Хуан Луис Вивес

Диалоги. Практика латинского языка

Эпохи. Средние века. Тексты

Juan Luis Vives

Los diálogos

Latinae linguae exercitatio

Рецензенты:

доктор исторических наук И.В. Кривушин

доктор исторических наук О.Ф. Кудрявцев

© Ревякина Н. В., перевод, вступ. ст., комментарии, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Вступительная статья

Вивес. Жизнь и труды

Светлой памяти Антона Юденкова

Испанский гуманист Хуан Луис Вивес (1492/1493–1540) – один из наиболее известных европейских гуманистов, оказавших сильное влияние на развитие педагогической и общественной мысли Европы. Родом из Валенсии (Арагон), он учился в Парижском университете (1509–1512). В Париже вышли первые сочинения Вивеса (предисловия, беседы, диалог), связанные как с религиозной, так и с античной и гуманистической тематикой [1]; они могут быть датированы ок. 1514 г.[2] Интерес к гуманизму Вивес проявлял уже в этот период, о чем свидетельствует его введение к трактату Баттисты Гуарино De modo et ordine docendi et discendi, где изложены педагогические принципы его отца, знаменитого педагога Гуарино Гуарини да Верона; он испытывал и влияние своего наставника Николя Беро, публиковавшего предисловия к ряду работ античных авторов и сочинения некоторых из них [3]. Вивес оставил Париж в 1514 г., но еще в 1512 г. он побывал в Нидерландах; в Брюгге, который он тогда посетил, обосновалась группа валенсийских торговцев-конверсов [4], среди которых был и Бернард Валдаура (его дочь станет женой Вивеса). А в 1514 г. Вивес окончательно оставил Париж и прибыл в Брюгге. Но довольно скоро он отправился в Лувен, где он занимался частным преподаванием (как и в Париже после окончания университета) и познакомился с профессором факультета искусств Адрианом Барландом. С помощью друзей Барланда и некоторых из людей, близких к принцу Карлу Габсбургу, он был представлен ко двору в Брюсселе в начале 1515 г. или во второй половине 1516 г.[5] В 1516 г. Карл был провозглашен королем Испании. Именно при дворе Карла Вивес впервые встретился с Эразмом Роттердамским, который произвел на него глубокое впечатление. И если в начале знакомства с Вивесом Эразм отнесся к нему с неприязнью как к принадлежавшему к конверсам, то впоследствии изменил свое мнение и привлек Вивеса к работе по изданию Августина Блаженного (Вивес отвечал за издание труда Августина «О Граде Божьем»). Но в дальнейшем отношения Эразма с Вивесом складывались трудно: Эразм отстранился от Вивеса и даже препятствовал публикации его работ в Базеле [6]. Вивес же продолжал быть верным ему и по-прежнему уважал и почитал его.

Находясь при королевском дворе, Вивес выполнял там некоторые секретарские обязанности. Но в 1517 г. он стал учителем молодого Вильгельма ди Круа, будущего архиепископа Толедо и кардинала; его дядя был влиятельной фигурой при дворе Карла. Сопровождая Вильгельма ди Круа в Париж в 1519 г., Вивес познакомился с французским гуманистом и ученым Гийомом Бюде. Благодаря поддержке своего ученика в 1519 г. выходят в свет некоторые работы Вивеса, опубликованные ранее в Париже и Лионе.

В 1519 г. двор Карла V, какое-то время пребывавший в Испании в связи с избранием Карла королем, вернулся в Нидерланды. В 1519 г. Карл был избран императором. К этому времени относится знакомство Вивеса с Томасом Мором, прибывшим в Брюссель по случаю визита в 1520 г. английского короля Генриха VIII к императору. Это знакомство, ставшее большой дружбой, продолжалось до конца жизни Т. Мора.

В 1521 г. случилось несчастье: ученик Вивеса и его покровитель Вильгельм ди Круа погиб в 23 года в результате инцидента на охоте. После этого Вивес, оказавшись в стесненном материальном положении, работал частным преподавателем и в Коллеже трех языков в Лувене. Возможно, ему помог в тот трудный для него период старый знакомый епископ Бернардо Меза, который был испанским послом в Англии. И возможно, при его содействии Вивес стал получать небольшую пенсию от королевы Екатерины Арагонской, жены английского короля Генриха VIII. Королю он посвятил в 1522 г. свое издание сочинения Блаженного Августина «О Граде Божьем». А в 1523 г. представил королеве рукописную копию своей работы «О наставлении женщины-христианки» (De institutione feminae christianae); сама работа вышла в 1524 г. По приглашению канцлера Англии кардинала Уолси он в 1523 г. прибыл в Англию, где оставался до 1528 г., трудился в колледже Корпус Кристи в Оксфорде, там же получил степень доктора гражданского права [7]. Как испанец пользовался покровительством королевы Екатерины Арагонской. Принятый при дворе, он оставил колледж; обучал принцессу Марию, для чего составил маленький учебник по латинскому языку. Бывал наездами в Брюгге, в 1524 г. вступил в брак с испанкой Маргаритой Валдаура. В связи со скандальным бракоразводным процессом короля Генриха VIII и поддержкой Вивесом королевы Екатерины Арагонской он после нескольких недель домашнего ареста был вынужден уехать из Англии.

После этого Вивес жил в Брюгге, поддерживал отношения с Эразмом Роттердамским, и Томасом Мором, и Гийомом Бюде, они, как свидетельствует их переписка [8], высоко ценили творчество Вивеса. Вивес много писал на самые разные темы: по педагогике, психологии, филологии, философии, социальным и политическим проблемам и др. Его работы, как и работы Эразма, сразу же шли в печать. В 1437 г. Вивес был приглашен в замок Бреда в Брабанте знатной валенсийкой Менсией де Мендоса для преподавания ей латинского языка [9].

В Испанию гуманист больше не возвращался. Его отец, обвиненный в тайном иудействе, был сожжен в 1524 г. на костре, мать получила тот же приговор посмертно: ее кости были вырыты из могилы и сожжены в 1528 г. Так Вивес стал, в сущности, гражданином мира. Он находился под наблюдением инквизиции. Да и с началом Реформации ситуация была тревожная. Вивес писал Эразму: «Сейчас трудные времена. Мы не можем ни хранить молчание, ни говорить без риска для самих себя» [10]. Поэтому Вивес был осторожен в высказываниях на религиозные темы. При всем том он сохранял отношения со своими друзьями и типографами из протестантов (С. Гринеем, И. Опорином).

Пишут, что он жил в бедности [11], хотя много трудился. Болел, постепенно терял друзей, покидавших этот мир естественным или насильственным (как Томас Мор) путем. А в 1540 г. ушел из жизни и он сам от одолевавших его болезней. Вивес умер в Брюгге в возрасте 48 лет и был похоронен в церкви Св. Донациана. После смерти его жены Маргариты в 1552 г. ее родственники поместили дощечку у кантории с эпитафией, посвященной супругам, а у Вивеса были свои эпитафии, одна из которых гласит:

«Путник, не думай, что в этой гробнице покоится Вивес, столп наук, украшение жизни; [здесь] один лишь бедный прах [его тела]. Ведь ни жестокая смерть, ни прожорливый огонь, ни долгая череда времен, ни силы, пусть и могущественной, стали, ни волны, хотя и неукротимого, моря, не смогут похитить Вивеса, столп наук, украшение жизни» [12].

Сохранился словесный портрет Вивеса: «Он имел средний рост, ближе к высокому, чем к низкому, лицо веселое (hilari) с неким врожденным достоинством» [13].

К ранним работам Вивеса принадлежит его трактат «Против фальшивых диалектиков» (Adversus pseudo-dialecticos) (1519), где он выступал с критикой философов-схоластов. Полемика с ними продолжится и в других более поздних его работах, и прежде всего в трактате «О причинах упадка искусств» (De causis corruptarum artium). К этому трактату он добавил две части: 2‑ю часть – «Об обучении» (в 5 книгах), 3‑ю – «Об искусствах» (в 8 книгах). Три части были объединены вместе и составили большой педагогический трактат в 20 книгах. Он появился в 1531 г. под названием De disciplinis («О науках») и стал главным педагогическим трудом гуманиста. По словам В. Бибихина, «это универсальное исследование – настоящая энциклопедия человеческой культуры, размышления о ее цели и пределах, порче и преобразовании» [14].

Вивесу принадлежат и другие работы по педагогике, психологии, общественной тематике. Ранней педагогической работой гуманиста является трактат «О наставлении юношей» (De adolescentum institutione, 1523), написанный по приезде в Англию и посвященный Карлу – сыну лорда Маунтджоя, друга и покровителя Эразма Роттердамского, который, возможно, и рекомендовал Вивеса Маунтджою. К ранним работам также относятся его сочинения «О способе занятий с детьми» (De ratione studii puerilis, 1523), «Путеводитель к премудрости» (Introductio ad sapientiam, 1524), уже упоминавшаяся работа «О наставлении женщины-христианки» (De institutione feminae christianae, 1524) и др.

На развитие идей воспитания оказали влияние мысли Вивеса об общественной школе, расширении понятия знания за счет включения наук о природе, важности наблюдения и эксперимента. Вивес определил роль родного языка на ранних стадиях обучения, ввел в обучение современную литературу – труды по грамматике Ф. Газы, Л. Валлы, Дж. Лили, Т. Линакра и др., а также словари [15].

Общественным проблемам посвящена работа Вивеса «О вспомоществовании бедным» (De subventione pauperum, 1526). Гуманиста глубоко интересовали и политические проблемы. В тяжелых условиях разъединенной в религиозном отношении Европы он призывал в своих трактатах (написаны в 1522–1529 гг.) к миру среди христианских правителей и христиан в целом. Согласие рассматривал как единственную основу для подлинно человеческого существования [16]. К более позднему периоду жизни относится его работа психологической направленности «О душе и жизни» (De anima et vita, 1538), в которой с помощью естествознания того времени изучается человеческая психология (ощущения, эмоции, способности разума).

После Эразма Роттердамского Вивес был наиболее читаемым гуманистом XVI в. [17]

В отечественной литературе интерес в Вивесу существовал еще в XVIII в., когда вместе с педагогической работой Эразма Роттердамского было напечатано и сочинение Вивеса [18]. Но этот интерес не получил развития, работы Вивеса по-прежнему были малоизвестны в нашей науке [19].

Только в последние десятилетия XX в. и в начале 2000-х гг. интерес к творчеству Вивеса значительно вырос. Объектом внимания стала прежде всего одна из главных работ Вивеса – его педагогический трактат «О науках» (De disciplinis). Отрывки из первой книги трактата, где нарисована картина всеобщего упадка наук и искусств и сделана попытка установить причину этого, перевел В.В. Бибихин, сопроводив перевод небольшой статьей о жизни и творчестве Вивеса [20].

Педагогической теме посвящена и ранняя работа Вивеса «О наставлении юношей», где конкретно изложена гуманистическая программа занятия латинским языком; переведена во фрагментах с комментариями и небольшим предисловием Н. В. Ревякиной [21].

Другая тема, получившая отражение в нашей литературе, – социальная; обсуждаемые Вивесом проблемы бедности и конкретные социальные меры борьбы с ней изучал Н. П. Денисенко, посвятивший этому специальную статью; он же перевел трактат Вивеса «О вспомоществовании бедным» [22].

Еще одна тема Вивеса, интересующая наших исследователей, посвящена человеку. Его эссе «Миф о человеке» перевел О. Ф. Кудрявцев, показывая в предисловии, что описываемое Вивесом выступление человека перед богами в олимпийском театре в разных образах как бы иллюстрирует идею Пико делла Мирандола о способности человека творить себя по собственной воле, объемля собой все сущности мира: «В этом момент подобия и родства человеческой природы и божественной, благодаря чему человек делается, как показывает Вивес, сотоварищем и сотрапезником небожителей» [23]. О. Ф. Кудрявцев также написал статью о Вивесе в Энциклопедии «Культура Возрождения» [24].

Работы Вивеса все шире используются в России и в учебном процессе, о чем свидетельствует учебное пособие В. М. Мельникова, посвященное педагогике Эразма Роттердамского и Вивеса [25]. Кроме краткого изложения педагогической системы Вивеса автор дает материал из двух его трактатов «Об обучении наукам, или Христианском обучении» и «Руководство к благоразумию» («Путеводитель к премудрости»).

В 2022 г. вышла небольшая работа Н. В. Ревякиной, посвященная взглядам Вивеса на образование [26].

Диалоги как учебная книга

Среди педагогических работ Вивеса особый интерес представляют его диалоги «Практика латинского языка» (Linguae latinae exercitatio), ставшие одной из последних работ гуманиста.

Жанр диалогов известен еще в Античности. Но в эпоху Возрождения он проник в образование, и Эразм Роттердамский был первым гуманистом, предложившим использовать в школьном образовании форму бесед, называемых colloquia, или диалоги. Первая версия бесед Эразма Colloquia familiaria (у нас они названы «Разговоры запросто») вышла в свет в 1516 г., в последующие годы Эразм дополнял беседы. Начинание Эразма дало свои плоды. Появился целый ряд диалогов, в которых обсуждались разные аспекты школьной жизни, к примеру, в 1530 г. «Правила детских бесед» (Formulae puerilium colloquiorum) Себальда Хейдена (1530) или «Избранные беседы» (Colloquia selecta) француза Кордериуса (Матюрена Кордье) (1564); некоторые из них сопровождались переводом на национальный язык [27].

Диалоги Вивеса «Практика латинского языка» были написаны в 1538 г. и вышли в свет в 1539 г. Они посвящены разным аспектам жизни молодого поколения; перевод на национальный язык в них отсутствует. Наряду с диалогами Эразма Роттердамского «Разговоры запросто» «Диалоги» Вивеса получили очень широкое распространение в Европе XVI в., пользовались огромной популярностью и многократно издавались в XVII–XVIII вв .[28]

В современной испанской литературе «Диалогам» Вивеса дается высокая оценка. Кармен Браво Вилласанте называет их «настоящим историческим документом», vademecum ежедневной жизни Европы 1537 г.; «Диалоги» представляют жизнь во всей ее полноте [29]. Мария Пилар Гарсия Руиз также считает «Диалоги» историческим документом первого плана (de primero mano), дающим сведения по разным вопросам эпохи. Выполненное ею в 2005 г. издание «Диалогов» (с параллельным испанским переводом), является, на наш взгляд, настоящим событием в науке и может служить образцом для такого рода работ [30].

* * *

«Диалоги» Эразма и Вивеса, написанные авторами-гуманистами, содержат их гуманистические взгляды на различные проблемы жизни. Но эти сочинения разные по содержанию. В «Диалогах» Эразма обсуждаются более общие вопросы мировоззренческого, социального, религиозного характера. Вивес же рисует ситуации главным образом из школьной и молодежной жизни, а также из придворного быта.

«Диалоги» Вивеса посвящены Филиппу (1527–1598), сыну императора Карла. В момент выхода книги Филиппу было 12 лет, королем Филиппом II он станет в 1556 г. В предисловии Вивес говорит о пользе латинского языка, на котором величайшими умами созданы все науки, и овладеть ими можно только через знание латыни. Потому Вивес и написал первое упражнение по устной речи для освоения латинского языка, которое должно было стать полезным детям. Вивес посвятил его Филиппу по причине высокого благоволения императора к Вивесу, а также потому, что духовным воспитанием Филиппа в добрых нравах надеялся оказать большие услуги своей родине Испании, чье спасение – в честности и мудрости Филиппа, будущего короля.

Всего диалогов – 25, их участники – сами учащиеся, их родители, наставники, надзиратели, добрые знакомые молодых людей, придворные, сам Филипп и подросток из дворянской семьи; в некоторых диалогах – взрослые. Имена участников диалогов различные. Много имен античных деятелей, часто в соответствии с содержанием диалога (например, в диалоге «Дом» – Витрувий, в диалоге «Званый обед» – Скопа, Симонид и др). Некоторые имена, как выяснила М. Пилар Гарсия Руиз, – принадлежат ученикам Вивеса в Лувене (Манрико, Мальвенде, Иоанну Гонорату, Тамаюсу и др.) и его друзьям или знакомым (Кабаниллиусу, Гринеусу, Будеусу – сыну гуманиста Гийома Бюде). Есть также имена, означающие душевные качества участников диалога (например, Азотус – мот, распутник в диалоге «Опьянение», Лурко – обжора, кутила в диалоге «Обеденный зал»). Действие диалогов происходит в разных местах, их Вивес, кроме Валенсии, не называет, но по тексту угадываются Лувен, Брюгге, Алькала.

В «Диалогах» обсуждаются темы обучения детей, школы, содержания образования, обучения письму, отдыха школяров; в них рассматриваются устройство дома, кухня, званый обед, игра в карты и мяч; поскольку диалоги посвящены королевскому наследнику – его воспитание и образование, устройство королевского двора; два последних диалога посвящены проблемам воспитания, им предшествует диалог о строении человеческого тела.

Каждый диалог имеет свою самостоятельную тему и своих участников. Начинаются диалоги с разговоров детей, затем в последующих диалогах на сцену выходят подростки и юноши, диалоги «взрослеют», в них появляются ссылки на античных авторов, на греческий язык, обсуждаемый материал усложняется.

При чтении «Диалогов» в них усматривается несколько задач, которые ставил перед собой Вивес. Конечно, «Диалоги» как учебная книга должны были помочь лучшему усвоению латинского языка, увеличению словарного запаса, относящегося к образованию, быту, развлечениям школяров, придворной жизни. Разумеется, это не был средневековый латинский язык, а язык, обогащенный знанием классической литературы, изящный и красивый.

Но не менее значима в них и познавательная задача – показать значение образования, научить воспринимать природу, дать представление об устройстве богатого дома, королевского двора, нарисовать образ Валенсии – родины Вивеса, сообщить правила игры в карты, рассказать об устройстве человеческого тела и др.

В большинстве текстов наряду с интересным для учащихся познавательным материалом содержится некая важная мысль гуманистического толка или нравственная идея [31], даваемая без скучного назидания. Вивес наставляет – не будем забывать, что книга написана для учащихся… – умно и тонко. В диалоге XV «Кухня» парень, получивший хорошее образование, знающий Вергилия и Марциала, из-за своих дурных качеств: нерадивости, обжорства, любви к кутежам, ненасытности опустился до кухонной прислуги. В диалоге XVII «Пир» приглашенные на пышный званый обед участники постепенно и спокойно отказываются от блюд, и в итоге следует их разгромное заявление – «благодарность» хозяину за прекрасный обед: не надо устраивать пышные застолья, чтобы объедаться, надо «жить по потребностям природы, а не согласно развращенным глупостью взглядам». В диалоге XVIII «Опьянение» любитель вина и застолий, о чем он говорит с большим удовольствием, задумывается в результате разговора с товарищами над своей дурной привычкой, а другие участники диалога называют это болезнью и советуют обратиться к врачу.

Диалоги содержат массу бытовых подробностей: как ребята идут в школу, как проводятся школьный обед и званый обед, как отдыхают и о чем болтают, свободные от занятий. Живое описание всего этого наверняка доставляло школярам удовольствие, так что можно предположить, что еще одной задачей Вивеса было развлечь читающих описанием различных сюжетов, порой смешных, порой нелепых [32]. Поскольку диалоги обращены к молодежи, их язык и стиль вполне соответствуют этому адресату. Перебранки, дружелюбная и веселая ругань, эмоции, юмор – всем этим наполнены диалоги. Достаточно упомянуть перебранку ребят по поводу нежелания рано вставать (диалог XI) или рассуждение о работе ослов для вывоза ненужных средневековых книг на свалку (диалог XIII), или замечание о вшах и клопах – «скотине белой и скотине черной» (диалог XI), или самоиронию Вивеcа, поющего не лебединым, а гусиным голосом (диалог XXI).

На какие темы в публикуемых «Диалогах» хотелось бы обратить внимание? Прежде всего, на тему образования, которому дается высокая оценка. Образование делает из животного человека, эта идея утверждается уже в первых диалогах. В диалоге II отец разговаривает с сыном, играющим с собакой и считающим, что у нее больше ума, чем у жирного погонщика мулов. Это дает отцу повод сказать об образовании и о школе. «Почему ты человек, – спрашивает отец, – а не пес? И он не может стать человеком, а ты сможешь, если захочешь». И отец ведет сына в то место, куда приходят животными, а возвращаются людьми – в ludus literarius, т. е. школу, к учителю, который обещает, приложив для этого старательный труд, сделать мальчика из животного человеком, из никуда не годного – разумным и добрым. Мысль о ценности образования повторяется в диалогах неоднократно.

Образование защищают и сами ученики (диалог VIII). Сидя в свободное время на бревне, болтая и наблюдая за проходящими по дороге, они видят и своих товарищей, бывших учеников, которые перестали учиться: один из-за того, что влюбился («отврати от наших душ столь пагубную болезнь», – говорит один из учеников), другого отец приставил к торговле, и «он предпочел ничтожную выгоду превосходству образования. Когда-нибудь он в этом будет раскаиваться».

Сильно критикуется за невежество знать, считающая для себя «прекрасным и достойным не уметь писать буквы». Об этом говорят ученики. И учитель, к которому приходят эти мальчики, высказывается похожим образом, но трактует вопрос шире: «Безумных благородных уже давно охватило такое убеждение, что нет ничего презреннее и ничтожнее, чем что-то знать» [33]. И этим ученикам из благородных семей он внушает мысль: «Истинно благородными вы будете лишь тогда, когда возделаете души этими (свободными) искусствами, которые наиболее достойны для славных от рождения. Насколько разумнее вы, чем то множество благородных, которые надеются стать тем родовитее, чем более неумело изображают буквы» (диалог X).

Начальное образование показано в «Диалогах» как светское, оно начинается не с заучивания псалмов и затем знакомства с буквами и словами и с чтения, как было в средневековой школе, а со знакомства с буквами. Учитель в начальной школе учит буквам – гласным, которые предлагает запомнить с помощью мнемотехники, согласным, слогам, словам и речи, которой лишены все животные. «И ты не отличался бы от животного, если бы не научился хорошей речи», – говорит наставник (диалог V).

Детей учат не только основам грамматики, но и рассказывают им об истории и технике письма. Учитель сообщает детям, как писали в прошлом (с помощью стиля, тростника, палочек, куриных и гусиных перьев), на чем писали, что такое палимпсест, эпистографы, как правильно очинить перо, как держать его, как брать чернила и использовать промокашки. Рассказывает о сортах бумаги. Затем показывает им алфавит, слоги и велит написать фразу: «Учись, мальчик, с их [слов] помощью ты станешь мудрее и потому лучше. Слова – знаки для душ присутствующих, буквы – для отсутствующих» (диалог X).

Нет данных, по каким книгам учились дети. Но встречаются ссылки учеников на Вергилия, Марциала, Персия, Плиния Старшего, на мифологические сюжеты. В диалоге VIII «Болтающие» ученики обнаруживают знание Цицерона. Даже цитируют его слова о М. Крассе из «Тускуланских бесед». И здесь же рассказывается о краже этой работы Цицерона у одного из учеников; позже «Тускуланские беседы» были найдены в лавке у местного торговца, «до того искаженные», что владелец рукописи их не узнал.

Но главные данные о книгах дают библиотека гимназии (диалог XIII) и книги в доме одного из учителей (диалог XIV). В библиотеке – книжные полки, дубовые, кипарисовые пюпитры с цепочками (к ним прикрепляются книги для их сохранения), множество античных книг: «…сколько книг, сколько добрых авторов, греки, латиняне, ораторы, поэты, историки, философы, теологи». Имена авторов не названы. Но названы скульптурные изображения древних писателей – Сократа, Платона, Ксенофонта.

А старые средневековые книги из библиотеки: Католикон, Александр из Вилледье, Гугуций, Папий, сочинения по диалектике, физике, софистике и др. изгоняются, они свалены в кучу из-за их ненужности. «Все выброшено. Пусть берет, кто захочет, освободит нас от тяжкого бремени». Так говорит тот, кто показывает ученику библиотеку (Спудей). А его товарищ (Тиро) замечает: «Ох! Сколько работы будет ослам для вывоза этих книг. Удивляюсь, что их не убрали, когда повсюду такое множество ослов». И он выражает надежду, что в эту кучу сбросят труды юристов Бартоло ди Сассоферато и Бальдо из Убальди и «людей того же помола». А Тиро добавляет: «Вернее, шелухи. Это не было бы ущербом для человеческого спокойствия». У предшественников Вивеса, итальянских гуманистов, не было систематической критики средневековых авторов, но во многих работах гуманистов (Гуарино, Альберти, Пальмиери и др.) содержатся выпады против средневековой системы образования [34]. Другие гуманисты, например Лоренцо Валла, резко выступали против средневековых юристов-глоссаторов, которые, комментируя «Свод гражданского права Юстиниана», сделали свои глоссы непререкаемым авторитетом, задерживая тем самым развитие правовой науки. Вивес, скорее всего, знаком с работами предшественников и с ними солидаризируется.

В диалоге, где речь идет о ночной работе в доме учителя (диалог XIV), участниками диалога выведены античные писатели Плиний Старший, Корнелий Цельс, Дидим, Эпиктет. Главным среди них выступает в диалоге Плиний, он играет роль как бы учителя, в доме которого живут ученики (другие участники диалога), которые его обслуживают, выполняя его просьбы. Для чего потребовалось Вивесу назвать всех участников диалога именами древних писателей? Очевидно для того, чтобы дать возможность учителю рассказать об этих известных писателях древности или чтобы сами ученики поинтересовались их жизнью и творчеством. Но в диалоге воспроизводятся и некоторые реальные черты этих писателей, главным образом Плиния. Из писем его племянника Плиния Младшего можно узнать, что его дядя, несмотря на служебные обязанности, много писал, часто работая по ночам, обладал удивительной способностью бодрствовать; он не мог работать без выписок и заметок, оставил после себя 160 записных книжек, исписанных мельчайшим почерком с обеих сторон [35].

Из античных авторов, книги которых есть в доме учителя, названы Цицерон, Демосфен, Ксенофонт, упоминаются «Тускуланские беседы» Цицерона (у владельца книг четыре тома Цицерона), говорится о выписках и заметках Плиния. Тому, что среди авторов фигурирует также Григорий Назианзин, удивляться не следует. Гуманисты с большим уважением относились к Отцам Церкви, часто к ним обращались, ценя за прекрасное знание древних языков, за некоторые ценные для гуманистов рассуждения о человеке. А Григорий Назианзин с его глубоким психологизмом и автобиографическими поэмами «О моей жизни», «О моей судьбе», «О страданиях моей души» Вивесу с его интересом к психологии был особенно дорог.

В «Диалогах» встречаются и упоминания о гуманистах. О Лоренцо Валле говорится в связи с темой об изяществе: «О нем столь пространно писал Валла, и его нам так тщательно рекомендуют наши наставники». Речь идет о трактате Валлы «О красотах латинского языка». А из Полициано приводятся стихи.

Словом, приведенный материал позволяет заключить об использовании в учебном процессе античной литературы, частично гуманистической, и об отказе от средневековых учебников и справочников. Вивес идет по стопам своих предшественников-гуманистов.

Другая тема, звучащая не традиционно, – это тема школы (диалог XIII). Учебное заведение, которое Вивес описывает, называется Гимназия («Сколь изящна и великолепна Гимназия», она является частью Академии, «пожалуй, нет превосходнее ее в этой Академии»). Описание похоже на университет и в нем на факультет свободных искусств. Об этом свидетельствует административная структура заведения (во главе стоит ректор) и звания преподавателей (бакалавры, магистры, доктора). О традиционной системе говорит и описание диспута; содержание диспута неизвестно, но сохраняется старая форма его: выставляется тезис (questio), который защищает один из участников диспута (propugnator), и этот тезис опровергает другой участник (oppugnator). В диалоге говорится о трех участниках диспута, обладающих разными способностями.

Интересно и то, что в учебном заведении Вивеса преподаватели могут излагать противоположные взгляды и использовать для работы разных авторов в зависимости от своих познаний и ума. Вполне возможно, что Вивес сознательно рисует ситуацию, в которой присутствуют элементы разных культур. Известно отрицательное отношение Вивеса к схоластике. Напомним, что еще в 1519 г. он написал трактат «Против фальшивых диалектиков», и позже в других работах он продолжит критику схоластики. Поэтому, описывая гимназию, Вивес отказывается от принципа единомыслия, обязательного для схоластических учебных заведений, в его идеальной гимназии царит полная свобода. В сущности, новое содержание образования как бы приспосабливается Вивесом под старую систему его организации.

Любопытно и описываемое Вивесом учебное заведение. У каждого преподавателя в нем имеются свои отдельные аудитории. И учителя разные. «Одни усердно и с тяжким трудом повторяют с детьми начальные элементы искусства грамматики, другие обучают более глубоким вещам из того же искусства, третьи объясняют риторику, диалектику и прочие науки, которые являются свободными или благородными». Вивес, таким образом, включает начальное образование в общую систему образования. В этом отношении интересна точка зрения английского переводчика и исследователя диалогов Фостера Уотсона. В работе Вивеса De tradendis disciplinis («Об образовании») он обращает внимание на понимание им «истинной академии» как идеальной школы не только для детей, но и для взрослых. Школа, таким образом, соединяет элементарную, среднюю школу и университет, т. е. у Вивеса развивается идея непрерывного обучения [36]. Возможно, что и в указанном диалоге конкретно показано такое соединение.

В Средние века университеты северных стран (Германии, Нидерландов и др.) инкорпорировали в себя школы, что делалось с целью увеличения числа обучающихся, а это было важно для получения университетом статуса, прав и свобод; так что в университетах порой оказывались и школы. Однако в XVI в. университеты уже сложились, но возраст поступления не был регламентирован, и туда приходили обучаться порой 12‑летние дети, и не исключено, что для них организовывалось отдельное (начальное) обучение латыни.

Обращает на себя внимание в «Диалогах» и тема природы. В педагогических трактатах гуманистов XVI в. эта тема более всего присутствует у Эразма Роттердамского [37], который развивает традиции итальянских гуманистов XV в. Однако Вивес (и Эразм Роттердамский в «Разговорах запросто» [38]), в отличие от итальянцев, помещает эту тему в учебную гуманистическую литературу. Ведь диалоги служат своеобразными учебными пособиями. Они учат детей наблюдать за природой и воспринимать ее с чувством радости и удовольствия.

Особенно интересно у Вивеса описание в «Диалогах» наслаждения от созерцания природы, которое проникает во все ощущения человека (диалог XI). Поразительно описание пения соловья, птицы, которую Вивес, видимо, очень любил; этой темы он касается в ряде диалогов. В диалоге XI описывается пение соловья и обучение пению соловьем-наставником молодых соловьев. В диалоге VIII «Болтающие» ребята слушают соловушку и вспоминают басню о соревновании соловья и кукушки. А в диалоге IX «Путешествие и лошадь» при описании красот природы близ Парижа, куда добрались школяры на лошадях, снова встречается упоминание о соловье: «Посмотри, как медленно скользит та речка с совершенно хрустальной водой среди острых золотистых камней, как приятно журчит! Слышишь соловушку и щегла?.. Эта парижская земля восхитительна». Юноши наблюдают и спокойное течение Сены, и луг, одетый удивительной зеленью и полный сладостных ароматов. На описание соловьиного пения повлияли не только авторы, которых читал Вивес, например Плиний, скорее всего, гуманист, сам слушая это пение, в диалогах этому же учил и школяров.

Включение темы природы в учебную литературу обогащало содержание преподаваемого материала, способствовало развитию у учеников интереса к естествознанию, любви к природе.

Вопросы воспитания поставлены Вивесом как отдельная тема только в самом конце работы в двух диалогах – XXIV «Воспитание» и XXV «Наставления по воспитанию». Однако воспитательные моменты присутствуют, как уже отмечалось, и в ряде других диалогов.

В диалоге «Воспитание» три участника: наставник Флексибул, подросток Гримферант из благородной семьи, посланный отцом к наставнику для воспитания, и Горгопас, тоже из благородной семьи, с самого начала поддерживающий Гримферанта. Гримферант воспитан так, как воспитывают детей в дворянских семьях. Он высоко ценит себя как представителя благородного рода и сообщает наставнику некоторые главные моменты воспитательной идеологии дворянства: не отступать от доблести предков, бороться за честь рода, если кто-то ее умаляет, быть щедрым. Подобает также вставать в присутствии других, уступать дорогу, обнажать голову и др., но делать это не из уважения к людям, но чтобы снискать себе их благосклонность. Подобное воспитание, которое Гримферант считает наилучшим, присуще благородным, они воспитываются для всего выдающегося, а неблагородным, воспитанным иначе, говорит он, это не свойственно. Своим воспитанием он вполне удовлетворен и пришел к наставнику по воле отца.

Благородный Горгопас поддерживает подростка и замечает, в частности, что к мальчику надо обращаться, называя его «господин», а не «сын и друг», как это делает Флексибул, и наставник с изрядной долей иронии этому следует.

В диалоге начинается словесное перевоспитание мальчика наставником. Флексибул уводит его от традиционных представлений о благородстве и благородном воспитании и рисует иную картину, где в основу оценки человека кладет человеческие качества (острый ум, тонкое чутье, рассудительность) и этические принципы (справедливость, умеренность, милосердие, великодушие), только они и есть блага человека. Он подводит его (но делает это очень кратко) к новому взгляду на общество, где люди занимаются разными видами деятельности (многоопытные и мудрые старики, ученые, государственные деятели, преподаватели, крестьяне, моряки и др.), и это отличает их друг от друга. Следует жесткий упрек мальчику: «Что из этого ты познал? Чем занимаешься? Что осуществляешь? Вообще ничего, кроме одного: нет никого лучше меня, я рожден в знатном роду». Вникнуть во все сказанное учителем и определить свою значимость – задача Гримферанта. Он только вступает в жизнь, ничего еще не знает, должен понять, что многие люди лучше его и знают больше его. Мальчик соглашается с мнением наставника. В итоге он заявляет, что в ходе разговора стал другим человеком. А в конце диалога вновь появляется обращение Флексибула к мальчику «мой сын».

