покинуть команду и с 15 мая уехать на сборы в Ташкент. Это чтобы мы привыкали к высоким температурам. Чемпионат мира пройдет частично Канаде и Мексике, где летом жара просто запредельная, да и в Лас-Вегасе, Майами и Хьюстоне будет ад.

Как я и думал, пока мы три недели осваивали умение «выживи в аду», «Титан» проиграл «Торпедо», 1:2. Не было меня, чтобы отбить пенальти, а Васенцов не справился.

И вот, пришло время признания, ведь дальше тянуть некуда. Но ложь — это как скелет в шкафу, но который не просто там пылится, но и растет. И уже дверца открывается с трудом. Ну зачем туда заглядывать, и так ведь хорошо!

Нет, мы с Риной не были половинками. Половина — это что-то не целое, несамодостаточное, люди-половинки опираются друг на друга, как на костыли. Каждый из нас был целым, а вместе мы сливались в единое, чувствовали и понимали друг друга без слов, все больше и больше сближаясь.

Единственное, что стояло между нами — тайна моего происхождения. Подтачивали сомнения: неизвестно, что будет дальше, вдруг мы с Риной разругаемся, и она меня сдаст? Нет, это точно не про нее, она не дура. Да и ей никто не поверит. А те, кто знает, что я — скульптор, просто примут новые детали моей биографии как данность. Если нет — Горский заставит их принять, он ведь такой же, как я.

И вот мы вернулись пятого июня со сборов. Девятого у нас вылет на чемпионат, а тринадцатого — в Майами первая игра со сборной Австралии. Самая первая игра в принципе. С нас все и начнется.

То есть, чтобы рассказать все Дарине, у меня пять дней, и откладывать нельзя, потому что, судя по предсказаниям Гусака, с чемпионата я могу не вернуться.

И вот мы с Риной стоим на курительном балкончике жилого комплекса, откуда открывается вид на стадион «Титан», смотрим на клонящееся к закату солнце и — как достраивают стадион. Краны уже убрали, остались мелочи, и в конце июня должны монтировать огромную статую Прометея с факелом. Работы ведутся круглосуточно, ведь двенадцатого августа нам принимать гостей.

Рина уже совсем кругленькая, если со спины посмотреть на нее — то вроде все, как было: и талия, и попа не раздалась. Рожать жене во второй половине августа, как раз, когда будет в разгаре Лига Европы, и нам предстоит играть с обожаемыми «Рейнджерсами». И, хотя срок большой, пол ребенка мы по-прежнему не знали.

Обняв Рину сзади, я вдохнул запах ее волос. Сейчас или никогда.

— Рина, — хрипнул я, и жена сразу насторожилась, повернула голову.

Я включил глушилку в сумке, перекинутой через плечо.

— Что случилось? — встревожилась она.

И тут на дверь распахнулась, и на балкон вывалился курить тот самый мужик, которого мы встретили перед Новым Годом.

— Давно вас не было, — проворчал он, кивнул на стадион. — Ишь, как быстро, суки. То гремели, а теперь орать будут. Придурки, блин! Здоровые мужики гоняют мячик, а толпа смотрит и орет, орет. Тьфу! Лучше бы на завод пошли! А если петь будут всякие уроды, в натуре нам кранты.

— Так здорово же — слушать концерт бесплатно! — улыбнулась Рина, но стерла улыбку с лица.

Мужик плюнул с балкона и рассказал, на чем он вертел эти концерты. Мне хотелось отправить мужика в полет вслед за плевком. Вспомнилось «только жениться собрался».

Докурив, мужик предложил сообразить на троих, увидел живот Рины и голосом Левитана, с теми же интонациями, провозгласил, что будет двойня, мальчики. А раз мальчики рождаются, это к войне.

Наконец он ушел, и Рина обратила ко мне настороженный взгляд: что, мол? Все слова перепутались, мысли разбежались, канули в лету подготовленные ранее красивые вступления, и я последовательно рассказал сперва про Звягинцева, потом уже про его сознание в своем теле.

Слушая, Рина освободилась из объятий и мрачнела, мрачнела, мрачнела. Так, облако за облаком, в горах собираются грозовые тучи.

Закончив, я смолк, и она надолго замолчала, на меня предпочитая не смотреть. Я попытался ее обнять, но Рина скинула мои руки, прижалась спиной к балкону.

— Выходит, я совсем не знаю своего мужа, — произнесла она задумчиво, вскинула голову. — Ты хоть понимаешь, что сделал? Почему было не сказать раньше!

— Ты перестала бы меня любить? — не зная, как ее утешить и что делать, проговорил я.

— В том-то и дело, что нет! Потому что ты предпочел лгать и запутывать! Уж после свадьбы мог бы сказать! Нет, ты вешал мне лапшу на уши, и это здорово характеризует тебя как человека.

— Смалодушничал. Боялся этой твоей реакции…

— Ее бы не было! Твоя ложь значит одно: ты мне не доверяешь!

— Но почему сказал сейчас? — привел я контраргумент.

— Потому что понял, что я догадываюсь! — Она отвернулась, посмотрела вдаль. — Мне очень больно. Так больно, что я не знаю, как дальше… Ощущение, что меня предали.

Я не верил своим глазам и ушам. Это не моя жена! В нее как будто вселилась дура из мыльной оперы, высасывающая проблемы из пальца. И вместо того, чтобы утешать, хотелось ее встряхнуть, чтобы мозги встали на место.

— Именно что ощущение, — буркнул я.

Почему, ну почему она так резко превратилась в дуру⁈

Рина повернула голову. Такое же выражение лица, наверное, было у Цезаря, когда он увидел, кто его ударил ножом.

— И как жить дальше, если даже тебе нельзя доверять? — спросила она будто бы у воздуха.

Потом глянула на стадион и вдруг за долю секунды запрыгнула на балкон, оттолкнулась и полетела вниз, раскинув руки и хохоча.

Я метнулся к ней.

— Рина!!!

… и проснулся от собственного крика, сел в кровати. За грохотом крови в ушах других звуков слышно не было. Дарина тоже проснулась, протянула ко мне руки. «Ну чего ты?» — прочел я по ее губам. Притиснув жену к себе, я поцеловал ее в макушку.

— Приснилось, как я собрался тебе кое в чем признаться, и ты спрыгнула с балкона, — не стал врать я. — Обещай, что не бросишься из окна.

Будь Рина бодра и весела, она отреагировала бы бурно, а теперь, сонная и медленная, лишь поднялась на локте и вскинула брови.

— Все зависит от степени твоей провинности. Вполне возможно, кто-то и полетит из окна, но точно это буду не я.

— Я не все рассказал тебе.

Поднявшись с кровати, я достал из ящика глушилку и водрузил на стол.

— Изменил? Проигрался? Продал душу? — гневно спросила она.

— Нет. — Я сел на кровать рядом с ней, сжал ее ладонь и прошептал: — Прежде чем расскажу правду, маленькое вступление. Когда делишься с кем-то тайной, становится легче, потому что ты больше не несешь ношу один. Многие знания — вот такая опасная ноша. Мне хотелось бы знать, готова ли ты нести ее вместе со мной?

Вот теперь Рина задумалась, какую таблетку принять, красную или синюю. Почему-то мало кто выбирает блаженное неведение, и моя жена не стала исключением.

— Готова, — сосредоточенно сказала она, и я не стал тянуть кота за хвост.

— Я — не совсем я. Александра Нерушимого никогда не существовало в этом мире.

Распластавшись на кровати, Рина затряслась от хохота.

— Ну я и дура! Сразу полезли мысли, что у тебя где-то вторая семья. Ну, или что ты изменил мне, пока по сборам катался. Южные женщины, они такие!

Вспомнился анекдот: «Ну что ты сразу о худшем? Вдруг он просто под машину попал». Отсмеявшись, она продолжила уже бодро и весело:

— А теперь я хочу подробностей!

— Изначально меня звали Александр Звягинцев, в 2022 году мне было чуть больше сорока, но накануне Нового года меня убили.

— Ты реинкарнировал и помнишь свою жизнь? Стоп… ты реинкарнировал не в младенце? — говорила она так спокойно, словно так и должно быть.

Вот это — точно моя жена! Никаких глупостей и выноса мозга.

— Типа того, — кивнул я. — Не реинкарнировал, а попал в параллельную реальность. Я получил совершенно новое тело, которого никогда не существовало, причем с определенным набором способностей.

Рина по-мальчишечьи присвистнула.

— Выходит, я замужем за стариком⁈

— Если б молодость знала, если б старость могла! — парировал я.

— Кто тебя убил и что там за мир?

Другая бы спросила, женат ли Звягинцев, каким он был…

— То же время, что сейчас, только не коммунизм, а дикий капитализм. Хотя и то, что здесь… у нас, чистым коммунизмом я не назвал бы. Скорее цветущий социализм. В общем, у нас лучше, назад я не хочу и прошу прощения, что сказал слишком поздно.

— Честно, готовилась к чему-то такому, уж очень ты странный. Но сначала подумала — разведчик. Потом — разведчик-одаренный. А вон оно как!

Сон накрылся медным тазом, потому что Рина не просто поверила, а увлеклась моей историей. Ну а как еще, когда вдруг у нее в руках оказался практически инопланетянин, надо же знать, как у нас в параллельной реальности.

Мой рассказ ее обескуражил: на Марс не летаем, с бывшими республиками воюем, народ нищает, олигархи богатеют, милицию честно переименовали в полицию, которая защищает интересы богатых. Своего производства нет, телефоны все китайские, машины в основном тоже. Мало где блещем, мало с кем дружим, так что в Союзе Горского лучше. У нас тут практически рай на земле, а все почему? Потому что у нас есть гениальный генсек, благодаря ему и возникла эта ветка реальности, в той, возможно, нет Дарины и точно нет Сани Нерушимого.

А вот на вопросы о Горском я отвечать не стал, это не моя тайна. Сказал только, что обычно накануне исторических событий возникает социальный запрос, и появляется соответствующий вождь, вот только вожди эти эксплуатируют идею, чтобы дорваться до кормушки или получить власть. В кои то веки нашей стране повезло, и у руля встал человек, который не только хочет, но и может изменить мир к лучшему. Да, я верю в хорошего царя и плохих бояр. И знаю, что плохих людей при власти будет все меньше и меньше. Еще десяток лет, и СССР станет самой развитой и благополучной страной в мире.

Так мы вошли в пятое июня — обнявшись и став друг другу ближе, чем когда бы то ни было. Заснуть больше не получилось — как после такого уснешь?

Еще несколько дней дома — и сутки в Москве, а девятого — вылет в США. С Австралией нам предстоит играть в Майами, да еще в час дня, в самое пекло, и австралийцы, хоть и считаются аутсайдерами, будут иметь преимущество, трех дней для акклиматизации нам точно мало. Лучше бы — в Торонто, там привычнее климат. Но все решила жеребьевка.

Если и в моей реальности чемпионат проходит в США, скорее всего, расхождения с этим миром минимальны, и игры проведут в тех же самых местах. Либо организаторы ограничатся только США. Здесь же, помимо девяти штатовских городов, команды примет Канада (Ванкувер и Торонто) и Мексика (Монтеррей, Гвадалахара и Мехико), но четвертьфинал, полуфинал и финал пройдут только в США.

Мне предстоит все время провести на скамейке запасных. Поскольку повлиять на ход игры я не мог, возлагал надежды и амбиции на Лигу Европы. Если не из Америки привезем победу, так Европу завоюем! Я, конечно, уважаю игроков сборной, но ребята из «Титана» — моя семья, а Сан Саныч — почти батя, хоть он и младше меня-Звягинцева.

Накануне отъезда звездной троицы «Титана», меня, Микроба и Сэма, все играли вполсилы, а Димидко вполсилы злобствовал — ну а шутки ли! Отпуск впереди, целый месяц! Летом! Все, как мы мечтали. Эдакая компенсация тем, кого не признали достойными называться чемпионами. Хотя если честно, я с гораздо большим удовольствием провел бы это время не на скамейке, а на море, в объятиях любимой и пенных волн.

Меня никто не понимал: один факт присутствия в сборной — уже мировая слава! Любой за это душу продал бы, а я носом кручу. Тем более можно мир посмотреть. Но у меня было подозрение, что — не дадут. Это в составе «Динамо» мы чувствовали себя вольготно, по Англии бродили, а теперь точно запрут нас в загоне и хорошо, если будут выпускать на пресс-конференции, в музеи и консерватории.

Чемпионат мира — это праздник для болельщиков и городов, где происходит событие. Танцы, шоу, карнавалы. Это болельщики пускаются во все тяжкие и пьют текилу, слизывая соль с округлостей горячих мексиканочек… Представилось, как Колесо, понимая, чего лишается, падает, сраженный разрывом сердца… ну, или чего-нибудь еще.

Для футболистов же любая игра, а тем более чемпионат мира — колоссальное нервное напряжение и работа на пределе возможностей. Да и к тому же каждая команда играет в гостях. Дома себя будут чувствовать те, кто привез самую большую группу поддержки, а это Мексика. Ей и везти никого не надо. И пусть у них первая игра в Нью-Йорке, в США много мексиканцев.

Но у нас — железный занавес, наши болельщики будут смотреть футбол у телевизоров. Час дня в Мехико — четыре утра у нас, а значит, показ матча перенесут на десять часов утра воскресенья, и советские граждане узнают результат с огромным опозданием. Чувствую, наши города в это время обезлюдеют.

* * *

За день до вылета нас, футболистов национальной сборной, собрали в пустынном актовом зале уже известной мне гостиницы «Украина», где прокачку провел главный тренер, Валерий Кузьмич Непомнящий. Говорил он, как важен результат для всей страны, мы отправляемся, по сути, на мирное противостояние с западом, на нас смотрят все от мала до велика, и мы обязаны вернуться с победой.

Его сменил сурового вида молодой генерал в форме и при погонах.

От его голоса у меня заболела голова, хотя раньше никогда такого не случалось, и я предположил, что этот генерал — одаренный, который сейчас проводит внушение. Поскольку медосмотр у нас в худшем случае через сутки, а в лучшем за день до игры, и последствия рассеются тысячу раз, я включил эмпатию и услышал белый шум, скосил глаза на Микроба: он кривился и тер висок. Остальные слушали генерала с разинутыми ртами, впитывая программу, что команда — единое целое, мы — герои, которые просто обязаны совершить подвиг.

Кулаки сами сжались. Интересно, какие последствия для ребят будет иметь этот красный флажок в сознании? Да, они не поймут, что их мысли подменили чужими. Да, ничего плохого генерал им не навязал, а все сказанное вроде как для блага. Возможно, внушение рассеется со временем, но…

Но мне очень не хотелось, чтобы со мной проделали такую манипуляцию.

Потом этот товарищ рассказал, что враг не дремлет, и изложил правила поведения за границей, которые, подозреваю, тоже были внушением.

Мы будем находиться в тренировочных лагерях и на базах, самовольно покидать которые строго запрещено. Общение с иностранцами должно осуществляться строго через наших переводчиков, любая самодеятельность запрещена. Культурные мероприятия, посещение музеев, театров, достопримечательностей, возможны при согласовании с высшим руководством и обговариваются заранее, как и встречи с представителями властей или другие протокольные события.

Имеются также обязательные мероприятия: официальные приемы, организованные принимающей страной; пресс-конференции до и после матчей.

После мы еще раз послушали об иностранной разведке и подписали документ, где все выше озвученное было изложено канцелярским языком, а также добавлено, что санкции за нарушение правил безопасности — от исключения из состава сборной до заключения под стражу с заведением уголовного дела по статье «Госизмена».

Непосредственно перед вылетом была назначена пресс-конференция на привычном уже стадионе «Динамо», после чего мы вышли из здания и по коридору, который держала милиция, отделяя нас от бушующего моря фанатов, направились к автобусу.

Толпа ревела, в нас летели цветы, мишура и ленты. Люди тянули руки, девушки признавались в любви. Я поднял упавший под ноги букет, похожий на свадебный, помахал им фанатам и бросил в толпу — его тотчас разобрали на запчасти.

Когда мы залезли в автобус и он тронулся, толпа провожающих потянулась следом, и так мы катились, пока не выехали на трассу. Но и вдоль дороги стояли люди с самодельными транспарантами.

Видя восторженные лица молодых и пожилых людей, юношей и девушек, отражаясь в их сияющих глазах я ощутил то, что генерал пытался вдолбить в головы остальных: ответственность, желание оправдать возложенные надежды во что бы то ни стало. Я сделаю все, что от меня зависит.

Взгляд скользнул по футболистам: то ли сработало внушение, то ли они испытывали то же, что и солдаты, уходящие на войну. Смотрит такой солдат в глаза своей девушке, матери, соседу, ребенку, за которого идет сражаться, и воодушевляется. Когда будет сложно, он вернется в этот момент, чтобы почерпнуть из него силу. Вспомнит его, бросаясь грудью на амбразуру. Как подорожник, приложит к ране, стиснет зубы и сможет ползти дальше.

Мы — сможем. Мы — победим!

Список команд-участниц чемпионата мира по футболу.

1.Ирландия,

2.Китай,

3.Египет,

4.Уругвай,

5.Марокко,

6.Иран,

7.Испания,

8.Португалия,

9.СССР,

10.Австралия,

11.Перу,

12.Дания,

13.Аргентина,

14.Исландия,

15.Италия,

16.Нигерия,

17.Коста-Рика,

18.Хорватия,

19.Бразилия,

20.Швейцария,

21.Германия,

22.Мексика,

23.Швеция,

24.Южная Корея,

25.Бельгия,

26.Франция,

27.Тунис,

28.Англия,

29.Колумбия,

30.Япония,

31.Польша,

32.Сенегал.

Глава 13

Подготовка

12 июня 2026

Чемпионат мира должен был проходить не только в США, но и в Канаде и Мексике. Проведение таких турниров все чаще проводила не одна страна, а несколько. Иначе слишком большая нагрузка на бюджет — новые стадионы, дороги, отели, аэропорты…

Открытие чемпионата проходило двенадцатого июня в восемь вечера здесь, в Майами, на стадионе «Хард Рок Стэдиум» вместимостью 65000 человек. В восемь вечера садится солнце, а оно здесь такое, что, если в ясную погоду поваляться на пляже час, с непривычки можно покрыться волдырями или словить тепловой удар.

Всем нам виделся злой умысел в том, что играть мы будем в час дня, в Майами, с австралийцами, привыкшими к жаре. Так и подсуживать не надо, мы сами сдохнем. Нам казалось, что в Ташкенте на сборах была жара. Не-ет, вот оно, настоящее пекло, когда двинул рукой — взмок, пробежался — футболку хоть выжимай. Влажность была такой, что казалось, будто мы в бане.

Сборную СССР поселили не в отеле, как было все предыдущие разы, а на спортивной базе на берегу океана, близ городка Форт-Лодердейл. Тут были приличные номера и все необходимое для тренировок: тренажеры, два футбольных поля, гостиничный комплекс, реабилитационный и медицинский центр, где мы прошли медосмотр по прилету.

Я боялся, что буржуи выдумают что-то эдакое, дабы вывести самородков на чистую воду, но все было стандартно, все получили допуск, Микроб выдохнул с облегчением, и я тоже. Может, если бы я играл в основном составе, внимание к моей персоне было бы более пристальным, а так… Так отношение, как к бревну в проруби.

Там же была столовая. Поваров мы привезли с собой. Как я понял, перед каждым приготовлением пищи они должны проверять продукты. В город нас не выпускали, пресс-конференция была назначена на вечер тринадцатого, после игры.

В общем, близкого знакомства с Майами не получалось. Единственное, что мотивировало — Карпин после очередной изнурительной тренировки встал в середине раздевалки и объявил:

— Думаете, вы просто так к жаре привыкаете? Потому что так надо? А вот и нет. Если выиграете у австралийцев, вам организуют тур по заповеднику. А финальным аккордом — купание в океане.

И сразу задышалось легче. Словно брел по пустыне из последних сил, и вдруг на горизонте замаячил оазис… а дальше — золотистые пляжи, пенные волны, загорелые серфингисты… и серфингистки.

— Хочу поймать тунца, — мечтательно прошептал центральный защитник Коровьев. — Если выиграем, устроите нам рыбалку на катере? Настоящую! Чтобы поймать тунца.

— Тунца? Да тут знаешь какие групперы водятся? — хмыкнул Карпин, после чего воздел перст и проговорил: — Если выиграете! Вот «если» — тогда и поговорим.

Если коротко, развлечений, кроме тех, что мы себе придумали сами, не было, но мы не особо к ним и стремились. Каждый чувствовал себя студентом-отличником, прорабатывающим навыки перед защитой дипломной работы. Какие там девки! Какие пляжи! У нашей сборной — первая игра за долгое время, и вся страна… Весь мир на нас смотреть будет.

Все надеялись, что, раз уж мы в Майами, то посмотрим открытие чемпионата в числе зрителей, на стадионе. Но исключений для нас делать не стали, и сборная собралась в конференц-зале перед огромным экраном.

Что касается церемонии, мы ее ждали, как дети в цирке ждут появления клоунов. Раньше информация за железный занавес не просачивалась, теперь же, когда его приподняли, отечественные пропагандисты взялись за дело с особым усердием, и вместо солнечных лучей, которые должны были излиться из мира света в царство невежества, брызнуло коричневое.

Упор сделали на гендеробесии, выискивали самые уродливые его проявления, самых безумных фриков и демонстрировали как витрину психического здоровья западного мира, умалчивая о том, что люди в большинстве своем — нормальные.

Парни так поверили, что на западе сплошь фрики, что даже ставки сделали, кто на открытии скажет торжественную речь: лысая жирная женщина с татуированной башкой, которая считает себя мужчиной-геем; бородатый мужик с сиськами, в розовом мини, который считает себя женщиной, бородатый безногий карлик с пришитыми сиськами…

Все склонились к тому, что этой великой чести должен быть удостоен даун-гермафродит с полимастией, которое идентифицирует себя как оно. Причем оно должно быть черным, тогда оно вне конкуренции.

В общем, приготовились мы смотреть шоу из разряда «Самодеятельность завсегдатаев психлечебницы».

Конкретно я заранее испытывал чувство стыда, потому что это безобразие увидит и менее цивилизованный и особенный мир, например, СССР. Однако началось все более чем нормально. В центре стадиона появилась голограмма девочки-мулатки лет тринадцати в снежно-белом платье, похожем на свадебное, и с белыми цветами в волосах.

Мне подумалось, что это продукт нейросети, но девочка оказалась проекцией реального подростка, она вскинула руки вверх, как балерина, и запела непередаваемо-прекрасным голосом. Над головой девочки вращался голографический земной шар, который она придерживала левой рукой.

Голограмма девочки начала уменьшаться, уменьшаться, раз — и вот на ее месте осталась реальная девочка-подросток с микрофоном и продолжила петь. Земной шар опустился ниже, полетели космические корабли, и к девочке вышел…

Я протер глаза.

Вышел Илон Маск. Трибуны взревели. Илон поклонился и взял речь. Он говорил, что у каждого народа есть свои корни, США — особенная страна, куда все эмигранты принесли частичку своей родины, культуры, и чемпионат мира — то, что объединит целый мир.

Голограмма земного шара начала увеличиваться, опустилась на Маска, и на ней высветился СССР, Байконур, снова полетели космические корабли, грянула классическая музыка, появились балерины, уменьшились, заплясали вокруг Маска и девочки-ведущей.

Это были реальные люди, скрывшиеся в подтрибунном помещении. На земном шаре высветился Китай. На экранах появились бесконечные конвейеры, потом — улыбающиеся молодые люди в кимоно, которые начали показывать чудеса эквилибристики, и снова голограммы уменьшились до размеров обычных людей, стали живыми, исполнили шоу и убежали в подтрибунное.

Таким образом происходила презентация всех стран-участниц чемпионата. Маска сменил Дональд Трамп, президент Соединенных Штатов, после него выступили главы Мексики и Канады. Открытие, черт побери, было красивым! И адекватным. Даже стыдно стало, что плохо думал об организаторах.

— Похоже, многосисечного гермафродите не будет, — с некоторым сожалением сказал Кокорин.

— А ниче так нас встретили, — оценил Дзюба.

Большинство осталось разочарованным, как если пришли в цирк, а показывают балет.

— Байконур наш показывали! — улыбнулся Сэм так, словно Маск лично с ним за руку здоровался.

У меня появилось ощущение, что пройден важный рубеж, и вот прозвенел звонок, скоро откроется дверь и нас пригласят сдавать экзамен. От мысли об этом плечи свело. Да, я сижу на скамейке запасных, и от меня ничего не зависит, но от остальных-то зависит еще и как!

Ну а вдруг с Акинфеевым что-то случится? От собственных мыслей я поморщился. Нет, не от самих мыслей, а от того, что я надеюсь встать на раму ценой здоровья Игоря. Пора бы принять факт, что на чемпионате мне ничего не светит, вот начнется Лига Европы, вот там и буду блистать.

Перед отбоем нас собрал Валерий Кузьмич и повел себя странно: предоставил слово нашему врачу, совершенно лысому мужчине предпенсионного возраста, похожему на Лужкова из той реальности. Этот товарищ, звали его Евгений Витальевич Пронин, был одаренным, я думал, что он ответственен за безопасность, но оказалось, что это не так.

— Товарищи, — произнес он менторским тоном, и я поморщился, чувствуя, будто перышко прикоснулось к моему разуму, покосился на Микроба.

Федор, скривившись, сжал виски — у него от вмешательства разболелась голова. Интересно, Пронин мысли читает, выявляет неблагонадежных, или…

— Вся страна смотрит на вас, — продолжил он. — Я знаю, что вы волнуетесь, многие волнуются настолько, что рискуют провести бессонную ночь. Потому после того, как закончится собрание, советую выпить успокоительное. Оно не навредит вам, но расслабит и поможет заснуть. А утром вы проснетесь бодрыми, смелыми, полными сил и будете готовы к победе даже над самым сложным противником. Успокоительное ждет вас в номерах. Не забудьте его принять, пожалуйста.

Нет, он не читает мысли, он внушает. Расслабляет, чтобы мы нормально выспались, а не предвкушали всю ночь и выползли на поле уставшими. Никакого успокоительного нет, это просто чай или отвар мелиссы, но, когда мы выпьем это, активируется программа.

Пойдет ли на пользу такой вид воздействия? Не сделает ли одаренный хуже? Все-таки это вмешательство в мыслительный процесс, воздействие на волю, причем без разрешения парней. Согласились бы они впустить в свой разум чужака, позволили бы ему там хозяйничать, пусть все его действия и для их блага?

Сделалось неприятно, я увидел собственными глазами, насколько одаренные опасны для простых людей, с которыми могут сделать что угодно, а те и не заметят.

Посмотрев на Непомнящего, медик сел в зал к Бердыеву и Тихонову, к ним присоединился Валерий Кузьмич, а к нам вышел уж слишком собранный и не похожий на себя Карпин, толкнул речь, что за нами — Москва, нам надо только вперед.

Потом мы немного пообщались, обсудили открытие чемпионата и разошлись по номерам. В полдесятого я лег спать, выпив волшебное зелье, заговоренное Чумаком, великим магистром из той реальности.

Это оказался травяной отвар, как я и думал. Вот только спать не получалось — эмоции будоражили, кружили голову, и уснуть получилось только после часу ночи, причем с мыслью, что внушение нашего врача, выходит, — благо. Не прибегни он к суггестии, парни встали бы не выспавшимися и вареными.

13 июня 2026 г, суббота

Накануне первой нашей игры нам позволили спать до девяти утра, чтобы футболисты набрались сил, но все вскочили в районе семи, как привыкли.

В номерах было прохладно благодаря кондиционерам, но сырость все равно просачивалась, и одежда казалась влажной. Я выглянул в окно.

Небо затянуло серой пеленой, но прохладнее не стало. В Майами в июне температура держится в районе тридцати градусов, это не пустыня, тут ночные и дневные перепады минимальные, а игру могут отменить, с согласия сторон, естественно, если температура выше тридцати пяти.

На завтраке мы сели уже устоявшейся четверкой: я, Микроб, Сэм и Топчи.

— Выспались? — спросил я.

Завтрак был привычным для жителей Союза: на каждом столе несколько каш, творожная запеканка, сыр, кефир, молоко, йогурт, хлеб.

— Как убитый, — отозвался Самат, накладывая запеканку, — выпил то пойло, и как срубило.

— И меня, — кивнул Топчи. — Думал, ворочаться буду, психовать…

— А на меня не подействовало. — Микроб с вызовом посмотрел мне в глаза — все, мол, я знаю. — Если б не сидел на скамейке, боюсь, подвел бы команду.

Я окинул взглядом завтракающих футболистов. В столовой царило оживление, как и говорил Пронин, парни проснулись готовыми победить даже самую сложную команду. Вот только внушение заканчивается там, где начинается реальная физическая подготовка и мастерство. Без этого, на одном энтузиазме, и у Сан-Марино не выиграть.

— Интересно, а все так волнуются? — проговорил Сэм с набитым ртом, прожевал и продолжил: — Ну, вот, мы — впервые и за границей, и на чемпионате. А бразильцы, которые каждые четыре года ездят? Им это, как нам — игры внутри страны, так?

Я пожал плечами.

— Не настолько. Все-таки составы команд меняются, тренеры меняются, каждый чемпионат непредсказуем. На прошлом кто-то в тройку вошел, а на следующем сразу вылетел. Вот кто выиграет в этот раз?

— Бразилия! — улыбнулся Сэм.

— Только не Англия, — буркнул Микроб.

— Французы? — предположил Топчи.

Больше чем уверен, если спросить у наших, кого они видят в финале, то игроки сборной СССР себя не назовут. Да, нас накручивали и раззадоривали, говорили, какие мы молодцы, но в победу никто не верил. Ходили шепотки, что, если до четвертьфинала дойдем, это и будет наивысшим достижением. Да и сами тренеры, наверное, не верили в нашу победу, и это обидно.

Если бы я был суггестором, первое, что внушил бы футболистам — веру в собственные силы, ведь смелость и уверенность — начало победы.

После завтрака мы обсудили стратегию игры, обменялись мнениями и пожеланиями, затем размялись, побегали по зеленой, влажной после ночного ливня траве, и нас повезли в Майами.

Всю дорогу меня одолевал… какой-то трепет, что ли. Словно меня вдруг признали наследником царского рода и пустили во дворец.

Это ж не просто игра! Это — мундиаль, и я здесь! Все мы здесь! Ощущение нереальности происходящего все нарастало, хотелось себя ущипнуть. Я поглядывал на лица футболистов, но все они светились решимостью.

Это ж Майами, блин! Май-а-ми!!! Вон какие пальмы! И дома. И машины — все совершенно другое! Тут бывают те самые торнадо! И океан… как же хочется увидеть его хоть одним глазом!

Вот сыграем — и на Майами-бич! Я и в той жизни слышал, что там, по сути, ярмарка тщеславия и красоты. Увидеть бы своими глазами…

Стадион издали больше напоминал концертный зал под открытым небом. А народа вокруг! Разноцветное колышущееся море народа!

Что будет полный стадион, это к бабке не ходи. Но за кого станут болеть? Австралийцы, или как их тут называют местные, «осси», здесь чужие, а мы — еще более чужие. Не все против нас — и на том спасибо.

Вот казалось бы — чего австралийцам не стать чемпионами мира? Чего не хватает? Климат жаркий в наличии, поля с вечнозеленой травой — есть. Длинные песчаные пляжи, на которых только и тренироваться, как бразильским пацанам…

Но — нет. То есть да. То есть в финальную часть чемпионата мира они регулярно пробиваются, но ярко себя не показывают. Даже, помнится, у них был чемпионат, когда они неплохое место получили, но ни разу не выиграли! Ничья, ничья, ничья…

Из состояния, похожего на сомнамбулическое, я вышел только в раздевалке. Прикоснулся к форме — и сразу сознание прояснилось, и стало ясно что это все по-настоящему и всерьез. Вот она, легендарная форма нашей сборной!

Я слушал предыгровую накачку вполуха, ведь на воротах не я, а Игорь.

Состав устоявшийся, знакомый. Только на левый край — Хотеев. Микроб услышал, что он в основном составе, и стартанул со скамейки ракетой, чуть потолок не пробил. Саня Зинченко разинул рот, желая возразить, но Карпин объяснил:

— У тебя на жаре снизилась работоспособность. Без комментариев.

Саня сглотнул, кивнул и вперился в сцепленные пальцы. Сэм навострил уши, надеясь, что его назовут, но нет. А я испытывал смесь зависти и радости за Микроба, будто во мне жили два разных человека.

Тренеру было виднее, где чье место, но все же очень хотелось на поле. Многие обыватели не понимали и сравнивали футболистов и рабочих, например, токарей по металлу. Мол, есть работа, есть на нее установленные тарифы, и просто нужно работу выполнять и зарплату получать. А нет! Футболист — он не потому футболист, что зарплата высокая! Он играть в футбол любит! И он в футбол играть хочет!

Вот я и хотел. Но тренерский штаб решил, а главный тренер постановил.

С другой стороны, это ведь здорово, когда в команде есть хорошие вратари? И если что, так я… Ну вот опять. Не надо нам «если что»! Пусть Игорь играет и приносит пользу команде! Но если все же…

На улице и в чаше стадиона плыла жара. Кто придумал по югу США летом организовывать такой тур? Хотя в Африке или в Саудовской Аравии — там же еще жарче. В Катаре вообще жопа была, там даже останавливали матчи на водопой. Но тут еще и влажность.

И поэтому наши наслаждались кондиционированным воздухом раздевалок. Сейчас нас погонят на поле, и там надо будет бегать и сражаться.

— Сборная Австралии — атлетичная и молодая, — констатировал стоящий перед нами Валерий Кузьмич. — Они привыкли к жаре и океану. Им это — как дома. Они играют по-британски. Мощный навал, пасы с флангов, подставленные головы, голы… Свою азиатскую группу австралийцы выиграли легко и с преимуществом. То есть, не мальчики для битья. И вообще, пора зарубить на носу, что здесь, на чемпионате, мальчиков для битья не будет. Ну, кроме нас, конечно, если мы решим вот так расслабленно выйти и заниматься на поле сбором одуванчиков. Что? Кто сказал, что у них тут одуванчиков нет? Вы еще скажите, что «Вино из одуванчиков» Рэя нашего Брэдбери — это полная выдумка и фантастика!

Но не об этом речь, как говорится.

Каждому было указано его место. В целом определена тактика. И задача поставлена — забить гол в первые полчаса. Лучше раньше. Потом можно от здоровенных и выносливых австралийцев отбиваться. Отбиваться и контратаковать.

— Вопросы? — спросил Тихонов. — Нет? Тогда — в поле, и чтобы без гола не возвращались.

Напряженные и сосредоточенные, мы дружно поцокали шипами по плитке, выходя к полю.

Глава 14

Доминировать и унижать

В который раз я вот так выбегаю на огромный стадион под рев трибун? Не десятый и даже не сотый. Но этот раз — особенный. Потому что к этому я стремился все четыре года — вывести нашу сборную на чемпионат мира и вернуться с победой.

Здесь — самые сильные команды мира, и мы в их числе. Играет гимн СССР, мелькает легендарная красно-белая форма Советского Союза, надеть которую — великая честь, она доступна только лучшим из лучших, и каждого наполняет гордость за себя, за свою страну. По венам разливается восторг, и кружится голова, и больно дышать, наружу рвется крик: «Остановись мгновенье!»

На трибунах трепещут флаги разных стран. Вон австралийский флаг и небольшая кучка фанатов, вон мексиканцы, а вот хозяева поля. Китайцы еще, куда без них. Наши фанаты не приехали, а китайцев выпустили из страны. Или это местная диаспора?

Неважно. Важно, что они вскочили и развернули красный флаг СССР. Среди трибун замелькали красные флаги поменьше, нашу сборную приветствовала как минимум половина стадиона!

Неожиданно и приятно.

А вот на скамейку запасных садиться почти физически больно. Наверное, что-то похожее испытывал труженик тыла, когда в сорок первом снова и снова писал заявление на фронт — там же наши! Им нужна моя помощь! Но труженик тыла более полезен на своем месте, чем на поле боя, где его, необстрелянного, быстро убьют, а от запасного какая польза⁈

Наша команда смотрелась выгоднее на фоне желто-синих австралийцев, которые сливались с фоном. С одной стороны, ярким быть хорошо, своего издали видать, с другой, у австралийца больше шансов подкрасться незаметно.

Нашим противникам обрадовались хозяева поля и кучка собственных фанатов.

Как назло, серая дымка немного рассеялась, и выглянуло ядовитое солнце. Ну как выглянуло, оно медленно катилось по небу, и глазам не было больно на него смотреть.

Над скамейками запасных установили широкие козырьки, и в тени даже как будто сквознячок ощущался. Или так только кажется? Мы только до скамейки прошли — взмокли. Хорошо, что на новой форме пота не видно. Сеточка — она и есть сеточка, легкая и дышащая. А каково по полю носиться, когда кажется, что дышишь не воздухом, а горячей водяной взвесью?

Я бросил взгляд на ярко-изумрудное поле, недавно политое, на судей, на поблескивающие камеры операторов высоко вверху. Хорошо, что их много, никто не рискнет провоцировать наших, как было в Глазго.

Свисток!

Погнали! Сидящий рядом Сэм вскинул голову и разинул рот, предвкушая славную битву.

В центре поля завязалась борьба. То наши пытаются прорваться, то австралийцы проверяют на прочность нашу полузащиту. И их нападающие, и наши заблокированы. Сборная звезд с неба не хватает, но и аутсайдером не выглядит и, главное, — парни не шарахаются от противника.

И вдруг — прорыв на нашем левом фланге, Микроб валяется, а свистка нет! Зинченко на скамейке выругался и вскочил, будто в нем пружина распрямилась. Ну а как, когда это же его позиция! Он уверен, что такого не допустил бы!

Австралийцы насели плотно, наши растерялись, ушли в глухую оборону. Акинфеев покрикивал на защиту, иногда буквально руками выталкивая своих из вратарской — типа нечего тут делать посторонним! И помогать не надо! Хоть бы не мешали…

Удар по нашим воротам…

Кажется, время замедлилось, а мяч, медленно вращаясь, неторопливо, по непредсказуемой траектории полетел к воротам. Ближе, ближе. И уже понятно, что попадет он в левый угол, в самый вверх, и Игорь не допрыгнет.

Позор! Так быстро получить в корзину от австралийцев!

Но, стукнувшись о штангу, мяч отскочил в сторону. Игорь упал и сразу же вскочил, принялся давать распоряжения защите.

Еще удар — теперь сильно мимо. Молодец Коровьев, помешал. Сэм, тихонько матерясь, принялся обгрызать ноготь.

Но мимо-то мимо, а сколько у наших ударов по воротам? Ноль? И это — с австралийцами? Что же будет, когда против бразильцев или англичан выйдем?

Вот, вроде бы приноровились. Придышались. Вошли в игру. Начали отодвигать австралийцев. Пошли забеги крайков. Правый, левый. Левый, правый. Микроб не «включался» — вдруг и после игры проверять будут? Жару он переносил плохо, обливался потом, покраснел, как помидор, но все равно носился с нечеловеческой скоростью. Только тот, кто знал его хорошо, видел, что он работает на пределе возможностей. Лишь бы здоровья до конца матча хватило! Хотя тренер сразу сказал, что по такой погоде будут замены. Так что, старайтесь, парни. Помощь близко! Вот Зинченко мечется, изнемогает, у него сегодня есть все шансы поиграть.

Снова удар по нашим воротам — издали, наугад, прямиком в руки Игорю. Австралийцы, которые вначале почувствовали превосходство, стали злиться, что теряют инициативу, и чаще ошибаться. Взвыли трибуны. Китайцы замахали красным флагом, подбадривая нашего вратаря.

Из-за этого соперники активно фолили, и все чаще арбитр свистел в нашу пользу. Обозленный нападающий австралийцев накинулся на него, и получил желтую! Китайцы разразились аплодисментами.

Тем временем Игорь перекинул мяч из руки в руку, замахнулся, целя в Дзюбу, бегущему по полю и таскающему за собой паровоз защитников, а сам швырнул круглого левой рукой направо вперед по диагонали, как я сам часто делал. А там — правый краек, Андрей Хо!

Андрей ушел вперед, к вражеским воротам, четко принял мяч поднятой правой ногой, пробросил чуть вперед и понесся, головы не поднимая.

Карпин всплеснул руками и что-то заорал, но его голос утонул в одобрительном гуле трибун. Наверное, он крикнул: «Голову выше». Еще и Непомнящий с другой стороны поля взмахнул рукой и выдал пару слов. Что он сказал? «Смотри по сторонам?» — только это и просится.

Увлеченный атакой, краек не расслышал. И вот так, не поднимая головы, невысокий Андрей Хо с носка запулил мяч на другую сторону поля — Микробу.

Давай, Федор! Ты сможешь! И он смог, в касание перевел в центр. И тут… Тут — Дзюба, который кинулся между двух защитников и рыбкой, дельфином нырнул вперед, подставляя голову…

Время замерло. Я никак не мог этого слышать в поднявшемся шуме, но отчетливо прозвучал звук, как когда голова находит мяч: БАМ!

Гол⁈

— Го-о-ол! — заорал Сэм, вскочил, потрясая кулачищами.

Дзюба бежал по полю, колотя себя кулаками в грудь и корча зверские рожи, а по губам читалось:

— Го-о-ол!

1:0!

Интересно, Артем понимает, насколько он герой в эту минуту? В Москве сейчас восемь вечера, да и в большей части СССР вменяемое время суток, а значит, идет прямая трансляция. Ликует комментатор. Сотни миллионов советских граждан — мужчин и женщин, пенсионеров и детей — смотрят на Дзюбу в эту минуту, рукоплещут, радуются, обнимают друг друга, проникнувшись энергией момента. И главное, на другом континенте, в Михайловске, сейчас Рина смотрит игру и радуется вместе со всеми.

Кто еще может вот так осчастливить миллионы?

Атака на ворота австралийцев вернула меня на землю. Еще бы немного, и был бы гол, но их вратарь отбил.

Какая сейчас минута? Двадцатая? Что тренер говорил? Все правильно сказал — все правильно сделано. Мы ведем! У ребят буквально крылья за спиной расправились, словно они заправились ракетным топливом да как поднажали!

И пошла игра, полетела! Теперь уже австралийцам надо было отыгрываться, идти вперед, рисковать. А наши спокойно отсиживались в обороне, изредка выкидывая вперед то крайних, то центрального нападающего, то вдруг веером — всю полузащиту.

То ли правда дело в том, что на красно-белой форме не видно пота, в то время как желтые майки прилипли к телам австралийцев, и сразу кажется, что и лица у них более красные, и они больше устали, то ли противник демотивирован нашим внезапным успехом и сдал позиции.

Когда стоишь на раме и следишь за мячом, то особо не проанализируешь игру, мозг другим занят, а на скамейке запасных это очень даже можно. Когда только прилетели сюда, Бердыев показывал местную газету, где писали, что футбола в СССР нет, мы двенадцать лет варились в собственном соку и окончательно деградировали. Нам в принципе нечего делать на чемпионате мира, и то, что нас наконец допустили — скорее медвежья услуга, чем милость. Потому что нас быстро сотрут в порошок.

Конечно, тренер австралийцам велел не расслабляться. Но футболисты мнение сформировали и вышли играть, уверенные, что сразу же начнут доминировать и унижать.

Вспомнились подпольные бои, когда ты выходишь на ринг, а твой противник — беззубый алкаш, который пришел за три копейки, а что побьют… Так и свои ж лупят, причем бесплатно! Естественно, рассчитываешь уложить алкаша одной левой, а он уделывает тебя на первой минуте.

Вот австралийцы и обалдели. Пока они в таком состоянии, нужно их прессовать, не давать опомниться. Их тренер понимал, в чем дело, бесновался, орал.

Надо отдать должное австралийцам, опомнились они быстро и ломанулись в атаку. Пас-пас-пас! Бегут, как танцуют. Преимущество по владению мячом, конечно, было у южноземельцев. И даже по ударам по воротам — у них. Но счёт — на табло.

Зато наша тренерская скамейка вдруг успокоилась и не гнала всех вперед, не требовала тотального преимущества. Тренеры сгрудились вокруг планшета и, поглядывая на поле, что-то там друг другу объясняли и договаривались.

В это время австралийцы добежали до наших ворот, всей толпой навалились, даже защитники чуть вперед подвинулись. Наши встали стеной, а эти принялись передавать мяч друг другу, выманивать защитников. Когда сообразили, что тактика не работает, нападающий ударил по воротам чуть ли не с центра поля. Джикия прыгнул, пытаясь отбить мяч головой, но не достал.

Акинфеев тоже прыгнул, вытянувшись в воротах, отбил левой рукой. Ахнули замершие трибуны. Вот что значит — профи высшего класса. Если сравнивать нас с Игорем, то на его стороне опыт, если отбросить мои читерские способности, он, конечно, сильнее, и доказывал это снова и снова.

Австралийцы продолжили распасовку, совершенно забыв, что у нас есть Тюкавин. Он просто налетел сзади, просто забрал мяч и ломанулся к воротам. Ему наперерез бросились защитники, наша полузащита рванула его поддерживать, а на левом фланге уже летел, опережая звук, Микроб.

И вдруг — свисток!

Что такое? Нарушение?

Перерыв. Так быстро? Хорошая ведь игра.

Бегущие футболисты остановились. Потрусили к кромке поля, где лежали бутылки с водой, принялись пить и обливаться, смывать пот с лиц, обливаться и пить. К ним подбежал Тихонов — контролировать, чтобы не переусердствовали.

Так, роняя капли с волос, парни шли в раздевалку, хотя по законам жанра сейчас кто-то должен общаться с журналистами. Валерий Кузьмич, вон, отдувается, но это тренер, а еще и футболисты нужны. У входа в подтрибунное стоял Карпин, поглядывал на меня.

— Саня! — Он сделал приглашающий жест. — Пойди скажи.

Я аж обалдел от неожиданности и брякнул:

— Что? Что я скажу?

У меня же миссия — контактировать с буржуями и пробуждать самородков. Совсем от жары мозги поплыли. Интересно, ему посоветовали меня отдать на растерзание журналистам, или так совпало, и просто хотят, чтобы парни отдохнули в прохладе, под кондиционерами?

Рядом остановился Кокорин:

— А и пойдем, — Он подмигнул мне. — Скажем, что лучших гноят на скамейке. — Видя, как изменилось лицо Карпина, он поднял руки. — Шучу я!

И вот основной состав слушает тренеров, а мне даже разогреться не дали, поставили с Кокориным под камеры, и эбонитово-черный корреспондент с большим микрофоном задавал дебильные вопросы, а улыбчивая девочка переводила на русский:

— Как вам игра?

— Хорошая игра с хорошим соперником. Силовая, много столкновений. Но мы ведём. — Я широко, по-американски улыбнулся, Кокорин тоже.

— Не кажется ли вам, что австралийская команда физически сильнее? — продолжил интервьюер.

— Нет, не кажется. — Кокорин вроде бы даже обиделся. — И у нас есть «силовой блок», так сказать. А бегунки — они всегда мельче ростом и весом.

— То есть, вы хотите сказать, что счет по игре?

— Конечно! И мы забьем еще! — сказал я по-английски и зашел в раздевалку под аплодисменты и общие крики восторга — хоть немного прохлады хлебнуть.

— Да ты артист! — оценил Денисов, переодевающийся в сухую форму; та, в которой играли, пропиталась потом.

— Мы теперь тебя регулярно ставить на ответы будем, — сказал Карпин, вошедший следом за мной, встал под кондиционер, закрыл глаза, и на его лице отобразилась крайняя степень блаженства.

— Тренер! Ну! — возразил я.

— Шутка, шутка. Всем достанется, — пообещал Карпин, не открывая глаз.

Специального разбора игры не было. Пара замен — чисто по позициям. Укрепили центр полузащиты, поменяли правого крайнего, набегавшегося, «наевшегося». Думал, Микроба заменят, но нет, оставили и велели играть, как и в самом начале. Задачу поставили — не дать забить противнику.

Как сказал главный тренер, так и играли, когда вышли на поле.

Австралийцам приходилось нагнетать, носиться, жать, чаще бить… А это очень утомительно. Особенно, когда мяч в ворота упорно не идет, когда там на ленточке — Игорь.

Примерно к середине второго тайма эта усталость сработала. Постепенно мяч перешел к середине поля, и уже там толкались, отбирали друг у друга и пытались фирменной техникой удивить…

В теннисе это называют «ровно». Вот ровно у нас и стало.

Поначалу — ровно. А потом Игорь, поймав очередной мяч, с ноги запулил его за середину поля по центру. И там понесся Дзюба — он здоровее любого полузащитника, но скорость у него, конечно…

А-а-а! Мяч двигается быстрее, чем бежит футболист — это с детской спортшколы вдалбливают в головы! Пас направо. Правый край, оказавшийся выше атакующего полузащитника, обработал мяч, и красиво по крутой дуге загнал его к углу штрафной. А там Антон Зиньковский! Сходу своей рабочей левой — аж зазвенело надо полем!

Мяч красиво обогнул вытянувшего руки австралийского вратаря и вошел четко в правый верхний угол ворот. Есть!

2:0! И вариантов — никаких!

Взревели трибуны. Наши кинулись качать героя, воздевшего руки. Ай, Антон, ай, красавец!

Похоже, сегодня в Союзе будут до утра народные гуляния!

Еще я заметил, что, в отличие от товарищеских и прочих матчей, сегодня на поле практически не было грубости и наглости. Даже если задевали по ногам — что наши, что не наши — подходили, извинялись, жали руки. Вот бы и дальше так!

Оставшиеся двадцать минут матча игра была по виду абсолютно равна. То наши набегут и проверят вратаря, то Акинфеев отбивает и что-то строго выговаривает защитникам. Волна атакующая туда — волна атакующая обратно.

И главное, никакой скуки! Игра, игра, игра!

Болельщики так орали, что наверняка многие голоса сорвали.

И вот финальный свисток. Думал, наши упадут, кто где стоял, но нет! Они бегали, орали, обнимались, окрыленные победой. Первый наш успех! Да всухую!

Потом мы пожали руки австралийцам, помахали болельщикам и неторопливо направились к раздевалкам.

После свистка, когда всем сказали общее от тренеров спасибо, Непомнящий еще раз напомнил:

— Ну, поняли? Это вам не товарняки гонять. Это — чемпионат мира! Тут не бывает слабых соперников! Но сегодня вы сделали первый шаг к медалям.

Народ зашевелился, зашумел.

— К медалям! — прихлопнул рукой по столу Кузьмич. — А иначе — чего мы сюда ехали? Умереть, сдохнуть на поле, но показать красивую игру и выиграть! Выиграть, а не проиграть! Всегда — только выиграть!

Вот как ему это удается безо всякой суггестии? Каждое слово будто заряжено, и не в уши проникает — в самое сердце. Уж как парни вымотались на поле, а бодрые! Глаза горят, ноздри раздуваются. Кажется, выпусти на еще одну игру — всех порвут!

Все прекрасно. Только одно омрачало радость победы: моего вклада в нее не было. И с каждым днем крепла вероятность, что играть меня не выпустят.

Глава 15

А у нас лучше!

Тренер выполнил свое обещание показать нам Майами: на следующий день после игры утром нас на автобусе повезли сперва в заповедник «Остров Джунглей», после — к океану, на знаменитый Майами-Бич.

Не знаю как для кого, для меня это место легендарное. Нечто настолько же недосягаемое, как полет на Луну. В прошлой жизни мы с Аленой, конечно, мечтали попасть в Майами или Лос-Анджелес, но поездка стоила неподъемных для нас денег, мы и за три года столько не накопили бы.

Майами-Бич… Золотистый песок, где грели бока Факеры, вел следствие Эйс Вентура, где боролись с наркоторговцами «Плохие парни» и снималась «Полицейская академия».

Символ красивой жизни, американской мечты. Красотки в бикини, загорелые серферы, отпечатки стоп тянутся к морю, и солнечная дорожка дробится волнами…

Так, нет, солнце тут не садится, а восходит. Значит, пусть будут веера пальм на фоне пастельного рассвета. Летние кафе, и ветер треплет белые занавески. Негр в белом цилиндре за роялем… Залитые неоном ночные улицы. Туристический, полный жизни и полуобнаженных тел Оушен-драйв…

Так это виделось Звягинцеву, а как окажется на самом деле…

Парни прилипли к стеклам двухэтажного автобуса и смотрели на город сверху, на прямую дорогу, на пальмы и неизвестные тропические растения, выстроившиеся у дороги и машущие листьями, как провожающие кумиров фанаты. Зелени тут, конечно, море. Колышущееся зеленое море.

Но прежде нам предстояло посетить заповедник. Мне представлялось путешествие на катерках по реке с аллигаторами, где вдоль берега стоят розовые фламинго и возвышаются тропические деревья, по которым вьются всякие лианы, где притаились питоны, караулящие беспечных обезьянок. Хотя нет, обезьянки и питоны — это из другой части шарика. Здесь, скорее, аллигаторы и… Кто еще? Еноты и косули?

Каково же было наше удивление, когда автобус остановился возле забора в зоопарк. У входа сидел огромный синий попугай со светлой грудкой, с которым можно было фотографироваться бесплатно. Улыбчивая смуглая девушка отсыпала нам птичий корм и принялась раздавать всем желающим. Рядом с ней предлагал подержать маленького аллигатора смуглый и улыбчивый латинос с золотым зубом.

Денисов вертел головой по сторонам, и глубокая межбровная морщина говорила обо всем без слов.

— Им точно сказали, что мы — взрослая команда? — проворчал Акинфеев.

Кокорин, поджимавший губы, расхохотался, хлопнув себя по ляжкам.

— А-ха-ха!Ладно бы казино. Ладно — бордель. А нас привезли к макакам! А-ха-ха. И че нам с ними?.. А-ха-ха!

Тренерский состав был тоже малость удивлен, особенно — Карпин, который хуже остальных умел контролировать гнев. Наверное, всех ввело в заблуждение слово «заповедник».

Сэм же, широко улыбаясь, принялся кормить и чесать попугая. Тот был сыт, но с удовольствием подставил голову для чесания.

— Какой красавец! — Девушка посадила попугая на плечо Самату, но птица перелезла на голову, растопырила крылья.

— Ща нагадит, — предостерег Микроб.

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца! — сказал Джикия.

Зиньковский предложил:

— Давайте уже скорее все посмотрим, и — на море.

Одно большое разочарование. Сафари-парк в Крыму и то интереснее и больше. Тут ни жирафа, ни слонов. Пара аллигаторов в мутной воде. Тигры и лигры попрятались.

Зато впечатляло изобилие птиц.

— Групперы вот такие, ага, — ворчал Коровьев. — Лучше бы на рыбалку поехали на яхте хоть на час!

Зоопарк мы обошли за полчаса, смуглая девушка-гид предложила пообщаться с лемурами, но никто, кроме Сэма, не захотел, а семеро одного не ждут. Сфотографировались с диковинными растениями, на фоне розовых фламинго, с попугаями. Потом чуть ли не наперегонки побежали к автобусу, и нас повезли на пляж.

Мне думалось, нас привезут на дикий берег с минимумом пляжников, но, видимо, принимающая сторона решила познакомить нас с величием города, примыкающего к Майами и расположенного на песчаной косе, где громоздились разнокалиберные высотки. Исторический центр Майами-Бич возник в начале двадцатого века и напоминал районы Турции со старыми отелями, никакой величественной архитектуры, как в Лондоне, Москве или Питере, то есть Ленинграде, тут не было. Обычный колонизаторский городок, выстроенный испанцами и их потомками.

Просто полоска суши, заставленная шезлонгами, песчаный пляж и дома, дома, дома. Они располагались и в заливе на островах, и на самой косе. Сам собой возникал вопрос, как это все не затапливает? Волнами не захлестывает?

Никто специально не огораживал для нас участок пляжа, как сделали бы для высоких гостей в нашей стране. Автобус остановился в городе, а мы толпой направились к морю, жадно вдыхая насыщенный йодом воздух, фотографируя лазурную полоску воды на фоне пальм и причудливых плотных облаков, похожих на кораллы.

— Море! — крикнул Самат и побежал вперед.

— Это океан, дубина! — воскликнул Кокорин.

Я бы и сам побежал, но помнил предупреждение Гусака и старался держаться в группе.

Раздевалка нам не понадобилась, все уже были в плавках. Кто-то сбросил одежду и ринулся в воду, кто-то озирался, надеясь увидеть фигуристых красавиц, каких показывают в голливудских фильмах, но люди тут были самые обычные, в основном плотные, с животиками. Если сравнивать с любым нашим пляжем, контингент отличался только цветом кожи.

Море волновалось, небольшие волны с легким шипением накатывали на берег, кричали дети, молодежь играла в волейбол.

— Океан-макеан, твою мать! — заорал Сэм и с разбега плюхнулся в воду, нырнул, но вынырнул быстро, весь перекошенный, и давай ругаться по-казахски, тереть глаза. — Шешен ам!

— Че такое? — насторожился Топчи, который уже сунул ногу в воду.

— Щиплет! Ща глаза вытекут! Блин, наше море лучше!

Ну да, соленость повыше, чем в Черном, без очков больно нырять. А еще в плавках была только наша команда, местные все купались в шортах по колено. И вспомнился рассказ знакомого, который много где побывал, что в привычных нам плавках купаются в основном геи, но на нас никто не таращился, кроме трех зрелых женщин.

Ну еще бы, целая толпа атлетичных мужчин привалила! Все белые, один краше другого. Как там в песне поется? Дождь из мужиков. Сейчас сюда начнут стягиваться одинокие дамы со всего побережья.