Во втором диалоге изложены главные положения, принципы воспитания, которые усвоил Гримферант и о которых он рассказывает своему собеседнику.

Главы о воспитании молодого человека относятся к воспитанию благородного юноши, но многие принципы, о которых Вивес говорит в диалогах, касаются воспитания молодого человека вообще, независимо от его социальной принадлежности. А в основе их лежит гуманистическое представление о человеке.

В самом деле, в основе наилучшего воспитания – правильная самооценка человека. Для этого надо усердно трудиться, чтобы совершенствовать душу, украсить ее знанием дел, наукой, добродетельными поступками. Вивес возвращается к этой мысли, когда говорит об особом почтении к людям большого ума и образования, что надо добиваться их дружбы и быть подобным им. Называются и такие качества подростка, как скромность, трудолюбие («праздный человек – камень»), борьба с гневом, честность, уважительное и почтительное отношение к людям (к родителям, магистрам, священнослужителям, магистратам). Подобные этим воспитательные требования можно встретить в педагогических трактатах других гуманистов, например, у итальянского гуманиста Маффео Веджо.

Есть интересные требования к поведению, касающиеся взгляда (глаза – «зеркала души»), языка тела и жестов при разговоре, во время приема пищи. Похожие вещи имеются у тех же Веджо, Эразма Роттердамского [39].

Поскольку два диалога о воспитании относятся к воспитанию благородного человека, они содержат такие нормы и требования, которые редко можно встретить в педагогических трактатах гуманистов, пишущих о воспитании детей горожан. Обращает на себя внимание трактовка самооценки: судить о себе не высокопарно (magnifice), а умеренно; осмысливая себя, молодой человек обесценивает себя и смиряет настолько, что не встретит никого столь презренного и ничтожного, кого пониманием своего ума не поставит впереди себя. Он согласен считать себя не господином, а манципием (рабом, невольником). В чем смысл такого сознательного самоуничижения, крайне низкой самооценки? Может быть, в том, чтобы уравнять благородного с простым человеком? Возможно и влияние на подобные мысли христианских идей, тем более что в конце первого диалога о воспитании говорится как о главной заботе молодого человека – быть приятным бессмертному Богу.

Другое требование состоит в том, чтобы подросток остерегался, в силу недостатка опыта, ума и благоразумия, выносить какие-то решения, оценивать законы, нравы, предоставив это тем, кто способен это делать; со всем этим могли сталкиваться подростки из знатных и влиятельных семей, из придворных кругов. Они могли сталкиваться и с проявлением лести и лжи, распространенной в придворном мире. Не отсюда ли столь резкое выступление в диалогах против лжи? Воспитатель, как видим, учитывает особенности жизни подростка в дворянской семье и соответственно на них реагирует.

Диалог XX о мальчике-принце, казалось бы, должен быть центральным во второй части работы Вивеса. Тем не менее он занимает достаточно скромное место и по объему не столь большой. В нем будущему государю Филиппу наставником внушается мысль, показанная на конкретных примерах, о том, что для управления государством необходимы знание и опыт. А для этого надо учиться, читая книги древних мудрецов, особенно остерегаться лени, «со всем напряжением души стремиться к изучению наук и взращиванию добрых мыслей».

Мы коснулись только некоторых тем «Диалогов», в основном связанных с образованием и воспитанием, с природой. Но в работе Вивеса большое место занимает и бытовая тематика, повседневность. И сюжеты на эту тему столь значительны, что заслуживают отдельного разговора. Так что «Диалоги» испанского гуманиста могут быть хорошим источником не только для тех, кто интересуется историей педагогики, но и для исследователя, занимающегося бытом и повседневной жизнью XVI в.

Ввести «Диалоги» Вивеса в нашу научную жизнь предложил доктор педагогических наук В. Г. Безрогов. Он же снабдил будущего переводчика первыми изданиями «Диалогов» и их английским и испанским переводами. Была надежда, что Виталий Григорьевич станет первым читателем и критиком переведенного текста и, естественно, его ответственным редактором. Судьба распорядилась иначе, В. Г. Безрогов скончался в ноябре 2019 г.

Наш перевод «Диалогов» Вивеса с латинского языка выполнен по присланному В. Г. Безроговым изданию XVI в.: Linguae latinae exercitatio Ioan. Lodo. Vivis Valentini Parisiis apud Ioannem Foucher et Vivantium Gaultherot, 1540.

Для справок использовались другие издания XVI в. и переводы диалогов на испанский и английский языки [40]. В высшей степени полезным оказалось и научное издание «Диалогов», выполненное М. Пилар Гарсия Руиз. Оно помогло уточнить в отдельных местах латинский текст, обеспечить более полное комментирование и сноски, важны были и некоторые неизвестные нам интересные факты.

Отдельные переведенные нами «Диалоги» (II, V, VIII, X, XI) были опубликованы в разных изданиях [41].

Сердечная благодарность И. В. Кривушину и Д. В. Самотовинскому за помощь в подготовке книги.

Диалоги. Практика латинского языка

Обращение к Филиппу

Филиппу, сыну наследника императора Карла, с благим пожеланием

Польза латинского языка очень велика и для речи, и для правильного мышления. Ибо латинский язык – словно некая сокровищница всяческой эрудиции, поскольку на нем великие и выдающиеся умы написали все научные труды, каковых никто не может постичь иначе как через знание этого языка. По каковой причине я охотно соглашусь среди занятий серьезными науками помочь также в этой части первому опыту детства. Я написал первое упражнение по устной речи, надеюсь, полезное детям при пользовании латинским языком. Посвящаю его тебе, венценосному мальчику, как из-за высокого благоволения твоего отца ко мне, так и потому, что формированием твоей души в добрых нравах окажу очень большие услуги Испании – моей родине, чье спасение – в твоей честности и мудрости. Но об этом ты услышишь обстоятельнее и содержательнее от Мартина Силицео, твоего наставника [42].

I. Утреннее пробуждение

Девушка Беатрикс [43], Эмануэл, Евсевий

Беатрикс. Иисус Христос, пробуди нас от порочного сна. Эй, мальчики, проснетесь ли вы сегодня?

Евсевий. Не знаю, что попало мне в глаза, так и кажется, что они полны песка.

Беатрикс. Это твоя первая утренняя песня и очень старая. Я открою оба эти окна, деревянное и стеклянное, чтобы ясное утро достигло ваших глаз. Поднимайтесь, поднимайтесь.

Евсевий. Так уже утро?

Беатрикс. Ближе полдень, чем утренняя заря. Эмануэл, ты хочешь свежую рубашку?

Эмануэл. Сейчас не нужно, эта достаточно чистая; завтра возьму другую. Принеси мне камзол (thorax) [44].

Беатрикс. Какой, простой или утепленный?

Эмануэл. Какой хочешь, мне неважно. Принеси простой, менее тяжелый, раз сегодня я буду играть в мяч.

Беатрикс. Это вечно твой обычай, прежде об игре думаешь, чем о школе.

Эмануэл. Что ты говоришь, глупая? Сама школа называется игрой [45].

Беатрикс. Я не понимаю ваших грамматических [вещей] и софизмов.

Эмануэл. Дай тугие кожаные ремешки [46].

Беатрикс. Они разорваны, возьми шелковые, так приказал твой педагог. Что еще? Хочешь короткие брюки (femoralia) и чулки, ведь жарко?

Эмануэл. Совсем нет. Дай длинные чулки (feminicruralia). Стяни меня, пожалуйста.

Беатрикс. Что, у тебя руки из соломы или из масла?

Эмануэл. Нет, но закрепи их [ремешки] тонкой ниткой. Ах, какие ты дала мне ремни (astrigmenta), без железных креплений и разодранные!

Беатрикс. Вспомни, ты вчера цельные испортил азартной игрой.

Эмануэл. А ты откуда знаешь?

Беатрикс. Я в щель двери наблюдала, как ты играл с Гузманулом.

Эмануэл. Буду благодарен, если об этом не разузнает педагог.

Беатрикс. Напротив, я расскажу, как только назовешь меня, как обычно, безобразной.

Эмануэл. А что, если жадной?

Беатрикс. Как хочешь, только не безобразной.

Эмануэл. Принеси башмаки.

Беатрикс. Какие из двух пар? С длинным ремнем (obstragulum) [47] или с коротким?

Эмануэл. Они грязью покрыты.

Беатрикс. Сухой грязью, которая называется другим словом – «пыль»? Ну ты хорош. Ведь в открытых местах ремень порван и застежка потеряна.

Эмануэл. Прошу, надень.

Беатрикс. Ты сам это сделай.

Эмануэл. Не могу согнуться.

Беатрикс. Сам ты согнулся бы легко, а лень твоя – с трудом. Разве шпагу проглотил, как тот шарлатан четвертого дня? Неужели ты еще так изнежен? Что будет с тобой более взрослым?

Эмануэл. Завяжи не тугим двойным узлом, так изящнее.

Беатрикс. Тем не менее узел сразу бы развязался, и башмак у тебя упал бы с ноги. Лучше или тугим двойным узлом, или узлом и бантом (laxo). Возьми тунику с длинными рукавами и тканый пояс.

Эмануэл. Меньше всего именно этот пояс, но [дай] кожаный охотничий.

Беатрикс. Мать запрещает. Хочешь все делать по собственной воле? Ты вчера сломал застежку ремня.

Эмануэл. Я не мог иначе отстегнуть. Тогда дай пурпурный [пояс?] изо льна.

Беатрикс. Возьми. Подпоясывайся по галльскому способу. Голову причеши сначала более редким гребнем, потом более частым. Приладь войлочную круглую шляпу на макушке, чтобы не сползала она на затылок, как обычно у тебя, или на лоб и глаза.

Эмануэл. Выйдем же, наконец.

Беатрикс. Как? С немытыми руками и лицом?

Эмануэл. С этой своей назойливой заботливостью ты уморила бы даже быка, не говоря уж о человеке. Мне кажется, что не мальчика ты одеваешь, а невесту.

Беатрикс. Евсевий, принеси таз с кружкой, лей сильнее; скорее течет из носика сосуда с узким горлышком, чем ты льешь. Очисти грязь с узлов пальцев, прополоскай рот и горло, хорошо протри глаза (веки и ресницы), затем крепко шею и под ушами. Возьми полотенце. Вытрись. Бессмертный Боже! Тебе надо напоминать о каждой вещи в отдельности, неужели ничего не сделаешь сам по собственному побуждению?

Эмануэл. Ах, ты слишком несносна и надоедлива.

Беатрикс. А ты слишком славный и миловидный мальчик. Поцелуй меня. Преклони колени перед образом нашего Спасителя, прочитай Господню молитву и другие молитвы, как делаешь, согласно обычаю, прежде чем выйдешь из комнаты. Смотри, мой Эмануэл, не помышляй ни о чем другом, пока молишься. Подожди-ка немного, положи этот носовой платок в поясной кошелек, чтобы сморкаться.

Эмануэл. Я достаточно подготовлен согласно твоей воле?

Беатрикс. Да.

Эмануэл. Согласно моей – нет, так как пока еще согласно твоей. Я осмелился бы поспорить с твоим обещанием потратить один час на одевание.

Беатрикс. Что, если даже два? Куда ты пойдешь вообще? Что будешь делать? Быть землекопом, думаю, или пахать.

Эмануэл. Будто нет того, что я бы мог делать.

Беатрикс. О великий муж, пылко занятый ничегонеделанием!

Эмануэл. Уйдешь ли ты отсюда, насмешница? Уходи, или я прогоню тебя этим башмаком или сорву повязку у тебя с головы.

II. Первое приветствие

Мальчик (сын), отец, мать, (Изабелла) [48]

Сын. Здравствуй, мой отец, здравствуй, моя матушка, желаю вам счастливого дня, родненькие. Милости Христа желаю вам, сестрицы.

Отец. Сын мой, пусть спасет тебя Господь; пусть вознесет к замечательным добродетелям.

Мать. Пусть спасет тебя Христос, мой свет. Что ты делаешь, мой сладкий? Как чувствуешь? Как спал этой ночью?

Сын. Чувствую хорошо и спал спокойно.

Мать. Да пребудет с тобой Христова благодать.

Сын. В середине ночи я, однако, был разбужен головной болью.

Мать. Я расстроена и несчастна! Что расскажешь? В какой части головы?

Сын. В темени.

Мать. Как долго?

Сын. Едва ли одну восьмую часть часа, потом я уснул и больше [боли] не чувствовал.

Мать. Я пришла в себя, ведь ты меня успокоил.

Сын. Пусть тебе станет хорошо.

Изабеллочка, приготовь мне легкий завтрак. Русцио, Русцио! Здесь веселый песик. Как хвостом виляет! Как встает на задние лапы! Как живешь, как чувствуешь себя? Эй, принесешь один-другой кусок хлеба, чтобы дать ему, увидишь забавнейшие игры. Не голоден? Разве ничего не ел сегодня? Действительно, в этой собаке больше ума, чем в жирном погонщике мулов.

Отец. Мой Туллио, мне с тобой хочется немного побеседовать.

Сын. К чему [ты это говоришь], мой отец? Ведь для меня не может быть ничего сладостнее, чем слушать тебя.

Отец. Этот твой Росцио – животное, разве он человек?

Сын. Думаю, животное.

Отец. Как ты думаешь, почему ты человек, а не он? Ты ешь, пьешь, спишь, гуляешь, бегаешь, играешь. Он все это [тоже] делает.

Сын. И все же я человек.

Отец. Как ты об этом знаешь? Чего ты теперь имеешь больше, чем пес? Но важно то, что он не может стать человеком, ты можешь, если хочешь.

Сын. Прошу, отец мой, докажи это сразу же.

Отец. [Это] произойдет, если пойдешь, куда идут животными, возвращаются людьми [49].

Сын. Я пойду, отец, очень охотно, но где это?

Отец. В школе (in ludo literario).

Сын. В таком случае я никак медлить не стану.

Отец. И я.

Изабеллочка, слышишь? Дай ему легкий завтрак в сундучке.

Изабелла. Что же?

Отец. Кусок хлеба с маслом, сухие фиги, на закуску виноград, но высушенный на солнце, – другой, липкий, пачкает пальцы и одежду мальчиков. Разве лишь он (мальчик) предпочтет немного вишен или золотые продолговатые сливы. Приделай ручку к сундучку, чтобы он не выскользнул из рук.

III. Проводы (deductio) в школу

Отец, родственник, школьный учитель Филопон [50]

Отец. Осени себя святым крестом. Веди нас, Иисус Христос, мудрейший – неразумных, могущественнейший – слабых. Скажи, прошу, мой родной, ты, кто занимаешься литературой, кто в этой гимназии наилучший наставник мальчиков?

Родственник. Ученейшим, пожалуй, является Варрон, но очень тщательным и честнейшим и неплохой эрудиции – Филопон [51]. У Варрона очень многочисленная школа, и дома многочисленная группа учеников в контубернии [52]. Филопон, видимо, не находит удовольствия от множества, он довольствуется немногими [53].

Отец. Я предпочитаю его. Вот он прогуливается в портике гимназии. Сын, это форматорий (от formatio – образование) и как бы мастерская людей, и здесь мастер образования. Пусть п омогает тебе Христос, учитель. Обнажи голову, мальчик, и преклони правое колено, как тебя учили, теперь стой прямо.

Филопон. Нам всем благоприятен твой приход. Какое-то дело [ко мне]?

Отец. Я приведу к тебе своего сынка, чтобы ты сделал из животного человека.

Филопон. Приложу к этому делу самоотверженный труд, он станет из животного человеком, из никуда не годного – разумным и добрым, ты, право, не будешь сомневаться в этом.

Отец. За сколько ты учишь?

Филопон. Если мальчик будет хорошо успевать, то за низкую цену, если плохо – то дорого.

Отец. Ты тонко и мудро говоришь об этом, как и обо всем. Итак, разделим между нами эту заботу: ты – чтобы старательно обучать, я – чтобы щедро вознаграждать твой труд.

IV. Идущие в школу

Цирратус, Претекстатус, Ветула, девушка (Терезула), Олускулария[54]

Цирратус. Кажется, время тебе идти в школу?

Претекстатус. Конечно, нам пора идти.

Цирратус. Плохо помню дорогу, думаю, она в ближайшем квартале.

Претекстатус. Сколько раз ты туда ходил?

Цирратус. Три или четыре раза.

Претекстатус. Когда начал туда ходить?

Цирратус. Думаю, сегодня третий раз или четвертый.

Претекстатус. Так в чем же дело, разве этого недостаточно, чтобы узнать дорогу?

Цирратус. Нет, даже если бы я пошел сто раз.

Претекстатус. А я, даже если бы пошел один раз, никогда бы потом не блуждал. Но ты идешь нехотя, ходишь, забавляясь, и не видишь ни дороги, ни домов, ни каких-либо знаков, которые потом тебе напоминали бы, куда надо повернуть, какой дороги держаться. Я все это замечаю тщательно, так как иду охотно.

Цирратус. Этот парень живет недалеко от школы. Эй ты, пустышка (titivillitium) [55], как пройти к твоему дому?

Пустышка. Чего ты хочешь? Идешь от своей матери? Моей матери нет дома, к тому же и сестры нет, обе отправились к св. Анне [56].

Цирратус. Что там происходит?

Пустышка. Вчера был праздник Освящения, сегодня их пригласила какая-то женщина, занимающаяся сыроварением, чтобы отведать створоженное молоко.

Цирратус. А ты почему не отправился вместе с ними?

Пустышка. Я остался здесь, чтобы сторожить дом; моего брата, младенца, они унесли туда с собой. Но они обещали мне, что принесут в корзиночке часть остатков еды для меня.

Цирратус. Почему же ты тогда не остаешься дома?

Пустышка. Я скоро вернусь; [но] в игре в кости с сыном поденщика я теперь опережаю. Хотите и вы поучаствовать?

Цирратус. Пожалуйста, пойдем.

Претекстатус. Ни в коем случае.

Цирратус. Почему нет?

Претекстатус. Чтобы нас не высекли.

Цирратус. Ой, я не подумал.

Пустышка. Вас не высекут.

Цирратус. Почем ты знаешь?

Пустышка. Потому что ваш магистр вчера потерял розгу.

Цирратус. Ой, [но] как ты узнал?

Пустышка. Сегодня из нашего дома мы слышали его вопли, когда он искал розгу.

Цирратус. Пожалуйста, поиграем немного.

Претекстатус. Ты играй, если хочешь, я пойду один.

Цирратус. Не сообщай, пожалуйста, обо мне преподавателю, скажи, что меня задержал отец.

Претекстатус. Хочешь, чтобы я солгал?

Цирратус. Почему нет ради товарища?

Претекстатус. Потому что в храме я слышал проповедника, который утверждал, что лжецы – дети дьявола, а говорящие правду – Бога.

Цирратус. Действительно, дьявола? Прочь! Знаком святого креста освободи нас, наш Господь, от недругов наших.

Претекстатус. Ты не можешь быть свободен, если играешь, когда надо учиться.

Цирратус. Пойдем, ты взял верх.

Пустышка. Ой, эти парни не осмеливаются немного поиграть, иначе их должны высечь.

Претекстатус. Этот парень пропащий, [из него] выйдет нечестивый человек. Но как он ускользнул от нас? И мы не спросили о дороге к школе. Позовем назад.

Цирратус. Он предался дурному делу, не хочу, чтобы меня снова побуждали к игре. Спросим у этой старушки. Мать, ты не знаешь, как пройти к школе Филопона?

Ветула. Я жила возле этой школы шесть лет, в этом месте родила сына, старшего по рождению, и двух дочерей. Перейдите эту площадь Villae Rasae [57], оттуда идет узкий переулок, потом площадь Domini Veterani, отсюда поверните направо, затем налево, там спросите, недалеко ли находится школа.

Цирратус. Ой, мы не сможем все запомнить.

Ветула. Проводи их в школу Филопона, Терезула. Такое дело, что ее мать дала нам лен для чесания и прядения.

Терезула. Что за наказание, Филопон? Будто я знаю, что за человек этот Филопон? Разве ты не говорила о том, кто расшивал башмаки возле Зеленого трактира? О глашатае на улице Гигантис, который держит наемных лошадей?

Ветула. Хорошо знаю, что ты, негодница, всегда узнаешь не то, что нужно, а то, что к делу не относится. Филопон – учитель в школе, старик, высокий, подслеповатый, как видно из комнат, в которых мы некогда жили.

Терезула. А, уже припоминаю.

Ветула. При возвращении пройди через продовольственный рынок, купи салат, редиску и вишню, возьми корзиночку.

Цирратус. Проведи нас также через овощной рынок.

Терезула. Здесь [по этому пути] пойдете короче.

Цирратус. Мы не хотим идти этим путем.

Терезула. Почему так?

Цирратус. Потому что там меня укусила собака из дома пекаря, вот и хотим тебя сопровождать на рынок.

Терезула. Я пойду на рынок, возвращаясь (ведь мы до сих пор находимся далеко), после того как оставлю вас в школе, и куплю то, что мне велено.

Цирратус. Мы хотим увидеть, за сколько ты покупаешь вишню.

Терезула. Каждый фунт мы покупаем за 6 монет. Но зачем это тебе?

Цирратус. Потому что сестра сегодня утром приказала мне разузнать, есть ли там некая старуха торговка овощами, у которой, если купишь вишню, то она, как мне известно, продаст ее за меньшую цену, чем другие, и даст нам немного вишни или пучок латука. Ведь ее дочь когда-то служила у моей матери и сестры.

Терезула. Как бы не стоил вам этот лишний путь нескольких плетей.

Цирратус. Совсем нет, ведь мы придем вовремя.

Терезула. Пойдем. Я так мало гуляла, зачахну, жалкая, сидя все дни дома.

Претекстатус. Чем ты занята? Разве только сидишь в праздности?

Терезула. В какой праздности? Это же совсем не так: я пряду, скатываю [в шар], свиваю (скручиваю), тку. Ты думаешь, наша старушка потерпит, чтобы я бездельничала? Она проклинает праздничные дни, в которые надо отдыхать.

Претекстатус. Разве праздничные дни не священны? Как, в таком случае она проклинает священное дело? Неужели она сама хочет проклинать то, что установлено священным?

Терезула. Думаешь, я училась геометрии, чтобы мочь вам объяснить это?

Цирратус. Что значит «геометрия»?

Терезула. Я не знаю. У нас была соседка, которую звали Геометра, она всегда или сама была в храме с пресвитерами, или с ней в ее доме пресвитеры. И потому была она, как говорили, мудрейшая. Но пришли на овощной рынок. Где, наконец, ваша старушка?

Цирратус. Я оглядел его [рынок]. Но у нее покупай при том условии, что она даст нам какой-нибудь подарок. Эй, тетка, эта девушка купит у тебя вишни, если немного нам подаришь.

Олускулария. Ничего я не дарю, все продается.

Цирратус. Не дарится грязь у тебя, которая на руках и шее?

Олускулария. Если не уйдешь отсюда, бесстыдник, эту грязь почувствуют твои щеки.

Цирратус. Каким образом [ее] почувствуют мои щеки, когда она у тебя на руках?

Олускулария. Верни вишню, воришка.

Цирратус. Беру пробу, так как хочу купить.

Олускулария. Тогда покупай.

Цирратус. Если понравится – за сколько?

Олускулария. Фунт за монету (numo libram).

Цирратус. Ой, вишня кислая, ты старуха – отравительница, ты продаешь здесь народу вишню, вызывающую удушье.

Терезула. Уходим отсюда в школу. Вы ведь своей хитростью впутали меня в рискованные дела и отвлекли надолго. Думаю, моя старушка уже беснуется дома из-за моей задержки. Вот дверь, стучите.

V. Чтение (lectio)

Наставник, Лузиус, Эсхин, мальчики, Котта [58]

Наставник. Возьми букварь в левую руку, а [в правую] эту палочку, которой будешь указывать отдельные буквы, выпрямись (стой прямо), шапку положи за пазуху, слушай очень внимательно, как я буду называть эти буквы, наблюдай тщательно за движением губ. Смотри и повторяй совершенно так же, [как и я], когда я потребую. Будь со мной. Ты же слышал. Следуй теперь моим предписаниям в конкретных вопросах. Ты хорошо понимаешь?

Лузиус. Мне кажется, довольно хорошо.

Наставник. Каждая [вещь] из тех, [что в букваре], называется буква. Из них пять букв – гласные А, E, I, O, U, по-испански они – oueia, что есть ovis [59]. Запомни это слово. Такая буква с какой-либо одной или со многими другими создает слог (syllaba), без гласных слога не создать, и сама гласная нередко есть слог. А все другие [буквы] называются согласными, потому что сами по себе они не звучат, если не присоединяется гласная, ибо имеют звук несовершенный и неполный. Таковые B, C, D, G, которые без Е звучат недостаточно. [И] уже из слогов происходят vocеs (звуки) или слова, из них – речь, которой лишены все животные. И ты не отличался бы от животного, если бы не научился хорошей речи. Бодрствуй, деятельно занимайся усердной работой. Я ухожу. Садись со своими соучениками, изучай, что наметил.

Лузиус. Мы сегодня не играем?

Эсхин. Нет, ведь это день, когда надо работать. Эй, ты полагаешь, что пришел сюда для игры? Это место не для игры, а для занятий.

Мальчики. Почему тогда [школа] называется игра (ludus) [60]?

Эсхин. Называется, действительно, игра, но относящаяся к азбуке, потому что здесь надо играть буквами, в другом месте – мячом, обручом с бубенчиками, костями. И я слышал, что по-гречески она [эта игра] называется schola (школа), словно досуг (ocium), потому что истинный досуг и покой души – проводить время в занятиях (in studiis). Но будем изучать то, что предписал наставник, говорить тихо, чтобы не мешать друг другу.

Лузиус. Мой дедушка, который некогда учился в Болонье, учил меня, что лучше укореняется в памяти то, что желаешь, если произносишь [это] громче, и подтверждал [это] авторитетом какого-то Плиния [61].

Эсхин. Если кто так хотел бы изучить его предписания, пусть удалится в сады или на церковное кладбище, там пусть кричит, чтобы разбудить мертвых.

Котта. Разве изучать означает болтать, браниться? Идите, собирайтесь все у учителя по его указанию.

VI. Возвращение домой и детские игры

Туллиолус, Корнелиола, Сципио, Лентулус, мать [62]

Корнелиола. С благополучным возвращением, Туллиолус. Хочешь немного поиграть?

Туллиолус. Не сразу еще.

Корнелиола. [А] какие у тебя дела?

Туллиолус. Еще позаниматься, чтобы запомнить то, что велел магистр.

Корнелиола. Что же?

Туллиолус. Смотри.

Корнелиола. Ой, что это за значки? Думаю, что это нарисованные муравьи. Мать моя, сколько муравьев и мошек, изображенных на дощечке, приносит Туллиолус!

Туллиолус. Молчи, глупая. Это буквы.

Корнелиола. Как называется первая [из них]?

Туллиолус. А.

Корнелиола. Почему А скорее первая, чем эта следующая?

Мать. Почему ты скорее Корнелиола, а не Туллиолус?

Корнелиола. Потому что меня так зовут.

Мать. Вот так и те буквы. Но теперь иди играть, мой сын.

Туллиолус. Я откладываю свою табличку и палочку [63]. Если кто коснется [их], получит шлепок от матери. Не так ли, моя матушка?

Мать. Так, мой сын.

Туллиолус. Сципио, Лентул, приходите поиграть.

Сципио. В какую игру?

Туллиолус. Будем играть орехами, бросая их в ямку.

Лентулус. У меня нет орехов, разве лишь немного и те разбитые и гнилые.

Сципио. Играем скорлупками орехов.

Туллиолус. Какая мне польза от этого, даже если выиграю 20 (штук), внутри никакого ядра, которое я мог бы съесть.

Сципио. Я же, когда играю, не ем. Если хочу что-то съесть, иду к матери. Эта скорлупа орехов удобна для постройки домиков для муравьев.

Лентулус. Сыграем в чет и нечет на иголки [64].

Туллиолус. Принеси лучше игральные кости.

Сципио. Принеси, Лентул.

Лентулус. Вот вам игральные кости [65].

Туллиолус. Какие они пыльные и грязные и плохо очищенные от мяса и недостаточно отшлифованные. Ты бросай.

Сципио. Кто играет первым?

Туллиолус. Я – первый. На что играем?

Сципио. На ремень.

Лентулус. Я не хочу свой терять [проигрывать], ведь дома меня поколотит педагог.

Туллиолус. А что ты хочешь потерять, если проиграешь?

Лентулус. Щелчки.

Мать. Что это за разбросанная земля? Вы испортите себе всю одежду и башмаки в таком грязном месте. Почему, прежде чем сесть, не подметете пол? Принеси веники.

Туллиолус. Итак, на чем сойдемся?

Сципио. Иголка за каждое очко.

Туллиолус. Даже две.

Лентулус. У меня нет иголок. Если хотите, я положу вместо иголок вишневые косточки.

Туллиолус. Убирайся! Играем я и ты, Сципио.

Сципио. Я осмелюсь доверить судьбе свои иголки.

Туллиолус. Дай мне кости, чтобы я бросил первым. Вот я и выиграл.

Сципио. Совсем нет, ведь ты не играл серьезно.

Туллиолус. Кто играет когда-либо серьезно? Это как если бы назвать белое черным.

Сципио. Шути сколько хочешь, но только не получишь иголки.

Туллиолус. Эй, предоставляю тебе этот бросок. Играем теперь за награду, да будет судьба милостивой.

Сципио. Ты побежден.

Туллиолус. Получи.

Лентулус. Дай [мне] кости.

Туллиолус. В этот бросок (вложи) все.

Лентулус. Не возражаю.

Девушка. Неужели, мальчики, вы никак не закончите игры до обеда?

Туллиолус. Только начинаем, а она говорит уже об обеде.

Корнелиола. Эта игра уже надоедает, будем играть разноцветными камешками [66].

Туллиолус. Нарисуй нам на этой стороне [доски] квадраты углем или мелом.

Сципио. Я предпочитаю обедать, чем играть, и ухожу со всеми своими иголками, освободившись от вашего обмана.

Туллиолус. Вспомни, что ты вчера ограбил Цетега [67]. «Никто нигде не может играть со счастливой десницей».

Корнелиола. Принести, пожалуйста, листы для игры, какие найдешь под игорной доской с левой стороны.

Сципио. Это в другой раз, теперь нет возможности, ведь если я задержусь дольше, боюсь, как бы мой разгневанный педагог не отправил меня спать голодным. Корнелиола, сохрани для нас вот эти изготовленные листы до завтрашнего вечера.

Корнелиола. Если мать позволит, то лучше было бы играть теперь, пока нам разрешают.

Сципио. Теперь лучше обедать, пока нас зовут.

Девушка. А мне, которая смотрела за вами, ничего не дадите?

Корнелиола. Мы бы дали, если бы ты судила. Скорее ты нам дай, раз забавлялась нашими играми.

Мальчик. Эй, мальчики, когда вы придете? Обед полусъеден, скоро, убрав мясо, мы подадим на стол сыр и фрукты.

VII. Школьная трапеза

Непотулус, Пизо, Магистр, Гиподидаскулус [68]

Непотулус. Хорошо (laute) ли вы здесь живете?

Пизо. Что эти слова означают? Моемся ли мы? Ежедневно и многократно [моем] руки и лицо, ведь чистота полезна и здоровью и уму.

Непотулус. Не об этом спрашиваю, а о том, едите ли и пьете вволю?

Пизо. Мы едим не по воле души, но по воле вкусовых ощущений.

Непотулус. Спрашиваю [едите], когда хотите?

Пизо. В основном, конечно, когда голодны, и кто хочет, ест; кто не хочет, воздерживается.

Непотулус. Вы поднимаетесь из-за стола голодными?

Пизо. Не вполне сытыми; [сытость] не полезна, ведь насыщаться свойственно животным, а не людям. Говорят, некий мудрейший царь никогда не ложился в постель без желания [поесть] и никогда не поднимался сытым [69].

Непотулус. Что едите?

Пизо. Что имеем.

Непотулус. Думал, что вы едите то, чего не имеете. Но что, наконец, то, что вы имеете?

Пизо. Назойливый дознаватель! Что дают.

Непотулус. А что дают?

Пизо. Приступаем [к завтраку] утром в течение полутора часов после того, как поднялись.

Непотулус. Когда поднимаетесь?

Пизо. Почти с солнцем – вождем муз, и Авророй [70], приятнейшей музам. Наш легкий завтрак (silatum) – кусок хлеба из муки грубого помола, немного масла и что-то из фруктов, какие предоставляет время года. Завтрак (prandium) – ранняя зелень (овощи) или каша из полбы в горшке, кое-что из мясной закуски. Иногда [что-то] из репы, капусты, amydum [71], similago [72], рис; затем в рыбные дни пахта (serosum) в чашках, из которой выжато масло с добавлением нескольких кусочков хлеба. Какая-то свежая рыба, если на рыбном рынке умеренные цены, если нет, соленая, хорошо вымоченная, потом горох или турецкий горох (cicer), или чечевица, или бобы, или люпин.

Непотулус. Сколько из этого каждому?

Пизо. Хлеба, сколько хотим, закуски в достаточном количестве, не для насыщения, но для питания. Обильнейшие пиры ищи в другом месте, не в школе, где души формируются для добродетели.

Непотулус. Что пьете?

Пизо. Одни – холодную воду, другие – мягкий хлебный квас, немногие и редко – вино, хорошо разбавленное [водой]. Пополуденная трапеза (merenda) [73], или (если хочешь) закуска, предшествующая главной трапезе, что-то из хлеба и миндаля или лесных орехов, сухих фиг, сушеного винограда или, если лето, – груш или яблок, вишен или слив. Когда же ради удовольствия мы отправляемся в деревню, тогда пьем молоко, свежее или кислое, свежий сыр, сливки, люпин, пропитанный щелоком (lixivio) [74], виноградные листья и другое, что даст вилла. Начало главной трапезы – винегрет рубленый (concisum) с добавлением соли, сдобренный оливковым маслом из сосуда с узким горлышком, также с налитым [на него] уксусом.

Непотулус. Что? [А] маслом орехов или репы (nucum aut raparum)?

Пизо. Прочь вещь невкусную и нездоровую! Затем на широком небольшом блюде сваренная в горшке баранина в собственном соку с сушеными сливами или корешками и травками, которые будут служить вместо приправы; иногда tucetum [75], приятнейшее на вкус.

Непотулус. С какой приправой?

Пизо. С голодом, наилучшей из всех и вкуснейшей [приправой].

Затем в некоторые дни седмицы что-то из жареного, главным образом телятину, изредка весной ягнятину. Во вторую трапезу (pro secunda mensa) [76] очень немного редиски и сыра, не гнилого и не старого, но свежего, который питательнее, чем старый, груши, персики, айву. В дни, когда не позволено есть мясное, у нас вместо мяса яйца, жареные (assa), либо поджаренные (frixa), либо вареные, каждое отдельно или вмешанные в пирог [лепешку] на сковороде с уксусом или соусом (omphacio) [77], не столь влитом, сколь накапанном. Иногда немного рыбы, а за сыром следуют орехи.

Непотулус. Сколько каждому?

Пизо. Два яйца каждому и два ореха.

Непотулус. Что? Разве после обеда вы никогда не едите (comessamini)?

Пизо. Ни раз (saepius).

Непотулус. Как (расскажи), пожалуйста, ведь это такое удовольствие.

Пизо. Пир Сира у Теренция [78] или какой-то другой из тех роскошнейших в Афинах или подобных [им] пирах упоминали истории. Неужели ты считаешь, что мы свиньи, а не люди? Какие желудки, какое здоровье выдержали бы гулять и пировать после подкрепления четыре раза. Послушай, это школа, а не место для откорма животных. Говорят также, что нет ничего губительнее для здоровья, чем пить, когда сразу отправишься на покой.

Непотулус. Позволено будет участвовать в вашей трапезе?

Пизо. Несомненно, [но] только получив разрешение от наставника, которое, знаю, он даст без труда. Ведь иначе было бы в обычае дурного воспитания приводить тебя на пир без ведома магистра, и кто тебя привел, ничего другого не получил бы от учеников, кроме позора и стыда. Подожди немного.

Учитель, позволено будет с твоего доброго разрешения пригласить на нашу трапезу одного мальчика, мне известного?

Магистр. Очень хорошо, он не будет в тягость.

Пизо. Благодарю. Тот, кого ты видишь несущим полотенце вместо шейного платка, распорядитель пира этих семи дней, ведь у нас здесь заведующие хозяйством – распорядители пиров как короли.

Архитриклиниус. Ламия, который час?

Ламия. Я не слышал часов после трех, усердно занимаясь сочинением письма. Флор лучше это знает, он все это пополуденное время не видел ни книги, ни бумаги.

Флорус. Дружеское свидетельство и у разгневанного магистра очень полезное! Но как мог ты это заметить, погруженный, как ты говоришь, в сочинение письма? Право же, неприязнь понуждает тебя лгать. Я действительно рад, что недруг мой считается лжецом. Если после этого он захочет меня в чем-то оклеветать, ему не поверят.

Архитриклиниус. Смогу я от кого-нибудь узнать о времени? Анторакс, беги к св. Петру [79] и посмотри на часы.

Анторакс. Указательный палец [индекс] обозначает уже шесть.

Архитриклиниус. В самом деле шесть? Ну, мальчики, давайте, ну же поднимайтесь. Отбросьте книги, как олени рога [80]. Готовьте трапезу, накрывайте. Приставляйте стулья, круглые столы, четырехугольные столики, [несите] полотенца, хлеб. Быстрее летите по приказанию, чтобы учитель не был разгневан нашей медлительностью. Ты открывай хлебный квас. Ты черпай воду из водоема (cisterna), поставь бокалы. Так, в чем дело? Принес [их] такими грязными? Унеси в кухню, чтобы служанка их протерла и хорошо осушила, чтобы они были чистыми и блестящими.

Пизо. Ты этого никогда не добьешься, пока у нас эта обезьяна, кухонная служанка, она никогда не вытирает усердно то, что чистит, так боится за свои пальцы, и не моет, разве лишь один раз и остывшей [водой].

Архитриклиниус. Почему же ты не предупредишь об этом учителя?

Пизо. Не раз жаловался смотрителю дома, ведь в его руках менять слуг в кухне.

Но вот и наставник. Ты сам вымой здесь бокалы, очисти [их] листьями смоковницы или крапивы, песком, водой, чтобы сегодня у магистра не было ничего по праву достойного порицания.

Магистр. Все готово? Есть что-то, что нас задержит?

Архитриклиниус. Совершенно ничего.

Магистр. Чтобы после нам не делать больших перерывов между блюдами (inter missus).

Архитриклиниус. Неужели блюдами (inter missus)? Вернее сказать, missum, и она [еда] скудна [81].

Магистр. Что ты бормочешь?

Архитриклиниус. Говорю, чтобы ты сел, время трапезничать, и обед чуть ли не портится.

Магистр. Мальчики, все вымойте руки, [ополосните] рот. Ах, что это за полотенце? Кто здесь себя обтирает, где очищаются? Беги, принеси другое, более чистое. Сядем в обычном порядке. Мальчик, наш гость присутствует?

Пизо. Он здесь.

Магистр. Откуда он?

Пизо. Из Фландрии.

Магистр. Из какого города той провинции?

Пизо. Из Брюгге.

Магистр. Возьми его на себя. Пусть каждый достанет свой ножичек, каждый очистит свой хлеб, если что-то [в нем] застряло на корке или от золы или от угля [82]. Пусть освятят трапезу, чье благодеяние приходится на эту седмицу.

Флорус. «Питай души наши любовью своей, Христос, кто щедростью своей питаешь жизни всех живущих. Пусть будут святы, Господи, эти твои дары нам берущим, так как ты, кто даровал это, свят есть. Аминь».

Магистр. Садитесь, насколько позволено, свободно, чтобы не теснить друг друга, раз достаточно места. А у тебя есть ножичек, житель Брюгге?

Пизо. Чудо! Фландрец без ножичка и именно из Брюгге, где чеканят наилучшие [ножички].

Непотулус. А мне ножичек не нужен, кусая, я зубами разорву или пальцами разделю хлеб.

Гиподидаскулус. Говорят, что кусание очень полезно как деснам, так и белизне зубов.

Магистр. Где ты имел первый опыт [изучения] латинского языка? Ведь мне не кажется, что ты плохо обучен.

Непотулус. В Брюгге у Иоанна Теодора Нервио [83].

Магистр. У мужа старательного, ученого, честного. Прекраснейший Брюгге, разве лишь следует сожалеть, что он приходит в упадок изо дня в день из-за порока разнузданнейшего плебса [84]. Как давно ты оттуда прибыл?

Непотулус. Сегодня шестой день.

Магистр. Давно ли начал учиться?

Непотулус. Три года тому назад.

Магистр. Не может быть, чтобы ты был недоволен успехом.

Непотулус. Справедливо. Ведь у меня был магистр, которым нельзя быть недовольным.

Магистр. Но что делает наш Вивес?[85]

Непотулус. Говорят, что он занимается атлетизмом, однако не атлетически.

Магистр. Так в чем же дело?

Непотулус. В том, что он всегда борется, но неусердно.

Магистр. С чем?

Непотулус. Со своей болезнью суставов [86].

Магистр. О, коварный противник, который прежде всего поражает ноги.

Гиподидаскулус. Мало того, жестокий ликтор [87], который все тело сжимает.

Магистр. А ты что делаешь? Что медлишь? Кажется, что ты пришел посмотреть, а не трапезничать. Никто из вас не берет на трапезу войлочную шапку, чтобы никакой волос не упал в миски. Почему не обращаетесь с гостем радушно? [88] Непотуле, буду пить за твое здоровье.

Непотулус. Учитель, принимаю душой очень охотно.

Гиподидаскулус. Опустошай свой бокал [до конца], ведь остается маленький глоток.

Непотулус. Для меня это было бы в новинку.

Магистр. Что? Не опорожнять?

А ты, помощник учителя, что скажешь, что принес нового на обед?

Гиподидаскулус. Я, право, ничего не скажу, но за эти два часа я много передумал об искусстве грамматики.

Магистр. Что же?

Гиподидаскулус. Поистине, потаенное и из глубин грамматики. Во-первых, почему грамматики поставили в искусстве три рода, когда в природе только два; или почему природа не производит вещи среднего рода, подобно мужскому и женскому? Не могу разузнать причину такой тайны. Затем философы говорят, что есть только три времени. Искусство наше ставит пять. А потому искусство наше вне природы вещей [89].

Магистр. Напротив, ты сам вне природы вещей, ведь искусство – в природе вещей.

Гиподидаскулус. Если я вне природы вещей, как я могу есть этот хлеб, это мясо, которые находятся в природе вещей?

Магистр. Ты, кто приходишь из другой природы вещей, настолько хуже, чтобы есть то, что имеется в этой нашей.

Гиподидаскулус. Пαράφθεγµα ἀπρоσδίόνυσоν (ответ, чуждый замыслу?). Я хотел бы другого решения моих вопросов. О, если бы мы имели теперь какого-нибудь Палемона [90] или Варрона, которые могли бы эти вопросы в основном решить.

Магистр. И не лучше ли даже Аристотеля или Платона? У тебя есть что-то другое [сказать]?

Гиподидаскулус. Вчера я увидел, что совершено тяжелое преступление. Школьный учитель, зловоннее козла, с Прямой улицы, который в своей школе учит в грязи и зловонии грошовых слушателей, произнес три или четыре раза volucres с ударением на предпоследнем слоге. Я, право, удивлен, что земля под ним не разверзлась.

Магистр. Что другое пристало говорить о таком школьном учителе? Он вообще в грамматических правилах очень слаб. Но ты слишком взволнован легкой вещью и делаешь трагедию из комедии или скорее мима [91].

Гиподидаскулус. Право же, я выполнил свою обязанность, теперь твой долг, скажи ты в свой черед что-то за обедом.

Магистр. Я не хочу, чтобы ты снова отвечал несуразно (необдуманно). Эта подливка (jussulenta) уже замерзла, принеси жаровню (foculum mensorium), подогрейте немного, прежде чем обмакнете хлеб. Эта редиска несъедобна, тем более она жесткая, не таковы ли и корешки в подливке?

Гиподидаскулус. Жесткие [овощи и корни] наверняка доставили не с продовольственного рынка, но получили [их] здесь, из нашей кладовой; нет ничего более неподходящего для кладовой, чем эта комната. Не знаю, в чем дело, сюда всегда приносят кости, лишенные костного мозга.

Магистр. Кости имеют мало костного мозга в новолуние.

Гиподидаскулус. А в полнолуние?

Магистр. Самое большое.

Гиподидаскулус. Но тогда наши кости имеют минимум [его] или, вернее, ничего.

Магистр. Не луна поглощает у нас костный мозг, но наша Ламия [92]. Она положила сюда слишком много перца и имбиря, и в этой подливке и во всем винегрете слишком много мяты, петрушки, шалфея, дикой капусты, настурции, иссопа. Нет ничего столь вредного для тел детей и юношей, ведь эта пища раскаляет внутренние органы.

Анторакс. Из каких тогда трав, на твой взгляд, это должно быть изготовлено?

Магистр. Из какой-то смеси латука, огородной буглоссы, портулака, петрушки. Эй, Гинголфе, не вытирай губы рукой или рукавом, но как губы, так и руку вытирай полотенцем, ведь потому оно тебе и дано. Кусков мяса касайся лишь в той части, какую возьмешь себе. Ты, Дромо, не обращаешь внимания, что твои рукава испачканы мясным жиром? Подверни их, если они широкие, до плеч, если нет, собери или подверни до локтя, если они будут скатываться, прикрепи ниточкой или, что тебе больше подходит, колючкой (иглой). Ты, изнеженный господинчик (dominaster) [93], лежишь за трапезой? Где ты этому научился? В каком хлеву? Эй, подложите ему под локоть подушечку. Распорядитель, смотри, чтобы не погибли эти остатки, убери их в кладовую, унеси прежде всего солонку, затем хлеб, потом чашки, круглые блюда, полотенца, наконец, скатерть. Пусть каждый очистит свой ножик и уберет его в чехол. Эй ты, Цинициол, не царапай зубы ножичком, ведь это вредно. Сделай себе зубочистку из крылышка или тонкой заостренной палочки и осторожно соскреби, чтобы не надрезать десны и не вызвать кровь. Поднимайтесь и мойте руки, прежде чем будет оглашено изъявление благодарности. Уберем еду, призовем служанку, чтобы подмела метлой этот пол. Воздадим Христу благодарности, пусть подскажет слова тот, кто освятил трапезу.

Флорус. За временную пищу воздаем временные (преходящие) благодарности Христу Господу, сделай так, чтобы благодаря бессмертию мы получили их вечными. Аминь.

Магистр. Идите поиграйте, побеседуйте, погуляйте, кому что будет угодно, пока светло.

VIII. Болтающие

Нуго, Граккулуc, Турдус, Бамбалио [94], надзиратель

Нуго. Сядем на это бревно, ты, Граккулус, спереди на ту каменную стену, только чтобы не мешал нам видеть проходящих мимо. Погреемся у этой стены, замечательно открытой солнцу. Какой огромный пень! И для чего он нужен?

Турдус. Чтобы мы здесь сидели.

Нуго. Должно быть, дерево было очень высоким и толстым.

Турдус. Какие бывают в Индии.

Граккулуc. Оттуда ты знаешь, ты что, был в Индии с испанцами?

Турдус. Словно ты не можешь так или иначе знать что-то о стране, если не был в ней. Но я предъявлю тебе моего писателя. Плиний пишет, что в Индии растут такие высокие [деревья], что [до их вершины] не может долететь стрела лука [95]; а народ тот не медлит, беря колчаны [со стрелами], как говорит Вергилий [96].

Нуго. Плиний также пишет, что конный отряд (турма) умещается под ветвями [таких деревьев].

Турдус. Никто этому не удивится, кто посмотрит на тростник (scirpus) той страны, который бедные и богатые используют при ходьбе.

Граккулуc. Послушай, который час?

Нуго. Никакой. Ведь колокол теперь сброшен [на землю]; ты присутствовал?

Граккулуc. Не осмелился, говорят, что это опасно.

Нуго. Я был и видел, как беременные женщины перепрыгивали через русло, которое возникло под землей [от падения колокола].

Турдус. Я слышал, что это для них целительное средство [полезное для здоровья].

Граккулуc. Эта философия прялки, как говорят [97]. Но я спрашивал о времени.

Нуго. Зачем тебе время? Разве лишь желаешь что-то делать, пока есть удобный случай, есть час [для этого]. Но где твои дорожные часы?

Граккулуc. Недавно я потерял их, когда бежал от собаки огородника, у которого оборвал сливы.

Турдус. Я видел из окна, как ты бежал, но, куда ты вернулся, разглядеть не смог, так как мне мешал висячий сад. Его прикрепила там мать; хотя отец не желал этого и сильно протестовал, мать же, настойчивая в своем намерении, упорно настаивала на том, чтобы сад не был уничтожен.

Нуго. А что ты? Молчал?

Турдус. Плакал молча. А что другое я мог сделать, когда самые дорогие мне люди расходятся во мнениях? Однако мать приказала мне не вставать на сторону отца и усердно кричать [вместе с ней], но мне вообще не по душе было выступать против отца. А потому разгневанная мать послала меня в школу на четыре полных дня. Она клялась, что я не от нее рожден, но подменен кормилицей, за что, по словам матери, она привлечет кормилицу [к суду] уголовного судьи.

Нуго. Какая власть у такого судьи? Разве не всякий судья обладает правоспособностью?

Турдус. Почем я знаю? Так она сказала.

Граккулуc. [Смотрите], кто те люди, одетые в дорожные плащи и защищенные поножами?

Нуго. Галлы [98].

Граккулуc. Что? Разве не мир [сейчас]?

Турдус. Они рассказывали о будущей войне, притом жестокой.

Граккулуc. Что они приносят?

Турдус. Вино.

Нуго. Многих развеселят.

Граккулуc. Надо думать, не только вино веселит, но мысль и воспоминание о вине.

Нуго. Повсюду пьяные, а для меня, пьющего воду, это безразлично.

Граккулуc. [Тогда] ты никогда не споешь доброй песни.

Турдус. Ты знаешь эту женщину?

Граккулуc. Нет. А кто она?

Турдус. С ушами, заткнутыми хлопком.

Граккулуc. Почему так?

Турдус. Чтобы ничего не слышать, потому что слышит плохое.

Нуго. Сколь многие [женщины] слышат открытыми и хорошо просверленными (пробуравленными) ушами наихудшее.

Турдус. Думаю, что к этому можно отнести то, что сказано у Цицерона в «Тускуланских беседах»: «Глуховат был Красс, но хуже то, что он плохое о себе слышал»[99].

Нуго. Нет сомнения, что это должно быть отнесено к дурным слухам. Но послушай, Бамбалио, ты нашел свои «Тускуланские беседы»?

Бамбалио. Да, [нашел] у мелкого торговца до того искаженными, что и не узнал.

Нуго. Кто украл [их]?

Бамбалио. Ватиниус, пусть ему плохо будет!

Граккулуc. Ах! Человек с крючковатыми и очень липкими [вороватыми] руками. Никогда не допускай его к своим ящикам, ларцам [где хранятся рукописи], если хочешь, чтобы все было в целости. Разве ты не знаешь, что люди считают его вором (crumenifecam) и в воровстве он был обвинен начальником гимназии?

Нуго. [А] сестра той девушки родила близнецов.

Граккулуc. Чего удивительного? Некая женщина на Соляной дороге к Leonem galeatum [100] родила шесть дней тому назад тройню.

Нуго. Плиний говорит, что может появиться до семи [детей] [101].

Турдус. Кто из вас слышал о жене графа Батавии [Голландии]? Сообщают, что она за одни роды, очень трудные, из-за проклятия какой-то нищей, [родила] столько [детей], сколько дней в году [102].

Граккулуc. Что это была за нищая?

Турдус. Эта нищенка, обремененная детьми, просила у графини милостыню. Та, когда увидела столько детей, с бранью прогнала ее, крича о разврате. Ведь она не верила, что от одного мужа нищенка родила такое потомство. Невинная нищенка молила богов, чтобы, узнав, что она нравственно безупречна и чиста, они дали графине от ее мужа столько детей за одни роды, сколько дней в году. Так и случилось, и в некоем городе того острова [103] появилось то многочисленное потомство.

Граккулуc. Предпочитаю верить, чем разузнавать.

Нуго. У Бога все возможно.

Граккулуc. И даже очень легко.

Нуго. Ты не узнал того нагруженного сетями [человека], в широкополой шляпе, который в сопровождении собак, ведет очень тощую клячу (мерина)?

Турдус. Не стихотворец ли это Манний?

Нуго. Точно, он.

Турдус. Откуда же столь сильная метаморфоза?

Нуго. Он от Минервы перешел к Диане, то есть от честнейшего занятия к пустой и глупой работе. Его отец расширил дело по производству товаров. Он, считая отцовское ремесло для себя позорным, обратился к разведению лошадей и к охоте, решив, что именно так сможет стать знатным человеком, будто, сделав что-то полезное, не считался бы за благородного. За этим охотником следует Курий, весьма ученый, известнейший игрок в кости, который умеет правильно бросать игральные кости, чтобы они падали, как сам хочет. Дома у него в приятелях Триконгиус.

Турдус. Вернее сказать, амфора.

Граккулуc. Мало того, губка.

Нуго. Вернее, сухой песок Африки [104].

Бамбалио. Говорят, он всегда испытывает жажду.

Нуго. Не знаю, так ли это, [но] действительно всегда готов пьянствовать.

Бамбалио. Послушай соловушку.

Граккулуc. Но где?

Бамбалио. Не видишь, он сидит на той ветке? Смотри, как пылко поет, не прерываясь.

Нуго. Соловью непозволительно петь горестно.

Граккулуc. Что удивительного, что он насвистывает сладостно, ведь он из Аттики! Там даже бесчисленные морские волны не без ритмичности ударяются о берег.

Нуго. Плиний пишет, что в присутствии людей он поет продолжительнее и старательнее.

Турдус. В чем причина?

Нуго. Я открою тебе причину. Кукушка и соловей поют в одно и то же время, именно весной, с середины апреля до конца мая. Эти две птицы соревновались в мелодичности звучания. Нашелся судья, и поскольку спор был о звуке, самым пригодным в знании его оказался осел, который имел, по сравнению с прочими животными, большие уши. Осел, отвергнув соловья, гармонию чьей песни он не смог понять, присудил победу кукушке. Соловей обратился к человеку, которого там видит, и сразу же сообщает о своем деле, поет так старательно, чтобы доказать ему, что осел допустил несправедливость, которую нужно устранить.

Граккулуc. Считаю это делом, достойным поэта.

Нуго. Как же так? Ты [ведь] ждал, что оно достойно философа? Спроси об этом у новых парижских магистров.

Граккулуc. Многие из них философы одеждой, а не мозгами [105].

Нуго. Но почему одеждами? Ведь ты сказал бы [так] скорее о поварах или мельниках.

Граккулуc. Потому что они [философы] носят свои одежды грубыми, потертыми, рваными, грязными, неопрятными, изъеденными вшами.

Нуго. Стало быть, они будут философами-киниками.

Граккулуc. Вернее, cimici (насекомыми, клопами), [а] не перипатетиками, которыми страстно желают казаться. Ведь Аристотель, глава школы, был культурнейшим. Что же касается меня, то я уже теперь говорю «надолго прощай» философии, если по-другому, [чем они], не могу быть философом. Ибо что прекраснее и достойнее человека, чем чистота и некая пристойная забота о пище и одежде? В этом, на мой взгляд, лувенцы опережают парижан.

Турдус. А что ты [сам думаешь]? Не считаешь, что излишняя забота о чистоте и изяществе является помехой для занятий?

Граккулуc. Я, по крайней мере, чистоту одобряю, тщательную и мелочную заботу о ней отвергаю.

Нуго. Ты осуждаешь изящество? О нем столь пространно писал Валла [106], и его так тщательно рекомендуют нам наши наставники.

Граккулуc. Одно – изящество в речи, другое – в одежде.

Турдус. Знаете, что мне рассказывал посыльный из Лувена?

Нуго. Что же?

Турдус. Что Клодий безнадежно влюблен в какую-то девушку и что Луско перешел от занятий [в школе] к торговле, то есть от лошадей к ослам [107].

Нуго. Что я слышу?

Турдус. Клодия все знали полным соков, румяным, хорошо одетым, веселым, улыбающимся, товарищем, приятным собеседником. Теперь, говорят, он сухой, истощенный, бледный, даже воскового цвета, немощный, растрепанный, угрюмый, молчаливый, избегающий света и человеческого общения; никто, кто видел его прежде, уже не узнал бы.

Нуго. О жалкий юноша! Откуда это зло?

Турдус. От любви.

Нуго. А откуда любовь?

Турдус. Насколько я мог узнать из слов посыльного, он [Клодий], оставив серьезные и надежные занятия, всецело предался сладострастной поэзии, латинской и на народном языке. Оттуда первая подготовка души: как если бы искра огня, сколь бы ни была она мала, попала на тот горючий материал, тут же воспламенив его, как паклю. [И] он предался безделью и праздности.

Нуго. Что считаешь нужным сказать о многих и более серьезных обстоятельствах его вдохновленного состояния?

Турдус. Сейчас он безумствует, часто гуляет в одиночестве, но всегда или молча, или что-то напевая и играя на музыкальном инструменте, пишет стихи на родном (vernaculo) языке.

Нуго. Надо думать, их читала бы сама Ликорида [108].

Граккулуc. О Христос, отврати от наших душ столь пагубную болезнь!

Турдус. Если меня не обманывает ум Клодия, он когда-нибудь станет благоразумным, его душа в беспутстве странствует, [но] не обитает (не находится постоянно).

Граккулуc. А тот другой [Луско], какой торговлей занимается?

Турдус. Он послал к отцу слезно написанное письмо, [где рассказал] о своем жалком положении с занятиями. Письмо, а оно было открытое, зачитал посыльный. Отец, человек малообразованный, приставил (перевел) сына от книг к шерсти, тканям, вайде, перцу, имбирю, корице. Теперь Луско, подпоясав брюки, чрезвычайно тщательный и неутомимый в своей благоухающей таверне зазывает посетителей, встречает приветливо, поднимаясь, весьма небезопасных спускает с лестницы, выставляет свои товары, поворачивает, переворачивает, обманывает, дает ложную клятву – ему [это] все легче, чем учиться.

Нуго. С детства я знал, что он расчетлив, радуется мелкой монете, поэтому он предпочел богатство литературе и ничтожную выгоду превосходству образования. Когда-нибудь он в этом будет раскаиваться.

Турдус. Но с запозданием.

Нуго. Несомненно. Пусть заранее позаботится, чтобы не случилось с ним того, что случилось с его двоюродным братом.

Турдус. С кем?

Нуго. С Антронием во Фруктовом переулке у «Трех галок». Ты не слышал, что он в прошлом году прогорел?

Граккулуc. Почему прогорел, скажи на милость? Разве это такое большое зло? Разве не ежедневно это случается во всех кухнях?

Турдус. В деле прогорел.

Граккулуc. В каком деле?

Турдус. Чужом, он разорился [стал несостоятельным должником].

Граккулуc. Неужели ничего не вернул кредиторам?

Турдус. По соглашению он вернулся в убежище и [отдал] свои книги одну за другой по три унции за каждую.

Граккулуc. Это ты называешь прогореть? Хотя нет ничего ужаснее. Но каким образом он утратил [все]?

Турдус. Я слышал, право же, недавно от отца, однако недостаточно понял. Отец рассказывал, что для покрытия долга он сделал опасные займы, которые содрали с него кожу и сожрали до костей.

Граккулуc. Зачем заем? Что значит «сдирать кожу»?

Турдус. Я действительно не знаю, думаю, что-то [связанное] с воровством.

Нуго. Видишь того толстяка? Наверное, подумаешь, что он едва ли может передвигаться, а он эквилибрист и канатоходец.

Граккулуc. Замолчи, ты рассказываешь невероятные вещи.

Турдус. Не сам же своим телом [он действует], но пятками.

Граккулуc. А что-то другое из новостей сообщил посыльный о наших товарищах?

Турдус. Также о Гермогене, который в любом нашем диспуте всегда показывал [себя] одним из первых. Он удивительно изменился и из умнейшего и для его возраста ученейшего сделался недавно очень медлителен умом и невежествен.

Нуго. Я видел, что такое часто случается с некоторыми неглупыми [людьми].

Бамбалио. Говорят, что это происходит, когда не прочна острота ума, подобно тому, как в ножичках, острота которых легко притупляется, особенно если режут что-то несколько более твердое.

Граккулуc. Почему, разве острота ума подобна остроте железа?

Бамбалио. Не знаю. Я часто видел железо, никогда не видел ум.

Нуго. [А] что произошло с тем сельским юношей, который в прошлом месяце в честь своего прихода устроил нам трапезу, богатую сельскими блюдами? К нему, чтобы возвратить назад (на родину, в село), наставник послал четырех [служителей], какие удерживают от побега. А был он недурен собой.

Турдус. Красивый, осел. Девушка для домашней работы у моей тетки (эта девушка – сестра его двоюродного брата) встретила его недавно в своем селе с непокрытой головой, непричесанным, косматым, взъерошенным, в галльских сандалиях и шерстяной, груботканой неплотной (легкой) тунике. Он продавал на какой-то площади бумажные картины и таблицы для начинающих учиться, пел песни в собраниях.

Граккулуc. Он, должно быть, благородной крови.

Турдус. Как так?

Граккулуc. Ведь отец его из рода Коклитов [109].

Нуго. Это не столь указывает на благородного мужа, сколь на доброго стрелка – легко достигнет цели.

Турдус. Или плотника, который одним глазом ведет по прямой линии красный мелок.

Нуго. Мне никогда не нравился этот парень, он не проявлял какого-либо признака добродетели.

Граккулуc. Почему так?

Нуго. Потому что не любил занятий, не уважал наставника, что служит очевиднейшим доказательством пропащей души, и насмехался над стариками, и издевался над несчастными.

[Но] смотрите, кто это одетый в шелк, украшенный ожерельем, осыпанный золотыми блестками?

Граккулуc. Из славнейшего рода, мать у него благороднейшая и изобильнейшая.

Нуго. Кто?

Граккулуc. Земля [110]. И ты вряд ли поверишь, какие он всегда имел наслаждения; [глядя на него], ты сказал бы: младенец до сих пор в колыбели, гремит детскими погремушками.

Нуго. Но у него на щеках уже начинает пробиваться первый пушок.

Бамбалио. Эй, идет надзиратель, доставайте книги, раскрывайте, начинайте листать.

Граккулуc. В эти многие недели надзиратель не очень старался, хотя очень радовался доносам магистру о проступках [учеников].

Бамбалио. О, если бы он делал нас виноватыми, по крайней мере в настоящем проступке, но он часто клеветал.

Нуго. «Стань этой медной стеной, не знай за собой никакой вины, не страшись никакого проступка» [111]. Но будьте покойны, я его сразу же отсюда удалю.

Надзиратель. Что ты говоришь, Vatia?

Нуго. [А] что ты, Vatrax?

Надзиратель. Что ты, Vatrachomyomachia? [112] Но шутки в сторону, что здесь происходит?

Турдус. Что происходило? То, что [происходит] среди добрых школьников и учащихся: читают, изучают, спорят. Скажи, пожалуйста, дружок [113], что означает у Вергилия Transversa tuentibus hirquis («козлы-то недаром косились» [114])?

Надзиратель. Хорошо делаете, продолжайте изучать, как подобает юношам незаурядных дарований. У меня теперь другие дела, будьте здоровы.

Нуго. Достаточно болтовни, вернемся в школу. Но прежде обсудим, что объяснил наставник, чтобы как самим кое-что узнать, так чтобы и ему доставить удовольствие, и [тем самым] заслужить одобрение, к чему каждый из нас должен желать не менее, чем отец.

IX. Путешествие и лошадь

Мизиппус, Филиппус, Мизоспудус, Планетес [115], Мальчик

Филиппус. Не хотите ли отправиться ради удовольствия в Булонь, которая находится на Сене?

Мизиппус и Мизоспудус. Ничего лучшего мы и не желаем, тем более, что день ясный (погожий) при спокойном ветре, да и наша школа в бездействии.

Филиппус. Почему у вас [школа] не работает?

Мизиппус. Потому что Пандульф устроит сегодня огромную трапезу для всех магистров в честь получения им магистерской степени.

Планетес. Ух, сколько будет выпито?

Мизоспудус. Гораздо больше будут жаждать.

Мизиппус. У меня есть астуриец [116].

Филиппус. И у меня конь достойный, купленный (арендованный?) у одноглазого обманщика [117].

Мизоспудус. Я и Планетес поедем в повозке, остальные, если угодно, или последуют за нами пешими, или против течения будут грести сами.

Планетес. Вернее, лошади потащат.

Мизоспудус. Как приятно будет, ведь нам путь по земле больше нравится.

Филиппус. Эй, парень, взнуздай и оседлай мою лошадь. Какого черта (quid malum) [118] ты маленькой лошадке вставляешь «волчьи зубы»?[119] Дай скорее ту легкую уздечку с полыми шариками,

Мальчик. Ой, у нее (лошади) нет ни удил, ни уздечки.

Филиппус. Если бы я знал, кто ее укрощал, я бы укротил его самого.

Мизиппус. Чего теперь не скажешь в возбуждении?

Филиппус. Хлеб на обед [120]. Возьми, откуда сможешь, приладь.

Мальчик. Подумать только, в общих школах ты ищешь или лошадей, или снаряжения для лошадей.

Филиппус. Добавь в таком случае из этой веревки чего недостает.

Мальчик. Будет уродливо.

Филиппус. Пусть так, дурак, кто увидит вне города.

Мальчик. Нагрудный ремень раскрыт.

Филиппус. Поправь стягивающий язычок.

Мальчик. Не имеет подхвостника [121].

Филиппус. Не нужно.

Планетес. Большой и умелый всадник! Седло до шеи соскользнет, и лошадь тебя скинет головой вниз.

Филиппус. А мне что? Дорога больше грязью покрыта, чем каменистая. Я окажусь в грязи, [но] не обагрюсь кровью. Но если все это должно быть приготовлено, мы отсюда не уйдем до вечера. Приводи лошадь, как бы ни была она снаряжена.

Мальчик. Готова, поднимайся. Ой, что ты делаешь, ставишь первой правую ногу при подъеме на лошадь!

Филиппус. Значит, и ту и другую?

Мальчик. Левую. И поводья держи левой рукой, правой хватай эту ветку, которая будет вместо шпор.

Филиппус. Не надо, вместо шпор у меня будут пятки.