Тренерам, может, и хотелось освежиться, но в воду полезли только Тихонов и Карпин.

Микроб, раздеваясь, кивнул на развевающийся фиолетовый флаг над спасательным постом.

— Это что значит, а?

Раньше я не сталкивался ни с чем подобным, иначе запомнил бы.— Неграм купаться опасно, — пошутил Топчи и сам посмеялся со своей шутки.

Я отплыл от берега метров на двадцать, полежал на спине, глядя в небо. До чего же красиво! Перевел взгляд на берег. Действительное не оправдало ожидаемое, но все равно красиво.

Рядом рассекал морскую гладь Коровьев, его лицо было таким сосредоточенным, будто он поставил цель загонять группера, а скорость была близка к крейсерской.

Обплыв вокруг меня, как акула, он погреб дальше. Плескались волны, шлеп-шлеп-шлеп — ударяли о воду руки Коровьева. Есть ли тут акулы, и какие? Только я попытался оживить это памятью, как Коровьев, уплывший на приличное расстояние от берега, вскрикнул, выругался.

Я перевернулся, нашел его взглядом, акулий плавник не обнаружил и собрался успокоиться, но Коровьев, шипя и матерясь, как ломанулся к берегу! Казалось, за ним тянется пенный след, как за катером.

Все уставились на него. Выскочив на песок, он завертелся волчком, растирая красную кожу на бедре. Я вылезать из воды не спешил.

— Медуза, падла! — пожаловался он. — Стреканула, блин. Они тут ядовитые? Жжет!

Он потер горло, выпучив глаза, и Микроб рванул за спасателем. Это был накачанный парнишка с дредами, как из фильма. Причем он бежал так, словно Коровьеву могло что-то угрожать.

Я вместе с остальными вышел на берег, мы столпились вокруг Коровьева.

— Я читал, что от медуз парализует дыхательный центр! Судороги и смерть!

Спасатель принес с собой аптечку, открыл ее, кивнул на флаг и затараторил на неважном английском, я тотчас перевел:

— Он говорил, что фиолетовый флаг предупреждает отдыхающих о наличии лунных медуз. Они не смертельны, но их укусы неприятны, и может начаться аллергия, сейчас он смажет ожог, и все пройдет.

Парень поболтал флакончик, открыл его, и в воздухе остро запахло спиртом. Парень все тараторил:

— Я смазываю антигистаминным. Теперь место ожога нельзя. Завтра все пройдет, не волнуйся.

Парень повернулся к Коровьеву и торжественно произнес:

— Поздравляю! Теперь вы крещены Мексиканским заливом!

Три тетки, которые наблюдали за действом, зааплодировали, а когда я перевел, наши присоединились

Переводить дальше я не стал, уж очень спасатель оказался словоохотливым. Точнее, сперва слушал и общался с ним, и лишь потом переводил.

— Оу, вы иностранцы? — радостно воскликнул он. — Зачем к нам? Как вам у нас?

— Мы футболисты. Приехали на чемпионат мира из СССР.

Глаза паренька распахнулись и чуть не выпали от удивления.

— Круто! СССР! Обалдеть! Жаль, не люблю футбол, даже американский. А про СССР читал. Можно с вами сфотографироваться⁈

Отказывать мы не стали. После этого, сверкая белоснежными зубами, спасатель разглядывал фото на смартфоне, а я сказал ему, что парень, которого укусила медуза — наш защитник, очень важный и крутой игрок.

Пришлось Коровьеву фотографироваться с местным отдельно — не каждый раз ему удается спасти звезду! Пусть порадуется, друзьям нами похвастается.

На берегу мы провели чуть больше часа — и опять в автобус, ведь вечером у нас вылет в Мексику. Андрей Хо, видимо, плавать не умел, потому в воду полез только чтобы поприседать, вылез и ждал нас. Дольше всех плескался Руслан Топчи. Вылез сразу после меня, ковырнул носком песок и сказал:

— Ничего особенного. У нас на Беляусе и то лучше, и вода чище. И медузы не такие злые.

— Все равно красиво, — сказал я и кивнул наверх: — Смотри какие облака, и солнце не жарит.

— Дерьмо. Ненавижу жару, — пожаловался Андрей Хо, обливаясь потом. — Поехали уже.

Он сел вместе с Топчи перед нами с Микробом и всю дорогу ворчал, как тут некрасиво, дома урбанистические, разнокалиберные, никакой архитектурной целостности. Руслан ему поддакивал, а я думал о том, что есть люди, которые везде ищут дерьмо, видимо, Хо из таких. А мне всегда казалось, что нужно приходить в гости с открытым сердцем, и мне было хорошо, даже уезжать не хотелось.

А дальше — игра с Перу, и на подготовку всего неделя.

Потому Мексику мы видели только из иллюминатора и из окна автобуса, который вез нас на базу. И со следующего дня у нас началась подготовка.

Мексика — страна футбольная, и в нашем распоряжении оказался новенький стадион с ухоженной изумрудной травкой, как в Англии, где мы неделю отрабатывали стандарты и гоняли двусторонки, привыкали к местному климату, настраивали выносливость.

Двадцать первого июня у нас игра, но не в самое пекло, а в девять вечера. Следующая наша игра с Данией двадцать шестого в пять вечера в Торонто. Причем если с перуанцами было решено играть от нападения, то Данией нас пугали, и Бердыев настаивал на «автобусе». Главное — в одну восьмую выйти, это уже будет достижение, а там можно и рискнуть.

Хотя даже если проиграем Дании, выход в одну восьмую нам обеспечен за счетдвух предыдущих побед.

На начальном этапе нам повезло, австралийцы оказались нам по силам. Но, сойдись мы со сборной Португалии или Испании, возможно, вылетели бы. Так не повезло сборной Египта, которым выпало играть с Уругваем, естественно африканцы продули со счетом 0:1.

Вообще интересно совпало, большинство соперников оказались равными: сильные играли с сильными, слабые со слабыми. Португалия с Испанией сыграли вничью, 3:3. Бразилия — со Швейцарией 1:1. Германия проиграла Мексике 0:1, Бельгия разгромила Францию 3:0.

Не повезло Нигерии сойтись с итальянцами: 0:2. И Египту с Уругваем: 0:1. Не обошлось и без сюрпризов: маленькая Ирландия разгромила огромный Китай с аргентино-ямайским счетом 5:0. Потом те же страны были унижены повторно: Ирландия — Египет: 1:0, Уругвай — Китай: 1:0.

Я думал, по заданию спецслужб меня будут таскать по пресс-конференциям, пока основной состав готовится, но я пахал вместе со всеми и света белого не видел, хотя безумно желал посмотреть Мексику, проехаться по каньонам, с кактусом, в конце концов, сфотографироваться!

После победы над австралийцами игроки основного состава приободрились, Микроб, которого выпустили повоевать, и он смог проявиться, — тоже. А вот Сэм с Кокориным совсем потухли. Как я ни уговаривал Самата, что у него еще есть шанс проявиться в Лиге Европы, не помогало, он ходил огромной мрачной тучей.

С Микробом все было понятно: бегунки работают на пределе возможностей и устают быстрее, соответственно, вероятность того, что сменят края, гораздо выше. Со мной тоже все понятно: чтобы устать вратарю, нужно постараться, потому сидеть мне и сидеть.

Кокорина же будто бы специально игнорировали.

Мы пахали, и с нас сходило не семь потов, а семьдесят семь. Сомневаюсь, что кто-то еще так себя истязал, как наша сборная. Как бы не перетренироваться, как сборная СССР к финалу Евро-1988…

Тренировались мы друг на друге. Запасные имитировали технику игры команды-соперника, основной состав отрабатывал противодействие. К двадцатым числам мы окончательно акклиматизировались, и адское пекло стало казаться если не нормальным, то сносным. Только Андрей Хо ругал проклятую пустыню и пекло.

И если перед игрой с Австралией наши нервничали, то перуанцев воспринимали как равных. Двадцать первого вышли на игру заряженными и раскатали соперника 4:0.

Вечером, как обычно, у нас был сеанс видеосвязи с близкими: сперва у меня с Риной, которая от радости за нашу сборную слезами обливалась, потом нас с Микробом и Сэмом связали с «Титаном», Димидко и Витаутовичем.

Поскольку сидели взаперти, к местной прессе мы доступа не имели. Что покажут нам тренеры, то и наше. А показывали они, что футбольные эксперты здесь — тоже кликуши, прогнозы которых не более чем предсказания.

Писали то, что наша победа над сборной Перу — результат договорняка. Ну не могли мы так! Не должны были мочь! Или повезло, или договорняк — как иначе-то?

Вот Дания точно нас уделает. Однако, даже если проиграем, мы все равно выйдем в одну восьмую! И план-минимум будет выполнен. Но, почуяв вкус победы, этим никто не собирался удовлетворяться. Парни были настроены биться до победного конца.

После игры с Перу мы поехали в Торонто, надеясь на благосклонность природы. Там тоже была жара, причем к вечеру, а играть нам с Данией предстояло в пять вечера, она снижалась на пару градусов. Но после Мексики +31 показались нам раем.

Пять дней подготовки, прокачка «автобуса» — тренеры сошлись во мнении, что эта стратегия наиболее выигрышная, даже Карпин согласился, и вот он, день игры.

Наши выходили расслабленными, хотя получили предупреждение, что тот, кто нарушит установку или позволит себе филонить, вылетит из сборной, невзирая на прежние заслуги.

Но Кузьмич оказался настолько убедительным, что все выкладывались. И если с Перу был яркий и красивый футбол, то сейчас получился самый скучный матч чемпионата. Ощущение было, как когда смотришь на волну, накатывающую раз за разом на пирс. Смотришь, смотришь, и начинает клонить в сон.

Счет получился соответствующий: 0:0.

Минимум опасных моментов, минимум риска. Я чуть не уснул на скамейке, зрители обиженно свистели, недоброжелатели, наверное, захлебнутся ядом, но ведь нет запрета на скучные игры.

И плевать. Цель достигнута — мы в одной восьмой финала, и ни одного проигрыша!

В одну восьмую, кроме нас, вышли Аргентина, Уругвай, Португалия, Испания, Ирландия, Италия, Дания, Бразилия, Мексика, Бельгия, Япония, Швеция, Швейцария, Колумбия и Англия. Короче говоря, облажались все африканские сборные, хотя им чуть ли не финал пророчили!

А дальше — как повезет. Выпадет играть с будущим чемпионом — можем и вылететь. Мексику, Японию, Колумбию, Ирландию с большой вероятностью осилим, хотя не факт. Франция, вон, проиграла Тунису, а до того — Бельгии.

Двадцать девятого жеребьевка, и станет ясно, какой соперник нам достанется и куда мы поедем из Торонто.

Вечером объявили результат. Нам досталась Бразилия. Игра должна пройти в Нью-Йорке. Уверенность команды, воспарившая чуть ли не до небес, сложила крылышки.

От одной мысли о том, где мы, а где Бразилия, оторопь брала.

Глава 16

Легенда

Сразу после объявления результатов жеребьевки мы собрались в конференц-зале, и от былого энтузиазма парней не осталось следа. Не Япония. Не маленькая, но гордая Ирландия и даже не Уругвай, с которым мы справлялись предыдущим составом.

Зиньковский совсем потух, Дзюба тоже был не весел. Защита призадумалась.

Тренерский штаб старался скрыть озабоченность изо всех сил, но получалось так себе. Когда мы расселись, тренеры долго переглядывались, решая, кто будет говорить. За них это сделал Кокорин.

— Не повезло.

И вроде негромко сказал, но в зале было так тихо, что казалось, эхо его голоса долго отражалось от стен. Бердыев оглядел собравшихся, и под его взглядом все смолкли и оцепенели. Слово взял Карпин:

— Ну да, ужас. Но не «ужас-ужас-ужас»! Чего потухли? Жим-жим с легендой-то играть?

Наши не сразу поняли, что это вопрос, а не утверждение, потому и ответили не сразу.

— Как бы да, — честно выдал Дзюба.

— И что? Домой едем? Сдаемся, чтобы не позориться? — напал на него Карпин. — Кто мы, а кто они? Воздадим дань уважения. Так?

Валерий Кузьмич Непомнящий покачал головой, похоже, даже он не знал, что делать с демотивированной командой.

Воцарилась минутная тишина. Наконец заговорил главный тренер сборной:

— Послушайте меня. Есть среди вас те, кто считает, что и ногтя бразильцев не стоит? Только честно.

Никто не ответил, и он посмотрел на Карпина, который взял заговорил в свойственной ему манете:

— Бразилия! Ай-я-яй! А есть еще Аргентина. Англия. Бельгия. Италия. Что делать? — Театральным жестом он сжал голову руками. — Все пропало! Мы такие маленькие, такие беспомощные. Давайте сразу сдадимся, чего мучиться-то и позориться!

Он ненадолго смолк, сплел пальцы. Принялся теребить цепочку на запястье, заглядывая в глаза каждому.

— Что замолчали? В воздухе запахло аммиаком? — С галерки донесся смешок, Георгиевич встал. — А мне не смешно! Потому что вы от одного слова «Бразилия» трепещете! И знаете что? Пошли вон отсюда! — Он припечатал пятерню к столу. — Представьте, что в Великую Отечественную наши прадеды сказали: «Смысл нам воевать, когда это — Германия!» А в сорок первом именно так и казалось. Поражение за поражением. Крах за крахом. Поначалу думалось, что победа недостижима. А как мы потом гнали фашистов до самого Берлина, а?

Карпин глянул на Тихонова, и тот развил его мысль:

— Мы — дети великих предков, и мы сможем победить! Должны!

Тренеры сидели на стульях на небольшом возвышении — подобии сцены, но я кожей чувствовал, что не за ними последнее слово. Даже не за Непомнящим, который сказал:

— Все знают: плох тот солдат, что не мечтает стать генералом. Плох тот футболист, что не верит в победу своей команды! Я рад, что таковых не нашлось. Теперь давайте проанализируем ситуацию. Итак, Бразилия, команда-легенда. Но все мы знаем, и об этом неоднократно говорилось, что эта команда переживает не лучшие времена. Не повезло? Это как посмотреть. Вот если бы Англия, которая считается фаворитом сезона, тогда не повезло бы. Или Италия. С Англией играет Колумбия, вот им — не повезло, хотя возможны сюрпризы. Все зависит от вас. На вас смотрят, надеются. Верят. Ваша задача — эту веру оправдать.

Следом вышел врач-суггестор и принялся рассказывать о… пользе правильного питания. Аж рука к лицу потянулась, но я заставил себя слушать, анализировать, и понял, что он не просто так треплется: в его речи имелись фразы-внушения: мы самые лучшие, мы сможем, мы — самые сильные, быстрые и ловкие.

Он говорил, и каждое его слово прорастало в сознании парней, наполняло силой и уверенностью. У Микроба, иммунного к подобного рода манипуляциям, болела голова, и он шипел, потирая висок. А я думал, что было бы, если бы у нас сняли энцефалограмму прямо сейчас? Какие процессы идут в мозгу во время внушения? Можно ли это как-то отследить?

Заключительное слово сказал молчаливый Бердыев:

— Вспомните прогнозы местных экспертов. Они считали, что мы вылетим после первого же матча, но мы показали хороший результат. И снова у них вакханалия в прессе. Они пишут, что футбола в СССР нет, и нам никогда не выйти в четвертьфинал. Наша главная задача — доказать, что можем. Во время соревнований авторитетов быть не должно.

— Ага, — кивнул Тихонов. — Вспомните, как в конце девяностых играли французы, и где они сейчас? Вылетели, как и немцы. Чемпионство — явление относительное. Вообще все относительно. Ничто не мешает на футбольном небосводе зажечься новой звезде. Дерзайте!

Деморализованная команда ушла воодушевленной. В Нью-Йорк! За победой!

Правда, четыре дня мы тренировались здесь, в Мексике, и лишь потом полетели в США, где пройдут все остальные игры.

30.06.2026

Я видел Нью-Йорк! Огромный город, просто гигантский. И нисколько он мне не понравился, ничего живого, романтичного или исторического. Может, Брайтон-Бич произвел бы впечатление, где наши эмигранты, но нас туда не возили. Разве только знаменитый Центральный парк понравился — кусочек живой природы между небоскребами. И то эта симпатия скорее на контрасте живого и урбанистического: уж сколько у нас тех парков! И получше этого будут.

Но любые формы жизни имеют право быть. Этот город не плохой и не хороший, он просто есть.

С другой стороны, а кто тут, в Америке, видел красивые города? Говорят, на юге, где-то возле Флориды, но не в Майами, есть архитектура, или на крайнем западе, всякие Сан-Франциско… Хотя и там, говорят, места знать надо, на которые смотреть.

Еще раз убеждаюсь, что наша Москва просто прекрасна на всем этом фоне. А уж Ленинград даже без сравнения с американскими городами величественен и неподражаем.

Но… То есть — но! Мы сюда приехали не дома разглядывать, не парком любоваться. Сегодня мегаответственный матч — нас ждала Бразилия. Так-то любая команда из первой мировой пятерки — уже задача повышенной сложности. Но Бразилия — это легенда!

Я знал, что США — страна в основном жаркая. Даже северные штаты — теплые, тот же Нью-Йорк находился на широте Ташкента. И все же знать — одно, а почувствовать эту жару, этот плотный воздух, эту влажность… Да, это вам не Москва и не Ленинград, тут придется помучиться. И если в Мексике жара была сухая, то тут – какая-то тяжелая, вязкая. От нее кружилась голова и все время хотелось спать.

Самые трудные матчи — это в жару и в мороз. Только в мороз бегается веселее — не постоишь, не отдышишься. А вот в жару… Бегать и пить. И снова бегать.

И вот мы в раздевалке, уселись на скамейках, как цыплята на жердочках. Я отлично понимал, что чувствуют парни: как когда выходишь на сцену после долгого перерыва и боишься сделать неверное движение, сказать не то, оступиться. Я просто на скамейке сижу, и то нервничаю. Им сейчас очень важно поверить в себя.

— Так, пацаны, хватит мандража! — воскликнул Кузьмич. — Бразильцы — они, конечно, страшно техничные. Но при этом они страшно не любят, когда против них «физики» работают'. То есть, перебегать, пережать — и они скисают. С ними надо так: зажали, нажали, а потом — как детей на школьном стадионе.

Тренерский штаб давал накачку. После Кузьмича выступил Георгиевич. Тихонов кивал на каждое предложение. В общем, мы готовились и даже были готовы к Бразилии. А иначе — чего приехали, если не готовы? Это, кстати, как раз Карпин сказал. Чего ехали через половину глобуса? Просто высотки посмотреть и зеленый парк? Играть! Играть, как умеем, как можем, и через не могу!

Меня опять усадили на скамейку — Игорь в последних матчах показал, что он по-прежнему номер один среди вратарей. Сэм с Микробом и Кокорин — тоже рядом со мной. Слишком серьезный противник, чтобы экспериментировать. Правда, Валерий Кузьмич намекнул, что во втором тайме может поменять «бегунков», чтобы не терять темп. Но для этого надо костьми лечь в первом.

Не оглядываться на время, не считать минуты — играть!

Большое поле, высокие трибуны. Стадион вмещает восемьдесят тысяч зрителей. Сегодня симпатия точно не на нашей стороне. Бразилию любят, в Бразилию верят даже те, кто не имеет к ней никакого отношения.

Свисток!

И снова красно-белые против желто-синих.

Мы привыкли — пас назад, распасы между защитниками, медленный переход через центр, подходы, проверка дальними ударами…

А тут после свистка стоящий в центре улыбчивый и курчавый бразилец толкнул мяч налево, срываясь с места и побивая спринтерские рекорды. Стоявший слева краёк, получив прямо на ногу, четко перекинул вперед — примерно на середину между штрафной и центральным кругом. А тот курчавый, не оглядываясь, просто подставил ногу… Ну просто подставил ногу! И мяч по крутой дуге перелетел стоявшего почти у линии штрафной Акинфеева и влетел в нижний угол ворот.

Это, наверное, будет новым рекордом чемпионата.

Устать не успели, не набегались еще и уже проигрывали. Тьфу! Только Карпин, вон, набегался вдоль бровки и, наверное, голос сорвал.

— Не стоять! Не стоять! — кричал от скамейки Тихонов.

— Двигаться, двигаться, — показывал Бердыев — вот так, вот сюда…

Тренеры уткнулись в ноутбук, что-то друг другу доказывая.

Мяч с центра — и вроде забегали наши. Только вид со стороны такой, как в мультфильме про казаков, которые в футбол играли. Эти бразильцы перекидывали мяч, и он будто приклеивался к ноге. Любой пас — в ногу. Какие там отборы? Тут отбиться бы! Давили, давили, давили, нагнетали… Ну, долго так не поиграешь, просто не хватит сил. Надо отнять мяч, надо хоть чуток передохнуть. А не сошлось.

Опять эти изящные пасы бразильцев, чуть не пяткой, чуть не затылком, вертясь на месте юлой. Внушение внушением, а мастерство мастерством. Я уже предчувствовал, что после этой игры мы поедем домой. Тут только чудо спасет команду, то есть мои способности. А меня не выпустят ни при каком раскладе, убеждай ни убеждай Непомнящего.

Внезапная атака противника началась из центра поля — запасные аж привстали на скамейке, ну невозможно просто сидеть и смотреть, когда там такое! Да, из центра — наши так и не могли перейти на чужую половину, просто не успевали.

Пас вертикально вперед! Нападающий бразильцев, не поднимая головы — вот как он видит, кто и где? — катнул мяч направо, там нападающий… Ага, у них, выходит, чистые 4−3–3, которые в атаке превращаются в 3−4–3. Классика!

Правый крайний в одно касание — пас налево уже вдоль линии штрафной. А набегающий слева краёк опять без обработки в одно касание — тюк! И мяч, красиво облетев падающего в правильную сторону Игоря, угодил в верхний угол ворот.

Взревели трибуны, радуясь нашему поражению. Затрепетали флаги.

Ну как тут играть? У них все удары — в створ. Все моменты — опасные. А мы не можем выбраться со своей половины поля! И уже проигрываем два мяча!

Сколько там на табло? Тридцать пять минут нас так гоняют? Жуть!

Кузьмич подозвал к себе молодых тренеров. Они в тренерском углу пошумели, тыкая каждый в свой угол поля, покричали…

— Ты, — вынырнул из тренерской компании Карпин и указал на Микроба. — Готовься — и вперед!

Ага. Крайка поменяли даже до перерыва. Было понятно, что идея затормозить, передавить «физикой» не удалась. Надо отыгрываться, а пока у нашей команды в статистике ноль ударов в сторону ворот. Все время играли на отбой.

Очередная остановка игры — кто-то вышиб мяч далеко на трибуны.

— Замена! — объявил Тихонов.

Да, точно, выпускали Микроба, оценив его убойную мощь. И отдавали функцию защиты в обмен на скорость и на покрытие всей бровки. Микроб — он покажет скорость!

— Фёдор! — кричал я, поднося руки рупором ко рту. — Даешь гол!

Микроб подмигнул мне и показал «класс». Будто красуясь, не побежал — полетел над полем, едва касаясь травы. Вот ведь чертяка талантливый! Он и без способностей пробился бы. Забавно, что изначально Федор не хотел быть футболистом. Но дороги, которые мы выбираем, нас выбирают не всегда. Наверное, и к лучшему.

Бразильцы уже привыкли, что наши упираются и отбиваются. А тут Акинфеев кинул Микробу, тот катнул мяч себе же между двух полузащитников, рванул на скорости, как он умеет, поднял голову…

Ага, сейчас будет пас направо или в центр — там тоже понеслись наши. Давно так не разбегались, красивым веером — пасуй на выбор! А Микроб не стал пасовать. Он на скорости протянул мяч до угла штрафной, вроде как уперся в здоровенного защитника, а потом правой ногой в обход, в обвод, как на тренировках с макетами, послал мяч в дальний верхний угол. Вратарь бразильцев даже не дернулся. Похоже, он просто не видел момент удара. Да и неожиданно же! Вот отбивались, отбивались — и вдруг огрызнулись, да как!

Заорали немногочисленные наши фаны, взвыли болелы бразильцев, заглушая крик Федора. Микроб просто понесся по полю самолетиком, с раскрытым ртом, упал на колени, колотя себя в грудь. На него обрушились наши, образуя кучу-малу. Первый гол!

Как первая победа, пока не переломная, а — как Московская битва. Но все равно этот гол давал надежду, что мы — можем, надо быть смелее, атаковать и контратаковать!

Но я видел игру, взвешивал подготовку, мастерство, и понимал: этого недостаточно. Угроза вылететь с чемпионата нависла гильотиной с того самого момента, как мы узнали, что нам играть с Бразилией.

Розыгрыш с центра… И почти сразу свисток судьи.

Обливаясь водой и прикладываясь к бутылками, футболисты потянулись в раздевалку, чтобы отдышаться и послушать тренера. Запасным тоже хотелось в прохладу, и мы направились следом, но Тихонов нас остановил.

— Вы бы лучше поразминались, игра сложная. Сань, ты бы попринимал…

И я пошел принимать. Запасные от души побили по воротам, поваляли меня, красиво развели по углам мячи. Особенно Кокорин бесчинствовал, будто бы я виноват в том, что его на поле не выпускают. На самом деле он показывал самому себе, что может, и не хуже Дзюбы.

В той реальности его двойник лишился карьеры, то есть возможности роста, и тут, похоже, будет то же самое, хотя этот вариант Кокорина гораздо круче и ответственнее.

Второй тайм начинали мы. Розыгрыш с центра — наш. И начали, как обычно: пас назад, еще назад, а уже Акинфеев ногой — подальше направо. И понеслась. Вдруг оказалось, что наши умеют и могут бегать!

Да, бразильцы техничнее. Не в сто раз, конечно, но в разы — особенно некоторые. Но пробросить мяч и рвануть, как на рекорд мира на сто метров… Но сыграть со своим в стеночку… Но развести на третьего… И то Микроб сыграл как благословение, то ли просто наши сосредоточились, но побежали же! И игра пошла практически на равных.

А с равной игрой, да еще и когда приходится бегать и носиться, меняя направление, бразильцы скатились к тактике мелкого фола: там толкнуть, тут чуть ногой в ногу — заплести. Дернуть за футболку. Положить руку на плечо да придавить незаметно… Масса приемов, которые иногда даже не свистятся. Так, мелочь, борьба. Футбол — игра контактная.

Пошли угловые. В первом тайме все угловые были у наших ворот. А тут поменялись воротами, а традиция продолжилась — здесь же угловые.

Раз за разом Дзюба поднимал руки, чтобы его видел бьющий и чтобы судье показать, что он не толкается руками. Вот они, ручки! Все — корпус в корпус, по правилам. Только он большой, от него мелочь просто отлетает…

Угловой! Верхняя подача на дальнюю штангу! Джикия перекинул в центр… А тут Дзюба четко кивком отправил мяч в противоход…

Гол! Орет Дзюба, несется по полю. Наши скачут, обнимаются. Трибуны ревут. Могут, красавцы, главное — собраться, Бразилия — не приговор! Сэм обнял меня, встал и попрыгал. Руслан Топчи станцевал танец, явно эротического характера из серии «Я твой труба шатал».

Вратарь отыгран, мяч в воротах. Есть! Сравняли! 2:2!

Что тут началось!

Бразильцы, не ожидавшие такого напора, кинулись доказывать, что они круче всех крутых. Как нажали! Как задавили! Как пошли всей кучей на наши ворота! Как начали расстреливать Игоря! Раз отбил. Два отбил. Три отбил. Ногой отбил уже лёжа… Уже лёжа. А дальше — как? Ну, кидались защитники под мяч — а толку?

Били, били и забили. Четко мимо всех — в левый верхний угол. Красивый гол.

Уже Валерий Кузьмич вышел к бровке, погнал всех отбиваться. Проигрыш нам не нужен? Не нужен. Так что толкаться в своей штрафной? Идите толкаться в чужой!

И понеслись, как наскипидаренные. Опять и скорость у наших появилась, и пасы пошли. Тут такое дело — когда пас в касание, то соперник просто не успевает на перехват. А в касание — это стандартная тренировка, как в квадратах и треугольниках. Вот квадраты и стали выписывать. А еще карпинские смещения толпой на фланг, пересиливание там, прорывы. Пошла игра! Пошла!

Георгий Джикия подкрался почти на линию штрафной и врезал по отскочившему мячу. Иногда у него такое получается. Мяч прошелестел по верхушкам травы и влетел в нижний угол впритирку со штангой. Я подумал еще, что фиг бы такой мяч взял. Из толпы в штрафной вдруг вылетает пушечное ядро…

Ничья! 3:3!

О, сколько радости у наших! А бразильцам возразить нечего, все по правилам, и они начали пререкаться, обвиняя друг друга.

Не ожидали? Никто не ожидал, в том числе мы сами.

Неужели выстоим?

И тут Акинфеев помахал издали, баюкая правую руку. Он даже скрестить руки не смог и показать, что он не боец. В последней атаке бразильцев Игорь то ли упал неудачно, отбивая мяч, то ли не сгруппировался, то ли просто устали мышцы…

К нему подбежали наши тренеры и врач. У меня сердца затарабанило, как пулемет, и во рту сделалось горячо, внутренности скрутились в узел. Неужели?..

Карпин зашагал к скамейке запасных, улыбнулся мне и сказал:

— Саня, твой шанс!

Глава 17

Шанс

Организм повел себя странно: я остался сидеть на скамейке, переваривая услышанное. Меня? На ворота? Защищать честь СССР на чемпионате мира? Играть против Бразилии… Ощущение было, словно замедлилось время, обрушился небосвод и придавил меня.

Разве не этого я ждал? Не об этом мечтал?

Черт побери, да! Но как же тяжела ты, шапка Мономаха! На мне грандиозная ответственность и за себя, и за команду. И сразу ворох вопросов: включать «лучшего» или нет? Я пообещал себе делать это, только если будет несправедливое судейство, или если нас попытаются утопить другим способом. К тому же, как показала практика, есть мячи, которые не может взять даже лучший в мире вратарь…

— Ты чего примерз? — прикрикнул на меня Карпин. — А ну на раму!

Время понеслось галопом. Я кивнул Георгиевичу, встал и направился к воротам, пытаясь разжечь огонь за грудиной. Впервые за долгое время огонек гас, едва разгоревшись. Пришлось замедлиться, потому что в таком состоянии играть нельзя. Давай, ну давай же!

Запульсировал внутренний огонь, хлынул по венам…

Стоп! Теперь надо пригасить его, а то раскатает меня, и я перестану здраво оценивать ситуацию. Есть! Зрение обострилось, я ощутил прилив сил и невероятную уверенность, желание свернуть горы.

Встав на ворота, я похлопал по штанге — на удачу. Сосредоточился на игре. Сколько времени у меня осталось? Двенадцать минут.

Тренер бразильцев выпустил Неймара как оружие последнего шанса, хотя он еще не до конца восстановился после травмы, и его щадили. О, как повеселели бразильцы! Ну еще бы, для них выход запасного вратаря — сигнал. Потому что, раз запасной, значит, я точно слабее Акинфеева. Наши видели меня в игре, но считали так же, потому сразу же попытались перевести игру на половину поля противника, ринулись вперед, но атака захлебнулась, и вот уже бразильцы несутся на меня.

Защита встала стеной, но желто-синие навалились всей толпой, демонстрируя чудеса мастерства. Ну еще бы, им, как и нам, нужна победа. А проиграть команде-аутсайдеру вдвойне обидно. Давай, Саня, соберись, ты можешь! Игорь ведь мог держать оборону. А ведь он обычный человек, в отличие от тебя.

Пас, пас, пас! Мяч летал так быстро, что я только и вертел головой, превратившись в зрение. Мяч у противника, бразильцы наседают, а защита все ближе жмется к воротам.

— Дальше валите! — крикнул я, ничего не видя за их спинами, и тут — бац! Мяч чуть выше головы, в правый угол…

Взял! И не раздумывая — на скучающего в середине поля Тюкавина.

Уверившись в своем превосходстве, бразильцы пренебрегли защитой, и наш нападающий как рванул вперед! Защита паровозом — за ним. Крайки и Дзюба — тоже. Вратарь растопырился в воротах.

— Костя, красавец, давай! — заорал я.

Тюкавин не стал рисковать и приближаться к воротам, вдарил издали. Бам!

Бразилец взял и сразу же вернул мяч своим. И пошел навал на наши ворота.

Удар издали. Взял. Сделал подачу на Микроба. Но Федор выдохся, видимо, включившись слишком рано, его догнали, отняли мяч. Засуетилась защита…

Бам! Опять удар издали.

Отбил. И снова удар — коварный низом, как когда Джикия забил. Отбил в падении. Не успел подняться — снова удар, бесхитростный в центр. Этот взял, замахнулся, думая, кому подать. Лишь бы подальше, лишь бы потянуть время.

Пас на Андрея Хо, нашего правого. Подольше повозись с мячом, это очень важно сейчас! Но крайка заблокировали, и мяч снова вернулся на нашу половину поля.

— Держись, Саня! — крикнул мне капитан, Денисов.

И опять навал. Ух, как бразильцы меня потренировали! Как постучали со всех дистанций! Я скакал мартышкой, но справлялся. Наверное, наблюдающие за мной тренеры сгрызли все ногти — не было даже секунды, чтобы посмотреть вокруг.

К концу игры наши успокоились, что на воротах запасной, ощутили, что мимо меня комар не пролетит, и осмелели, раз пошли в атаку. Второй раз пошли в атаку, и на этой радостной ноте прозвучал свисток окончания игры.

Дзюба аж завозмущался, руками замахал, словно взлететь собрался. Наши побежали на водопой. Я тоже хлебнул воды, растер ее по лицу, чтобы от пота не щипало глаза. Так хотелось, как Коровьев, сесть на задницу и расслабиться хоть на минуту, но для меня все только начиналось. Или упасть на асфальт, как Микроб. Но с ним все понятно, он перенапрягся.

Счет 3:3. Ничья. Основное время закончилось. Осталось продержаться дополнительное, два тайма по пятнадцать минут.

Тренерский штаб, подозвав игроков, давал распоряжения полным составом. Хотя и так было ясно, что выход у нас один: держать оборону, выставить не просто «автобус», а даблдекер, и пусть бьются волны о пристань.

Я прислушивался к себе и мысленно молил мироздание, чтобы хватило сил, ведь никогда я не включался так надолго, а если силы начнут иссякать, нам конец, потому что сейчас победа держится на мне. Да, бразильская команда в целом крутая, но супер-пупер финалистов у них нет. Только Неймар.

То же самое говорил Непомнящий, каждому игроку находя теплое слово. Наконец очередь дошла до меня.

— Саша, ты как?

— Нормально! — нарочито бодро ответил я и вскинул кулак. — Я-стена. Парни, тренеры все правильно говорят. Выполняйте свою работу. Я спасу.

Следующие полчаса пролетели как во сне. Бразильцы навалились всей командой, под конец даже их вратарь отирался в нашей штрафной, но где-то мы играли на отбой, где-то я выручал… Короче, выстояли.

Дальше серия пенальти, где я суперстар с моей-то эмпатией…

Эмпатия! От осознания я до боли стиснул челюсти. Уверенный в том, что просижу всю игру на скамейке, я не подучил португальский. А значит, не буду знать, куда хочет бить бразилец!

Осел. Баран, блин! Я напряг память, пытаясь извлечь оттуда хоть какие-то португальские слова, но вспомнились лишь бразильские ругательства, которые мне вряд ли помогут. Можно сказать, мое преимущество потеряно.

Настроение сразу рухнуло, будто бы я уже проиграл.

Это же надо так бездарно слить в унитаз свой шанс! Сейчас как облажаюсь, и все скажут: «А Игорь отбил бы! Выпустили щегла желторотого, он все и испортил». И плевать на прочие мои заслуги. Стоит единственный раз оступиться, и все, собака ты сутулая кривоногая, от которой один вред. И вообще, этот проигрыш будет на мне. Потому надо постараться.

Включить «лучшего»? Но, если заподозрят неладное, могут и проверить, и тогда хана, команда осталась без вратаря, а моя футбольная карьера закончена.

Так, стоп! Не все потеряно! Несмотря ни на что, я остаюсь нечеловечески быстрым, просто надо собраться, сконцентрироваться на противнике, сыграть в покер с мячом.

Подойдя к своим, что кучковались у скамейки, я сказал:

— Мужики, вы забейте просто. А уж я постараюсь.

Ко мне подошли Карпин и Тихонов.

— Саня, ты держался молодцом! — похвалил Георгиевич. — Не сомневался в тебе ни минуту, в отличие от некоторых товарищей.

Он покосился на Тихонова, который просто молча похлопал меня по спине и посмотрел с такой надеждой, что я таки решился и направился к воротам.

— Эй, — окликнул меня Акинфеев, и я обернулся. — Удачи!

Он сжал левую руку в кулак, правая лежала на перевязи. Стало неудобно, что я не спросил о его травме. Утешился тем, что, скорее всего, никто пока ничего не знает, нужно проводить диагностику, а в столь ответственный момент Игорь не может покинуть поле, ему нужно видеть, как закончится серия пенальти.

До чего же отвратительно это бессилие, когда все зависит от другого человека, а ты ни на что не можешь повлиять! Не волнуйся, Игорь, я не подведу. Тем более, у бразильцев, кроме Неймара, нет топового бьющего игрока.

И пошли забивать. Я встал на раму, потянулся, угомонил частящее сердце, гармонизировал циркуляцию жидкого огня, посмотрел на Игоря и кивнул ему. Все-таки он большой молодец и от всей души желал, чтобы я все отбил, хотя понимал, что от моего успеха зависит его карьера.

Первыми били бразильцы. На точку вышел Неймар. Противник не стал придерживать козырь для последнего удара. Я понял, что сейчас все и решится, сосредоточился на Неймаре. Время будто бы замедлилось, второй план поплыл, остался только участок между Неймаром и воротами.

Еще недавно где был я, а где он, и вот у нас прямое противостояние. Чего ты хочешь, Неймар?

Крайняя степень сосредоточенности. Он не считает меня слабым, я для него — равный. В мыслях — мешанина непонятных слов: пеньса, хапиду, джирейта, канто, супериор, эньганар…

Без толку. Так. Сосредоточься! Ну…

Неймар медленно разбегается, разбегается, разбегается… И все так медленно и так явно. Вроде целит по центру, но, скорее всего, обманет. Еще и прищур хитрый азиатский, черта два разберешь, куда смотрит — у него же японцы, как я слышал, в предках, были. Впрочем, такому мастеру не надо смотреть, куда бить.

Доля секунды — его взгляд метнулся в правый угол. Обманывает? «Канто супериор»! И, хотя Неймар показывал, что бить будет по центру, я вместе с ударом я прыгнул вправо. И если Неймар разбегался будто бы в замедлении, то мяч развил такую скорость, что я едва успел отбить, растянулся на траве. Угадал!

Ничего себе пушка! Чуть руки не отбил.

Трибуны орут. Наши скачут, обнимаются. Вся четверка тренеров выстроилась у бровки. Неймар растерянно разводит руками, к своим оглядываясь: как же так? Это же должен быть чистый гол? Как он смог⁈

Наша очередь, а у меня есть минута, чтобы передохнуть и прийти в норму: от напряжения подрагивали руки, тело стало ватным. Наблюдая за поединком, я гонял огонь по венам, гармонизировал нервную систему.

Кто должен бить первым у нас? Конечно капитан.

Денисов разбежался и врезал практически по центру. А бразильский вратарь знал, куда придется удар, и просто стоял и ждал. Мяч — прямо в него.

Тьфу! По нолям… Ладно, ладно.

Я снова вошел в рамку. Стоял, прыгая на линии. Смотрел на второго бьющего от сборной Бразилии, того самого вихрастого паренька с фамилией Лопес. Как ни старался, не мог вспомнить его в нашей реальности. Парень рисовался, тряс кудрями, поглядывал на меня с хитрым прищуром.

В мыслях мешанина, но проскользнули знакомые слова: канто супериор. Еще четко различились искердо. Апертар. Что за канто супериор? Спросить у кого-то, что ли? Нет, это вызовет подозрения.

И снова разбег, удар! Мяч полетел по непредсказуемой траектории — вроде по центру, но, может, и налево-вверх. Я прыгнул влево, старясь занять как можно большую площадь. Вовремя опустил руки и схватил мяч, летящий ровно мне в висок.

Чуть ниже левого верхнего угла. Канто супериор — верхний угол? Размышляя, я не мгновенно понял, что лежу, скрутившись и прижав мяч к животу.

Трибуны, наши, тренеры, все орут… Но радоваться рано.

Вон, бразильский вратарь идет на раму — не идет, а крадется, как лев к жертве.

Кто второй у нас? Нападающий? Дзюба?

Дзюба разбежался и изо всех сил влупил… Выше ворот. Ну твою ж налево! Именно налево!Карпин закрыл лицо рукой. Ну, не пенальтист Артем, не пенальтист! Не первый раз такое исполняет, я бы его больше не поставил бить пенальти.

Опять по нолям. Мы не забили — это минус, но — нам ведь тоже, это плюс.

Моя очередь. Мандраж схлынул, остались сосредоточенность и уверенность. В мыслях бьющего полузащитника бразильцев — снова канто, и еще — инфериор искердо. Искердо был в первый раз, когда Неймар бил влево. Инфериор… инферно… В английском прилагательное инфериа — низший, подчиненный…

Нижний левый?

Не стоит верить в это, мало ли как бразилец собирается меня обманывать. Может, хочет, чтобы я думал, что мяч полетит в левый нижний угол. Потому — следить за его движениями, реагировать молниеносно.

Этот разбегаться не стал, ударил сильно и точно — мяч полетел над головой. Я вскинул руки, отбивая мяч. Точнее, руки сами знали, что делать, я-то в боевом режиме.

Бац! Гола нет!

Вот тебе и левый нижний угол! Я потряс отбитыми руками. Точно нельзя полагаться на догадки, можно верить только своей интуиции

Теперь наш ход. Оглядываясь на тренера, бить вышел… Андрей Хо Потоптался на месте, разбежался с таким видом, словно хочет мячом пробить ворота и вратаря навылет, но перед самым ударом чуть замедлился, и вратарь бразильцев сообразил, что к чему.

Как кошка — на игрушку кинулся на точный, но не сильный мяч, летящий чуть выше головы справа — и взял!

Денисов, выругался, вскинув руки, пнул невидимый мяч, посмотрел назад, на тренерский состав — тренеры все как один скрестили руки на груди.

Опять по нолям!

Ничего, ничего, ничего! Саня, соберись! Соберись, мать твою! За тобой — Москва! И Михайловск. И миллионы болельщиков.

Не пытаться понять, кто и чего хочет больше всего на свете. Просто превратиться в осязание и слух, напрячь органы чувств до предела. Это дуэль. Я и пенальтист.

У них, кроме Неймара, нет толковых пенальтистов!

Кто в этот раз? Каземиро? Он, конечно, хорош, очень хорош. Но в качестве пенальтиста… Сейчас посмотрим. Отпустить ситуацию, отключить мозг и довериться рефлексам.

Разбег, удар!

Я прыгнул наугад и…

…и кончиками пальцев дотянулся до летящего в «девяточку» мяча. Упал, вскочил, вскинув кулаки. А вот фиг вам! По нолям!

На бразильцев было больно смотреть. Трибуны притихли, издав разочарованный крик.

Поглядывая на тренеров, бить пошел Тюкавин. Говорили, что Костя не пенальтист. Он — нападающий в первую очередь. Ну, посмотрим. Я напрягся, будто сам бил.

Костя разбежался по дуге, ударил — вроде прямо, вратарь и прыгнул прямо, вскинул руки. Но мяч, будто радиоуправляемый дрон, изменил траекторию полета, взял левее, чиркнул по руке…

Е-е-е!

Есть! Один-ноль по пенальти в нашу пользу!

Костя сам не поверил в то, что сделал. Стоит, глазами недоуменно хлопает, когда все виснут друг на друге и орут, трибуны так и вовсе зашлись в бесновании. Наконец до него дошло, он пригладил волосы, улыбнулся… виновато, что ли.

Снова бьют бразильцы, и выходит Силва.

Еще десять минут назад меня мучил синдром самозванца: кто я и кто они? Но теперь отпустило, потому что и они когда-то были никем. Все были никем, кроме наследных принцев и принцесс. И вот наконец я понял, что мы на равных с Силвой, Каземиро… И даже Неймар, которого обычно выпускали бить пенальти под конец, мне не забил.

Давай, Тиагу, бей!

Если я и пятый раз не пропущу — уж не рекорд ли? — то дальше можно и не бить. Хоть отобьет бразилец, хоть пропустит — а все равно уже наша победа.

Напряжение было такое, что хоть нарезай и на хлеб намазывай. Трибуны затихли в предвкушении. Бразильцы замерли, кто где был, шеи вытянули, как сурикаты. Наши в центральном круге стояли, положив руки на плечи друг другу. Команда!

Силва разбежался, ударил…

Я снова отпустил ситуацию и доверился рефлексам.

Мяч всегда летит быстрее, чем бежит игрок. И быстрее, чем прыгает вратарь.

Вот и я прыгнул не туда. Чуть-чуть не туда! Взял сильно левее и уже в полете понял, что не успеваю, мяч летит не в верхний левый угол, а над головой и чуть левее. Время будто замедлилось. Я уже лечу, и мяч летит, медленно вращаясь, мимо…

Выше, выше…

А потом время словно сняли с замедления, мяч чиркнул по штанге и ушел за поле.

И свисток.

И — победа! Неважно, что по пенальти, это мундиаль! В истории останется тот, кто пошел дальше — сборная СССР!

Я упал и свернулся креветочкой. Навалилась усталость, ведь я исчерпал ресурс и чувствовал себя пустым сосудом. Хотелось уснуть прямо здесь, и пусть весь мир подождет. Но вся команда выбежала с криком на поле ко мне. Теперь я, как Костя, не до конца ощущал важность момента.

Меня подхватили и начала качать. Память прошлой жизни оживила игру Россия — Испания. По сути, я сделал то же, что тогда — нога Акинфеева. Миллионы людей сейчас празднуют победу, которую я им подарил. И даже если мы вылетим в четвертьфинале, наши болельщики ощутили вкус победы. Шутки ли — Бразилию одолеть!

— Отпустите, парни! — крикнул я, улыбаясь, покачиваясь на руках, как на волнах. — Я же переволновался! Мне же сейчас плохо будет…

— А-а-а! Саня! — Это бесхитростный Сэм.

— Гений! А я говорил! — Вроде Карпин.

— Молодец! Не подвел! — Игорь Акинфеев.

— Ты просто еще не понял, что сделал! — Дзюба?

На руках меня пронесли вокруг всего поля под свист трибун. Наших болельщиков, было совсем немного. Мне хотелось одного — спать и жрать. Зная это, Микроб сунул мне протеиновый батончик, который я тотчас съел — это поможет мне продержаться до ужина.

А потом — в раздевалку.

— Ну, что сказать, — начал было Валерий Кузьмич.

Но я только и мог, что:

— Отпустите меня, а? Очень устал. Мне бы в душ.

Способности схлынули, оставляя усталость и звенящую пустоту. Так отлив оставляет на песке рыб и крабиков, морских звезд и прочих обитателей океана.

Это первая ступень к мечте. Впереди — четвертьфинал и финал или — борьба за третье место. И я знаю, что легко не будет.

Глава 18

Не обошлось без сюрпризов

Журналисты меня наверняка спросят, что я ощутил, когда мы выиграли по пенальти. Что… почти осязаемый рев трибун превратился в гул. Воздух загустел и стал таким плотным, что хоть на хлеб намазывай. И в этом желе надо двигаться, чувствовать что-то…

Наши в раздевалке скакали, чуть ли не пробивая темечками потолок, как стартующие перепелки. Кокорин где-то достал бутылку шампанского, хорошенько ее потряс, и, бешено скалясь, принялся орошать нас пенным фонтаном.

Денисов отошел к стене, скрестив руки на груди. Дзюба с Карпиным попытались словить пену ртами. Кто-то плясал, кто-то орал. Непомнящий улыбался, он посветлел лицом и, казалось, помолодел лет на двадцать. Только Бердыев перебирал неизменные четки, оставаясь внешне спокойным, лишь в глубине его глаз плясали искры. Как бы мне хотелось порадоваться вместе с ними! Но мы с Микробом истощились, все, что могло нам помочь — сытный ужин и сон. Порадуемся завтра.

Даже обидно, что не получилось пережить радость в моменте.

Держась за стенку, я поковылял в душ. Если бы с нами был Тирликас, который знает, что бывает, когда наступает откат, он бы поинтересовался, есть ли о чем волноваться. А так…

В душе я включил ледяную воду, постоял под бодрящими струями, приходя в себя, а когда выполз, меня подхватили на руки и понесли к автобусу, так же несли Тюкавина, который махал всем, кто его видел, я лишь вяло шевелил лапкой, поедая второй шоколадный батончик. Покачивания убаюкивали, на какой-то момент я провалился в сон, а когда открыл глаза, меня пытались поставить на ноги, потому что путь нам преградил смуглый низкорослый мужчина с черными грустными глазами, похожий на выходца из Индии. Заговорил он на английском, а наш переводчик тотчас воспроизвел:

— Извините за беспокойство, — сказал он, едва не поклонившись. — Меня зовут Джон Марвари, я доктор из комитета ФИФА по честной игре. Константин Тюкавин, Александр Нерушимый, комиссия признала ваши функциональные данные превышающими человеческие возможности. Вам категорически рекомендуется пройти медицинское обследование в ближайшее время, иначе комиссия оставляет за собой право принять одностороннее решение без права на апелляцию. Еще раз приносим свои извинения за неудобство.

У Микроба глаза стали, как блюдца, он мгновенно проснулся, посмотрел на меня. И тут на помощь пришел наш врач-одаренный. Приобняв Акинфеева, подвел его к индусу.

— Товарищ, вы в своем уме? Парни работали на пределе возможностей. У них гипогликемия, и нужно хотя бы поужинать. А пока вот вам пациент, необходима полная диагностика. Предварительный диагноз: травма плечевого сустава.

Я прозрел с замедлением. Если меня прямо сейчас потащат на энцефалограмму, наверняка найдут какие-то отклонения, как в самый первый раз, когда я включал «эмпатию». Тогда прошло немного времени, и показатели пришли в норму. Вот только сколько времени нужно для восстановления?

— Извините, но таковы правила, — напомнил индус, инстинктивно пятясь. — При подозрении употребления запрещенных веществ, а также в случае, если реакции спортсменов наводят на мысли о, — как и индус, переводчик взял паузу, — о развивающемся в организме патологическом процессе, несущем угрозу для жизни, подозреваемые должны пройти обследование. Иначе, как я уже говорил, их могут дисквалифицировать!

Наш медик, Иван Иванович Онойко, подвинул к индусу Акинфеева.

— Вот где угроза для здоровья.

Индус выпучил глаза и, брызнув слюной, изрек:

— Есть обязательный к исполнению свод правил, где имеется пункт номер…

— Никто же не спорит, — обезоруживающе улыбнулся врач, нависая над индусом. — Там говорится: «Обязаны пройти медицинское освидетельствование в течение суток». Даже если это сегодняшние сутки, то у нас есть время до полуночи. Так? Так. Сейчас… — он глянул на часы, — восемь вечера. Присылайте за нами машину в 22.30. Все по правилам? Да. И спасибо за беспокойство.

Индус отступил в сторону, пропуская нашу команду. Меня опять подхватили на руки, но настроение испортилось и сон выветрился. Хватит ли двух с половиной часов, чтобы организм пришел в норму? Хочется верить.

И тут меня посетила догадка, которая окончательно рассеяла сонливость: мне нельзя становиться «лучшим», поскольку, заподозрив неладное, стали назначать проверки и после соревнований! В реальности Звягинцева такого не было, причины, которые перечислил индус, притянули за уши, все делается, чтобы выявить одаренных спортсменов, у которых огромное преимущество перед простыми людьми, и исключить их из соревнований.

После «лучшего» на следующие сутки накрывает откат, последствия сто процентов будут видны на энцефалограмме, а потом действует недельное ограничение на применение способностей, и большой вопрос, отобразится ли оно.

Если меня вычислят, это конец моей футбольной карьеры, а мне надо хотя бы чемпионат мира доиграть, а еще лучше — еще и Лигу Европы.

Итак, надо поесть, это полчаса, полтора часа поспать на базе — сон должен гармонизировать все процессы в организме и перезагрузить меня — и ехать.

Черта с два поспишь, когда непонятно, хватит ли времени, чтобы восстановиться!

Возле автобуса меня наконец поставили на ноги. Каждый норовил похлопать по плечу, сказать что-то доброе и ободряющее — словно так парни пытались прикоснуться к моему подвигу. Только Иван Иванович смотрел настороженно и Микроб — единственный, кто знал про особенности моего организма, в том числе откаты.

В автобусе Федор уселся рядом, толкнул в бок, заглянул в глаза — мол, что теперь делать? Я-то все знаю. Я развел руками, и он понял без слов, насупился.

Наверное, будь я в нормальном состоянии, места бы себе не находил, гадал, получится ли проскочить или нет. Теперь мысли вяло копошились на задворках сознания.

На базе была своя столовая, где стол ломился от яств — повара постарались к нашему приходу. И поросенок был запеченный, и лобстеры, и шампанское французское.

Парни налетели на угощение, тренеры заняли места во главе стола. Точнее столов, сдвинутых буквой П. Персонал: пиарщики, повара, переводчики, массажисты — тоже праздновали, но за отдельным столом. К ним же присоединился Иван Иванович, которому, видимо, частично рассказали, какие у меня способности, потому он так старался оттянуть время медосмотра.

Мне поначалу кусок в горло не лез. Ну, точнее я так думал. Но — первое кольцо кальмара, потом — гигантские креветки, лобстер, спреды из закопченной рыбы, рис с таким соусом, и с эдаким. Фрукты всякие, салаты странные и привычные. О, вот и оливье! Только я к нему потянулся, как поднялся Валерий Кузьмич с бокалом шампанского и сказал:

— Друзья!

Все замерли, повернули к нему головы. Микроб, умирающий от голода, отчаянно пытался проглотить то, что начал жевать.

— Мы провели сложнейшую игру. Никто не верил в то, что мы выиграем. Но это не чудо, нет: у нас сильная команда с огромным потенциалом. Это — величайшее достижение! Спасибо за игру!

— За победу! — добавил Тихонов.

— Настоящую и будущие! — улыбнулся Карпин.

— За команду, — сказал Бердыев и добавил что-то на арабском, упомянув Всевышнего.

— Ура-а! — крикнул Сэм.

Я налил себе газировки, чокнулся со всеми. Встретился взглядом с Микробом. Понемногу начала возвращаться энергия. Очень хотелось побыть немного с командой, запомнить этот вкус победы, чувство, похожее на стремящиеся вверх пузырьки шампанского. Но, пожав всем руки, выслушав о своем таланте, я отправился спать.

Мысли немного побунтовали, и я вырубился.

Разбудил меня стук в дверь. Я открыл ее и увидел нашего врача, он выглядел крайне встревоженным.

— У Игоря серьезная травма сустава. За неделю не вылечится. Если тебя дисквалифицируют…

— Волноваться не о чем, — успокоил его я, хотя сам уверен не был.

— Надеюсь, — буркнул Онойко.

Мы спустились в холл, где ждал Тюкавин, опьяненный победой и шампанским.

— Не дали досмотреть игру, — пожаловался Костя, и я вспомнил, что сегодня в девять вечера в Сан-Франциско Португалия играет с Уругваем.

— И как вы смотрели? — спросил я на ходу.

— В ресторане был телевизор, вот по нему, — охотно поделился герой сегодняшнего дня. — Когда я ушел, счет был 1:1.

В сопровождении врача мы вышли на улицу, погрузились в прибывший за нами микроавтобус и в сопровождении двух полицейских машин поехали на обследование в медицинский центр.

Хоть что-то посмотрю в Америке, кроме зоопарка.

— Я за Уругвай, — продолжил тему Костя. — А так наши поровну разделились. Как думаешь, кто кого?

Мы ехали по залитому светом ночному городу, мимо гигантских небоскребов, в потоке машин, где встречалось множество знакомых марок, от которых я успел отвыкнуть. Только сейчас почувствовалось, что я за границей: какое-то тут все чужое, искусственное, чрезмерно урбанистичное.

— Сложно сказать, — после недолгой паузы ответил я. — Мне кажется, португальцы выиграют. Хотя и Уругвай — команда жесткая и настырная, но непредсказуемая, так что у тебя надежда есть.

— И у тех, и у тех не лучшие времена, — вздохнул Костя и замолчал, он еще не отключился от игры. — Да и Криштиану уже не тот…

Бус вернулся к стадиону, откуда нас забрали, но подъехали мы с другого конца. У второго входа нас встретил тот самый индус и повел, куда следует, пустынными коридорами, где металось эхо шагов.

Я рассчитывал увидеть ультрасовременный медицинский центр, но мы оказались в довольно скромном коридоре без окон. У входа — пустующая стойка, справа и слева — рядок белых пластиковых дверей.

Как и положено, в процедурном у меня и Кости взяла кровь белозубая медсестра-мулатка. Формальность соблюдать не стали, пренебрегли анализом мочи — мы здесь не для этого. Цель обследования — результаты энцефалограммы.

— Глупость какая, — размышлял Костя перед тем, как войти в кабинет. — Нафига это? Было бы что-то страшное, мы не смогли бы играть!

— Кто первый? — спросил Онойко.

Я понимал: чем больше времени пройдет, тем выше вероятность проскочить, потому сказал:

— Костя.

— Ладно, — пожал плечами он и исчез за дверью.