Мальчик. Вы видите Таврею Вибеллия или того, кто с ним сошелся в битве, Азеллу [122]?

Филиппус. Долой историй, [когда мы] в полной готовности. Где остальные?

Мальчик. Идите, я буду сопровождать вас пешком.

Мизиппус. О, строптивая трясущаяся лошадь! Все кости мне разобьет, прежде чем мы достигнем города.

Филиппус. Какое, к черту, это твое седло, думаю, [это] вьючное седло для ослов.

Мизиппус. Немного меньше.

Филиппус. За сколько, за сколько [куплено]?

Мизиппус. За 14 турских монет.

Филиппус. Я бы не купил за столько саму лошадь вместе с ее кормом и одеждой. Мне кажется, это не верховой конь, не оседланная лошадь, но упряжная лошадь, идущая под ярмом или вьючная. Заметь, пожалуйста, как спотыкается она или о клочок бумаги, или о расстеленную на дороге солому.

Мизиппус. Что ты о ней говоришь? Она еще жеребенок. Но болтай что хочешь. Ты видишь эту лошадь? Она такая, какая есть, она везет меня. Я – ее.

Мальчик. Бедная, копыта у нее очень мягкие.

Филиппус. Как убедил тебя столь тщательно одноглазый, когда седлал ее для тебя?

Мизиппус. Он очень любезно просил, чтобы мы не садились вдвоем на лошадь, один на вьючное седло, другой позади, чтобы в конюшне я тщательно подстилал ей [солому].

Мальчик. Она, бедненькая, слишком нуждается [в пище], имея исхудалые бока.

Филиппус. Что вы делаете? Не садитесь в повозку?

Планетес. Тебе хорошо говорить, возница требует теперь вдвое больше, чем мы договаривались.

Филиппус. У вас дело с возницами и с судовладельцами? Легко сделаете все и по воле души. Род человеческий мягок, кроток, приветлив, образован, благочестив. Возницы – подонки земли, судовладельцы – отбросы моря. Дайте ему (вознице) половину из того, что он теперь требует.

Мальчик. Сколько полагаете уже времени?

Филиппус. По солнцу сужу, что свыше десяти.

Мальчик. Уже приближается полдень.

Филиппус. Неужели? Послушай, Мизиппус, едем. Пусть следует, кто сможет. Они найдут нас у «Розового бутона», постоялой таверны, расположенной напротив королевской пирамиды, недалеко от дома Куриона.

Мизиппус. Как выезжаем?

Филиппус. Через Марцеллиновы ворота, направо, простой и прямой дорогой.

Мизиппус. Напротив, будем держаться этой проселочной дороги, приятной и спокойной.

Филиппус. Ни в коем случае, нет ничего удобнее и безопаснее, чем дорога королевская. Ведь если повернуть, мы оставим [в стороне] путников, а та проселочная дорога, если меня память не обманывает, очень извилистая и темная.

Мизиппус. Кто те вооруженные копьями? Кажется, воины из наемников.

Филиппус. Что делать?

Мизиппус. Вернемся, чтобы нас не ограбили [123].

Филиппус. Поедем дальше, ведь легко уйдем от них, если лошади побегут через поля.

Мизиппус. Что, если они изобьют [нас]?

Филиппус. Ничего такого я не вижу, только длинные македонские копья.

Мизиппус. Подойди ближе, парень.

Мальчик. В чем дело?

Мизиппус. Ты не видишь тех германцев?

Мальчик. Каких?

Мизиппус. Тех, идущих нам навстречу?

Мальчик. Право же, это не германцы, а два парижских крестьянина с их молотильными палками.

Мизиппус. Так и есть. Удачи тебе. Вернул мне душу и жизнь. Но где Мизоспудос и Планетес?

Мальчик. Разгневанный возница, не получив с них, сколько требовал, повез их ухабистой дорогой; пока лошади пытались вытянуть с большой силой колеса, застрявшие в глубокой грязи, они разбили дышло и хомут, затем колеса были выдернуты из грязи с гвоздями [сорваны с гвоздей?], а сам безумец, гневом ослепленный, остановил [повозку], теперь чинит ее и бранится всеми богами, также ездоков проклинает ужаснейшими проклятиями.

Филиппус. Пусть они падут на его голову.

Мальчик. Думаю, что, оставив повозку, они перейдут в двуколку, которая без груза держит путь в Булонь. Главк и Диомед вошли в какую-то лодку, но лодочники говорят о невозможности при этом ветре с веслами и шестом совершать плавание. Говорят, что все лошади-бурлаки заняты, не знаю, каким способом можно передвигаться, и потому они еще не отвязали причальный канат [124].

Филиппус. Об оплате ничего не узнал?

Планетес. Ничего вообще.

Филиппус. Чудеса. Но я догадываюсь, что будет. Они не достигнут Булони до вечера.

Мизиппус. Что тогда? Мы используем весь завтрашний день для душевного отдыха. Посмотри, как скользит медленно та речка с совершенно хрустальной водой среди золотистых острых камней, как приятно журчит! Слышишь соловушку и щегла? Действительно, эта парижская область прекрасна.

Филиппус. Какое зрелище может быть равное этому? Каким спокойным течением течет Сена! Как несется та ладья на всех парусах и при благоприятном ветре! Всем этим чудесно освежается душа. О луг, одетый с чудесным искусством!

Мизиппус. [И] поистине, восхитительным творцом.

Филиппус. Сколь сладостный аромат испускает!

Мизиппус. Объезжай то здесь, то там левее, чтобы избежать очень вязкой глины, в которой твой неторопливый [конь] сразу же потеряет копыта. Сколь противоположно это поле своему соседскому – покрытое плесенью, невозделанное, гнилое, вздыбленное от камней, вооруженное колючками!

Мальчик. Разве не видишь, что поле высохло из-за гибели виллы? В противном случае оно хлебородное. «Зимней пылью, весенней грязью, при большом хлебе, Камилл, ты будешь косить (жать)» [125].

Филиппус. Пожалуйста, спой, несколько стихов, как обычно.

Мизиппус. Хорошо.

Счастлив тот душой и подобен самим богам,

Кого побуждает не блистающая ложным пурпуром слава,

Не ложные радости пышной роскоши.

Но (кто) позволяет, чтобы шли безмолвные дни, и с бедным убранством

Переносит тихое безмолвие честной жизни.

Филиппус. Стихи очень изящные и очень серьезные. Чьи они?

Мизиппус. Не знаешь?

Филиппус. Нет.

Мизиппус. Анджело Полициано [126].

Филиппус. Я думал, что они более древние, и они имеют античную прелесть.

Подозреваю, что мы заблудились. Эй, добрый человек, как доехать до Булони?

Крестьянин. Вы отклонились. Поверните ваших меринов на перекресток двух дорог и держите путь, который приведет к реке, он вам не позволит ошибиться, он прямой и простой до старого дуба, затем быстро устремляйтесь в эту сторону.

Мизиппус. Благодарим.

Крестьянин. Пусть вас ведет Бог.

Мизиппус. Я предпочел бы бежать, чем сильно трястись на этой лошади.

Филиппус. Тем с большей жадностью будешь есть.

Мизиппус. Напротив, я не могу есть утомленный, разбитый всем телом. Я скорее бы старался разузнать о постели, чем о столе.

Филиппус. Сядь, сжав колени, не раздвигая их, меньше почувствуешь напряжение.

Мизиппус. Это женщинам свойственно, и я сделал бы [так], если бы не опасался насмешек и гримас прохожих.

Мальчик. Задержись немного, Филипп, пока этот кузнец не обует твоего астурийца, у него сбито правое копыто.

Мизиппус. Нам даже лучше задержаться здесь, чтобы ночевать под открытым небом, если постоялый двор будет закрыт.

Филиппус. Что же дальше? В открытом мире, разве это не предпочтительнее, чем в закрытом? Неприятнее было бы, что голодные.

X. Письмо

Манрикус, Мендоза [127] (Учитель, Мальчик – написано от руки)

Манрикус. Ты был сегодня на выступлении того [магистра] о пользе письма?

Мендоза. Где?

Манрикус. В школе Антонио Небрихи [128].

Мендоза. Нет. А ты расскажи, если что-то сохранилось в памяти.

Манрикус. Что я могу рассказать? Он сказал так много, что почти все изгладилось из памяти.

Мендоза. Стало быть, с тобой случилось то, что говорит Квинтилиан о сосудах с узким горлышком: они низвергают большое количество вливаемой жидкости, [а] если вливать понемногу, принимают [129]. Но ты вообще ничего не удержал в памяти?

Манрикус. Почти ничего.

Мендоза. Ну хоть сколько-нибудь.

Манрикус. Очень мало.

Мендоза. Вот это самое малое и сообщи мне.

Манрикус. Прежде всего, он говорил: сколь удивительно, что столь немногими буквами можно охватывать такое большое разнообразие человеческих голосов. Затем [говорил он], благодаря буквам друзья, отсутствуя, могут говорить между собой. Он добавил, что ничего не увидеть более удивительного на недавно открытых нашими правителями тех островах, откуда поставляется золото, чем то, что люди на таком большом расстоянии между регионами могут сообщать друг другу свои мысли, послав какую-либо записку, испещренную черными знаками [на ней]. [Его] спрашивали, умеет ли бумага говорить. Он сказал [об этом] и многом другом, что я забыл.

Мендоза. Как долго он говорил?

Манрикус. Два часа.

Мендоза. Из такого длинного выступления ты доверил памяти столь мало?

Манрикус. Действительно, доверил памяти, но она не захотела сохранить.

Мендоза. Поистине, ты имеешь бочку Данаид [130].

Манрикус. Напротив, я поглотил ситом, а не бочкой.

Мендоза. Призовем кого-нибудь, кто вернет твоей памяти то, что тот сказал.

Манрикус. Впрочем, подожди, ведь я стараюсь путем размышления найти кое-что другое и нахожу.

Мендоза. Говори, наконец. Почему не записывал пером?

Манрикус. Не было под рукой.

Мендоза. Даже записной книжки [не было]?

Манрикус. Даже записной книжки.

Мендоза. Опиши это, в конце концов.

Манрикус. Уже исчезло [то, что вспомнил]. Ты спугнул мысль, перебив столь досадно.

Мендоза. Как? Так скоро?

Манрикус. Вспомнил. Он [магистр] утверждал, [опираясь] на авторитет неизвестного мне писателя, что нет ничего более выгодного для большой эрудиции, чем хорошо и быстро писать.

Мендоза. Кто автор?

Манрикус. Имя я часто слышал, но из памяти оно ускользнуло.

Мендоза. Как и другие вещи. Но этому предписанию [хорошо писать] не следует множество (vulgus) [131] нашей знати, которая считает для себя прекрасным и достойным не уметь писать буквы; [пишет], так сказать, как курица лапой, и если заранее тебе не напомнить, чья рука, ты никогда не угадаешь.

Манрикус. И по этой причине ты видишь, сколь необразованы люди, сколь безрассудны и с извращенными мнениями.

Мендоза. Каким образом они, если благородны – vulgus [народ, множество]? Разве это не отличает их друг от друга?

Манрикус. Vulgus отличается не одеждами и владениями, но жизнью и честным суждением о делах.

Мендоза. Стало быть, ты хочешь, чтобы мы охраняли себя от того вульгарного невежества? Займемся этим упражнением.

Манрикус. Для меня как-то естественно писать буквы криво, неровно, беспорядочно.

Мендоза. Это у тебя от знатности. Упражняйся, ведь привычка, считай, изменит то, что естественно.

Манрикус. Но где он [учитель] живет?

Мендоза. Ты спрашиваешь это у меня, кто человека не слышал, не видел, в то время как ты сам его слушал. Ты, насколько я понимаю, хотел бы, чтобы тебе все заблаговременно было положено в рот.

Манрикус. Теперь вспоминаю, он говорил, что дом у него куплен возле храма Юста и Пастора [132].

Мендоза. Значит, он ваш сосед, пойдем.

Манрикус. Эй, парень, послушай, где магистр?

Мальчик. В этих покоях.

Манрикус. Что он делает?

Мальчик. Обучает кого-то.

Манрикус. Сообщи ему, что здесь перед дверью стоят те, кто пришли, чтобы у него обучаться.

Магистр. Кто эти мальчики? Чего они хотят?

Мальчик. Желают встретиться с тобой.

Магистр. Допусти их прямо ко мне.

Манрикус и Мендоза. Желаем тебе здоровья и всяческого процветания, учитель.

Магистр. И я, в свою очередь, [желаю] счастливого сюда прихода. Да хранит вас Христос. Так чего вы желаете?

Мендоза. Обучиться у тебя тому искусству, которое ты преподаешь, если только это возможно и если желаешь.

Манрикус. Вы, мальчики, действительно должны быть обучены честнейшим образом, раз так говорите и со скромным лицом так желаете. А вот теперь, когда [вижу, что] вы покраснели, твердо надеюсь, сыны, ведь это цвет добродетели. Как зоветесь?

Манрикус и Мендоза. Манрико и Мендоза.

Магистр. Имена свидетельствуют о свободном воспитании и благородных душах. Истинно благородными вы будете лишь тогда, когда возделаете души этими искусствами, которые наиболее достойны для славных от рождения (claris nаtalibus). Насколько разумнее вы, чем то множество благородных (multitudо nobilitatis), которые надеются стать тем родовитее, чем более неумело изображают буквы. Но этому менее надо удивляться, поскольку безумными благородными уже давно завладело такое убеждение, что нет ничего презреннее и ничтожнее, чем что-то знать. В итоге видно, что в письмах, составленных их переписчиками, они подписываются так, что никоим образом невозможно прочитать, и ты не поймешь, от кого тебе письмо, если не предупредит почтовый или [пока] не узнаешь печати.

Манрикус. На это мы с Мендозой только что жаловались.

Магистр. А вы приходите сюда вооруженные?

Манрикус. Вовсе нет, добрый наставник. Нас бы порицали за это наши педагоги, если бы мы дерзнули в этом возрасте даже глядеть на оружие, не говоря уж о том, чтобы касаться его.

Магистр. Ах, я говорю не о жестоком оружии, а о тех писчих орудиях, которые полезны для нынешнего дела. У вас есть футляр с перьями?

Мендоза. Зачем футляр для перьев? Тот ли, который мы называем каламария?

Магистр. Он самый. Ведь люди в глубокой древности обычно писали стилем [133], за ним последовали тростниковые палочки (calami) [134], главным образом [так писали] жители c берегов Нила [египтяне]. Агаряне [сарацины], если ты их видел, пишут тростниковыми палочками (harundinibus) справа налево, как почти все народы на Востоке; Европа, вслед за греками, напротив, слева направо.

Манрикус. Так же латиняне?

Магистр. Так же латиняне, сыны. Но они от греков происходят, и некоторые древние латиняне писали на тонком пергаменте, называемом палимпсест [135], который счищался, и [писали] в то время на одной стороне. А книги, написанные с той и другой стороны, назывались опистографы, – с обеих сторон целиком был написан известный незаконченный «Орест» Ювенала. Но это в другое время. Теперь же в то время, которое наступает, мы пишем гусиными перьями, некоторые – куриными. Эти ваши [перья] очень удобны, ведь стержни (caule) широкие, чистые и крепкие. Снимите маленькие перья ножичком и отсеките немного с конца, затем соскоблите, если они имеют какую-то шероховатость, ведь гладкие становятся более удобными.

Манрикус. Я использую [их] только бесперыми и чистыми, а мой наставник учил меня делать их гладкими с помощью слюны и натиранием обратной стороной рубашки или чулок.

Магистр. Подходящий совет.

Мендоза. Научи нас приводить в порядок перья [136].

Магистр. Прежде всего, срежьте с обеих сторон верхнюю часть [головку], чтобы стала раздвоенной, затем в верхней части, осторожно вводя ножичек, сделайте разрез, который называется crena. Потом выровните те две ножки (pedunculos) (или предпочитаете называть их cruscula – ножки), так однако, чтобы выше была правая, на которую перо опирается при письме, однако это различие должно быть едва заметным. Перо, если желаешь сильнее надавить на бумагу, держи тремя пальцами, а если [писать] быстрее – большим и указательным, по итальянскому образцу, ведь средний больше сдерживает ход и ставит предел, чтобы оно [перо] чрезмерно не изливало [чернила], чем помогает.

Манрикус. Доставай чернильницу.

Мендоза. Ой, у меня исчезла роговая чернильница, когда шел сюда.

Магистр. Мальчик, достань тот пузырек с чернилами, нальем из него в эту маленькую свинцовую ступку.

Мендоза. Без губки?

Магистр. Итак, ты бери пером спокойнее и легче, ведь когда погружаешь перо в хлопковую, или в шелковую, либо льняную материю, остаются всегда какие-то волокна или маленький клочок на острие, снятием чего замедляется процесс письма; а если не снимешь, то скорее изобразишь пятна, а не буквы [137].

Мендоза. Я по совету товарищей использую мальтийский платок или легкий и тонкий шелк.

Магистр. Этого, право, вполне достаточно. Впрочем, очень важно влить чернила именно в крепкую маленькую ступку. Ведь ее надо носить повсюду, ей, бесспорно, необходима губка. А бумага у вас есть?

Мендоза. У меня вот какая.

Магистр. Очень шершавая и мешает перу беспрепятственно двигаться, что для занятий вредно. Ведь пока борешься с шероховатостью бумаги, исчезает многое из того, что замышляешь написать. Этот род бумаги, широкой, плотной, грубой, оставьте книжным лавкам, которые так называются потому, что от них идут книги для долговременного хранения. И не приобретайте для ежедневного пользования ту объемистую [бумагу], величественную или императорскую, которая называется из-за [описания] священных деяний hieratica, ее вы видите в книгах священных храмов. Приобретайте для себя наилучшую, тончайшую и крепкую бумагу для писем, которую привозят из Италии, или ту обычную, которую привозят из Галлии, ее вы найдете повсюду, продаваемую в отдельных кодексах, приблизительно за 8 монет; вам дадут вместе с ней одну или другую лубяную дощечку оберточной бумаги (carta emporetica), которую мы называем bibula.

Мендоза. Каково значение этих названий? Ведь я часто был нетверд [в их знании].

Магистр. Emporetica (оберточная бумага) приходит из Греции с товарами, которые следует завертывать, [ее называют] bibula, поскольку поглощает чернила, так что вам не нужны будут отруби или крупный песок или пыль, соскобленная со стен. Но лучше всего, когда буквы высыхают сами собой, ибо таким способом они становятся долговечными. Однако оберточная бумага будет полезна: расстелите ее под рукой, чтобы влагой и грязью не запятнать чистоту папирусной бумаги.

Манрикус. Дай нам теперь, если считаешь нужным, примеры [образцы].

Магистр. Прежде всего, абецедариум (abcedarium) [138], затем syllabatim [слог за слогом, по слогам], потом связанные слова по такому примеру: «Учись, мальчик, с их помощью ты станешь мудрее и потому лучше. Слова – знаки душ среди присутствующих, буквы – среди отсутствующих». Воспроизведите это и возвращайтесь сюда после трапезы или завтра, чтобы я исправил ваше письмо.

Манрикус. Сделаем. А пока, Христос с тобой.

Магистр. И с вами тоже.

Мендоза. Сядем, чтобы без вмешательства товарищей и без помех обдумать, что узнали от этого учителя.

Манрикус. Согласен, пусть так и будет.

Мендоза. Пришли туда, куда мы хотели. Сядем в этих скалах.

Манрикус. Конечно, но спиной к солнцу.

Мендоза. Дай мне взаймы половину листа бумаги, отдам завтра.

Манрикус. Достаточно тебе этого кусочка?

Мендоза. Как? Он не вместит шести строк, особенно моих.

Манрикус. Пиши на той и другой стороне и делай строки более плотными; зачем ты считаешь нужным оставлять столь большое расстояние?

Мендоза. Я? Едва ли есть [в моем тексте] какой-то интервал, ведь буквы с обеих сторон прикасаются друг к другу. Особенно те, что имеют острые верхушки или ножки, как b и р. А ты что? Уже две строчки написал? И притом изящно, разве только криво.

Манрикус. Пиши свое и молчи.

Мендоза. Право же, пером и чернилами это никоим образом не может быть написано.

Манрикус. Почему так?

Мендоза. Не видишь, что перо обрызгивает бумагу чернилами вне букв?

Манрикус. Но мои чернила до того жирные, что подумаешь, [это] грязь. Посмотри, прошу, как висят они наверху крены и не стекают для образования букв [отпечатков]. Почему бы нам в таком случае не устранить с обеих сторон неудобства: ты разрезай ножичком с острых концов перо, чтобы оно легко собирало чернила в буквы, я – чтобы чернила были более чистые, налью несколько капель воды.

Мендоза. Лучше мочи [139].

Манрикус. О, не моча, сами чернила издадут зловонный запах и все, что напишешь, нелегко потом этот запах уничтожить с губки, наилучшим был бы уксус (acetum), если бы он был под рукой, ведь он силой своей сразу же разжижает густые чернила.

Мендоза. Верно, но опасно, как бы его острый запах не проник в бумагу.

Манрикус. Ничего такого не бойся. Эта бумага более всего удерживает чернила, чтобы они не разливались.

Мендоза. Края этой твоей бумаги неровные, сморщенные и шероховатые.

Манрикус. Немного обрежь края ножницами, это ведь также и изящнее, или прекрати писать на той шероховатости. Для тебя всегда самые легкие препятствия – достаточно большая помеха, чтобы идти дальше. А все, что под руками, немедленно отбросишь.

Мендоза. Уже возвращаемся к преподавателю.

Манрикус. Тебе кажется, что время?

Мендоза. Опасаюсь, как бы уже не прошло время, ведь он обычно ужинает рано.

Манрикус. Пойдем. Ты войдешь первым: у тебя меньше робости.

Мендоза. Напротив, cкорее ты: у тебя меньше дерзости.

Манрикус. Смотри, не выходит ли кто-то от него, кто заметит, как мы здесь шутим и развлекаемся. Постучи в дверь кольцом, даже если она открыта. Ведь так будет вежливее.

Мальчик. Кто там? Заходи внутрь, кто бы ты ни был.

Манрикус. Это мы. Где учитель?

Мальчик. В комнате.

Мендоза. Всяческого тебе благоденствия, учитель!

Магистр. Входите с миром.

Манрикус. Мы воспроизвели пять или шесть раз твой образец на той же самой бумаге. Передаем тебе этот наш труд для исправления.

Магистр. Правильно делаете. Показывайте. Впредь оставляйте большее расстояние между строками, чтобы было место, где я мог бы исправлять ваши ошибки. Эти буквы очень неровные, что в письме отвратительно. Обратите внимание, насколько n больше, чем е и о, чем круг у этого р. Ведь всем телам букв надлежит быть равными.

Мендоза. Скажи, пожалуйста, что ты называешь телами?

Магистр. Середину в буквах, кроме остроконечных верхушечек и ножек, если те имеют их. Острые верхушки имеют b и l, ножки – р и q. Еще также в m [у вас] неравны голени, первое короче, чем среднее, и тащит слишком большой хвост, как и это а. Вы недостаточно нажимаете пером на бумагу, чернила едва заметны и не различишь, каковы буквы. Так как ты пытался эти буквы преобразовать в другие, выскоблив частицы острым кончиком ножичка, то больше обезобразил написанное. Достаточно было бы применить тонкое затирание [воском]. Затем то, что не уместилось из слова в конце строки, [вы должны] перенести в начало следующей, лишь бы были всегда цельными слоги, которые закон латинского письма не допускает отсекать. Из устных преданий известно, что Август Цезарь обыкновенно не разделял слова и не переносил из последней части строк лишние буквы [не уместившиеся в строку] в другую, но там же сразу ставил под строкой и обводил кругом [140].

Манрикус. Мы будем охотно подражать этому, поскольку это пример государя.

Магистр. Правильно делаете, ибо как иначе вы подтвердите благородство своей крови. Но не связывайте все буквы и не все отделяйте [друг от друга]. Есть те, которые требуют связывания между собой как хвостатые, с другими, так, например а, l, u, также вооруженные копьем, как f и t. Есть те, которые, без сомнения, отвергнут (это) – круглые p, o, b. Сколько сможете, пишите, держа голову прямо. Ведь при согнутой и наклоненной голове жидкости стекают вниз по лбу и глазам, откуда рождаются многие болезни и слабость зрения. Берите другой экземпляр, который воспроизведете завтра с Божьей помощью:

Поторопись и решенье свое не откладывай на день:

То, что под силу сейчас, завтра уж будет невмочь [141].

И другое:

Пусть убегают слова, рука их быстрее,

И обгоняет язык в быстрой работе рука [142].

Мендоза. Хочешь, чтобы мы эту подчистку даже не стирали?

Магистр. Подчистку, конечно, также и другое, хорошо написанное.

Мендоза. Тем временем желаем тебе прекрасного здоровья.

XI. Одежда и утренняя прогулка

Беллинус, Мальвенда, Иоанниус, Гомезулус (мальчик-слуга) [143]

Мальвенда.

«Проникает уже к нам ясное утро

В окна, и солнечный свет расширяет узкие щели,

Мы же храпим, да и так, что мог бы совсем испариться

Неукротимый фалерн» [144].

Беллинус. Ты, видно, в самом деле потерял рассудок, иначе не был бы рано утром столь бодрым и не слагал стихи, и притом сатирические, чтобы явно проявить свое бешенство.

Мальвенда. Тогда прими эпиграмматистов, и беззубых и острых:

«Встаньте, уже продает мальчуганам завтраки пекарь,

Слышен уж голос везде утренних птиц с гребешком» [145].

Беллинус. Эти слова о пекаре у меня сон прогонят скорее, чем твои вопли.

Мальвенда. Веселый пустомеля, желаю тебе счастливого дня.

Беллинус. А я тебе счастливой ночи и доброго рассудка, чтобы ты мог как спать, так и искусно говорить.

Мальвенда. Пожалуйста, ответь серьезно, если только ты способен когда-нибудь серьезно говорить, который сейчас час?

Беллинус. Середина ночи или чуть-чуть больше.

Мальвенда. На каких часах?

Беллинус. На моих домашних.

Мальвенда. Где же твои домашние часы? У тебя ведь любой час – всегда час сна, еды, игры и никогда час занятий; ты никогда не будешь иметь часов или смотреть на них.

Беллинус. Все же часы здесь со мной.

Мальвенда. Где? Покажи.

Беллинус. В моих глазах. Видишь, никакой силой их нельзя открыть. Пожалуйста, засни снова или, по крайней мере, замолчи.

Мальвенда. Что за зло эта сонливость или, вернее, летаргия и словно смерть? Как долго, ты думаешь, мы уже спали?

Беллинус. Два часа или, в крайнем случае, три.

Мальвенда. Трижды три.

Беллинус. Как это возможно?

Мальвенда. Гомезул, бегом к солнечным часам францисканцев [146] и посмотри, сколько времени.

Беллинус. Долой солнечные часы, раз солнце еще не взошло!

Мальвенда. Право же, восход! Эй, парень, открой это стеклянное окно, чтобы солнце ослепило его глаза своими лучами. Уже все полно солнца и мало тени.

Беллинус. Какое тебе дело до восхода солнца и до заката? Позволь солнцу подняться раньше тебя, ему ведь надо совершить более долгое путешествие. Гомезул, беги быстро к Сан-Петри [147], посмотри там на механических часах и на указатель [на солнечных часах], сколько времени.

Гомезулус. Я посмотрел на те и другие часы. В солнечных часах тень немного отходит от второй линии [148], в механических часах стрелка показывает немногим более пятого часа.

Беллинус. Что скажешь? Тебе остается привести сюда ко мне кузнеца с Каменной улицы, который разъединил бы клещами мои века, столь сжатые; скажи ему, что надо выдернуть засов из двери, ключ к которой я потерял.

Гомезулус. Но где он живет?

Мальвенда. Ведь Гомезул серьезно позвал бы кузнеца. Перестань же болтать и поднимайся.

Беллинус. Поднимемся, наконец, раз ты так непреклонен душой. Ах, какой ты несносный приятель. Пробуди меня, Христос, от греховного сна к справедливому бодрствованию, перенеси меня из ночи смерти к свету жизни. Аминь.

Мальвенда. Пусть будет счастливым для тебя этот день.

Беллинус. И для тебя он же и другие пусть будут как можно более радостными и благоприятными; значит, так проводи день, чтобы не навредить ничьему достоинству и никто – твоему. Парень, принеси сорочку (subucula) [149], ведь эту я ношу уже целых шесть дней. Ой, лови прыгающую блоху! А теперь оставь в покое блошиную охоту. Сколь мала она будет – уничтожить одну блоху в этой постели.

Мальвенда. Так же, как утекает по одной капле вода из Дилии [150].

Беллинус. Даже из самого моря Океана. Я хочу не эту рубашку со складчатым воротником, а другую – с плоским, ведь складки в это время года служат гнездами и убежищами для вшей и блох.

Мальвенда. Пустяки, ты вдруг станешь богатым, будешь иметь скотину белую и скотину черную [151].

Беллинус. Собственность более многочисленную, чем доходную, и попутчиков, которых я предпочел бы видеть поблизости, а не в моем доме. Прикажи служанке зашить бока этой рубашки и притом шелковой ниткой.

Гомезулус. У нее ее нет.

Беллинус. Тогда льняной, или шерстяной, или даже, если ей угодно, веревочной [152]. У этой служанки никогда нет того, что нужно, а чего не нужно, у нее – вдоволь.

А ты, Гомезул, – я не хочу, чтобы ты был прорицателем, – выполни мою просьбу и сообщи мне; не гадай, что будет. Выбей пыль из чулок (seminicrurales), потряся их, потом тщательно почисти жесткой щеткой. Войлочные ботинки (udones) [153] равным образом сделай чистыми, ведь они уже пропитаны потом и издают зловонный запах. Фу! Убери их отсюда, меня постоянно раздражает очень сильная вонь.

Гомезулус. Хочешь рубашку (interula) [154]?

Беллинус. Нет, по лучам солнца сужу, что день будет жарким. Принеси мне камзол (thorax) [155] с полурукавами из шелка и байки и простую тунику [из британской ткани] [156] с длинными платяными завязками.

Мальвенда. Вернее [из германской] [157]. Что это значит? Куда же ты думаешь идти, что так украшаешь себя вопреки своему обычаю, особенно когда день будничный? И требуешь ременные язычки (ligulas) [для ботинок?] схожие с военными?

Беллинус. А ты почему надел легкую шелковую одежду недавно из мастерской, хотя у тебя есть из козьей шерсти и потертая из дамаскина?

Мальвенда. Я отдал ее в ремонт.

Беллинус. В своих одеждах я, право же, больше стремлюсь к удобству, чем к украшению. [А у тебя] эти крючочки и кнопки смещены, ты всегда их чрезмерно, неосмотрительно ослабляешь.

Мальвенда. Я скорее пользуюсь клепками (globulis) и глазками (ocellis), что приличнее и менее трудно при одевании и раздевании.

Беллинус. Не все судят одинаково об этом, как и обо всем остальном. Положи это нагрудное покрытие туники (pectorale hoc tunicae) в сундук, ты не будешь его доставать все лето. Эти ремни (astrigmenta) сильно ослаблены и непрочны. Пояс не зашит и разорван, позаботься о ремонте, но смотри, как бы не вшили бесформенные узлы.

Гомезулус. За полтора часа этого нельзя будет сделать.

Беллинус. А потому прикрепи [пояс] ниткой, чтобы не висел. Дай подвязки (periscelides).

Гомезулус. Вот они. Я приготовил тебе башмачки (calceolos) с сандалиями [158] с длинными ремнями, хорошо очистив [их] от пыли.

Беллинус. Башмаки получше очисти от грязи и начисть до блеска.

Мальвенда. Что такое язычок в башмаке? О нем среди грамматиков был острый спор, как обычно обо всем: следует ли говорить ligula или lingula.

Беллинус. Язычок пришивается к испанским башмакам с высокой подошвой. Здесь у них ее нет.

Мальвенда. И в Испании уже отвыкли приставлять его из-за галльской обуви.

Беллинус. Дай мне твой костяной гребешок.

Мальвенда. Где твой деревянный и притом парижский?

Беллинус. Ты не слышал, что я вчера бранил Гомезула?

Мальвенда. Ты называешь бранью битье?

Беллинус. Было такое. Он сломал в гребне пять или шесть частых зубцов, из редких – почти все.

Мальвенда. Недавно я читал, что один писатель советовал нам причесывать голову костяным гребнем, водя сорок раз ото лба к макушке и затем к затылку. Что ты делаешь? Это означает не причесывать, но гладить. Дай гребень.

Беллинус. А вот это означает не причесывать, но скрести или сгребать, думается мне, голова у тебя из обожженной глины.

Мальвенда. А тебя, из масла (butyraceum) сделанного, я не осмелюсь даже коснуться.

Беллинус. Ты, стало быть, хочешь, чтобы мы взаимно бодались?

Мальвенда. Не хочу с тобой соперничать в безумии и не сравню мой добрый ум с твоим помешательством. Вымой же, наконец, руки и лицо, но более всего рот, чтобы говорить чище.

Беллинус. О, если бы столь быстро душу полностью очистить, как руки; принеси таз для мытья рук.

Мальвенда. Потри немного тщательнее суставы рук, к которым прилипла очень плотная грязь.

Беллинус. Ошибаешься. Думаю, это скорее окрашенная и сморщенная кожа. Вылей эту воду, Гомезул, в сточный канал и принеси сюда сетку для волос (reticula) и войлочную круглую шапку с каймой (pileam clavatam), принеси еще наколенники (ocreas).

Гомезулус. Дорожные для путешествия?

Беллинус. Нет, городские.

Гомезулус. Испанский плащ (cucullio) [159] или мантию (palla) [160]?

Беллинус. Выйдем из дома?

Мальвенда. Почему же нет?

Беллинус. Принеси в таком случае дорожный плащ (lacerna) [161].

Мальвенда. Выйдем же наконец, чтобы не упустить время прогулки.

Беллинус. Веди нас, Христос, по путям тебе приятным, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. О, сколь прекрасна утренняя заря! Поистине, розового цвета и, как называют [ее] поэты, золотая. Как я рад, что поднялся! Выйдем за город.

Мальвенда. Выходим, ведь я целую неделю не выходил за ворота. Но куда пойдем сначала. Куда затем?

Беллинус. К крепости или к стенам картузианского монастыря [162]?

Мальвенда. Или скорее в луга св. Якова?

Беллинус. Туда – наименее вероятно утром, скорее – вечером.

Мальвенда. Итак, к картузианцам через францисканцев и крытую колоннаду (Bisthum) [163]. Отсюда через Брюссельские ворота, потом вернемся через картузианцев к божественной службе. А вот и Иоанн. Будь здоров, Иоанн.

Иоанниус. И вам много доброго. Что за необычная вещь? Встали так рано утром?

Беллинус. Что касается меня, я спал крепчайшим сном, но этот Мальвенда, крича и докучая мне, сорвал меня с постельки.

Иоанниус. Правильно сделал, ведь эта прогулка восстановит у тебя силы и освежит. Пойдем к померию [164]. О, восхитительный и достойный поклонения Творец такой красоты! Это Его творение заслуженно называется mundus, а по-гречески космос [165], словно украшенный и изящный.

Мальвенда. Будем гулять без напряжения, но медленно и спокойно. Пройдем, прошу, в этой прогулке вокруг городской стены два или три раза, чтобы спокойнее и свободнее созерцать столь достойную благородную красоту.

Иоанниус. Обрати внимание: нет никакого ощущения, которое не наполнялось бы каким-то превосходным наслаждением. Прежде всего глаза – какое разнообразие света, какие одежды земли и деревьев! Какие ковры, какие живописные полотна могут сравниться с этим? Это все природное и истинное, то другое – выдуманное и мнимое. Справедливо испанский поэт [166] назвал май живописцем мира.

Далее – уши, которые воспринимают пение птиц и особенно соловья. Слушай его на иве; от него, как говорит Плиний, рождается мелодичный звук совершенной науки музыки [167]. Наблюдай тщательно и заметь разнообразие всех звуков: то соловей не делает остановки, но поет, не переводя надолго дыхания, ровно, без изменения, то понижает голос, поет уже проще и короче, то вибрирует (переливчато) словно завивает (кудрявит) голос. То удлиняет голос [и] тотчас же возвращает [к прежнему], то поет длинные строки, словно героические, то короткие, как сапфические, иногда очень короткие, как адонические [168]. Соловьи даже имеют как бы училища и школы музыки. Упражняются более молодые, и они усваивают звуки, которым подражают. Ученик слушает с большим вниманием (о, если бы наши наставники получали равное внимание!), повторяет, и они [оба – и птица-учитель и ученик] попеременно молчат. Воспринимается как бы критика того, кто обучает, и исправление ученика для улучшения. Но птиц ведет верная природа, нас – извращенная воля.

Добавь к этому аромат, веющий повсюду, или с лугов, или с нив, или от деревьев, также и с самих полей под паром и невозделанных. Вкус – все, что поднесешь к устам, словно первый и нежнейший мед, даже из самого воздуха.

Мальвенда. Думаю, услышав от некоторых [169], что пчелы собирают свой мед в мае из небесной росы.

Иоанниус. Это стало мнением многих. Хочешь, чтобы что-то было сказано об осязании? Что мягче и полезнее, чем ветерок, повсюду дующий, который целебным дуновением проникает в вены и во все тело? Мне приходят теперь на память несколько стихов Вергилия о весне, которые я непременно спою, если вы в состоянии выносить мой голос, не лебединый, но гусиный, хотя предпочитаю его, раз лебедь сладостно поет не иначе как перед своей смертью.

Беллинус. Я же, чтобы ответить за себя, страстно желаю услышать эти стихи, произнесенные любым голосом, лишь бы ты их представил нам.

Мальвенда. С этим и я согласен.

«Быть лишь такими могли недавно возникшего мира

Дни, не могло быть иной, столь устойчивой ясной погоды,

Верится мне, что была лишь весна, весну неизменно

Праздновал мир, и весь год лишь кроткие веяли Эвры

Вплоть до поры, когда свет увидела тварь и железный

Род людской из земли впервые голову поднял,

Хищные звери в лесах показались и звезды на небе.

И не могли бы стерпеть испытаний подобных растенья,

Если б такой перерыв между зноем и стужей – покоя

Не приносил, и земля не знала бы милости неба» [170].

Беллинус. Я недостаточно понял.

Мальвенда. Я, думаю, гораздо меньше.

Иоанниус. Теперь выучите их наизусть, в другой раз поймете, ведь взяты они из сокровенной философии, как и многое другое у этого поэта.

Мальвенда. Разузнаем у грамматика Орбилия [171], идущего навстречу.

Иоанниус. Напротив, (этот) человек не совсем идет навстречу. Лишь поприветствуем его и позволим уйти; он человек неистовый и драчливый, высокомерный, который больше окунут в литературу, нежели эрудирован, хотя он всерьез убедил себя, что он альфа грамматиков.

Впрочем, мы сказали о теле. Далее, до какой степени веселит и возбуждает душу и ум эта утренняя заря? Никакого столь подходящего времени не хватит для изучения, восприятия и сохранения того, что слышал, что читал, также для осмысления и обдумывания [всего того], куда бы ни приложил душу. Заслуженно кто-то сказал: Аврора очень приятна для муз.

Беллинус. Но у меня уже пробудился аппетит. Возвратимся домой завтракать.

Мальвенда. Что тогда (будет на завтрак)?

Беллинус. Хлеб, масло, вишни, сливы воскового цвета (pruna cereola), которые, кажется, так нравились нашим испанцам, что они назовут все сливы их именем (pruna). А если этого не будет дома, сорвем несколько листьев буглоссы (амаранта) и шалфея, которые представим маслом.

Мальвенда. Выпьем вина?

Беллинус. Нисколько, [но выпьем] пива и притом очень мягкого, того золотистого лувенского, или чистую и прозрачную воду, почерпнутую из латинского или греческого источника [172].

Мальвенда. Какой источник ты называешь латинским? Какой греческим?

Беллинус. Вивес, обычно называет греческим тот, что возле ворот, другой [более отдаленный] – латинским. Причину он сам тебе изложит, когда встретишься с ним.

XII. Дом

Иокундус, Лео, Витрувий [173]

Иокундус. Ты знаком с управляющим этого большого и красивого дома?

Лео. Конечно, он родственник слуги моего отца.

Иокундус. Попросим его открыть нам весь его [дом]. Ведь, передают, что ничего не может быть приятнее и восхитительнее его.

Лео. Войдем, позвоним в дверь колокольчиком, чтобы не вторгаться неожиданно.

(Звонок.)

Витрувий. Кто здесь?

Лео. Я.

Витрувий. О, здравствуй, миленький мальчик. Откуда ты теперь.

Лео. Из школы.

Витрувий. Тогда ради чего [ты здесь]?

Лео. Этот мой товарищ и я очень желаем увидеть это здание.

Витрувий. Разве ты никогда [его] не видел?

Лео. Не целиком.

Витрувий. Входите. Эй, мальчик, принеси мне ключи привратника дома. Прежде всего, это передняя (vestibulum), она всегда днем открыта, без сторожа, его нет ни внутри, ни снаружи, на ночь запирается. Рассмотрите великолепную дверь, дверные створки из дуба, укрепленные бронзой, и тот, и другой порог – и нижний, и верхний из алебастрового мрамора. Некогда был обычай перед входом в дом помещать [образ] Геракла как защитника от несчастий (ἀλεξἰκακοσ), [а] здесь перед нами Христос, истинный Бог, ведь Геракл был жестоким человеком и нечестивым, с этим же стражем ничего плохого не войдет в дом.

Иокундус. Оύδἐ οϋν δεσπότης αύτός (То есть ни даже сам хозяин) [174].

Витрувий. Что он сказал по-гречески?

Иокундус. Потому что столь многие злые входят.

Витрувий. Даже если злые входят, однако никакого зла они не несут.

Лео. Вы не пользуетесь дверными крючками [петлями]?

Витрувий. Это перестало быть обычаем у некоторых народов. Следует вход в переднюю (atrium), который сторожит слуга атрия [175], главнейший в семье как лучший (extremus) слуга. Затем передняя [гостиная], просторная для прогуливания. В ней много разных живописных изображений.

Иокундус. Какие же, скажи, пожалуйста?

Витрувий. Это образ неба (ichnographica), это чертежи земли и моря (orthographica), это панорама мира (sciographica), недавно открытого испанскими мореплавателями [176]. Это на картине Лукреция [177], убивающая себя.

Иокундус. Что она говорит, скажи, пожалуйста? Ведь умирающая, кажется, говорит.

Витрувий. «Многие (женщины) этому удивляются, потому что не каждая столь страдает».

Иокундус. Я понимаю, почему она говорит.

Лео. Что означает та картина, расчерченная по-разному.

Витрувий. Чертеж этого здания. Отодвинь от картины эту завесу.

Иокундус. Что это значит? Старичок сосет грудь женщины.

Витрувий. Ты не читал об этом случае у Валерия Максима в разделе о благочестии [178]?

Иокундус. Читал, что говорит она?

Витрувий. «Я еще не воздаю столько, сколько получила».

Иокундус. А что тот?

Витрувий. «Я рад, что родился».

Поднимемся по этим ступеням винтовой лестницы, отдельные ступени широкие, как видите, из отдельных камней базальтового мрамора. Это первый этаж, жилище хозяина, столовая, выше гостевая, не для того, чтобы хозяин мой сдавал ее внаем, этого нет, но она готова для гостей-друзей, всегда украшенная, богатая и, если не присутствуют гости, пустая. Это обеденный зал (triclinium).

Иокундус. Добрый Христос! Какие светлые окна, сколь искусно изображенная живописная панорама! Какие краски, сколь полны жизни! Какие картины, какие статуи! Какова деревянная панель [обшивка]! Что за история на оконных витражах?

Витрувий. Басенька о Гризельде, которую удачно и остроумно выдумал Джованни Боккаччо [179]. Но хозяин мой решил добавить к придуманной истории настоящие – о Годелине Фландрской [180] и Екатерине Английской, королеве [181], что превосходит изобретенное о Гризельде.

[Вот] статуи, первая – апостола Павла.

Иокундус. Что за подпись?

Витрувий. О, сколь тебе мы обязаны, Христос.

Иокундус. А что он сам говорит?

Витрувий. «Я есьм благодать Божья, поскольку есьм, и благодать Божья во мне не стала тщетной» [182]. Другая статуя Муция Сцеволы [183].

Иокундус. Он не безгласен, даже если Мутиус [184]. О чем он пытается говорить?

Витрувий. Не сожжет, говорит, меня этот огонь, поскольку другой большой, пылает внутри. Третья статуи – Елены [185]. Подпись: «О, если бы я всегда была такой, я бы причинила меньше вреда».

Иокундус. Что значит тот слепой старичок с залысиной на лбу с указательным пальцем в сторону Елены.

Витрувий. Это Гомер, он говорит Елене: «То, что ты плохо сделала, я хорошо воспел».

Иокундус. Вот кесонный позолоченный потолок со вставленными жемчужинами.

Витрувий. Правда, жемчужинами, но они незначительной цены.

Иокундус. Куда смотрят окна?

Витрувий. Эти в сад, те – во внутренний двор. Это беседка (diаeta), или летняя столовая. Вот вам спальня и покой. Спальня украшена коврами, с полом [каменным] с настланными досками, покрытыми циновками. Несколько изображений Божественной Девы, Спасителя Христа. Те другие – Нарцисса, Эвриала, Адониса, Поликсены [186], которые, говорят, были очень красивы.

Иокундус. Что написано на верхней притолоке двери?

Витрувий. «Вернись в убежище спокойствия от душевных волнений».

Иокундус. Что на внутреннем косяке двери?

Витрувий. «Да не введи себя в убежище несчастий». В закрытой комнате обычно тщательно хранятся особые хозяйственные принадлежности [домашняя утварь]. Это другое помещение – холодное. Видишь, все более темное и скрытое. Затем отопление снизу (hypocaustum) [187].

Иокундус. На мой взгляд, сильнее, чем для столовой.

Витрувий. Ты не замечаешь, что также находящаяся в глубине спальня нагревается той же самой паровой трубой?

Иокундус. Говорят, что спальни более теплые те, где никакого дымохода.

Витрувий. Обычно его нет в летних помещениях (in aestuariis).

Иокундус. Что за комната, столь изящная сводчатая?

Витрувий. Ларарий, или небольшое святилище, где вершится божественное дело.

Иокундус. Где отхожее место?

Витрувий. Общественная уборная у нас в верхней части, в амбаре, чтобы не пахло, ибо в опочивальнях мой хозяин пользуется ладьеобразными сосудами, чашами и горшками.

Иокундус. Какой красоты, какого восхитительного искусства все те башенки и пирамиды, и столбы, и указатели ветров!

Витрувий. Спустимся. Это кухня, это буфет. Это винный погреб, та кладовая, в котором нас чрезвычайно беспокоят хищные воры.

Иокундус. Как же сюда входят воры? Вижу, что все хорошо заперто и окна с железными решетками.

Витрувий. Через щели и дыры.

Лео. Значит, это мыши и ласки, которые расхищают у нас все съестные припасы.

Витрувий. Это задняя дверь дома. Всегда запертая на два засова в отсутствие хозяина.

Лео. Почему эти окна не имеют решеток?

Витрувий. Потому что редко открываются, ибо смотрят, как видишь, на тесный и темный переулок. Здесь редко кто находится и высовывает голову, потому мой хозяин и решил снабдить их позже решетками.

Лео. Какими решетками?

Витрувий. Может быть, деревянными, еще неясно, однако достаточно этого засова.

Иокундус. Сколь великолепны колонны и портик, полные величия! Смотри, как атланты и кариатиды являют блестящую красоту, как поддерживают здание, чтобы оно не рухнуло, хотя ничего не делают.

Лео. Таковы многие [из людей], которые, кажется, высоко ценятся, хотя живут бездеятельными и ленивыми, трутнями, наслаждающимися чужими трудами. Но что это за тот нижний дом, присоединенный к этому, столь плохо построенный из дерева и дырявый?

Витрувий. Это старое здание. Поскольку оно содержало трещины и имело огромные разрушения, мой хозяин решил воздвигнуть от основания другое (здание). Теперь оно [первое здание] – гнездо птиц и обиталище мышей, но скоро мы его разрушим.

XIII. Школа

Тиро, Спудей [188]

Тиро. Сколь изящна и великолепна Гимназия! Думаю, пожалуй, нет превосходнее ее в этой Академии.

Спудей. Судишь очень верно, добавь также то, что больше к делу относится: нет нигде более образованных и опытных магистров, которые преподают науку с большим умением.

Тиро. Должно быть, в таком случае занятия науками здесь в большой цене.

Спудей. И притом с большим сокращением [времени] обучения.

Тиро. По какой цене они учат?

Спудей. Немедленно забудь этот вопрос, столь низкий и столь неподходящий. В деле столь важном надо ли стараться узнавать об оплате? И сами, кто учат, не условливаются об оплате, и ученикам не подобает об этом думать. Какое вознаграждение может быть равным? Разве ты не слышал никогда аристотелевское высказывание, что богам, родителям и учителям невозможно воздать подобающую им благодарность. Бог создал человека в целом, родители производят тело, учитель формирует душу.

Тиро. Чему учат те учителя и как долго?

Спудей. У каждого имеются свои отдельные аудитории. И учителя – разные. Одни – усердно и с тяжким трудом весь день повторяют с детьми начальные элементы искусства грамматики; другие обучают более глубоким вещам из того же искусства; третьи объясняют риторику, диалектику и прочие науки, которые называются свободными или благородными.

Тиро. Почему этим именем?

Спудей. Потому что подобает, чтобы им обучился каждый благородный [189]. Напротив, вещи неблагородные, связанные с рынком, низкие, добываемые телесным трудом или руками, соответствуют скорее служилым и людям, которые умом не сильны.

А среди тех [школяров] одни – tyrones, другие – batallarii.

Тиро. Что же это за слова?

Спудей. И tyrones и batallаrii – слова, взятые из военной службы: tyro – древнее слово, обозначающее того, кто начинает служить в войске, галльское имя batallarius обозначает того воина, который уже однажды участвовал в сражении (галлы называют сражение batalla) в открытом бою и врукопашную с врагом. Так на литературной палестре в Париже batallarius начинает называться тот, кто публично ведет диспут в каком-либо искусстве. Потом назначаются преподаватели, которых называют от licentia (вольность) – лиценциаты, [хотя] лучше назывались бы назначенные. Наконец, они достигают докторской степени (doctura), когда при большом стечении народа в Академии возлагается шапка [на голову претендента], как если бы он одарялся свободой и становился заслуженным. В этом – высший почет и высшая ступень достоинства.

Тиро. А кто тот с такой большой свитой, перед которым шествуют жезлоносцы с серебряными жезлами?

Спудей. Это ректор академии. Его по обязанности [на церемонии] сопровождают многие.

Тиро. Сколько времени в день учатся мальчики?

Спудей. Несколько часов: один час почти перед рассветом, два – утром и два – пополудни.

Тиро. Так долго?

Спудей. Так требует обычай и древний заведенный порядок академии. Да и ученики то, что узнали в течение двух часов от магистров, обдумывают, снова изучают и как бы пережевывают оставленную им пищу.

Тиро. С такими криками?

Спудей. Они теперь упражняются.

Тиро. А для чего?

Спудей. Для познания.

Тиро. [Скорее] напротив, для криков, ведь, кажется, не о науке размышляют, а о должности глашатая. А этот один прямо неистовствует, да ведь если бы у него был здоровый ум, он так бы не вопил, не жестикулировал и не кривлялся.

Спудей. Это испанцы и галлы [и потому] более пылкие, и поскольку держатся разных мнений, постольку жарче сражаются, словно за семейные святыни, как говорится.

Тиро. Почему? Преподаватели здесь следуют различным философским положениям?

Спудей. Иногда они излагают противоположные взгляды.

Тиро. Каких авторов они объясняют?

Спудей. Не все одних и тех же, но в зависимости от того, насколько каждый наделен знанием, опытом и умом. Образованные [эрудиты] берут для себя писателей с тонким суждением, любых наилучших, и тех, которых вы называете классиками грамматики. Есть те, кто, по незнанию лучшего, опускаются до низших и даже достойных осуждения (capitecensos). Войдем, покажу вам публичную библиотеку этой гимназии. Это библиотека, которая по предписанию великих мужей смотрит на жаркий восток [190].

Тиро. Ба! Сколько книг, сколько добрых авторов, греки, латиняне, ораторы, поэты, историки, философы, теологи. И бюсты авторов.

Спудей. И притом сделаны как живые, насколько это возможно сделать, и это тем более ценно; все книжные полки и пюпитры, дубовые или кипарисовые, со своими цепочками [191]. Сами книги почти все пергаментные, украшенные разными красками.

Тиро. Кто это первый, с деревенским лицом, с поднятым вверх носом?

Спудей. Читай подписи.

Тиро. Сократ [192]; и он говорит: «Почему я, кто ничего не написал, помещен в библиотеке?»

Спудей. Отвечают следующие за ним Платон [193] и Ксенофонт [194]: «Потому что то, что другие написали, ты высказал». Долго было бы следовать за каждым в отдельности.

Тиро. О! Кто те, что сброшены в ту большую кучу?

Спудей. Католикон, Александр, Гугуций, Папиан [195], сочинения по диалектике, физике, софистике. Они те, кого я назвал достойными осуждения.

Тиро. Вернее, слабоумные.

Спудей. Все выброшено. Пусть берет, кто захочет, освободит нас от тяжкого бремени.

Тиро. Ох! Сколько работы будет ослам для вывоза их книг. Удивляюсь, что их не убрали, когда такое множество ослов повсюду. Когда-нибудь в ту же кучу сбросят Бартоло и Бальдо [196] и людей того же помола.

Спудей. Вернее, шелухи. Это не было бы ущербом для человеческого спокойствия.

Тиро. Эй, что делают те, в столь просторных плащах?

Спудей. Спустимся. Это баталларии, которые входят на палестру для борьбы.

Тиро. Пожалуйста, введи нас туда.

Спудей. Войдем, но молча и с уважением. Обнажи голову и смотри внимательно на каждого в отдельности. Ведь рассуждают о важных вещах, каковые более всего было бы полезно познать. Тот, кого ты видишь сидящим на возвышении, – это страж (praeses) диспута, судья (decretor) состязаний и как бы устроитель (agonotheta). Первая его обязанность – обозначить места спорщиков, чтобы не было никакого беспорядка и сильного волнения из-за желания выступающих опередить один другого.

Тиро. Что означает его меховая эпитога [197]?

Спудей. Это докторская одежда (эфестрис) – [знак] его выдающегося положения и достоинства. Он человек [наиболее] эрудированный из немногих, и при избрании кандидатов в теологи он стал одним из первых, и ему как самому ученому каждый из этой группы [ordo – факультета?] отдает первое место.

Тиро. Говорят, что в свое время первым избранным был Бард [198].

Спудей. Он, однако, победил всех соискателей не знанием, а интригами и хитростью.

Тиро. Кто тот худой и бледный, на кого остальные нападают?

Спудей. Он боец (propugnator), который выдерживает натиск всех, и от безмерных бдений приобрел худобу и бледность. Он очень продвинулся в философии и теологии. Молчи теперь и слушай. Ведь тот, кто теперь выступает против (oppugnator), обычно придумывает очень остро и тонко аргументы и очень жестко нападает на бойца и, по мнению всех, сравнивается с высшими в этой дисциплине, и он часто приводит соперника к поражению. Взвесь, как тот пытался уклониться, как другой сильно, неопровержимым доводом остановил его и как тот не смог опровергнуть [его довод]. Уже метательное копье поистине непобежденного Ахилла, то есть аргумент [доказательство соперника], неотвратимо приближается к горлу. Не сможет боец защитить себя, сразу же признает себя побежденным, если не пошлет ему некий бог в душу нечто, [что поможет] увернуться. О! Вопрос (questio) в основном разрешен мастерством судьи.

Теперь я развязываю твой язык, говори сколько хочешь. Ведь тот, кто теперь борется, человек ничтожный [199], борется он свинцовым кинжалом и, однако, кричит громче, чем прочие. Наблюдай внимательно, увидишь, что он уходит из битвы сиплым, такое у него бывает всегда. И сколько бы ни отражалось постоянно его оружие, он тем не менее упорно нападает, но безуспешно. И он никогда не пожелает оставить свои доводы и не захочет согласиться ни с ответом защитника, ни с решением стража (presides).

Тот, кто теперь вступает в состязание, кротчайше (delicatule) ищет снисхождения от судьи, любезно произносит вступительное слово, аргументирует слабо, уходит всегда утомленный, даже с одышкой, словно мужественно исполнил тяжелый долг. Уходим.

XIV. Комната и ночная работа

Плиний, Эпиктет, Цельс, Дидим [200]

Плиний. Пятый час пополудни. Послушай, Эпиктет, закрой эти окна и принеси мне сюда свечи для ночной работы.

Эпиктет. Какие свечи?

Плиний. Пока в наличии свечи сальные и восковые. Принесите их оттуда, где они найдутся, и установите здесь для меня светильник (lychnucus).

Цельс. Для чего это?

Плиний. Для ночной работы.

Цельс. Почему ты не занимаешься лучше по утрам? Кажется, ведь и соображение времени, и природа тела побуждают [к работе] тогда, когда в мозге минимум паров, поскольку завершается испарение от переваривания.

Плиний. Но это [ночное] время, когда все утихает и молчит, самое спокойное, а также удобно тем, которые завтракают (prandent) и ужинают (coenant). Ведь есть те, кто ужинает только по-прежнему обычаю [то есть едят только один раз вечером], другие – только завтракают по предписаниям недавних медиков, третьи – завтракают и ужинают по обычаев готов [201].

Цельс. Разве завтраки не были до готов?

Плиний. Были, но легкие. Готы ввели обычай дважды насыщаться.

Цельс. По каковой причине Платон осуждает сиракузские трапезы, в которых жители Сиракуз наедались дважды в день до отвала [202].

Плиний. Из этого ты бы заключил, что они [народы, подобные сиракузянам] были очень редкими.

Цельс. Но кончим об этом. Почему мы работаем по ночам при светильнике скорее, чем при свечке?

Плиний. Из-за ровного пламени, которое менее вредит глазам, ведь дрожание носика пламени мешает глазам и запах сала неприятен.

Цельс. Используй восковые свечи, запах которых приятен.

Плиний. Пламя в них больше дрожит, и пар не полезен для здоровья, а в сальных свечах фитиль часто льняной, не хлопковый, ведь лавочники [продающие свечи] из всех вещей ищут выгоду с обманом. Влей масло в этот светильник, выдвини носик острием и почисти.

Эпиктет. Как висит нагар на острие носика! Говорят, что это знак дождя, как у Вергилия:

«…[что непогода грозит, когда] замигает светильня

[в глиняном их черепке] и грибами нагар нарастает» [203].

Плиний. Принеси также щипцы (furсinula?) и утри нос этой свечке; чтобы ты не бросал нагар на пол, дабы не загрязнить его, зажми его внутри щипцов, закрыв их. Принеси мне ночную мантию, ту длинную, меховую.

Цельс. Вверяю тебя твоим книгам. Пусть Минерва [204] будет к тебе благосклонна.

Плиний. Я предпочел бы Павла, или, как скорее сказал бы, Иисуса Христа, [то есть] божественную мудрость.

Цельс. Возможно, Христос представлен басней о Минерве, которая рождена из головы Юпитера.

Плиний. Поставь стол на ножках в комнате.

Эпиктет. Ты предпочитаешь стол, нежели пюпитр (pluteus)?

Плиний. В это время именно так, но поставь на стол маленькую подставку для книг (pluteolum).

Эпиктет. Устойчивую или вращающуюся?

Плиний. Какую предпочтешь. Где мой Дидим для занятий?

Эпиктет. Он приглашен сюда.

Плиний. И сюда приведите мальчика-писца (exceptor), так как мне хочется кое-что продиктовать. Дай мне эти перья (calamos) [205] и два или три пера (pennis) крупного тростника и футляр с мягким песком [206]. Достань из шкафа Цицерона и Демосфена [207], затем со стенной полки книгу выписок и довольно большие заметки. Слышишь? И мои стихи экспромтом (schedia), в которых хочу кое-что отделать.

Дидим. Думаю, что твои стихи не на стенной полке, но в ларце комнаты.

Плиний. Это я сам разыщу. Принеси мне Назианзина [208].

Дидим. Я не знаю [его].

Плиний. Книга небольшая, сшитая и грубо покрытая кожей. [ Но] сначала принеси также пятый кодекс.

Дидим. Какой заголовок у него?

Плиний. «Комментарии» Ксенофонта [209], книга отделана, в кожаном переплете с медными крючками (uncinulis) и шишками (umbilicis).

Дидим. Не нахожу ее.

Плиний. Помню же, я его положил в четвертый ящик, возьми оттуда. В этом ящике книги непереплетенные и неотделанные, их только что принесли из мастерской.

Дидим. Какой том Цицерона спрашиваешь? Их ведь четыре.

Плиний. Второй.

Эпиктет. Его еще не принесли от переписчика-переплетчика, кому, думаю, отдали пять дней тому назад.

Дидим. Как тебе нравится это перо?

Плиний. Об этом я не очень беспокоюсь, любым, что оказывается в руке, пользуюсь как добрым.

Дидим. Это у тебя от Цицерона.

Плиний. Отдыхайте. Покажи мне Цицерона, открой, переверни еще три или четыре листа до четвертой [книги] «Тускуланских бесед», отыщи там [фрагменты] о мягкости и о радости [210].

Эпиктет. Чьи это стихи?

Дидим. Его самого, он переводит из Софокла [211], что делает поистине с удовольствием и потому часто.

Эпиктет. В сочинении стихов он, думаю, был достаточно способен.

Дидим. Очень способен и весьма расположен к этому, и в ту эпоху вполне счастливый, вопреки мнению многих.

Эпиктет. Но каким образом ты (Плиний) прервал поэтические занятия?

Плиний. Когда-нибудь в последующие времена надеюсь вернуться к ним, ведь [поэзия] несет много облегчения от более трудных занятий.

Я устал уже от изучения, размышления, писания, постели мне постель.

Эпиктет. В какой комнате?

Плиний. В большой и квадратной. И вынеси из дальней части [комнаты] постель (anaclinterium) [212], перенеси ее в столовую, на пуховый матрац положи другой, набитый шерстью. Смотри, чтобы ножки постели были достаточно прочными.

Эпиктет. Не все ли тебе равно, ведь лежишь не на одной из двух подножек, а посредине? Но было бы полезнее для здоровья, если бы постель была более жесткой и сопротивлялась телу.

Плиний. Убери пуховую подушку (cervical) [213] и вместо нее положи две [другие] подушки (pulvinus); в эту жару я предпочитаю сетчатую ткань, а не эту плотную льняную.

Эпиктет. Без покрывала?

Плиний. Да.

Эпиктет. Ты замерзнешь, ведь встанешь с ослабленным от занятий телом.

Плиний. Набрось поэтому какое-нибудь легкое покрывало (peristroma).

Эпиктет. Это? [И больше] никакое другое покрывало (sragulum)?

Плиний. Никакое. Если я почувствую в постели холод, попрошу, чем еще укрыться [214]. Убери этот ковер [215]. Ведь чтобы не подпустить комаров, я предпочитаю частую сетку (conopeum).

Эпиктет. Здесь, как я почувствовал, комаров немного, достаточно много блох и вшей.

Плиний. Я, право же, удивлен, что ты, кто способен так спать и храпеть, что-то чувствуешь.

Эпиктет. Никто не спит лучше, чем тот, кто не чувствует, сколь плохо он спит.

Плиний. Из тех маленьких живых существ, которые нас летом в комнатах беспокоят, никто не вызывает такого отвращения, как клопы с их совершенно отвратительным запахом.

Эпиктет. Их появление в Париже и Лувене достаточно велико.

Плиний. Есть порода деревьев [древесины], которая рождает их в Париже, а в Лувене – белая глина [мергель]. Поставь сюда мне будящие часы (horologium excitatorium) и установи стрелку (obex) на 4 часа, я действительно не хочу спать дольше. Разуй меня, поставь этот складной стул, на который сяду; на скамеечке возле постели пусть будет приготовлен для меня горшок. Не знаю, отчего здесь плохо пахнет, ты окурил бы немного благовониями и можжевельником. Сыграй здесь на лире мне при уходе ко сну что‑нибудь по пифагорейскому обычаю, чтобы я быстрее заснул и чтобы сны были более спокойные.

Эпиктет. Сон, всех сущих покой! Сон между бессмертных тишайший!

Мир души, где не стало забот! Сердец усладитель

После дневной суеты, возрождающий их для работы [216].

XV. Кухня

Лукулл, Апиций, Пистилларий, Аблигурин[217]

Лукулл. Ты хозяин трактира?

Апиций. Да.

Лукулл. А где ты трудишься?

Апиций. В трактире «Петух». Я тебе нужен?

Лукулл. Так точно, для свадьбы.

Апиций. Дай мне сбегать домой, чтобы наставить жену, как вести себя с гуляками, которых, как я знаю, обычно полно в этом городе, так и с гостями.

Лукулл. Ты меня слышишь? Найдешь меня в Каменном квартале, в домах сапожников.

Апиций. Приду немедленно.

Лукулл. Хорошо, иди в кухню.

Апиций. Эй, Пистилларий, и ты, Аблигурин, разведите огонь в домашнем очаге теми большими поленьями и, насколько будет возможно, бездымно.

Пистилларий. Ты думаешь, что ты в Риме? Здесь у нас нет поленницы для сушки, из которой достают хорошо просушенные поленья, [и в таком случае] ты будешь иметь их вполне сухими.

Апиций. Но если так не случится, ты, Аблигурин-коптитель (suffitor), потеряешь глаза, раздувая.

Аблигурин. Я буду больше пить. Горе вину!

Апиций. Горе воде! Ведь к вину сегодня ты не прикоснешься, будь я в своем уме. Я не хочу, чтобы ты мне переворачивал горшки, разбивал котелки, горшки, портил еду.

Аблигурин. Этот огонь не хочет гореть.

Апиций. Возьми какую-нибудь связку серных спичек и трут [ горючий материал], несколько лучинок.

Аблигурин. Огонь совсем угас.

Апиций. Беги в ближайший дом с угольной лопаткой и принеси нам какую-нибудь головню побольше и хорошо горящие угольки.

Аблигурин. Хозяин там алхимик (metallarius), и он не позволит похитить из печи ни одного уголька, скорее глаз [позволит вырвать].

Апиций. Он не алхимик, а разрушитель металлов (metallicida). А потому иди к печи. Что принес? Скорее мелкую головешку, чем головню?

Аблигурин. У них не было горящего угля.

Апиций. Какой [это], к черту, уголь, здесь, так сказать, дерн [торф]! Подвигай этими вилами поленья и пошевели трут (горючий материал), возникнет огонь, возьми, осел, щипцы (pyrolabem)!

Аблигурин. Что зовется этим словом?

Апиций. Клещи для огня (forceps ignаria), щипцы для угля (pruniceps).