— Результат нам сообщат сразу же? — спросил я у нашего врача и по совместительству — бээровца.

— Думаю, да.

Процедура длилась стандартные двадцать минут. Пока ждал, я старательно скрывал волнение, убеждал себя, что мне нечего скрывать. Но все равно подтачивали сомнения, а вдруг меня раскроют? К такому повороту событий я готов не был. К тому же могут аннулировать нашу победу. Или нет? Это надо как-то мотивировать, а об одаренных и здесь говорить не принято, слишком опасны знания.

— Кто выиграл? — спросил Костя, выходя из кабинета.

— Нет доступа к местным сетям, — равнодушно отчитался Онойко, его гораздо больше волновали мои результаты.

Я вошел в кабинет и уселся в удобное кресло. Молодящийся пожилой доктор с подозрительной жестикуляцией посмотрел на меня томно и спросил:

— Вы говорите по-английски?

— Да, пойму все, что вы хотите сказать, — ответил я.

— Ты же вратарь сборной СССР? Я за вас болел, спасибо за эмоции, это была фантастика!

— Сам не пойму, как так получилось.

Вот интересно, он знает, зачем делает энцефалограмму?

— Не понимаю, зачем это нужно, — прикинулся дурачком я.

— Так надо, — уклончиво ответил врач. — Формальность.

А дальше — стандартная процедура. Как обычно в такие моменты, время текло невыносимо медленно. Я сидел с закрытыми глазами и считал овец. Сбился на пятисот, возобновил счет. Встрепенулся, начав засыпать.

Врач смотрел в монитор, и, подсвеченный синеватым светом, напоминал восставшего мертвеца. По его лицу ничего нельзя было прочесть, и я надеялся, что он не подавляет эмоции, а не видит ничего необычного.

Думать я старался о насущном: о том, кто пройдет в четвертьфинал, Уругвай или Португалия. Шансы у команд равны.

Первого июля Испания играет с Ирландией: южане против северян, темперамент против расчета. Вроде как испанцы должны выиграть, и привычная жара им в помощь, но никто не отменял сюрпризы.

В этот же день, но в 21.00 Италия сойдется с Данией. Вот тут пятьдесят на пятьдесят.

Второго в пять вечера Аргентина — Мексика. Я поставил бы на Аргентину. Полагаю, счет будет не 5:0, но разгромным. Вот если бы Мексика играла с Японией, которая вышла в одну восьмую на чистом везении, им относительно слабые команды попались: Сенегал, Польша и Колумбия — была бы интрига. А так Япония досталась на растерзание сборной Бельгии, которая по прогнозам экспертов и букмекеров считается фаворитом мундиаля.

Закончатся игры четвертьфинала третьего июля. В пять вечера сойдутся Швеция и Швейцария, и у вторых шансов на победу больше, но ненамного. Никто не удивится, если дальше пойдут шведы.

И в девять вечера Англия сыграет с Колумбией, и тут все понятно. Хотя и с нашей сборной многим все было понятно. Будем всей командой болеть за Колумбию: во-первых, потому что англичанка гадит, во-вторых, чем больше слабых команд в четвертьфинале, тем выше вероятность, что они достанутся нам. Но надежда невелика: нынешняя Колумбия погрязла в склоках и играет как бог на душу положит.

В принципе, для нас и за третье место побороться — уже большое достижение, лишь единожды за всю историю, в Англии, в 1966, наша сборная заняла четвертое место.

После неудачного ЧМ-1990 в Италии, когда мы даже в одну восьмую не вышли, наступил такой же неудачный 1994 в США: страна боролась за свое существование, наращивала мощности и спасала то, что можно было спасти. Если есть точка бифуркации для футбола, то она была именно здесь, ведь в реальности Звягинцева Союз уже распался.

В этой реальности 1998 год принес стране выход в одну восьмую. Это было во Франции.

2002 в Японии и Южной Корее тоже закончился одной восьмой, выше, чем в моем мире у России.

2006, в Германии, — четвертьфиналом, и в 2010, в ЮАР, выше подняться не удалось.

А в 2014 на нас наложили санкции из-за Болгарии, и двенадцать лет сборная оттачивала мастерство и накапливала злость. Теперь у нас есть шанс отыграться и доказать русскую народную мудрость: лупят нас, а мы крепчаем.

— Все, — с некоторым облегчением сказал врач.

— Спасибо, — дежурно ответил я и вышел в коридор, натолкнулся на вопросительный взгляд Онойко, пожал плечами.

— Наши выиграли! — радостно воскликнул Костя. — В смысле — Уругвай! Разгромили портосов!

— Как ты узнал? — хрипнул я и запоздало сообразил, что не взял с собой воду, подошел к кулеру.

— Милая девушка сказала! Медсестричка! Орала, как ненормальная! Она родом из Уругвая!

На базе я от Микроба, который тоже болел за Уругвай, узнал, как все прошло: в конце второго тайма, за пять минут до конца де ла Крус как влупит! Мяч отскочил от штанги, а тут Нуньес башкой — бац! И гол!

Мне пока было не до радости, потому что непонятно, норма ли на моей ЭЭГ.

Еще Микроб сообщил, что Акинфеев выбыл из строя, теперь победа сборной на мне, потому что третий наш вратарь, Максат Тойлыев, все-таки слабоват, не вытянет.

Но сам он так не считал и жутко расстроился, когда я приехал и не привез конкретики. Он подозревал, что я — одаренный, и, видимо, рассчитывал, что обман вскроется, и у него будет шанс постоять на раме, доказать, что он достоин… И облажаться на весь мир.

Вот же самоуверенность у человека! Не понимает, что все неудачи повесят на него, и конец его карьере. Как в английском есть глагол «ту кержаков», что означает промазать по воротам с пяти метров, когда ничего не мешает, так появился аналогичное слово «ту тойлыев», но касаемо вратаря.

Лишь только утром я сообразил, что все нормально. Если бы мне было что предъявить, это уже сделали бы, но тренерский штаб молчал.

Сборная СССР отыграла первой, и теперь у нас было пять дней на тренировки, а также наслаждение красивым футболом.

Первое июля преподнесло сюрпризы: Ирландия обыграла Испанию в серии пенальти! Причем, если бы рослый Адам Ида на последней минуте основного времени попал бы не в крестовину, а в девятку, обошлось бы даже без дополнительного времени и пенальти.

Как я и думал, Италия и Дания сыграли вничью 1:1, в пользу первых все решилось благодаря пенальти: 3:2. Итальянцев выручил Джанлуиджи Доннарумма, который просто феерил в воротах, отразив четыре пенальти, причем один из них — в конце второго тайма!

Второе июля обошлось без неожиданностей: Аргентина победила Мексику 2:0 (молодой Энцо Фернандес сделал дубль), а Бельгия одолела Японию 3:2, причем — с трудом одолела, решающий мяч был забит на исходе дополнительного времени благодаря тому, что ветеран Ромелу Лукаку обыграл потерявшего бдительность вратаря японцев.

Третьего июля Швеция предсказуемо выиграла у Швейцарии 1:0, отличился Александер Исак, а Англия с Колумбией сыграли вничью, дополнительное время ясности не внесло, и лишь пенальти определили результат в пользу Англии. И снова это случилось благодарю подвигу вратаря — англичанин Джордан Пикфорд дважды спас команду от верного гола, отразив выходы один на один.

Определились победители, осталось выяснить, кто будет нашим соперником: Уругвай, Ирландия, Италия, Аргентина, Бельгия, Швеция или Англия.

Глава 19

Сиэтл

Третьего июля вечером у нас был сеанс видеосвязи с близкими. Поскольку в этом мире я сирота, единственный близкий человек — жена.

Как только нас соединили, Рина улыбнулась, ее глаза засияли. Через месяц ей рожать нашего первенца, а мы еще не знаем, будет мальчик или девочка, во время УЗИ ребенок будто стеснялся и так переворачивался, что ничего нельзя было сказать наверняка.

Я тоже улыбался и гладил экран, стараясь представить, что под пальцами кожа Рины. На ранних сроках беременности она тревожилась, что будут осложнения в виде разбалансировки эндокринной системы, пиелонефрита, цистита или разрушения зубов, как было у ее матери, но беременность протекала идеально. Рина не растолстела, даже похорошела, стала женственнее и начала будто бы светиться изнутри.

— Господи, какой же ты у меня круто-ой! — проговорила она в который раз. — Как я тобой горжусь! Когда ты вместо Акинфеева вышел, я думала, рожу от нервов.

— Ты мне это брось, — по возможности строго сказал я и погрозил пальцем. — Запрещаю тебе смотреть свою игру. Ну правда, Рина. Риски слишком велики, я знаю, как близко к сердцу ты принимаешь мой футбол.

Будто не слыша меня, Дарина продолжила:

— Жители окрестных домов прознали, где квартира Нерушимого, и они меня уже замучили. Целая комната цветов и сувениров. И они хотят твой автограф! Нам или охрану надо нанимать, или переезжать. Так и кажется, что твои поклонницы меня прибьют. Это, конечно, сложно, но, учитывая мое положение…

Она погрустнела, замолчала. Вид у нее был такой, словно она решалась, говорить мне или нет. Наконец сказала:

— А еще я видела в нашем дворе странных людей. Все время кажется, что кто-то за мной следит. — Она повела плечами.

— Скажи Тирликасу, он разберется, — посоветовал я.

Жена кивнула.

Ну вот, теперь думай, что там за люди. Со Львом Витаутовичем я разговаривал десять минут назад. Точнее, был коллективный сеанс связи: я, Микроб, от гордости за себя раздувшийся до размера вольвокса, и Самат. Да и что я скажу Льву Витаутовичу? Что его люди мышей не ловят и пугают мою беременную жену? Пусть она сама говорит…

А что, если там не его люди?

От мысли об этом внутренности скрутило в узел. Там непонятно какие топтуны, моя девочка одна, а я здесь и не могу ее защитить!

— Чтобы обязательно сказала Тирликасу, поняла меня? — повторил я.

— Да, мой господин! — игриво улыбнулась Рина.

— Я серьезно.

— Скажу, Саш, обязательно скажу, я умная девочка, не переживай.

Я покосился на таймер: отведенные нам десять минут истекли. Так не хотелось расставаться!

— У тебя есть резон не сильно расстраиваться, если мы проиграем. Тогда я могу вернуться уже на следующей неделе.

— Нет уж, я потерплю. Видел бы ты, как люди радуются! Да я и сама радуюсь. Целую тебя!

— И я. Нажми на кнопку, у меня рука не поднимается.

— И у меня, — погрустнела Рина и мы молчали, смотрели друг на друга, пока не истекли последние секунды и связь не прервалась.

Дверь открылась, и на мое место уселся Сэм, чтобы поговорить с родителями. Микробу не с кем было разговаривать, и он завидовал в коридоре, ожидая меня. С журналисткой из Сопота он так и не завел отношения, хотя девушка шла на сближение и не скрывала, что сохнет по Федору.

То ли он правда решил сдержать данное себе обещание и не строить отношений, пока не вернемся домой. То ли просто боялся в очередной раз привязаться и обжечься, как с Лерой, как с его рыжей одесситкой.

Давно заметил, что есть люди, которые по какой-то причине не позволяют себе быть счастливыми. Из тысячи вариантов выбирают того человека, о которого потом будут убиваться. То ли им нужно все время быть в тонусе и страдать, то ли… Не знаю. Есть подозрение, что Микроб из таких.

Его мать наверняка пыталась наладить с ним контакт, но он отвергал ее, мучил, при том, что у самого глаза на мокром месте, когда видит проявление родительской заботы.

«Вы меня не любили и не ценили, но я вон как поднялся и плевал на вас». Хотя на самом деле еще как не плевал, и в этом вся проблема.

Я пообещал себе, что, когда вернусь, отыщу эту женщину и поговорю с ней, выпытаю, правда ли она отреклась от своего сына. Что-то мне подсказывает, что нет, тут другое. Может, они помирятся, семья восстановится, и Микроб расслабится наконец и позволит себе быть счастливым.

Жеребьевка будет завтра. В десять утра мы узнаем, кто будет нашим соперником. Интрига, однако! Мы все хотели Швецию или Ирландию, тогда больше надежды пройти в четвертьфинал. Ну, Уругвай на худой конец. Или итальянцев — реванша для. Лично мне меньше всего хотелось бы играть с англичанами: если продуем (а вероятность велика) — полный провал, это перечеркнет все предыдущие достижения.

Заведенные предвкушением, мы долго сидели в кафе и разбрелись ближе к полуночи. Все равно только после жеребьевки будет ясно, в какой город мы поедем и где будем тренироваться.

После завтрака мы собрались в конференц-зале в момент, когда должны были объявить, кто с кем играет. Валерий Кузьмич включил плазму, переводчик взял микрофон и приготовился. Парни вытянули шеи. Бердыев, шевеля губами, перебирал четки — видимо, вымаливал нам Ирландию.

Объявили первую пару: Ирландия — Италия, 07. 07. 2026, Нью-Йорк. Сидящий рядом со мной Сэм ругнулся — не видать нам Ирландии. И Италии.

И Уругвая со Швецией не видать: седьмого июля в пять вечера они играют друг с другом в Сан-Франциско.

Теперь загудели все, запереглядывались. Я расцепил сплетенные пальцы, стало вроде даже полегче, потому смысл психовать, когда сложность противников одинакова: Англия, Аргентина. С одной разницей: проигрыш Аргентине нам простят, Англии — никогда, мы должны костьми лечь, но выиграть.

Следующей объявили сборную СССР и… Англию. Судный день для нас настанет шестого июля в Сиэтле, в пять вечера. Аргентина с Бельгией в Лос-Анджелесе сойдутся в тот же день, но в девять.

Я посмотрел на Валерия Кузьмича. Его лицо вроде не изменилось, а вот Карпин с Тихоновым сделали такие лица, словно им сказали: «У вас рак. Вам осталось максимум месяц». Бердыев остался невозмутимым, только пальцы, перебиравшие четки, замерли.

Непомнящий опомнился первым, выключил телевизор и осмотрел нас. Прищурился хитро и спросил:

— Ну что, сдаваться будем? Или вспомним им все и покажем кузькину мать?

— Вспомним! — выкрикнул Кокорин, сидящий в первом ряду, встал и повернулся в зал. — Че — зассали? Кто зассал, давайте я на ваше место пойду. Есть желающие?

В нем было столько решимости, что, казалось, он вот-вот начнет рвать на себе футболку.

— И я! — Зачем-то подняв руку, как в школе, Сэм тоже встал. — Я пойду на чье-то место!

Бесхитростный Сэм поверил, что так можно, но желающих с ними меняться не нашлось, и он расстроился, а я расстроился вместе с ним, да и за Кокорина было обидно, он играл виртуозно и поплатился лишь за свой длинный язык, на поле Саня здорово выручил бы. Микроба, вон, выпустили, а этих двоих все никак.

— Такой настрой мне нравится! — улыбнулся Валерий Кузьмич.

Слово взял Бердыев:

— Да, соперник крайне сложный. Но и Бразилия такой была! Мы же смогли!

— Зато с каким скрипом! — проворчал Карпин. — Мы ж чисто на удаче выехали! Улыбнется ли она во второй раз? — Он помотал головой.

— Уволен, — рыкнул на него Тихонов. — Не хватало сырость тут разводить. Справимся. Продержимся. Саня у нас — гений пенальти.

— Да, я спасу, главное, чтобы счет был равным, — сказал я, тоже поднимаясь. — Хоть по нулям!

Английским я владею превосходно, смогу считывать желания пенальтистов. К тому же я уже знаю, что двух с половиной часов достаточно для того, чтобы организм пришел в норму перед ЭЭГ. Осталось нам всего ничего: продержаться.

— Сделаете ничью? — обратился я к залу.

— Накидаем полную корзину! — Дзюба показал «класс».

Снова заговорил Валерий Кузьмич:

— Ну что, товарищи. Вот и наступила определенность. Завтра, пятого июля, утром мы вылетаем в Сиэтл, а уже послезавтра у нас игра. Потому тренировка сегодня, чтобы не утомиться перед ответственным матчем, на месте — скорее разминка, чем полноценная тренировка.

После Кузьмича Бердыев сказал:

— Парни, послушайте меня. Я видел много команд, и, когда выводил их на поле, точно знал, чего от них ожидать. Они могли расслабиться и сыграть чуть хуже. Напрячься — и чуть лучше. Но через голову перепрыгнуть не могли. В этот раз передо мной сборная — эквилибрист, который может трижды через голову. Потому что вы крутые. Потенциал команды только-только начал раскрываться. Я не прошу совершить чудо и подарить победу советскому народу, я прошу раскрыть потенциал. В этом нет ничего невозможного.

Ему зааплодировали все, включая главного тренера.

«Перед смертью не надышишься», — подумалось мне.

И следом пришла мысль, что в США, по сути, были еще одни сборы, и мы отлично сыгрались. А вообще ощущение такое, как будто мы весь год филонили, а теперь усиленно готовимся к экзаменам, которые будут шестого июля.

Подумать только! Через два дня — четвертьфинал! И я на воротах. И выиграть нужно просто кровь из носу, потому что наш противник — Англия. Не столько за нас, сколько против них большая часть мира болеть будет.

Полмира будет смотреть на меня и посылать лучи поддержки.

Аж ноги налились свинцом, и я не сразу встал, когда все начали расходиться. Еще одна мысль тревожила: до сегодняшнего дня судили честно. Как все будет в четвертьфинале? В открытую нас засуживать вряд ли будут — все-таки чемпионат мира! Но в мелочах вполне могут подгадить. Англичанка собой не будет, если так не сделает. Тем более никто не рассчитывал, что наша сборная выйдет в четвертьфинал.

Если и сейчас нас недооценивают, а победы списывают на удачу, то по крайней мере первый тайм дадут доиграть, а дальше начнется. Где мы, а где Англия!

Карпин остановился в проходе напротив меня, качнулся с пятки на носок, заведя руки за спину, и спросил:

— Выстоишь? На тебя вся надежда.

— Сделаю все, что в моих силах, и даже больше, — ответил я как можно беззаботнее.

Дальше была тренировка, прохождение пройденного уже тысячу раз, потом обед, снова тренировка, — любо-дорого посмотреть на наших орлов!

Затем ужин и ранний отбой.

В половину одиннадцатого, глядя на Нью-Йорк в иллюминатор, я жутко жалел, что не удалось посетить Брайтон-Бич, населенный нашими эмигрантами, и сравнить район, который называют маленькой Одессой, с настоящей Одессой.

И пляжи… Тут великолепные пляжи! И групперы. Вон, Коровьев опять надутый, смотрит на океан, и слюна свисает до пола.

А народ, приехавший на мундиаль, веселится, летает и ездит по городам, знакомится с девушками, гуляет на карнавалах, но больше, конечно, пьет.

Так хотелось бы побродить по Нью-Йорку, ощутить душу города. Отсюда, сверху, мало что поймешь, кроме того, что небоскребы — высоченные. Кстати, в этой реальности башни-близнецы стоят, и не было интервенции в Ирак, а Усама бен Ладен не прогремел как террорист номер один.

Все-таки эта реальность более дружелюбная, чем та, где жил Звягинцев. Подумать только, и это благодаря одному человеку!

Самолет набрал высоту, и я мысленно помахал рукой Нью-Йорку. Не знаю, вернусь ли. Хотелось бы, здесь было много хорошего, например, победа.

Ослепительно блеснул океан, разделяющий меня с Риной и моим будущим ребенком, и мы полетели над материком, над горами и равнинами, городами и поселками влекущей запретной страны.

Наши сходили с ума и, подбадривая друг друга, вели себя, как стадо молодых бабуинов, словно не на сложнейшую игру летели, а на карнавал. Иногда страшно становилось, что раскачают самолет. Интересно, эта бравада — от уверенности в себе или наоборот? Включать эмпатию я не стал — а вдруг вздумают нас проверить, как только прилетим?

Как бы то ни было, пользоваться «лучшим» мне нельзя — последствия отразятся на энцефалограмме. Если сразу после игры не проверят, то гарантированно проверят перед следующей, и пиши пропало.

И двух часов не прошло, как за иллюминатором снова появилась ослепительная синь океана. На этот раз Тихого. Разница во времени Москвы и Сиэтла — 10 часов. Когда здесь утро, там ночь. Прямые трансляции смогут смотреть разве что жители Дальнего Востока.

Все-таки команды обеих Америк имеют преимущество: им меньше надо адаптироваться, чем европейским, однако в четвертьфинале сплошь Европа, кроме Уругвая и Аргентины. Если и они вылетят, посмеюсь.

Самолет описал петлю — словно специально, чтобы мы полюбовались видами — и океаном, и озерами, и небоскребами — и пошел на снижение, к аэропорту, расчерченному квадратами взлеток, ограниченному зданиями. Самое большое напоминало космический корабль в виде бумеранга, к которому прилепились крошки-самолеты. Небоскребы города остались вдалеке на севере.

По мере приближения самое большое здание утратило сходство с бумерангом, а самолеты перестали казаться крошечными.

Толчок приземления. Одиночные аплодисменты, которые никто не поддержал. Интересно, кто хлопал? Сбавляя скорость, самолет начал останавливаться.

Когда он прекратил движение, девочка-стюардесса азиатской наружности поблагодарила за поездку, пожелала удачи и — приятного времяпровождения в Сиэтле.

Да уж, приятнее некуда, хотя, конечно, интересно, как пройдет игра с англичанами. При одной мысли о том, какая на мне ответственность, живот прихватывало.

На улице нас уже ждал двухэтажный автобус и сопровождающие с переводчиками — сплошь азиатской наружности. Наверное, специально таких набрали, чтобы показать важность торговых связей города и Восточной Азии.

На чистом английском нас поприветствовал парень, Питер. Девушка-азиатка перевела его слова на русский, говорила она с легким акцентом.

— У вас отличное произношение! — не удержался от комплимента пустивший на нее слюну Андрей Хо.

Улыбнувшись, девушка преобразилась, уже вроде и не похожа на азиатку, такие милые ямочки на щеках, кожа белая-белая, волосы — вороново крыло.

Мы погрузились в автобус, расселись, тронулись. Девушка глянула за окно и направила пульт на «плазму», висящую на перегородке, за которой водитель.

Там шел исторический фильм о Сиэтле, причем рассказ и видеоряд совпадали с тем, что мы видели за окнами. А посмотрите на этот объект, и на вот этот. А там у нас порт. Он играет огромную роль в жизни города. Климат у нас мягкий, похожий на Средиземноморский. Сиэтл — самый «умный» город. Тут наибольший в США процент людей с высшим образованием…

Гениальное решение! Наши смотрели то на экран, то на проплывающий мимо пейзаж. Когда показался символ города — башня Спейс-Нидл — достали телефоны и стали фотографировать.

Ехали мы долго, больше часа. Подозреваю, что — не самым коротким путем, но такой маршрут выбрали специально, чтобы максимально показать нам город. Спасибо организаторам! При всем желании на знакомство с Сиэтлом у нас не останется времени.

Сперва нас привезли на стадион, который был закрыт только с двух сторон, а вход был прямо с улицы. Напротив входа отсутствовала конструкция, и виднелись небоскребы делового центра. Пожалуй, этот стадион, такой простой снаружи, произвел на меня наибольшее впечатление.

Представляю, какой вид открывается с трибун вечером, когда Сиэтл светится!

Потом сразу же нас повезли в гостиницу, трехэтажное здание из стекла и пластика, расположенное неподалеку, в которой никого, кроме нашей команды, не было. Таким образом, заселились мы в два дня. Поскольку обед был в самолете, нам выделили полчаса, чтобы освоиться, и велели собраться в конференц-зале на втором этаже.

Номера были скромными, в стиле хай-тек, но располагали всем необходимым. Рассматривая ванную, я поймал себя на мысли, что вот это для меня — «скромно»! Звягинцев бы ходил на цыпочках по такому номеру, боясь, что его вот-вот выбросят, потому что его бюджет явно не соответствует обстановке. Выходит, я привык к роскоши.

Конференц-зал тоже был посолиднее, чем раньше, с маленькой сценой, где наши грузчики расставляли стулья для тренеров, но Непомнящий махнул рукой — не стоит, мол — вышел на середину сцены и остался стоять.

Народ замер.

— План такой, — сказал Валерий Кузьмич. — У нас только один день, чтобы привыкнуть к стадиону — вы видели, что он… необычный, потому прямо сейчас мы поедем туда. Перетруждаться не будем, просто разомнемся, пристреляемся… Игра будет сложная, и знаете что? Мне нравится ваш настрой! Сохраните его до завтра. А сейчас — в автобус, и — на стадион.

Подумалось, что раз Сиэтл дружелюбно нас встретил, то и дальше должно быть так же.

Только на улице, возле автобуса, я прислушался к ощущениям, чтобы оценить климат. Да, действительно, было не так жарко, как раньше, пахло морем, тянуло свежестью. Подтверждая его близость, над головой пролетела чайка и заорала так знакомо, будто мы в Одессе.

Завтра знаковый матч. Пожалуй, он даже более важный, чем финальная игра, одолеть англичан — это просто национальная идея и дело чести!

Глава 20

Сейчас прольется чья-то кровь

«Парни, вы понимаете, какая на вас ответственность? В принципе, если мы одолеем Англию, болельщики не сильно расстроятся, если мы проиграем в финале. Ведь мы уже войдем в историю! Так что убейтесь в хлам, костьми лягте, но добудьте нам победу», — наверное, на месте Валерия Кузьмича Непомнящего так сказал бы любой другой тренер и был бы прав: да, на нас ответственность.

Но, вдалбливая это в наши головы, он только накалял бы напряжение, отбивал желание играть и рисковать. Потому главный тренер вел себя игриво, шутил, расставляя фишки на доске, хвалил наших, говорил, что мы не хуже англичан, пусть они и родоначальники футбола, каждый наш игрок — истинный самородок. И каждому он нашел доброе слово, сказал, что не надо бояться проявлять свои сильные стороны. Это просто игра, которую мы любим настолько, что готовы посвятить ей свою жизнь. Так что давайте играть!

В 2022 году наш противник проявил себя как самая скучная команда, хотя играть ярко они умеют. Скорее всего, и сейчас англичане будут придерживаться унылой тактики: пойдут в атаку в первые минуты, забьют, а потом поставят «автобус». Мы, конечно, можем их вскрывать, но лучше вести, чем быть ведомым.

Главный тренер потянулся к стакану с водой, и его мысль развил Тихонов:

— Войну выигрывает тот, кто не боится идти в атаку. Рискуем! В конце концов, у нас есть гениальный вратарь. Саня, выручишь в острые моменты?

— Я — стена! — выкрикнул я.

Травмированный Игорь играть уже не будет. Так что все на мне.

Нашу сборную футбольные эксперты не воспринимали всерьез. А вот меня — вполне. В местной прессе писали, что нападающие разбиваются о меня, как волны — о волнорез. Называли меня не иначе как No Rush (наиболее близкое по смыслу — лишенный суеты, уверенный). Забавное получилось созвучие. Свою часть работы я выполню, осталось, чтобы парни не растерялись и судьи сильно не гадили.

Надеяюсь, что они все еще не воспринимают нас всерьез, думают, что на англичанах наша удача закончится, и будут ждать избиения младенцев. Шевельнулась мысль, что может, оно и будет — то самое избиение? Отобью себе все руки, мечась в воротах, как обезьяна, вернемся на щите, и Рину обнять будет нечем.

Дальше Валерий Кузьмич ткнул в фишки и в десятый раз напомнил:

— У них самая опасная — полузащита: Грилиш, Фоден, Беллингейм, Палмер, Галлахер, нападение не такое яркое. Так что, полузащита, придется напрячься. Запомнили, кто кого опекает? — Он дождался кивков и закончил: — Ну вот и отлично. Но сильно не зацикливаемся, кто слишком боится ошибиться, тот редко выигрывает. Рискуем.

Слово взял Бердыев, до того молча перебиравший четки:

— Бояться нечего, это не многократный чемпион, Бразилия, они только раз заняли первое место, в 1966, выступая принимающей стороной. Да, крепкая команда, но мы не хуже и уже неоднократно это показали. Так что — играем!

Подключился Карпин:

— Мужики, никто не верит в нашу победу! Англосаксы могут недооценить нас, так давайте заставим их пожалеть! Неожиданность — наше преимущество!

Раньше было утешение, что от меня ничего не зависит, продуем здесь — «Титан» в Лиге Европы покажет всем Кузькину мать, но теперь — все на мне. Способности применять нельзя при любом раскладе: нас постоянно проверяют, а следующая игра раньше, чем через неделю. Есть подозрения, что всю неделю, пока будет стоять блок на применение «лучшего», это отразится на энцефалограмме. Микробу же феерить вполне себе можно, его способности другого рода, как моя «эмпатия». Только бы его выпустили на поле! Хотя бы во втором тайме.

Из конференц-зала мы вышли необычайно сплоченные, словно слившиеся в единое целое. Связанные одной целью. Впервые я почувствовал единство, как с «титанами». Я был уверен, что безо всякой эмпатии почувствую намерения парней. Надеюсь, и они тоже сумеют стать шестеренками одного механизма, как в «немецкой машине», катком проехавшейся по противникам четырежды: в 1954, 1974, 1990, 2014.

Как мое счастливое число — тройка, так у них, похоже, четверка, только девяностый в систему не вписывается.

Расходиться по номерам не хотелось, чтобы не терять это чувство единства, мы столпились в коридоре, перешучиваясь и мечтая, как завтра мы разделаем англичан.

Простояли минут пятнадцать, пока не подошел задумчивый Бердыев.

— Парни, расходимся. Не засиживаемся. Спать! Завтра нужно быть в форме. Если у кого ипохондрия, обратитесь к медикам за успокоительным. Завтра трудный и ответственный день.

Недовольно погудев, мы начали расходиться.

В номере после душа я долго вертелся волчком в кровати. Какой там спать! Такое событие! И я в центре. Стоило начать засыпать, и я оказывался на воротах, куда летел мяч. Я прыгал, чтобы его отбить, и просыпался снова и снова.

Уснуть удалось только в полдвенадцатого.

Но, зная, что все будут психовать накануне игры, время подъема сдвинули на восемь, однако в семь я был как штык, бодрым и полным сил, энергия аж бурлила, гнала в бой. Но играть мы будем только в пять. Главное не перегореть к тому времени.

Это был самый длинный день в моей жизни и один из самых нервных.

В девять — медосмотр, и аж до полдвенадцатого. Нас будто в космос отправляли. Хорошо, что не появилась дополнительная проверка на полиграфе! Микроб мог не пройти.

В двенадцать — завтракообед, который в командном расписании записан как ланч, полтора часа отдыха, чтобы добрали сна те, кто не выспался ночью.

И вот мы сидим в раздевалке, взбудораженные и воодушевленные.

Выступил Непомнящий, повторил вчерашнюю речь. И мне подумалось, что, действительно, нам остается только отодвигать игру подальше от ворот. Англичане и издали могут приложить, и на угловых-штрафных, и вверху, и вообще мощные ребята. Ну, родоначальники, так его, футбола!

Ну и ложка дегтя: нас не восприняли всерьез, потому судьи, не имея соответствующей установки, раньше относились к нам лояльно. Теперь же никто нам не даст играть спокойно. Пусть мы будем сильнее. Пусть! Но нас просто засудят — есть такая практика и такая традиция. Поэтому не прижиматься к воротам. Ни в коем случае не прижиматься к воротам! Только вперед. Вперед, вперед, вперед! На износ. До последнего дыхания.

После Непомнящего слово взял… врач-суггестор. Начал за здравие, закончил установкой, что мы крутые и все сможем. Я абстрагировался, Микроб, зная, что это за человек, тихонько выскользнул в душ, чтобы не слышать его — ему делалось плохо от внушения.

Только запасные были в печали, потому что основной состав тот же. У Микроба есть надежда выйти во втором тайме, Кокорин надежду потерял и потух. На него больно было смотреть. Бесхитростный и менее амбициозный Сэм проникся атмосферой азарта.

Тактика та же: яркий атакующий футбол. Ударить первыми и деморализовать противника. Так начать, чтобы все обалдели!

— Время! — сказал Непомнящий.

Мы вскочили синхронно, словно повинуясь мысленной команде, и бутсы зацокали по плитке. Я шел в числе последних, чтобы не отвлекаться и разжечь за грудиной внутренний огонь. В этот раз получалось легко. Шагая, я отмечал, как обостряются слух и зрение, как отсекается все ненужное.

Обычно, когда выходил на такой огромный стадион, на пару секунд рев трибун оглушал, сейчас — нет. Я бросил взгляд на небоскребы делового центра, на ревущие трибуны, где колыхалось множество красных знамен.

Почти все болельщики, чьи фавориты вылетели с чемпионата, болели за нас, но все равно их было меньше. Трепетали английские флаги и флажки, гордо так реяли, и чувствовалось в этом некое превосходство. Но ничего!

Помахав болельщикам, футболисты рассредоточились на поле, я встал на ворота, попрыгал, поприседал, коснулся штанги и напрягся, превратившись в зрение и слух, а на краю сознания вертелось: «Если продуем, если не получится победить, есть еще „Титан“, уж тогда в Лиге Европы мы всех порвем».

Нет! Мы выиграем! Англичане, гоу хоум!

Свисток! Понеслась! Красно-белые против бело-небесно-голубых.

И наши погнали деревенских. То есть наглов. То есть англичан. Хотя, если присмотреться, родовых англичан там треть команды, а остальные… африканцы, балканцы, поляк и целых четыре игрока с Ямайки.

Пока игра была на их половине поля, я бросил взгляд на нашу скамейку, увидел качающегося Бекиевича с четками в руках, что-то пересматривающего на экране большого планшета Валерия Кузьмича.

Тактика сработала. Англичане просто не поняли, что это такое неправильное происходит на поле. Ведь положено родоначальников футбола побаиваться и выстраивать оборонительные редуты, только изредка выстреливая контратаками. Вон и защитников у нас вроде как пять по расстановке — значит, советские готовятся обороняться.

И тут на тебе!

Мы не оборонялись! И защитников у нас было не пятеро, а всего трое. Края же мчали вперед, разгоняя атаку и создавая преимущество в атакующей линии. Ну какие это защитники, когда вон впереди Тюкавин с Дзюбой, а крайние наши — с ними наравне, а то и выше!

Первые минуты казалось: вот сейчас, вот сомнут ребята противника, додавят до гола… А не выходило. То есть давление выходило, бег выходил — все носились, как наскипидаренные. А вот ударов точных в створ ворот, опасности там и около — как бы и никакой.

Карпин и Тихонов по очереди выскакивали к самой кромке поля, заряжали и гнали парней вперед.

Туда! Туда! — показывали руками.

— Ворота — там! — махал Карпин.

А англичане постепенно, да почти и сразу, приободрились, подтянулись, оскалились — и тоже побежали! О-о-о! Пошла заруба! Волна на волну! Наши — туда, эти — сюда! Да все на скоростях, на скоростях!

Кстати, возможно, эти скорости и мешали что нам, что им. Отсюда ошибки в последней трети поля, неточные удары и неудачные подходы. Наверное, игра смотрелась с трибун здорово, потому что шум стоял — мама, не горюй! Болельщики орали, как резаные, весь первый тайм. Мы друг друга не слышали. Только видно было, как то Карпин, то Тихонов срывались с места, вылетали к кромке поля и — туда, туда, все туда!

Еще и судейство было по-английски. То есть арбитр давал побиться в поле, не давил свистками, не ломал игру. С другой стороны, так ведь и травмироваться недолго. Да, это не явные удары по ногам, но все равно опасно же!

Свисток!

Я встал на цыпочки, силясь разглядеть, что там, в чужой штрафной. Что? Дзюба?

Фол в нападении. Судья показал четким и понятным жестом, что Дзюба в чужой штрафной при развороте локтем зацепил защитника. Артём здоровый, гад. Его локоть пришелся англичанину по уху. Вон, валялся, как будто пулю в голову словил. А Дзюбе — горчичник.

Ну, это не страшно. Страшно, когда на желтые подсаживают защитников. Это они все время в подкатах стелются, толчками оттесняют от мяча, подталкивают в спину исподтишка. Там только приглядеться…

Сглазил. Пригляделись.

Судья свистит и четко рукой — на точку. Стадион орет не переставая.

Да что случилось-то? Эй, судья! Не было удара по ногам, не было! Это же все передо мной!

Айвен Тоуни врывался в штрафную, отпустив мяч. Коровьев стелился в подкате — и успевал ведь! Но нападающий поставил ногу вперед и справа. Не к мячу — против защитника. И тот, уже убирая свои грабли, поджимаясь, чтобы не скосить, краем бутсы чиркнул по щитку.

Англичанин упал, притянул к груди типа травмированную ногу, изобразил страдание.

Удара — не было! Травмы — не было! Ну?

А правило теперь такое. В штрафной не удар смотрят, а касание. Касание по ногам было? Было. Нападающий упал? Упал. С мячом шел он? Он.

Пенальти. Пенальти и желтая карточка нашему защитнику. Кто там будет исполнять? Правый краек, Коул Палмер? Звезда, сияющая одинаково ярко в обеих реальностях, но еще не набравшая авторитета, чтобы мне его бояться.

И все равно — нехорошо! Первый тайм, а уже пенальти.

Я сосредоточился, глядя на мяч и ноги полузащитника англичан. Поднял взгляд повыше. Чего же ты хочешь, Коул?

Звезда «Челси» только выглядел равнодушным. Он очень рассчитывал забить и очень боялся облажаться, потому что это же No Rush! Хрен знаешь, чего от него ожидать. И еще он тушевался, не решаясь бить по мячу. И в левый верхний… Нет, он знает, что туда бьют чаще всего. Верхний правый? Обмануть, целясь в левый, ударить в правый?

Нет. Целить в левый, бить низом влево.

Надо отдать ему должное, другой вратарь повелся бы на его взгляды и прицеливания. Ну точно ведь в верхний угол целит!

Разбег…

Перед самым ударом что-то заставило его передумать, и мяч над самой травой полетел в нижний правый угол. Понимая, что не успею перегруппироваться, я тупо упал, надеясь дотянуться до мяча ногой.

Бам!

Он срикошетил в Палмера, растерянно разведшего руками. Как же так? Это невозможно? Так быть не должно! И на лицах англичан — возмущение вперемешку с недоумением.

Я перекатился на спину, вытирая пот. Наши запрыгали на поле, Зинченко запрыгнул на Дзюбу. И они изобразили коня и наездника, трибуны взревели. Затрепетали красные знамена, нивелируя превосходство английских флагов. Донесся возмущенный свит. Сквозь гул и рев пробилось скандирование:

— USSR! USSR! Ю! Эс! Эс! Ар!

И тут же отчетливо звонкий девичий голос с жутким акцентом затянул на трибуне:

— Союз нерушимый…

Помня предостережение, что нас будут топить, я посмотрел на судью: вдруг какое-то нарушение придумал, вдруг посчитал, что я до свистка дернулся, вдруг боковой отмашку дал, что я не на ленточке… Нет, все в порядке. Счет ноль-ноль, игра в разгаре.

И почти тут же — свисток уже в той штрафной! Что опять? Опять Дзюба? Он! Но теперь уже свисток оказался в нашу пользу. Дзюбу, который умело прикрывал мяч корпусом, просто скосили. Все видели! Весь мир! Пенальти чистый.

И что там? Кто решил бить?

Блин, ну это уже не смешно. Артём сам подхватил мяч и уверенно пошел к точке. Установил, оглянулся к бегущему вдоль бровки Карпину и разевающему рот, сделал вид, что не услышал и не понял, пошевелив бровями и губами… Разбежался, как вдарил! У-у-у! Мяч с гулом унесся на верхние ряды.

Как сказали бы англичане моего мира, ту кержаков. Карпин схватился за голову, потом развел руки, запрокинув голову: типа, господи, за что⁈ Дзюба втянул голову в плечи и виновато улыбнулся. Сэм выругался по-казахски, ударив кулаком по ладони, Кокорин просто закрыл лицо ладонью.

Кто дал Дзюбе бить пенальти? Ведь было же, было уже…

А у нас травма. А у нас, прихрамывая, уходит с поля Тюкавин. Все же опасна эта «атлетическая игра». Судья не свистит лишнего, но и народ бьется.

Вместо него выпустили Кокорина. Саня поплыл, заскользил над полем, как конькобежец. Ух, как двигается красиво! Кстати, их связка с Дзюбой наигрывалась, так что впереди у нас стало даже лучше.

Дзюба опять принял мяч, стоя спиной к воротам. Развернулся — да в другую сторону, не в привычную для защитников. Катнул мяч мимо — прямо на выбегающего из толпы Кокорина… Кокоша не ударил, нет. Он сделал шаг и финт, убирая защитника. И еще шаг и финт, укладывая вратаря, а потом издевательски завел мяч в ворота англичан.

Ай, красавец!

Вот это поднялся рев и свист! Наши налетели на Кокорина, замершего на поле и не верящего в свое счастье, и начали его качать и подбрасывать, качать и подбрасывать.

Я поднялся, улыбаясь и стараясь унять дрожь в руках после выброса адреналина. Один — ноль! Ведем! Красота!

Вратарь англичан, Аарон Рэмсдейл, принялся орать на защитников. Тренер, Палмер Бастон, просто стоял, потирая подбородок и покачиваясь с пятки на носок. Он все видел: Кокорин крут, на защиту орать не за что, они выложились по полной.

Игра началась, замельтешили спины защитников, закрывая обзор, и тут опять свисток. почему? Мяч ведь у нас!

А-а-а, ясно: перерыв. Надо отдышаться и послушать.

Ух. Ну и футболище! Самый яркий матч чемпионата.

Наши подхватили Кокорина и понесли.

Что сказано в раздевалке — остается в раздевалке. Но сказано было много хорошего. Я не понял даже: вроде выигрываем, а тренеры для каждого нашли щелбан в лоб — дабы не расслаблялись, а Дзюбе — подзатыльник в полную силу. И даже объявили сразу, что меняют его. Сказали, что убирают с поля имеющих желтые карточки.

Сэм как заорет! Как понесется по раздевалке! Ну еще бы, в таком рубилове поучаствовать! Валерий Кузьмич аж смолк, дал ему проораться.

И крайка поменяли, выпустили Микроба на поле, но Федор особо не бесновался, просто улыбнулся. То есть у нас тут теперь волжская мафия такая: я в воротах, Микроб слева и Сэм по центру. А Сэм еще здоровее Дзюбы. И моложе — побегать сможет.

Как только мы вышли на поле, пошла встречная игра. Только теперь, смотрю, судья стал посвистывать в пользу англичан. Особо не наглел, как-никак весь мир смотрит, но работал против нас. Ну так и предупреждали, что никто не даст нам просто так выиграть. Значит, осторожнее надо быть в единоборствах.

Ха! Как они стали биться о Сэма! Как стали падать вокруг него! И Джуд Беллингем не избежал этой участи, а вот Палмер, видя такое дело, сделал выводы и не подставлялся.

Карпин научил Сэма выкручиваться: он не двигался, когда о него убивались. То есть это не его нарушение — сами бьются и сами падают. Судья — руки в стороны. Продолжайте, мол, играть.

Играли. Сражались. Бились.

На желтые карточки подвесили уже всех трех наших центральных защитников. При этом у англичан — без травм. Вот за что тогда желтая? Что за опасная игра, если ни травм, ни крови, ничего? Сами же в первом тайме разрешили жестко играть!

Я в очередной раз прыгнул и взял мяч. Оглянулся — кинуть некому. С руки ногой вынес вперед, к центру поля, на Сэма. Сэм четко затылком — на левый фланг. А там наш волжский Месси, Микроб. И все знают его игру: обычно он подхватывает мяч и несется по бровке, стараясь на скорости обыграть всех, кто перед ним. А потом дает пас в штрафную…

Но это обычно. А тут Микроб принял мяч на грудь, опустил его и, почти не глядя, — левой ногой! Ба-бах! Пушка!

Мяч по крутой дуге перелетел вышедшего из ворот вратаря англичан (это сейчас общая тактика такая: вратарь выходит далеко вперед, поддерживая защитников и позволяя кому-то из них убежать в нападение). Вратарь прыгнул, вытянулся, но высоко, высоко… Мяч залетел четко в правый верхний угол!

Вот пусть Микроб так сто раз ударит на тренировке! Пусть — двести! И ведь не сможет. А тут, в такой игре…

Толпой навалились, обнимая мелкого. Какой удар! Как сделал всё… И Сэма солидно по плечу хлопают. А как же — его предголевой пас.

И уже два — ноль.

И мы уже чисто выигрываем.

И как обычно в таком случае, пошел навал. Англичане всей командой насели на мои ворота. Да только и наши в обороне — не дворовая команда. Три линии обороняются. Сэм стоит скалой. И каждый готов вылететь в атаку, как только получится. Каждый! И все вместе.

Штрафной. Еще штрафной. Один честный, один — притянутый за уши.

Ну, да, крепко били товарищи наглы. Но для того в воротах вратарь, чтобы мяч дурной не залетал. Вот так, издали, пусть бьют. Такое мне на руку. И вижу всех и все, и даже иногда могу начать контратаку.

А вот, кстати! Мяч оказался не очень сильный. Я не отбил, а поймал, не падая на землю, не прижимая к груди. И тут же рукой — налево, где должен быть Микроб. И он там есть, и сразу, в касание, перевел в центр. А по центру, разогнавшись от линии штрафной площади, понесся взбешенным носорогом Сэм. Ух! Сэм несется, земля дрожит, остальные наши веером разбегаются в стороны, предлагая себя для паса…

Но они Сэма не знают еще. Сэм не просто так бежал. Он бежал на ворота. Он видел ворота — и ничего, кроме ворот, ему не было нужно. Он пробежал, считай, все поле, ворвался в штрафную англичан, и как врезал… Как врезал прямо во вратаря! Того аж скосило.

Но не гол.

Да ладно! И так хорошо.

Свисток судьи.

Конец игры. Что, блин? Конец? Игры? Мы их всухую раскатали? Вот это да!

Англичане рухнули кто где стоял. Их защитники-ветераны, Кайл Уокер и Киран Триппьер, для которых этот мундиаль последний, не скрывали слез.

А тем временем стадион, забитый английскими болельщиками, затих. В этой мертвой тишине наши водили хоровод в центре, а мне просто хотелось упасть и слушать, как колотится, успокаиваясь, сердце.

Победа! Даже если продуем в финале, все равно поедем домой победителями.

Вот! Вот это есть — великая игра футбол.

Глава 21

Дьявол в деталях

Когда я, ошалелый от радости, шел в раздевалку, в ушах еще стоял рев и свист трибун, перед глазами мельтешили спины защитников, мяч метался по полю.

Играя с Бразилией, я устал гораздо больше: было дополнительное время и пенальти. Теперь же радость просто захлестывала волной и несла, несла, смывая усталость и голод, как одежду во время шторма, и оставалась чистая эйфория.

О-о-о, что творилось в раздевалке! Кокорина качали и подбрасывали, Микробу батончик не давали съесть, то Федор летал вверх-вниз, то мой отличившийся тезка. И если у Микроба все впереди, то Кокорин — по футбольным меркам ветеран. Скорее всего, это его последний чемпионат мира. Даже если бы я не участвовал в игре, одного взгляда на него было достаточно, чтобы ощутить душевный подъем. Это был его последний шанс, и Саня им воспользовался!

Только Артем Дзюба, который тоже ветеран, был не весел: он понимал, что сильно подвел команду, и его теперь вряд ли выпустят. И еще Тюкавин печалился, прикладывающий лед к ушибленному колену. Рядом с ним на корточках сидел наш врач, ощупывал его ногу, и эта троица, расположившаяся рядом, словно излучала отчаянье.

Представилось, что там, в раздевалке англичан. Наверное, настоящий траур. Потому что ладно бы Аргентине проиграть или Италии, а так — всухую продули аутсайдерам, которых и в четвертьфинале никто не ждал. Но такова жизнь: по закону равновесия, если где-то смех и пляски, в другом месте должны быть печаль и слезы.

Откуда им знать про особенность советского человека находить резервы, когда отправили в нокдаун, и не просто подниматься, а становиться сильнее. Нас загнали в спортивную резервацию, желая наказать, заставить деградировать, но мы даже в таких условиях выиграли у англичан!

И очень жаль, что футболисты «Рейнджерс», с которыми у «Титана» давние счеты, сидели на скамейке. Весь мир смотрел игру, потому судьи не решались топить нас открыто: это мировой скандал! А мелкие пакости не помешали нам выиграть.

Наши праздновали. Карпин приволок две бутылки шампанского, встряхнул, открыл обе и с двух рук поливал парней, с открытыми ртами кидающихся в пенные струи. В душ никто не спешил, и я решил освежиться первым.

Жуя батончик, я принимал душ. Наша команда добилась наилучшего результата за все время участия в чемпионатах мира! В чем секрет? Во мне и Микробе? Может быть, но скорее нет. В государственной заинтересованности и косвенном участии самого Горского.

В той реальности, что ли, мало талантливых парней? Навалом, в такой-то огромной стране. Просто система слишком коррумпирована, вникать начнешь, как там и что работает — противно делается, и долго не хочется смотреть футбол, гниль эта словно видна и чувствуется. Футболисты — не столько мастера своего дела и надежда страны, сколько расходники. Денисов просто так, что ли, на уши клуб поставил, требуя, чтобы гонорары отечественных футболистов равнялись тем, что получают легионеры? Не от них зависит, будут ли они играть, а от воли зажравшихся чинуш и того, как повезет.

Когда я вышел, освежившись, ликование продолжалось. Пиняев, которому тоже не везло, и его не выпускали в поле, скакал с таким же низкорослым Микробом, схватившись за руки. Кокорин, положив руку на плечо Сэма, хлебнул шампанское с горла и отдал бутылку казаху, тот тоже к ней приложился.

Валерий Кузьмич наблюдал за подопечными с тихой радостью. Нет, он был счастлив, зачем-то держал радость внутри, но она все равно рвалась наружу. Казалось, если выключить свет, его глаза будут сиять.

— Парни, спасибо за игру, — наконец проговорил он, и в раздевалке воцарилась тишина. — Это было дерзко, профессионально и красиво. Самый зрелищный матч, судьи не ломали игру. Поздравляю всех нас с победой!

— Ура! — заорал Кокорин, его крик подхватили, захлопали себе и боевым товарищам.

Сейчас в Сиэтле 19:20, а в Москве 05:20 — прямая трансляция идет в неудобное время и начинается в три часа ночи, вечером должны показать повтор. Но уверен, что страна не спит, страна смотрит, и миллионы счастливых людей пойдут на работу невыспавшимися. На Дальнем Востоке двенадцать дня, но там уже среда, и тут опасность гораздо большая: может встать рабочий процесс, будний день ведь! А тут наши с англичанами играют! Как пропустить такую эпическую битву?

На месте начальников производств и ведомств я выделил бы несколько часов на просмотр и продлил бы рабочий день… Но это так, мысли. Как оно на самом деле, остается догадываться, и до чего же жаль, что мы не со своим народом!

Правда, на одиннадцать вечера, после игры Аргентины с Бельгией, запланирована еще одна прямая трансляция: герои будут говорить со зрителями, в каждом городе развернут огромные экраны, и, если повезет, кому-то даже удастся задать вопрос.

Так что тренеры следили, чтобы парни оставались в кондиции: страна должна видеть своих героев.

Беснование длилось минут двадцать, после чего, тренеры погнали всех в душ и — на автобус.

Вспомнилось, как Звягинцев мечтал поехать на чемпионат мира, окунуться в эту атмосферу праздника, а теперь я сам ее создаю! Уверен, что после сегодняшней игры у нашей команды появились новые фанаты в разных уголках мира.

Мы погрузились в автобус, огражденный от болельщиков полицейскими. Ощущая тревогу, я одним из первых юркнул в автобус и уселся в середине салона, у окна, поглядывая на пестрые группы болельщиков. В глаза бросилась компания, где у троих на плечи были накинуты английские флаги, а у двоих — красные. Это как когда наша команда разделилась: кто-то болел за Уругвай, кто-то — за Португалию.

Прежде, чем автобус тронулся, Бердыев взял микрофон и проговорил:

— Товарищи, попрошу минуту внимания! Понимаю, что ситуация располагает к отдыху и легкомыслию, но работа еще не закончена! Потому сразу после ужина мы отправимся в конференц-зал смотреть игру Аргентины и Бельгии. Победитель, возможно, станет нашим соперником.

— Вероятность этого, — сказал Тихонов, — тридцать три процента. У нас ведь еще Ирландия — Италия и Швеция — Уругвай. И — полуфинал.

Только он смолк, у него забрал микрофон Карпин.

— Вы только представьте! По-лу-фи-нал! У нас! На чемпионате мира!

«Я вас всех люблю! — говорили его глаза, жесты, улыбка. — Каждого расцеловал бы! Да поймут неправильно и — субординация».

Валерий Кузьмич, стоящий рядом, улыбался уголками губ и смотрел на него и на нас так, как родитель наблюдает за детьми и радуется их успехам.

Автобус тронулся, и все расселись по местам.

Перед ужином мы разошлись по номерам. Я, пока ехал, пропотел и захотел переодеться. Не успела дверь закрыться, как постучали. Я подумал, что это прибежал Микроб, который не знал, куда девать радость, открыл ему.

В коридоре стоял наш третий вратарь, Максат Тойлыев, который уличал меня в сверхъестественных способностях. Опять, что ли, заладит любимую песню? Бесчисленные медицинские проверки ни в чем его не убедили?

Перекладывая из руки в руку бутылочку воды, он спросил:

— Можно?

Я посторонился.

— Ну, проходи.

— Александр, приношу свои извинения за то, что сомневался в твоем таланте. — Он чуть склонил голову.

— Брось, Макс, — улыбнулся я, стянул футболку, чтобы поменять ее на более свежую. — Забыто.

Он криво усмехнулся.

— Хоть ты и не оставишь шанса ни мне, и Полозу, никому — спасибо за игру и за победу.

— Победа у нас впереди, — я хлопнул его по спине.

Мы пожали друг другу руки. Что-то заставило меня включить «эмпатию». Больше всего на свете он хотел… играть. Стоять на воротах. И это маниакальное желание меня насторожило. Как бы гадость какую не сделал. Почему-то вспомнилось предостережение Гусака, что меня должны убить.

— Макс, — проговорил я осторожно. — Что ты задумал?

Его глаза блеснули злостью. Он хотел, очень хотел бы что-нибудь сделать, потому что считал происходящее несправедливым, но не мог, боялся. Вот же какой дотошный! Типа извинился, сообразив, что ссориться с авторитетными людьми себе дороже, но злость затаил.

Разговор с ним чуть пригасил эйфорию, появилась тревога.

В ресторане празднование продолжилось. Только поднес ложку к губам, встал Кокорин и толкнул восторженную речь о том, какие мы крутые — подразумевая больше себя. Ну а что, он герой сегодняшнего дня, ему можно, а скромность… Ну, не присуща она Кокорину. За это и расплачивается.

Просмотр игры Аргентина — Бельгия напоминал урок непослушания в классе гиперактивных детей. Народ продолжал праздновать, шуметь и отвлекаться.

— Месси! — выкрикнул Сэм голосом, пьяным от счастья. — У нас свой Месси есть!

— Че уж там! Два Месси! — поддержал его Кокорин, имея в виду Пиняева.

Опять он нарывается, намекая, что Дзюбу неплохо бы заменить

Все были уверены в очередной победе Аргентины. Южноамериканцы тоже в себе не сомневались, и с первых минут ринулись в атаку, насели на ворота противника, выставившего не просто автобус — железобетонную стену, о которую и убился легенда мирового футбола на десятой минуте первого тайма. Месси получил травму и был заменен. Когда его уносили на носилках, по его щекам текли слезы. Даже если аргентинцы станут чемпионами, Месси им уже не поможет.

Ситуация была спорной, но обошлось без санкций для Бельгии. Даже желтую не дали.

Так европейский «автобус» задавил красивый южноамериканский футбол.

Микроб, один из немногих смотревший игру внимательно, воскликнул:

— Не, ну вы видели? — Он оглянулся в зал. — Судью на мыло!

Трибуны с ним соглашались, ревели и свистели, требуя покарать за травму всеобщего любимца. Судья был непреклонен и не боялся проклятий, он получил четкое указание сверху. А может, просто болел за Бельгию, что менее вероятно. У меня самого негодование вскипело. Кто бы что ни говорил, я симпатизировал Месси, этому невысокому, не очень симпатичному парню, который напролом шел к своей мечте, обливался кровавым потом и таки выбился в люди. Сейчас о нем не слышал разве что глухой. Но читал — точно.

А теперь команда Аргентины обезмессина и зла. Мартинес, голкипер, лютует, рвется из ворот к арбитру, его держат трое. Тренер, Лионель Скалони, что-то пытается доказать судье, окруженный футболистами в бело-голубом, но тот непреклонен. В стороне толпятся красно-черные с виноватым видом.

Вопреки стараниям аргентинцев, Эми Мартинес вывернулся и налетел на красно-черных, расталкивая их, как кегли, за что быстро получил горчичник, и это его остудило.

Его показали крупным планом: лицо красное, ноздри трепещут, в глазах полыхает огонь. Скалони разогнал своих, размахивая руками, как регулятор дорожного движения, и игра продолжилась, но теперь судья свистел в обе стороны.

На перерыв команды ушли со счетом 0:0.

Звук пропал. В центр зала вышел Валерий Кузьмич и замер, ожидая, когда воцарится тишина. Ощущение было, словно прикручивали звук на старом телевизоре: тише, тише, еще тише, и вот уже звенит тишина.