Аблигурин. Зачем мне греческие слова? Словно недостает латинских.

Апиций. Неужели ослы – грамматики?

Аблигурин. Что удивительного, так как и грамматики – ослы.

Апиций. Перестань пререкаться, я хочу для себя несколько угольков или горящего дерна в этот очаг для приготовления пирога; подвесь медный котел над огнем, чтобы в нем было достаточно горячей воды, затем в медную кастрюлю положи баранью лопатку с посоленной говядиной. Печной горшок с телятиной и мясом молодого барашка пододвинь к огню. В жаровне на ножках (chуtropus) мы сварим рис.

Аблигурин. Что с цыплятами?

Апиций. Они сварятся в медном горшке, который облицован оловом, чтобы вкус был приятнее. Но не столь скоро. Баранину и pinguaria [218] ты вынешь к трем часам пополудни. Этой щуке дай немного поплескаться в воде, потом будешь потрошить.

Аблигурин. Мясо и рыбу в одной и той же трапезе?

Апиций. Совершенно верно, по германскому обычаю.

Аблигурин. Но это не нравится медикам.

Апиций. Медицине не нравится, медикам нравится. Я считал, что этот дубина только грамматик, а он еще и медик.

Аблигурин. Разве ты никогда не слышал вопроса: в государстве больше медиков или глупцов?

Апиций. Кто приспособил тебя к кухне, когда ты столь мудр (saperda) [219]?

Аблигурин. Моя несчастливая судьба.

Апиций. Напротив, очевидно, твоя вялость и нерадивость, и обжорство, и любовь к кутежу, и ненасытность, и низкая и презренная душа. И потому ты ходишь с голыми ногами, полуодетый в испачканную одежду и укороченную сзади?

Аблигурин. Что тебе до моей бедности?

Апиций. Совершенно ничего, и я не хотел бы быть таким. Но к делу; и не [говорить], кроме дела, больше, чем нужно. Не достаточно ли этих приказаний и, сверх того, внушенных и вбитых?

Аблигурин. Вам, надо думать, никогда не достаточно.

Апиций. Дай мне мои брюки, хочется выйти наружу, вернусь тут же. Принеси маслодельный пресс, украшение нашего ремесла: он моя молния и трезубец.

Пистилларий. Эй, Аблигурин, поставь кувшины для воды на стол для сосудов, а этот годный для питья кувшин тщательно вымой в тазу и протри.

Аблигурин. Разве также и ты здесь управляешь? Одного полководца достаточно для одного лагеря, неужели не будет достаточно для одной кухни. Сделай сам, ты более точный исполнитель работы, чем сам магистр кухни, назову тебя здесь не пестиком [220], а острым стрекалом.

Пистилларий. Скорее назови меня Оноцентрон [221]. Итак, разруби эту телятину на доске для рубки мяса. Размельчи немного сыра, чтобы посыпать на эти кости.

Аблигурин. Как, рукой?

Пистилларий. Нет, но теркой (tyrocnesti). Влей сюда несколько капель масла из бутылки.

Аблигурин. Имеешь в виду этот сосуд для масла?

Пистилларий. Поставь сюда ступу.

Аблигурин. Которую из них?

Пистилларий. Ту медную, с пестиком из того же металла.

Аблигурин. Для чего?

Пистилларий. Для растирания этой петрушки.

Аблигурин. Лучше это делать в мраморной ступке деревянным пестиком.

Пистилларий. Напой, пожалуйста, как обычно.

Аблигурин.

«Я не хочу быть Цезарем, гулять по Британии, терпеть скифские зимы». (Флор.)

«…Чтобы придать остроты рабочих (fabrorum) полднику – свекле,

О, сколько перцу с вином повар потребует твой!» [222]

Пистилларий. Фабиев (fabiorum) или мастеров (fabrorum)?

Аблигурин. Спроси у кривоногого магистра школы и про ремесленников, и про Фабиев, получишь сильный удар кулаком в глаз или в щеку.

Пистилларий. Что он за человек?

Аблигурин. Муж деятельный и смелый и скорый на руку, медлительность языка вознаграждает быстротой рук.

Пистилларий. Принеси небольшой сосуд с хлебным квасом. У меня нарушения во вкусовых ощущениях, сухость в горле, глотке.

Аблигурин.

«Тут же тяжелый висел и канфар на ручке потертой» [223].

«Если у предков обед обычно кончался латуком,

То почему же, скажи, мы начинаем с него?» [224]

«…Дочка пиценской свиньи, колбасой луканской зовусь:

Вкусной приправой для каш я белоснежных служу» [225].

Апиций. Где ты так научился декламировать эпические стихи?

Аблигурин. Недавно я служил в Калабрии у школьного магистра, бывшего неким рифмоплетом (poetastеr); он часто не давал мне другого обеда, кроме ста песенок стихов, в которых, как он говорил, присутствует чудесный вкус. Я же предпочитал немного хлеба и сыра; в доме было достаточно воды, и нам позволено было пить из колодца вволю, потому я, когда голодный решался полежать, те стихи про пиры пережевывал и переваривал.

И не видно было мне другого средства для изгнания того голода (bulimiam), как самому усердно заняться кулинарией.

Апиций. Какие службы ты исполнял у него?

Аблигурин. Как Цезарь для государства, я был для него всем. Был ему советником, раз он ничего никогда не делал без совета, [даже] в секретных делах, так как он не имел никакого секрета даже в бане; я лил ему воду при мытье рук, которые он никогда [сам] не мыл. Я оберегал его сокровище.

Апиций. Какое сокровище?

Аблигурин. Несколько страниц дрянных песен, которые съедала моль и грызли грубые мыши.

Апиций. Напротив, мыши ученые, [раз] вонзали зубы в плохие стихи.

XVI. Обеденный зал (триклиний)

Аристипп, Лурко [226]

Аристипп. Что ты так поздно встаешь и еще сонный?

Лурко. Странно, я весь этот день бодрый, тем более что вчера мы ели и пили.

Аристипп. О нет, поедал, поглощал, наедался до отвала, нагружал себя кушаньями и вином, ясное дело, ты. А где ты, действительно, наполнял до краев фелюгу (celocem)? [227]

Лурко. На пиру (in convivium) у Скопы [228].

Аристипп. Но почему ты называешь пир латинском словом convivium, а не скорее по обычаю греков συμπόσιομ?

Лурко. Глоток побуждал глоток (Bucca buccam impellebat), окрошки (intriture) и приправы возбуждали праздный желудок и не позволяли утомляться сильному желанию.

Аристипп. Расскажи, пожалуйста, все по порядку, чтобы, даже только слушая (тебя), мне казалось, что я присутствую и почти бражничаю с вами, как тот, кто в испанском трактире съедает два больших [куска] хлеба под запах жареной куропатки, каковым запахом он пользовался на закуску.

Лурко. Кто рассказал бы все? Это будет более трудным делом, чем и купить, и приготовить, и, что все превышает, съесть.

Аристипп. Посидим в ивняке на берегу этой речушки! Когда мы свободны от дел, сойдемся в разговоре о других вещах и об этом самом, трава нам будет вместо подушки, обопремся об этот вяз.

Лурко. На траве? Разве не вредна влажность?

Аристипп. Ты что? С ума сходишь? Влажность в начале Каникулы [229]?

Лурко. Я прежде отказывался [рассказывать], но теперь душа у меня испытывает непреодолимое желание рассказать тебе больше, чем ты просишь. Ты только о пире спрашивал, узнаешь также и о хозяине, и о триклинии. Просишь, чтобы я рассказывал, я сделаю так, что ты скоро попросишь, заставишь, прикажешь немного помолчать, как араба, пение которого в сопровождении флейты покупают за обол, молчание – за три обола.

Аристипп. Но [говори] сколько захочется, ты не надоешь, поскольку мы сядем в тенистом месте и пение щегла или поможет твоей речи, или удержит ее (умерит) в гармонии (созвучие, согласие), как раб-флейтист речь Гракха [230].

Лурко. Что это за история?

Аристипп. После того как ты кончишь рассказ, ты услышишь о Гракхах и о graculis и о graеculis [231].

Лурко. Как-то я и Фрасибул, имея немного свободного времени, как обычно, прогуливались, пересекая центральную площадь. К нам присоединился Скопа. После первых приветствий и дружелюбного общения он начал пылко настаивать на том, чтобы мы на следующий день (который был вчерашним) были у него. Мы сначала извинялись, каждый по-своему. Я же [ссылался] на серьезное поручительство у очень раздражительного претора. Но Скопа, охотно хвастаясь своим богатством, начал хорошо продуманную речь, словно его жизнь была под вопросом. Что тут много говорить? Мы согласились, чтобы не ставить его в затруднительное положение.

Аристипп. А ты знаешь, какова действительно была причина пира?

Лурко. Какова же, скажи на милость?

Аристипп. Он сам человек поистине богатый, обеспеченный деньгами, одеждой, утварью. Но он купил серебряные фиалы, три позолоченные, и шесть чаш. Они потеряли бы для него свою ценность, если бы он не пригласил кого-то, кому показать. И, кроме того, он считает, что наслаждается богатствами, да и жена у него поощряет его к расточительству, называя его великолепием (magnificientiam).

Лурко. Итак, вчера в полдень мы пришли в его триклиний.

Аристипп. Каким был обеденный зал?

Лурко. На свежем воздухе, в тенистой прохладе. Все вполне тщательно подготовлено, украшено, облагорожено, всего достаточно для изящества, блеска и роскоши. Прямо при входе глаза и души всех оживляются прекраснейшим, приятнейшим видом. Огромный поставец (abacus) [232] был полон искусными вазами из всякого материала – из золота, серебра, горного хрусталя, стекла, слоновой кости, плавикового шпата (murrha); также [были] и другие из более дешевого материала – из сплава серебра и свинца, рога, кости, дерева, из обожженной глины, или глиняные сосуды, в которых искусство придавало прелесть используемому материалу. Действительно, было много изделий чеканной работы, все отделанные, начищенные, блеск почти ослеплял глаза. Там увидел бы ты два больших серебряных таза для омовения рук (malluvia) с позолоченными бортами, середина была золотая со знаками отличия. И тот и другой таз для омовения рук имели свое выходное отверстие, кран которого был позолочен. Стоял и другой таз для воды, стеклянный с позолоченной трубкой [отверстием], также керамический таз для омовения рук, работы города Малаги (Malacincis), насыщенно-красного цвета. [Там же] фиалы всякого вида, две серебряные для благороднейшего вина.

Аристипп. Я предпочел бы использовать стеклянные ампулы [233] или даже из обожженной глины, из тех, что называются каменные.

Лурко. Что делать? Такова природа людей. В них [вещах] не столько ищут изящества, сколько славы богатства.

Аристипп. Те богатейшие чаще кажутся такими другим, себе – бедными. Поэтому нет никакой цели выставлять и показывать [богатства] глазам особенно тех, кто не имеет никакого другого доброго искусства, чем то, которому доверяют. Однако продолжай.

Лурко. Край столика (cymatum) абака укрыт шерстяным ковром, доставленном прямо из Турции, поодаль от абака были поставлены два столика с серебристыми четырехугольниками и кругами. Каждому столику полагались свои солонка, ножичек, хлеб и салфетка. Под абаком – охладитель и большие корзины для вина. Затем разные места для сидений: кресла для одного человека, кресла для двух человек, скамьи и подготовленное складное кресло искусной работы для хозяйки с шелковой подушкой и скамейкой для ног.

Аристипп. Поставь, наконец, стол, разверни салфетку, ведь у меня из-за голода урчит в животе.

Лурко. Стол для еды (cibilia) был широкий, украшенный бахромой (segmentata), древней мозаичной работы; он принадлежал ученому (princeps) Дикеарху [234].

Аристипп. О, древний стол со сколь неравным хозяином!

Лурко. Он [Скопа] купил его на публичных торгах за достаточно высокую цену, ради того только, чтобы у него было то, что имел ученый. Подается вода для мытья рук, сначала со многими отказами и взаимными приглашениями и уступкой друг другу.

Аристипп. То же самое происходило на совместных заседаниях, когда каждый ставил себя ниже по сравнению с другим, того возвышал с высокомерной учтивостью, хотя каждый считал себя лучшим по сравнению со всеми остальными.

Лурко. Но хозяин распределил места по собственному праву. Освящен был стол маленьким мальчиком, на короткое время и поверхностно и не без ритма: «Что было поставлено и будет поставлено, да удостоится Христова благословения». Каждый разворачивает свою салфетку (chiromactrum) и накидывает на левое плечо и потом ножичком очищает хлеб, если посчитал его недостаточно очищенным слугой; ведь он был подан покрытый коркой (decrustatus).

Аристипп. Сидели удобно?

Лурко. Удобнее некуда.

Аристипп. Вы не могли плохо закусывать, ведь я хорошо знаю, что остальное [съедобное] будет подано в изобилии, если оно совсем недавно было на рынке.

Лурко. Ничего вернее; и все же само изобилие вредит. Возле стола стоит устроитель пиршества, раскладывающий ножички и вилочки. Входит с большой помпой распорядитель пира с длинной вереницей мальчиков и взрослых, которые несли блюда первого кушанья.

XVII. Пир

Скопа, Симонид, Крито, Демокрит, Полемон [235]

Скопа. Где у нас Симонид?

Крито. Он говорил, что сразу же придет, как только встретится с должником у центрального рынка.

Скопа. Правильно делает. От должника легче выпутаться (освободиться), чем от кредитора.

Крито. Почему же это?

Скопа. Это как в военной победе условия ставит победитель, а не побежденный. Ведь [так кредитор уходит] от должника, когда сам того же хочет, [должник] – от кредитора, когда другой [готов его отпустить]. Но разве все вы не договорились, как было условлено, оставив дома серьезность, принести с собой веселость, остроумие, красоту, приятность?

Крито. Разумеется так, надеюсь, мы будем, как наставляет Марк Теренций Варрон, веселыми людьми.

Скопа. Остальное пусть будет моей заботой.

Крито. Вот тебе Симонид.

Скопа. Добро пожаловать!

Симонид. И вам благоденствия!

Скопа. Очень приятно.

Симонид. Право же, очень неудобно, ведь для обеда я был приглашен, а не для ожидания. Но скажите на милость, вы долго меня ждали?

Скопа. Не очень.

Симонид. Почему не отправились к столу без меня? По крайней мере, начали бы есть фрукты, которыми я не очень увлекаюсь.

Скопа. Добрые слова. Разве в твое отсутствие мы бы сели за стол?

Крито. Хватит любезностей. Приступим уже к делу. Наилучший и нежнейший хлеб, он не больше весит, чем если бы был губкой, пшеничный, урожая нынешнего года (sitanius); у вас усердный мукомол (polinctor).

Скопа. Росций – управляющий мельницей.

Симонид. Разве его никогда на нее не изгоняли? [236]

Скопа. Да не будет этого, при столь усердном слуге!

Демокрит. Принеси мне [хлеба] из пшеничной муки грубого помола (antopyrum).

Симонид. Мне же второго сорта или ржаной.

Скопа. Почему такого?

Симонид. Потому что я услышал и сам потом узнал, что ем меньше, когда хлеб неприятного вкуса.

Скопа. Эй, парень, принеси ему простого и обычного хлеба из черного, если он так хочет. Только так мы будем пировать радостно, если каждый возьмет то, что ему более всего будет нравиться.

Полемон. Этот хлеб, который ты настолько одобряешь, пористый [рыхлый], водянистый, я предпочитаю более плотный.

Крито. Мне же нравится пористый, только чтобы он не был приготовлен наспех. А этот даже поднял пузыри (hectas) [237], что обычно получают испеченные в золе, хотя, как достаточно ясно, есть печь.

Полемон. Это простой хлеб и смешан с мякиной, и кислый, так сказать typhaceum.

Скопа. Так обычно наши крестьяне всю пшеницу, которую сюда привозят, прежде в деревенском доме смешивали с мякиной и со многими сортами семян. Вкус же – от излишней закваски.

Полемон. Никакой род людей не является более лукавым, чем этот. Они не делают плохо, разве лишь когда не умеют.

Крито. Этот хлеб недостаточно заквашен.

Демокрит. Посчитай, что ты сегодня иудей, иудеи питались по приказу Бога неквашеным хлебом [238].

Крито. Именно так, потому что были людьми слабейшими (pessimi), поскольку запрещена им свинина [239], приятнее которой по вкусу нет ничего и ничего здоровее, если ешь умеренно. И именно им приказано есть неквашеный хлеб с диким латуком, который очень горек.

Полемон. Все это имеет более высокий смысл. Оставим это.

Скопа. И именно спор о хлебе. Если о закуске будет столько споров, произойдет большой раздор во всем пире.

Крито. Окажется бесспорным то, что говорит Гораций:

«Трое гостей у меня – все расходятся, вижу, во вкусах,

Разные нёба у них, и разного требует каждый» [240].

Скопа. Принеси блюда и тарелки с вишнями, сливами, гранатами, яблоками и спелыми персиками.

Полемон. Почему Варрон сказал, что число сотрапезников не должно превышать числа муз [241], хотя об их числе неизвестно? Ведь одни называют трех, другие – шесть, третьи – девять.

Крито. Он сказал, как будто бы девять, и это было повсюду принято. Откуда шутка Диогена по отношению к школьному учителю, который, имея немного учеников, имел изображения муз в школе. Преподаватель, говорит он, имеет многих учеников [242].

Демокрит. Но правда ли, что персы привезли в Грецию плод (древесный), который у них был смертоносным, для заражения тех, с которыми вели войну?

Крито. Так я слышал.

Демокрит. Восхитительно разнообразие в свойствах земель.

Крито. Индия посылает слоновую кость, говорит Вергилий, сабеи – свои мягкие благовонные смолы [243]. О, Cydonipersica [244]!

Симонид. Новое открытие, прежде неизвестное – прививка. Принеси нам, пожалуйста, ту чашу с фигами с твердой кожей, которые являются, как вы знаете, скороспелыми фигами.

Скопа. Достаточно о фруктах, займем себя другими делами, более полезными для здоровья тела.

Крито. Что здоровее их [фруктов]?

Скопа. Ничто, если здоровое и вкусное одно и то же, подобно тому, как и полуденный сон.

Крито. Я прощаю им [фруктам] вред ради наслаждения.

Скопа. Ты не вспомнил стишок Катона? «Малое причитается наслаждению. Большее – здоровью» [245]. Даю каждому отдельное блюдо с мясным бульоном, чтобы насытиться. Это же и нагреет внутренности, и нежно омоет желудок для расслабления.

Отправляйся, мальчик, пожалуйста, за соленой свининой. О, вкуснейший окорок борова! Ту капусту с солониной, если хочешь меня внимательно послушать, возврати повару именно на это время или отнеси на холод. От луканской колбасы отдели мне один, другой кусок, чтобы слаще выпить первый кубок.

Крито. Последуем совету врачей, убеждающих, чтобы к свинине подавалось чистое вино. Налей вина.

Скопа. Следует акт пьесы, возможно, исключительной в это время года. Смотрите подготовку этого действа. Прежде всего, после маленьких чаш страж абака расставляет хрустальные бокалы с чистейшим белым вином, которое с одного взгляда счел бы за воду, оно санмаритинское и частично рейнское, не невыдержанное, как обычно в Бельгии, но такое, какое пьют в Средней Германии. Служитель (oenophorus) распечатал сегодня два больших глиняных сосуда, один – с вином бледно-розовым или золотистым с Парижской земли, второй – с вином кроваво-красным из Бордо. В другой готовой вазе для охлаждения (apyroto) вы имеете темное аквитанское вино и черное из Сагунта. Пусть каждый берет по своему вкусу.

Крито. Что может быть сказано приятнее? Как нет ничего тяжелее, чем погибнуть от жажды. Но я предпочел бы, чтобы ты позаботился для нас о наилучшей воде, этого вестника я бы слушал охотнее, чем вестника о вине.

Скопа. Не будет и в этом недостатка.

Симонид. Недавно, когда я был в городе Риме, я пил у одного кардинала благороднейшие вина разных сортов (я ведь был хорошо знаком с начальником винной кладовой) – вино сладкое, пряное, нежное, приятное, терпкое.

Демокрит. Мне очень нравится сладкое вино (aiglаuces).

Полемон. Как обычно и бельгийским женщинам.

Симонид. В некоторых районах Галлии подаются на стол осадки [отстой]. Вино же второго и третьего годов [изготовления] любят, но того винца больше, чем вина [настоящего]. И к тому же галльское вино не выносит во всем [своем] роде ни [добавления] воды, ни возраста. Поэтому оно пьется немного спустя после того, как было разлито. Естественно, через год сразу же начинает портиться и становится ненадежным, затем теряет аромат и делается прокисшим, так что если останется дольше, покроется плесенью и обратится в пар. Испанское и италийское вина хорошо выносят и воду, и возраст.

Демокрит. Что значит прокисшее вино? Ссохнутся бочки, закроется на засов погреб, мало того, [даже] и дом запрется, если будет нужно.

Полемон. По сравнению с прокисшими фруктами, которые уступают возрасту, не сохраняются, и как мы всюду говорим, исчезают, вино в противоположность этому держится.

Демокрит. Налей мне прежде воды до половины бокала, следом влей вино по древнему обычаю.

Крито. Но и по современному [обычаю] многих народов. Галлы и германцы делают напротив.

Демокрит. Какие-то народы хотят пить воду винную, добавив вино к воде, какие-то – вино, разбавленное водой, в вино наливают воду.

Крито. А что пьют те, кто к вину воду не доливают?

Демокрит. Настоящее вино.

Крито. Даже если оно прежде не окроплялось виноторговцем?

Полемон. Это они называют крестить, так как вино было христианским [246]; в мое время это было философской тонкостью.

Демокрит. Они крестят вино и крестятся сами.

Полемон. Хуже делают те, которые кладут [в вино] известь, серу, мед, квасцы и другое еще более страшное, губительнее чего нет ничего для тела; их [этих людей] должно всенародно наказывать как разбойников и убийц. Отсюда невероятные виды болезней и главным образом костных (arthretica).

Крито. Они делают это по сговору с врачами, чтобы и у тех и у других увеличилась выгода.

Демокрит. Ты даешь мне слишком полный бокал, отлей, пожалуйста немного, чтобы было место для воды.

Крито. Налей мне в тот бокал цвета каштана. Что это?

Скопа. Очень крупный индийский орех, оправленный по краям серебром. Желаешь в тот большой бокал эбенового дерева? Что, как говорят, очень полезно для здоровья. Не добавляй столько воды, не знаешь древнюю пословицу: «Добавляя воду, губишь вино».

Демокрит. Напротив, теряешь и то и другое – воду и вино.

Полемон. Предпочитаю потерять то и другое, чем быть погубленным тем или другим.

Скопа. Не угодно ли пить по греческому обычаю из тех чаш и более вместительных бокалов?

Полемон. Нисколько. Ты убеждаешь нас с помощью древней пословицы, я в свою очередь убеждаю тебя предписаниями Павла: «И не упивайтесь вином, от которого бывает распутство…» [247], и Спасителя нашего: «Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отягчались хмелем и пьянством…» [248].

Крито. Откуда эта холодная, столь чистая и прозрачная вода?

Скопа. Из ближайшего источника.

Крито. Для разбавления вина я предпочел бы водоем (cisterna) [249], только хорошо очищенный от мути.

Демокрит. А что колодезная вода?

Крито. Она удобнее в использовании для мытья, чем для питья.

Полемон. Многие рекомендуют речную воду.

Крито. Правильно, если реки текут через горные породы [залежи?] золота, как часто в Испании, и если река спокойная и чистая.

Симонид. А мне в эту чашу самосской керамики (samia) принеси немного пива, которое считаю очень полезным в эту жару для охлаждения.

Скопа. Какого, в конце концов, пива?

Симонид. Нежнейшего, ведь другие [сорта] слишком утяжеляют дух и делают вялым тело.

Полемон. Мне дай того же рода, но в тот гладкий стеклянный бокал.

Скопа. Беги в кухню, чего они мешкают, почему же не посылают другое кушанье? Видишь, что до этого уже никто не дотронулся? Принеси цыплят вареных с латуком, буглоссой садовой и цикорием, баранину, также телятину. Добавь также на блюдо немного горчицы и петрушки.

Демокрит. Горчица кажется вещью горькой.

Крито. Она не подходит, по крайней мере, желчным; однако тем, кто изобилует жидкостями жирными и холодными, едва ли бесполезна.

Полемон. Поэтому у северных народов, у которых она в большом употреблении, добавлена к пище жирной и грубой, как говядина и соленая рыба.

Скопа. Думаю, что на сей раз придут вовремя крутая похлебка и ячменная каша, пюре (leucophagum?), [хлеб] из тончайшей пшеничной муки (similago), amilum [250], рис, червячки [251]. Пусть каждый ест из этого по своему желанию.

Демокрит. Я видел того, кто испытывал сильное отвращение к таким червячкам, так как считал, что они собраны были в земле или в грязи и когда-то были живыми.

Крито. Надо думать, он боялся, как бы они не ожили в его желудке. Говорят, что рис рождается в воде, умирает в вине. Итак, я уступаю вину. Подавай.

Демокрит. Не пей тотчас с горячей пищей, смешай прежде с чем-нибудь холодным и плотным…

Крито. С чем? С какой-нибудь коркой хлеба или пирогом или чем-то мясным.

Симонид. Ах, рыбу с мясом в одной и той же трапезе? Море смешивается с землей. Это запрещают врачи.

Скопа. Напротив, это врачам нравится.

Симонид. Думаю потому, что это им полезно.

Скопа. Тогда почему запрещают врачи?

Симонид. Я ошибся, надлежало придерживаться сказанного медициной, а не врачами. Но какова та рыба?

Скопа. Подавай на стол по порядку. Сначала жареного морского волка с уксусом, затем вареный палтус с соком пряного щавеля, поджаренный морской язык, парную щуку и кефаль, соленую щуку (будь осторожен!), свежежареного тунца и тунца в маринаде, поджаренные анчоусы, пирожки с краснобородкой, муреной и форелью, пряные от многих ароматов, пескарей жареных, омаров и вареных раков. Приобщи блюда с окрошкой, с чесночной приправой, перечным соусом.

Симонид. Я же о рыбе говорю, но есть ее я не буду.

Крито. Если филолог начнет развивать спор о рыбе, то есть о вещи очень неопределенной и очень спорной, вы начнете нам устраивать обеденные ложи, там надо будет возлежать.

Скопа. Никто не соизволит даже испробовать. Унеси это.

Симонид. Однако некогда роскошные римские пиры, которые сами они (римляне) обычно называли великолепными, состояли из рыбных блюд.

Крито. Так изменились времена, хотя даже и теперь [это] у некоторых [все еще] продолжает существовать.

Скопа. Приносите жареное, цыплят, куропаток, дроздов, уточек, чирков, голубков, кроликов, зайчиков, телятину и козлятину; подливку или соусы, уксус, кислый соус из незрелого винограда (omphacium), острый на вкус (oxipora), плоды (яблоки) также целебные, и цитрусовые, балеарские маринованные оливки, расколотые (quassas) и сохраненные в рассоле.

Демокрит. Бетийских нет?

Скопа. Более приятного вкуса балеарские.

Крито. Что станется с теми огромными созданиями – гусем, лебедем, павлином?

Скопа. Покажи только и унеси в кухню.

Полемон. Гм, павлин! Где Гортензий, кому он был в удовольствие? [252]

Симонид. Убери ягненка.

Скопа. Почему он удаляется? Это мясо молодого барашка.

Симонид. Потому что он вреден для здоровья. Говорят, что он не выходит другим путем, нежели тем, каким вошел.

Крито. Я видел, как кто-то поедал косточки слив как страус.

Скопа. Из какого мяса эти паштеты?

Крито. Этот из оленьего.

Скопа. Этот из мяса дикой козы (серны), тот, думаю, – из кабаньего.

Крито. Я бы предпочел самые пряности, чем мясо.

Симонид. Именно так, даже вещи горькие приправа делает сладчайшими.

Крито. Есть какая-нибудь приправа для всей жизни?

Демокрит. Справедливость души.

Крито. Я назову нечто другое, более значительное и высокое.

Демокрит. Что же это такое по сравнению с моим [определением]?

Крито. Милосердие, которое включает справедливость души, служит самой подходящей и самой приятной приправой и для всех дел, тяжелых, легких, средних.

Скопа. Налей белого испанского вина в высокий бокал с ручкой во всю его высоту и обнеси сотрапезников.

Демокрит. Что ты готовишься сделать? В конце обеда даешь нам крепкое и превосходное вино? После этого надо пить более разбавленное, если мы хотим позаботиться о здоровье.

Симонид. Мне кажется, ты верно советуешь. Ведь надлежит, чтобы холодные вина были самыми последними на пиру, они своей тяжестью пищу доводят до нижней части желудка и удерживают пары, нападающие на голову.

Скопа. Унеси это, удали круглые и четырехугольные столики, дай десерт (secunda mensa); ведь никто никуда, по крайней мере, не протянул руку.

Крито. Я в начале [пира] настолько алчно поглощал пищу, что теперь потерял аппетит.

Демокрит. Также и я стремлюсь не аппетитом, а страстью к первой трапезе, затем насыщаюсь.

Полемон. Не знаю, что я ел из рыбы, этот вкус меня совершенно оттолкнул.

Симонид. Разве при таком великолепии десерта и деликатесов остается страсть к иным лакомствам? Груши, яблоки, разнообразный сыр, но моему вкусу соответствует сыр из кобыльего молока.

Крито. Не думаю, что тот из кобыльего молока, но фригийский, из молока ослицы, он привезен, по крайней мере, из Сицилии в форме столбика и квадрата; когда его разбивают, он раскалывается на пластинки или [как бы] лубяные дощечки для письма.

Демокрит. Этот сыр, хотя и британский, пористый. Он не будет вам, на мой взгляд, приятен.

Крито. Но и не этот пористый – голландский. (А) этот пармский очень плотный и, кажется, достаточно свежий. А тот пенаффеллиус [испанский] легко поспорит с пармским.

Демокрит. Это не пармский, а из Пьяченцы.

Крито. Пусть, если угодно. В Германии повсюду приятен сыр старый, рыхлый, толченый и червивый.

Симонид. Кто ест такой сыр – жаждет, и ест – чтобы пить.

Скопа. Пекарь-кондитер слишком задерживается; почему не приносит испеченных в глиняной посуде пирогов (stribilitas [253] и artolagana [254]), и сладостей [изготовленных] в маленькой сковороде с введением кипящего масла, с налитым сверху медом?

Крито. Дай мне крупных фиников отведать, чтобы поддержать себя, возможно, этой ночью я не буду есть ничего другого.

Скопа. Возьми в таком случае всю эту ветку. Хочешь [что-то] из гранатов?

Полемон. Эй, мальчик, убери от нас этот дикий финик. Дай то, что для еды.

Скопа. Убеждаю вас пить. Вы знаете мнение Аристотеля: легкий десерт изобретен, чтобы он нас приглашал к питию, чтобы пища не переваривалась в сухости.

Крито. Стало быть, надлежит, чтобы изобретатель был или моряком, или рыбой, которые до такой степени боялись сухости.

Скопа. Принеси то, что обычно называется печатью желудка. После чего нет ничего ни для еды, ни для питья: солдатский пайковый хлеб, сладкое яблоко, кориандр, покрытый тростниковым сахаром; это надо пожевать, не есть, а сухой остаток изжеванного выплюнуть. Собери куски и остатки в корзину. Принеси душистую воду, розовое масло с цветами яблони-целительницы.

Полемон. Воздадим Христу благодарности.

Мальчик. «Воздаем благодарности тебе, Отец, Который так много сотворил для пользы человека; будь благосклонен к тому, что по Твоей милости мы пришли к этому пиру Твоего блаженства».

Полемон. Воздадим теперь благодарности хозяину.

Крито. Давай ты.

Полемон. Это сделает Демокрит, который силен в этих делах.

Демокрит. Я не мог бы воздать тебе благодарности по заслугам. Ибо ты видишь, в этом государстве все Вакхом приведено в беспорядок. Но произнесу слова, каковые Диоген сказал Дионисию, ибо запомнил их: «При ускользающей памяти и заплетающемся языке при таком возлиянии ты будешь иметь прощение» [255].

Скопа. Говори все, что будет угодно, это спишется на вино.

Демокрит. Ты утомил, Скопа, себя самого, жену, слуг, служанок, соседей, поваров, пекарей, чтобы нас изнурить больше едой и питьем. Сократ, придя на многолюдный рынок, мудро воскликнул: «О бессмертные боги. Сколь во многом я не нуждаюсь!» [256] Ты, напротив, мог бы сказать: «Все это, каждая часть из этого, есть то, в чем я нуждаюсь». Природе нравится скромное, и она поддерживается и укрепляется им. А столь многое, столь разнообразное подавляет природу. Плиний заслуженно [пишет], что разнообразие пищи пагубно для человека, [еще] пагубнее разнообразие услад [257]. Мы возвращаем отсюда домой [столь] отягощенные тела, возвращаем души, обремененные и угнетенные едой и питьем, что не можем заниматься никаким человеческим занятием. Так что посуди, должны ли мы благодарить тебя? [258]

Скопа. Не это ли благодарность от вас? Так вы отплатили за столь прекрасный обед?

Полемон. Действительно так. Ведь в чем большее благодеяние, нежели в том, чтобы ты стал мудрее? Ты нас домой возвращаешь поистине животными, мы хотим в доме твоем оставить тебя человеком, чтобы умел ты заботиться о своем и чужом здоровье и жить по потребностям природы, а не согласно развращенным глупостью взглядам. Будь здоров и будь благоразумен.

XVIII. Опьянение

Азотус, Триконгиус, Абстемиус, Главция [259]

Азотус. Что ты говоришь, Триконгий? Нас Брабантус принял вчера так хорошо!

Триконгиус. Пусть будет ему плохо. Я всю ночь не мог успокоиться. Меня, извините за выражение, рвало. Я после извивался по всей постели, то на середине ее, то на краю, казалось, что извергну глотку и желудок. Теперь из-за головной боли ни глаза, ни уши у меня ничего не воспринимают, кажется, что тяжелый свинцовый лист лег мне на лоб и глаза.

Абстемиус. Крепко стяни лоб и виски повязкой и покажешься царем.

Триконгиус. Или сам ты скорее Вакхом, от которого обычай увенчиваться диадемой распространяется на царей [260].

Азотус. Возвращайся домой и проспись от опьянения (хмеля).

Триконгиус. Прямо-таки домой? Ничего так я не избегаю и не отвергаю, как дом и крикливую жену. Если бы она меня теперь увидела, то ее гомилии были бы длиннее, чем у Хризостома [261].

Абстемиус. И это ты называешь изрядно угоститься?

Главция. Так и есть. Ведь [оба – Триконгиус и Азотус] хорошо (пробе) промыли горло и глотку.

Абстемиус. А руки?

Главция. Ни разу.

Азотус. Напротив, [промыли] вином и молоком, пока в чаши друг друга мы совали руки.

Главция. Что может быть сказано приличнее? Именно [совали] пальцы, клейкие от жирной мясной подливки.

Абстемиус. Молчи ради Бога! Кто может слушать без рвоты вещь столь непристойную, тем менее видеть [ее] или пробовать того самого вина или молока?

Азотус. Да хранит Бог! Неужели ты, Абстемий, до такой степени нежен, что не можешь ушами терпеливо переносить это? Что бы ты сделал со вкусовыми ощущениями, как у нас? Но послушай ты, Триконгиус, сладчайший собутыльник, пошлем какого-нибудь мальчика, который принесет нам в этой глиняной фиале того же вина; нет никакого более надежного средства от этого зелья (veneno).

Триконгиус. Достоверно ли оно?

Азотус. Почему бы ему не быть таким? Помнишь стихи, которые поет Колакс (льстец): «Для исцеления от укусов ночной собаки возьми из волос той же собаки».

Главция. Расскажи, пожалуйста, о пире.

Абстемиус. Не рассказывай, если не хочешь, чтобы меня вырвало всем, что у меня в желудке, с самими внутренностями.

Главция. В таком случае расскажи немного.

Азотус. Расскажу подобающим образом, чтобы не было никак извинений.

Главция. Начинай, прошу, слушай внимательно, Абстемий.

Азотус. О мой Главция, прежде всего узнай от меня, что нет никого из рода людей, кто может сравниться с приятным и щедрым устроителем пира. Некоторые хвастаются ученостью в разных вещах, то есть чистым вздором, другие восхваляют опыт и благоразумие, накопленные практикой. К чему это? Есть те, кто имеют богатства, но не осмеливаются расходовать, жалкие! Что помогает их сохранить? (А этот) радушный устроитель пира всюду помогает, всюду приятен, даже только видом своим он развеселит и удалит печаль души, если есть в ней какое несчастье, или воспоминанием о пире, или надеждой, а также ожиданием; все другое, что зовется благами души и [чего] я не вижу, ничтожно и бесплодно.

Абстемиус. Прошу тебя, Азоте, [скажи], кто автор столь доброго мнения?

Азотус. Я и все мне подобные, то есть большинство из Галлии, Бельгии, от рек Сены до Рейна. Только с нами расходятся некоторые людишки, конечно, жалкие и крайне скупые, которые, завидуя у Абстемия его имени [262], хотят называться благоразумными; либо некоторые напичканные неким высоким представлением о мудрости, то есть пустом звании; да мы (то есть большая и главнейшая часть людей), смеемся над ними.

Абстемиус. Что я слышу?

Главция. В этом он не ошибается, если и пьян. Ведь нигде ученость не ценится меньше, чем в Бельгии; мужа выдающейся учености они считают не иначе, чем того, кто шьет и ткет.

Абстемиус. Однако учатся здесь многие и небезуспешны.

Главция. Родители приводят маленьких детей в школы, словно на работу, что поможет им впоследствии прокормить себя. Даже сами ученики, невероятно сказать, сколь мало ценят своих наставников, удостаивают сколь малого почета и до такой степени скудного вознаграждения, что доктора, выдающиеся и высшего звания, едва ли могут себя содержать.

Азотус. Это чуждо завязавшейся беседе, вернемся к пиру [263]. Я предпочел бы слушать об этом; и оставим уже, наконец, эти ученые разговоры, которые действительно бесплодны. Не знаю, как вы, итальянцы, цените ученость, мне во всяком случае кажется, что эта вещь не только очень бесполезная, но даже вредная.

Абстемиус. То же самое, что и тебе, кажется быку и свинье, и нам казалось бы, если бы у нас было не больше ума, чем у тебя.

Азотус. Конца не будет. Итак, слушай же. Прежде всего, мы возлегли, строгие и серьезные, трапеза священна, повсюду молчание и покой. Мы начали доставать каждый свой ножичек, делали вид не приглашенных, но поступающих неохотно, и притом делали это, так сказать, вынужденно; на самом деле, делали очень вяло. Ибо еще не разгорячились души свободным жаром. Каждый прилаживает свою салфетку к плечу, некоторые также к груди, другие протягивают салфетку на колени. Берет хлеб, осматривает, переворачивает, если было [на нем] что-то от угля и пепла, очищает, и это все [делает] спокойный и медлительный. Некоторые начали обед с питья. Другие, прежде чем выпить, взяли немного винегрета и соленой говядины для возбуждения спящего вкуса и подстегивания вялости. Первым был кубок с пивом, чтобы холодный камень был подложен под жар вина. Священная жидкость была принесена сначала в узких и маленьких бокалах, которые больше разжигали жажду, нежели ограничивали ее. Хозяин – человек приветливый, никого лучше его и даже равного ему не было во всем этом регионе, во всяком случае, на мой взгляд (будь это сказано без какой-либо несправедливости); он приказывает принести самые вместительные бокалы. И стали обильно пить по греческому обычаю, как говорил там какой-то филогрек, который некогда учился в Лувене. Тогда мы начали разговаривать, затем возбуждаться, повсюду веселость и широко разносится смех. О, трапезы и ночи богов! Выпили за здравие друг друга и делали это с большой подобающей доброжелательностью; нельзя было собутыльника обмануть особенно в такое время.

Абстемиус. Справедливо, когда говорится не о чаше вина, а о чувстве и уме, главных вещах в человеке. Но чтобы об этом деле, столь приятном и радостном, ты и я поговорили, сначала тебя следует спросить: ты не пьян?

Азотус. Нет, конечно, и это легко узнать из строя моей речи, ведь если бы я был [таковым], подумай, мог бы я до такой степени складно сообщать это.

Абстемиус. Правильно. Кроме того, согласно стишку мима, я спорил бы с отсутствующим. Прежде всего, почему вы не строите в этой области какой-нибудь храм, посвященный Вакху, творцу этой небесной влаги?

Азотус. Это ваше [дело, тех], кто имеет в Риме храм в честь Сергия и Вакха [264]. Нам достаточно совершать ему всюду жертвоприношения [священные обряды]. И, возможно, мы возвели бы храм, если было бы известно, кто был тем творцом [небесной влаги]. Ведь я слышал, что об этом деле велся спор между некоторыми учеными. Есть те, кто считает, что первым был Ной, кто пил вино и был пьян [265].

Абстемиус. Оставим это. Скажи-ка, какое вино пили?

Азотус. Что для нас важно, какое вино или из какой страны? Пусть вино имеет только название и цвет, этого нам достаточно. Те наслаждения пусть ищет галл или итальянец.

Абстемиус. Какое может быть наслаждение, когда ты не испытываешь вкус того, что вливаешь в тело?

Триконгиус. Возможно, некоторые что-то испытывают вначале благодаря чистому вкусовому ощущению, но потом [в скором времени] – искаженному (испорченному): из-за такого изобилия жидкости они теряют всякий вкус.

Абстемиус. Так вот с уничтожением [теперь] жажды не остается никакого наслаждения, ведь оно все состоит в удовлетворении естественных желаний. Так что пить без жажды или есть без голода есть своего рода мучение.

Триконгиус. Ты считаешь, Абстемий, что мы напиваемся для наслаждения или что больше – для веселья?

Абстемиус. [Напиваясь так], вы потому гораздо хуже животных, которые побуждаются естественными страстями, вас же туда не ведет разум и не влечет природа.

Триконгиус. Нас ведет туда застольное общество, и, несведущие, мы мало-помалу напиваемся допьяна.

Абстемиус. Сколько [существует] вас, напившихся допьяна, сколько других вы видели пьяными?

Триконгиус. Каждый день очень многих.

Абстемиус. Не достаточно ли поэтому столь многих наглядных доводов для того, чтобы избежать такого отвратительного дела? Ведь животное даже при одном опыте стало бы осторожнее.

Главция. А знаешь, насколько нежно любят их [напившихся] сами их товарищи [собутыльники], благодаря которым они превращаются из людей в животных? Пока пьянствуют, отдали бы им душу, (а) ушедши оттуда, едва их узнают, и жизнь и душу каждого из них не захотят выкупить за сестерций.

Абстемиус. Из каких бокалов вы поглощали вино и каким образом?

Азотус. Сначала были принесены стеклянные, немного спустя, из-за опасности их разбить, были выданы серебряные. В вино мы набросали трав, так как этому способствовало время года. Немного спустя – мясную подливку, молоко, животное масло, слизистый густой сок.

Абстемиус. О гадость, непереносимая даже животными!

Триконгиус. Насколько трагически ты бы воскликнул, если бы узнал, что одни в бокалы других суют руки, бросают скорлупу яиц, кожицу плодов и орехов, косточки олив и слив!

Абстемиус. Воздержись от рассказов об этом, если не хочешь, чтобы я спасся бегством в какие-нибудь леса.

Триконгиус. Слушай меня внимательно, Главция. Некоторые из них, совершая путь, приносят рог охотника, полный, как и должно, пыли, соломинок, пуха и другой грязи, (и) из этого мы пьем.

Главция. Что?

Триконгиус. Что же? Вино.

Главция. О нет, разум.

Триконгиус. Так и есть. Пропив разум, мы пользовались вместо чаш горшками не очень чистыми, взятыми c припостельной скамейки [266].

Абстемиус. Каково было завершение пира, как бы драмы?

Азотус. Полы утопали в вине. Мы все упились, прежде всего хозяин, человек крепкий, героически свалился два или три раза под стол.

Абстемиус. О, славная победа и в битве прекраснейшей и достойной хвалы! Но все-таки всех вино победило?

Азотус. Да.

Абстемиус. О ты, несчастный! Почему ты считаешь, что ты пьяница?

Азотус. [Потому что] хорошо и по желанию души благоволил (уступал) Гению [267].

Абстемиус. Какому Гению, доброму или злому?

Главция. Если ты правильно во все вникнешь, нигде не найдешь, кому [какому Гению] благоволят те, которые повинуются порокам и низменным страстям души – ни к душе, ни к наслаждению, ни к какому-либо другому делу, чему иные благоволят, [они не снизойдут]. А пьянство означает лишить способности чувства, выйти из власти разума, суждения, мысли; ясно, из человека [пьяница] становится или скотиной, или камнем. Что последует далее? Даже если я никогда не видел пьяных, однако легко догадаться: говоришь и не знаешь, что говоришь; если тебе доверено что-то тайное, что следует более всего скрывать, разболтаешь; а также говоришь то, из-за чего себя и своих и часто отечество и всю провинцию введешь в большую опасность; никакого различия между другом и недругом, женой и матерью, ссоры, брань, вражда, побои, раны, увечья, убийство.

Триконгиус. Даже без оружия и крови. Ведь немало людей связывают пьянство со смертью.

Главция. Кто не предпочитает сидеть дома с какой-нибудь собакой или кошкой, чем с пьяным? Ведь у тех животных больше ума.

Абстемиус. А после пьянства – несварение желудка, ослабление нервов, паралич, болезни костей, тяжесть в голове и во всем теле, притупление всех чувств, угасает память, острота ума притупляется, откуда оцепенение во всем рассудке и в мышлении, и в рассудительности, и в красноречии.

Азотус. Я уже начинаю понимать, что пьянство – большое зло. После этого я действительно постараюсь пить лишь для веселья, а не для пьянства.

Главция. Веселье – это ворота для пьянства, никто не приходит пить с намерением опьянеть, но, выпивая, оживляется (веселится), сразу же после следует опьянение, ведь трудно заметить предел веселости и потом в ней оставаться. Ненадежен шаг от веселости к пьянству.

Абстемиус. Пока вино в бокале, оно в твоей власти, когда в теле, ты в его [власти], ты уже не имеешь его, а принадлежишь ему; когда пьешь, ты руководишь вином по своей прихоти, после того, как выпьешь, оно будет управлять тобой по-своему.

Азотус. Что в таком случае? Никогда не следует пить?

Абстемиус. Когда глупцы избегают пороков, они бегут в противоположную сторону. По крайней мере, следует пить, но не напиваться.

В этом учит неразумных животных одна природа, неужели та же природа не научит человека с помощью его разума? Ты будешь есть, когда будешь голодным, пить, когда будешь жаждать. Голод и жажда напомнят, сколько, когда, до каких пор следует есть и пить.

Азотус. Что, если я всегда буду жаждать и не смогу ослабить жажду, не став пьяным?

Абстемиус. Пей так, чтобы нельзя было опьянеть.

Азотус. Состояние моего тела не переносит этого.

Абстемиус. А что, если бы ты настолько проголодался, что не смог насытиться никакой пищей, кроме как измучиться [от голода]?

Азотус. Но это было бы не голодом, а болезнью.

Абстемиус. Конечно, нужна была бы медицина для устранения того голода, а не пиры. Не правда ли?

Азотус. Почему бы нет?

Абстемиус. Вообще говоря, тебе нужны были бы врач для этой жажды, а не трактирщик, и обращение по поводу питья к торговцу лекарствами, а не в винный погребок. Это не жажда, а болезнь, и притом опасная.

XIX. Королевский двор

Агриус, Софрониус, Холоколакс [268]

Агриус. Почему столь многие сопровождают короля в столь разном убранстве?

Софрониус. Но почему ты смотришь скорее не на лица, а на убранство и одежду? Ведь больше различных и разнообразных лиц, чем убранства и одежды.

Агриус. А в чем смысл [разговора] о лицах?

Софрониус. Ведь одеваются то по средствам, то из соображения достоинства или рода, часто также из амбиции каждого или из тщеславия. Многие также используют в одежде изящество как приманку и сеть (pro hamo et reti) для того, чтобы добиваться благосклонности или короля, или знати, нередко чувств девушек. Лицо же следует настроению души, оно почти такое, каков внутренний облик души.

Агриус. Но почему столь многие сюда собираются?

Холоколакс. Разве не подобает, чтобы многие были там, где глава и правитель всей провинции?

Софрониус. Справедливо. Но многие не столь смотрят на государство, сколь на частное [частные вещи, находящиеся в личной собственности], и следуют за тем, в чьих руках управление не столько родиной, сколько имуществом [состоянием].

Холоколакс. Почему бы нет, когда, пожалуй, всё – охота за деньгами (pecuniae venalia).

Софрониус. Но так говорят те, душа и ум которых совсем ничего из себя не представляют, здоровье же и дарования тела ничтожны.

Агриус. Зачем к этой дворцовой суматохе (tumultu) [подходить] с таким философским умозрением? Я же предпочел бы узнать от вас, каковы те [придворные] в таком большом количестве, столь разного вида и внешности.

Холоколакс. Ради тебя я все рассмотрю по порядку. Ведь Софроний, насколько понимаю, не очень вращался при дворах, я же посетил в свите все дворы, [всюду] проник, осмотрел, внимательно разглядел, будучи всем всегда приятным и доставляющим удовольствие.

Софрониус. Откуда, думаю, и прозвище себе приобрел.

Холоколакс. Ты понимаешь. Но, слушай, Агри: тот, к кому устремлены уши, глаза, ум всех, есть король, глава государства.

Софрониус. Верно, король, и потому, когда он мудрый и честный, – это благо, но когда злой и безумный – погибель.

Холоколакс. Тот, кто следует позади, мальчик, сын его, наследник, кого в греческом дворе называли δεσπότης, то есть господин, в Испании называют принц (principem), в Галлии – дофин (delphinium). Те, украшенные ожерельями, в одеждах из чистого шелка, золотистых, – знатнейшие люди королевства, отмеченные званиями за военные подвиги – князья (principes), герцоги (duces), главы пограничных территорий (praesides limitanei), которых называют marchiones, графы (comites), мужи, которые называются варварским словом «бароны» (barones), рыцари (equites). Тот – начальник конницы, кого в народе называют comitem stabilem [269] (начальник конюшни), именем, взятым из греческого двора, где он именовался magnus conestabulus, как глава (начальник) (prefectus) моря – адмирал. Есть и префект претория, который не только руководит дворцом, но также и охраной, кого во времена Ромула называли префектом быстрых (praefectus celerum), а саму охрану быстрыми (celeres) [270].

Агриус. А кто те, в одеждах, спускающихся до пят, с большой строгостью на лице?

Холоколакс. Советники короля.

Софрониус. Надлежит, чтобы те, которых государь (princeps) использует для совета, были в высшей степени благоразумными, c опытом в больших делах и в решении [их] со строгостью и с соблюдением высочайшей меры (умеренности).

Агриус. Почему так?

Софрониус. Потому что они уши и глаза государя и даже всего королевства. И это тем более, если король слеп и глух, охвачен своими страстями или наслаждениями либо невежествен.

Агриус. Даже при одном безглазом и другом глуховатом они также уши и глаза?

Софрониус. Хуже слепота и глухота сердца.

Холоколакс. За теми, кто в советниках, следуют писцы, и их немало, и они не одного звания; затем те, кто управляет или заведует имперским имуществом, сборщики [податей], государственные казначеи, начальник государственной казны, управляющий казной и судебный защитник казны (advocatus).

Агриус. Кто те щеголеватые и нарядные юноши, которые всегда следуют за королем и находятся подле него, одни с улыбкой, другие с открытым ртом, словно обязанные восторгаться?

Холоколакс. Это свита приближенных [самых близких] друзей – радость и утеха короля.

Агриус. Почему тех двух входящих сопровождают многие с нахмуренными лицами (vultuosi)?

Холоколакс. Потому что у короля к ним [тем двум] особое доверие, один префект священного хранилища, или глава секретарей[писцов], другой – секретных бумаг, у кого есть бревиарий [статистический обзор] государства. Равным образом [также] он [как бы служит] у государя в качестве памяти (a memoria); по этой причине столь многие ежедневно предлагают свои услуги, чтобы память его воскрешать и восстанавливать, поскольку он есть память государя. Те же, кто хмурит лица, являются спорщиками [тяжущейся стороной], которые преследуют свои интересы, и их дела никогда не находят конца из-за долгого непрерывного ряда затягиваний. Те двое, которые гуляют в портике, – префекты, один в опочивальне, другой в королевской конюшне, они имеют под собой многих других слуг в опочивальне и конюхов. Но войдем в королевский обеденный зал.

Агриус. О, какая толпа! Какая подготовка, столь беспокойная и с мелочной тщательностью!

Софрониус. Это же будешь наблюдать с бóльшим восхищением, если узнаешь, к сколь легкому делу оно относится, это действительно подобно тому, как подверженный морской болезни человек съел одно яйцо и выпил немножечко вина.

Холоколакс. Вот распорядитель этого пира семи дней с индийской тростью, вот юноша виночерпий. Еще не вошел устроитель пиршества.

Агриус. Кто будет обедать с королем?

Холоколакс. Кто поистине был бы столь блажен, кто мог бы возлежать на пиру богов? [271]

Софрониус. Но некогда на королевскую трапезу приглашались пировать только начальники войска, только мужи славного рода, в иных случаях [люди], выдающиеся или делами, или образованностью, от слов которых король становился лучше и мудрее. Но высокомерие готов и других варваров породило этот наш обычай.

Холоколакс. Знатнейшие имеют своих приспешников, оруженосцев, взрослых, мальчиков-слуг, мальчиков пеших и на лошади. Среди них прославленные богатые, которые принимают многих на надлежащей трапезе. Другие, которым это в тягость, посылают друзьям корзинки с провизией или деньгами, и это полезнее более бедным друзьям. Но хорошо пировать имеет больше блеска.

Агриус. Кажется, я вижу в той столовой другой род людей.

Холоколакс. Это гинекей, там обитает королева со своими матронами и детьми. Посмотри, как входят и выходят из Парфенона [272], словно пчелы из улья, юноши – поклонники, рабы страсти.

Софрониус. Часто и старики вдвойне дети.

Холоколакс. Нет большего наслаждения, чем слушать остроумно придуманные речи их или поэмы, песенки, предрассветные мелодии, разговоры с девушками, видеть танцы, прогулки, разнообразие цветов в насаждениях, виды и формы одежд. Они имеют мальчиков-писцов, через которых посылают и возвращают обратно послания. А те объявляют и возвещают их там и тут. С какой ловкостью, тщательностью, воспитанностью, Боже праведный, с обнаженными головами, преклонив колена и даже став на колени! Случается ежедневно слушать и видеть что-то новое, неожиданное, выдуманное или сказанное остроумно и тонко, сделанное смело, или искусно, или легко.

Софрониус. Напротив, небрежно.

Холоколакс. Какое счастье больше? Кто мог бы от такого удовольствия уклониться?

Софрониус. Колакс, Колакс! И ты без любви безумен и без вина пьян. Какая глупость может быть больше, чем описанная тобой!

Холоколакс. Не знаю, как получается, что из школ, как ты можешь видеть, многие уходят, а пришедшие во дворец, в нем старятся.

Софрониус. Они подобны тем, которые выпили бокал у Цирцеи [273]; оставив разум и переродившись натурой (природными свойствами) в животных, они не захотели затем выйти и вернуться к природе и состоянию людей.

Агриус. Но когда каждый вернется в свой дом, что все они делают? Чем занимаются, чтобы, по крайней мере, коротать время?

Софрониус. Почти все они не делают ничего более серьезного, чем то, что ты видишь. И притом для них досуг – родитель и кормилица многих пороков. Играют же в кости (taxillum), карты, alveolo, словесные баталии [274]; другие проводят пополуденные часы в тайном злословии и искусной брани, то есть дома сидят сложа руки; некоторые попадаются на удочку вертопрахам и шарлатанам, по отношению к которым они очень щедры, к прочему – скупы и скаредны. Но главная порча двора – лесть каждого относительно всех других и, что хуже всего, самих себя. Она [лесть] приводит к тому, что никто никогда ни о себе, ни о товарище не услышит надлежащую истину, разве случайно в ссоре [в тяжбе, суде], и эту истину он мало принимает за истину, но за оскорбление.

Холоколакс. Этот заработок теперь очень прибыльный [275]. Ты с твоей правдивостью будешь усердно голодать, я, улыбаясь, льстя, все одобряя и хваля, сделаюсь богатым.

Агриус. Не могут ли короли исправить этот вред?

Софрониус. Легко, только бы захотели. Но одним [людям] эти нравы по душе, поскольку подобны их собственным, другие сами для себя выбирают те занятия, в которых никогда не будет времени думать о чем-то справедливом и разумном; недостает и тех, которые, будучи ленивы душой и нерадивы, считают, что к их заботам не относятся нравы их дома и семьи, в действительности они относятся не менее, чем для каждого из нас свой собственный дом.

XX. Мальчик-принц

Моробулус, Филиппус, Софобулус [276]

Моробулус. Что делает твоя светлость Филипп?

Филиппус. Читаю и изучаю, как сам видишь.

Моробулус. Конечно, вижу и с болью: утомляешь себя и очень сильно изнуряешь свое тельце.

Филиппус. А что я тогда бы делал?

Моробулус. То, что другие – знать, государи, благородные и богатые мужи. Ездить верхом, беседовать с девочками твоей августейшей матери, учиться искусству владеть оружием, играть в карты и мяч, прыгать, бегать – эти занятия благородных людей, как видишь, приятнейшие. И если они [эти люди] наслаждаются такими развлечениями, которые наконец-то достойны допускаться в твою семью, что подобает делать тебе, сыну и наследнику такого государя?

Филиппус. А что, занятие наукой (studium literarum) ничему не помогает?

Моробулус. Как-то помогает, но тем, которые должны быть допущены к священному служению, или тем, которые тем искусством будут добывать себе средства пропитания, к примеру, одни в сапожном мастерстве, другие в ткачестве и прочих доходных ремеслах. Поднимайся, прошу тебя, выбрось книги из рук, пойдем на прогулку, хотя бы на минутку, чтобы подышать.

Филиппус. Мне теперь не позволено Стуникой и Силицео [277].

Моробулус. Кто такие Стуника и Силицео? Разве не твои подданные, над которыми ты имеешь власть, а не они над тобой?

Филиппус. Стуника – мой воспитатель, Силицео же – наставник в грамоте (institutor litterarius). Они при этом мои подданные или, вернее, отца, но отец, кому я сам подданный, поставил их надо мной и подчинил меня им.

Моробулус. Ради чего отдал отец твою светлость в подчинение этим людям?

Филиппус. Не знаю.

Моробулус. Ах, недостойнейшее [это] дело!

Софобулус. Совсем нет, о сыне, напротив, он сделал их твоими слугами, которые, по его воле всегда связаны с тобой, всегда устремляют глаза, уши, душу, ум на тебя одного, и те добрые и мудрые люди, каждый, оставив свои дела, занимаются только твоим, не для того, чтобы тебя властно мучить, но чтобы грубые твои нравы сформировать для добродетели, славного деяния, превосходства, не для того, чтобы сделать тебя невольником (mancipium), но чтобы [сделать] истинно свободным и истинно государем. Если ты им не подчинишься, тогда станешь рабом с тяжелой участью, хуже тех, которые находятся здесь среди нас, купленные и проданные из Эфиопии или Африки.

Моробулус. Чья в конце концов была бы власть, если бы он не повиновался тем воспитателям?

Софобулус. Доподлинно не людей, но пороков, которые являются мерзкими и непереносимыми господами любого человека, бесчестного и преступного.

Филиппус. Я недостаточно понимаю то, что ты говоришь.

Софобулус. Но понял, что [сказал] Моробул.

Филиппус. Все очень ясно [понял].

Софобулус. О, сколь счастливы были бы люди, если бы, находя очень быстро смысл и понимание вещей легких и дурных, понимали бы также вещи добрые и полезные. Теперь же происходит наоборот. В этом возрасте пустяки, глупости, мало того, [даже] сумасбродства, к которым тебя побуждал Моробул, ты легко понимаешь, а что я говорил о добродетели, о достоинстве, о всякого рода похвале, понял так, как если бы я говорил по-арабски или по-гетски [фракийски].

Филиппус. Что бы ты посоветовал в таком случае нужным сделать?

Софобулус. По крайней мере, чтобы сдерживать одобрение [т. е. не всегда соглашаться] и не успокаиваться ни от увещеваний того [Моробула] и ни от моих, насколько ты можешь судить о тех и других.

Филиппус. Кто поможет в этом суждении?

Софобулус. Возраст, образование, опыт.

Моробулус. Ах, сколь долгим было бы это ожидание!

Софобулус. Хорошо наставляет Моробул: бросай книги, идем играть и будем играть в игру, в которой избирается один царь; он предписывает другим, что должно делать, прочие повинуются законам игры, ты будешь царем.

Филиппус. Какой будет игра? Ведь если я не буду знать ее, как я могу вести себя как царь?

Софобулус. Что ты говоришь, миленький Филиппчик (Philippule dulcissime), радость Испании? В игре и в делах легчайших, в которых ошибка не доставит никакой опасности, ты не осмеливаешься принять государство, не зная игры, и ты желаешь серьезно посвятить себя [управлению] и править многими и столь большими государствами, не зная положения народа, законов, администрации, наконец, не обученный никакой науке, знающий только смешные нелепости, каковые тебе этот Моробул вливает в душу?

Эй, мальчик, скажи начальнику конюшни, чтобы он привел сюда того неаполитанского коня, необузданного, строптивого и норовистого, на которого Филипп сядет.

Филиппус. Вовсе не того, но другого, кроткого. Ведь у меня еще нет ни искусства, ни сил для управления столь строптивым конем.

Софобулус. Скажи на милость, Филипп, ты полагаешь, что какой-либо лев, тоже неукротим, или конь до того строптив и упрям и не повинуется узде, как народы и сообщества людей, те, которые сходятся и собираются вследствие всяческих пороков, бесчестных поступков, злодеяний и преступлений, вследствие потрясений души, сильных, раздраженных, возбужденных, пылких? Ты не осмеливаешься коснуться коня, а требуешь для управления и руководства народ, более трудный, чем какой-то конь? Но опустим это. Видишь на реке лодочку? Плавание – приятное занятие, наслаждение красотами луга и ивняка. Прошу, спустимся в нее [лодку], ты сядешь за руль и поведешь челнок.

Филиппус. С тем, конечно, чтобы я вас опрокинул и утопил, подобно тому как недавно сделал Пиментелулл?

Софобулус. Ты не хочешь даже лодкой управлять в такой небольшой и такой спокойной реке, потому что не обучен. И пускаешься (осмеливаешься) в море, в волны, бури, бедствия народные, незнающий и неопытный. С тобой случилось прямо как с Фаэтоном [278], который, не умея управлять колесницей, с юношеским пылом попросил [дать] ему [в руки] управление; тебе, думаю, известна эта история. Исократ прекрасно говорил, что в жизни людей имеются две великие вещи – власть [принципат] и священство [жречество], каковых, однако, всякий добивался, как если бы был достойным, всякий думал, что он может хорошо править, будто самый опытный [279].

Филиппус. Понимаю, что точно так же для моего положения и личности самое необходимое в управлении государством – искусство и опытность.

Софобулус. Правильно понимаешь.

Филиппус. Каким образом я достигну этого?

Софобулус. Ты извлек это с собой из материнского лона?

Филиппус. Вовсе нет.

Софобулус. Как в таком случае ты узнаешь, если не выучишься?

Филиппус. Никак.

Софобулус. С какой дерзостью осмеливается этот Моробул здесь советовать тебе забросить те занятия, каковыми воспитывается опытность в этом искусстве и знание других великих и прекраснейших?

Филиппус. У кого тогда это надо заимствовать?

Софобулус. У тех, которые от великих умов это узнавали и сохраняли, из них одни умерли, другие живы.

Филиппус. Как должно учиться у мертвых? Разве мертвые могут говорить?

Софобулус. Разве ты никогда не слышал, как при разговоре назывались по имени Платон, Аристотель, Цицерон, Сенека, Ливий, Плутарх?

Филиппус. Большие имена, [слышал] часто и с огромным восхищением и похвалой.

Софобулус. Сами они и многие другие, им подобные, уже некогда прожившие жизнь, будут разговаривать с тобой, сколько и как будет угодно долго.

Филиппус. Каким образом?

Софобулус. С помощью книг, которые они оставили для обучения потомков.

Филиппус. Почему же их еще не дают мне в руки?

Софобулус. Вскоре будут даны, после того как ты начнешь говорить на том языке, с помощью которого сможешь тех говорящих понимать. Потерпи немного, выдержи эту краткую тяжесть, которую надо терпеливо переносить при изучении первооснов. Затем тотчас последуют невероятные удовольствия. Не стоит удивляться, что те, кто еще не вкусил их, испытывают отвращение к ученым занятиям. А тех, кто опытны, быстрее оторвешь от жизни, чем от книг и познания дел.

Филиппус. Скажи-ка, а кто живые, от которых следует узнать эту мудрость и добрую мысль?

Софобулус. Если ты вступишь на какой-либо путь, у кого в конце концов ты будешь расспрашивать о пути? У тех, которые этого пути никогда не видели, или тех, кто иногда его совершали?

Филиппус. У тех, разумеется, кто совершал.

Софобулус. Эта жизнь разве не является как бы неким путем и постоянным отправлением?

Филиппус. Кажется, так.

Софобулус. Следовательно, кто этот путь прошел? Старики или юноши?

Филиппус. Старики.

Софобулус. Стало быть, надо слушать стариков.

Филиппус. Всех без различия?

Софобулус. Спрашиваешь остроумно. Не всех без разбору, но [их рассказы] как о пути, так и о жизни. Какие из двух узнали дорогу, те, которые путешествовали, ничего не замечая, занимаясь иным, с не менее странствующей душой, чем телом, или те, кто тщательно и внимательно примечал каждую вещь в отдельности и вверял памяти?

Филиппус. Конечно, эти вторые.

Софобулус. А потому в совете о понимании смысла жизни надо ли слушать молодых людей (juvenes), которые этот путь еще не прошли, тем менее юношей (adolescentes), и что совсем глупо и также совсем недостойно, мальчиков (pueri)? К этому не должны быть допущены и неблагоразумные старики, сладострастные, безумные, еще хуже мальчиков, их как столетних мальчиков проклинают божественные прорицания. Уши следует подставлять только старикам с серьезным суждением, с опытом в делах и благоразумием.

Филиппус. Как я их распознаю?

Софобулус. Разумеется, в этом возрасте, сыне, все еще никак. Но как только появится более ценное и более надежное суждение, ты легко это узнаешь, из слов и дел, словно достовернейший знак. Однако же пока ты не силен такой способностью ума, доверься всецело своему отцу, и тем, кого отец дал тебе воспитателями и учителями, управителями и как бы руководителями этого [твоего] слабого возраста, для той дороги, на которую ты еще не вступил. Ведь у отца, которому ты дороже, чем он сам тебе, бόльшая забота о тебе, чем у тебя самого; и в этом деле полезно воспользоваться не только его советом, но и мудрых людей.