— О чем я хочу поговорить? — сказал Непомнящий. — Все видели игру? Да. Все видели, что момент спорный. Можно было назначить пенальти, можно было хотя бы дать желтую, но судья и этого не сделал. Аргентина лишилась лучшего игрока, был спровоцирован конфликт, который наверняка закончится охотой на бельгийских фанатов на улицах города, но речь не о том…

— Судью на мыло! — крикнул Кокорин.

— Бесспорно, — согласился с ним Денисов.

Непомнящий продолжил:

— Никто бы не акцентировал внимание, если бы травмировали рядового игрока, но даже так судья не постеснялся придерживаться выгодной стратегии, не боясь, что это будет концом его карьеры. К чему я клоню, понимаете?

Все начали молча переглядываться, и он ответил сам:

— Вполне возможно, что мы окажемся на месте Аргентины. Будьте готовы сжать зубы и работать. Никаких «судью на мыло» — это удаление. Никаких потасовок с противниками! Месть — блюдо, которое подают холодным…

Вскочил Сэм и затараторил:

— Да! Мы когда с «Рейнджерс» играли, поляк, Радзински, плюнул в лицо нашему столбу, Рябову. Антоха ему — на-на! Удалили. Еле вничью сыграли, в меньшинстве-то.

Непомнящий кивнул.

— Да, я смотрел этот матч. Хорошо, что товарищеский матч был, иначе вашему игроку грозило бы исключение.

— Котакбас, — прошипел Сэм, садясь и сжимая ручки сиденья.

— Об этом я и говорю. Удаления нам не нужны. А местью будет наша победа несмотря ни на что.

Зал оживился, теперь все сосредоточили внимание на игре и искренне сопереживали Аргентине, которой не везло, хоть судья и не свирепствовал, убоявшись народного гнева. Зато на них обиделся футбольный бог: Лои Опенда упал и захромал.

В помощь ветерану Лукаку тренер выпустил неизвестного в реальности темнокожего паренька, Рика Могуту — огромного, с дредами.

Ну да, чем дальше страна от Советского Союза, чем меньше взаимодействие, тем меньше расхождение в составе команд. Сборная Аргентины, как и Бразилии, та же, манера игры у них такая же, а вот у бельгийцев — изменения в составе.

Могута играл примерно, как наш Сэм. Я бы назвал эту манеру стилем носорога: разогнался и прет, иногда отдавая мяч. И вот этому Могуте подфартило: он запулил чуть ли не из центра поля, мяч пролетел над головами и попал в правый верхний угол. Два-три миллиметра — и не попал бы. Но — повезло.

Мартинес упал, сжав голову руками, трибуны, возненавидевшие бельгийцев, завыли и заулюлюкали. Но гол есть гол.

Как аргентинцы ни старались, сравнять счет не получилось, и чемпионат преподнес очередной сюрприз: Аргентина — Бельгия 0:1. Впервые это противостояние закончилось в пользу европейцев.

А еще праздничное настроение было слегка подпорчено намеком, как с нами могут поступить на следующей игре. Потому на прямой эфир мы шли с трезвыми головами.

Правда, посмотрев, как ликует народ, снова зарядились позитивом.

В полдвенадцатого, когда я уже собрался спать, в номер завалились Кокорин, Микроб, Коровьев, Топчи и Пиняев, все слегка навеселе, кроме последнего.

— Привет герою от героев! — воскликнул Коровьев, подошел к мусорному ведру и выбросил бутылку из-под шампанского.

— Что-то вы разошлись, — улыбнулся я.

— Ну а че, играть не надо, чего бы не расслабиться, — пожал плечами Кокорин, присаживаясь на мою кровать. — Вообще-то мы по делу.

Пиняев, занявший кресло, так заерзал, что я заподозрил неладное и напрягся.

— По делу, да, — повторил Микроб, и веселость мигом слетела с него.

— Выкладывай.

Я сел рядом с Кокориным. Пятерка гослей переглянулась, как заговорщики. Коровьев схватил бутылочку с водой с моего стола.

— Не возражаешь? — Не дожидаясь разрешения, он свинтил пробку и присосался к горлышку.

— Мы, собственно, насчет Дзюбы, — перешел к делу Микроб. — Чудит он.

— Было дело, — согласился я.

Кокорин хлопнул по спине Пиняева.

— Серега на его месте был бы эффективнее. А в связке с Федором вообще космос. Месси и Роналду, это ж обалдеть! И враг будет сломлен.

— Не Роналду, — возразил Пиняев, который пытался играть, как Месси, потому что был таким же низкорослым, юрким и выносливым, но все равно имел фирменный стиль, который сравнивали как раз-таки с манерой Роналду, и в этой реальности он был более ярким.

— Ну а я тут при чем? — осторожно поинтересовался я.

— Карпин к тебе прислушивается, — сказал Кокорин.

— Вы серьезно? — усмехнулся я. — Я ж на скамейке сидел, пока Игорь не травмировался. Ну нашепчу я ему про Дзюбу — и? Во-первых, гнильцой такое отдает, во-вторых, никто меня слушать не будет, и, в-третьих, тренеры не дураки и сами все видят. А устраивать стачку «Дзюбу — на скамейку» — я бы не стал и вам не советую сеять зерна раздора. Ну правда.

Гости снова переглянулись.

— Ладно, — проговорил Кокорин, поднимаясь. — Спокойной ночи.

Я посмотрел на Микроба. Эх, Федор, тебе-то зачем эти дрязги? Микроб поймал мой взгляд и пожал плечами: а я что, я ничего, и не собираюсь интриговать, это так.

Ну, буду надеяться.

Когда улегся, стоило сомкнуть веки, и перед глазами мелькала нарезка кадров из игры, ревел стадион. Накатывала радость и мешала спать. Но в конце концов усталость победила адреналин.

Разбудили меня крики в коридоре, причем это была не просто перекличка. Случилось что-то скверное, дурное предчувствие разлилось холодом по спине. Наспех одевшись, я высунулся в коридор, где пробегал встревоженный Тихонов.

— Что случилось? — спросил я.

— Коровьев траванулся, — ненадолго остановившись, ответил он. — Все-таки нажрались какой-то дряни.

— Что с ним? — спросил я.

— Блюет, понос. Но другое меня настораживает: у него зрение падает, жалуется на туман в глазах.

«Метиловый спирт» — пришла первая мысль, но я сразу отмел ее: стоит хлебнуть шампанского, и оно сработает как антидот. Да и откуда тут взяться техническому спирту?

— Может, морепродукты не пошли? — предположил я, — такое часто бывает.

— Совсем хреново ему. Туман в глазах откуда? Ты бы его видел!

— Где он?

— Доставили в больницу, промывание желудка и все прочее. Берут анализы. Дай бог, к полуфиналу оклемается.

Интуиция подсказывала, что дело не в морепродуктах, пусть и очень хотелось в это верить.

Глава 22

Ошибка

Отравлению Коровьева особого значения не придали, пошумели немного и утихли. Подумали, что возникла реакция на какой-то белок, повара-то наши, продукты проверяются перед готовкой — во избежание эксцессов. Тем более существовала опасность, что местные попытаются нас нейтрализовать таким вот способом.

Ну а Коровьев… Кто из нас не травился арбузом? День понос и рвота, два дня слабость — и снова в строю. До полуфинала целая неделя, к этому времени наш лучший защитник придет в норму, и его можно выпускать в поле. Версию, что это диверсия, никто не рассматривал: да, Коровьев — отличный защитник, но, если команда лишится его, потеря не будет фатальной.

Гораздо больше мы потеряем без капитана, Денисова. И вообще катастрофа, если что-то случится со мной, все-таки Максат уступает мне и Игорю.

Но мы с Денисовым в строю. Значит, имеет место случайность.

На всякий случай нагнали местных спецов брать мазки у кухонных работников: вдруг кто-то подцепил инфекцию и стал носителем инфекции.

Врач-суггестор побеседовал с соседями Коровьева по столу: Джикией и Русланом Топчи — надо было узнать, что такого особенного ел отравившийся. Ну не с пола же он продукты поднимал, не по мусоркам же лазал! Однако никто ничего особенного вспомнить не смог.

Сегодня у нас планировался день отдыха, и Кокорин продолжал праздновать, компанию ему составил жизнерадостный Сэм, они так и ходили парой. Денисов косился неодобрительно, тренеры никого не трогали, потому что парни заслужили, можно расслабиться.

Дабы перестраховаться, на завтрак не было никаких изысков: творожная запеканка, яйца, омлет, сыр — на выбор. То есть то, чем отравиться в принципе невозможно.

Эйфория немного схлынула, и меня больше заботили две сегодняшние игры: Швеция — Уругвай в пять вечера и Ирландия — Италия в девять. После этого станет ясно, с кем мы будем играть в полуфинале, четырнадцатого июля в Сиэтле.

Швеция и Уругвай были равны, и тут пятьдесят на пятьдесят. Обеим командам повезло, что они играют друг с другом, иначе шансов было бы меньше.

А вот Ирландии не подфартило. Итальянцы считались фаворитами. Но этот мундиаль богат сюрпризами, и прогнозы делать я не рискнул бы. Взять хотя бы сборную СССР, разгромившую англичан! Ну чем не чудо?

После завтрака я засел перед «плазмой», нашел спортивный канал. Практически все разговоры были о чемпионате мира. Показывали гуляния на улицах городов, принимающих футболистов. Пока их было четыре, потом останется два, куда стекутся все желающие, и на улицах будет пестро от флагов разных стран. И в конце концов все съедутся в Лос-Анджелес, где будет проводиться финал.

О нас говорили вчера, сегодня строили прогнозы будущих матчей, показывали, как готовятся команды. В общем ничего интересного. До сих пор казалось, финал — что-то недосягаемое, далекое, что случится не со мной. Стоило подумать, что я — на воротах! — и сердце пропускало удар. И если раньше были сомнения, что из одной восьмой выползем, то сейчас посещали дерзкие мысли — ну а вдруг и полуфинал будет за нами? А там и до абсолютной победы…

Но почему-то казалось, что мысли об абсолютной победе… слишком громкие, что ли. Настолько громкие, что могут отпугнуть удачу, а без нее нам никак.

А еще выяснилось, что мы не знаем, куда девать свободное время. В Союзе все залипали бы в Комсети, читали бы, что о нас пишут, здесь же доступа в Интернет не было, и парни скучали, ходили друг к другу в гости. А я не мог дождаться вечернего сеанса связи, когда я наконец увижу Рину. Сегодня он аж в десять вечера, в Москве в это время восемь утра.

Как же несправедливо, что мы в такой момент на разных концах земли! Когда Рина ложится спать, я просыпаюсь.

Вчера по понятным причинам мы ни с кем не созванивались, общались с фанатами, потому все перенесли на сегодня. Представляю, как Рина вчера радовалась! Только бы рожать не начала до срока. Читал, что многие дети, рожденные на восьмом месяце беременности, часто умирают из-за то, что по непонятной причине не начинают дышать. Даже у семимесячных малышей шансов больше.

В полдень, перед обедом, нас снова собрали в конференц-зале, причина была неясна. Но, судя по хитрому прищуру Валерия Кузьмича — нас ждал приятный сюрприз.

Когда мы расселись, Курбан Бекиеч включил экран, откуда нам мило улыбнулась… Ольга Сапова! Та самая девушка из Бургаса, что взяла интервью у Сэма и Микроба и сделала себе имя. И вот она телезвезда! И не узнать в этой красотке ту девчонку!

К ней вышел молодой человек, похожий на Тома Круза, и сказал, белозубо улыбаясь:

— Дорогие телезрители!

— Для вас работает «Футбольный обозреватель», — подхватила Ольга звонким голосом. — Я — Ольга Сапова и мой коллега Андрей Фёдоров. Мы работаем для вас до тех пор, пока наша сборная остается на чемпионате мира!

— Четвертьфинал позади! — приятным баритоном сказал Андрей. — Впереди у наших футболистов финал!

— Ты хотел сказать «полуфинал», — поправила его Ольга.

— И он тоже, — отмахнулся ведущий. — Ты видела игру⁈ Столько драйва! У меня нет сомнений, что наши выйдут в финал.

— Парни, спасибо вам за эмоции! — Ольга приложила руку к груди. — Мы с вами! Смотрим, поддерживаем! У всех у нас свои любимчики.

— Я восхищаюсь игрой Александра Кокорина. Вот где профессионал наивысшего класса. — Он обратился к Ольге. — Признавайся, кого ты считаешь лучшим футболистом?

— Фёдора Хотеева! Сверхновая звезда на футбольном небосклоне. Месси и Роналду в одном лице.

Я скосил глаза на Микроба, сидящего рядом. Он вытянул шею, лицо покрылось красными пятнами, минута — и он пунцовый, казалось, выключи свет — уши будут светиться. Пожалуй, это самое необычное и яркое признание… пусть не в любви — в симпатии, которое я видел. И ведь как непринужденно вышло!

Сэм, сидевший по другую сторону от Микроба, заорал:

— Епта, это ж твоя Оля!

Остальные про Микроба и Ольгу ничего не знали и не обратили внимания на возглас Самата.

— Давайте посмотрим, как празднуют наши соотечественники!

Пошла нарезка: крупными буквами — название города, потом — центральная площадь, где установили экраны, и вокруг собралась толпа, больше, чем на Первомай, несмотря на то, что ночь. Нашим людям устроили свой мундиаль, а мы подарили им праздник. Потом камера выхватывала отдельные лица: девушка со слезами радости, обнимающиеся и орущие подростки, старушка, усатый мужчина. А после — привет от болельщиков любимому футболисту и теплые слова.

Москва. Ленинград. Киев. Минск. Алма-Ата, где казахи на тысячу глоток орали: «Самат — чемпион, Самат — наш герой!».

Потом — Ашхабад, и тысячи соотечественников выкрикивают: «Максат — лучший вратарь! Гордимся!» Тойлыев растекся лужицей по сиденью и чуть не заплакал, аж лицо закрыл.

Только Коровьева не было, и он не видел, как его поддерживают жители далекого Орска, где он родился и вырос.

Каждому нашлось теплое слово — и основному составу, и запасным. Сердце наполнилось теплом, за спиной развернулись крылья…

И тут в зал ворвался наш врач-суггестор, широким шагом направился к Непомнящему, склонился и заговорил. Остальные тренеры подались ему навстречу. Не надо быть телепатом, чтобы понять: он принес плохие новости.

С Коровьевым что-то серьезное?

Непомнящий прервал трансляцию, повернулся в зал, дождался тишины и объявил:

— Товарищи, у Антона Коровьева ботулизм.

Народ загудел, Кокорин все еще праздновал, смеялся — видимо, не понимал, насколько это опасная дрянь. По позвоночнику прокатился мороз. Ботулотоксин поражает нервную систему, вызывает мышечную слабость, расстройство дыхания, развиваются связанные с этим осложнения, миокардит…

А еще я вдруг понял, что это не просто отравление, а диверсия. Коровьева отравили намеренно, причем вряд ли рассчитывая на то, что он умрет. Цель была — надолго вывести его из игры.

Народ не понимал серьезности проблемы, гудел и перешептывался. Бердыев не выдержал, встал рядом с Непомнящим и сказал главному так, чтобы все услышали:

— Надо объяснить. Они думают, что ботулизм — что-то типа отравления кишечной палочкой.

Карпин подорвался и выкрикнул в зал:

— Вам действительно все равно, что жизнь вашего товарища под угрозой?

Парни смолкли, уставились на него с тревогой.

— Это заразно? — дрогнувшим голосом спросил Андрей Хо.

— Нет, — ответил Валерий Кузьмич. — Ботулотоксин вызывает не только пищевое расстройство, но и параличи. Он влияет на нервную систему. Антона отравили. Сейчас он в реанимации, и выздоровеет очень нескоро. — Он потянулся к стакану с водой, но отдернул руку. — Я знал, что нам не дадут выиграть, но чтобы такой ценой…

Неужели подумал, что вода отравлена.

Вода… Ад в мозгу засвербело.

— Непонятно, почему именно Коровьев, — развел руками Тихонов. — Он ведь заменяем! А остальные в норме. Вот если бы Саню Нерушимого попытались убрать, я бы понял. Или нападающих. Но чтобы всех сразу…

Вода… Почему сознание так ухватилось за стакан с водой… Отравленный. Вода! Коровьев приходил ко мне и выпил мою воду! Волосы на голове зашевелились. Там, в больнице под капельницами, с трубкой в трахее должен быть я! Меня спасла случайность…

А следом вспомнился Максат Тойлыев, который приходил извиняться и держал в руках такую же бутылочку воды… Початую бутылочку. Моя была закрытой, я точно помню. Или неточно? Абсолютная память прокрутила разговор с Максом, как в замедленной съемке. Вот Макс извиняется, вертит воду в руках… не видно, бутылка пустая или полная. Я не акцентировал на ней внимание. Я стягиваю футболку, повернувшись к нему спиной. Пары мгновений должно было хватить, чтобы заменить чистую воду отравленной.

Но где он ее взял? Или его завербовали местные?

А ведь я еще тогда заподозрил неладное. Одно только сбило меня с толку: он не желал моей смерти, хотел играть, но был не готов действовать. Или передумал за долю секунды?

Нет. Я сперва отвернулся, потом спросил, что он задумал. Да и сейчас он не нервничал, вел себя, как все, хотя кровь имел горячую и чуть что — психовал.

Все это очень странно. Но доложить ситуацию я должен был, чтобы не взяли ложный след и не потеряли время. Потому встал и проговорил чужим голосом, поглядывая на Максата:

— Отравить хотели не Коровьева. Антон вечером наведался ко мне в гости с другими парнями и выпил мою воду. Ну, ту самую, что в пластиковых бутылках стоят у нас на столах.

Микроб вытаращил глаза и нервно сглотнул слюну. Карпин многоэтажно выругался и принялся мерить шагами помещение. Непомнящий распорядился, глядя на врача-суггестора, который на самом деле был бээровцем:

— Срочно просмотреть камеры. Найти бутылку и передать в лабораторию. Нужно знать, кто вчера входил в номер Нерушимого, включая уборщиц.

Видимо, главный тренер знал, какую роль лысый врач играл на самом деле.

Я в упор смотрел на Тойлыева, который не выказывал беспокойства. А что, если это просто совпадение, и он не имеет к отравлению никакого отношения? Сломают парню жизнь и карьеру. Прежде, чем сказать, что он ко мне наведывался, надо проверить самому.

— Ты куда? — спросил Микроб, когда я поднялся.

— Надо кое-что уточнить. Скоро вернусь.

В зале царило оживление, каждый тянул меня за руку, встревоженно заглядывал в глаза — во взглядах читалось облегчение. Ведь если бы я слег — тогда прощай, победа. Максат бы не вытянул.

Усевшись рядом с ним, я шепнул:

— Давай отойдем. Поговорить надо.

Ну точно он тугодум, кивнул с готовностью, поднялся, и тут до него дошло, он открыл рот, нижняя его губа задрожала.

— Ты же не думаешь, что…

Больше всего он хотел… точнее не хотел быть безвинно осужденным. О том, что я считываю намерения, он не знал, сымитировать желание не мог — значит, он не виноват. Как-то даже легче стало от уверенности, что в команде нет крысы, готовой ударить в спину.

Мы отошли в дальний угол зала, и я сказал:

— Думаю, это не ты. Но ты же понимаешь, что посмотрят камеры, увидят, что ты заходил, да еще и с бутылкой воды…

Он дернул головой и нервно сглотнул. Кивнул и пробормотал жалобно:

— И что же делать? — пробормотал он.

— Прийти с повинной, сказать, что, да ты был у меня, но ни в чем не виноват.

— Поверят они, ага! — он с ужасом посмотрел на тренеров.

— Я с тобой пойду. Меня послушают. Но будь готов к допросу.

Он беззвучно шевельнул губами — выругался.

— Идем, — скомандовал я, и он двинулся за мной, ссутулившись и съежившись.

Огромный Тойлыев вмиг сделался маленьким и жалким.

Мне нужен был врач, но излагать проблему в присутствии коллектива было неправильно — они осудят Макса раньше, чем будет доказана его непричастность. Но сейчас бээровец, потирая подбородок, слушал беснующего Карпина.

— Мы им устроим шумиху! На весь мир ославим! Это же надо, суки, на преступление решились! Не удивлюсь, если и убийством не побрезгуют. Это надо пресечь!

Бердыев флегматично заметил:

— Решение везти своих поваров было правильным. Валера, не кипятись. Ты же понимаешь, что если работают спецы, то у них свои люди и в полиции, и среди персонала отелей. Мы ничего не докажем, просто выставим себя идиотами. А мы видим, что поставлена цель не выпустить нас в финал, и в средствах они не стесняются.

— Хуже другое, — сказал Непомнящий. — Факт отравления трудно доказать. Наши обвинения будут выглядеть голословными, потому что ботулизм бывает в пищевых продуктах, мы сами недоглядели…

— Коровьев унес воду, — воспользовался паузой я. — Надо найти бутылку и провести экспертизу. И только тогда обвинять.

— Да плевать! — крикнул Карпин. — Продукты проверены, они нормальные. Других отравившихся нет. Факт есть факт!

Врач-бээровец рванул прочь из зала — давать распоряжение, чтобы остановили уборку номеров, перетрясли гостиницу, собрали все пустые бутылки и проверили каждую. Интересно, сколько здесь его подчиненных? Не удивлюсь, что половина обслуживающего персонала, включая поваров.

Я зашагал следом за ним, Макс поплелся за мной. К нам хотел присоединиться Микроб, но я вскинул руку, и он остался на месте.

По-хорошему, стоило бы раздуть международный скандал, но — обходясь без прямых обвинений. Что-де странное отравление едва не повлекло летальный исход. Кому интересно, за новость ухватятся и растиражируют ее. Направление скандала зависит от того, получится ли обнаружить улики, и что это будут за улики. В идеале бы найти бутылку со следами ботулотоксина.

Но, опять-таки, лаборатории не наши, и вполне возможна подтасовка фактов, потому что международный скандал принимающей стороне не нужен.

Вот так испортили нам радость победы. Ходи теперь и оглядывайся. Интересно, можно ли считать неудавшееся покушение на меня тем самым, от чего предостерегал Гусак? Вряд ли. Он говорил, что меня убьют в толпе людей, причем застрелят, зарежут или еще что, он не видел, как и не видел лиц тех, кто вокруг. Типа я падаю, они бросаются мне помогать.

Толпа людей была? Целых пятеро. Вот только планировалось, что упаду я, а пострадал Коровьев. Да и убили ли меня в видении? Я ведь просто упал, а что замертво — это он мог ошибиться.

Но все равно перестраховаться не помешало бы, мне надо подержать на руках своего первенца.

Бээровец освободился примерно через полчаса. Ну как освободился: озадачил подчиненных и шагал мимо нас, ожидающих в холле на первом этаже.

— Евгений Витальевич! — окликнул его я.

Врач остановился, шевельнул лысыми надбровными дугами. Я поднялся. Максат нервно сглотнул, вцепился в подлокотник.

— Что стряслось? — спросил бээровец, направляясь к нам.

Я покосился на Максата, который не мог разлепить веки, толкнул его локтем в бок. Он открыл глаза, вскочил и выпалил:

— Я не травил Саню! Так просто совпало.

— Что совпало? — насторожился врач, впившись в Тойлыева взглядом.

Чтобы Макс окончательно все не испортил, пришлось объяснять мне:

— Вчера ко мне в номер заходил Максат. Мириться хотел — у нас были разногласия. Приходил с бутылкой воды, такой же, из которой пил Коровьев.

— Она початая была, — затараторил Макс, и в его голосе проступил акцент. — Я ее потом унес. Можете меня на детекторе лжи проверить, я совершенно ни при чем!

— Макс не виновен, — добавил я.

— Доказательства? — осторожно спросил Евгений Витальевич.

— Просто поверьте, что это так, — сказал я с нажимом.

— Доверяй, но проверяй, — проворчал бээровец. — Тойлыев, идем, поговорим.

Макс умоляюще посмотрел на меня и побрел, как на заклание. Витальич — суггестор, он быстро выведет Макса на чистую воду. Вот только насколько его воздействие опасно для психики Макса? Или обойдется без последствий, он расскажет правду типа по собственному желанию и пойдет восвояси?

Только сейчас до меня дошло, какой же я везучий! И сборной нашей повезло. Вот только кто принес бутылку в мой номер? Очень не хотелось верить, что — свои, соблазнившись деньгами и американским гражданством.

Глава 23

Концы в воду

За Макса я переживал зря: от бээровца он вышел довольный жизнью и собой, поблагодарил меня, сказал, что я нормальный парень, и зря он меня подозревал во всех смертных грехах.

Но вопрос, кто принес мне отравленную воду, остался открытым. Пока безопасники просматривали записи с камер, врач собрал нас всех и провел типа лекцию, что такое ботулотоксин, как он влияет на организм человека и чем опасен. У меня волосы зашевелились на голове: это я должен быть на его месте! И Рины нет, чтобы помочь организму исцелиться. А сам я за неделю не факт что смогу привести в норму нейроны. Да и вообще не факт, что смог бы в таком состоянии пробудить внутренний огонь. Бээровец добавил также, что Коровьев в больнице очень надолго.

Судя по меняющимся выражениям лиц, до этой лекции парни и правда не знали, насколько опасен ботулизм. Закончил Евгений Витальевич завуалированным внушением:

— Так что, парни, если кто-то что-то видел или знает, настоятельно рекомендую обо всем мне рассказать, пока служба безопасности делает свою работу.

Микроб зашипел, потер висок — на него внушение не действовало, потому что он был «моим» самородком. Футболисты запереглядывались, загудели. Желающих публично покаяться не нашлось.

Сидящий позади меня Кокорин встал и сказал:

— А что мы? У нас нет ключей от номеров друг друга. Надо отравителя среди персонала искать.

Я его дополнил:

— Ищите тех, кому выгодно. Чтобы мы проиграли в финале, выгодно всем. Могли подкупить кого-то из персонала, горничную, например. У них пересменка уже закончилась, и подозреваемая ушла домой, а те, что работают сейчас, само собой, ни о чем не догадываются.

— Нельзя исключать, что это специальная горничная, — поддержал меня Микроб и добавил полушепотом: — Завербованная заранее, или вовсе агент ЦРУ или чего-то такого.

Врач сморщился и мотнул головой.

— О чем вы говорите? Где ЦРУ и где футбол! Спасибо за внимание, передаю слово Валерию Кузьмичу.

— Где он? — завертел головой Денисов, в зале присутствовал только Карпин, он и направился к трибуне.

Бээровец продолжил:

— Напоминаю: ничего в номерах не есть и не пить. Ни фрукты, какими бы они соблазнительными ни казались, ни воду или сок. Питаться строго в столовой.

Когда он закончил, слово взял Карпин, поглядывая на наручные часы, именные, такие же, как у меня, с автографом Горского:

— Полностью согласен. Не брать дурного в голову, а подозрительного — в рот.

Донеслись смешки.

— Валерий Кузьмич будет через несколько минут, — продолжил Валерий Григорьевич. — Подождите немного. Надо согласовать с безопасниками, что рассказывать журналистам, чтобы не настроить против себя принимающую сторону. Или, наоборот, будем бить во все колокола. Как решат, так и сделаем, а пока — не расходимся.

Футболисты разбились на группы, так, группами и сидели, делились предположениями.

Позади Денисов говорил Дзюбе и Кокорину:

— Нельзя этого так оставлять! Надо возмущаться на весь мир! И судейством, и отравлением. Мыслимо ли — ботулизм! Откуда ему взяться, когда все проверяется?

— Я бы тоже поднял шумиху, тогда бояться будут гадить в открытую, — поддержал его Кокорин.

Дзюба потирал подбородок и качал головой.

— Так-то оно так. Но получится голословный наезд, доказательств-то у нас нет! За руку никого не по… — Он смолк, увидев Непомнящего, Бердыева и Тихонова, идущих к трибуне.

Я был уверен, что виновного не найдут. Таинственная горничная просто растворится — или в кислоте, или в ноосфере, поскольку ее личность фиктивна. А ведь горничные вовсе не попадались нам на глаза: убирали в номерах, пока нас нет, и не отсвечивали.

И раз за нас взялись всерьез, значит, стали считать сильным соперником, и теперь на снисходительность судий рассчитывать не приходится. Вспомнилась информация о туре наших динамовцев по Англии, когда питаться им приходилось в посольстве. Значит, имела место не паранойя, а предусмотрительность, как и то, что мы привезли с собой целую лабораторию, и к приготовлению продуктов чужие не допускаются.

Большие деньги — большие риски.

— Попрошу тишины, — разнесся по помещению спокойный голос Валерия Кузьмича, и все смолкли.

— Здесь мы можем разговаривать откровенно, — начал он. — Имела место попытка отравления нашего вратаря с целью устранения его с футбольного поля. Без Нерушимого мы вряд ли выиграем, и они это знают. Саня?

Все посмотрели на меня, шепот зашелестел, как листья на ветру. Я распрямил спину, всем своим видом показывая: слушаю. Говорите.

— Огромная к тебе человеческая просьба: будь осторожен. Ты незаменим, команда на тебе держится. Если заметил что-то подозрительное — сообщай начальнику службы безопасности, Аркадию Викторовичу.

Я кивнул. Аркадию, ага. Викторовичу. Ну ладно, делайте вид, словно не знаете, кто тут настоящий безопасник.

— Тень странная промелькнула — говори. Кто-то посмотрел косо — говори. Хоть и понятно, что попытки тебя устранить не повторятся, просто побоятся это делать, поняв, что мы начеку, я запрошу усиленную охрану.

Вот теперь стало по-настоящему жутко, и предсказания Гусака заиграли новыми красками. Почувствуйте себя свидетелем преступления, в котором замешана мафия. Хуже того, я знаю, что если захотят меня убрать, никакая охрана не поможет. Я не президент, чтобы снайперов на крышах расставлять.

— Я и так осторожен. Но теперь удвою усилия, — уверил его я.

Непомнящий кивнул с благодарностью. Заговорил Бердыев:

— Александр, речь идет не только об устранении в, так сказать, мирной жизни. Могут пытаться тебя поломать на поле.

— Буду следить, — сказал я.

И снова заговорил Непомнящий:

— Мы посовещались всем тренерским штабом, посоветовались со службой безопасности и юристами и вот что решили. — Он обвел взглядом собравшихся. — А теперь просьба прислушаться к моим словам, не игнорировать их и не допускать самодеятельности при расширенной пресс-конференции, которая состоится завтра. Как бы неприятно это ни прозвучало, мы не имеем права никого обвинять, не располагая неопровержимыми доказательствами. Только после проведения внутреннего расследования с участием наших специалистов можно будет делать громкие заявления.

Денисов, ярый борец за справедливость, не удержался, встал.

— То есть, нам надо сделать вид, что ничего не случилось? Нас травят, а мы должны молчать? Какие еще должны быть доказательства? Как нам объяснить случившееся? Коровьев выпил пять ампул ботокса? Или вообще молчать? Ну уж нет!

— Потише, пожалуйста, — перебил его Тихонов. — Мы собрали пустые бутылки из-под воды, которые нашли, потому что Коровьев не помнит, куда выбросил свою. И отправили на экспертизу. Даже если среди них найдется та, где есть следы ботулотоксина, в чем я сомневаюсь, потому что уборка уже прошла, и мусор вывезли, это не доказательство! Нужен обвиняемый с чистосердечным признанием. Вот что ты скажешь, а?

— Что имеет место прямая диверсия. Наши продукты проверяются, повара — люди надежные. Вода была оставлена персоналом…

— Да какая, нафиг, вода, когда бутылку не нашли? — воскликнул Карпин, пригладил волосы. — Прежде, чем кто-то что-то докажет, пройдет куча времени. Мне тоже это все не нравится… Нет, меня это бесит, и бессилие бесит, но еще больше бесит то, что, с огромной вероятностью, нас ждет впереди и на что мы не можем повлиять! Но месть — блюдо холодное. К тому же за бездоказательные обвинения нам грозит дисквалификация! Понимаете⁈ Им только этого и надо. Игорь, сядь!

Денисов остался стоять — и на ногах, и на своем:

— Если мир узнает правду… Не в лоб, нет. Просто, что нашего игрока отравили, они побоятся гадить в открытую. Что тут непонятного?

— Оставьте эмоции при себе, — спокойно посоветовал Курбан Бекиевич. — Мы, безусловно, скажем, что наш лучший защитник слег с ботулизмом при странных обстоятельствах. Но — не больше! Даже если будут провокации, а они наверняка будут, вас станут подталкивать к тому, чтобы вы обвинили организаторов — никаких резких выпадов. Кому надо, тот услышит. Весь мир смотрит — в этом вы правы. И игра Бельгии с Аргентиной вызвала массу вопросов.

— Нас хреначат — мы крепчаем, — проворчал Денисов.

Видя, что многие так и пышут гневом, еще немного, и пламя изрыгать начнут, Тихонов привел свои доводы:

— Это капитализм, товарищи. Здесь никакой правды, только сухая буква отчетов. Назвал негра негром? Штраф. Назвал петуха… кхм… петухом — штраф. Игра на их территории, и мы должны играть по их правилам. Играть — но не уподобляться. Мы очень рассчитываем на ваше благоразумие. Если кто-то подозревает, что не смолчит — лучше остаться в гостинице.

— Остаюсь, — вскинул руку Денисов.

— Спасибо, — поблагодарил его Кузьмич и подвел итог: — В конце заседания подойдите ко мне, я раздам распечатки с возможными вариантами провокационных вопросов и ответов. Провокации будут касаться не только игры. Нас попытаются очернить в местной прессе, потому никаких негров и порицания сексменьшинств, сумасшедших и извращенцев — тут с этим строго.

— При чем тут негры? — не понял Джикия.

— Негров нельзя называть неграми, — объяснил я. — Они считают это оскорблением и дискриминацией по расовому признаку.

— Ну блин, — возмутился Микроб. — А кто они тогда?

— Слово есть, а негра нету, — сострил Дзюба.

— Распорядок дня такой, — объявил Бекиевич. — Обед. Смотрим игру шведов с уругвайцами. Ужин. Смотрим игру ирландцев с Итальянцами, узнаем своего соперника. Потом, в одиннадцать вечера, сеанс связи с близкими. Завтра в полдень — пресс-конференция. С пяти до девяти — тренировка.

— Даешь Уругвай! — воскликнул Кокорин. — Мы их знаем, как облупленных.

— К тому же их вряд ли будут тащить в финал, — проворчал Денисов, скрестивший руки на груди. — Следовательно, нас не будут топить.

— Так а Коровьев что? — спросил Руслан Топчи. — Он домой с нами не полетит?

— Вряд ли, — сказал врач с первого сиденья.

— На сегодня пока все, — объявил Непомнящий. — Подходите за вопросами-ответами и, пожалуйста, отнеситесь к подготовке со всей серьезность. Нужно не дать себя очернить и ответить так, как они не ожидают.

Захлопали спинки откидных сидений. Я взял листок одним из первых, скользнул взглядом по тексту, догадываясь, что там может быть.

«Что вы думаете о работе судей на матче Бельгия — Аргентина? (Мы не судьи и не имеем права судить, наша задача — играть)».

«Считаете ли вы, что судьи справедливы по отношению к вам? (См. ответ выше)».

«Почему вы не выпускаете в поле единственного темнокожего игрока?»

«Есть ли в вашей команде геи? Что будет, если вы узнаете, что кто-то из команды — гей? (Никаких шуток. Мы лояльно относимся к сексменьшинствам. У отвечающего дальний родственник может быть геем (кроме Нерушимого, Саня, не заиграйся)».

— Шешенс-с, — воскликнул Сэм, потрясая бумажкой. — Мой брат — котакбас? Да пошли они! Да я себе язык вырву, чем скажу такого. Тьфу!

— Сэм на конференцию не идет, — ухмыльнулся Кокорин.

— Неужели это так важно? — возмущенно удивился Микроб. — Почему? Позорище же ведь. Солидарен с Сэмом.

— Им так нравится, — пожал плечами Карпин. — И они знают, что это не нравится нам.

— Кто хочет стать героем и совершить камин-аут? То есть признаться, что… один раз — не котакбас, — пошутил я. — Гарантированно во все СМИ попадете.

— Тьфу на тебя! Ты и признавайся, — обиделся Сэм.

— Шутка! — поднял руки я. — У них правда так, высказываться искренне обо всем этом считается, эээ. Признаком быдланства и плохого тона.

— Дерьмо, — резюмировал Денисов, повертел листок, желая его скомкать.

— Ладно, надо — скажем, — скривился Кокорин, косясь на Кузьмича.

И вот как объяснить целесообразность всего этого простому советскому человеку? Да они в шоке все.

— Расходимся! — объявил Карпин. — В пять вечера здесь же смотрим игру Швеция — Уругвай. Ужинаем. Смотрим игру Ирландия — Италия.

Гостиницу наводнили полицейские, опросили каждого, включая кухонных работников и наших безопасников. Взяли пробы еды. Со мной беседовали около получаса: где был, что видел, чего подозрительного заметил.

В течение трех часов стало ясно, что мои предположения верны: пустые бутылки воды горничные выбросили, и их увезли на мусорку. Сегодняшняя смена, естественно, ничего не знала.

Просмотр камер выявил подозреваемую, которая приносила воду мне в номер. Хрупкая маленькая азиатка неопределенного возраста. Больше никто не заходил. Если бы вода была отравлена массово, можно было бы обвинить кого угодно, а так имело место адресное воздействие.

Какой я все-таки везучий!

За подозреваемой направили полицейских, ее адрес и личность были известны. Результаты пока неясны и будут ясны нескоро — местная полиция не обязана перед нами отчитываться. Если поделятся информацией, это будет жестом доброй воли.

Мое мнение не изменилось: девушку не найдут. С большой вероятностью ее уже нет в живых. Или эта личность больше не существует, агент сбросил маску.

Перед просмотром игры Швеция — Уругвай, когда мы собрались в конференц-зале, вошел врач-бээровец и доложил, что состояние Коровьева стабилизировалось, угрозы для жизни нет, но о выздоровлении речи не идет.

Сегодня с нами был Бекиевич. Он включил «плазму» и, перебирая четки, уселся в первом ряду. Вскоре к нему присоединились остальные тренеры, включая Валерия Кузьмича

— Делаем ставки! — воскликнул Джикия. — Какие прогнозы?

Все сошлись во мнении, что шансы 50 на 50, но вся наша команда единогласно болела за Уругвай, они нам уже как родные.

Швеция играла в свой типичный футбол — жесткий прессинг, длинные передачи, борьба за каждый мяч. Уругвайцы же, как всегда, делали ставку на индивидуальное мастерство своих форвардов.

Трибуны гудели, как растревоженный улей, когда команды вышли на поле. Уругвайцы сразу взяли быка за рога — Нуньес на 23-й минуте вколотил мяч в ворота, а возрастной Кавани, которого все-таки взяли в команду и иногда выпускали на замены, во втором тайме поставил точку — 0:2. Чисто, красиво, без вопросов.

Довольные победой Уругвая так, словно они отомстили Шведам, как под Полтавой, мы направились на ужин. А вот еда в рот не лезла, так и казалось, что съел — попал в реанимацию. Пришлось себя заставлять, убеждать, что сейчас все проверяют особенно тщательно, и не только наши сотрудники, но и американцы. Короче говоря, никакого удовольствия от еды.

Вторая игра, Ирландия — Италия. Здесь мы тоже единогласно стали болеть за маленькую гордую Ирландию, близкую по духу русскому человеку и претерпевающую насилие от Англии, которую мы унизили на днях.

Ирландцы, похожие на разъяренных викингов в зеленых футболках, против хитрых и расчетливых итальянцев — классическое противостояние характеров.

Атмосфера на стадионе была что надо — ирландские болельщики, казалось, собирались петь до утра. Матч выдался интересным: ирландцы дважды выходили вперед, итальянцы дважды сравнивали. Дополнительное время не спасло, и матч закончился со счетом 2:2. Все решила лотерея с пенальти — 3:4 в пользу Италии. Обидно за ирландцев, честное слово.

Таким образом, нашим соперником в полуфинале будет Италия, Уругвай или Бельгия.

Ждать пришлось недолго. После матча на экранах появилась компьютерная жеребьевка FIFA — минут через тридцать после финального свистка нам объявили, что играем с Бельгией.

Бельгия — с одной стороны хорошо: после игры с Аргентиной их ненавидел весь мир, и поддержка болельщиков нам обеспечена. Но с другой, эту команду, никого не стесняясь, чуть ли не за руку ведут к победе.

И, наконец, после одиннадцати вечера — долгожданное видеосвидание с Риной.

— Кто? — спросила она сходу, и я сразу понял, что моя жена имеет в виду нашего соперника в финале.

— Бельгия, — ответил я.

Рина скривилась.

— Их за уши с самого начала тянут!

— Больше не будут, — улыбнулся я и попытался ее успокоить: — Не волнуйся, все будет хорошо. Мы Бразилию одолели, и англичан. Бельгия слабее.

Естественно, про отравление я ничего ей не сказал, чтобы не волновать. Протянул руку к камере и представил, что глажу жену по щеке. Мир будто вздрогнул. Раскрылся, наполнился теплом.

— Потерпи, любимая. Скоро увидимся. Как там… он? Или она…

— Футболист! Спать не дает, как начнет под утро пинаться!

— Или футболистка, — улыбнулся я.

Скоро, уже очень скоро я обниму Дарину! В гостях хорошо, а дома лучше. Дело за малым: выиграть чемпионат мира по футболу, совершить подвиг и принести стране победу, а то что-то давно не было, без побед граждане СССР скучают.

«Не дадут», — шевельнулись сомнения.

«А мы не будем никого спрашивать», — отодвинул я их подальше.

Сможем. Должны!

Глава 24

Мир у наших ног

Пресс-конференция проходила в небольшом зале, специально для этого оборудованном. Никакой удаленной от зрителей сцены: в середине комнаты — стулья для нас и тренеров, всего четырнадцать. Переводчики должны были стоять у микрофонов, вон они, справа и слева. От места нашей дислокации, полукругом расходились офисные стулья, раз, два, три, десять рядов. Довольно большое расстояние оставили между ними и стеной справа и слева — здесь будут толпиться операторы и те, кому не досталось мест.

Четверо вооруженных полицейских дежурили между ними и нами.

Пока зал пустовал. Мы принялись рассаживаться. Девушка-организатор раздала нам микрофоны в петлицах, чтобы крепить их к одежде. Парни, еще не привыкшие к вниманию прессы, нервничали. Нервозности добавляло то, что нас будут пытаться завалить неудобными вопросами, чтобы создать неприятный образ нашей команды, лишить поддержки болельщиков, тем самым вынудив их закрыть глаза на судейский беспредел.

Перед нами расселись тренеры: главный и три помощника. Позади них стояли десять наших стульев в ряд. Я сел в середине. Борца за справедливость, Денисова, и гомофоба Сэма оставили в отеле, дабы они не наговорили лишнего.

Листок с вопросами-ответами, с которыми мы ознакомились, теперь казались шпаргалками на нелепом экзамене по толерантности. Или никто не строит нам козни, а тренерский штаб, как всегда, сгущает краски? Скоро проверим.

— Готовы? — по-русски спросила девочка-переводчица в синем костюме.

Валерий Кузьмич кивнул и махнул рукой. Полицейский, стоящий у входа в конце зала, распахнул створки двери.

Сперва в помещение ворвался гул голосов, шелест и шум, и лишь потом — первые посетители. Постепенно зал наполнился. Вмещал он максимум двести человек, и лишних людей тут не было, только репортеры с беджами телеканалов, стрим-каналов и газет. Стало тревожно, потому что среди них мог скрываться враг, желающий моей смерти. Надеюсь, их проверили металлодетектором.

Суетились операторы, устанавливая камеры, переговаривались журналисты. Казалось бы, каждый сказал слово, но грохот стоял такой, что хотелось поморщиться. Ведущая, жгучая брюнетка в алом платье, с улыбкой наблюдала за ними, дала время, чтобы они расположились, и обратилась к залу:

— Добрый день, дамы и господа! Сегодня с вами я, Натали Гирейчик…

Грянули аплодисменты — то ли она была звездой, о которой я ничего не слышал, то ли собравшиеся просто проявили вежливость.

— … И наши уважаемые гости, тренеры сборной СССР…

Тренеры поднялись. Кузьмич и Бекиевич сдержанно кивнули, Карпин улыбнулся и помахал собравшимся, Тихонов замер истуканом.

— И футболисты команды, которая всех удивила, ведь на протяжении всего существования чемпионатов мира СССР лишь единожды удалось выйти в четверть финал. Так что наши гости уже поставили рекорд! Что вы чувствуете? Вопрос адресуется каждому.

Кузьмич поднялся и сказал:

— Удовлетворение. И острое желание работать дальше. Уверен, мы способны на большее и точно выйдем в финал.

— Давайте пожелаем удачи футболистам из СССР! — бодро воскликнула Натали и зааплодировала.

Все несколько раз хлопнули в ладоши и затихли, приготовились к словесной атаке.

— Итак, что вы чувствуете? — обратилась Натали к каждому из нас.

— Желание играть, — сказал Кокорин. — И побеждать!

— Радость, — Джикия.

— Крылья за спиной, — воскликнул Микроб.

Посыпались эпитеты, переводчики только и успевали переводить и бросать слова в зал.

Хотелось сказать: «Чувствую себя зверем во время охоты» — но я смолчал.

Ведущая рассыпалась словами лести, как кассетными боеголовками, и напомнила, что собравшихся очень много, а у нас, то есть сборной СССР, время ограничено, поскольку скоро вылетать в Арлингтон, чтобы готовиться к игре с Бельгией, потому каждый может задать не более одного вопроса. У всех есть номера. Того, чья очередь спрашивать, выберет генератор случайных чисел.

На стене позади нас вспыхнул экран с изображением стадиона в Арлингтоне, замелькали числа. И прибывшие, и наша команда, обернувшись, жадно уставились на экран.

Я не поворачивался, потому что меня это не касается. Смотрел на наших. Все они приняли расслабленные позы, но за дежурными улыбками читалось напряжение.

Общение с советскими журналистами всегда напоминало встречу с поклонниками, разговоры велись мирно, сейчас трудно было сказать, чего ожидать. Наверняка дружественные журналисты тоже будут, но все равно надо быть настороже.

— Номер тридцать восемь! — объявила ведущая, глядя поверх наших голов.

Поднялась женщина-негритянка во втором ряду.

— Нэнси Готтенберг, «Дэйли спорт». — Она взяла паузу, дождалась тишины в зале и продолжила: — Вопрос главному тренеру. Валерий Кузьмич, правда ли, что ваш центральный защитник попал в больницу с серьезным отравлением?

Судя по встревоженному гулу зала, новость собравшихся удивила. Значит, никто еще не в курсе произошедшего с Коровьевым.

Нэнси продолжила:

— Как вы можете прокомментировать инцидент? Будете ли обвинять принимающую сторону в халатности?

Непомнящий сидел спиной ко мне, но я заметил, как, слушая переводчика, он напрягся, сжал подлокотники.

— Это так, — спокойно кивнул он. — Наш лучший защитник Антон Коровьев действительно в больнице с тяжелейшим ботулизмом, но его жизни ничего не угрожает. Что касается, обвинений, мы не полномочны разбрасываться такими заявлениями. Работает следствие. В его интересах детали не разглашаются.

Нэнси еще что-то спросила, но ее микрофон отключили, и она лишь разевала рот, как рыба.

— Номер сто три! — Объявила ведущая, указав на экран.

Негр в белом костюме, при галстуке, стоящий в проходе, поднял руку.

— Это я! — Он дождался, когда все направят объективы на него, и представился: — Умар Адебайо, Нигер, портал «Спорт». Мы всей страной болеем за СССР. Вместо обычного вопроса хотелось бы попросить футболистов сборной дать нам надежду, что вы победите! — Дальше он сказал на русском: — Дать нам надежду!

Он навел на нас камеру. Переглянувшись с тренерами, слово взял Карпин:

— Товарищи! Дорогие нигерийцы! Огромное спасибо за поддержку, она здорово помогает. Отдельное пожелание — хотелось бы увидеть вашу сборную в финале и сыграть с ней. Обещаем сделать все для победы! За победу. Ура!

— Ура! — вразнобой крикнули мы.

— Сыпасыбо! — по-русски сказал Умар и широко улыбнулся, оставшись стоять возле стены.

После него говорил француз, нервно попросил наших болельщиков не преследовать бельгийских фанатов, потому что вчера в городе произошла потасовка, два человека получили серьезные травмы, а один бельгиец погиб.

Главный тренер уверил его, что граждан СССР среди болельщиков нет, следовательно, его предупреждение бессмысленно.

Следующим выпал номер двести одиннадцать. Похожая на газель кудрявая брюнетка представилась:

— Моника Коста, Guerin Sportivo. Вопрос капитану команды Игорю Денисову…

Непомнящий вскинул руку, останавливая ее.

— К сожалению, Игорь не смог присутствовать.

— Хорошо. Тогда вопрос Неро… Нширо… Ширунимы!

Сидящий рядом Микроб захихикал. Я напрягся.

— Александр, — женщина даже на меня не смотрела, она, наверное, не знала, как тот Нерушимый выглядит, что свидетельствовало о профнепригодности журналиста солидного издания. — Сейчас весь мир ополчился на Бельгию, считая, что они незаслуженно выиграли у Аргентины. Каково ваше мнение?

Вот и крыса засланная. Я специально никак себя не проявлял, чтобы ее замешательство стало заметным, она ведь готовилась говорить с Денисовым, а пришлось импровизировать. Про Нерушимого она слышала, но как я выгляжу, не удосужилась узнать.

— Саня, ответь, — скомандовал Тихонов.

Я поправил ворот рубашки и сказал:

— Чем футболист отличается от арбитра? Футболист играет, судьи судят, изнутри кажется одно, а снаружи видно другое. Вот если бы кто-то из нас был судьей или экспертом, тогда мы могли бы ответить на вопрос корректно.

Дальше были еще два провокационных вопроса: что мы сделаем, если узнаем, что в команде гей. И что сделает Джикия, если гей признается ему в любви. Георгий налился краской, как помидор, но стерпел. Ответил по скрипту: что он гетеросексуален, потому гею откажет, но его отношение к этому человеку не изменится.

Большую часть вопросов задавали дружественные журналисты-латиноамериканцы, надеющиеся, что мы надерем бельгийцам задницу, отомстим за Аргентину, и африканцы, которые всегда за нас.

Я смотрел в зал и думал о том, что такая встреча бесполезна для моей миссии пробуждающего дар. Да, полный зал, но все эти люди — взрослые, мое присутствие не сделает их самородками. Полный интернационал: африканцы, азиаты европейцы, метисы. Лысые головы, кудри, длинные волосы, дреды.

Но для нас всех встреча более чем полезна. Она показала отношение к Союзу граждан всего мира, а мир более разнообразен, чем хотелось бы многим. И если сюда мы шли напряженными, то к самолету ехали расслабленными и довольными, потому что поддержка болельщиков — это больша́я часть победы.

* * *

Арлингтон — практически сердце США, отсюда рукой подать до Вашингтона, и здесь находится третий по величине стадион НФЛ, вмещающий 80 000 человек. В той реальности влезало 108000 зрителей, включая стоячих.

При погрузке на автобус в аэропорту Арлингтона я понял, что мне наконец не жарко и не душно. Точнее, жарко, но совсем немного: это обычное наше михайловское и московское лето, а не адское пекло. Зато потом, если выиграем, поедем в пекло: Сан-Франциско и Лос-Анджелес.

А пока все было штатно: поселение в отель, где только горничные и наш коллектив, никаких прогулок и экскурсий! И тем более — увеселительных заведений. Подготовка и только подготовка!

На следующий день нам разрешили побегать по полю. В отличие от сиэттлского стадиона, будто распиленного на две половины, этот был обычным, но — огромным, и с раздвижной крышей, что логично для местности, где случаются снегопады.

Тренировка же прошла на небольшом стадионе за городом.

В остальном все было штатно: трехэтажный отель в нескольких километрах от стадиона, свои повара, своя еда, взятие крови и мочи для анализа. Потом снова тренировка и прокачка. Иногда утром — просмотр повторов матчей с разбором сильных и слабых сторон наших соперников. Напоминание об осторожности и судейском беспределе.

В западной прессе судей раскатали в тонкий блин — и что проплаченные, и что лишили шанса любимую команду, а теперь наверняка подрежут крылья сборной СССР, и в каждой статье читалась негласная поддержка нас. Еще часто мелькали статьи о драках между болельщиками и грабежах, а также повышении цен на рестораны — все почти как в 2018 на мундиале в России.

И вот наступил день, точнее вечер Икс. В ожидании игры с Бельгией мы сидим в раздевалке, похожей на мраморный мавзолей, где все сенсорно-кнопочное, такое непонятное, что оторопь берет.

Сперва перед нами толкнул речь Бердыев — что мы сильно расслабились, а это до добра не доводит.

Потом заговорил Валерий Кузьмич:

— Парни, вы понимаете, что происходит? Нам осталось два шага. Всего два шага до золота! Да, сборная СССР никогда не завоевывала золотых медалей — вы станете первыми. Смотрите, они уже боятся вас. Весь беспредел на поле — от страха. Потому что иначе им не выиграть. Вернее, им и с подлянкой не выиграть! Просто нам будет тяжелее. Состав объявлен. Система понятна. Играем, как обычно. Впереди — два наших мастодонта, два слона, два столба. Не стесняйтесь посылать мяч верхом. Пусть бельгийцы побегают. Пусть устанут. А то больно они физикой своих всех давят. Все и всем понятно? Вперед! На поле!

И мы пошли на поле. Расстановка не менялась, тренеры были консервативны в этом: раз наиграли одно, раз получается — играем так до конца. То есть три центральных, грубо говоря, 5−3–2, превращающиеся в нашей атаке в 3−5–2 и даже в 3−3–4 — если повезет.

На острие атаки сегодня — Дзюба и Сэм. Сразу обоих великанов выпустили, чтобы толкались, чтобы давили массой, чтобы выигрывали верх. А то бельгийцы… До полуфинала дошли!

Пока шло приветствие, я направился к воротам, закрыл глаза, нормализовал внимание и разжег за грудиной огонь. Разлепил веки, перевел взгляд с нашего Денисова в красно-белом на Лукаку в коричнево-голубом, бьющего копытом и стремящегося в бой. Формы наших команд совпадали цветами, потому бельгийцы надели гостевую.

До начала матча все было тихо-мирно: трибуны посвистывали, футболисты жали друг другу руки, Сэм атаковал Лукаку, на ломаном английском говоря, какой бельгиец крутой.

До чего же четче стал мир! Вместе с тонусом поднялось и настроение, когда жидкий огонь побежал по венам. Теперь главная задача — не пойти вразнос, нормализовать энергетические потоки. Я вдохнул и выдохнул. Уставился вдаль, готовый к противостоянию.

Со свистка началась медленная вязкая игра. Сила на силу, кость в кость, грудь в грудь. Создавать локальное преимущество «по Карпину» не удавалось — бельгийцы тоже смотрели футбол и разбирали наши матчи. Да и скоростные все у них! По фигурам, по массе, по физике — все как Дзюба. Только еще и носятся, как… Даже и не сказать, как кто.

Носятся, носятся…

Игра была равна и шла в основном в центре поля. Минута, пять минут… Привыкли все. Кидались на мяч, ставили заборы, подкаты летели с обеих сторон. Судья вроде и свистел редко, но раз через три. То есть три раза нам, один им. Неужели эти арбитры не понимают, что губят свою карьеру? Или им не хочется так делать, но приказа не избежать? Прилепится прозвище футбольной проститутки — не отмыться же потом!

У бельгийцев вроде 4−3–3, но с выдергивающимся вперед защитником получалось 3−4–3. Вроде семь на семь выходило в центре, и преимущества никакого не было. Но вот трое нападающих…

Опять свисток. Крайний защитник бельгийцев хлопнул ладонью по мячу, показывая, что остановлен. И тут же, чуть приподняв руку, из-под нее резко кинул мяч на противоположный от него угол моей штрафной площади. А там как раз вбегал Лукаку. И двое еще летели, и уже были на линии штрафной, а наших — трое. Вроде три на три — нормально, да? А вот нет. Нападающий, если он классный нападающий, всегда сильнее отступающего защитника. У нападающего скорость, дриблинг. У нападающего, наконец, мяч.

— Топчи! — крикнул я отступающему Руслану, которого поставили вместо Коровьева. — Топчи, смелее, мать твою!

Левый краек с угла штрафной черпачком перекинул мяч дальнему нападающему, на другой угол штрафной. Я шагнул вперед, сокращая угол и готовясь принять мяч. А он не стал бить, а таким же черпачком перекинул через защитника — и прямо на точку пенальти. Центральный же, не останавливаясь, не обрабатывая мяча — бу-бух с лёту!

Я прыгнул, растягиваясь на воротах, но ничего сделать не мог. Когда в одно касание — ничего не успеваешь. В верхний угол ворот мяч влетел под самой перекладиной, как из пушки. И бельгийцы повели.

Заорали, запрыгали. Трибуны тоже заорали, но — возмущенно, засвистели, принялись скандировать:

— Шлюхи! Шлюхи!

Тьфу, зараза! Я сжал голову руками. И ясно, что это — неберучка, но всегда кажется, можно что-то сделать, предвидеть, предотвратить.

Вот тут-то и стало видно, что судья — о-о-очень хитрый человек. Ну не хотел он, чтобы советские граждане выиграли, а может, ему сказали, что не надо советским выигрывать. В общем, свистки в нашу сторону стали звучать ровно вдвое чаще.

Когда наши слишком разбегались, и у ворот бельгийцев стало горячо, начались футбольные злые проказы. Дернуть за футболку, прикрывшись от боковых и арбитра в поле. Долго менять мяч на бровке перед тем, как вбросить. Кувыркаться по полю после каждого подката. Подкат — штука вполне болезненная, хоть и щитки. Но вот так кататься…

У наших нервы: ничего сделать не получалось, надо было как-то менять игру, а игра не менялась, и более того — отодвинули бельгийцы, и снова возня в центре поля, и снова постоянная опасность резкого выпада. А бегать они умели…

Взяв мяч, летящий чуть ли не из центра поля, я кинул его правой рукой левому крайнему. Зинченко сходу, слёту, верхом послал его на двух наших столбов. Сэм задержался, принимая, а Дзюба рванул вперед. Сэм, не опуская мяч на землю, кивком головы отправил его вперед к воротам бельгийцев. Дзюба как почувствовал, обернулся, принял на грудь, опустил на ногу и с разворота мимо встречающих его защитников — в верхний правый угол. Вратарь только проводил мяч взглядом. Удар сильный, удар точный — такие не берутся.

Вот и опять ничья. И снова толкотня в центре, и не видно никакого преимущества ни одной из команд. Да еще судья… Ну упал, ну кричит футболист — так ты сходит и посмотри! Нет, свисток опять в пользу бельгийцев. А ничего не было!

И так раз за разом, дергал и дергал. А уж когда свистнул, чтобы мяч из-за боковой перекинули, да еще и отдали! Это как? Мастера спорта, что ли, неправильно мяч вбрасывали? Ну, блин…

— Осторожнее! — кричал я своим. — Осторожнее! Судья три-два раз!

Как сглазил. Очередной накат на наши ворота, очередное столкновение с защитником — и упал, как подкошенный, центральный нападающий бельгийцев. Мол, это его набежавший сбоку Зинченко срубил… Это даже не смешно, Антон легче как минимум вдвое! Желтая карточка. Пенальти.

Взвыли трибуны, разразились проклятьями и свистом, на поле полетели смятые банки из-под колы.

— Бельгийские шлюхи! — заорала какая-то женщина.

На точку вышел относительно невысокий мускулистый мулат с дредами, как у Хищника. В той реальности не помню этого паренька, наверное, новенький, молодой и резвый.

Я пожелал знать, чего он хочет больше всего на свете и включил эмпатию, но мыслил парень на языке, который я не знал. Включаться нельзя, вся надежда на скорость реакции. Я потер ладони, приготовился, максимально напрягшись. Мулат два раза зыркнул в правый верхний угол.

Слишком откровенно. Наверняка замыслил подлость! Но куда он хочет бить? Смотрит только на правый угол. Отводит меня от истинной цели? Точно. Интересно, куда ударит?

Я не дергался до самого момента удара. Прыгнул к мячу, смещаясь вправо. И даже коснулся пальцами! Но удар был сильный, и мяч залетел в ворота. Бельгийцы повели. 2:1. Иногда банан это просто банан, на то и был расчет: что я заподозрю подвох в бесхитростности.

Так хотелось материться, что я закусил губу. Нельзя, с судьи станется посадить меня на горчичник.

Практически сразу свой второй гол, и опять с подачи Сэма, забил Дзюба. На радостях он стал прыгать и что-то кричать трибунам. Ну, Тёма, он такой, заводной… И тут же словил желтую карточку. Мол, провокация.

Какая провокация? Это судья просто три-два раз! Полный три-два раз!

У-у-у, какая толкучка началась в середине поля, чуть не до драки. Сэм просто толкнул бельгийца, но тот упал плашмя, за лицо держась. Какое лицо? Толчок в плечо был!

Свисток судьи. Желтая карточка Сэму. Недовольный вой трибун, которые все видят.

Он нас так всех на горчичники подсадить решил, что ли? Это что за игра, если желтые — нападающим раздал?

Началась атака на наши ворота, и стало не до негодования. Надо сосредоточиться на игре и всеми силами не дать себе забить. Передача, передача. Наши полузащитники сместились к моим ворота,

С трибун свистели. С трибун скандировали что-то про бельгийцев и громко аплодировали каждому их падению. А потом стали и судье свистеть и хлопать. Он свисток — на трибунах рёв. Он карточку — свист и проклятия.

Их правый крайний получил пас и рванул по флангу. В штрафной уже маячили три голубые футболки бельгийцев, ждущих навеса.

Мяч действительно взмыл в воздух, и в этот момент в моей штрафной началось настоящее столпотворение. Я рванул вперед, когда мяч начал падать точно в гущу игроков.

Прыгнул, поймал круглого, намертво прижимая его к груди.

В этот момент тот самый темнокожий парнишка-«Хищник», не успев затормозить, влетел в меня всем телом. Острая боль пронзила ключицу — его бутса попала точно в кость. В глазах потемнело, захлестнуло отчаянье — так уже было, я точно знаю, что значит эта боль! Я катался по газону, не выпуская мяч, а надо мной толпились наши и бельгийцы. Виновник моей травмы вместо того, чтобы извиниться, попятился ближе к судьям, рассчитывая, что его будут убивать.

Неужели перелом? Наше везение кончилось? Трибуны так ревели, негодуя, что я зажал уши, скрутившись калачиком.

Только не прелом! Если я выйду из игры, все пропало!

Глава 25

Скрытые резервы

Боль в ключице вытеснила свист и вой трибун, запоздалый свисток арбитра, потом — еще свисток, голоса ребят из нашей сборной — звуки будто закружились в водовороте, смешиваясь и растворяясь друг в друге. Осталась только боль — сперва резкая, потом — пульсирующая, и лишь спустя время накатило отчаянье. Приживая руку к ключице, я разлепил веки. Надо мной нависали головы защитников. На заднем плане Сэм толкался с темнокожим парнем, который меня ударил, на Бекханове висели Джикия и Руслан Топчи.

Судья растерянно замер, с ужасом глядя на беснующиеся трибуны и решал, как поступить. Размахивая руками, Карпин что-то ему объяснял, а рядом покачивался с пятки на носок Бердыев, готовый при надобности осадить Георгиевича.

Наконец судья решительно зашагал к нарушителю, взмахнул красной карточкой. Я закрыл глаза. Ну, хоть так. Нарушение столь очевидно, что невозможно закрыть на него глаза.

Болельщики радостно взревели, свист затих. Я сомкнул веки, боясь посмотреть внутренним взором, что у меня с ключицей, подвигал лопаткой, и это отозвалось резкой болью.

— Ты как, Саня? — вернул меня в реальность голос главного тренера.

Я сел, все еще прижимая ладонь к ушибленному месту, хрипнул.

— Нормально.

Парни расступились, пропуская Непомнящего ближе, он нахмурился. Глянул на приближающихся медиков — с одной стороны, и нашего врача-одаренного — с другой.

Поднимаясь, я вскинул руку, останавливая местных медиков. Им нельзя меня осматривать. Если выявится перелом, меня сто процентов отстранят. А так, если там трещина, попытаюсь ее зарастить собственными силами и к финалу буду огурцом…

К финалу, ха! Без меня на воротах у команды огромный шанс проиграть, пусть они и остались в большинстве. Нет никакой гарантии, что судья не удалит кого-то из наших, а то и двоих. Так что лечиться надо уже сейчас, но когда…

И тут до меня дошло, что одновременно прозвучало два свистка: один — нарушение, второй — на перерыв. У меня есть целых пятнадцать минут, и есть шанс прийти в норму. Но останутся ли силы на игру? Не израсходую ли я все резервы?

Наш врач-бээровец протянул мне лед, я мотнул головой и побежал в раздевалку. Каждый шаг отдавал болью, перед глазами плясали цветные круги, и приходилось придерживать руку.

Сэм рванул за мной.

— Сильно больно? — спросил он. — Ты вообще как?

— Нормально, — ответил я.

В раздевалке пока был только Тихонов и запасные, которые вскочили со скамеек, устремили взгляды на меня.

— Саня… — пробормотал Микроб с надеждой.

— Десять минут меня не трогать. Никому, — распорядился я и закрылся в душевой. Кое о чем вспомнил и обратился к Микробу: — Федор, есть батончики?

Он кивнул, все понял, и его напряженное лицо разгладилось

В душевой я привалился спиной к стене, сполз, сосредоточился на ощущениях и попытался разжечь огонь за грудиной. Он отозвался не сразу — боль мешала сосредоточиться. Искра вспыхнула и погасла. И следующая погасла. Лишь на третий раз удалось. Когда световой сгусток достиг размера кулака младенца, я силой мысли направил жидкий огонь по артериям и венам — к ключице.

Наверное, так смотрится диагностика с помощью контрастного вещества. В месте ушиба виделось черное пятно. Усилием воли я раз за разом толкал туда огонь. Сначала ничего не получалось: будто магма, золотистое сияние обтекало место повреждения. Но постепенно сосуды восстанавливались и пропускали целебный свет дальше, и дальше, и дальше. Понемногу чернота посветлела, сделалась бурой, потом — темно-коричневой, и стало видно, что перелома нет, но повреждена надкостница и мягкие ткани.

Не фатально. Но ушиб серьезный, мышцы и связки отечны, волокна местами разорваны.

Закружилась голова, солнце за грудиной побледнело, но я удержал контроль и снова и снова направлял жидкий огонь к ключице, пока боль не утихла, а место удара не приобрело светло-оранжевый оттенок. Не полное выздоровление, но близко к тому.

Так, вроде все. Я открыл глаза, поднял руку, повращал плечом, отжался несколько раз. Вроде нормально, боли нет, но и силы в конечности нет. Да и обострять чувства нельзя — есть вероятность истощиться и упасть в обморок.

Когда я вышел, все с тревогой смотрели на меня. Только Макс, наш третий вратарь надеялся, что его выпустят вместо меня.

— В норме, — сказал я, поднял руку, упал, отжался.

Карпин улыбнулся и зааплодировал, не сдержав эмоций. Валерий Кузьмич приложил руку к сердцу и закрыл глаза.

— Точно? — спросил Бердыев.

— Точно, — кивнул я.

Ко мне подошел Микроб, отдал свои шоколадные батончики, я их проглотил.

— Позволь тебя осмотреть, — с нажимом сказал врач-бээровец, я указал на душевую.

— Семь минут до выхода, — постучал по часам Непомнящий, я кивнул.

Мы с бээровцем уединились в душевой, я стянул футболку и повернулся к зеркалу: в месте ушиба расползлась гематома, не красная и даже не фиолетовая — буроватая, причем остались лишь отдельные островки. Так синяки выглядят через неделю после травмы.

Бээровец округлил глаза. Но быстро взял себя в руки, ощупал синяк, качая головой:

— Никакого отека… Будто прошло дней десять. Как это тебе удалось?

— Это старая травма, — соврал я. — Сегодня просто добавили.

Поджав губы, он сделал вид, что поверил.

— Мне нужны аминокислоты, энергетический коктейль — что-нибудь такое есть? — попросил я. — Это срочно и важно.

— Понял, сделаю.

Видимо, ему правильно все объяснили, да и сам он был товарищем неглупым. Когда я вышел из раздевалки, Непомнящий производил замены игроков. Традиционно сняли с поля ребят с горчичниками. На левый край выпустили Микроба — и я его поздравил, ткнув перчаткой в кулак и похлопав по плечу. А вперед вместо двух «столбов» кинули быстрых финтарей. Тюкавин и Кокорин в игре. И получается, игра меняется. Меньше пасов верхом, больше розыгрыша низом. И надежда на то, что бельгийцы тоже «наелись» в первом тайме.

Бердыев напомнил:

— Счет равный, впереди сорок пять минут, и играть надо, как будто мы только начали, оставляем усталость здесь.

— Не нарываемся, — продолжил Тихонов, — осторожничаем, но не боимся. Бережем себя, ведь мы может сделать только одну замену. Все резервы выпустили уже сейчас. Саня?

— Постарайтесь не пускать бельгийцев к воротам, — обратился я к футболистам, взирающим на меня с надеждой. — Со мной все в порядке, но лучше поберечься, чтобы не возникло осложнений позже.

— Рука ж левая? — уточнил Топчи.

— Это ничего не значит. В левый и правый угол бьют одинаково часто, — объяснил я. — Когда ловлю и отбиваю, нагрузка распределяется равномерно.

Карпин, чье настроение заметно улучшилось, мотивировал нас перед выходом:

— Мужики, хотите мировой славы? Надерите им задницы! Весь мир следит за нами и желает нам победы. Потому что все всё видели и понимают. И хотят красивой честной игры. Мы в глазах миллиардов болельщиков — те самые хорошие парни, которые часто выигрывают в кино, но очень редко — в реальной жизни. Вас на руках носить будут! Постеры с вами будут у каждого подростка! На стене каждого футбольного клуба! Сделайте это! За победу! Ура!

— За победу! — воскликнул Сэм, вскинув кулак.

Кокорин повторил его жест.

— Сделаем!

В этот момент появился врач с бутылочкой, похожей на те, в которых продается детское питание. Я изучил состав: глюкоза, витамины, микроэлементы, длинный список аминокислот. То, что надо.

Выпил я коктейль уже на ходу, выбросив бутылочку в урну.

Карпин стоял на выходе из подтрибунного и каждому давал пять, будто стараясь зарядить своими бодростью и задором. Когда наши начали выходить на поле, трибуны взревели. Я появился в числе последних. О, что творилось с болельщиками! Затрепетали красные флаги, многие фэны вскочили, запрыгали, заорали. Выйду ли я на ворота — это была главная интрига вечера.

Я встал на раму, прислушался к ощущениям: боли нет, слабости и головокружения — тоже. Но внутренний огонь пришлось погасить, потому что я имел все шансы истощиться и упасть в обморок, придется обходиться тем, что есть.

Бельгийцы играют в меньшинстве — это дает нам нехилый шанс на победу. Я следил за ними и видел, что они сосредоточены и собраны. Их тренер, удивленный нашими заменами, со скамейки давал распоряжения.

Интересно, тот парень с дредами меня ударил специально, или так получилось? Если первое — с подачи тренера, или по собственной инициативе? Парень ноунейм, нигде не блистал, в предыдущих играх не участвовал. И вдруг — вот он в поле! Уважающий себя игрок не станет вот так явно ломать звездного вратаря: во-первых, это черное пятно на репутации, во-вторых — не каждый пойдет против совести. А этого футболиста никто не знал, карьеру он себе не разрушит, потому что рушить-то нечего. Может, его устраивает слава Герострата.

Свисток — игра началась. Я тронул штангу, сосредоточился. Без способностей ощущение было, будто я голый и беспомощный. Осталось уговаривать себя, что скорость моей реакции в десять раз превосходит реакцию среднего человека.

Как я и думал, пошла совсем другая игра. Не хуже и не лучше, просто — другая. Начали получаться квадраты низом. Начали выбегать вперед края, растягивая защиту бельгийцев. А у них-то замен не было. Видимо, считали, что игра идет нормально, и смогут задавить.

Вот тут-то техника всё и решила. Микроб принял мяч, понесся по бровке, пробросил себе на ход, и уже к нему двинулся защитник из центра в помощь крайнему. А Микробище не стал всех в одну голову обводить, он четко между ними послал сильный пас на Тюкавина, на котором повисли сразу двое. Но Костя — гений! Он не стал принимать и возиться с двумя сразу. Он перешагнул, пропустил! И тут с правого угла штрафной скользящим шагом, как на коньках, въехал Кокорин. Даже успел сделать два шага, пока защитники опомнились и кинулись от Тюкавина к нему. А потом — финт! Первый бельгиец лег, а Кокорин — шаг вперед. Финт! И вратарь лежит. А Саня легонько, пыром, поддел мячик — и тот заскакал в дальнем нижнем углу ворот.

Ага! Есть! Получилось!

От воя трибун я чуть не оглох. Наши рванули качать Кокорина, а я, шальной от радости, не заметил, как уже не ору вместе со зрителями, а хриплю.

И мы уже впереди, а игра вдруг пошла, нет — полетела, победа окрылила и вдохновила. Все оживились, забегали, понеслись края, раздавая пасы полузащитники, стали меняться местами нападающие, отвлекая на себя всю защиту…

У меня голова закружилась — еле успевал следить за мячом, который — из одного края поля в другой. И удары пошли! Издали. Раз — Денисов отжег. И забил бы, вратарь еле успел прыгнуть. И еще — раз, теперь с правого края — в нижний левый…

Мелькнули спины защитников, закрывая вратаря. Единственное, что я увидел — как их тренер сжал голову, услышал, как ахнули трибуны. А когда обзор открылся, вратарь лежал, прижимая мяч, а Де Брюйне, капитан команды, гоняя защиту, аж покраснел, так орал.

Все-таки молодец их голкипер. Демон просто. Или бельгийцам сегодня везет. Вратарь реагировал, ловил, отбивал. Но статистика — вещь упрямая. Футбольная мудрость гласит: кто доминирует в атаке, чаще бьет по воротам и попадает в створ, тот обычно и празднует победу.

Бывают, конечно, и исключения, которые лишь подтверждают правила. Взять хотя бы легендарный в моем мире матч Лиги Чемпионов 2012 года, когда «Челси» в полуфинале против «Барселоны» на «Камп Ноу» выстоял под шквалом из 23 ударов по воротам, а сам, нанеся всего 7 ударов, сенсационно пробился в финал. Но такие матчи-исключения, когда все идет наперекосяк, в футболе — настоящая редкость.

А тут — удар за ударом! Наши как с цепи сорвались, словно наскипидарил их кто. Болельщики, как и я, охрипли. Если бы можно было оцифровать игру, то репутация нашей команды с фракциями болельщиков всех стран росла бы стремительными темпами. Это ведь то, что они так ждали! Красивый и дерзкий футбол. Профессионализм и находчивость. Командная игра плюс яркая индивидуальность каждого. Страсть и борьба!

Как в моей реальности превозносили Де Брюйне и Лукаку, так в этой будут с придыханием произносить имена Кокорина, и Дзюбы, и Денисова, и Федора Хотеева. Как его сравнивали с Месси, так талантливых низкорослых ребят будут сравнивать с неудержимым Хотеевым, потому что Месси останется в истории, скорее всего, это его последний чемпионат, а звезда Микроба только восходит на футбольном небосклоне.

Да и — долой скромность — обо мне уже говорят. И будут говорить!

И смешное — бельгийцы перестали валяться. Просто некогда стало. Они не успевали реагировать на изменение траектории мяча. И заблокировать игроков — ну никак просто. Наши стали убегать, играть в касание. А там и пяточки пошли…

Только трижды бельгийцы ударили на удачу из центра поля по моим воротам, один раз я отбил, два — взял. Травмированная рука отреагировала нормально. Впрочем, эти удары не шли ни в какое сравнение с по-настоящему опасными моментами. Меня тревожила мысль о возможном пенальти или выходе один на один — в такой ситуации травма могла дать о себе знать. Мощный удар в упор на большой скорости — серьезное испытание даже для здоровой руки, не говоря уже о поврежденной.

Я замахнулся, глядя на Микроба, а бросил Денисову. Тот — пас из центрального круга на Кокорина. Он как раз сместился вправо и уверенно бежал к линии ворот, вроде бы позволяя защитнику зажать себя там. Но как-то хитро прокинул мяч, обежал защитника, и практически уже с линии отправил мяч назад к центру штрафной площади на набегающего Тюкавина. Возвращал долг, так сказать. На, Костя, бей! Но на нем опять висели сразу два защитника, вязали, толкали, прихватывали. И судья не свистел, зараза! Вот если бы наши Лукаку прессовали, уже нашел бы нарушение.

Другой на месте Кости попытался бы упасть и выпросить пенальти, а он пяточкой, по-гроссмейстерски… Даже не отпасовал, а как бы остановил мяч, а сам пробежал, протащил защиту за собой.

Ну, и кто тут самый быстрый? А?

Микроб! Он несся от своего края, и по стоячему мячу, как на тренировке, четко положил мяч в ворота-а-а…

А-а-а!

Какой гол! Какой пас! Как всё разыграли! Как радуются болельщики, просто в экстазе бьются. Фёдор побежал самолетиком, потом запрыгал с невидимой гитарой в руках, подражая Ангусу Янгу из AC/DC, наши его подхватили, подбросили, еще раз подбросили.

Ну, а когда стало 2:4, тут бельгийцы и скисли, а мы начали играть по счету, помня, что у нас быстрые легконогие нападающие. Любая ошибка соперника в обороне грозила превратить поражение бельгийцев в настоящий разгром.

Последняя четверть часа для меня, как вратаря, прошла на удивление спокойно. Бельгийцы, словно забыв о своей хваленой атакующей мощи, забетонировались на своей половине поля. А наши, наоборот, продолжали искать счастья у чужих ворот, демонстрируя искромётный, уверенный футбол. Удивительное это чувство — когда ведешь в счете, когда команда поймала кураж, любая комбинация начинает получаться словно сама собой!

Незадолго до финального свистка Тюкавин едва не оформил разгром окончательно, но голкипер каким-то чудом спас бельгийцев. Впрочем, какое тут спасение? Счет на табло говорил сам за себя — не просто победа, а самый настоящий разгром!

Финальный свисток прозвучал как музыка!

Наши принялись водить хоровод вокруг Микроба, потом — Тюкавина и Кокорина. Затем звездная троица закружилась в своем хороводе внутри большого. Встала небольшая группа болельщиков, принялась аплодировать. Глядя на них, начали подниматься одиночки. Минута — и весь огромный стадион стоит и рукоплещет. Все восемьдесят тысяч, кроме горстки бельгийцев.

И сотни миллионов советских граждан или радуются, смотря посреди ночи прямую трансляцию, или обрадуются, когда будет повтор. Как в Уругвае официальный праздник — в день победы над Аргентиной, так у нас будет шестого июля.

— Мы в финале, Саня! — заорал Микроб, пуча глаза, подпрыгнул и понесся по полю, размахивая руками. — Мы в фина-а-але!

В середине поля Микроб снова остановился и изобразил гитариста AC/DC — публике понравилось.

Я стоял и не верил. До меня, наверное, еще не дошло, я ведь выше Фёдора. Мечта, такая недосягаемая — вот она, в моих руках. Цель вывести сборную в финал чемпионата мира по футболу достигнута! Вопреки стараниям арбитров, вопреки всему! Мы сделали невозможное.

Но где радость? Почему я будто кино смотрю?

Мы.

В финале!

Это же офигеть как круто! Бельгийцы поплелись в центр поля, пожали нашим руки. Их тренер подошел к нашим и, надо полагать, выразил восхищение.

Пошатываясь и не забывая благодарить жестами болельщиков, я направился в раздевалку.

Победа!

Глава 26

Мечты и реальность

Что творилось в раздевалке! Парни прыгали, качали друг друга, орали. Только я по-прежнему словно смотрел кино. Кружилась голова, сердце тарабанило, как бешеное. Рядом плюхнулся Микроб, выпучил глаза.

— Ты это видел, да? Это ведь не сон, не сон, правда? 4:2!

Сообразив, что от меня толку мало, он подорвался с места и ринулся в толпу, из гущи которой уже фонтанировала пенная струя шампанского. Народ чуть сместился, и я увидел источник фонтана: это Кокорин, разинув рот, всех поливал из бутылки, включая Карпина с Тихоновым. Дзюба, разинув рот, ловил пену. С ним толкались Сэм, Андрей Хо и Тюкавин, но последним доставалось то, что не влезало в пасти наших богатырей.

Непомнящий наблюдал за парнями с отеческой полуулыбкой. Бердыев стоял рядом, подпирая стену; его лицо оставалось безучастным, но глаза искрились.

Когда шквал эмоций утих, Валерий Кузьмич взял слово:

— Ну вот. Кто говорил, что СССР — не футбольная держава? Кто утверждал, что мы играть не умеем? Предыдущий матч и этот — одни из самых интересных, которые я видел за последние годы.

— Потому что не только техника, — дополнил его Курбан Бекиевич. — Потому что вы играли от души, полностью выкладывались, не боялись рисковать. Это раз. — Он перевел взгляд на Тихонова, который казался хмельным то ли от шампанского, то ли от радости.

— Два, — воскликнул он, — это талант и самоотверженность каждого. Да-да, вы чертовски… Нет, слово плохое. Но «ангельски талантливы» — не звучит, да?

Ответили смешками.

— Архангельски, — пошутил Руслан Топчи.

— Вы талантливы, друзья! Каждый — самородок! Эти аплодисменты — каждому! — Тихонов зааплодировал, его поддержали.

Эстафету перехватил Карпин, выступил в середину раздевалки с шампанским в руке.

— Кстати, поговорка «один в поле не воин» — и к футболу относится. Если в команде звездные игроки, но нет взаимодействия, такая команда и до полуфинала не дойдет. Так что не зря мы вас гоняли. Победить можно, только если сборная играет как единое целое. Это не просто победа. Это — рождение новой мощной команды, которая уже вписана в историю, как и имена каждого из вас!

Кокорин слушал его с широкой улыбкой, сжимая открытую бутылку, а когда тренер закончил, сказал:

— За наших тренеров! Ура! — И присосался к горлышку.

— Ура! — крикнул Джикия, его поддержал дружный хор.

Теперь Карпин открыл бутылку и облил всех, включая Валерия Георгиевича, который не протестовал, слизывал капли, бегущие по лицу, и улыбался. Его глаза подозрительно блестели, губы подрагивали, и мне показалось, что он не сдержал слез, но их не видно на забрызганном шампанском лице.

Я закрыл глаза и представил грохот салюта в тысячах городах Советского Союза. Ночное небо разорвано заревом. Крик стоит такой, что те, кто спал, проснулись и поняли: победа. Даже дети в курсе. И старики. И на заводах, и в офисах, и в школах днем будут говорит об одном: как в полуфинале СССР разгромил Бельгию.

Я бы на месте Горского сделал пятнадцатое июля, день финала, выходным, чтобы люди могли спокойно гулять ночью. А так пойдут на работу уставшими, зато счастливыми.

Рядом со мной на лавку опустился врач-бээровец и спросил:

— Александр, ты как?

— Живой, — устало улыбнулся я. — Жить буду.

Он протянул мне бутылку коктейля.

— Кажется, я знаю, что тебе нужно.

Благодарно кивнув, я свинтил крышку и выпил содержимое. Сейчас моему организму как никогда требовался строительный материал для костей, мышц и связок. Если не восполнить дефицит витаминов, минералов, жиров, белков и всего прочего, организм возьмет их в другом месте — просто перераспределит ресурсы.

— Спасибо за игру. — Евгений Витальевич встал, положил руку мне на плечо и сжал пальцы, а потом удалился, оставив игроков наедине с тренерами.

Беснование продолжилось. Разошлась вторая, третья, четвертая бутылка шампанского, но все были пьяны без вина и не спешили смывать с себя пот и игристое. Даже я не спешил в душ, хотелось быть причастным к великому событию.

Помнится, еще в прошлой жизни один студент сказал студенту-Звягинцеву: «Все, что создал и создает человек — по сути, тлен. Оно не имеет объективной оценки, как и великие произведения искусства: просто собралась горстка ценителей, которая монополизировала право признавать прекрасным то или иное». Что-то в его рассуждениях было.

Вот взять футбол — гоняют мужики мяч по полю, а другие смотрят и радуются или расстраиваются. Люди жизнь посвящают тренировкам, чтобы показать фанатам зрелище.

Эфемерная глупость? Вроде как да.

Но чем измерить человеческую радость, которую мы подарили миллионам? Мы сделали людей счастливыми — и это бесценно.

Бердыев свистнул в свисток — веселье прекратилось, и все застыли, повернули головы.

— Еще раз поздравляю. Я не понял, никому не интересно, кто будет нашим соперником в финале?

— Я все приму, — процитировал Микроб, — ссылку, каторгу, тюрьму… Но желательно б в финале нам достались… — Он задумался, подбирая рифму, и на выручку пришел Кокорин:

— У-ру-ру.

Грянул смех. Бекиевич покачал головой, но не стал давить, дал парням оторваться и лишь спустя десять минут возобновил попытку:

— Напоминаю, в девять вечера Италия играет с Уругваем. Через пятнадцать минут выходим. Все слышали?

Непомнящий продолжил:

— В восемь — ужин. Без пятнадцати девять сеанс связи в конференц-зале, очень важный. Явка обязательна. Потом — смотрим игру. Вопросы?

— А отмечать? — Дзюба развел руками. — Такое событие! Ну, Валерий Кузьмич!

— Отметим после ужина, — обнадежил нас Непомнящий. — Это очень важный сеанс связи.

Мне бы лучше поспать хотя бы полчаса перед торжественной частью, а то состояние, как во время ковида: вроде живой, а в голове вата, и каждое движение дается с огромным трудом.

Один за другим парни отправились в душевые, я пошел туда в числе последних, отмечая, что мы акклиматизировались, и жара уже не воспринимается как адское пекло. Финал пройдет в Лос-Анджелесе, пятнадцатого июля, через восемь дней.

Коровьев, хоть и пошел на поправку, минимум неделю проведет в больнице Сиэтла. Полетит ли он с нами — вопрос. Восстановление после ботулизма длительное. Возможно, его доставят в Москву позже, спецбортом, ведь авиасообщения между странами нет. У Акинфеева серьезная травма, так что на воротах гарантированно буду я. А постараются ли меня нейтрализовать, зависит от того, кто станет нашим противником.

Бельгию и Италию тянут за уши. Уругвай бьется честно.

И ведь по иронии судьбы тогда мы продули Италии не потому, что мы слабые, а потому что они с некоторой вероятностью — будущие чемпионы мира. А наша сборная на тот момент была не сыгранной, теперь же возможен другой исход, если не начнется, как с Бельгией. Ну, и своего рода реванш будет.

Холодный душ привел меня в чувства. Мы погрузились в расписной двухэтажный автобус, и только я собрался прикорнуть, как сквозь живое оцепление к автобусу устремились болельщики, развернули красные знамена, стали скандировать:

— Ю! Эс! Эс! Ар!

Полный интернационал: и афроамериканцы, и латиносы, и азиатки в коротких анимешных юбках, и белые. Все машут руками, разевают рты, девчонки складывают пальцы сердечками. Одна негритянка в порыве страсти задрала топ, вывалив огромную грудь.

В автобусе кто-то свистнул, его поддержали. Сидящий впереди Сэм показал ей «класс». Автобус медленно покатил мимо болельщиков. Нас поддерживают даже на другом континенте, это и есть победа!

Потом я все-таки задремал и спал до самой остановки. В номера нас не пустили, сразу погнали на ужин, где столы были сдвинуты буквой П, и стояло шампанское, по бутылке на четверых. Взрослому мужчине это вообще ни о чем, а ощущение праздника было.

И главное — не достать ведь нигде алкоголь! Покидать отель нам категорически запрещалось. Но тренеры позаботились о том, чтобы мы расслабились и отметили, но не напились. Даже Непомнящий налил себе игристое, еще раз поздравил нас, и я наконец принялся утолять зверский голод.

Положил себе отбивную, еще одну. Сыр. Хамон. Все провалилось, как в бездну. Теперь салат. Еще салат. Кальмар кольцами. Красной рыбки. Желудок был набит под завязку, а мозг требовал еще и еще. Наверное, люди с булимией в таком состоянии постоянно. Чувствуешь себя жабой, которую надули через соломинку.

Из ресторана мы пошли в конференц-зал, я одним из первых уселся на галерке, закрыл глаза — у меня есть целых пятнадцать минут сна! Мир поблек, размазался, крики отодвинулись на второй план, и я провалился в сон.

Разбудил меня ощутимый толчок в бок. Издалека донесся голос Микроба:

— … рский! Сам! Прикинь!

— М-м-м, — выразил свое несогласие я, разлепил один глаз.

На экране был какой-то мужик… Черт! Там был сам Горский! С бокалом! Я аж проснулся и вытянулся, чувствуя себя нерадивым студентом, задремавшим на парах. Ясно, что это запись, и он меня не видит, но поди ж ты!

— … огромное спасибо, товарищи, за эти эмоции! И от меня лично, и от всех граждан Советского Союза!

Дальше он говорил о каждом футболисте, меня упомянул третьим:

— Александр Нерушимый — образец мужества и стойкости. Заставил нас понервничать! До последнего никто не знал, выйдешь ли ты на ворота после перерыва. Вот это была интрига! Самая мощная интрига месяца! Желаю тебе скорейшего восстановления!

Сначала я думал, что он сделал запись задолго до игры, и нам ее просто крутят, чтобы поднять боевой дух.

— Он смотрел игру, прикинь! — прошептал Микроб.

Горский переключился на Кокорина, сказав:

— Саша Кокорин, как мы убедились, теперь умеет не только стульями размахивать! — тот аж расцвел.

Потом похвалы удостоились Тюкавин и Дзюба.

Я не удержался, поделился мыслями с Микробом:

— Вот так надо к делу относиться! Это Горского проект. Он всерьез занимался популяризацией футбола. Следил за процессом, помогал. Скорее всего, и головы полетели…

— Тише! — шикнул на нас Денисов, и сразу же Горский его вспомнил.

Потом — Джикию, Зинченко. Даже для молодых футболистов, которые еще не сделали имя, нашлось доброе слово. Микроба он назвал самым быстрым игроком мира, предсказал великое будущее.

Федор сжимал и разжимал пальцы, его губы дрожали, глаза блестели. Он так расчувствовался, что готов был расплакаться. В конце концов закусил губу и зажмурился.

Все-таки для нашего народа царь, он же генсек, — величина, наместник Бога на земле. И сейчас все равно что Зевс сошел с Олимпа и благословил, возложив длань. Для них это герой, чьё имя окутано тайной, а я с ним лично беседовал и знаю: он такой же, как я, и мы призваны в эту реальность, чтобы не дать человечеству себя уничтожить.

Перечислив всех футболистов, в том числе запасных и Макса Тойлыева, Горский принялся благодарить тренеров.

Забавно, что они тоже вели себя, как на экзамене, кроме Кузьмича, который, поглядывая на нас, по-отечески улыбался.

Вот это сюрприз так сюрприз! Я аж проснулся, в венах забурлила энергия, и я наконец осознал, что мы сделали! Поймав взгляд врача-бээровца, я подумал о том, успешна ли моя вторая миссия, ведь в народ мы не ходим — это запрещено, а теперь выяснилось, что еще и опасно. И сам собой напрашивался вопрос, есть ли заслуга суггестора в результате, ведь перед каждой игрой он давал установку на победу. Может, именно его слова заставляли команду играть, как единый организм?

Вряд ли кто-то мне ответит на этот вопрос.

Горский закончил речь, поднял бокал за победу и сказал напоследок:

— Товарищи, еще раз спасибо за эмоции! Уверен, мы победим, и вы сделаете для этого все возможное!

Внушает? Не похоже, нет ощущения присутствия чужака. И Микроб нормально реагирует, не кривится. Наверное, внушение так не действует. А вот врач будет применять способности, это точно. И, видимо, не отображается на энцефалограммах футболистов.

Когда Горский закончил, Андрей Хо вскочил и зааплодировал, и все сделали так же, словно Горский присутствовал тут в реале.

Непомнящий поднялся со своего места, и в зале мгновенно воцарилась тишина. Его глаза сияли каким-то особенным светом, словно он уже видел то будущее, о котором собирался говорить. Морщины на лице, казалось, разгладились от переполнявшего его воодушевления.

— Товарищи! — Его голос, обычно спокойный и рассудительный, сейчас звенел от волнения. — Перед нами открывается возможность, о которой мечтали поколения советских футболистов. Мы в финале! В финале чемпионата мира! — Он обвел взглядом конференц-зал, встречаясь глазами с каждым игроком. — История пишется здесь и сейчас, нашими руками. Впервые! Впервые у нас есть шанс взять этот титул, и мы… мы просто обязаны это сделать!

Его слова словно прорвали плотину — зал взорвался оглушительным ревом. В этот момент каждый чувствовал: да, мы готовы творить историю.

Конференц-зал напоминал ядерный реактор, где тысячами мегатонн выделялась энергия радости и запускала цепную реакцию во многих уголках земного шара. Только там, где Бельгия, было черное пятно уныния.

Когда связь прервалась и экран погас, наши продолжали веселиться, и я вместе с ними. Скоро мы узнаем, кто станет нашим соперником. Но еще больше я ждал сеанс видеосвязи, который нам обещан потом. Безумно хотелось поделиться радостью с Риной! Посмотреть на лица «титанов», Саныча и Тирликаса.

И вот экран вспыхнул, постепенно оттягивая внимание на себя. Комментатор с придыханием объявлял участников команд, выбегающих на поле. Ревели фанаты, волновались тренеры. Камеры то и дело показывали их крупным планом.

— За кого болеть будем? — спросил развеселившийся Денисов.

И с Уругваем, и с Италией мы играли.

— За У-ру-ру! — крикнул Микроб, шлепая себя по ляжкам и принялся скандировать: — За красивую игру!

— За красивую игру! — подхватили остальные.

— За победу У-ру-ру, — продолжил Фёдор на манер кричалок американских солдат.

— За победу У-ру-ру! — согласились с ним все, все-таки игра с итальянцами оставила неприятный осадок.

— Кто будет комментатором? — разошелся Микроб. — А то непонятно, что он там бельмечет.

— Саня понимает, — посмотрел на меня Тюкавин.

— Я! — вызвался Кокорин. — Я хочу. Где мой громкоговоритель или микрофон?

Валерий Кузьмич поддержал его шалость, протянул микрофон, и мой тезка сказал:

— Три-два-раз провэрка связь, да? Как слышно? Вижу — хорошо. И таки шо там у нас на поле? Сине-белые против белых. Итальянцы в основной форме, уругвайцы в гостевой, белой. Белые начинают и выигрывают! Давайте, братишки, поднажмите!

Микроб вместе со мной, устроившись в первом ряду, нервно постукивал пальцами по подлокотнику. Позади него Андрей Хо с Сэмом шепотом обсуждали стартовые составы. Кокорин, сидящий в середине первого ряда, демонстративно показывал равнодушие.

Уругвайцы потеряли мяч практически сразу. Итальянская машина заработала — Барелла подхватил мяч, молниеносно отдал на Кьезу, и пошла первая волна атаки.

— Смотри, смотри как прессингуют! — Денисов подался вперед, толкнув локтем Тюкавина. Тот только кивнул, не отрывая взгляда от экрана.

Матч разворачивался как по нотам — но не в пользу южноамериканцев. Уругвай, обычно такой непредсказуемый и яркий, сегодня словно потерял себя. Их атаки были похожи на метания загнанного зверя — хаотичные, нервные, бессистемные. А итальянцы двигались как единый организм. Каждый пас, каждое перемещение — все было выверено до миллиметра.

— Да что они творят! — не выдержал Кокорин, когда очередная атака уругвайцев разбилась о монолитную защиту Скуадры Адзурры.

Зинченко, поначалу отпускавший едкие комментарии, постепенно затих. Его ухмылка сменилась озабоченным выражением, когда он наблюдал, как итальянская защита раз за разом гасит любые попытки прорыва. Джикия, сидевший у самого экрана, вскочил, когда на поле появился Кавани.

— Ну все, сейчас начнется!

Но не началось. Даже легендарный форвард выглядел беспомощным против этой отлаженной машины.

Второй тайм стал катастрофой для Уругвая. Первая же атака — и Кьеза вколачивает мяч в ворота.

— Вот это я понимаю — концентрация, — процедил сквозь зубы Карпин, стоявший у стены.

Пятнадцать минут спустя Локателли удвоил преимущество, и в комнате повисла гнетущая тишина.

Оставшееся время превратилось в демонстрацию силы. Только невероятные сэйвы уругвайского вратаря спасали команду от полного разгрома. Муслера, казалось, в одиночку сражался против всей итальянской сборной.

Когда прозвучал финальный свисток, Непомнящий медленно поднялся со своего места. Его взгляд скользнул по лицам игроков — все они выглядели так, словно сами только что отыграли тяжелейший матч.

— Вижу, вы все поняли. Вот, с кем нам предстоит играть. Так что не расслабляемся! Мобилизуемся — и вперед!

В воздухе повисло что-то особенное. Да, мы уже совершили невозможное, пробившись так далеко. Можно было бы успокоиться на этом… Но нет. Глядя на лица товарищей, я видел в их глазах одно — жажду победы. Мы были согласны только на золото. Только на победу. И ничто другое нас уже не устраивало.

Глава 27

Ожидание хуже смерти

Лос-Анджелес… Голлливуд, пальмы, пляжи, красивая жизнь. Мои молодые коллеги, не отравленные суперобложкой красивой жизни, не особенно расстроились, когда нам объявили, что — никаких экскурсий, никаких встреч, в том числе с журналистами, пока мы не отыграем. Слишком высоки ставки и слишком высок риск. Потому мы сидели взаперти. А вот кто хоть немного застал девяностые с культом США, тот смотрел за окно автобуса, на котором нас возили на тренировки, со вселенской тоской.

В городе-празднике был суперпраздник. Один раз мы немного постояли в заторе, пока шло карнавальное шествие: красавицы-кошки в бикини на передвижной платформе. Следующая платформа — диснеевские персонажи. Потом — супергерои. И, наконец, — какие-то музыканты, судя по тому, какой рой зрителей их сопровождал, популярные. За ними ехали сияющие кареты, люди на лошадях, пираты и прекрасные дамы. Катился драккар с викингами. А может, там были не викинги, а скандинавские боги. Конечно же — индейцы, обильные перьями, и на платформе — Кетцалькоатль.

И — пестрые флаги на плечах болельщиков, как накидки супергероев. То здесь, то там мелькали итальянские флаги, красные — надо полагать, наши. Слышались крики: «Форца, Италиа!» Ощущение праздника влекло влиться в поток, веселиться и знакомиться с местными… Эх, жаль, Колесо не с нами! Тут такие разноцветные красотки, раздетые жарой, что он обильно увлажнил бы дорогу слюной.

Но — никаких развлечений. Мы контактировали с местными строго через посредников. Правда, чтобы еще больше нас мотивировать, Непомнящий пообещал, если мы выиграем, день в Лос-Анджелесе, а может, и два. Причем отрываться будем под надзором, но по полной: рестораны, экскурсии, карнавалы…

В душе боролись жажда ощущений и осторожность, ведь пророчество Гусака никто не отменял. Мало ли психов. Вдруг какому-то покажется, что именно я виноват в проигрыше любимой команды? Охрана у нас, конечно, есть, но ее явно недостаточно. Потому между сияющим Лос-Анджелесом и моим неродившимся ребенком я выбираю ребенка.

Сегодня в 17.00 здесь же пройдет игра за третье место между командами, проигравшими в полуфинале: всеми нелюбимой Бельгией и Уругваем.

А завтра будет финальная битва титанов: СССР против Итальянцев.

Местная пресса, которая в начале чемпионата не рассматривала нашу сборную как серьезного игрока, сейчас высказывалась осторожно, как и футбольные эксперты. Потому что их прогнозы касаемо нас не просто не сбылись, все происходило с точностью до наоборот.

Теперь одни продолжали твердить, что на Италии наше везение уж точно закончится, а другие обещали интересную игру с непредсказуемым финалом. Была и желтая пресса, утверждавшая, что наша сборная сплошь состоит из суперлюдей, которые научились маскироваться, причем под подозрением был не я и не Микроб, а Кокорин и Денисов с Коровьевым. Последний так вообще не отравился, а выгорел. Авторы таких статей призывали внимательнее проверять гостей из СССР.

Гоняли нас тренеры все эти дни, наигрывали новые схемы: Дзюба и Тюкавин, Сэм и Тюкавин. Сэм и Кокорин, Дзюба и Кокорин. Потому что сборная Италии сделала ставку на дриблеров, да, у них есть и огромные нападающие, например, у Скамакки рост под два метра, у Ретеги — 186, но в поле выходили Кьеза, Эль-Шаарави и Распадори. Пожалуй, это самая низкорослая сборная на чемпионате. У них и защитники в основном до метра восьмидесяти.

Интересно, как мы сыграем? Если честно, я долго думал об этом. Итальянцы — дриблеры, фокусники, волшебники с мячом. А мы? Мы — русские медведи, как нас тут называют. Да, есть у нас свои техничные ребята — Микроб, например, или Зинченко. Но наша сила — в другом — в мощи, в характере, в желании умереть, но не отдать мяч. Думаю, тренеры остановятся на 3−4–3. Три защитника, чтобы встречать этих фокусников плотно, не давать им разбежаться. Четверо в средней линии — двое по флангам, двое в центре. Фланговые должны успевать и назад, и вперед, благо сил у парней хватает. А в центре… в центре нам нужен контроль. Тотальный контроль мяча, территории, темпа игры. Ну и впереди — тройка. Таргетмен в центре — либо Дзюба с его габаритами и умением продавить, либо Тюкавин, который хоть и помельче, но цепкий, как клещ. А по краям — скорость, ребята, способные убежать в быструю контратаку. Итальянцы любят атаковать большими силами? Пусть. Мы их накажем за это.

В отличие от нашего основного состава, где есть настоящие ветераны — Денисов, Дзюба, Кокорин, и молодые ноунеймы — Зинченко, Микроб, Коровьев, я, средний возраст итальянских игроков — 26–30 лет. То есть это уже опытные, но еще молодые игроки на пике физической формы. Никаких тебе Кьеллини и Бонуччи, как бы прекрасно они себя ни зарекомендовали.

И еще они несколько раз меняли тактику нападения примерно, как мы. Но мы лосей ставили в начале игры, а потом выпускали технарей, они поступали наоборот. И это делало грядущий матч непредсказуемым, потому что мы не знали, чего от них ждать. Что защита у них — стена, факт. Что много универсалов, которые перестраиваются мгновенно, тоже факт.

И по всему выходит, что у нас более неповоротливая и тяжеловесная команда, и самая правильная стратегия, на которой стоял Бердыев — играть от защиты. То есть разочаровать болельщиков скучным футболом, чтобы попытаться вытащить победу по пенальти, как это было с испанцами на мундиале.

Карпина взяли помощником главного тренера, видимо, в противовес Бердыеву, он жаждал активных действий и считал, что наш конек — резвое и непредсказуемое нападение. Он же предлагал сделать ставку на дриблеров, Тюкавина с Кокориным. Непомнящий и Тихонов пока все обдумывали, но все больше склонялись к игре от защиты.

Каждый был прав по-своему, и шансы на победу и так, и эдак были равными.

Что ж, посмотрим, как будет на самом деле.

Между тем, свою травму я полностью залечил и был готов к труду и обороне. Коровьев резко пошел на поправку и должен был лететь домой вместе с нами, а вот Игорь Акинфеев все еще ходил с рукой на перевязи, но расстроенным не выглядел, радовался за нас. Он отлично понимал, что это его первый и последний чемпионат, дальше Игорь рассчитывал выбить финансирование школы вратарей и возглавить ее — точно, как в реальности Звягинцева.

Сегодня мы почти не напрягались. Так, погоняли мяч, поговорили, еще погоняли, потому что завтра надо быть бодрыми и полными сил. От настроя команды победа зависит не меньше, чем от профессионализма.

В три дня мы поехали в гостиницу — самую обычную, в стиле лофт, без пафоса и излишеств, перекусили и отправились в конференц-зал болеть за Уругвай, разгромленный итальянцами. Мы так привыкли за них болеть, что они стали нам, как родные.

Мы пришли на пятнадцать минут раньше трансляции, и в этот раз на экране были не опостылевшие футбольные эксперты, а стадион. Организаторы сделали обзорную экскурсию для тех, кто не сможет присутствовать на игре, чтобы зрители прониклись атмосферой.

Конечно, это не игра года, а битва за третье место, но все равно народу было море. Женщины, мужчины, подростки — семьями, в одиночку и группами через металлодетекторы стекались к гигантскому стадионы Соу-Фай. Он был странным, не похожим на футбольный стадион, и напоминал гибрид оперного театра в Сиднее и оранжереи. Белые колонны держали прозрачный свод, он казался легким и воздушным. Но я понял, что первое ощущение ошибочно, когда стадион показали изнутри и сверху: полные трибуны, спускающиеся ярусами, крошечное поле, где игроков можно разглядеть разве что в бинокль, а под прозрачным куполом крепились огромные экраны, будто бы вмонтированные в гигантские очки дополненной реальности, на экранах играл оркестр на фоне логотипов спонсоров и пела латиноамериканская группа.

Ее сменили фотографии футболистов. Первым был смеющийся Кавани, его сменил Лукаку, и так — ровно до начала матча.

— Хорошо, что крытый, — проворчал Микроб. — Солнце будет не так печь.

— А я уже привык, — сказал Руслан Топчи.

— Тебе проще, ты — крымчанин, — отозвался Денисов. — У вас лето — равно пекло. Но и мы, северяне, более-менее адаптировались.

— Ну не такое пекло…

— Все, давайте смотреть, — осадил нас Микроб.

Реклама на экранах закончилась, и появились выходящие на стадион команды, которые сверху виделись как красные и голубые точки.

Дальше началась обычная трансляция. Бельгийцев трибуны освистывали, уругвайцам рукоплескали.

Южноамериканцы очертя голову ринулись в атаку, которая сразу же захлебнулась. Недолгая толкотня в центре поля, и вот уже бельгийцы у ворот противника. Первый удар — вратарь спас.

— Ну что вы! — воскликнул Микроб.

Сразу второй удар — в этот раз мимо. Атака уругвайцев. Но защитникам удалось отобрать мяч и перевести игру на половину поля соперника.

В принципе, с первых минут было понятно, что бельгийцы техничнее, и наших фаворитов спасет только чудо, на него мы и надеялись.

Первый мяч в ворота Меле залетел на десятой минуте первого тайма, Микроб аж взвыл от досады. Но уругвайцы не сдались, они выжимали из себя максимум, но бельгийцы придерживались своей обычной тактики: забили и окопались в защите, которая у них железобетонная, и дерзкие наскоки нападающих разбивались волнами о волнорез.

Тут даже судьям особо стараться не надо, бельгийцы объективно сильнее. Наскоки уругвайцев напоминали атаки кавалеристов на танк: да, красиво, да, отчаянно, но бесполезно. Южноамериканский футбол, построенный на страсти и индивидуальном мастерстве, разбивался о европейскую машину — системную, хорошо отлаженную, работающую как часы.

Надо отдать должное нашим фаворитам, сражались они самоотверженно и создали даже пару опасных моментов, но увы, первый тайм остался за сборной Бельгии. Команды удалились в подтрибунное, и Микроб задумчиво произнес:

— Блин, а мы круты! Такую сильную команду разделали!

— И это при том, что судья мешал, — поддержал его Денисов.

— Вы молодцы, — обернулся к нам Валерий Кузьмич. — И молодцы, что понимаете, как придется тяжело, но я верю в победу!

Карпин убавил звук, встал и сказал:

— Никаких сомнений! Мы — чемпионы!

— Ура! — воскликнул Сэм, но в этот раз ему ответило сдержанное молчание.

— Соберитесь, парни, — продолжил врач-бээровец, сидевший рядом с тренерами, чем вызвал недоумение, но я знал, зачем он говорит и что сейчас будет.

Микроб стиснул зубы и закусил губу — он тоже знал.

— Очень важно войти в завтрашний день спокойными и собранными. Я представляю ваши сомнения и тревоги, но в одиннадцать вечера, перед общением с близкими, вы примите снотворное. Через сорок минут оно подействует, и вы будете восемь часов спать без сновидений, а утром проснетесь уверенными в себе, сильными и собранными. Вы сделаете невозможное и принесете стране победу! Вы должны верить в себя и выложиться по полной.

Микроб побледнел, зажмурился и сжал подлокотники, а я ощущал прикосновение перышка к своему сознанию и не впускал внушение.

Говорил врач недолго, закончил — здоровьем и уселся на место. Ровно в это время начался второй тайм, который мало отличался от первого. Осмелев, бельгийцы ринулись в атаку и забили второй гол — Лукаку красиво пробил головой после подачи с углового. Уругвайцы огрызнулись парой опасных контратак, но безуспешно. Так и закончилось — 2:0, и бельгийская сборная, которую все по понятной причине недолюбливали, спокойно забрала бронзу. Команда-компьютер, команда-автомат. Даже радовались они как-то механически — отработали программу, получили медали, можно улетать домой.

Несогласные с поражением своей команды уругвайские болельщики обиженно свистели и расходились раньше времени, выказывая свое презрение, но это не мешало победителям ликовать. Третье место — это хорошо. А у нас в кармане как минимум второе, но нам этого мало, чертовски мало!

Потом был ужин, а в одиннадцать — традиционный сеанс связи с родными.

Рина выглядела бледной и невыспавшейся — так часто бывает на поздних сроках, когда ребенок пинается — раз, два — большой живот мешает найти удобную позу, особенно если женщина раньше любила спать на животе. Увидев меня, она улыбнулась, протянула руку к экрану и прошептала:

— Сашенька, как же я соскучилась! Как же я тебя люблю!

— И я, моя девочка, — невольно улыбнулся я. — Как там вы?

— Да все так же. Срок перенесли на седьмое — десятое августа, то есть, думают, что малыш появится на свет немного раньше.

— Значит, я еще увижу тебя кругленькой.

— Пойду я спать, Сашенька! — Рина поднялась, тяжело опершись о стол. — Досыпать то есть. Всю ночь малыш спать не давал.

Странно она себя ведет, как будто не рада мне. Обычно она досиживала до последнего, меня чуть ли не оттаскивали от экрана.

— Что случилось? — спросил я.

— Все хорошо. — Рина попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. — Не спала. Не хочу, чтобы ты видел меня такой.

Еще более странно. Во время двух предыдущих созвонов она тоже была сонная, но, увидев меня, оживлялась.

— Говори, что случилось! Иначе я не усну перед важным матчем. Буду утром вареным, как ты, и что нам делать? Как играть?

— Да с чего ты взял! — жена старалась сделать голос бодрым, но звучало фальшиво.

Все так же опираясь на стол, она попыталась присесть, но покачнулась и начала заваливаться набок. Я мгновенно взмок от ледяного пота, вскочил и вцепился в экран, будто бы мог ей помочь сквозь время и расстояние.

— Рина!!!

К Дарине бросилась свекровь, которая, видимо, приехала, чтобы дочери не было так одиноко, заорала:

— Помогите! Врача! Врача!!!

На мгновение она тоже исчезла из поля зрения, а когда появилась, посмотрела в объектив и прошипела:

— Это все из-за тебя! Ей плохо, а она терпит, расстраивать тебя не хочет. Будь ты проклят!

Не сдержавшись, свекровь плюнула на линзу объектива. Связь прервалась. На мой крик в комнату ворвались наши операторы, а я так и стоял, вцепившись в экран и не в силах разжать рук.

Неужели опять я потеряю самого близкого человека? И жену, и ребенка. Я запрокинул голову и мысленно обратился к богине: «Зачем? Пусть они живут, пожалуйста! Без них все бессмысленно!»

Операторы попытались наладить связь, в комнату вошел Денисов, он был следующим в очереди.

— Саня, что случилось?

Его голос прозвучал, как пощечина, и только теперь я отпустил экран, развернулся, опустился на стул и сжал виски.

— Жена беременная упала в обморок.

— Ну-у, у них это бывает.

— Поздний срок! — вскинул голову я. — Свекровь сказала, что ей было плохо, но она терпела, чтобы не сорвать мне игру. Ну, я расстроюсь, буду волноваться и косячить.

Вскочив, я принялся мерить шагами комнату.

— Мне нужно знать, что там. Иначе я спать не смогу.

Второй раз я не переживу потерю. Как в той реальности выжил — большой вопрос.

— Мне жаль, — растерянно пробормотал Денисов, заозирался. — Поговори с тренерами, у них-то связь должна быть…

Когда снова восстановили изображение, ни Рины, ни свекрови не было, была жена Денисова. Вместо мужа с ней заговорил я:

— Девушка, миленькая, скажите… Беременная девушка — это моя жена, что с ней?

— Они в коридоре, девушка… Вы ее муж? Саша Нерушимый, я вас узнала!

— Да, да, муж. Что с ней?

— Сейчас.

Женщина ненадолго исчезла, а когда появилась снова, сказала:

— Похоже, девочка рожает.

— Она в сознании? — спросил я.

— Да, плачет. У нее схватки.

Камень на душе не то чтобы упал, чуть откатился в сторону. Просто преждевременные роды, это не угрожающая жизни ситуация. Риски есть, но они не так уж велики. Срок большой. Ребенок уже сформировался, и он, и Рина должны выжить!

Но почему сейчас, когда столько на кону? Я ж теперь только о ней буду думать! Что там? Как?

— Извините, — уронил я и бросился вдоль лобби к номеру врача-бээровца, требовательно постучал в его дверь.

— Кто? — раздраженно спросил он.

— Нерушимый. Откройте, это срочно!

Щелкнул замок, распахнулась дверь, и бээровец предстал передо мной в перекошенной футболке и спортивках — видимо, он уже собирался спать и одевался в спешке. Но когда он увидел меня, раздражение на его лице сменилось обеспокоенностью.

— Что случилось?

Расхаживая по номеру, я сбивчиво изложил суть проблемы и закончил:

— У вас должна быть связь с Союзом. Нет, не так: я знаю, что она у вас есть, и очень прошу узнать по своим каналам, что с моей женой и ребенком.

Бээровец потер подбородок и прогудел:

— М-м-м…

Я усилил натиск:

— Я не смогу нормально играть, если не узнаю!

— Хорошо. У нас, в смысле, в СССР, сейчас раннее утро. Если у твоей жены начались преждевременные роды, ее сперва отвезут в больницу, пройдет несколько часов, пока появится конкретика.

— Я буду ждать. Все равно игра только в пять. Посплю дольше остальных.

— Ты ляжешь спать, — велел он, и снова будто перышком по мозгу провели. — А утром я все тебе расскажу. Обещаю выяснить в деталях.

— Нет, я не усну. Буду слоняться из угла в угол, фантазировать всякое.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, почесал висок, и промелькнула тень сожаления.

— Хорошо. Но не спать придется минимум до часу ночи — на случай, если девушку будут кесарить, а не она родит естественным путем. Если родит сама, то это часа четыре. Ну, может, три.

— Сколько надо, столько и буду ждать!

— Я уже понял, что в интересах целой страны уложить тебя спать пораньше.

— Да что мне целый мир, когда жизнь близкого под угрозой, — осадил его я.

— Ты прав, — кивнул он. — Все-таки попытайся заснуть, обещаю тебя разбудить, когда что-то узнаю.

Я отправился к себе и ходил из угла в угол. Потом бродил по коридору. Встретил Микроба и все ему рассказал. Фёдор, молодец, пошел со мной, понимая, как мне трудно быть одному, пытался шутить и всячески меня поддерживать, но я выпроводил его.

Выключил свет, сел в кресло, сжал голову руками и погрузился в себя, где сознание металось от «все будет хорошо» до «за все надо платить, дали везение — заберут любовь».

В полвторого ночи вошел бээровец и отчитался:

— У твоей жены было предлежание плаценты. Прокесарили. Роженица спит после общего наркоза. И с ней, и с ребенком все в порядке.

Я улыбнулся, провел ладонями по лицу.

— Кто у меня? Мы до последнего не знали.

— Мальчик, кто же еще? — ухмыльнулся бээровец и ушел, уже у двери обернулся и сказал: — Поздравляю с рождением нового человека!

Уже лежа в постели, я вдруг осознал, что не смогу понять, врет он мне или нет, пока не включат трансляцию с Риной. На его месте я выждал бы два часа и просто сказал, что все в порядке, даже если это не так — дабы не выбивать из колеи вратаря.

Все прояснится завтра. Как же, черт побери, много должно проясниться завтра!

Глава 28

Что день грядущий нам готовит?

Нормально поспать так и не получилось. Только смыкал веки, как появлялась Рина — бледная, уставшая, с синяками под глазами, и фантазия подсовывала варианты развития событий один ужаснее другого. Я всеми силами заставлял себя верить словам бээровца, но подтачивали сомнения, что он мне специально соврал, чтобы не ломать игру.

Потому что опыт прошлой жизни говорил: за все нужно платить, и если все великолепно в одном, в другом будет полный швах. Исключения… а нет исключений. «Если боль твоя стихает, значит, будет новая беда».

Исключение — беспросветность, когда плохо во всем, как у Звягинцева в последние месяцы жизни.

Когда я все-таки заснул, мне приснилось, что я дома, а Рины нет. Я ищу ее, но никто не знает, куда она подевалась. Меня преследовали фанаты, мешали, я метался по друзьям и знакомым. В итоге нашел не Рину, а Алену, которая выкатила претензии, что я предал все хорошее, что между нами было, и изменил ей с молодой.

В итоге я проснулся под утро, долго ворочался, крутил кино, и каждая попытка убедить себя, что все будет хорошо заканчивалась тем, что «хорошо» превращалось в «horror show». Хотелось подорваться и бежать к Пронину, чтобы он по своим каналам узнал, что там дома. Причем желательно было потребовать присутствия при разговоре с врачами, дабы убедиться, что он меня не обманывает.

Здравый смысл уговаривал не делать этого. Если Рину правда прооперировали, она сейчас в реанимации, спит после наркоза. К ней никого не пустят, и получить доказательство, что она жива, не получится. Тем более мне не покажут ребенка.

Да и если обманывает, и случилось ужасное, мне лучше этого не знать. Я тогда не смогу нормально играть и подведу не только команду, но и сотни миллионов людей, которые в нас верят.

Но что мне эти люди, когда опасность угрожает самому дорогому человеку во вселенной?

Сон переплелся с реальностью. Вроде я заснул, очутился в вагоне метро без опознавательных знаков, стал расспрашивать людей, где я, но они меня не видели. Станция, где я вышел, оказалась пещерой, сквозь которую текла река, и старик на лодке увозил Рину с младенцем на руках. Я метался вдоль берега, кричал, чтобы она прыгала в воду, но жена меня не слышала.

Вода начала каменеть, превратилась в рельсы, старик и Рина исчезли. Все нарастая, приближался перестук колес поезда: тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Я открыл глаза и понял, что в дверь стучали. Глянул на часы: начало десятого утра! Выходит, я долго спал, но ощущение было, словно меня переехал тот самый поезд.

Прошлепав босиком к двери, я открыл, и в номер вошел Пронин с планшетом, буркнул, присаживаясь в кресло:

— Доброе утро.

Я взял протянутый планшет, где была запись спящей Рины в больничной палате.

— Она спит. На связь выйти не может, — отчитался врач-бээровец.

Дальше мне показали крошечный красный комочек — моего ребенка. Он тоже спал. От радости сердце забилось чаще, но быстро проснулся скепсис: снять можно все что угодно, можно успокоиться, только если Рина сама со мной заговорит. Увы, это случится не сегодня.

— Пора на обследование, — напомнил Пронин. — И так все перенесли на половину одиннадцатого.

Только я собрался идти в душ, как снова постучали, и одновременно вошли Непомнящий и горничная с подносом, где был молочный коктейль, похоже, творог, хлеб с маслом, яйца.

Пронин кивнул Валерию Кузьмичу и удалился.

— Саша, поешь, — сказал главный тренер. — У тебя есть время, через полчаса мы выезжаем.

— Пожалуй сперва в душ, — ответил я, разглядывая завтрак и пытаясь понять, хочется ли мне есть.

— Хорошо, — Валерий Кузьмич привалился к стене, словно он сильно устал. — Слышал, что у тебя случилось, и представляю, каково тебе.

Если бы он знал, что я уже терял любимую женщину, потому мой страх за жизнь Рины умножен на три!

— Кризис миновал, — продолжил он. — Виталий Евгеньевич уже сказал тебе. Как ты себя чувствуешь?

Я прислушался к ощущениям и молча пожал плечами.

— Выглядишь неважно. Если нужно будет вздремнуть после обеда, только скажи. Сейчас все зависит от тебя. Понимаю, это сложно, потому прошу от своего имени, от имени парней и болельщиков: соберись.

Я посмотрел ему в глаза.

— Обещаю, на поле все будет иначе, я буду думать только об игре. Это фантастический шанс, и его нельзя упустить.

— Спасибо, мы очень на тебя рассчитываем.

Звягинцев после ночи кошмаров был бы, как вареная гусеница, я же не чувствовал усталости, вот что значит молодой и все еще растущий организм. Да, он растущий, потому что миелинизация нервных волокон у мужчин завершается к двадцати трем годам. Вот тогда организм можно считать полностью сформировавшимся.

— Я не подведу.

Валерий Кузьмич остановил меня и сказал:

— В Михайловске работают наши люди. Как только твоя жена сможет говорить, она передаст тебе привет, запишет послание. Надеюсь, это случится до начала игры, чтобы ты был спокоен.

Непомнящий говорил так, словно жизнь Рины и правда вне опасности, и я немного успокоился. Принял душ, поел — причем с аппетитом.

Потом мы всем автобусом поехали в медцентр, где сдали жидкости на запрещенные препараты и у нас сняли энцефалограмму. Парни сосредоточились на футболе, веселье уже не было безудержным, стало строго дозированным, а после проверки словно сошло на нет, и начало расти напряжение. Всем было не до меня и моих проблем.

Если бы не Рина, я мандражировал бы вместе с ними, а так переживал по другому поводу: как там она? Постепенно страх за ее жизнь сменился чувством вины, что я не могу быть рядом в такой трудный момент. Зато рядом исходит ядом свекровь.

Лежа подключенным к аппарату, поглядывая на темнокожего врача-функционалиста, я мечтал, чтобы это скорее закончилось, я побежал к Пронину узнать, есть ли новости от Рины. Вдруг он покажет мне ее обращение, и тогда я окончательно успокоюсь.

Когда все пошли на обед, я рванул к бээровцу, но он лишь развел руками. Не может, мол, Рина ничего связного сказать. Он показал мне жену на планшете: видишь, спит. Видишь: приборы показывают, что пульс чуть снижен, давление тоже. Но это нормально в таком состоянии.

— До сих пор спит? — воскликнул я. — Обычно за пару часов отходят уже.

Но Пронин подготовился и включил обращение анестезиолога, который ведет Рину. Это был подтянутый мужчина лет тридцати пяти.

— Александр, здравствуйте, — сказал он. — Выходя из наркоза, Дарина была возбуждена, не понимала, где находится, грозилась побить какую-то Лизку, требовала вас, потому мы ввели ей седативные препараты, чтобы она проснулась без подобных спецэффектов. Спасибо за понимание, наберитесь терпения.

Теперь у меня началось психомоторное возбуждение. Побить Лизку… значит, и правда жена приходила в себя. Но все равно здесь что-то не так. Значит, это было не обычное кесарево, а имелись осложнения, сложная операция длилась долго. Или я зря себя накручиваю? Просто организм Рины не принял препарат. Она жива — это главное.

Но паранойя говорила: не факт, что на приборах — показатели ее жизнедеятельности. Однако жажда жизни победила, я упал на кровать и полчаса продрых, а перед финальным матчем проснулся бодрым и готовым к подвигам. На прокачку перед игрой меня не позвали, позволили поспать — ну а толку с вратаря? К тому же кто кого пасет и кто кого страхует, проговаривалось уже много раз.

Потому я титаническим усилием воли отогнал мысли о Рине. Чем я помогу ей? Ничем. А вот если проиграем, она расстроится. Возьму и выиграю для нее, и посвящу ей нашу победу. Да, так и сделаю.

Потому я занялся изучением итальянского. Слова, которые могли бы использоваться при ударах по воротам, я уже просмотрел, а с моей памятью этого достаточно, чтобы запомнить. Но возникли сомнения, что я изучил все. Убедившись, что полностью подготовлен, я взял себя в руки и погнал к нашим, заседающим в конференц-зале, где как раз делал внушение бээровец.

Интересно, насколько эффективно оно работает? Мы сильные, мы смелые, мы все можем. Внушение просто помогает собраться или мобилизует скрытые резервы организма? Этого не узнать никогда. Но приятнее думать, что дело не в установке, а в том, что мы и правда талантливы.

Непомнящий, стоящий у стены, повернул голову, подождал, пока я подойду, и на его лице отразилось облегчение.

— Я обещал, — уронил я, проходя мимо. — Полностью готов и собран.

* * *

Как же хотелось попасть на Соу-Фай с центрального входа, очень необычный атмосферный стадион. Но в подтрибунное мы заходили с черного входа, сосредоточенные, с сияющими глазами.

В раздевалке мы расселись по скамейкам, я оглядел парней. Сэм замер, как перед решающим прыжком. Микроб оперся о колени, сплетя пальцы, он был не здесь. Руслан Топчи нервничал, притопывал, его глаза бегали. Кокорин сверлил взглядом Непомнящего: «Выпусти меня, выпусти меня, я птица счастья сегодняшнего дня». Дзюба был уверен в себе. Тюкавин — уверен в том, что проведет все время на скамейке. Джикия не мог дождаться, когда же. Зинченко, закрыв глаза, шевелил губами.

В общем, все морально готовились. Время текло медленно, будто издеваясь. Чувствуя растущее напряжение, Карпин, глянув на часы, сказал:

— Мужики, вы вообще понимаете, что происходит, а? Мы в финале! Мы уже как минимум — серебро. И это просто рекорд, просто вот в книгу Гиннесса! Серебро — впервые в истории Союза. Все говорили, что мы не сможем. Но сумели же! Вспомните, что вначале писали. А сейчас — совсем другое дело! Остался один шаг до Олимпа.

Заговорил Тихонов, выборочно обращаясь к игрокам:

— Самат, пожалуйста, аккуратнее. Тебя будут провоцировать — не поддавайся. Артем, смотри по сторонам, а то ты порой прешь, как носорог. Изящнее надо. Игорь Денисов, следи за обстановкой, ты самый опытный. Фланги, если играем от защиты — не геройствуйте.

— А мы — от защиты разве? — вскинулся Кокорин. — Они только этого и ждут.

— Стандартные 5−3–2. Привычный расклад. Знакомые все лица. Но вы — команда, единое целое, — сказал Непомнящий. — Играйте. Трансформируйтесь. Когда вы играете, у вас получается лучше всего. Они пытаются вычислить нашу стратегию, как и мы — их. Но ситуация на поле диктует свои условия, надо уметь перестраиваться. Не забывайте поглядывать на бровку, мы подскажем.

Валерий Кузьмич взял паузу, посмотрел каждому в глаза. Ощутив его взгляд, я почувствовал тепло, родительскую поддержку, что ли. Совершенно искреннее участие.

— Чего сидим? — нарушил тишину Карпин. — Кого ждем? Идите — вон там ваши золотые медали, там ваши значки заслуженных мастеров спорта. Там, на зеленом поле. Давай-давай!

И мы пошли. По пути я пробудил солнце за грудиной, направил жидкий огонь к мозгу, рукам, ногам. Красно-белая футболка шагающего впереди Денисова стала ярче, я с уверенностью мог сказать, что видел каждое волоконце ткани, а если посмотреть вдаль — каждую неровность, казалось бы, идеально гладкой стены.

Смогу. Сможем! Против нас жесткая и неуступчивая Италия, которая, кроме техники и скорости, еще основоположник «катеначчо». То есть тягучая игра, мелкий фол, вязкая многослойная оборона и резкие выпады. Это нам не говорили на установке — это мы и так все знали, засмотрев записи их игр до дыр.

На стадионе грянул рев болельщиков, на мгновение оглушив меня, и к воротам я шел чуть шальной. Стадион ревел, пел песни и колотил в барабаны, как в последний раз. Впрочем, так и есть: финал, конец чемпионата.

Началось приветствие игроков, мы шли по кругу и стукались кулаками, вглядываясь в соперников. Кьеза. Жоржиньо. Барелла. Фолоруншо. Эль-Шаарави…

И главное — они узнавали меня, во взглядах читалось уважение.

Красиво, наверное, смотрелось сверху: две ползущие друг навстречу другу змеи, красная и синяя.

Я встал в ворота, коснулся перекладины, прищурившись на ядовитое солнце, посмотрел в белесое знойное небо, вдохнул раскаленный воздух. Какое же пекло! Еще не прыгал, а уже весь мокрый. Маленькое преимущество итальянцев: хоть мы уже адаптировались, они все-таки более привычные к жаре. Ничего, прорвемся. Вон, как нас поддерживают! Вон, сколько красных знамен на трибунах! А ведь это все иностранцы!

— Спокойно, спокойно! — подпрыгивал на месте и покрикивал от центра поля капитан — Денисов. Игорь — наша опора. Выжигал центр поля во всех матчах. Я и не представлял себе другого опорника. Да и не нужен мне был другой!

Прозвучал свисток — словно холодной водой окатило. Началось!

Сердце сорвалось в галоп — чуть не погасло солнце за грудиной. Все-таки финал чемпионата мира. Кто не волновался бы⁈

Я сосредоточился на поле. Мяч был у наших. Пошла распасовка, заметались сине-белые итальянцы. Ага, не ожидали такого натиска? К концу чемпионата у наших сил было, как у застоявшихся коней.

«Титанов» на поле выпустили с первых минут. Так оказалось к концу игр «на вылет», что и сил у них было больше в запасе, да и игру не только не портили — вели! Так что слева Микроб бороздил бровку, а в нападении к здоровенному Дзюбе — здоровенный же Сэм.

Итальянцы выпустили дриблеров, Эль-Шаави и Распадори, Кьезу поставили на правый фланг, в противовес нашему Микробу, Жоржиньо играл на бровке слева. Что у нас, что у них края мощнейшие.

И тут же, сразу, итальянцы показали, какой будет футбол. Они как мелкой сетью накрыли все поле, а если теряли мяч, так сеть сжималась, сразу двое-трое кидались на нашего… Если же не получалось, так просто — дернуть за футболку на вираже, чуть подтолкнуть в спину, заплести ноги…

То, чего все опасались. Угрозы травмы вроде как нет, явного нарушения — тоже, так, чуть-чуть. Судья даже свисток давал не на каждом таком столкновении. Ну а что? Футбол — игра контактная. Это вам не балет с мячом на зеленом газоне.

Наши, не сговариваясь, скопировали манеру игры итальянцев и тоже давай толкаться, но и на эти шалости судья закрывал глаза, так, посвистывал, пальцем грозил. Спасибо, откровенно не топит, как было с бельгийцами.

Я глянул на тренеров: Карпин был доволен, Бердыев качал головой и поджимал губы, рискуете, мол, ребята! Ой, доиграетесь!

Меня в игру включили чуть ли не с самого начала, и я перестал смотреть по сторонам. Пас вратарю чуть не с центра поля — это карпинские заготовки. Мол, пусть бегают без мяча — это утомительно и нервно. А я уже как врежу по мячу, как пошлю его вертикально вперед на двух «столбов»… Ногой по краям старался не бить — там просто чуть скосить, и сразу в аут, а мяч терять нельзя. Пока ты с мячом — тебе забить не могут. Не обязательно забьешь ты — но тебе точно не смогут!

А вот и первые удары издали… Присматривались, прицеливались, настраивались ребята из «Скуадры Адзуры» и давай проверять меня на прочность. Но когда из центра поля — неопасно, с моей-то скоростью реакции. Главное не зевать. Я и не зевал, превратившись в зрение и слух и готовый к прыжку в любом направлении.

Но в целом вроде итальянцы не сильнее нас. Ну, так мне казалось со своего места. Не было этой машины на поле, как у Германии. Не было сверхскоростей французских крайних нападающих, не было мощи англичан. Ну, Италия, да. Техничны, даже очень. Удары точные. Чуть не с центра поля — четко в ворота.

Взял, стукнул о газон — направо.

Потом взял так же, постучал — налево…

А вот если снизу, если удар ногой — то подальше и по центру.

У них среднеевропейское построение 4−3–3 более атакующее, чем у нас, если бы у нас пятеро защитников в линию стояли. А так центр поля наши потихоньку, потихоньку, а захватывали. Упирались, и оказывалось, что красных на центральной линии больше, чем синих.

Ага. Вон чего бояться надо было. Они рвались по центру. И трое нападающих в движении всегда опаснее трех защитников, пятящихся к воротам. Первый пас — и побежали. Но наши стояли стеной, висли на плечах, и — пока только удары издали.

Очередной пас вперед, очередной рывок сразу троих, а Денисов в очередной раз, не успев встретить, уже вдогон цапнул за футболку Распадори, притормозил. Судья показал ему на пальцах, что смотрел ведь, что предупреждал уже устно, и что вот так — это уже третий раз. И — желтая карточка. Нельзя обижать маленьких!

Вроде и не поспоришь. Хотя с итальянской стороны таких мелких фолов как бы не больше. Правда, от разных игроков — это влияло на решение судьи, наверное.

И еще удар. Взял. И снова удар. Отбил. Уже ближе, всё ближе.

Я покричал защитникам, развел руки в стороны

— Вы что, в самом деле? — Докричался до капитана: — Внимание!

И тут же… Сглазил! Или Денисов услышал и уперся, насел на Эль-Шаарави, свалил его, да подножкой сзади. Карпин на бровке, стоящий возле моих ворот, выругался, вскинул руки вверх, мазнул ладонями по лицу.

Вторая желтая. Причем первая — такая, на тоненького. Даже и не поспорить.

Судья махнул желтой и тут же достал из кармана красную. Фанаты, которые болели за нас, раздосадованно загудели.

Игорь плюнул, поднял руки, показывая нам, что виноват, уж извините, парни. Отдал капитанскую повязку Дзюбе и пошел в подтрибунное помещение, в раздевалку, понурившись и подволакивая ноги. Он злился, причем злился на себя, и мне передалось, я аж зубами скрипнул.

Проскользнула мысль — а не включить ли «лучшего»? Такой соблазн, ведь если мы с итальянцами были равны, то теперь точно уступаем. Но я понимал, что нас могут проверить после игры. Не «могут» — наверняка это сделают, выявят во мне одаренного, и все наши достижения аннулируют. Нет, нельзя, попытаюсь вытянуть своими силами.

Не успели разобраться наши защитники, что нет волнореза перед ними, пропустили атаку три в три, не легли вовремя, не выкинулись на мяч. Сильнейший удар сходу на противоходе — я просто уже никак не успевал.

0:1.

Стоял, как оплеванный. Капитана удалили… Гол пропустили… Итальянские болельщики радовались нашему поражению, прыгали и орали.

— Спокойно! — сказал Карпин мрачно. — Не кисни. Играем!

Игра только началась. И не из таких задниц вылезали.

С центра поля разыграли, и снова упустили нападающих, и снова три в три, но тут они отпустили мяч, и Топчи катнул его мне, а я не бил далеко, а налево, Микробу. Он понесся, понесся, навстречу ринулся Кьеза, мелькнули спины сместившихся защитников, и вот Микроб валяется.

— Сбили же! — не сдержался я и крикнул по-английски. — Судья, сбили!

Ну а как сдержаться, когда такой накал страстей, нервы, как струна, а наших бьют? Цел хоть Фёдор? Все еще валяется, блин! Над ним замешкался Жоржиньо.

Трибуны свистят, они все видели!

— Мяч наш, — обернувшись, сказал Джикия. — Спокойно!

Мяч наш. Микроба снесли аж за поле, а мяч-то он успел протолкнуть на ход. И Сэм, разогнавшись, уперся в линию защиты. Не остановился, а просто, как бежал, влетел… Но мяч переступил. Это вроде паса пяткой вышло. Ну, не пас даже — просто остановил мяч почти на линии штрафной площади. Набегавший за ним Дзюба врезал от души. Мяч ушел четко в правую «девятку». Свистел-гудел в полете, наверное, как пушечное ядро! Вратарь даже не дернулся!

Я нашел взглядом Микроба: он быстро сориентировался, хлопнул по плечу впечатленного голом Жоржиньо и побежал.

Судья еще подумал, а не было ли тут нарушения какого-то, но потом все же показал на центр поля.

Есть!

1:1!

Итальянцы застыли, как громом пораженные. Жоржиньо, только что благодушно хлопавший Микроба по плечу, теперь в отчаянии схватился за голову. Доннарумма, их вратарь, все еще стоял, как вкопанный, глядя в ту точку, где только что просвистел мяч. На его лице застыло выражение полного неверия — казалось, он до сих пор не мог осознать, как Дзюба смог так идеально положить мяч в «девятку».

Манчини на тренерской скамейке в ярости отбросил планшет с тактическими схемами. Его помощники пытались что-то говорить, но он только отмахивался, нервно теребя свой безупречный галстук. Было видно, как он что-то выкрикивает на итальянском — наверняка не самые приятные слова в адрес своих защитников. Их отлаженная оборонительная система, это знаменитое итальянское «катеначчо», только что была разбита одной великолепной комбинацией. Защитники нервно жестикулировали, явно пытаясь разобраться, кто должен был страховать, кто не успел перекрыть…

А синяя торсида на трибунах словно потухла. Еще минуту назад они праздновали преимущество, размахивали флагами и распевали «Forza Italia!», а теперь застыли в оглушительной тишине, которую разрывали только восторженные крики наших болельщиков.

И сразу после розыгрыша в центре — свисток. Тайм закончился.

Глава 29

В меньшинстве

В раздевалке было сумрачно. Наши хлебали воду, лили на мокрые от пота волосы. Микроб лег на холодную плитку и зажмурился, наслаждаясь прохладой. Игорь сидел, опустив голову. Карпин вился около него, кривил губы, желая отчитать, но не стал этого делать. Понял, что хуже нет, когда сам себя казнишь, и кто-то добавляет. Никто Денисову не сказал ни слова — это игра, в конце концов, но укоризна во взглядах читалась.

— Так, успокоились! — велел Непомнящий — все замерли, не ожидая от него такого напора, Сэм аж подавился водой и закашлялся.

— Считаем, что начинаем с нуля, — распорядился Валерий Кузьмич.

— Нас меньше, — попытался возразить Дзюба.

— Кто сказал? А-а-а… — проворчал Карпин. — Ну, да. Меньше. Зато простор какой — а? Беги — не хочу!

— Ага, простор… А как в защите? — не унимался Артем.

— Так не защищайтесь! — ударил себя по бедру Георгиевич. — Атакуйте!

Выходили мы на поле другими людьми. Стадион гудел, а итальянцы уже ждали нас, разминались, перебрасывались мячом — уверенные в своем преимуществе. Кьеза что-то весело говорил Барелле, показывая в нашу сторону. Ну-ну, смейтесь.

Я поправил перчатки, размял пальцы. В голове пульсировала одна мысль: теперь каждый мяч — на вес золота. Права на ошибку больше нет. Джикия похлопал меня по плечу:

— Ты наша последняя линия обороны. Но мы постараемся, чтобы до тебя мяч не доходил.

Я кивнул. Все слова уже были сказаны. Настало время действовать.

И снова напряжение, злость, азарт. Наши не сдались, а смелость — начало победы. Тяжело будет, конечно, в меньшинстве, но куда деваться?

Нам еще ткнули — как щенков в лужу носом. Это ваш последний матч. Типа все пропало, да? В вас стреляют? Вас бомбят? Это игра! Так идите и выиграйте, в конце концов! Или кто-то отказывается? Так у нас есть равноценная замена на каждую позицию!

Вот и пошли атаковать.

Ага, это как в анекдоте «фантастика в соседнем отделе»… Особенно, когда нас меньше, и итальянцы прижали к воротам. Ух-х-х. Соберись, Саня. Давай, все зависит от тебя!

Удар сбоку — упал, отбил.

Секундная передышка — удар с другого фланга в угол ворот — еле дотянулся, отбил. Вскочил, потряс ладонями, заметался в воротах, за спинами пытаясь вычислить траекторию полета мяча.

Хитрый удар — мяч летит между ног защитников. Время замедляется, Руслан подставляет ногу, но не дотягивается… Падаю, вытянувшись, так же медленно. Снова отбил.

— Да что вы возитесь! — рявкнул я. — Атак…

Наглый прямой удар наудачу, прямо в грудь. Взял!

И сразу выпнул мяч в центральный круг, куда уже несся Сэм. А бежал он со своей половины, то есть никакого положения вне игры быть не может. И выбегал на одного заднего защитника. Убрал его финтом, обежал вокруг, рванул… И тут ему сзади — по ахиллу. Так и покатился наш казах.

Защитник, неизвестный в нашей реальности Алессио Дженовезе, сам устыдился своего поступка, сел возле Сэма на корточки, похлопал его по бедру — прости, мол.

А судья четко так вынул красную карточку и махнул ею. И уравнял нас на поле — наши защитники запрыгали и обнялись. Десять негритят пошли играться в поле…

Сэм, конечно, встал и даже попытался бежать, но захромал, выругался. На поле вышел Кокорин вместо Сэма, хлопнул Дзюбу по ладони и ринулся в атаку, на розыгрыш штрафного за снос Сэма.

Саша долго бежал стелющимся шагом, ушел чуть не в угол — хотя всех же учили: только не в угол, делать там нечего, с угла гол не забивают! И оттуда, пропустив мяч между ног прижавшегося сзади защитника, извернувшись как-то, сунул резко на дальнюю штангу. И маленький Микроб оказался там один. Медленно подходил, подходил, крался, как песец — и вот. Головой! В угол! Гол!

2:1!

И давай изображать AC/DC под рев трибун. Налетели наши, подхватили, подкинули, еще раз подкинули — он чуть не взлетел от счастья — опустили на газон и побежали играть.

Тут и сыграла разница в расстановке. То есть у нас оставалось вроде как 5−2–2 — условно говоря, на одного меньше в центре поля. А у них — 3−3–3. То есть крайние спускались при необходимости вниз и укрепляли оборону. Это если итальянцы защищались. Но в атаке их просто было больше! Раз за разом они шли стеной на наши ворота. Раз за разом включали меня в игру. Отбивал. Отбивал. И снова отбивал. И опять…

Ну так не могло быть долго. Они явно нас переигрывали. Техника личная, техника паса… Наши и быстрые, и мощные — некоторые… А вот так…

И — гол.

Как, почему, зачем… Гол. Все дела. Просто задавили, и гол был забит, кстати, не издали, а из центра штрафной, где еще и пару пасов успели сделать, раздергивая защитников.

Я взял трепыхающийся в сетке мяч. Себя винить? Нет, такой мяч я не взял бы, даже будучи «лучшим». Защитников? Тоже нет. Их естественное желание помочь вратарю и заблокировать удар часто подводит голкипера под монастырь. Опытные нападающие не просто умеют использовать такие моменты — они ждут их. Если отправить мяч точно в противоход защитнику, в небольшую щель между игроком, блокирующим удар, и штангой, то вратарь не сможет отреагировать.

2:2. Ничья.

И это не конец игры.

Последние минут десять… Или все пятнадцать? В общем, в оборону ушли все. Дзюба пихался в центре штрафной, снимая верховые мячи. Кокорин метался по дуге, отвлекая на себя полузащиту. Микроб торчал чуть ли не у штанги. Все доверились мне, надеясь выиграть по пенальти.

Удар! Удар!

Угловой.

Удар!

Снова угловой.

Я пытался выкинуть мяч подальше, пнуть с руки… Все подборы — за итальянцами. Ну, сильны, сильны, нечего сказать. И тут — свисток, знаменующий окончание матча!

Я уж обрадовался, что все, но черта с два! Дополнительное время.

На первой же минуте — у итальянцев две замены: поменяли Распадори на огромного Матео Ретеги. Вместо Эль-Шаарави вышел Джанлука Скамакка. Как наш Джикия в реальности Звягинцева знаменит бородой, так Скамакка — татуировками. В этом мире у него не было тату.

Итальянцы как будто заранее готовились к серии пенальти, а запасные бить не имели права. Манчини что-то яростно жестикулировал на бровке, его галстук уже совсем съехал набок. Ретеги и Скамакка — это же таран, стенобитное орудие. Сразу стало ясно: будут навешивать, продавливать нашу оборону массой.

С выходом в поле двух здоровяков натиск на наши ворота усилился.

Трибун уже не слышно. Они там орали, скандировали, но шум в ушах… Я был, как полевой игрок — весь взмыленный, замотавшийся, уже не различал, кто бил. Перчатки насквозь мокрые, футболка прилипла к телу. Каждый прыжок давался все тяжелее, будто гири к ногам привязали.

И вот опять проход и выход, и пасы в штрафной, неожиданный и дерзкий удар в нижний угол от Скамакки. А я уже двинулся в другую сторону, уже падал, купившись на ложное движение Ретеги. И, как в замедленной съемке, видел этот мяч, что нес победу итальянцам… Время растянулось, как резина. Каждая миллисекунда — вечность. В голове пронеслось: «Нет, только не так, только не сейчас!» Но успел вытянуться и дернуть ногами. Падал в одну сторону, а ноги-то — здесь. Поднятой левой чуть-чуть задел, самыми кончиками пальцев. Мяч, шипя и вращаясь, улетел на угловой, а там и свисток арбитра прорезал вечерний воздух — пронзительный, как сирена.

Ф-ф-футбольный бог! Я так и остался валяться, хлопая по ладоням подбегающим нашим, и бестолково улыбался. Все-таки футбольный бог на нашей стороне!

Защитники видели, что я сделал, потому прыгали, обнявшись, как когда забили гол. Остальные упали, где стояли, поползли к бровке — пить.

Но это не конец игры. Ничьих в финале не бывает. Должен быть победитель.

Пенальти.

А вот это уже — моё. Я сел, чтобы подняться и пойти за бутылкой воды, что валялась за воротами, но вдруг понял, что перед глазами все плывет, а ноги не держат. Твою мать, как же не вовремя! Мне бы сожрать чего-то, да хоть глюкозы выпить, а то толку от меня, как от паралитика.

Придерживаясь за штангу, я поднялся, пошатываясь, добрался до воды, снова сел на газон. Рев трибун напоминал сдавливающий череп гул бомбардировщика. Микроб первым сообразил, что случилось, подбежал ко мне и спросил:

— Жрать?

Я кивнул, и он отдал свою поллитровую бутылочку.

— Витамин С плюс глюкоза, — подмигнул мне он.

Вот ведь хитрец! Он истощался раньше меня, когда включал способности, потому запасся топливом. Я выхлебал его запасы за пару секунд, прислушался к ощущениям. Гул рассыпался на множество звуков, зрение стало четче, усталость откатилась. Я попытался зажечь солнце за грудиной, но там было пусто.

— Все нормально? — крикнул Валерий Кузьмич, я показал «класс».

Все-таки сказалась ночная нервотрепка. Как бы ни был молод организм, нервы есть нервы, недосып есть недосып. Я попрыгал, поприседал, пару раз отжался, проверяя, слушается ли тело. Все как обычно. Реакция, по идее, при мне. Умение считывать желания тоже при мне. Я не так внимателен и не так собран, как обычно, но все равно у меня куча преимуществ! Рано расстраиваться. Только бы тело не выдало какой финт.

Теперь от меня зависело всё. Только от меня… Хотя и от ребят тоже — они должны были забивать.

По жребию первыми били мы. Это плохо. Всегда лучше, когда видишь, как сыграл-пробил соперник.

На точку вышел… Джикия. Который в реальности Звягинцева был так себе пенальтистом. Поглядел в правый угол, в нижний левый. Разбежался, целя вроде как вниз и влево, а ногу поставил, словно будет бить вниз и вправо. А сам тихонько тюкнул по центру, прямо над падающим двухметровым Доннаруммой.

Есть! Гол! Георгий — красава! 1:0!

Моя очередь. Глядя, как сдержанно радуются наши, я ударил перчаткой о перчатку, попрыгал на линии, шагнул влево-вправо, пошевелился в рамке. Встал. Наши замерли в центральном круге, вытянув шеи. Тренеры тоже замерли, и остановились четки в руке Бердыева. Когда бить пошел Кьеза, четки ожили, я напрягся, сосредоточившись на нем. Чего ты хочешь, Федерико?

Прищурившись, он посмотрел на меня. Левый нижний. Правый нижний. Левая «Девятка». Давай, определяйся! Похоже, он решил бить, как пойдет. Твою ж…

Разбег. Удар!

Я метнулся вправо и вверх, но слишком медленно. Сообразил, что мяч летит в центр, еле успел опустить руки, чтобы он не ударил мне в живот. Мягко приземлился. Унял частящее сердце. Затупил, и это меня спасло. Но тупить больше нельзя. Конечно, доказано, что молния бьет дважды в одно место, но вероятность этого исчезающе мала.

Меняемся местами с итальянцем. Он поплевал на перчатки, растопырился, занимая все пространство. Против него — хитрый Кокорин. Когда вратарь такой огромный, пространство для маневра сужается. Давай, Саня, не подведи.

Разбег… Удар! Тьфу! Кокорин пробил мимо. Видно, что целился в самый угол. Но — мимо. И пошел, повесив голову.

Снова я в рамке. Я спокоен. Я не слышал ничего, кроме гула в ушах, и ощущал, как кровь бегает, насыщает кислородом мышцы и мозг…

Итальянцы доверили бить пенальти Скамакке. Этот как долбанет — можно и не удержать мяч. А бить он собирается в верхний левый угол. Я сгруппировался для прыжка, стараясь не выдать будущую траекторию своего движения, поглядывал то вниз, то влево, куда и он. Думаешь обмануть меня? Ну-ну.

Разбег, удар! Я прыгнул, вытянув руки…

Мимо! Тоже мимо! А ведь если попал бы, мяч, летящий с такой силой, мог меня травмировать, и пришлось бы отдуваться Максу.

Снова на воротах Доннарумма. Кто против него? Только не Дзюба! Это может сделать to kerjakov, то есть промазать, как неоднократно уже делал. Фух, не Дзюба — Уткин. Дорогу, как говорится, молодым. Но кто еще? Да некому особо. У итальянцев с пенальтистами получше.

Даниил посмотрел на вратаря, на ворота, снова на вратаря, разбежался, глядя прямо… И пробил ровно между ног Доннаруммы. Точнее, было бы между ног, если бы он не прыгнул. 2:0!

Трибуны затаившие дыхание, радостно взревели. Это не испанский, а итальянский стыд. Просто стыд и позор пропустить такой бесхитростный удар: голкипер сам себя обманул. Расчет Уткина оказался верным.

Моя очередь. Только бы силы не иссякли! Потому что против меня — очередной здоровяк, Матео Ретеги, который в этой реальности выше своего двойника на два сантиметра.

Он очень хотел унизить советского вратаря, отомстить за своего голкипера, но понимал, что я жду чего-то подобного, и колебался между верхними углами. Поскольку чаще бьют в левый, выбрал правый.

Разогнался и ка-ак долбанет! Я прыгнул как можно выше, чтобы принять мяч обеими руками, согнутыми в локтях, и распределить нагрузку. Отбил. Запястья прострелила резкая боль, особенно левое, аж слезы выступили. Я зашипел. Падая, прижал к себе руку.

Трибуны орали. Матео стоял, растопырив руки, весь его вид говорил: «Как же так? Не верю! Он и правда гений? Или мысли читает?» Как же ты прав. Читаю, блин. Но это недоказуемо.

Четвертый удар по воротам соперника. Дзюба! Давай, Артем, хоть в этот раз не начуди! Потому что я, похоже, не боец, запястье так и не проходит. Подарочек от Ретеги, месть за вратаря.

Карпин был, видимо, против Дзюбы и стоял, закрыв лицо руками. Артем выражал крайнюю степень сосредоточенности, шевелил губами, будто молился, и смотрел на ворота, как наметивший цель бык. Главное, чтобы не как тот самый баран.

Знал бы ты, Артем, как много от тебя сейчас зависит, постарался бы.

Разбег, удар! Правая «девятка», а вратарь прыгнул влево. Эх, Джанлуиджи, кто ж тебя сегодня так сглазил⁈

Я улыбнулся, закрыв глаза. Забыв об усталости, набежала вся команда с диким криком, слившимся с ревом трибун. Подхватили, потащили… Всё! По пенальти — 3:0!

Мы — чемпионы.

Просто не верится. На мне повис Микроб с криком:

— Саня! Это же золото, золото, да? Я не сплю. Ущипни меня!

Набежал Сэм, подхватил Микроба, как ребенка. Потом бросил его и сгреб меня в объятиях. По его лицу катили слезы, он хлюпал носом и дышал с присвистом.

Наши все собрались в кучу, подхватили меня и давай качать и подбрасывать, орать, как сумасшедшие, вместе с трибунами. Запасные тоже скакали рядом.

Итальянцы расползлись по полю. Джанлуиджи сжал голову руками. Жоржиньо его успокаивал. Тренер расхаживал туда-сюда по бровке и гонял от себя футболистов. Наши тренеры аплодировали и улыбались. Непомнящий, похоже, тоже не сдержал слез, а молодые, Карпин и Тихонов, подбежали к нами и поучаствовали в подбрасывании меня.

— Орлы! Герои! — орал Карпин. — Ну наконец-то! Вот она, Кузькина мать в действии!

Все были мокрые, пот катился по лицам, но теперь казалось, что белесое солнце не жарит, а приятно согревает.

Меня все не отпускали, казалось, что я во сне — все еще не верилось, и в полной мере насладиться победой мешали мысли о Дарине. Что с ней все-таки произошло? Жива ли она и мой ребенок? Поскорее бы в раздевалку! И что-нибудь съесть, а то я знатно обессилел.

Вопреки желанию, меня не поставили на землю, а понесли, как и Микроба, который, блаженно улыбаясь, почивал на лаврах.

На стадион начали стягиваться сотрудники, чтобы подготовить его для торжественной церемонии. Я обернулся на болельщиков, где полыхали красные знамена — за нас была большая часть стадиона, и это иностранцы!

Карпин обнял меня за плечи и повел к бровке, кивнул на врача-бээровца с планшетом в руках.

Я устремился к нему, спрашивая:

— Есть новости?

— Отойдем.

Пока велись приготовления, мы отошли в подтрибунное. Как только закрылась дверь, отсекая рев толпы, бээровец молча протянул планшет, где измученная и уставшая Рина махала мне рукой и говорила заплетающимся языком:

— Привет, родной. Мы живы. У нас мальчик, четыре триста, большой! Он в порядке. А игру смотреть мне не дают. Верю в победу.

Это была запись, но я шепнул:

— Мы победили. И ты, и я.

Какое же я ощутил облегчение! Словно многотонная могильная плита, прижимавшая к земле, больше не давила. Это была не просто легкость — я воспарил, ощущая себя легким, как пушинка. Ноги подкосились, и я сел на холодную плитку. Я подержу на руках сына!

Спасибо, богиня! Как же хорошо! И никакого хоррор-шоу. Теперь все будет просто замечательно! Впереди — торжественная церемония награждения и через день-два — долгожданный путь домой.

И пророчество Гусака не сбылось!

Глава 30

Троянский конь

Я даже не сразу осознал, что свисток прозвучал. Микроб первым подбежал ко мне, за ним хлынула вся команда. Меня стиснули в объятиях, я чувствовал, как колотятся их сердца, слышал крики и смех сквозь рев трибун. Бээровец с подносом пробился через толпу организаторов — на нем стояли коктейли с энергетиком, специально для нас с Микробом. Федор выхлебал один и схватил второй. Ощущая звон в теле и мозгах, я осушил свои два, кивнул врачу и улыбнулся. И только сейчас по-настоящему осознал — мы это сделали!

Микроб выпучил глаза и заорал:

— Победа-а-а! Вы понимаете? А?

Он рванул к центру поля и вместо того, чтобы упасть на газон, сделал немыслимый кульбит и приземлился на ноги. Упал на колени и заорал:

— А-а-а-а!!!

Сэм тоже рухнул на колени рядом и принялся колотить себя кулаками в грудь.

— А-а-а! — его крик напоминал рев Кинг-Конга.

Тюкавин перепрыгнул через Микроба, опершись о его плечи.

— Да-а-а!

Я тоже заорал, потому что иначе переполняющие эмоции меня разорвали бы, и отдался порыву, ведь это самое сильное, что я испытывал или испытаю.

Кокорин уже успел раздобыть шампанское и поливал всех фонтанирующей струей. Все, включая Денисова, пытались поймать ртом пенные брызги. Одна бутылка закончилась. Он схватился за следующую. Игристое хлестнуло меня по лицу, пузырясь на коже.

Краем глаза я заметил, как работники стадиона начали раскатывать красную дорожку. Но нам было все равно — кто-то плясал, схватившись за руки, кто-то валялся на газоне.

Главный тренер смотрел, улыбаясь, как на резвящихся детей, но чувствовалось, что ему самому хотелось сбросить груз прожитых лет и пуститься в пляс, как это сделали Карпин и Тихонов. Бердыев не выдержал, забрал одну бутылку у Кокорина, потряс ее и окатил пенным фонтаном Валерия Кузьмича. Причем сделал это степенно, без лишних телодвижений, как поп, поливающий прихожан святой водой.

Я стоял рядом, потому расслышал его слова сквозь рев трибун:

— С победой, товарищи! Отдыхаем и помним: победителей не судят.

Он отдал все еще извергающуюся бутылку Непомнящему, и тот с нескрываемой радостью окропил нас.

— С победой, парни! Вы сделали это!

Дзюба возразил:

— Почему это «вы»? Мы сделали это — что мы без вас⁈

Сердце колотилось о ребра так, словно хотело проломить грудную клетку и воспарить. Стоило сомкнуть веки, моргнув, и мелькали кадры-воспоминания: красные знамена на трибунах, измученная, но счастливая Рина, красный комочек — мой ребенок. Я подставлял лицо струям шампанского и, смешиваясь с игристым, по лицу катились слезы.

Руслан Топчи, привалившись к стойке ворот, рыдал от счастья, аж всхлипывал. Макс Тойлыев подошел ко мне и протянул руку:

— Брат, прости, был неправ. Ты — лучший вратарь Советского Союза. — Он подмигнул, и я обнял его. — После Яшина, конечно.

Даже бээровец, наблюдая за нами, проникся настроением, раскраснелся и перетаптывался, готовый пуститься в пляс.

— Парни, церемония через пять минут, — сказал Тиховов. — Приводим себя в порядок… или нет. — Он усмехнулся. — Пусть видят нас такими — мокрыми, счастливыми, взбудораженными, и радуются вместе с нами.

Я смотрел, как официальные лица FIFA выстраиваются вдоль красной дорожки. Вот-вот грянет гимн, и начнется церемония. А пока я впитывал каждую секунду этого момента — мокрый от шампанского, с бешено колотящимся сердцем, окруженный командой. Моей командой. Победившей командой.

В тугом коконе эйфории заворочалась тревога, ведь я помнил пророчество Гусака. Вот он, праздник, тысячи людей… Да, при входе на стадион работают металлодетекторы и охрана — о-го-го. Но это способно остановить только любителя. Если за моей головой охотятся профессионалы, это для них не препятствие, и доказательство тому — отравление Коровьева. Только чудом на его месте не оказался я.

Слишком уж все хорошо, так не бывает!

Дальше — награждение судейской бригады, вручение медалей, коллективное фото. Мы лишь на немного поумерили пыл, продолжали праздновать.

После на поле начали выходить первые лица государства, и тут мы поостепенились. Что было в той реальности после 2022 года, я не знал. В этой президентом США стал Трамп. Он явил себя неторопливо, вальяжно, с видом хозяина положения. Поприветствовал собравшихся и взял слово, сказал, какая честь для его страны проводить чемпионат мира по футболу. В свойственной ему манере поблагодарил зрителей, участников, приложил руку к груди и выказал публичное удивление результатами.

После него пожаловала президент Италии, которая, видимо, не понимала, что второе место — не так уж хорошо, и очень радовалась. А может. Ее воодушевляла возможность привлечь к себе внимание.

С нашей стороны будет выступать, наверное, какой-то дипломат. Но когда объявили Горского, в раздевалке воцарилось гробовое молчание. Он сто лет не выбирался за границу, потому что в странах так называемого цивилизованного мира был персоной нон-грата. Выходит, конец холодной войне?

Знали бы дорогие партнеры, что взяли троянского коня! Интересно, Трампа Горский уже обработал? Он же чертовски опасен! Догадываются ли они насколько? Или думают, что получили Горбачева номер два?

Павел Сергеевич шел неторопливо, приветствуя ревущие трибуны, будто это он только что выиграл. Впрочем, так и было. Первым делом Горский пожал руку Трампу, тот обнял его и похлопал по спине, и только потом уделил внимание итальянке.

Но интереснее была реакция трибун: Горского приветствовали так же, как Михайловские фанаты — «Титан»! И это вопреки имиджу кровавого тирана, который ест младенцев и пачками расстреливает инакомыслящих!

Горского показали крупным планом, он выглядел невозмутимым, но его глаза сияли, как у мальчишки. Если так разобраться, он тоже часть команды, возрождение футбола в стране, ликвидация старой системы — его заслуга. Именно он дал дорогу в будущее многим молодым профессионалам. Чего далеко ходить, и мне тоже. Его обещания не оказались пустым звуком, как было у предшественников. Наверное, Павел Сергеевич — образец идеального правителя, о котором мечтает любой народ. Потому что у него другие задачи: он искренне хочет принести счастье всем, даром, и понимает, что враг не снаружи, а внутри каждого.

— Для меня великая честь стоять сейчас здесь, с вами, — произнес он на отличном английском. — Я безумно счастлив, что пора недоразумений в прошлом. Мы все — не только граждане своих стран, мы — дети одного мира. Я очень хочу, чтобы каждый заглянул в себя и понял это, как поняли наши парни.

Будто перышком провели по мозгу. Теперь ясно, к чему эта демонстрация владения языком: он внушает. Один вопрос: почему бы не сделать этого раньше? Не хватало сил? Как и все навыки, суггестия прокачивается?

— Тогда не останется невозможного, и наконец воцарится мир, — продолжил он. — СССР — многонациональная страна, и здесь, на стадионе, собрались люди разных народов. Я хочу, чтобы вы поняли: нет плохих и хороших народов, нет врагов и союзников. Каждый ценен своей уникальностью, мы все — частицы одного мира, так давайте прекратим бороться друг с другом, а совместными усилиями сделаем лучше наш общий дом!

Самое фантастичное в этом всем — не посмертие и путешествие по мирам, не суггестия, а человек, на плечах которого судьба мира. И если Горский такой же, как я, могущество, власть, слава и несметные богатства — для него скорее кандалы, чем цель. Он говорил, что видел гибель мира. Возможно, ему хочется покоя и удовольствий, простых человеческих радостей, а не всегда находиться под прицелом — камер или снайперских винтовок, неважно. И если все правители будут такими, как Горский, как изменится мир?

Миллионы англоязычных зрителей слушали его, внимали его словам, проникались идеями и начинали воспринимать их как собственные. Его речь была настолько естественной, что даже я, иммунный к внушению, проникся и задумался над тем, каким он будет, мир, который пытается создать Павел Сергеевич. Мир, где не будет войн…

Но возможно ли такое? Ведь стремление уничтожать себе подобных прошито не просто в подсознании, в наших генах: внутривидовой естественный отбор гораздо более жесткий, чем межвидовой.

Началось награждение, и на стадион один за другим вышли игроки итальянской сборной под приветствие своих фанатов. Каждый получил серебряную медаль и вышел на подиум. Капитан команды без особой радости поднял над головой кубок. Особенно мрачным выглядел вратарь, Доннарумма.

Главный тренер толкнул речь, как они счастливы тут находиться, как благодарны организаторам. Камера то и дело выхватывала то хлопающего в ладоши Трампа с его дежурной улыбкой, то нашего Горского, который был собран и сосредоточен. Итальянку показали только пару раз, она искренне радовалась второму месту — видимо, не совсем понимала, что могло быть и лучше, и команда расстроена.

Мне подумалось, что раз Павел Сергеевич здесь, значит, безопасность более чем на уровне, и мне не стоит переживать за свою жизнь.

Под гимн Советского Союза наша сборная вышла к подиуму, выстроившись в ряд.

Игорь Денисов, наш капитан, взбежал на подиум, враз оробевший, где его уж ждали лидеры государств. Трамп, засмеявшись, отдал кубок мира Горскому, и тот вручил его Денисову. Пару секунд наш капитан напоминал мальчишку, заблудившегося на огромной площади. Все объективы камер смотрели на него с жадностью, как оголодавшие хищники.

Следующим пошел я. Сердце затарабанило, на миг оглушив. Бросило в жар и холод. Вот момент, о котором я так долго мечтал! Наша страна — победитель чемпионата мира! Это фантастика! Всего пять лет мне понадобилось для восхождения на футбольный Олимп.

Я повернулся в одну сторону, воздел руки, затем — в другую. На камеры старался не обращать внимания, сосредоточился на трибунах. В груди ширилось, росло удовлетворение, расцветало на губах улыбкой. Мы были частью целого: я, судьи, ликующие трибуны. Следом за мной золото получил Джикия.

На подиуме нас становилось больше, и больше, и больше. Словно собирался пазл, и вот уже вся команда в сборе. Кто-то одеревенел и дежурно улыбался, кто-то рисовался, кто-то бурно радовался. Все слилось в пеструю круговерть лиц, камер, знамен.

Денисов воздел кубок над головой и закричал, запрокинув голову и глядя в белесое небо Лос-Анджелеса. От его виска по щеке скатилась капля пота, в глазах блестели слезы. Прижав кубок к губам и исполнив право первой брачной ночи, капитан отдал его мне. Я тоже оставил отпечаток своих губ, передал кубок дальше. Наши хватали его, поднимали над собой, целовали и прыгали вокруг него, как папуасы, нашедшие божественную реликвию.

Я скосил глаза на первых лиц государства. Почувствовав мой взгляд, Горский чуть повернул голову и едва заметно кивнул, в этом жесте мне почудилась благодарность. Интересно, сведет ли нас судьба еще? Так много вопросов, а главный — удастся ли теперь предотвратить катастрофу?

Потом наша команда во главе с капитаном, несущим трофей, и тренерами совершила круг почета. Было немного не по себе. Одно дело получать кубок Советского Союза, а другое… Когда понимаешь, что на тебя сейчас смотрит весь мир, невольно цепенеешь, и кажется, что мы идем не по футбольному полю, а бежим бесконечный марафон. Аж плечи свело от напряжения, и это еще не конец!

После этого пришла пора фотосессии. Трибуны восторженно наблюдали за тем, как команды собираются в центре поля на подиуме и фотографируются с лидерами государств, первыми лицами FIFA и легендами футбола. Итальянская сборная с их президентшей. С Трампом и Горским. Наша сборная с кубком и тренерами. С президентами. Денисов жмет руку Трампу. Непомнящий обнимается с Горским.

Карпин стоит чуть в стороне, сжав переносицу и не в силах совладать с эмоциями. Журналистов больше, чем болельщиков, все гремит, жужжит, грохочет, слепят вспышки и прожекторы.

Кажется, церемония длится вечно. Расходимся мы под грохот салюта. Хочется побыстрее в номер, вырубиться и проспать несколько суток, но Микроб толкает в бок локтем и указывает в небо. Я запрокидываю голову.

Это был не просто салют. Тысячи разноцветных огоньков на фоне темного неба складывались в портреты легендарных футболистов, а по сторонам — цвета знамен стран, которые они представляли. Сейчас, опускаясь на нас, бледнел лик Марадоны. После него вспыхнул улыбающийся Пеле с сияющим взглядом.

Беккенбауэр.

Йохан Кройфф.

Зрелище так заворожило, что около минуты мы смотрели вверх, запрокинув головы. Отличная находка! Зрители тоже притихли. В момент, когда среди опускающейся разноцветной сети вспыхивало лицо, сердце пропускало удар.

Уже возле подтрибунного нас настиг светлый лик Роналдо, а кто был дальше, мы не видели. Пустили кубок по кругу, прикладываясь к нему.

Выступление американских звезд шоу-бизнеса, закрывающее церемонию награждения, нас мало интересовало.

В раздевалке ждал врач-бээровец с двумя бутылками шампанского.

Микроб, увидев его, потер руки и запел:

— Доктор едет-едет. Сквозь снежную равнину!

Непомнящий откупорил одну бутылку и наполнил игристым кубок, который пошел по рукам. А мы, как в древности, пили саму победу со вкусом счастья. На меня спиртное действовало скверно, но даже я не удержался и приобщился к общему веселью. Стоило представить, что сейчас творилось на родине, и радость удваивалась. Но главное — Рина наверняка все уже знает! Это даст ей сил побыстрее исцелиться.

А мы вернемся домой, как герои.

Глава 31

Последнее испытание

Наивно было полагать, что нам дадут победить вот так просто. Организаторы цеплялись за любую возможность лишить нашу команду медалей, и прямо во время торжественной части к Непомнящему подошел темнокожий мужчина в белоснежной рубашке и брюках, отвел его в сторону и принялся что-то показывать в планшете. Главный тренер хмурился и кивал, подозвал жестом бээровца, затерявшегося среди журналистов. Тот тоже глянул в планшет, кивнул.

Я в этот момент фотографировался с девичьим попсовым трио. Азиатка справа, негритянка слева, синеглазая белоснежка обнимала меня спереди и целовала в щеку, а я держал ее за талию и дежурно улыбался.

Наверное, организаторы хотят подвергнуть нас медосвидетельствованию. Включать эмпатию, чтобы узнать желания этого афроамериканца, я не стал — нельзя. Наша задача — выиграть время, а нам с Микробом поспать бы хоть минут пятнадцать, восстановить обменные процессы.

Надо выиграть как можно больше времени. Интересно, сколько часов выторгует бээровец? Пока поле готовили и выступали первые лица государства, пока мы тут позировали, прошел час, надо, чтобы — хотя бы два.

Поцеловав меня в щеку, девчонки разбежались. Наша молодежь пошла фотографироваться с Жоржиньо и звездными итальянцами, не понимая, что теперь они — звезды такой же яркости и величины, вся западная спортивная пресса наверняка взорвалась дифирамбами, и в рейтингах скоро появятся наши имена.

Я нашел взглядом Микроба. Его и Сэма облепили подростки, видимо, юные футболисты. Певец, который в нашей реальности не прогремел славой, прошелся с мячом, собирая наши автографы, по очереди сфотографировался со мной, Денисовым, Микробом и Кокориным. И всегда так, все считают героями нападающих, а защита, которая у нас ну просто золотая, в тени.

Только я собрался к бээровцу, который спровадил темнокожего — уточнить, верны ли мои опасения, как меня перехватила журналистка, с радостной улыбкой воскликнула:

— Александр! Ты ну просто фантастический вратарь! Скажи, что ты чувствуешь?

Я посмотрел в камеру и ответил по-английски:

— Любой человек, будь то футболист, президент или кассир в супермаркете, хочет побеждать. Не у всех получается. Отчасти, потому многим нравится смотреть футбол, баскетбол, другие игры — когда выигрывает любимая команда, они тоже побеждают и счастливы. — Я приложил руку к груди. — Я счастлив… Не только потому, что мы отлично сыграли, а больше потому, что люди, которые за нас болели, тоже почувствовали вкус победы. Спасибо всем, кто болел за нас!

Видя, что я связно излагаю мысли по-английски. Вокруг меня начали скапливаться журналисты, и вскоре за камерами перестало быть видно, что происходит на поле.

Вперед вылез молодящийся старик с крашеными волосами, спросил:

— Что бы вы сказали своим болельщикам?

— Спасибо. Поддержка болельщиков — это половина победы.

Я встал на цыпочки, поискал Горского, но его в толчее не было видно, а может

Вперед пробилась миниатюрная брюнетка, похожая на армянку:

— Какое ваше жизненное кредо?

— Оставаться человеком при любых обстоятельствах.

Похоже, не пробьюсь к врачу или Непомнящему и не узнаю, что хотел тот негр. И вздремнуть в раздевалке не получится. Ладно, одиннадцати энцефалографов у них нет, пойду последним, посплю, пока буду ждать свою очередь.

— Почему ты решил стать футболистом? — крикнули из-за спин.

— С детства нравилось играть в футбол. Оно ведь как… Реализоваться может только тот, кто занимается любимым делом. Да, мне говорили, что это глупость — мяч гонять. Но я не послушал никого и вот, счастлив. Кстати, хочу сказать всем, кто меня сейчас слышит: никого не слушайте, не бойтесь нехоженых троп, делайте то, к чему лежит сердце.

— Твой английский очень неплох. Как у тебя на все хватает времени?

— У меня отличная память, и мне нравится учиться. Только выучив язык, можно понять народ, который на нём разговаривает.

Одни журналисты сменяли других, минут через пятнадцать вопросы стали повторяться, и я заскучал, к тому же закружилась голова, и язык начал заплетаться. Подняв руки, как когда сдаются, я сказал:

— Извините, мне пора уходить. Я очень устал и перенервничал.

В сопровождении охраны я двинулся к подтрибунному, но вереница журналистов потянась следом, пытаясь перерезать пути к отступлению. В ушах звенело, перед глазами начало двоиться. Навстречу устремился врач, и вдвоем мы прорвались в подтрибунное.

— Хотят медосвидетельствование, — отчитался он уже там и уставился требовательно.

— Спать. Потом — что угодно. — Я зевнул. — Когда они хотят?

— Сразу после торжества, — проворчал он. — Уговорить и перенести на завтра не получилось.

— Позовите сюда Хотеева — мне он нужен на пару слов.

Бээровец не дурак, он понимает, что нужно тянуть время, и наверняка сказал об этом Валерию Кузьмичу. А вот про Микроба ему знать незачем. Хотя не исключено, что, наблюдая за нами, бээровец заметил, что после экстренных нагрузок и спортивных подвигов мы ведем себя одинаково, и обо всем догадался.

Мы вошли в раздевалку, я улегся на софу, и меня как будто выключили.

Казалось, только сомкнул веки — и меня тотчас растолкали. На такой же софе протирал глаза Микроб, зевал во весь рот. Ага, ему дали поспать — хорошо.

Бээровец был тут же, как и весь тренерский состав.

— Не дают нормально отметить, собаки сутулые, — ворчал Карпин.

— Мы выиграли — значит, завтра экскурсия? — спрашивал Кокорин у Непомнящего.

— Лос-Анджелес! — мечтательно закатил глаза Сэм. — Голливуд!

— Завтра, — сухо ответил главный тренер и повернул голову к двери. — Готовы? Медцентр находится здесь же, никуда ехать не надо. Давайте, парни, побыстрее, нас уже заждались.

— Что вообще за фигня⁈ — возмутился Макс, стоящий рядом со мной. — Нас же утром проверяли!

— Они думают, что у нас есть волшебные таблетки, ускоряющие метаболизм и расширяющие сознание, — предположил Тихонов. — Иначе зачем?

Я обратился к Максу Тойлыеву:

— Ты беспокоился, что меня взяли в команду. Все эти процедуры — чтобы ты не переживал.

«Луддит хренов», — додумал я, сел на диванчике, потянулся и спросил:

— Сколько я спал? Который час?

— Полчаса ты дрых, — ответил Карпин. — Уж подумал, что ты впал в кому. Парни на ушах стояли, а тебе хоть бы что. Ну а времени — полседьмого.

То есть способности я применял полтора часа назад. Успел ли прийти в норму мой организм? А что, если нет? При мысли об этом кишки скрутились в тугой узел. Вот обидно будет, если нас дисквалифицируют!

В середину помещения вышел врач и объявил:

— У вас возьмут анализ жидкостей — как всегда. Но прежде, чем снять энцефалограмму, введут вас в состояние сна.

— Зачем? — возмутился Дзюба. — Делать им больше нефиг?

Я отлично понимал зачем: они подозревали, что одаренные научились приводить сознание в норму, а во сне никакого контроля нет. Каким будет результат?

— К сожалению, они имеют право потребовать это от нас.

Толкаясь и перешучиваясь, сборная СССР, точнее, футболисты, которые были в поле, направились к выходу. Знали бы они, под какой угрозой наша победа! Я замыкал шествие. Помня, что тут везде камеры, я держался браво, Микроб — тоже

Если аппарат в медцентре один, у меня будет много времени, чтобы выспаться. Если их несколько — пиши пропало.

В коридоре нас ждал тот негр, что подходил к Непомнящему, жестом повел за собой. Мы прошли метров двадцать, затем несколькими партиями спустились на стеклянном лифте на нулевой этаж, где пахло дезинфицирующим средством. Еще коридор, поменьше, и сопровождающий остановился возле двери, где зеленым светилась сенсорная панель. По обе стороны от нее стояли две софы, на одну рухнул я, на другую — Микроб.

Микроб скрестил руки и проворчал:

— Если нас насильственно усыпят, то любой может сделать с нами все что угодно? В свете последних событий, я не согласен.

— А придется, — развел руками Карпин.

— Все будет в нашем присутствии, — уверил его Бердыев, постучал в дверь, и она распахнулась навстречу.

Из последних сил поднявшись, я заглянул в кабинет и заметил три кушетки, вероятно, для сна. Час точно можно дрыхнуть. Авось восстановлюсь.

Бээровец указал на бодрых Кокорина, Дзюбу и Топчи.

— Вы пойдете первыми. — И обратился по-английски к медикам: — Сколько длится процедура? Стандартно час?

Ответили утвердительно, но пообещали сделать все поскорее.

— Что⁈ — воскликнул Сэм. — Я пойду! Не хочу тут тухнуть два часа!

Руслан Топчи растопырился в проходе.

— Ну уж нет!

Пропустив Кокорина и Дзюбу, он закрыл дверь, и загорелся красный индикатор. Я сомкнул веки и провалился в сон, успев подумать: «Хорошо, хоть коктейли выпил. Только бы обошлось без подвоха…»

Разбудили меня крики. Вышла первая партия испытуемых, и за право войти в кабинет сцепились Сэм, который уже не хромал, Денисов, Джикия и Андрей Хо. Бээровец указал на Тюкавина, меланхолично сидящего на дальнем диване, и спокойного Дивеева. Первым затих Хо, и отправили его, а я снова заснул и проспал до того момента, когда остались только мы с Микробом.

Переглянувшись, мы направились на обследование.

На кушетке я позволил подсоединить электроды и с удовольствием заснул, а когда открыл глаза, посмотрел на врача, которая следила за моими показателями на мониторе. По ее лицу ничего нельзя было прочесть, но удивления или озабоченности она не выказывала, а эмпатию я включать поостерегся.

— Норма? И стоило портить ребятам настроение? — на неважном английском проговорил Валерий Кузьмич, карауливший нас.

— Да, все в порядке, — улыбнулась врач.

Теперь — медленно выдохнуть, как будто не было волнения. Вот сейчас — точная и стопроцентная победа! Я хлопнул по ладони заспанного Микроба, тот зевнул, глянул зверем и клацнул зубами.

— Так жрать охота! Сейчас тебя съем!

— У меня мясо жесткое, — я отпрыгнул в сторону, подыгрывая ему.

На выходе меня накрыла волна радости — теперь уже повторно, и главное — были силы для сильных эмоций. В сопровождении Кузьмича и негра в белом мы направились по коридору.

Главный тренер сказал:

— Надеюсь, вы не в обиде, что парни уже празднуют? В ресторане гостиницы накрыт стол и организована прямая трансляция…

— А когда можно поговорить с родными? — спросил я. — Времени-то одиннадцатый час!

— На это у вас будет целая ночь, — обнадежил меня он. — Кстати, удалось договориться, чтобы организовали мост с твоей женой.

Вот теперь меня накрыло и понесло-о-о. Хотелось бегать вокруг Непомнящего и скакать.

Когда поднялись на первый этаж, где подтрибунное, нас ждали два наших охранника и трое полицейских, которые сопроводили к черному «бусику». Меня он насторожил: в голливудских фильмах на таких рассекали в основном плохие парни. Потому прежде, чем залезть в салон, я обратился к водителю и охраннику:

— Привет, парни! Надеюсь, вы не болели за итальянцев и не будете нас убивать?

Они переглянулись и засмеялись, а мне стало ясно, что их намерения чисты.

— Привет! — сверкнул зубами молодой чернокожий водитель. — А правда, что специально для вас будет петь Билли Айлиш?

— Кто это? — спросил Микроб.

Действительно, откуда рокеру из СССР знать Билли Айлиш? Он предпочел бы кого-нибудь из классики рока, а я помнил ее из той реальности. Заводная девчонка с зелеными волосами.

Непомнящий таинственно промолчал.

— Вот же повезло! — вздохнул негр и завел мотор.

Прежде, чем залезть в салон, я оглянулся на стадион. Легкий и воздушный, он будто парил в рассеянном свете на фоне темного неба и светящихся вдалеке небоскребов. Спасибо тебе, Соу-Фай, здесь я был счастлив и оставил частицу своей души!

Музыка в отеле грохотала так, что было слышно на улице. Под козырьком курил Карпин, увидел нас, помахал рукой, кивнул на здание и показал «класс».

Мы с Микробом, как две голодные акулы, стремились не на музыку, а на едва уловимый запах еды. А может, нам только казалось, что этот аромат щекочет ноздри. Еда туманила разум и влекла, как те вожделенные котлеты, которые мне нельзя было есть перед боем несколько лет назад.

Ворвавшись в столовую, мы сперва уселись за свободный столик и проглотили пару стейков, запивая свежевыжатым апельсиновым соком, и только потом осмотрелись и остолбенели. Это не то место, где мы столовались! Это крутой ресторан! Если бы не знакомые лица вокруг, подумал бы, что мы заскочили не туда.

На фоне огромного полотна, переливающегося всеми цветами радуги, пела Билли Айлиш. На подобии танцпола выплясывали Сэм, Тюкавин и Кокорин. Столы и стулья поменяли. Официантки, сновавшие с подносами, были на любой вкус и цвет.

Вспомнился наш Колесо, он, наверное, косоглазие заработал бы. Думаю, если найдутся желающие, эти девушки будут на все согласны, и среди них наверняка есть такие, как покойная Энн.

Пока нас с Микробом проверяли, все тосты были сказаны, формальности соблюдены, огромный экран на противоположной от входа стене выключили, и началась самая приятная неформальная часть мероприятия.

Насытившись, я отыскал в полумраке Непомнящего и спросил:

— Когда я увижу Дарину?

Он протянул мне планшет, где было расписано, кто и когда выходит на связь с родными.

— Через два часа. Сейчас в Москве раннее утро, и в больницу все равно не пустят.

Раз будет связь с Риной, значит, с ней все хорошо, и не о чем переживать. Потому, насытившись, я пустился в пляс с Микробом и остальными. Ко мне придвинулся Сэм и спросил:

— Слышь, а кто такой Барановский?

— Боксер. — Я вспомнил парня, которому добровольно проиграл во время турнира в честь дня рождения Горского. — А что?

— Нас тут разные люди поздравляли, пока вас с Федором не было. Так вот, этот боксер говорил тебе спасибо и показывал чемпионский пояс какой-то, не очень в них шарю.

— Дрались мы с ним как-то, — уточнил я и подумал, что все-таки то сложное решение было правильным: ну что мне тот бокс? А у парня теперь имя, карьера… Все равно я выиграл бы с помощью способностей, что не совсем честно.

К часу ночи спать не хотелось, и я убежал на сеанс связи раскрасневшийся, с сияющими глазами.

Рина тоже выглядела свежей и отдохнувшей, а рядом с ней на белоснежном белье лежал наш ребенок, маленький, красный, с жиденьким пушком на голове, и дергал ручками и ножками. А в фильмах показывают таких красивых новорожденных! Потому что им больше месяца. Наш тоже будет красивым, когда подрастет.

— Как ты, родная? — спросил я.

— Ты же видишь, — улыбнулась Рина и подмигнула. — Я умею быстро восстанавливаться.

Непонятно только, почему не воспользовалась способностями, когда попала в больницу. Спрашивать об этом я, конечно же, не стал.

— Ты бы видел, что тут было! Представь: девушка рожает… Тяжело рожает. Родила и просит не показать ребенка, не спрашивает, все ли в порядке… Единственный вопрос: они или наши?

Я рассмеялся, Рина продолжила:

— Роженицы, кто был в состоянии, смотрели игру на сестринском посту. Когда Денисова удалили, такой вой стоял, что я сквозь сон слышала. А по радостному визгу поняла: победа! И тут за окнами, как в новый год, салюты — бам! Бам! Бам! Все небо цветное, светло, как днем! Вы герои. По телику и в новостях только о вас и говорят. Как же я тобой горжусь!

Моя жена мечтательно зажмурилась и проговорила:

— И безумно хочу тебя обнять. Как же я соскучилась! Вы когда прилетаете?

— Послезавтра вечером, — ответил я. — Завтра парни поедут смотреть Лос-Анджелес и в Голливуд заглянут.

— Парни? А ты?

— Останусь в отеле. Так нужно. Не хочу рисковать, тут случалось… всякое.

— Ты про отравление вашего защитника? — уточнила Рина.

— Просочилось все-таки?

— Да. Я жутко переживала за тебя, ведь цель — ты. Наверное, из-за этого все и пошло не так.

Я испытал укол вины и потупился. Вот же черти! Все-таки растиражировали новость!

— С Коровьевым все более-менее в порядке. Он полетит с нами и продолжит лечение дома. Все, переживать не о чем. Скоро увидимся. Первым делом я поеду к тебе. Надеюсь, меня пустят в палату, и с сыном я поздороваюсь.

Интересно, передался ли ему дар?

— К тому времени меня переведут в общую палату. Ты ж понимаешь, что я не хочу так быстро… ну-у…

— Понимаю все. Жди! И пусть мысль о скорой встрече греет тебя так же, как меня.

Мы молча смотрели друг на друга. У Рины все было написано на лице, я кожей ощущал ее взгляд, и становилось спокойно и уютно. А еще, помимо нежности, проснулось влечение. Месяц воздержания — не шутки, молодой организм требовал своего! Но с этим придется немного повременить.

Сегодня я был последним, меня никто не выгонял из переговорной, но к Рине явился врач, глянул на меня, расплылся в улыбке.

— Нерушимый? Тот самый? Вы — герои! Спасибо за игру. Прошу прощения, но…

— Понимаю, — кивнул я и простился с Риной.

Безудержного веселья больше не хотелось, захотелось тишины и домашнего уюта, и я отправился к себе в номер, мысленно молясь, чтобы там не оказалось эскортниц, которых придется выгонять. Открывал дверь и трепетал, но там оказалось пусто.

Выходит, Гусак ошибся, и никто меня не будет убивать? Может, рискнуть и посмотреть город — когда еще предоставится такая возможность? Нет. Перетерплю день — и домой!

Глава 32

Путь домой

Есть люди, мечтающие о публичности и мировой славе. Кто бы знал, как я от всего этого устал! Шум, гам, бесконечные встречи с западными журналистами и политиками — в том числе вчера вечером, в день, отведенный для отдыха. А потом еще сегодня утром.

И вот наконец мы в самолете, разгоняющемся по взлетке. Я занял место возле иллюминатора и провожал взглядом Америку. Рядом дремал Микроб. Впереди сидел Коровьев, его привезли накануне вечером, и он рассказал, что чувствует себя нормально, только очень быстро устает. Из побочек остался опущенный слева угол рта, из-за чего выражение его лица казалось презрительно-недовольным.

Самолет вздрогнул, взлетев, и я уставился вниз, на отдаляющуюся землю, на крохотные погрузчики и уменьшающееся здание аэропорта.

Вот и завершилось мое знакомство с Америкой. Я увожу положительные впечатления, несмотря на некоторые моменты. Даже таможенники особенно нас не мучили, отпускали скорее как друзей, а не как опасных визитеров.

— Гудбай, Америка, о-о-о, — с закрытыми глазами запел Микроб, — где я не буду никогда. Услышу ли песню…

— Которую запомню навсегда, — подпели ему с галерки, и один голос точно принадлежал Денисову.

Бессмертный «Наутилус» вне возраста!

Из Лос-Анджелеса в Москву лететь двенадцать часов, мы вылетели в 13.00, и во столько же прибываем. Мы движемся навстречу солнцу, и оно для нас вроде как будет стоять на месте. Где бы мы ни пролетали, время будет колебаться в районе 13.00 — то есть как будто бы застынет. А мы, получается, перепрыгнем через день, но он для нас будет вполовину длиннее с учетом часов, проведенных в самолете.

Казалось, что время и правда застыло, шутки ли — полдня просидеть! Благо нас вез спецборт, где имелся салон с диванчиками, там можно хотя бы ноги вытянуть и комфортно постоять.

Пожалуй, самые мучительные часы в моей жизни, потому что мысленно я был уже дома, со своей командой. Сегодня в 18.00 официальное открытие стадиона «Титан», сперва выйдет наша команда, потом — три богатыря, защитившие честь земли Русской: я, Микроб и Сэм, который, правда, на Тугарина больше похож, но это второй вопрос. СССР — страна многонациональная.

После перед болельщиками выступят группы «Любэ» и «Чайф» и исполнят песни про футбол. Помимо своих песен, прозвучат и другие, из разных эпох. В том числе та, что стала в этом мире гимном футбола, из фильма «Запасной игрок», и песня Высоцкого, которую он посвятил Яшину. Вход на стадион для гостей бесплатный, но по предварительной брони или пригласительным

Но перед тем у сборной запланирована пресс-конференция в Москве, откуда мне удалось отпроситься. День команды расписан по минутам.

13.00 — 14.00 — поездка на стадион «Динамо».

14.00 — 15.00 — пресс-конференция с участием первых лиц государства и полчищ журналистов.

После Микроб и Сэм будут добираться в Михайловск, а я сбегу раньше на целый час и наконец повидаю жену и новорожденного.

Скорее бы!

Но время тянулось, и тянулось, и тянулось. Однообразие разбавили симпатичные стюардессы с обедом. В прошлой жизни я читал, что во время полета меняется восприятие вкуса, потому на земле еда, которую раздают в самолете, уже не кажется такой вкусной, а стюардессы с насморком не допускаются на рейс, потому что безобидный недуг может дать осложнения на высоте.

От скуки под предводительством Микроба мы пели песни, когда надоело, разделились на две группы, каждая проводила в бизнес-классе по часу, потом мы менялись.

Нам всем вернули телефоны. Утомившись от безделья, я принялся делать заготовки для газетных статей — наверняка попросят, плюс надо будет отвечать фанатам на своей страничке Комсети. Мозг начал выдавать креатив за креативом. Например, памятные призы самым активным болельщикам и старым знакомым в виде фотографий сборной с автографами Микроба, Сэма и моим.

Вернувшись из бизнес-класса, я развалился в кресле и попытался спать — как-никак семь часов прошло, то есть мой организм думает, что сейчас восемь вечера. Но сон не шел, пришлось применять способность и выключать себя на три часа. Это время отдыха очень пригодится, ведь меня ждал самый длинный день в жизни.

Проснулся я незадолго до посадки, протер глаза. Микроб толкнул в бок и сказал:

— Ну ты силен! Хотел бы так уметь.

— Тренируйся, — шепнул я. — Все в твоих руках.

Под нами раскинулась необъятная Родина — зеленая, с ее извилистыми речками, сосновыми рощами, нарядными березами. Родная и понятная. Как же я скучал и по соснам, и по березам, по комарам, черт с ними! Кровососы, а наши.

Самолет пошел на посадку, стюардесса попросила занять места и пристегнуть ремни. Все расселись по креслам. Я закрыл глаза, улыбаясь. Ну, вот и все. Закончилось путешествие длиною в жизнь. Очень хотелось верить, что не только стараниями Горского, но и моими усилиями теперь в стране есть настоящий футбол.

Кто-то становится великим футболистом по зову сердца, кем-то движет тщеславие, кем-то — жадность. Мне за родину обидно было. Трудно поверить, что в такой огромной стране нет парней, способных хорошо играть в футбол. Почему при безумной любви к футболу до этого года нашим максимумом был четвертьфинал?

Почему так, выдвигались разные версии — от национального изъяна, дескать, брак какой-то в генах, не дано русским, и все тут, и до отсутствия поддержки государства. И то, и другое, и третье, было бредом. Как выяснилось, еще как мы умеем играть! И дело не в наших с Микробом способностях. Если бы не Федор, Зинченко достойно отыграл бы на его позиции. Если бы не травма Игоря, он стоял бы на раме до конца чемпионата и, уверен, победа была бы нашей.

Или все дело во внушении бээровца? Русский человек хаотичен, а одаренный просто поставил мозги на место и дал нужную установку.

— Поле, русское по-оле! — пропел Микроб, потягиваясь. — Светит луна, или падает снег…

Легкий толчок приземления, и команда оживилась, загудела, все включили телефоны, принялись писать друзьям и близким. Как только известил Рину, что мы приземлились, захотелось вскочить и бежать к выходу, но этого нельзя делать до полной остановки.

Телефон разрывался от пришедших оповещений — пришлось убавить звук.

Наконец самолет замер на взлетке. Сейчас нас на спецтранспорте отвезут в здание аэропорта, оттуда я поеду на такси в Михайловск, а парни — на конференцию. Но пока мы все вместе, и шумной взбудораженной толпой направились к выходу, где уже ждал зеленый автобус с огромными прозрачными стеклами, похожий на аквариум. Мы его сразу же заполнили, но вместо почестей, нас повели на таможню.

Надо отдать должное сотрудникам, они не жестили, не выворачивали нам карманы, просто проверили документы, просветили чемоданы, прогнали нас через металлодетекторы. Меня проверял парень лет двадцати пяти и смотрел с такой тоской, что я не удержался, включил «эмпатию». Больше всего на свете он хотел переброситься со мной парой слов и хотя бы поблагодарить за мою игру, но было нельзя. Потому я попросил чистый лист бумаги, ручку и поставил свою размашистую подпись — парень просиял и заулыбался, сунул листок в карман. Я ему подмигнул и покатил чемодан к выходу, где меня перехватил Непомнящий и сказал:

— Саша, хочу тебя попросить минут пятнадцать побыть с командой, чтобы люди тебя тоже видели.

— Люди? — удивился я.

Он кивнул.

— Да. Нас встречают. Ждут. Никто их не звал, самоорганизовались, а футбольный комитет сориентировался по ходу дела. Ну и милицию нагнали. Так что, можно на тебя рассчитывать? А то нехорошо, когда команда — без своего героя.

Валерий Кузьмич показал телефон. На экран транслировалось изображение откуда-то сверху: аэропорт осаждала пестрая толпа с транспарантами, колыхалась и гудела. Народу было больше, чем на демонстрации. Я присвистнул.

— А точно это ограничится пятнадцатью минутами? Меня жена ждет, написал ей, что выезжаю…

— Может, десять, но точно не дольше двадцати.

Это не входило в мои планы, но главный тренер сборной прав: нехорошо отворачиваться от болельщиков, и я направился за ним в багажное отделение, освобожденное от других пассажиров. Забрав свои вещи, мы в сопровождении двух лейтенантов милиции направились на улицу — естественно, не через главный вход.

Но это не спасло: нас поджидала толпа. Люди напирали на здание аэропорта и друг на друга и напоминали живое море, расступиться которое заставили омоновцы с ростовыми щитами — иначе нас просто разорвали бы на сувениры.

Первым вышел Непомнящий, помахал болельщикам, и они взревели так, что в помещении было громко. Рядом с ним — мы видели через стекла — встали Карпин, Тихонов, Бердыев, и в них полетели цветы. Георгиевич поймал букет, похожий на свадебный, и пятясь, погрозил болельщикам пальцем.

Подбежавший милиционер отдал Непомнящему рупор, и он сказал, приложив руку к груди:

— Товарищи! Нам очень приятно, что вы нас встречаете…

Даже усиленный громкоговорителем, его голос утонул в реве толпы. Подождав, пока фанаты угомонятся, он продолжил:

— Огромная просьба не бросать в нам никакие предметы. Это может травмировать ребят. Спасибо за понимание.

Он сделал приглашающий жест, и один за другим стали выбегать игроки основного состава. Денисов первым не побежал, он стоял у двери и выпускал нас, как на ликующий стадион.

Цветопад немного ослаб, но все равно находились несознательные граждане, желающие нас осчастливить, и я едва успел перехватить букет роз, летящий в голову, а Сэм уклониться не успел. Брошенный со всей дури букетище распластался у него на макушке, роняя белые лепестки.

Поскольку подарки и правда могли ранить, мы, защищая головы руками, пробежали к автобусу по дорожке, заваленной цветами, и только теперь я увидел транспортное средство, на котором мы поедем, и чуть не споткнулся.

Это был автобус-кабриолет, точнее, платформа на колесах, с которой срезали верх, а сиденья оставили. И где они ее нашли? Вряд ли сделали к нашему приезду, у них вроде как все спонтанно…

Настолько, что надписи, украшавшие бока автобуса: «Сборная СССР», «Чемпионы 2026» — еще не высохли.

Вспомнилось, как болельщики встречали сборную Аргентины, когда те привезли золото, там такой же автобус был, так же ликовала толпа.

Мы встали в полный рот, созерцая поклонников сверху. Тюкавин включил видеозапись на телефоне, как и многие фанаты, и все сделали так же: мы снимали друг друга и их — на память, они снимали нас. Впереди встали тренеры, потом — все остальные. Грянул гимн футбола, в этой реальности им стала песня из фильма «Запасной игрок» — нескладно и невпопад, люди словно старались перекричать друг друга. Тогда Микроб забрал рупор и исполнил роль фронтмена:

— Словно даль голубеет морская,

Над нами ясный небосвод, над нами ясный небосвод!

И шумит, ни на миг не смолкая,

Открытый солнцу стадион.

Эту песню знали все, и болельщики стали подпевать, а потом — и вся команда. Автобус завел мотор и поехал, сопровождаемый омоновцами, а следом тянулась толпа, размахивала знаменами и пела. В воздух летели небесные фонарики и шары. Я навел камеру телефона на огромный белый шар, раскрашенный, как футбольный мяч, приблизил его.

Не все шарики поднимались высоко. Те, что опускались на нас, парни ловили, оставляли автографы маркерами и отправляли в толпу.

Автобус все набирал скорость, но толпа не заканчивалась. Благодарные болельщики выстроились вдоль дороги и приветствовали нас криками, дудели в дуделки, размахивали знаменами.

Мне было неспокойно. Помня о пророчестве Гусака, я старался держаться за спинами. Вдруг меня не за границей убьют, а здесь, дома? Пытались же убить Юлю, которая Семерка. То ли еще будет, когда количество самородков увеличится настолько, что явление сложно будет скрывать.

Ко мне подошел врач-бээровец, шепнул:

— Автобус остановится, когда выедет на трассу. Там тебя уже ждет машина.

Надо же, как обо мне заботятся, и почему-то это настораживает.

Выехав на главную дорогу, автобус-платформа остановился, и я двинулся к выходу в сопровождении бээровца.

— Завидую! — крикнул в рупор Микроб.

— Все завидуем! — громогласно заявил Кокорин.

— Нерушимый сваливает! — возмутился Сэм. — Мы так не…

Карпин забрал рупор, я протиснулся к выходу, спустился по ступеням и увидел черный бус с тонированными стеклами, мигающий аварийкой.

Захотелось прыгнуть обратно в автобус, так этот тип машин в моем сознании осквернен американскими блокбастерами. Все равно что суеверному черную кошку на дороге увидеть. Но наш автобус поехал дальше, вместе с бээровцем, оставив меня наедине с бусом.

Пока я замешкался, перебирая варианты развития событий, он выключил аварийку, сдал назад, и передо мной распахнулась задняя дверца, приглашая в салон.

Кроме водителя, в салоне был старый мой знакомый генерал Ахметзянов. Захотелось сделать шаг назад, но я заставил себя улыбнуться и уселся напротив, сказав:

— Здравствуйте! Вот уж не думал, что судьба снова нас сведет.

— Впечатлен результатом, который показала наша сборная, — в ответ улыбнулся генерал.

Закончив обмен любезностями, я согнал дружелюбие с лица и жестко произнес:

— Давайте сразу к делу. Что вам от меня нужно? Я вообще-то домой спешу, моя жена в больнице, чуть при родах не умерла. Написал ей, что еду и скоро буду. Она расстроится, если я уйду с радаров. А если расстроится она, расстроюсь и я.

— Да, я знаю и понимаю, — холодно парировал Ахметзянов. — Мне от тебя не нужно ничего. С тобой хотят поговорить другие люди, это не займет много времени.

Спрашивать, кто эти другие, было бессмысленно — все равно не ответит, а может, и не знает, просто исполняет приказ. Если те же, точнее, тот же человек, что в прошлый раз…

— Обязуемся лично доставить тебя в шестнадцать тридцать к жене, не переживай, на открытие стадиона ты тоже успеешь, — глянув на часы, пообещал Ахметзянов. — И приношу извинения за доставленные неудобства.

Вот так, меняется лишь обертка, мир остается прежним. Если ты футболист Второй лиги — никаких тебе извинений и расшаркиваний. Вышвырнут из салона, когда свое получат, и делай что хочешь. А если ты публичная личность — «Примите наши извинения».

В конце концов, это не похищение. Скорее всего, меня и правда быстро доставят домой. Я достал телефон, чтобы написать Рине, но связь глушили, и я выдвинул еще одно условие:

— Мне нужно предупредить жену об опоздании, чтобы не беспокоилась, а связи нет.

— Слышал? — обратился Ахметзянов к водителю.

Тот кивнул, поерзал в кресле, поводил пальцами по планшету и отчитался:

— Готово. Через минуту включу.

«Любимая, задержусь на час. Никак не вырваться (грустный смайл). Приеду — объясню».

Рина ответила сразу же: «Ничего страшного. Хорошо, что вообще отпустили. Ждем. Я и малыш».

Д рузья, продолжение 31.12.2024. Если успею дописать — ночью, если нет — ближе к обеду.

Глава 33

Подвиг

Предположив, что водитель (он тоже был одаренным) повезет меня к Горскому туда же, куда и в прошлый раз, я уткнулся в телефон и пытался разгрести обрушившиеся сообщения. В настройках стояли фильтры, не пропускающие звонки и сообщения от тех, кого нет в списке контактов. Но даже от знакомых их было больше сотни, и они все приходили и приходили. Отмотав назад к тем, что доставлены неделю назад, я начал с конца и первым мне попалось послание от Лизы. Внезапно!

Год назад оно испортило бы мне настроение. Теперь мне было все равно.

«Привет, Саша! Смотрела твою игру — это фантастика! Благодаря тебе я полюбила футбол. Еще раньше была уверена, что все у тебя получится. Безумно горжусь, что знакома с тобой. Не держи на меня зла, пожалуйста».

Рука сама потянулась, чтобы почесать голову и простимулировать извилину. Интересно, ей что-то от меня нужно, или просто решила выразить чувства? Лиза расчетлива. Скорее всего, светская львица считает, что знакомство со мной ей пригодится, а потому нужно поддерживать связь, даже если общение не в радость. Ответил я дежурно. «Лиза, спасибо за теплые слова!»

Следующим было сообщение от акушерки, принявшей меня в этот мир — от майора Джабаровой.

«Здравствуй, Саша! Поздравляю с выходом в финал! Ну ты даешь! Безумно рада. Горжусь!» Я поблагодарил за теплое отношение к себе, передернул плечами, вспомнив, как эта дама пыталась меня соблазнить; пригласил ее на открытие стадиона «Титан» — не чтобы у нее появилась вторая попытка, а в память о помощи.

Похоже, все лиловцы, которые меня знали, в этот день собрались и сговорились мне написать: менты — соседи по общежитию, комендант Мищенко… Ого! Сам Белькевич поздравил с выходом в финал. Как будто они не знают, что в США наша связь не работает. Наверное, с первой нашей победы начали поздравлять и продолжали до выигрыша, вон, сообщения дублируются. Даже Настенька, моя несостоявшаяся девушка, отметилась!

Ох ничего себе! И Адвокат. И цыган Кардинал, который может найти кого угодно… А уж «Титаны» исписались все! И бывшие коллеги — Дятел-Дрозд, например. Я мог бы написать нейтральный текст и отвечать всем одинаково, но хотелось сказать доброе слово каждому, поделиться радостью, показать, что не забыл их.

Потому я так увлекся ответами, что не сразу заметил, как мы проехали МКАД и свернули на шоссе Энтузиастов — значит, меня повезут не туда, где мы встречались с Горским в прошлый раз. Теперь я поглядывал по сторонам, и в голове появились тревожные мысли «а что, если». Переворот. Мор. Саранча…

Нет. Я — герой отечественного футбола, меня нельзя вот так просто похитить при свидетелях, а потом на тот свет отправить. Слишком большой это вызовет резонанс. Да и Горский не допустит. Самое плохое, что может случиться — я приеду не к Горскому, а к какому-нибудь самодуру-генералу, и он начнет меня вербовать.

Не доезжая восемь километров до Монино, мы свернули направо и где-то километр углублялись в лес, пока не уткнулись в высокий забор воинской части — новенький, современный. И ворота так блестели, что казалось, я чувствую запах свежей краски.

На воротах — эмблема артиллеристов: двуглавый орел, держащий стволы орудий, в центре на красном фоне — Георгий-Победоносец, пронзающий змия. Когда мы прибыли, ворота разъехались, вышел дежурный, просто посмотрел на водителя и пропустил машину. Я успел сконцентрироваться на пареньке и ощутил знакомый белый шум: молодой лейтенант был одаренным. Нет, судя по возрасту — самородком.

Их столько развелось, что в один учебный центр они уже не помещаются, и для них построили второй?

С одной стороны, это хорошо: больше сознательных людей — лучше мир. Но, с другой стороны, обычные люди будут воспринимать нас как угрозу, ведь сложно поверить, что человек, обладающий фантастическими возможностями, не будет использовать их во вред другим.

Машина подъехала к новенькому трехэтажному зданию, возле которого никого не наблюдалось.

— Приехали, — сказал водитель, и дверца отъехала, выпуская меня на улицу.

Стояла звенящая тишина, в лесу перекликались птицы, ветер шелестел листьями, пахло летней сыростью, грибами. Так я скучал по этому всему, что не спешил в помещение, наслаждаясь ощущениями. Повертел головой и заметил два здания поменьше, одно — за березовой рощей, второе — в окружении ив со подстриженными шарообразными кронами, похожими на брокколи. И еще обнаружил пару дозорных пунктов, замаскированных в зарослях. Один недалеко от ворот, второй — между березами и центральным зданием. А еще тут везде были понатыканы камеры. Не удивлюсь, что, если прорвется нарушитель, то покажутся замаскированные пулеметные турели, управляемые роботами.

— Идите за мной, — проговорил водитель, Ахметзянов остался в бусе, вытер вспотевший лоб.

В здании и правда никого не было, кроме двух дежурных. Пахло свежим ремонтом, краску для стен еще не оттерли с пола.

Просторный холл, два ряда дверей, ресепшен — то ли гостиница, то ли учебный корпус. Водитель кивнул направо.

— Александр, вам в кабинет директора, дверь открыта.

Я поблагодарил сопровождающего и поспешил в указанном направлении. Гулкое эхо шагов металось по пустому коридору. В середине правого крыла и правда была открытая дверь, куда я вошел без стука и увидел двух самородков, один сидел за столом и смотрел в экран ноутбука, второй читал книгу, привалившись к стене.

— Александр, — по-дружески улыбнулся тот, что стоял и указал на деревянную дверь справа, — вам туда. Но прежде позвольте высказать восхищение восхищение!

Этот парень не походил на охранника, а больше напоминал встрепанного сумасшедшего профессора. Да и второй на силовика не особо тянул, но внешность самородков обманчива.

Я постучал, и дверь распахнулась сама, приглашая переступить порог. Стоило сделать пару шагов, и она точно так же закрылась. Опершись о стол, стоял Павел Сергеевич Горский. Насколько я убедился, человек он неплохой. Но вряд ли он вызвал бы меня просто поговорить или поблагодарить — слишком нерациональное использование драгоценного времени.

— Здравствуй, Саша, — сказал он и протянул мне бокал, где плескалась жидкость, похожая на коньяк.

— Здравствуйте, Павел Сергеевич. — Я взял бокал и спросил: — Здесь чай?

— Да, мне не нельзя алкоголь и тебе тоже. — Он поднял бокал. — За победу нашей сборной… И за твою победу!

Я отхлебнул чай, сообразив, что хочу пить. Чтобы побыстрее закончить разговор, я отчитался:

— Насчет поездки и, кхм, задания… — Я перешел на шепот и покосился на дверь, но Горский махнул рукой.

— Не переживай, они не услышат.

— Нас не выпускали из отелей и из-за опасности, например, отравления, ограничили общение с местными. Потому мне мало с кем удалось повидаться, а следовательно, пробудить дар.

— Я знаю, того, что стадионы были полными, вполне достаточно, — сказал он, пригубил чай, словно это и правда был коньяк или виски, и пошутил: — Что ж ты пьешь, не закусывая?

— Я же русский, — отшутился я.

Что ж он резину-то тянет? Горский будто мысли мои прочел, хотя я знал, что вряд ли у него это получится, и проговорил:

— Я знаю про твою жену и ребенка, знаю также, что тебе хочется домой, потому и место встречи выбрал, максимально приближенное к Горьковскому шоссе, чтобы ты не терял ни минуты.

— Спасибо, — уронил я.

— Не знаю, когда у нас получится поговорить, извини за, так сказать, похищение.

Я потерял дар речи. Не властелин мира был передо мной — равный. Вот уж правда, что, если человек велик, ему незачем это выпячивать, незачем всем каждый раз об этом напоминать и самоутверждаться за счет других.

— Твой приятель, Виктор Гусак — талантливый парень, — продолжил Павел Сергеевич. — Если он и ошибается, то в малом. Будь осторожен. Предупрежденный вооружен. — Я кивнул. — Это первое, что я хотел сказать. Второе, — он посмотрел пристально, будто в душу заглянул, но не пытался как-то на меня воздействовать. — Вам предстоят игры в Европе. Тобой заинтересовались. По моим сведениям, тебя попытаются перекупить. Если это случится, соглашайся. Ты нужен нам там. Вернуться ты можешь в любой момент.

Вот оно в чем дело! Я-то нужен, но они не нужны мне. И миллионы их не нужны. Потому что моя жизнь здесь, моя любимая женщина и ребенок тоже здесь, и мы никуда не собираемся. Если бы говорил с тем же Тирликасом, все это сказал бы, не раздумывая. Сейчас передо мной был самый могущественный человек на земле, и я поостерегся.

Горский смотрел на меня как-то странно, я не мог считать эмоции по лицу, слишком они были противоречивыми.

— Тебе не придется ни за кем шпионить или рисковать, — продолжил Горский. — Все, что от тебя потребуется — просто жить. Дарине мы тоже поможем перебраться, если дело в этом.

Я представил, как прохлаждаюсь на личной яхте, рассекающей Средиземное море, жру лангустов и рябчиков, и дыхание перехватило, но не от счастья — тошно стало. Потому что и «титаны», которые мне как братья, все те люди, что рукоплескали мне, посчитают меня предателем. Я не готов стать предателем высшей пробы ради отечества, мировой революции, процветания земли…

Начал я издали:

— Павел Сергеевич, уверен, вы — лучший правитель, которого знала наша планета. Вы всю жизнь посвятили борьбе с коррупцией, с внешними и внутренними врагами, и делаете это, я вижу, не из-за денег и мировой славы, а потому что больше некому. Кто-то не верит, что так бывает, и мыслит вас злодеем, но я сам такой, как вы… Такой да не такой. Я хочу просто пожить. Хочу просыпаться с любимой женщиной, видеть, как растет мой сын. Хочу встречаться с друзьями и разговаривать на своем языке, хотя чужой мне не составит труда выучить. Если грянет буря, я пойду воевать. Но сейчас… Извините, не могу уехать из страны. Точнее не хочу.

Неподвижный взгляд застыл на мне. Что теперь, когда я нужен им там, чтобы запустить процесс появления самородков? Будут давить, подкупать, уговаривать? Выбора мне не оставят? Как говорится, был бы человек, дело найдется. А дальше: «Если не хочешь остаток дней провести в тюрьме, делай, как мы говорим».

Сделалось так жутко, что ноги ослабли, и захотелось присесть. Ему ведь ничего не стоит устроить мне ад, пришить дело, обвинив в шпионаже — и все, прощай репутация! И тогда придется бежать с позором по единственной оставленной лазейке, возможно, и без Дарины…

Горский ухмыльнулся, но как-то по-доброму.

— Честно, я и не рассчитывал на другой ответ, но должен был это предложить.

Он это серьезно? Не будет никаких санкций, мне дадут спокойно жить?

— Не волнуйся, — продолжил Горский. — Никто не будет тебя заставлять. Возможно, ты передумаешь лет через десять. А пока возвращайся домой и ни о чем не беспокойся. Никто тебя не тронет.

Вот теперь я улыбнулся, но слабость в ногах не прошла.

— Спасибо… за понимание. И за то, что вы делаете для страны.

Воцарилось полуминутное молчание, которое нарушил уже я, вспомнив, что грядет ядерная война, а у меня родился сын, который точно доживет до этого времени, и спросил:

— Помните, вы говорили, что знаете дату, когда все для нас закончится, и она долгое время неизменна?

— Она начала меняться благодаря тебе, отодвигая неизбежное… Да и неизбежное уже таковым не кажется. Так что спокойно поезжай домой, у меня тоже мало времени — дела.

— Что ж, — я поднял бокал. — Тогда — за мир, понимание и… за новых людей.

Наши бокалы соприкоснулись во второй раз.

Уходил я, полный противоречивых чувств и до конца не верящий его словам. Когнитивный диссонанс, так его растак! С одной стороны, я понимал, кто такой Горский, и что его слова — правда. Но с другой — в сознании так укоренилось, что политикой занимаются самые подлые, жестокие и конченые люди, что это знание не давало принять очевидное.

Подвиги совершают не ради денег или славы, а когда понимают, что больше некому. Понимают, что они — последний заслон, за которым разверзнется бездна, и жертвуют жизнью. Сделать это можно по-разному: броситься на амбразуру, не катапультироваться, а увести падающий самолет от города, скормить свою жизнь обществу, как Горский. Я еду к любящей женщине и своему ребенку, а он — на очередную встречу. Хотя он окружен самородками, которые суть его дети, более одинокого человека трудно найти.

Глава 34

Здравствуй, Леонид

На подъезде к гостинице я несколько раз просил водителя остановиться, чтобы купить огромный букет Дарининых любимых ирисов. В государственных магазинах их не оказалось, но с четвертого раза я все-таки нашел частную лавочку, где они продавались, и попросил сделать из пяти букетов один. Продавщица-армянка поглядывала на меня с интересом и, выполняя мою просьбу, все нахваливала букет. В соседской лавочке, которую тоже держали армяне, я набрал фруктов — сочных южных черешен, персиков и абрикосов, красиво уложил в корзинку.

Вот уже здание роддома показалось, но все равно не верилось, что это происходит со мной, и сердце тревожно билось. Казалось, все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Сейчас я найду отделение, и мне скажут, что ребенок погиб при родах, а мне показывали чужого младенца, дабы не расстраивать. Но теперь нет риска, что я подведу сборную, и можно сказать правду.

Потому, распрощавшись с водителем, я неторопливо шел ко входу в пятиэтажное здание больницы и оттягивал миг свидания. Выключил звук у телефона, чтобы ничего не отвлекало.

Думал, тут будет, как в других больницах: пришел, поднялся на лифте в нужное отделение, договорился с врачами о встрече. Но сразу за входной дверью путь преграждал турникет, пройти через него можно было либо по пропуску, либо по записи, тогда мордатая тетка-охранница сверялась со списком и давала добро.

— Здравствуйте, — улыбнулся я.

— Здрасьте, — буркнула она, просканировала меня взглядом.

— Моя фамилия Нерушимый. У меня свидание с женой, она в…

— Время посещений закончилось, — бросила она.

«Людмила Федоровна Яровчук» — прочел я на бейдже.

— Мне сказали, что я могу прийти в любое время, — настоял я.

— Не можете, — сказала она с издевкой и указала на распечатку со временем посещения: с 14.00 до 16.00. — Вы на полчаса опоздали, правила есть правила.

— Людмила Федоровна, войдите в мое положение. Я летел из США, никак не мог раньше, жену не видел месяц, — попытался я решить проблему мирно, хотя с трудом сдерживал злость. Она ведь ворует у нас с Риной драгоценные минуты, которые мы могли бы провести вместе!

— Хоть из Антарктиды. Хоть где-то правила должны быть одинаковыми для всех. — Она воздела перст. — Иначе что будет, а? Коррупция и кумовство!

Вряд ли она не знает, кто я, и в списках приглашенных точно есть моя фамилия. Скорее всего, зловредная тетка демонстрирует синдром вахтера, его терминальную стадию. Я включил «эмпатию»: так и есть. Больше всего на свете она хотела показать мажору-молокососу его место, она ненавидела меня, считала всех футболистов бездельниками, оболванивающими народ.

Ну почему те, кого нельзя к людям на пушечный выстрел подпускать, именно с ними и работают⁈

— Проверьте списки и распоряжения, — все еще спокойно сказал я. — Или свяжитесь с завотделением.

Тетка еще раз указала на листок с часами посещений.

— Я не буду отрывать врачей от важных дел.

— Что ж, спасибо, — улыбнулся я, направился к турникету, протолкнул по полу букет и корзину с фруктами и перепрыгнул через препятствие. Не оборачиваясь на приказ немедленно вернуться, я зашагал к лестнице, потому что на второй этаж проще пешком: лифт надо ждать, а есть вероятность, что сторожиха бросится меня останавливать, грудью встанет. Вступать в противоборство с женщиной не хотелось.

Ну а что еще было делать? Не Тирликасу же звонить, чтобы он поднял на уши бээровцев и поставил на место обнаглевшую охранницу — масштаб происшествия не тот.

— А ну стой! Милицию вызову! Куда пошел⁈ — разорялась сторожиха.

«Куда надо, туда и пошел», — подумал я, взбежал на второй этаж, подергал ручку двери, потом постучал. Обнаружил камеру, направившую объектив на меня, вытащил из сумки паспорт, развернул — пусть видят, кто я — помахал цветами.

Охранница все же решила меня выгнать, и появилась на лестнице. Ну и огромная! Точно человек-гора! Уперев руки в боки, она прошипела:

— Уходи. Или я тебя с лестницы спущу вместе с цветами!

Я представил нашу схватку, и почему-то стало смешно. Глянув в камеру, я сказал:

— Помогите! Хулиганы зрения лишают!

На всякий случай я поставил цветы и корзину к стене — мало ли что на уме у этой малахольной. Засучив рукава, бабища шагнула ко мне. И одновременно распахнулась дверь отделения, появилась молоденькая акушерка с халатом для меня и бахилами.

— Людмила Федоровна! Остановитесь! — звонко крикнула она. — Это же футболист, Александр Нерушимый!

— Да хоть Рушимый, — не сдавалась охранница, поражая своим упорством. — Развели тут кумовство! Ишь ты, правила ему не писаны!

Видя, что миром дело не кончится, акушерка сказала мне:

— Быстро заходите! — и перевела взгляд на охранницу. — А вы не имеете права покидать рабочий пост!

Я схватил цветы и фрукты и юркнул в отделение. Дверь захлопнулась перед носом охранницы.

— Достала, — пожаловалась девушка, глянула на меня осоловевшими глазами и расплылась в улыбке, коснулась моей руки. — Вы ведь тот самый Нерушимый?

— С Дариной все в порядке? — задал я встречный вопрос, надевая халат, а затем — бахилы.

— Уже да, — закивала акушерочка, — мальчик ваш такой красивый! Настоящий богатырь!

Вот теперь отлегло! Я смахнул пот со лба.

— Можно ее увидеть?

— Автограф будет? — подмигнула девушка. — И фото на память. Все обзавидуются.

— Проводи меня к ней и готовь то, что надо подписывать.

По пути акушерка заглянула в кабинет завотделением, но той не оказалось на месте, и повела меня в конец коридора, где были палаты со стеклянными вставками, и я увидел Рину, читающую книгу. Рядом в детской кроватке лежал наш малыш.

Постучав, я закрыл стекло букетом, потом открыл дверь и вошел. Тихонько пискнув, жена ринулась навстречу, повисла на мне, уткнувшись носом в шею.

— Тс-с, -я провел рукой по ее волосам, — тебе нельзя делать резких движений.

— Можно, — зашептала она, — ты ведь знаешь, что я могу!

Встав на цыпочки, она принялась целовать мои веки, лоб, нос, щеки, приговаривая:

— Господи, как же я скучала! Как же болела за тебя!

В палате Рина была одна, и мы уселись на пустующую кровать, переплетя пальцы рук.

— Что с тобой случилось, и почему ты не…

— Уже все в порядке, — уверила меня она, прильнула щекой. — «Не» — потому что это могло навредить ребенку. Все обошлось. Кстати…

Поднявшись, она склонилась над кроваткой, я встал рядом, глядя на розового человечка. Он спал, приоткрыв рот, грудная клетка вздымалась и опадала.

Другой бы спросил, какого цвета у него глаза, но мы знали, что цвет будет меняться, а что наш сын взял от меня, что от Рины, станет ясно ближе к пяти годам, пока он слишком маленький.

— Чудо, — сказал я, — из двух клеток вырос человек. Кстати, мама твоя где?

Рина тяжело вздохнула.

— Я не смогла ее выгнать из нашей квартиры, прости. В смысле, я пыталась, но она отказалась уезжать. Не знаю, что делать, тебе теперь домой идти не захочется.

Я поцеловал ее в макушку.

— Это такие мелочи! Поживу пока в гостинице. Когда тебя выпишут, сниму ей квартиру, перевезем туда ее вещи, помощь-то тебе понадобится.

— Лучше никакая помощь, чем такая, — проворчала Рина. — Отец из-за нее не может ко мне пробиться, а он тоже переживает!

— Главное ты не переживай. Давай лучше подумаем, как назовем сына, а то он так долго без имени… нехорошо.

— У тебя есть пожелания? — спросила она.

В этот момент ребенок заворочался, захныкал. Глянув на окошко в двери с опаской, Рина взяла его на руки и протянула мне.

— Хочешь подержать?

Я взял сына и замер. Какой же он маленький и хрупкий! Казалось, лишнее движение может ему навредить. Рина рассмеялась. Ребенок расплакался.

— Не бойся, покачай его, ему такое нравится, мне-то не дают его поднимать.

Расхаживая по палате, я принялся укачивать малыша. Рина наблюдала с умилением, а я представлял, как он сперва научится держать голову, потом будет хватать нас за носы и волосы, начнет улыбаться и гулить, будет узнавать своих и пугаться чужих. Какое слово он скажет первым? Обычно это «мама», но бывают и странные слова. Знал мужа и жену, сын которых первым произнес слово «тапки».

Рина заглянула мне в глаза и сказала:

— Говорят, что бесполезно придумывать имя до того, как подержишь малыша на руках. То есть раньше я хотела назвать его Никитой или Мишей. А когда мне его принесли, поняла: нет, это не Миша и не Никита. Ну что? Есть предложения?

Я посмотрел на сына и принялся перебирать имена:

— Андрей? Нет. Не Егор… Ваня? Нет, не Иван… Слушай, ну что ты меня мучаешь, с твоим… талантом тебе лучше знать, какое имя подойдет нашему сыну.

— Леонид, — робко шепнула она и улыбнулась, — Лёнечка.

— Ле-о-нид, — Я будто попробовал имя на вкус и кивнул. — Красивое имя, редкое. Не то что моё: в каждом классе по два-три Саши. Плюнь — в Сашу попадешь. Эй, Лёнечка, — я качнул малыша, и показалось, что он заулыбался. — Будешь царем спартанцев? Смотри, кажется, он одобряет твой выбор.

— И не думала так его называть, само пришло.

Рина пожала плечами, подошла и обняла меня сзади.

— Мальчики мои! Как же я вас люблю!

— Когда тебя выписывают, и мы наконец сможем воссоединиться? А то злобная баба не хотела меня к тебе пускать, пришлось перепрыгивать турникет. Считай, что в окно к тебе влез. Если бы не пустили — точно в окно полез бы, став лучшим альпинистом.

— Через три дня. Из-за операции мне типа нельзя поднимать ребенка. На самом деле уже можно, но им откуда это знать? Так что поговори с врачом, если есть время, будешь оставаться как угодно долго и помогать. — Она опять покосилась на окошко в двери. — А то взяла мелкого покормить — сразу налетели, пригрозили нас разлучить.

— Правильно сделали. Не рискуй. Заживи как следует. А я постараюсь договориться.

Леонид заснул у меня на руках. Мы уселись рядом, взялись за руки и говорили, говорили, говорили — о футболе и США, о нашем будущем и о том, что Лёнечке нужен брат или сестричка, потому что родные люди — это очень важно, мы оба — единственные дети у родителей, и знали это как никто другой.

Я потерял счет времени. Рина первая напомнила, что сегодня открытие стадиона, и нашла силы убрать руку из моей.

— Завтра увидимся, — пообещала она.

А вот я не мог заставить себя уйти, и мотивация, что скоро открытие стадиона, не работала. Нарастала смутная тревога, и было ощущение, что я вижу жену в последний раз.

С трудом я заставил себя выйти из палаты, постучался к заведующей. Она была на месте, это оказалась полная кореянка лет шестидесяти.

— Нерушимый! — воскликнула она. — Вот порадовали вы нас! — Она сменила радость в голосе на обеспокоенность: — А у жены вашей, похоже, послеродовый психоз, хоть психолог ничего и не выявил. Представляете, она игнорирует запреты и берет ребенка на руки! После операции можно поднимать два килограмма максимум, иначе швы разойдутся. А ведь она медик! Должна понимать, чем это грозит.

— Я, собственно, по этому поводу. Хочу быть с ней и помогать — до самой выписки.

— И днем, и ночью? — удивилась она.

— Да.

Мне радость, Рине польза, и тёща, может, съедет к тому времени. Жаль, что моя настоящая мама не видит меня таким счастливым. Впрочем, Звягинцев в этой реальности тоже счастлив, ему есть чем порадовать нашу маму.

— Буду очень вам благодарен, если позволите.

Ну давай, принимай правильное решение! Подвинув очки ближе к переносице, заведующая сказала:

— Да, пожалуй, так лучше. В передовых роддомах давно практикуют совместные роды. Когда приступите к выполнению, кхм, отцовских обязанностей?

— Да хоть сегодня. Часов в восемь. Только Людмила Фёдоровна категорически не хотела меня пускать, пришлось через турникет прыгать.

Приветливое лицо заведующей стало злым и резким.

— Я с ней проведу беседу. Посмотрю запись с камер, если она грубит посетителям, подниму вопрос о ее увольнении, хоть она и мать нашего главврача.

— Вот оно в чем дело, — задумчиво проговорил я. — Если не получится поставить ее на место, обращайтесь, помогу.

— Хорошо. Куда это годится, тиранить людей, которые и так волнуются⁈

В кабинет заглянула акушерка с папкой, рассыпала на столе открытки с нашей сборной, правда, там был Акинфеев вместо меня — видимо, их делали заранее, и отдельно со мной, сложила руки на груди лодочкой.

— Александр, подпишете? Пожалуйста!

Я глянул на настенные часы: пятнадцать минут шестого! Через сорок пять минут открытие стадиона «Титан».

— Конечно подпишу, но завтра. Сейчас мне срочно надо на стадион. Открытие в шесть!

— Бегите, Саша, благослови тебя бог! — проговорила заведующая, подвинула к себе телефон и стала звонить кому-то по внутренней связи.

Когда я топал по коридору, на ходу вызывая такси, по коридору разнесся ее гневный голос. Молодец, и кнут, и пряник использует. Кого она так распекает? Наверное, сторожиху.

Я сбежал по лестнице, приблизился к турникету — он меня пропустил, а надутая сторожиха сделала вид, что не видит меня.

Только на улице я включил звук, просмотрел список пропущенных вызовов: Димидко, Тирликас, Лабич, Погосян… Лиза, Гусак, Семерка, Колесо, Микроб… Лиза, Лиза, Лиза. Как стал успешным, так любовь ко мне проснулась. Неужели не понимает, что мне нельзя в Бельдяжки? Совсем совести нет.

Первым я набрал Сан Саныча, чтобы узнать, что у нас по плану.

— Нерушимый, — выдохнул в трубку он, — зазвездился совсем, что трубку не берешь?

— В больнице был, у жены. Куда мне подъезжать?

— Во дворе автобус и журналисты. Мы стартуем ровно в шесть. В это время выступят Самойлов, ну, который начальник завода, и прочие бюрократы; поговорят полчаса, а потом объявят нас. Там толпа — ужас. Мы сквозь них пройдем на стадион, все в футбольной форме, пробежимся — это все, что от нас нужно. Потом кульминация: я исполню роль Прометея и зажгу вечный огонь, и начнутся песни, выступления артистов, гулянки и фотосессии.

— А оцепление хоть будет? — встревожился я. — Нас же растерзают фанаты.

— Конечно будет. Кстати, ты видел открытки?

— С нашей сборной? — уточнил я. — Да.

— Олег такие же сделал с «Титаном». Тираж выпустил бешеный, но уже разгребли все.

— Молодец Олег… О, такси приехало, — я поднял руку, останавливая машину, надел купленную по дороге кепку и очки. — Вы форму мою подготовьте, чтобы не заходить домой, там тёща.

— Сочувствую. Сделаем. Отбой.

И опять эта тревога… С чего бы? Когда весь мир смотрел, как нам чемпионский кубок вручают, так не волновался, а тут — на тебе! Как пацан.

Глава 35

Пророчество

Назвав таксисту адрес и сев на заднее сиденье, я набрал Погосяна. За долгое время команда так и не приняла его. Вряд ли что-то изменилось за месяц, но он честно старался компенсировать свой проступок отменной игрой, выкладывался как никто, и мне было его жаль. Пусть почувствует, что хотя бы я его поддерживаю, он же один остался, отец его так и не простил.

Мика ответил сразу же, прокричал бодрым голосом:

— Виват чемпионам! Оле-оле-оле-оле! Ну ты показал им кузькину мать, брат! Я кайфанул.

— Спасибо. Сам как?

— В отпуске был, домой ездил. Мама, братья, все были рады, но… как бы сказать, украдкой. Отец ко мне не вышел.

— Вот же упертый, — вздохнул я.

— Ты когда? Мы тебя ждем?

Видя, что таксист греет уши, я сказал:

— Минут пятнадцать. Увидимся. Отбой.

Прервав связь, я набрал Микроба и сразу спросил:

— Ты где, дружище?

— Еще не на месте. Задержали нас, блин! — выпалил Микроб. — Так и знал. Хорошо, запас времени есть.

— Без вас торжество будет неполным. Мне еще десять минут. Увидимся!

Таксист поглядывал на меня со все нарастающим интересом, и я старался не болтать лишнего, чтобы еще от него не отбиваться. Как же быстро надоедает популярность! И до чего же слава мимолетна: сегодня тебя боготворят, завтра ты забыт и безвестен.

Подъезжая к нашему двору, я увидел, что окрестные дворы заполонены болельщиками. Милиция тут тоже должна быть, потому я велел таксисту ехать прямо к нашему дому.

— Там что-то случилось, — возразил он. — Нас не пропустят.

— Нас — пропустят, — распорядился я, и он медленно покатил к выезду во двор, сигналом клаксона разгоняя людей, заполонивших проезд.

Тонировка авто была слабенькой, и, чтобы меня не узнали, я уткнулся лицом в переднее сиденье. Реально страшно было представить, что случится, если на машину обрушится толпа.

— Что тут случилось? — спросил водитель. — Вы тут живете, да? Убили кого-то?

— Не знаю, — соврал я.

Когда показались омоновцы со щитами, не пускающие толпу во двор, водитель продолжил размышлять вслух:

— Или берут преступную группировку? А? Но тогда откуда столько зевак?

— Прямо к омоновцам подъезжайте, они пропустят.

Тяжело вздохнув, таксист выполнил мое пожелание. К нам шагнул омоновец, жестом веля остановиться.

— Я же сказал! — воскликнул таксист.

Опустив стекло, я протянул омоновцу паспорт. Он глянул на фото, на меня, махнул рукой коллегам, и они расступились, мы покатили во двор.

— И все-таки, что происходит? — не унимался таксист.

— Тут живут футболисты «Титана», — сжалился и объяснил я.

Мужчина присвистнул, но не стал приставать, просить селфи или автограф — видимо, был совсем холоден к футболу, на мое счастье.

Заняв полстоянки, стоял серебристо-белый автобус с надписями «Титан», возле него топтались фотограф Олег, Клыков, Лабич и Колесо, все в форме. Еще Оля из Болгарии. Которая брала интервью у Микроба. Увидев такси, из автобуса высунулся Димидко, просиял, крикнул что-то в салон, и оттуда высыпали остальные: Васенцов, Думченко, Саенко, Жека, Игнат, Погосян, Бурак, новенькие: Ведьмак, Цыба, Круминьш; Матвеич и толпа его юных подопечных.

Я вышел из машины, и Синяк заорал:

— Ура чемпионам!

Набежал Борода, повесил мне на шею собственноручно сделанный оберег.

— Ура!!! — грянул многоголосый вопль.

Жители соседнего и нашего домов вышли на балконы, кто-то бахнул хлопушкой — посыпались конфетти, затрепетали знамена «Титана». Наши налетели, подхватили и давай качать, меня накрыл их восторг. Вот теперь я точно дома! В безопасности, среди своих. Только Тирликас стоял в стороне и улыбался, глядя, как резвятся «титаны».

— Отпустите Саню! — крикнул Димидко и дунул в свисток. — Ему еще переодеваться. Хотеев и Бекханов опаздывают, мать их шешенс!

Я покачнулся, ощутив землю под ногами, стал пробираться к автобусу, пожимая руки и отвечая на приветствия. Мне здесь были рады, как родному. Только сейчас понял, что безумно соскучился… не по товарищам, по своей большой семье.

Посыпались вопросы, а что, а как.

— Потом, все потом! — отвечал я.

Вслед за мной в автобус вошли Тирликас и Димидко. Тренер выдал пакет с формой, и я принялся переодеваться прямо здесь. Лев Витаутыч растянул губы в удавьей улыбке, показал «класс» и сказал единственное слово:

— Горжусь!

— Мы все игры ночами смотрели, — сказал Димидко, когда я натянул шорты и переобулся. — Поседели от нервов, но счастливы. Это высший пилотаж! Видел бы ты, какой нам стадион отгрохали! Какое оборудование завезли, «спартачи» отдыхают. И Никиту, ну, тренера мы сманили, будет вратарей гонять. Хотя ты сам кого угодно гонять можешь, с каким-то мастерством!

— Мой успех — это наш успех, — сказал я, провожая взглядом такси, на котором приехал.

Прибыли Сэм и Микроб, и слава обрушилась на них. Их буквально внесли в автобус. Только они переоделись, началась трансляция открытия стадиона, все расселись по местам и уставились в смартфоны. Автобус тронулся. Тирликас вывел изображение на большой монитор, закрепленный позади водителя, и «титаны» уставились туда.

Сперва отрывками показали футбольное поле, Прометея, пустые трибуны, тренажеры, бассейн, нашу команду в игре, раздевалки, душевые — и на фоне этого всего приятный баритон перечислял, какими секциями и оборудованием располагает стадион. Вместимость его, между прочим — 60000 человек. После этих слов изображение мигнуло, и теперь трибуны были полными. Камера выхватывала отдельные лица: девушки с двумя полосами на щеках: белой и серебристой, коротко стриженные фанаты с дуделками, солидная пара: мужчина в пиджаке и дама в платье, школьники в галстуках, пожилые женщины.

Потом фокус сместился на председателя горисполкома, который говорил, как было трудно, но они справились, и теперь в Михайловске есть самый лучший в стране стадион. Затем заговорил Самойлов, наш «спонсор», ведь клуб «Титан» прикреплен к заводу, где он начальствует.

Увидел его — и будто время отмоталось назад, в точку, когда мы только пришли знакомиться с голубым начальником команды, который оказался три-два-расом и в плохом смысле слова. Нас все освистывали, никто нам руки не подавал, а лиловское «Динамо» заслуженно презирало «Титан».

Прошло несколько лет — и мы на гребне волны. Это поистине фантастический взлет!

Пока мы ехали в автобусе, нам сигналили машины, прохожие махали руками, улыбались девушки. Чем ближе к стадиону, тем больше народа было на дороге. Похоже, весь город на открытие пришел, и на трибуны все желающие не влезли. Потому неподалеку в парке установили огромные экраны.

А вот и статуя Прометея с факелом — поистине исполинская. Интересно, как Димидко будет зажигать огонь? Наверное, его поднимет машина монтажников.

Народ не смотрел выступление Самойлова, всех интересовал наш автобус. Он остановился в начале парка, полного людей. Тола была разделена надвое омоновцами. Нам предстояло пройти к статуе по узкому коридору, совершить ритуал зажжения огня, а дальше — через центральный вход, и на поле.

Увидев нас, толпа взревела и стала стягиваться к оцеплению, в нас полетели букеты цветов. У Клыкова на голове, как шлем танкиста, повис лифчик большого размера — Рома его брезгливо скинул.

Димидко, как боксер, выставил руки перед собой и скомандовал:

— Голову защищаем! Она нам пригодится!

Заглушая свист и крики, из динамиков грянул сочиненный Микробом гимн «Титана». Погосян, шагающий рядом со мной и посылающий воздушные поцелуи кружащим над нами дронам, запел, его глаза сияли, как у религиозного фанатика во время свершения таинства.

Парк я видел и раньше. Он был исполнен в античном стиле со статуями богов, нимф, фонтанами и каскадными водопадами, сейчас всю красоты закрывали люди. Возле статуи Прометея нас ждали две женщины в серебристо-белых греческих платьях, пеплосах. Как известные всем рабочий и крестьянка, они вдвоем держали факел в вытянутых руках.

Только сейчас я заметил, что на статуе смонтировали подъемный механизм на четырех канатах, двое мужчин встали справа и слева от статуи, принялись крутить лебедки — платформа оторвалась от земли. Димидко взял факел у девушек, воздел над головой и встал на платформу. Его окружили операторские дроны, два взмыли ввысь, третий пролетел над нами.

Омоновцы опустили щиты, чтобы людям было лучше видно, что происходит. Погосян красовался, крутился, махал собравшимся. Видимо, симпатичных девушек заметил, перья распушил, заулыбался.

Я перевел взгляд на Димидко, который поднимался на платформе, одной рукой держась за ограждение, другой поднимая факел над головой.

И вдруг грохот музыки и крики болельщиков перекрыл отчаянный крик Мики:

— Саня! Саня, на землю!

Я обернулся, увидел летящего ко мне Погосяна с выпученными глазами и какое-то движение за спинами омоновцев. На мгновение Мика закрыл обзор.

— Падай, сука! — крикнул он, странно дернулся и сбил меня с ног.

Одновременно грянул выстрел. Завизжали девушки, донеслись крики ужаса. Мика лежал на мне, и на его губах пузырилась розовая пена.

— Скорую! Немедленно скорую! — заорал Тирликас.

— Держись, брат! — хрипнул я, боясь шевельнуться, Мика кивнул.

Как здорово, если бы с нами была Рина! Она бы помогла ему, хоть кровотечение остановила бы. Единственное, что я видел, как Димидко, растерянно глядя вниз, зажег факел, и над Прометеем взметнулось пламя.

Глава 36

Роковая женщина

Мика еще был в сознании, но встать не мог. Над нами завис дрон. Платформа с Сан Санычем начала спускаться, а я все лежал и терялся в догадках, глядя на бледнеющего Мику, который тщетно порывался подняться, успокаивал его, просил не делать резких движений. Кто стрелял? В кого? Опять в меня? Зачем?

На фоне синего неба мелькнуло перекошенное лицо Микроба, потом мелькнул Сэм. Появились омоновцы, один отошел и что-то крикнул в рацию — в поднявшемся переполохе было не разобрать.

На массовых мероприятиях должны дежурить медики. Где «скорые»?

— Лизка… — шепнул Мика. — Думал, шутит, гадит… А нет.

— Что — Лизка? — спросил я. — Стреляла — она?

Погосян еле заметно качнул головой и повалился на меня, изо рта мне на шею побежала то ли кровь, то ли пена — я не видел.

— Где медики? — заорал я столпившимся над нами растерянным «титанам».

К нам пробился Лев Витаутыч, сел на корточки и отчитался:

— Стрелявшего взяли. Медики идут.

— Мика тяжело ранен? Он выживет?

— Выживет! — твердо сказал Тирликас, но я уловил сомнения в его голосе. — Два пулевых, но должен выжить.

Наконец спустился Димидко, сел рядом с Тирликасом, коснулся беспамятного Погосяна:

Эй, держись, боец! — сказал он, словно Мика мог его слышать. — Подмога близко…

Растолкав «титанов», прибежали медики, две дежурные бригады, оттеснили нас, сняли с меня Погосяна и переложили на носилки.

— Расступиться! — заорал омоновец, и часть оцепления вклинилась в толпу, давая проход медикам с носилками.

Чуть дальше менты надевали наручники на стрелявшего, который валялся на земле лицом вниз с заведенными за спину руками.

Что больше всего удивило… нет — до отвращения шокировало: сотни рук с телефонами, снимающими сенсацию. Каждый зевака напирал на оцепление, хотел поучаствовать в событиях. И некоторые телефоны были направлены на меня, потому что моя светлая футболка вся в крови, вытекшей из Мики.

И тут меня накрыло яростью. Сжав кулаки, я устремился в толпу, сдерживаемую омоновцами. Поскольку они должны были отсекать зевак, насчет нас распоряжений не было, меня подпустили вплотную к людям.

Видя, что я к ним иду, народ разволновался. Чуть ли языки не вывалив, почти все, кто стоял рядом, стали меня снимать. Хотелось растолкать оцепление, ввинтиться в толпу и бить, бить… Но я сдержался, впечатался в ближайший ростовой щит. Лысое фэнье аж задышало неровно, предвкушая, как выложит в комсеть клевый ролик.

Задыхаясь от злости, я крикнул:

— Я думал, что вы люди, а вы — стервятники!

Сделав бросок вперед, я выбил один телефон из рук владельца, а второй отобрал и со всей дури ударил оземь — толпа отшатнулась. Ко мне подбежал Сэм, оттащил.

— Ты чего это?

— Суки, вот чего.

Вырвавшись из его лапищ, я посмотрел на преступника. Метрах в десяти от меня его поставили на ноги. Это был светловолосы парень, мой ровесник или чуть младше, похожий скорее на ботаника, чем на террориста. Чем я ему насолил? Или не я? Или он целился в кого-то другого, например, в Жеку или Колесо, которые его девушку оприходовали?

Оттолкнув Димидко, я зашагал к нему, но омоновцы преградили мне дорогу. Вступать с ними в противоборство я не стал, пусть и очень хотелось.

Рядом со мной встал Тирликас, положил руку на плечо и сказал:

— О результатах допроса тебе сообщат сразу же.

Преступник меня увидел, дернулся навстречу, его перекосило от ненависти, и он закричал:

— Ты! Сдохнуть должен ты, мразь!

Вот так номер! Где я перешел ему дорогу?

— Что я тебе сделал? — попытался я выудить ответ на вопрос «почему» и включил «эмпатию».

Больше всего на свете этот парень хотел, чтобы это(то есть я) издохло. Никакой конкретики.

— Тварь ты, вот что! Ты… — Парень получил тычок в «солнышко», задохнулся, естественно, смолк, и его потащили сквозь толпу.

Тирликас, приобняв меня, повел к команде, над нами завис дрон, как стервятник над жертвой. Хотелось его сбить, но я сдержался. Когда «титаны» собрались все вместе, он взмыл вверх, к статуе Прометея — оператор понял, что наш разговор посторонним слышать незачем.

— Что будем делать? — спросил Матвеич, окруженный юными подопечными.

Димидко поджал губы и развел руками. Вместо него ответил Тирликас, который лучше ориентировался в экстренных ситуациях:

— Микаэль ранен, тяжело ранен. Кто и зачем стрелял, будет ясно в течение часа. Сейчас Погосяну делают операцию, никто и ничем ему помочь не может. После операции тоже ясности не будет. В лучшем случае с ним все понятно станет завтра. — Он обернулся к толпе. — Видите, люди расходиться не собираются. Нам придется отыграть свою роль до конца. Всем, кроме окровавленного Сани, которым только детей пугать, а ждать, пока он отмоется от крови, мы не можем. Так что Нерушимый — в раздевалку, остальные — движемся на стадион…

— Секунду! — крикнул я Льву Витаутычу. — О ранении нужно сообщить отцу Мики. Они в ссоре…

— Я знаю, — кивнул Тирликас. — Все сделаем. Пока иди в подтрибунное, прими душ и переоденься, ты весь в крови. Дождись меня, никуда один не уходи — опасно.

— Хорошо. Сможете принести мою сумку из автобуса? — спросил я уже на ходу. — Рина все это видела, не хочу, чтобы она волновалась.

— Сделаю, — пообещал Тирликас. — Вряд ли покушение покажут во время прямой трансляции, но я тебя понимаю.

Сперва мы шли все вместе. Парни старались не показывать, что расстроены и взволнованы, ведь люди на трибунах не видели, что Погосян тяжело ранен, они узнают об этом позже.

Рядом со мной шагал Микроб, раздувал ноздри, сопел и хмурился. Наконец он сказал, глянув на меня:

— Мика, выходит, тебя спас? Это ведь в тебя зачем-то стреляли?

— Зачем-то стреляли, — повторил я.

— Никогда себе не прощу, что травил его, — произнес Микроб дрогнувшим голосом. — Он искупил вину игрой. А теперь еще и кровью… это слишком!

— Мика бы все равно так сделал, — проговорил я. — Это было от души, да он и не собирался прыгать под пули, само так вышло. Стрелявший — дурак. Знать бы его мотивы…

Только одно приходило на ум: еще один «старовер», то есть фанатик, увидевший во мне самородка, опасного для рода человеческого. Или нет? Или у него личные счеты со мной? Но как, когда я ни разу его не видел? Может, просто шизик, и Голос нашептал, что меня надо убить? Скоро узнаем.

Перед выходом на поле мы разделились: я и Тирликас, а также журналистка Ольга, пассия Микроба, и Олег остались, я направился в раздевалку, где было, как в резиденции олигарха: все серебристо-белое, сияющее, автоматическое. Подошел — двери разъехались. Сделал дело в туалете, шагнул — механизм в бачке сработал, спуская воду, свет выключился.

Не просто лавки, как в раздевалке на старом стадионе, а банкетки на гнутых титановых ножках. Есть просто душевые кабинки, изолированные, где струи воды бьют под разным углом, есть душ Шарко и джакузи.

Я глянул в зеркало. Кровь была везде: на футболке, шортах, даже на лице, словно я кого-то загрыз. Скинув одежду на пол, я принял душ, а когда вышел из кабинки, обернувшись полотенцем, то направился к своему шкафу №1, приложил руку к сенсорной панели — дверца открылась.

И одновременно вошел Тирликас с моей сумкой. Не переодеваясь, я забрал ее, достал телефон и набрал Рину. Она сразу же ответила:

— Привет! Смотрю открытие. А ты чего не на поле?

Ага, значит, о происшествии скажут позже. У телевизионщиков установка — сделать людям красиво, а шокировать потом.

— Да ногу подвернул. Звоню сказать, что все в порядке, не волнуйся…

— Не клади трубку. Мать приходила. Говорит, что к тебе явилась какая-то шмара и требовала встречи. Типа вопрос жизни и смерти. По описанию на Лизку похожа.

— Она и мне звонила и писала, — признался я. — Отвечать я не стал.

— Правильно! Это ж надо, какая наглость.

— В общем, я жив-здоров. Скоро, часам к восьми, буду у тебя. Отбой.

Дав мне договорить, Тирликас сказал:

— Стрелял Лужков Егор Михайлович.

У меня глаза на лоб полезли. Внук того самого Лужкова, который в этой реальности ни разу не мэр? Спрашивать я об этом, естественно, не стал. Мое удивление Лев Витаутыч трактовал по-своему.

— Ты его знаешь?

— Нет. Но фамилия знакомая. За что он хотел меня убить, выяснили?

Губы Тирликаса растянулись в удавьей улыбке.

— Да. Еще до допроса раскололся. Он влюблен в Лизу Вавилову и считает, что ты — единственное препятствие на его пути к счастью, она ему отказывает, потому что до сих пор влюблена в тебя.

Я хлопнул себя рукой по лицу.

Вот тебе и «староверы», и заговоры. Как там говорится? «Ищите женщину». Лиза слышала его угрозы, пыталась предупредить, но ее никто не послушал. Если бы она была более опытной, сообщила бы это Димидко или Тирликасу. А может, она сама не верила, что этот ботаник решится…

— Твою мать! Какая роковая женщина! — проговорил я.

После открытия стадиона молодняк Матвеича должен был остаться смотреть концерт, а ветераны — отправиться праздновать в «Чемпион», который превратился в наш музей. Но какой теперь праздник, когда товарищ при смерти?

— Давай дождемся всех, потом разъедетесь, — предложил Тирликас.

— Хотелось бы хоть час провести с парнями, соскучился по ним, — признался я. — «Че» ведь не отменяется? Правда, торжество получится печальным.

Тирликас мотнул головой.

— Нет, не отменяется.

— А оттуда я часов в восемь выдвинусь к Рине, буду ей помогать, у нее ведь кесарево, ребенка поднимать нельзя. К тому же дома теща, которая меня терпеть не может. Не выгонять же ее.

— Досадно, — вздохнул Тирликас.

— У меня к вам есть еще одна просьба, — проговорил я, кое о чем вспомнив. — Мне нужны контакты матери Хотеева.

Тирликас поднял уголок рта, прищурился.

— Помирить их хочешь?

— Микроб мучается. Я ж вижу, что каждый раз он ищет ее среди болельщиков и расстраивается.

— Она приходила, но Фёдор ее прогнал, — напомнил Тирликас.

— Постараюсь держать ситуацию под контролем.

— Хорошо, сделаю, — пообещал Витаутыч. — Но смотри, как бы ты виноватым не оказался.

Минут через пять вернулись «титаны».

— Есть сведения по Погосяну? — спросил Круминьш с порога.

— Тяжелый он, — признался Тирликас. — Внутреннее кровотечение, потерял много крови, повреждено легкое. Сейчас идет операция. Часа через два его переведут в палату интенсивной терапии.

— Зря мы его так, — все угрызался совестью Микроб. — Он же теперь играть не сможет! Это же теперь всё!

Клыков, стоявший рядом, кивнул.

— Долгое время не сможет, — согласился Тирликас. — Восстановится ли полностью, никто не знает.

Пока он говорил, наши тихонько, насколько это возможно в бутсах, один за другим заходили в раздевалку и замирали. Когда Витаутыч смолк, Димидко сказал:

— Предлагаю все-таки заглянуть в «Че». Не веселиться, нет. Но все-таки сегодня наш день, мы столько к этому шли. Да и вместе не так тревожно ждать новостей, как поодиночке. Лев Витаутович, вы ведь поедете с нами? Будете держать нас в курсе дела?

— Поехали уже, — сказал он и направился к выходу.

* * *

Возле «Че» дежурили омоновцы, хотя фанатов там не было, все смотрели концерт или толклись возле стадиона, и мы спокойно вошли в помещение, где старый знакомый, лысый бармен Вадим, спросил, кивнув на экран, висящий на стене:

— Что случилось? Кто пострадал?

— Погосян, — сказал Тирликас. — Детали выясняют, кто стрелял пока неизвестно, как и неизвестны его мотивы. Мика жив, на операции.

— Мне очень жаль, — искренне посочувствовал бармен и начал разливать пиво по кружкам.

Мы расселись кто где и замолчали. Вадим включил запись открытия стадиона, и все вперились в экран. Вот мы идем сквозь толпу, кидающую цветы, под торжественный гимн «Титана», исполняемый оперным певцом. Вот то же самое, вид сверху. Потом — наши лица поочередно крупным планом с бегущей строкой, кто есть кто. Сан Саныч берет факел и идет к платформе, она начинает подниматься. Оп — и он уже вверху зажигает факел Прометея. Закадровый голос, пока он поднимался, напоминал, кто такой Прометей, а закончил так:

— Он был наказан за то, что подарил людям огонь. Пришло время людям зажечь огонь для Прометея. Это наша благодарность за его подвиг!

Эпизод, как ранили Погосяна, не показали! После зажжения факела включили трансляцию со стадиона.

— По первому каналу показали, что неизвестный открыл огонь по футболистам, — доложил Вадим. — Но это уже после торжественной части. Думаю, когда все закончится, журналисты вас разорвут.

— Мы не задержимся надолго, — уверил его Сан Саныч. — Час — и все, и разъехались.

В кармане завибрировал телефон. Поскольку дозвониться мне могли только те, кто есть в списке контактов, я вытащил аппарат. Это была Лиза. Черт побери, ну почему я игнорировал ее? Если бы ответил до открытия или хотя бы сообщения прочитал, беды не случилось бы.

Снедаемый чувством вины перед Погосяном, ответил сейчас, хоть она и последний человек, кого хотелось бы слышать.

— Саша! — выдохнула в трубку она. — Слава богу, ты живой! Я так боялась, что ты пострадаешь!

Выйдя из бара на порог, я сказал:

— Мика в реанимации. Неизвестно, выживет ли.

— Вы ведь в «Че»? Скажи, чтобы меня пропустили. Надо объясниться.

— Лиза, я не хочу тебя видеть, — не стал кривить душой я. — Ты у меня ассоциируешься с неприятностями и разочарованиями…

Услышав, как она тяжело задышала, давясь слезами, я устыдился своей вспышки.

— Ладно, я стою на пороге, приходи. Ментам я дам знак, чтобы пропустили тебя. Но давай договоримся, у тебя будет пять минут, а потом ты навсегда исчезнешь из моей жизни.

— Хорошо.

Через минуту она стояла рядом — заплаканная, но все равно красивая, в скромном сером платье. Посмотрела на меня, отвела взгляд и прошептала:

— Я понимаю, это из-за меня! Хочу, чтобы ты знал: я ничего не делала, не натравливала его на тебя. Но он решил, что я не могу его полюбить из-за тебя. Дурак, какой же дурак!

Лиза — актриса, когда надо, и виртуозная лгунья, потому я включил «эмпатию». Больше всего на свете она хотела две вещи: чтобы я ее простил и отмотать время назад — в тот миг, когда она поддалась воле родителей и сделала аборт. Она и правда до сих пор меня любит.

Иногда лучше ничего не знать, потому что от знания мне сделалось хуже. Кто-то возгордился бы и всем рассказывал, как по нему статусные бабы сохнут, мне было ее искренне и по-человечески жаль. Потому я обнял Лизу и сказал:

— Все кончено. Все давно кончено, у меня есть жена и родился сын. Пожалуйста, живи своей жизнью.

Если бы обладал суггестией, я велел бы ей себя забыть. Наверное, это было бы гуманнее.

— Ты меня простишь? — шепнула она.

— Давно простил. И не злись на Дарину, она ни при чем, ты сама все разрушила. Ты считаешь, что достойнее… В общем, она не заслуживает такого отношения.

— Знаю, что сама, — сказала она, отстраняясь.

Посмотрела странно… Так, словно обнимала взглядом, прощаясь. Глянула на часы.

— Все, время вышло. Прощай, Саша.

Я взял ее за плечи и встряхнул.

— Пообещай, что будешь счастлива.

Она мотнула головой.

— Не могу. Ты — лучшее, что было, а я… сама…

Ее рот искривился, как у обиженной девочки, и, ссутулившись, она поковыляла прочь.

Захотелось в душ, чтобы смыть чужие желания, кислотой разъедающие душу. А еще — обнять Рину, зарыться лицом в ее волосы, которые теперь такие же длинные, как у Лизы.

Когда я вернулся в «Че», Сан Саныч с кружкой пива поздравлял меня, Микроба и Сэма, отлично себя проявивших в сборной, и выражал надежду, что так же красиво сыграет «Титан» на Лиге Европы, напомнил, что первая игра у нас семнадцатого июля, здесь, с «Рейнджерс», и нам нужно взять реванш.

* * *

Через час я был в палате жены. Для меня застелили пустующую кровать, пришлось ютиться на ней, пусть и безумно хотелось переползти к Рине и обнять ее. Но за нами следили, сотрудникам такое показалось бы безумием, и меня отселили бы. Рина пообещала, что, когда выпишется, навестит Мику, если, конечно, он выживет, и попытается его полечить — чтобы у него не образовалось спаек, раны быстро зажили, и он вернулся в футбол. Попросила не ревновать, потому что у него к ней могут проснуться чувства.

Среди ночи Леонид два раза просыпался. Как мне было велено, я вместо санитарки поднимал его и клал рядом с Риной, которой нельзя поднимать тяжелое, чтобы она его покормила.

На следующий день пришла тёща, при виде меня ее перекосило, но вела она себя сдержанно, пообещала послезавтра, когда Рину выпишут, освободить нашу квартиру. Она больше не ставила цели разлучить нас.

Все было прекрасно, кроме одного: Мика так и не вышел из комы. И на следующий день не вышел. А значит, придется просить Тирликаса, чтобы он пустил к нему Рину. Вот только какой найти предлог? Только одно на ум приходило: услышав голос девушки, которую когда-то любил, он вдруг воспрянет. Способности Рины я планировал скрывать до последнего, ведь неизвестно, с какими трудностями придется столкнуться самородкам. Может, в конце концов нас просто сгонят в резервации на каком-нибудь острове или попросту перестреляют.

Глава 37

Родители

Мы с Микробом сидели в кафе недалеко от нашего дома. Федор, потягивающий молочный коктейль через трубочку, догадывался, что я позвал его сюда не просто так, чувствовал подвох, ерзал и оглядывался.

— Ты мне проституток подарить собрался, что ли? — проговорил он. — Так поздно, у меня с Олей все вроде нормально. В кои то веки. Хотя и в прошлый раз вроде нормально было. — Дальше он пропел: — И если боль твоя стихает, значит, будет новая беда-а.

— Да брось, Оля без ума от тебя, — утешил его я.

Лицо Федора сделалось хитрым и довольным-предовольным. Как он воспримет грядущую встречу с матерью? Я украдкой посмотрел на часы, подаренные Горским. Она должна прийти сюда через четыре минуты. Хотелось надеяться, что скандала не будет, и друга я не потеряю — кто знает, какие тараканы водятся в его голове.

Мне повезло, с мамой у меня в прошлой жизни сложились отличные отношения. Баловать меня ей было нечем, но того, что называется модным словом поддержка, хватило бы на двоих.

Осознание того, что в этом мире она жива, давало силы. Правда, иногда хотелось сорваться к ней, поговорить, поделиться успехами, съесть ее фирменные блинчики и гороховый суп с копченостями. Но здесь я ей никто, у нее есть сын, и внуков она дождалась. Но все-таки это моя мама, потому я заказал ей подарки и отправил курьером. Она обожала шведский миндальный торт, и в той жизни у нее никогда не было шубы. В этой реальности, наверное, шубу она себе купила, но вряд ли — такую, как выбрал ей я: из чернобурки, в пол, сорок четвертого размера, стоит целое состояние. В комплекте — меховая шапка, сапоги на низком ходу с опушкой.

В это самое время ей должны доставить подарок с подписью «Дорогой мамочке от сына». Чтобы не тревожиться о том, как с родительницей встретится Микроб, я представлял маму, открывающую коробку. Из-за болезни она двигается неуверенно, к коробке относится настороженно, но, увидев мой почерк, оттаивает, открывает ее, широко распахивает глаза, улыбается… Потом она непременно позвонит Звягинцеву и отругает его — не стоило, мол, тратиться. Естественно, мой двойник будет отрицать, что это его подарок. А сейчас мама примеряет шубу, крутится перед зеркалом и от радости молодеет на десяток лет.

В кафе я сидел лицом ко входу, приметил мать Микроба — маленькую блондинку, которой на вид было не больше тридцати. Женщина осмотрела помещение, увидела меня и сложила руки лодочкой на груди, я едва заметно кивнул и сказал Микробу:

— Знаешь, чего мне не хватает?

Он пожал плечами.

— Крыльев? Космической яхты? У нас все есть, даже… ну, ты понял.

— Родителей, — ответил я на свой вопрос.

Федор сморщил нос.

— Твоя мать тебя бросила! Как мусор выкинула. И тебе ее не хватает?

— Я пытался ее найти и не смог. Знаешь, родители — это такой заслон, стена. Пока они живы, хоть какие, есть иллюзия защищенности, кто-то словно прикрывает спину. А если их нет, ты один на один с целым миром.

Мать Микроба стояла, ожидая моего сигнала.

— Твои хоть не вредили тебе. А меня ломали всю жизнь и тоже выбросили. — Он обиженно засопел.

— И в результате? — вкрадчиво спросил я и сам же ответил: — Ты знаменит и уважаем, о тебе даже за границей пишут!

— Но хотели-то не этого. Хотели просто от меня избавиться.

— Люди меняются, — проговорил я. — Вдруг твоя мать искренне раскаялась?

— Угу, как я стал более-менее известным, так вспомнила обо мне, — проворчал он, заподозрил неладное, заозирался, и я кивнул его матери, чтобы подходила.

Она проделала полпути прежде, чем Микроб ее заметил. Заметив, вскочил, перевернув стул, попятился.

Я попытался смягчить ситуацию:

— Пожалуйста, поговорите. Выскажите все, что накопилось. В тумане недосказанности бродят монстры. Федор! — Микроб дернулся, зыркнул злобно. — Хочется — кричите, ругайтесь, но не молчите. Вскройте гнойник молчания.

— Феденька, — пролепетала женщина, но Микроб ее прервал:

— Как стал что-то из себя представлять, так Феденька, а когда отчиму мешал — на фиг с пляжа, так, получается?

Мне следовало бы уйти и не слушать, но я предпочел остаться, очень уж Микроб взвинчен. Возможно, придется вести его мать к психологу после разговора с ним.

— Если бы ты знал, как я себя за это казню! Выслушай, пожалуйста! — Она встала на колени, Микроб оцепенел от неожиданности.

Включив «эмпатию», я еще раз удостоверился, что она совершенно искренна.

Пользуясь секундным замешательством, мать Микроба затараторила:

— Ты будешь прав, если прогонишь меня, я это заслужила, потому что предала тебя. А потом предали меня, но это неважно. Мне ничегошеньки от тебя не надо. — Дальше она лепетала трясущимися губами. — Можешь забыть меня, вычеркнуть из своей жизни. Я просто хочу, чтобы ты знал: я осознала свою ошибку и готова за нее платить, а не думал, что мне все равно.

Теперь у Микроба задрожала нижняя губа, он закусил ее и глянул на меня. Ну же, Федор! Сделай то, что ты хочешь и чего всегда хотел!

Отвернувшись, я зашагал прочь и лишь на улице обернулся. За стеклом кофейни обнимались мать и блудный сын. Или сын и блудная мать? Неважно, важно, что Микроб больше не один.

Теперь мне предстояло свести Дарину и Мику, который так и не пришел в себя, а если и придет, то без ее помощи ему предстоит длительная реабилитация, и вряд ли он вернется в футбол, а он на это жизнь поставил.

Жену выписывают сегодня в три дня, встречать мы ее будем вместе с тёщей. Потом заедем домой, оставим Леонида с бабкой, а сами рванем в больницу к Мике, никому ничего не объясняя.

Уйдет у нас на свидание с Микой максимум два часа, с ребенком ничего за это время не случится. А что тёща по голове стукнутая… вырастила же она Рину нормальным человеком? Значит, и малыша ей можно доверить.

Сегодня я наконец переезжаю домой, а то тёща меня выжила из собственной квартиры, как ёж — ужа в сказке Толстого. Рина поставила матери условие: или она переезжает в съемную квартиру неподалеку, которую я ей уже присмотрел, или переезжаем мы, но тогда ни внука, ни дочь она не увидит.

Посетовав на жестокую судьбу и поскрипев зубами, тёща условие приняла.

Возле своей машины, припаркованной у самого кафе, я еще раз обернулся: Микроб и его мать сидели за столиком и мирно беседовали. Можно сказать, миссия выполнена.

Теперь пора заняться делом, которое волновало меня гораздо больше, ведь если мозг Погосяна поврежден, Рина вряд ли ему поможет.

Усевшись за руль, я поехал в роддом, в палату, которая пару дней заменяла мне квартиру. Рина полностью заживила свои внутренние повреждения, оставив послеоперационный рубец на животе таким, какой он должен быть. Врачи не могли нарадоваться динамике заживления и согласились Рину быстро выписать.

По пути я заскочил в цветочный магазин, купил ее любимые ирисы, хотя те, что я дарил, были еще живы. Ну а как иначе — муж едет забирать жену с новорожденным сыном!

Ольга Владимировна сидела на скамейке напротив входа в роддом, ждала меня. Заметила нашу машинку-мандаринку, вскочила, отдернув юбку, помахала мне пакетом, откуда выглядывало что-то голубое, купленное для ребенка. Припарковаться было негде, я нашел место аж возле торца здания.

Совершенно не хотелось оставаться с этой змеей один на один, но выбора не было. Взяв букет, я поспешил к ней. Вопреки ожиданиям, тёща не стала брызгать ядом, напротив, улыбнулась и сказала:

— Ее любимые цветы, молодец. Но конверт для новорожденного ты не купил — откуда тебе знать? И платье я захватила для Дариночки красивое, белое, почти свадебное. Это ж событие, которое бывает раз в жизни! Малыш увидит свет.

— Ровно в три здесь, возле входа, нас будет ждать профессиональный фотограф, — отчитался я, забирая у нее объемный пакет. — Идемте.

Ольга Владимировна встала на цыпочки, обняла меня.

— Ты прости меня, Саша. И авансом прости: не знаю, куда вредность девать, но буду стараться, раз уж у меня такой сынок появился.

«Эмпатия» подсказала, что тёща ко мне равнодушна, она хочет сохранить контакт с дочерью, потому решила вести себя со мной вежливо.

— Забыли, — сказал я.

Благополучно миновав пропускной пункт, где в прошлый раз мегера меня отказывалась впускать. Теперь на ее месте сидела полная улыбчивая женщина, с которой не возникло проблем. Мы с тёщей поднялись к Рине. Она уже ждала, ребенок спал в кроватке. Тёща налетела на него, давай сюсюкать и перекладывать в кружевной конверт, приговаривая:

— Красавец какой! Ну просто богатырь!

Ольга Владимировна забрала разбуженного малыша, я — вещи жены. Рина, которой нельзя поднимать тяжелое, взяла меня под руку и, попрощавшись с персоналом, мы на лифте спустились в холл, миновали турникет и попали под прицел объектива Олега. Тёща засуетилась, поправила костюм, отдала мне ребенка и распорядилась:

— Держи. А ты, Дариночка, рядом встань и тоже держи, как будто вы вдвоем ребенка несете.

Я понял, чего она хочет, улыбнулся в объектив, Рина тоже. С ребенком на руках мы прильнули друг к другу и так шли до машины, а потом женщины расположились на заднем сиденье, и я повез их домой. Помог тёще подняться, пока Рина ждала в машине, напоминая:

— Нам понадобится час, максимум два. Берегите наше сокровище.

И снова вместо порции недовольства тёща выдала:

— Надеюсь, тот паренек, к которому вы едете, выживет. Не переживай за Лёню.

Похоже, у тёщи включился мозг, и она смекнула, что качать права бессмысленно: Рина выбрала меня и останется со мной, мы теперь единое целое. Правильное взаимодействие с нашей ячейкой общества — залог хороших отношений с дочерью.

— Спасибо… мама, — выдавил из себя я.

Тёща аж вздрогнула, потупилась и прошептала:

— Тебе спасибо, Саша. Беги!

В машине Рина пересела на переднее сиденье и, пока мы ехали, жадно смотрела в окно.

— Так странно, — сказала она, — кажется, у меня агорафобия развилась от сидения в четырех стенах… А еще — такой радостный момент, а мне вообще не весело. Ты же понимаешь, что я не всесильная, и если у Мики наступила смерть мозга…

— Будем надеяться на лучшее. Мне еще хуже, он ведь меня собой закрыл, когда Лизкин воздыхатель стрелял. Хочу или нет, часть вины на мне.

Рина сжала мою руку, а потом ее ладонь соскользнула мне на бедро да так там и осталась.

— Я сделаю все возможное. Мика — хороший, хоть и дурной, — пообещала жена.

Минут десять, остаток пути до больницы, мы молчали. Потом припарковались на стоянке вне больничного двора и, взявшись за руки, направились сквозь парк к хирургическому отделению. Чем ближе подходили, тем сильнее сжимали переплетенные пальцы.

— Меня точно впустят? — засомневалась Рина, когда лифт распахнул створки на третьем этаже.

— Это стоило мне нервов, но должны.

Я протянул ей руку, и мы вышли, я позвонил в дверь отделения реанимации, добавив:

— Погосян — звезда, он в отдельной палате, за его судьбой вся страна следит. Врачи делают все возможное, чтобы вылечить его.

Я вытащил паспорт из нагрудного кармана пиджака и только сейчас обнаружил, что одет не по погоде, мне жарко и я вспотел. Медсестра, что вышла нас встречать, была предупреждена о нашем визите, поздоровалась, выдала халаты, бахилы и спросила, пока мы одевались:

— Вы сразу к Микаэлю, или сперва поговорите с его лечащим врачом?

— Сразу в палату, — потребовала Рина.

— Хорошо, — кивнула медсестра, — там сейчас его отец, попрошу его подождать.

Что старый гордец снизошел к сыну, конечно, хорошо. Но почему мы ценим только то, что можем потерять? Что мешает относиться друг к другу бережно, когда человек так хрупок и внезапно смертен?

Снова взявшись за руки, мы медленно пошли по коридору, давая медсестре фору, чтобы она выпроводила Погосяна-старшего.

Палата находилась рядом с сестринским постом — совсем не таким, к каким привык я-Звягинцев. Здесь имелся огромный современный монитор, где отображались жизненные показатели пациентов, и не надо было постоянно заглядывать к больным.

Из Микиной палаты нам навстречу вышел маленький человек, похожий на седого грача. Под распахнутым халатом виднелась белоснежная рубашка, брюки были так наглажены, что. Казалось, стрелками можно порезаться, на пальце поблескивал перстень с крупными бриллиантами. Вот ты какой, старший Погосян! Гордец с надменно вскинутым волевым подбородком. Лишь черные круги под ввалившимися глазами говорили о том, что этот человек изможден.

Останавливать его и расспрашивать я не стал, скользнул в палату. Мика был подключен к аппарату ИВЛ, лежал с закрытыми глазами и ни на что не реагировал. Испуганно глянув на меня, Рина сказала:

— Подстрахуешь? Могу не рассчитать силы и вырубиться. — И взяла Мику за руку.

Здесь точно была видеокамера, потому жена время от времени приговаривала:

— Микаэль, ну что ты. Давай, пора приходить в себя, нам очень тебя не хватает.

Больно было смотреть, как она покрывается испариной, бледнеет, словно у нее откачивают кровь.

Время от времени Рина прерывалась и молча смотрела на меня, качая головой.

— Сложно. Если и очнется, ему заново придется учиться ходить. Но я помогу восстановиться, лишь бы очнулся. Мика, ты сможешь!

Во время очередного сеанса Погосян дернулся всем телом, запищали датчики, лицо его покраснело, и Рина убрала руку, попятилась.

В палату ворвалась медсестра, рявкнула:

— Что вы сделали?

— Н-ничего, — мотнула головой Рина.

— Уходите, — бросила она, хлопоча вокруг пациента.

Мы с Риной выскользнули за дверь, недалеко от которой стоял Погосян-старший. Немного пройдя по коридору, жена тяжело вздохнула и оперлась о стену.

— Подожди. Тяжело. Устала.

Дав ей отдышатся, я взял ее под руку и медленно повел к выходу.

В лифте Рина порозовела, обняла меня и выдала:

— Жрать! Кажется, я готова съесть слона.

На этот случай я припас три шоколадных батончика. С одним жена расправилась в лифте, второй проглотила в больничном коридоре, третий ела медленно, наслаждаясь вкусом. Позволив ей восстановиться, я спросил:

— Мика выздоровеет?

— Не знаю. Часть нейронов все-таки погибла. Они восстанавливаются очень медленно. Я запустила процесс восстановления, но до конца его не довела — ты видел почему.

— То есть, смерти мозга нет? — улыбнулся я. — Значит, Мика выживет?

— Да, но все же из-за гипоксии мозг поврежден. Вопрос, в каком состоянии Мика выйдет из комы и сможет ли восстановиться полностью. Мне нужно еще хотя бы пару раз прийти к нему. Когда очнется, намекни ему, что неплохо бы со мной объясниться, ладно?

— Понял! — радостно ответил я.

Вечером позвонил Тирликас и сказал, что Мика пришел в себя, он все помнит и соображает. Парня, который на меня покушался, отправили на медосвидетельствование в психдиспансер, а потом его ждет суд, и влиятельные родственники не помогут. И сразу же СМИ растиражировали радостную весть. А еще меня очень радовало, что у Мики, как и у Микроба, произошло воссоединение семьи.

Эпилог

17 июля 2026 г, Михайловск, стадион «Титан»

Сегодня в пять вечера мы принимаем давних недругов из Шотландии, «Рейнджеров». По новому стадиону мы, конечно, побегали, но серьезная игра на нем состоится впервые, и суеты было больше, чем перед открытием.

Сограждане, конечно же, видели нашу предыдущую игру с «Рейнджерс» и, конечно же, помнили судейский беспредел, а потому готовились к встрече, хотели принять гостей, как когда-то нас принимали болельщики лиловского «Динамо». Чтобы избежать эксцессов, которые могут привести к тому, что нам все время придется играть на пустом стадионе, мы дважды проводили пресс-конференцию, пытались донести, что это не просто игра, а Лига Европы. Если болельщики позволят себе лишнее, нам придется играть на пустом стадионе, а михайловцы приобретут славу дикарей.

Но фэнье — народ специфический, слова понимающий слабо, потому с самого утра в Михайловск нагнали ОМОН и ментов. Тирликас сказал, что произведено несколько арестов — особенно активные болельщики напились, полезли в фонтан и стали задирать прохожих.

Еще он просветил нас, что горожане планируют встречать гостей с транспарантами, где написано единственное английское слово: «Позор», а когда подъедет автобус с «Рейнджерс», все как один повернутся к нему спиной, демонстрируя свое презрение.

Еще полгода назад, не видя свой потенциал, и «Титаны», и игроки нашей национальной сборной пасовали перед хвалеными европейцами и бразильцами с аргентинцами. Но после победы в чемпионате мира мы обрели уверенность, и сейчас, ожидая в раздевалке свой выход на стадион, «титаны» ощущали себя, как лев, который, сидя в яме, терпел оскорбления зайца и, вот, вылез, готовый сожрать обидчика.

— Только попробуйте продуть! — стращал нас Димидко. — Это боевое крещение стадиона! Оно должно закончиться разгромом врага! Только опозорьтесь мне!

Мы не собирались позориться, мы жаждали крови наших обидчиков.

— Время, — напомнил Тирликас, и мы побежали на поле, цокая бутсами по плитке.

У выхода стоял Саныч и каждому давал «пять»: мне, Колесу, Лабичу, Круминьшу, Думченко, Бураку, Микробу, Левашову, Клыкову, Бекханову, Рябову. Погосян, который тоже мог бы поиграть, если бы не ранение, смотрел игру по телевизору.

О, как ревел стадион, приветствуя нас! Полные трибуны — у нас так всегда. Весь город болеет за своих героев, билеты, бывает, спрашивают чуть ли не с центральной площади, от администрации.

И как болельщики освистывали гостей! Наверное, это самый нетеплый прием в истории их команды.

Я огляделся, вдохнул воздух полной грудью, попытался запечатлеть памятью, как оживает мое детище, ведь если бы не я, не было бы ни «Титана», ни стадиона. Да-да, стадион оживает, лишь наполняясь людьми, каждый всплеск оваций — как биение его сердца. Каждый многоголосый вопль — вдох и выдох

Один из лучших стадионов в СССР, зеленая трава, прекрасный крепкий газон — клочья не летят во все стороны при торможении или в подкате. А воздух!

Я встал на раму, разжигая внутренний огонь. «Рейнджеры» злы, а злость дает силы, и они могут преподнести сюрпризы, а я не собирался пропустить ни одного мяча.

Прошло два года, а мы стали совсем другими. Уверенными, слегка вальяжными, улыбчивыми. Одним словом — победители! Да и состав не сильно менялся от матча к матчу, так что некоторые схемы и связки стали уже на уровне рефлексов, что ли. Я не смотрел на поле, когда кидал рукой налево — там всегда мяч подхватит Микроб и в стиле Марадоны на скорости обыграет пару соперников. Или, когда я, не поднимая головы, с руки выбивал далеко вперед — там есть кому подхватить. Даже здоровенный и на вид тяжелый Сэм оказывался точно в правильном месте, принимал, убирал под себя, скидывал или сам прорывался через частокол ног — и не падал, даже если было больно! Линию нападения у нас все считали лучшей в стране — ну так она и по факту была лучшей.

А еще сегодня у нас один из старейших шотландских клубов, да еще и «Рейнджеры» — типичные представители так называемого «английского» футбола: сила, натиск, скорость, игра головой на стандартах. В прошлый раз им судьи помогали, теперь же — пластичность против дуболомства, никаких поддавак.

— Не надо биться, — говорил тренер еще вчера. — Не надо трудиться. Просто поиграйте, как вы умеете. Просто покажите, что вы умеете.

И наши как побежали!

Опа! Уже не побежали. Это, наверное, новый рекорд Лиги Европы по скорости первого гола.

Как обычно разыгрывают мяч с центра? Нападающий отдает назад в полузащиту, там рассыпаются в стороны, как бы приглашая противника атаковать, и передают круглого еще дальше назад — в защиту. А защитники аккуратно — вратарю. Пока мяч катается, все занимают позицию, присматриваются к противнику, перемигиваются, готовятся… Потому такое катание мяча может длиться и три, и пять минут, пока вдруг он не выскочит, не полетит вперед, на разгоняющуюся атаку…

Ничего подобного в этот раз не было. Рябов катнул мяч левее, тут же выбегая вперед — а в параллель несся Самат. Слева без остановки в касание мяч был послан к линии штрафной. Рябов сделал движение к нему — и пропустил между ног, уносясь вперед и уводя защитника. А чуть правее по удобно накатившемуся мячу врезал Сэм. Дальние удары — это его фишка, он так может кого угодно пробить. А тут-то, в первые секунды, когда никто еще не готов… Вратарь только проводил взглядом мяч, влетающий в правую «девятку».

Гол! Есть!

От рева стадиона я чуть не оглох.

Бывает такое, когда удается всё или почти всё. И даже если промахнулся по воротам, даже если мяч, казалось бы, верный, взял вратарь — бежишь, смеешься, перемигиваешься с друзьями, перекрикиваешься: сейчас, сейчас… Не в этот раз, так в следующий. Все равно забьем. Все равно у нас сегодня все получается!

И пошла волна за волной, волна за волной. Не бывает, что всегда атакует одна команда. А наши просто атаковали, а потом оттягивались назад. С мячом! И там, за центральной линией, распасовавшись, вдруг снова рвались вперед.

Наши были явно сильнее и быстрее. Так бывает, когда одна команда физически подготовлена лучше, и бегать игрокам в удовольствие. Да и просто они любят играть в футбол.

Кто-то из шотландцев от расстройства, наверное, попытался закинуть мне мяч за шиворот чуть не от центра поля. А я сделал два шага назад и спокойно принял в вытянутые руки. И тут же, как в баскетболе, двумя руками — налево на ход Микробу. А он как полетел, как понесся — и сбили. В центре — сбили. И даже приостановились в ожидании свистка арбитра. Только свисток молчал. Мяч-то был у нас! Микроб, уже скошенный, в падении послал длинную диагональ направо, Бураку. И оттуда в одно касание мяч тут же вернули в штрафную. Рябов прыгнул рыбкой, и самым темечком — бах!

Гол! Чисто! 2:0, не хотите ли? Как покажем вам «Аргентину — Ямайку!»

Розыгрыш с центра — наш перехват, отличился сместившийся в центр Колесо. Тут же пас вперед под удар. Удар Левашова с ходу, без обработки — по воротам: мяч чиркнул по перекладине и улетел на трибуны. Димон схватился за голову, а нападающие махали руками: мол, давай еще таких пасов, давай! Мы забьем! Не в этот раз, так в следующий — забьем!

Чтобы играть так, казалось бы, легко, надо пролить море пота на тренировках. Сан Саныч нас выжимал и высушивал. И вот, мы готовы! А они, приезжие эти, нет!

Атака за атакой — все на ворота «Рейнджеров». Вратарь скакал в рамке… Грамотно скакал, кстати. Потому мы забили только два гола, хотя могли бы — больше.

Но игра не останавливалась, и наши орлы носились, как электровеники, по всему полю. Какой там английский прессинг? За ними просто не успевали!

Микроб очухался после того столкновения, побегал, показал, что готов, и вдруг рванул от центра поля почти по бровке. Просто так рванул? Но есть же правило — видишь, как свой делает кросс — дай на ход! И ему дали! Вот он добежал до лицевой линии, резко свернул, пропуская тяжелого защитника, переложил мяч с ноги на ногу, перепрыгнул другого, стелющегося в подкате, неожиданно оказался почти возле штанги и вдруг не отдал пас на набегающих напов, а с острого угла — хлоп в «домик»! Промеж ног вратарю! С острого угла! А-а-а!

3:0! Игра сделана!

Еще покатали мяч, еще несколько раз полузащитники пытались вырваться и пробить — всем захотелось отметиться в протоколе. Еще несколько штрафных и угловых, на которые бегала почти вся моя защита.

И свисток. Перерыв.

— А-а-антракт! — громко крикнул комментатор под радостный рев трибун.

Да, антракт. Как в хорошем театре на классном спектакле.

— Ну вот, говорил же я, что вы умеете и можете! — подбадривал нас Сан Саныч в раздевалке. — Так держать! Но только не расслабляться! И это особенно тебе, Саня. А то еще и ты побежишь атаку.

Посмеялись, потолкались шутейно — и снова на поле.

Какой же контраст был между смеющимися нашими и мрачными шотландцами, что еле передвигали ноги!

Но их настропалили, похоже, взгрели. И с первых минут второго тайма они кинулись вперед. Пусть не отыграться, но хотя бы забить гол престижа!

И тут же шотландцы были разорваны на мелкие тряпочки нашей массивной контратакой. Массивной — это когда вырывается вперед не самый быстрый и даже не пара, а вся линия нападения и полузащиты, чуть не в шеренгу выстроившись, несется на ворота, передавая мяч короткими передачами от боковой до боковой.

Страшное дело! Красивое дело! Кто будет бить? Как догадаться? На кого выходить?

Три оставшихся сзади шотландских защитника отступали и отступали — что им еще делать в такой ситуации? А наших — пятеро! И это огромный перевес.

Удар! Это Сэм. Штанга. Но мяч отскочил в поле. Удар! Кто-то из полузащиты по летящему мячу. Вратарь в падении отбил мяч… В поле! Удар! Рябов оказался впереди всех. Именно там, где положено быть при добивании. Ворота пусты. Вратарь лежит. Мяч вздымает сетку — гол. Не гол — голище!

Четыре! А-а-а! Мужики!

Микроб делает сальто с места. Ряба едет по газону на коленях к трибунам. Стадион ревет!

Все. «Рейнджерс» слился. Сдались гордые шотландцы, все, кроме вратаря, и его старания вызывали уважение. Если бы не он, мы могли и еще забить! И не один гол!

И вот свисток, конец матча. Шотландцы упали, кто где стоял, а наши пробежали круг почета под аплодисменты стадиона. Нашего стадиона!

Как на удачной премьере, зрители нас не отпускали, и пришлось сделать еще один круг — на бис! Ведь где-то среди них Рина, которую Ольга Владимировна подстраховала с ребенком. Я всматривался в трибуны и не видел ее. Ничего, главное, что она меня видит.

В душе, куда пошел в числе последних, я услышал радостный рев парней. Выбежал, обернувшись полотенцем, и получил струей шампанского в глаз. Выругался, побежал умываться, и знакомым голосом, произнесли:

— Саня, да ладно тебе, не злись!

Голос этот принадлежал футболисту не из нашей команды. Не может быть!

Силуэты все еще расплывались, но вскоре зрение вернулось, и я увидел Кокорина, Дзюбу и Карпина.

— Вы мне точно не кажетесь? — спросил я, и Кокорин прицелился в меня бутылкой шампанского.

— Повторить? — улыбнулся он.

Мы обнялись.

— Изучаем тактику противника, к чемпионату СССР готовимся, — проговорил Карпин. — Сильны, чертяки! Красиво сыграли.

— Да болели мы за вас! — сказал Дзюба, пожимая мне руку.

Я прошел к своему шкафу, услышал пиликнувший телефон, прочел сообщение от Погосяна: «Красавцы!»

Благодаря Рине Мика быстро шел на поправку, удивляя врачей, и у него были все шансы вернуться в большой футбол. Я обернулся, глянул на братьев по сборной, которые радовались так, словно это они только что выиграли.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно! Впереди длинная, возможно, о-очень длинная жизнь, полная забот, опасностей и ответственности. Сколько живут самородки? Никто не знает. Что нас ждет? Тоже вопрос без ответа. В одном я окончательно убедился: надо оставаться человеком, что бы ни случилось. Не изменив своим принципам, я получил все, о чем мечтал, и даже больше.

Я счастлив и уверен, что все у меня только начинается.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Нерушимый-10

Content

Нерушимый-10

Глава 1 Основа для старта

Глава 2 Второй шанс

Глава 3 Что мне делать?

Глава 4 Мечта или… мечта?

Глава 5 Встречай, Милан!

Глава 6 Проверка готовности

Глава 7 Не лучше, чем у нас

Глава 8 Да, скифы мы, да, азиаты мы

Глава 9 Плюшевые мишки

Глава 10 Способ остаться в живых — бегство

Глава 11 Худший лучший

Глава 12 В добрый путь!

Глава 13 Подготовка

Глава 14 Доминировать и унижать

Глава 15 А у нас лучше!

Глава 16 Легенда

Глава 17 Шанс

Глава 18 Не обошлось без сюрпризов

Глава 19 Сиэтл

Глава 20 Сейчас прольется чья-то кровь

Глава 21 Дьявол в деталях

Глава 22 Ошибка

Глава 23 Концы в воду

Глава 24 Мир у наших ног

Глава 25 Скрытые резервы

Глава 26 Мечты и реальность

Глава 27 Ожидание хуже смерти

Глава 28 Что день грядущий нам готовит?

Глава 29 В меньшинстве

Глава 30 Троянский конь

Глава 31 Последнее испытание

Глава 32 Путь домой

Глава 33 Подвиг

Глава 34 Здравствуй, Леонид

Глава 35 Пророчество

Глава 36 Роковая женщина

Глава 37 Родители

Эпилог

Nota bene