Моробулус. Я слишком долго молчал.

Софобулус. Действительно так, вопреки своему обычаю; и этому я уже давно сильно удивлялся.

Моробулус. Разве не твой отец, Филипп, и король Галлии, и многие другие короли и государи без образования [280] и столь тяжелой работы, каковую этот [Софобул] сурово возлагает здесь на твои нежные плечи, управляют королевствами и своей властью держат в повиновении народ?

Софобулус. Нет никакой вещи столь легкой, которая не стала бы тяжелой, если будешь делать против воли. Труд образования не является тяжким в использовании для того, кто охотно его берет на себя, а кто вынужденно, тому должно будет тяжело и невыносимо даже играть, гулять в красивейших местах. Тебе, Моробул, очень жадному молоть вздор, привыкшему всегда к пустякам, услышать или сделать что-то серьезное, подобно смерти. Со своей стороны, многие другие считают жизнь для себя жестокой, если для этого образа жизни не установили свои правила. Сколь много существует [людей], особенно при дворах, для которых нет ничего сладостнее, чем досуг тупой и бездеятельный – приложить руку к какому-нибудь делу, для них вместо пытки. С другой стороны, сколь многие среди народов скорее умрут, чем проведут все дни свои праздными и быстрее утомятся от безделья, чем от душевного рвения в каком-нибудь деле. Но чтобы тебе ответить о Цезаре [императоре] и о короле Галлии, послушай меня в целом о стариках: они, как я посчитал, есть те, кто прошел это пространство жизни. Если все, сколько бы их ни было, прошли какой-то путь, они согласно будут рассказывать, что натолкнулись в пути на место, полное трудности и опасности, из которого ушли измученные и наихудшим образом пострадавшие, что, если на такой же путь они вступят снова, ничего не будут тщательнее остерегаться, чем этой опасности. Как ты считаешь, разве небезрассудному человеку будет свойственно, вступив на тот же самый путь, не вспомнить о такой опасности, не избежать ее?

Филиппус. Я все еще не понимаю, чего ты хочешь.

Софобулус. Тогда я скажу яснее на примере. Представь на реке узкую доску вместо мостика, тебе сообщат, что все, кто бы ни пытался ее перейти, сидя на лошади, падали в воду, подвергали жизнь опасности [и] с трудом были извлечены полуживые. Ты это понимаешь?

Филиппус. Очень хорошо.

Софобулус. А что ты? Разве не покажешься себе безрассудным, если, совершая этот путь, не спустишься с лошади и избежишь этой опасности, которую, как ты слышал, претерпели другие?

Филиппус. Я действительно так бы сделал.

Софобулус. И справедливо. Расспроси еще стариков, какую больше всего неудачу они чувствовали в жизни, что их огорчает и о чем сильно сожалеют, что упустили? Все тебе в один голос ответят: что-то изучавшие, изучали приблизительно, которые же ничего [не изучали], [даже] не трудились, чтобы что-то узнать. Начав эти сетования, они без конца сообщают, что были посланы родителями или воспитателями в школы и к ученым магистрам, однако из-за пустых удовольствий или игр, или охоты, или любви, или соблазненные подобными пустяками, упустили из рук прекраснейшие случаи [возможности] обучения. Поэтому они жалуются на свою судьбу и оплакивают свой жребий и обвиняют самих себя, осуждают, иногда даже проклинают. Разве ты не видишь, что на пути этой жизни состояние праздности и невежества, наиболее враждебное и опасное и единственное из всех, которого особенно следует избегать? И к тому же ты слышишь столь жалкие сетования тех, которые в нем погрязли. Таким образом, со всей заботой и тщательностью должно его остерегаться, [и] отбросив и презрев лень, досуг, любимчиков, негодных и презренных болтунов, надо со всем напряжением души приложить старание к изучению наук и взращиванию доброй мысли. Ты спроси своего отца, хотя еще молодого, и твоего Моробула, уже старика. Вы поймете от них [из их слов], что мое суждение истинно.

XXI. Игра в карты или листы

Валдаура, Тамаюс, Кастеллус, (Лупиан), Манрикус [281]

Валдаура. Какая холодная погода! Какое застывшее и суровое небо, какая тревожная (неблагоприятная) земля!

Тамаюс. К чему призывает нас этот облик неба и земли?

Валдаура. Не выходить из дома.

Тамаюс. А что делать дома?

Валдаура. При ярком очаге изучать, размышлять, думать о вещах, которые приносят пользу уму и добрым нравам.

Кастеллус. Именно это главным образом и надо делать, и ничего не должно быть для человека важнее. Но когда душа ослабеет от этого напряжения, чем она развлечется, по крайней мере в это время?

Валдаура. У разных [людей] разные [виды] отдыха для души, я же больше всего нахожу удовольствие и восстанавливаюсь от игры в карты.

Тамаюс. И характер погоды приглашает к тому, чтобы мы удалились в хорошо закрытую и отовсюду огражденную от ветра и холода комнату, с зажженной печью, с поставленным столом с картами.

Валдаура. Ой, не с картами.

Тамаюс. Я говорю об игральных [картах].

Валдаура. Это годится.

Тамаюс. Тогда надо взять кое-какие деньги и камешки для счета.

Валдаура. Камешки не нужны, если будут в наличии совсем мелкие деньги.

Тамаюс. У меня нет никаких, кроме золотых и крупных серебряных.

Валдаура. Поменяй несколько из серебряных монет на мелкие монеты. Эй, парень, возьми эти монеты – простые, двойные, полуторные, тройные и позаботься у менялы для нас о мелких монетах, простых, двойных, тройных, не больших [не большего достоинства?].

Тамаюс. Сколь чистые эти деньги (монеты)?

Валдаура. Без сомнения, еще новые и недавно отчеканенные.

Тамаюс. Пойдем в игровой форум, где можно найти все готовое.

Кастеллус. Бесполезно, ведь у нас было бы много судей. Зачем ты будешь играть там как на публичной дороге? Будет разумнее вернуться в твой дом и пригласить немногих из [нашего] сообщества, более всего способных оживить душу.

Тамаюс. Твоя комната для этого удобнее, ведь в моем доме нам будут мешать служанки матери, всегда что-то ищущие в женских сундуках.

Валдаура. Итак, в столовую.

Тамаюс. Будет так, идем. Парень, позови сюда к нам Франциска Лупиана, Родерика Манрика и Зойластра [282].

Валдаура. Подожди. Менее всего Зойластра, человека гневного, сварливого, крикливого, клеветника, который из минимальных вещей часто создает жуткие трагедии.

Кастеллус. Ты, действительно, очень правильно предостерегаешь. Ведь если такой парень присоединился бы к нашему отдыху, то это была бы не игра, а серьезная ссора. В таком случае пригласи вместо него Римозула [283].

Валдаура. И не его, если не хочешь, чтобы все, о чем мы будем здесь болтать, до восхода солнца стало известно всему городу.

Кастеллус. Он столь добрый глашатай?

Валдаура. Даже о делах, которые знать ни к чему, а о делах добрых умалчивает благоговейнее, чем Элевсинские мистерии [284].

Тамаюс. Итак, пусть приходят только Лупиан и Манрик.

Кастеллус. Они хорошие товарищи.

Тамаюс. И убеди их, чтобы принесли с собой небольшие монеты. Что же до строгости и серьезности, пусть дома вверят их угрюмому Филопону [285], пусть придут, сопровождаемые шутками, остроумием, дружелюбием.

Лупиан. Будьте здоровы, дружелюбнейшие приятели.

Валдаура. Что означает этот нахмуренный лоб? Разгладьте эти недовольные морщины, разве вам не приказано оставить все размышления о литературе в обиталище муз?

Лупиан. Наши размышления о литературе до того невежественны, что их с презрением отвергли те музы, которые были в храме муз.

Манрикус. Здравствуйте!

Валдаура. Здоровье сомнительно, когда призываешь к сражениям и битвам, в которых именно короли будут участвовать.

Тамаюс. Будьте в добром расположении духа; нападают на деньги (кошелек), а не на горло.

Лупиан. Кошелек часто выступает вместо горла и деньги вместо крови и духа, подобно тем кариям, презрение к жизни которых – орудие королей для проявления своей ярости [286].

Манрикус. Я хочу быть не актером этой драмы, но зрителем.

Тамаюс. Почему так?

Манрикус. Потому что я несчастлив [в игре], всегда ухожу из игры побежденный и опустошенный.

Тамаюс. Знаешь пословицу игроков? Там следует искать тогу, где потерял.

Манрикус. Именно так. Но опасно, пока ищу потерянную тогу, потеряю тунику и сорочку.

Тамаюс. Именно так и случается нередко. Но кто не рискует, не богатеет.

Манрикус. Это мнение золотоискателей.

Тамаюс. Вернее, Janus medium [287] Антверпена.

Валдаура. Он прав. Мы можем играть только вчетвером, нас пятеро, решим жребием, кто будет зрителем остальных.

Манрикус. Я буду без жребия.

Валдаура. Ничего подобного. Никому не должно чинить несправедливости, не воля каждого решает, но жребий: первый, кому достанется [выпадет на долю при раздаче карт] король, тот сядет праздным как зритель, а если случится что-то спорное, – как судья.

Лупиан. Вот вам две целые связки карт, одна испанская, другая галльская.

Валдаура. Испанская здесь не кажется полноценной.

Лупиан. Почему так?

Валдаура. Потому что отсутствуют декады.

Лупиан. Они [испанцы] их обычно не имеют, в отличие от галлов. Ведь карты Испании, как и Галлии, разделены на четыре вида, или фамилии. Испанские имеют золотые монеты, бокалы, жезлы, мечи; галльские – сердца, ромбы, трилистники, лемеха или мячи или стрелы. В каждой семье есть царь, царица, воины, единица, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять; галлы имеют также декады – 10; у испанцев – золото и лучшие бокалы в незначительном числе, мечи и жезлы – напротив. У галлов же более высокие числа (plura) всегда лучшие.

Кастеллус. В какую игру играем?

Валдаура. В «Испанский триумф», и сдающий карты удержит для себя последнюю карту как козырь (indicem chartam), если это будет единица или изображение человека..

Манрикус. Теперь узнаем, кто будет исключен из игры.

Тамаюс. Ты верно напоминаешь. Я сдаю карты: это твоя, это его, это Лупиана, ты – судья [Лупиан].

Валдаура. Я предпочел бы иметь тебя судьей, нежели товарищем [соучастником] в игре.

Лупиан. Добрые слова. [Скажи,] пожалуйста, почему это?

Валдаура. Потому что ты в игре очень изобретателен и софист (cavillator), затем, говорят, что ты овладел искусством раздачи карт (tenere componendi), как тебе будет выгодно.

Лупиан. Моя игра не знает обмана. Но мое усердие кажется при твоем незнании обманом, что обычно случается у неопытных. Впрочем, как тебе нравится Кастеллус? Он, едва выиграв немного денег, покидает товарищей по игре.

Тамаюс. Это, пожалуй, скорее увиливание, чем игра.

Валдаура. Это зло легче, ведь если он будет побежден, то будет связан с игрой прочнее, чем гвоздь, скрепляющий бревна.

Тамаюс. Но будем играть по два: два против двух. Каким образом будем объединяться?

Валдаура. Я, не знающий этой игры, примыкаю к тебе, Кастеллус, который, как я слышу, очень опытен.

Тамаюс. Добавь также, что очень хитер.

Кастеллус. Здесь нет места выбору, все должно быть предоставлено жребию, кому достанется много очков, будут сражаться против тех, у кого меньше.

Валдаура. Пусть так. Сдавай карты

Манрикус. Как я и желал, мы с Кастеллусом находимся на одной стороне, на противоположной обороняются Валдаура и Тамаюс.

Валдаура. Сядем как обычно. Располагайтесь крестообразно. Дай мне это кресло со спинкой, чтобы я спокойнее проигрывал.

Тамаюс. Подставь скамеечку. Сядем же. Бросай жребий, чей первый ход?

Валдаура. Мой. Раздавай ты, Кастеллус.

Кастеллус. Каким образом? Слева направо, по бельгийскому образцу, или, напротив, по испанскому – справа налево?

Валдаура. По этому [испанскому], поскольку используем испанскую игру. Ты отбросил декады (десятки)?

Кастеллус. Да. Сколько карт я дам каждому?

Валдаура. Девять. Но какой будет ставка?

Манрикус. Три денария при каждой сдаче с удвоением ставок.

Кастеллус. Потихоньку, мой Манрике, ты очень спешишь. Это было бы не игрой, но безумием, где в опасности оказалось бы столько денег; как бы ты смог приятно проводить время в таком беспокойном состоянии, [думая], как бы не пропало у тебя столько монет? Достаточно будет одного денария, и [тогда] увеличение произойдет наполовину, очевидно, на 5 ассов.

Валдаура. Правильно считаешь. Так мы не будем играть без ничего[без ставок], что безвкусно (пресно), и не будет огорчений [при проигрыше], что неприятно.

Кастеллус. Каждый из вас имеет девять карт? Семья сердец – владычица [козыри?], и эта королева моя.

Валдаура. Какой счастливый этот знак, несомненно, вернейший – сердца женщин правят повсюду.

Кастеллус. Прекрати разглагольствовать, отвечай на то, что я увеличиваю ставку.

Валдаура. Игра у меня беспорядочная и плохо связанная, я пасую.

Тамаюс. И я тоже; раздавай ты, Манрике.

Валдаура. Что ты делаешь? Не показываешь козыря?

Манрикус. Я хочу прежде сосчитать свои [карты?], чтобы не брать больше или меньше [чем девять].

Валдаура. Ты имеешь на одну больше, чем следует.

Манрикус. Отложу.

Тамаюс. Это не по закону игры, оставь свою обязанность раздавать карты и пусть она перейдет к следующему. Давай карты.

Манрикус. Я не сделаю этого, поскольку еще не назвал козыря (index).

Валдаура. Напротив, сделаешь ради бога.

Кастеллус. Перестань! Что тебе приходит на ум, мой Валдаура? Клятву ты смешиваешь с вещами весьма незначительными, это вряд ли соответствует вещам очень важным.

Манрикус. Что скажешь, судья?

Лупиан. Я в самом деле не знаю, как следует решать в этом случае.

Манрикус. Какого судью мы поставили себе во главе [не имеющего] никакого суждения? Вождя без глаз?

Валдаура. Что в таком случае произойдет?

Манрикус. А что такого? Разве лишь пошлем в Лютецию, которая в этом деле дала бы нам какое-то постановление сената [288].

Кастеллус. Смешай все и снова сдай.

Тамаюс. О, какую игру я выпускаю из рук! Подобная не выпадет мне сегодня на долю.

Кастеллус. Хорошо смешай эти карты и осторожно раздай одну за другой.

Валдаура. Я, напротив, увеличиваю ставку.

Тамаюс. Разве я не предсказал, что не буду сегодня иметь игру, равную этой? Я всегда очень неудачлив. Зачем я взираю на игру, пожалуй, [лишь] глазами (vеl аspicio oculis)?

Кастеллус. Это, однако, означает не играть, но себя мучить. Разве так возбуждаться означает восстанавливать силы, успокаивать душу? Игре надлежит быть игрой, а не беспокойством.

Манрикус. Потерпи немного, не бросай карты, ведь это пустой страх.

Валдаура. Тогда ответь, примешь ли [сумму ставки]?

Манрикус. Принимаю и снова увеличиваю.

Валдаура. Что? Ты надеешься своими жесткими словами обратить меня в бегство? Я не ухожу (не соглашаюсь).

Манрикус. Заяви, наконец, сразу и быстро, ты принимаешь [ это]?

Валдаура. Да, и именно очень охотно, и душа побуждает меня в такой игре сражаться с большей ценой (выкупом) (maiore pretio), но этого между друзьями хватит.

Тамаюс. А что же меня вы не считаете среди живых? Обо мне даже нет никакого упоминания?

Кастеллус. Что в таком случае ты [делаешь] для этого, человек-солома (homo fenee)?

Тамаюс. Я же, со своей стороны, увеличиваю ставку (depositum).

Манрикус. Что скажешь, Кастеллус?

Кастеллус. Теперь ты спрашиваешь меня, после того как из-за твоей игры ставка (depositum) сильно выросла; я не дерзнул бы этот прирост поддержать этой моей игрой.

Валдаура. Отвечай определенно.

Кастеллус. Я не могу так ответить на это. Но [отвечаю] очень неопределенно и с сомнением, и с замедлением, и робко, и по-разному. Разве недостаточно выразительно так сказано?

Манрикус. Бессмертный боже! Какое множество [слов]! Не столь часто град недавно падал. Но прошу тебя, рискнем немного.

Кастеллус. Испытаем, раз это так тебе нравится, от меня же не надейся на большую помощь.

Манрикус. Окажи, однако, какую сможешь, поддержку.

Кастеллус. Нет необходимости для тебя напоминать об этом.

Манрикус. Мы, конечно, побеждены.

Тамаюс. Мы выиграли четыре денария. Тасуй.

Валдаура. Добавляю пять ассов.

Кастеллус. Не знаю, уступлю ли я (an cedam). Однако знаю, что наверняка выйду побежденным.

Тамаюс. Снова другие пять.

Кастеллус. Что ты скажешь на этот вызов?

Манрикус. Что скажу? Ухожу.

Кастеллус. Ты проиграл последнюю игру, позволь мне проиграть ее по моему желанию. Чувствую, что я побежден (уступаю). Но надо выдерживать до тех пор, пока вижу, что какие-то силы живы.

Валдаура. Что ты в таком случае говоришь? Возражаешь?

Кастеллус. Нет, напротив, согласен.

Тамаюс. Ты, Валдаура, не знал этого Кастеллуса? Он в игре тебя превосходит, но он так обычно заманивает пылких, бросающих вызов [игроков] в свою сеть. Смотри, как бы ты необдуманно не зашел туда, где надолго запутаешься в сети.

Валдаура. Благой боже! Как ты смог предсказать, что у меня останется последняя из карт этой масти?

Кастеллус. Я знал все карты.

Валдаура. Это вполне вероятно.

Кастеллус. Так ясно я знал [их] с лицевой стороны (a facie) [не глядя на них].

Валдаура. Может быть, даже с обратной.

Кастеллус. Ты слишком подозрителен.

Валдаура. Ты меня делаешь [таким], пусть это будет сказано не в обиду.

Тамаюс. Внимательно рассмотрим, имеют ли оборотные стороны карт отметки, с помощью чего их можно было бы узнать.

Валдаура. Положим, прошу вас, конец игре, эта игра меня удручает, проходя столь несчастливо.

Кастеллус. Возможно, где угодно, но не в игре порок, а в твоей неопытности; ты не умеешь игру умело направить к победе, но бросаешь карты без искусства, как жребий выпадет, полагая, что нет никакой разницы, для чего раньше, для чего позже отправляешь карту, что в какой момент предпримешь.

Тамаюс. Достаточно всех дел и также наслаждений, и я устал, уже сидя, поднимемся ненадолго.

Лупиан. Возьми этот струнный инструмент и спой нам что-нибудь.

Тамаюс. Что же?

Лупиан. Что-нибудь об игре.

Тамаюс. Песнь Вергилия.

Лупиан. Ее самую или, если предпочтешь, нашего Вивеса, который недавно пел, прогуливаясь, в померии Брюгге.

Валдаура. Гусиным голосом.

Лупиан. Ты спой лебединым.

Тамаюс. Боже! Он [этот голос] лучше, но лебедь поет только перед наступлением смерти.

Играют и дети, играют и юноши и старики.

Ум, серьезность, седина, благоразумие, игра,

Наконец, что есть смертная жизнь с удалением одной лишь добродетели,

Если не нелепость и пустая драма?

Валдаура. Могу вас уверить, что песнь очень выразительна, как если бы [появилась выжатая] из сухой губки (ex spongia arida).

Лупиан. Он сочиняет песнь с таким затруднением?

Валдаура. С большим – или потому что редко [пишет стихи], или что [делает это] неохотно, или потому, что склонность ума влечет его в другую сторону.

XXII. Законы игры

Разные диалоги о городе Валенсия

Боргия, Сцинтилла, Кабаниллиус [289]

Боргия. Откуда ты теперь к нам, милейший Сцинтилла?

Сцинтилла. Из Лютеции [290].

Боргия. Из какой еще Лютеции?

Сцинтилла. О чем же ты спрашиваешь, словно их много?

Боргия. Даже если была бы одна, действительно, не знаю, какова она и где расположена.

Сцинтилла. Лютеция паризиев.

Боргия. Слышал, и притом часто, что называются паризии [291], [а] что Лютеция – никогда. Стало быть, есть Лютеция [тех], кого мы называем паризии. Тогда это причина, почему ты столь долго вовсе не видел Валенсии и [в ней] главным образом игры в мяч знати (in Spheristerio nobilitatis).

Сцинтилла. Я видел одни игры в мяч в Лютеции, другие в гимназиях, те игры гораздо полезнее и превосходнее этих ваших.

Боргия. Прошу [расскажи] какие?

Сцинтилла. Около тридцати гимназий [существует] в знаменитой Академии [292], наполненной всякого рода эрудицией, знаниями и мудростью; учеными преподавателями, молодежью, старательнейшей и наилучших нравов.

Боргия. Толпа (vulgus) людей, надо думать?

Сцинтилла. А что ты называешь vulgus?

Боргия. Отбросы плебса, сыновей сапожников, ткачей, цирюльников, суконщиков и ремесленников этого рода, а также поденщиков.

Сцинтилла. Вы здесь, как вижу, измеряете весь мир по этому вашему городу и считаете, что во всей Европе существуют те же самые нравы, что и здесь. Я говорю, что там очень много молодежи из правящих кругов, знати, благородных и весьма состоятельных людей не только из Галлии, но и из Германии, Италии, Британии, Испании, Бельгии, с восхищением увлеченных образованием, послушных предписаниям и приказам учителей; их нравы формируются не только простым наставлением, но и суровым порицанием, когда нужно, даже наказанием, плетками и розгами, каковые все принимают и переносят с очень сдержанной душой и покорнейшим лицом.

Кабаниллиус. Я слышал многократно об этом из рассказов, когда был в Галлии послом от короля Фердинанда [293]. Но, пожалуйста, оставь теперь это [эту тему] или отложи на другое время. Ты видишь, мы [подходим] к [месту] чудесной игры, ближайшему [к площади] Carrossorum. Ну же, пусть будет уже [сказано] слово о мяче ради нашего удовольствия.

Сцинтилла. Буду признателен, если мы не сядем, а поговорим, прогуливаясь, что будет приятно. Куда пойдем? Сюда к Св. Стефану или туда к Королевским воротам и посетим замок Фернанда, калабрийского герцога [294]?

Кабаниллиус. Нет, как бы случайно не помешать наилучшему государю в ученых занятиях.

Боргия. Будет лучше взять мулов, чтобы разговаривать при поездке.

Кабаниллиус. Чтобы мы не разучились ходить – а погода безоблачная и спокойная, ветер несколько вялый, – лучше будет идти пешком, нежели ехать на лошади.

Боргия. Итак, отправимся по этой стороне через госпиталь Святого Иоанна к Морской улице.

Кабаниллиус. Посмотрим мимоходом достойные красоты.

Боргия. Прочь пешую ходьбу, будет стыдно.

Сцинтилла. Бόльшим позором будет, на мой взгляд, что мужчина зависит от суждений невежественных и глупых девушек.

Кабаниллиус. Не хочешь ли, чтобы мы пошли прямо на улицу Смоковницы и Святой Теклы?

Сцинтилла. Нет, но на улицу Петушиной харчевни, так как на этой улице хочу увидеть дом, в котором родился мой Вивес [295]. Он же [этот дом], как я узнал, находится, если спускаться вниз, слева самым последним на улице; в то же время я бы посетил его сестер [296].

Боргия. Оставь теперь, пожалуйста, посещение женщин. Если хочешь поговорить с женщиной, пойдем к Ангеле Забата (Zabata) [297], с которой будут ученые разговоры.

Кабаниллиус. О, если вы этого желаете, то могла бы присутствовать маркиза Зенете [298].

Сцинтилла. Если верно то, что я услышал о ней, когда был в Галлии, то тема эта более значительная, чем чтобы о ней можно или должно говорить легко, и [притом] тем, кто обсуждает другое.

Боргия. Поднимемся к Святому Мартину, или, скорее, спустимся через улицу Валлезии на площадь Вилле Разе?

Кабаниллиус. По этому пути, затем к месту для игры в мяч (ad spheristerium) Барзии или, если угодно, Маскони.

Боргия. Есть ли у вас в Галлии игры по такому правилу [как у нас] в общественном месте? [299]

Сцинтилла. Я не смог бы тебе ответить о других городах Галлии. Знаю, в Лютеции этого нет. Но частным образом [у себя дома] [игр] много, как в предместьях Святого Якова, Святого Марцелла, Святого Германа.

Кабаниллиус. И в самом городе есть известнейшая игра, что называют Braсchае [300].

Боргия. Играют тем же способом, как здесь?

Сцинтилла. Совершенно тем же, разве лишь магистр игры дает там башмаки и войлочные шапочки, служащие для игры.

Боргия. Какого рода?

Сцинтилла. Башмаки из валеной шерсти.

Боргия. Здесь они не были бы полезны.

Кабаниллиус. Очевидно, они для каменистой дороги; во Франции же и Бельгии играют на утрамбованной земле, плоской и ровной, покрытой плиткой.

Сцинтилла. Шапки летом более легкие, зимой же плотные, глубокие с застежкой под подбородком, чтобы в возбуждении или не соскальзывали с головы, или не падали на глаза.

Боргия. Мы здесь не пользуемся застежкой, разве лишь при более сильном ветре. Но какие они имеют мячи?

Сцинтилла. Пожалуй, обычные, как здесь, но шарики меньше, чем ваши, и гораздо более твердые, [обтянутые] белой кожей. Набивка – не как в ваших, не настриженные обрезки из кусков тканей, но обычно собачья шерсть; и по этой причине редко играют рукой.

Боргия. Каким образом тогда бьют мяч? Кулаком, как кожаный пузырь?

Сцинтилла. Нет, не так, но ракеткой.

Боргия. Сделанной из ткани?

Сцинтилла. Из толстых струн, как шестая струна в лире. [При игре] имеют натянутую веревку. Остальное здесь как в домашних играх. Бросать шарик под веревку – ошибка или проигрыш (потеря очка). Знаки, или, предпочитаешь, меты, по два; числа – по четыре, 15, 30, 45 или выигрыш (antegressio), равенство чисел [когда счет равный]; победа, которая является двойной (двух видов), когда говорят, «выиграли знак» и «выиграли игру». Мяч же с лёта или с первого отскока возвращается обратно, а от второго удар недействителен [если отскочит два раза, то мяч считается проигранным], и там ставится знак, где мяч бит.

Боргия. Нет ли других игр, кроме игр с мячом?

Сцинтилла. В городе [их столько], сколько здесь, или больше; среди учащихся никакая игра без разрешения магистра [не проводится], но иногда тайком играют в карты (foliis) и сражения (аciebus), дети – в бабки (talis), негодники (озорники) – в игральные кости (taxillis). Наставником у нас был Анней, который в злосчастный (непристойный) день (obscoeno die) [301] разрешал игру в карты, но относительно ее и в целом всякой игры в целом предложил шесть законов, каковые повесил написанными на дощечке в комнате.

Боргия. Пожалуйста, не откажись сообщить их нам, как ты сделал и с другими вещами.

Сцинтилла. Продолжим прогулку, ведь мною владеет невероятное желание вновь увидеть свою родину, которую столь долго не видел.

Боргия. Сядем на мулов, чтобы удобнее, а также и почетнее нам было гулять.

Сцинтилла. Я бы не приобрел почета (чести) и за щелчок пальцев.

Боргия. Также и я, чтобы признать правду, не пошевелил бы рукой ради нее (чести), но каким-то образом кажется, что это больше подобает нашим личностям.

Кабаниллиус. Вот это, пожалуй, верно. Но нас трое, и на узких улицах или среди большого количества людей мы были бы разобщены, отчего с необходимостью или разговор был бы прерван, или кто-то из нас многое не всегда выслушал и понял.

Боргия. Пусть будет в самом деле так, пойдем пешком, войдем через переулок на площадь Пегнарогиорум [302].

Сцинтилла. Очень хорошо, затем [пойдем] через мастеров – Ключарей к улице Пирожников [кондитеров], затем к фруктовому рынку.

Боргия. А не скорее к [рынку] зеленщиков?

Сцинтилла. Он и тот и другой. Кто охотнее питается овощами, называют [рынок] зеленщиков, кто фруктами – фруктовый рынок. Какой обширный рынок! Какое множество продавцов [и] выставленных на продажу вещей! Какой запах фруктов! Какое разнообразие, чистота, блеск! Нельзя придумать садов, равных этому рынку. Каковы же мастерство и тщательность нашего эдила и его служителей, чтобы никакой покупатель не обманывал продавца! Не Гонорат ли это Иоанн [303], которого везет мул?

Кабаниллиус. Полагаю, нет, ведь один из моих мальчиков, который только что встречался с ним, оставил его уходящим в свою библиотеку. Если бы он знал, что мы здесь, то, без сомнения, участвовал бы в нашей беседе и наши игры предпочел бы своим важным делам.

Боргия. Назови, наконец, законы.

Сцинтилла. Выпутаемся из этой толпы через улицы Святой Девы Спасительницы к Дымной улице и Святому Августину (монастырю), где меньшее количество людей.

Кабаниллиус. Чтобы не уходить столь далеко от центра города, поднимемся лучше на улицу Банкиров (Crumenarium) и к холму, затем к Военной улице и дому вашей семьи, Сцинтилла, чьи стены, мне кажется, до сих пор оплакивают известного героя графа Оливана [304].

Боргия. Но они [стены], оставив скорбные стенания, всерьез торжествуют, что место столь замечательного старика наследовал такой юноша [305].

Сцинтилла. О, как приятно видеть курию [306] и четырехчастный форум [307]: [место] главы (praefectus) города, которое, кажется уже почти [стало] наследием вашей семьи, Кабанилла, гражданская [власть], [власть], касающаяся преступлений, и триста солидов (tercentum solidorum). Какие здания! Каков облик города!

Боргия. Ты нигде не можешь правильнее говорить о законах [игры], чем на форуме и в курии. Сообщи, наконец. Ведь о похвалах или, скорее, о восхищении нашим городом найдется более подходящее место для разговора в другое время.

Сцинтилла. Первый закон – когда следует играть. Человек создан для вещей серьезных, а не для пустяков и забав. Забавы же придуманы для того, чтобы дать отдых душе, уставшей от серьезных дел; в таком случае играть следует тогда, когда душа и тело устали, и не иначе следует принимать [игру], чем сон, пищу, питье и другое, что восстанавливает и укрепляет силы, иначе она неблагоприятна, как и другое, что делается не в свое время.

Второй закон – с кем следует играть. Ведь подобно тому, как, предпринимая путешествие или идя на пир, тщательно смотришь, кто будет твоим сотрапезником или спутником, так и в игре надо обращать внимание, с кем играешь, чтобы были люди тебе известные, ведь от неизвестных – большая опасность. И верна пословица Плавта: «Волк человеку человек, тем более незнакомый» [308]. Пусть они [игроки] будут дружелюбными, веселыми и товарищами, с которыми не будет опасности поссориться, подраться или что-либо сделать, или сказать позорное, а также непристойное. Пусть не будет хулы на Бога или клятв, [а] в словах мерзкого, чтобы не передавалось от общения твоим нравам ничто дурное и постыдное. Наконец, пусть не будет тех, которые принесут в игру другие намерения, нежели твои. Разумеется, пусть душа от работы успокоится и получит облегчение.

Третий закон – в какую игру [играть]. Прежде всего отмечаю, ведь если игра неизвестна, то не может быть удовольствия ни для игрока, ни для партнера, ни для зрителей. Затем, пусть игра одновременно укрепляет душу и упражняет тело, насколько позволяет время и здоровье. В противном случае пусть будет игрой, в которой не все может чистая случайность, пусть в ней присутствует также и опытность, которая может случай исправить.

Четвертый закон – с каким залогом. Без всякого залога [играть] безвкусно и очень быстро надоест; и не играть с таким большим [залогом], который при самой игре будет тревожить душу, а если окажешься побежденным, будет терзать и мучить. [Тогда] это не игра, а пытка.

Пятый закон – каким образом [играть]. Прежде чем сесть за игру, подумай, пришел ли ты, чтобы оживить душу, в случайность (риск) чего ты вложил немного монет, то есть ты купил отдых от усталости. Подумай о том, что есть жребий, [а он] разный, неясный, неустойчивый, общий; поэтому никакая несправедливость тебе не чинится, если проиграешь, так что переноси это со спокойной душой, не омрачай лица, и пусть печаль не разливается по нему, не разражайся злословием и бранью или против партнера, или против кого-то из зрителей. Если извлечешь пользу, не будь чрезмерно насмешливым по отношению к партнеру. Одним словом, во всей игре будь приветливым, веселым, дружелюбным, любящим пошутить: балагурить да острить. Не давай никакого одобрения обману, скаредности или алчности. В споре не будь непримирим, менее всего приноси клятву, помни, что все то дело (даже если бы ты имел наилучший повод) не является столь важным, чтобы приводить в свидетели имя Господа. Вспомни, что зрители – как судьи игры, если они что-то объявят, уступай (признай), не проявляя никакого знака неодобрения. При таком способе игра становится и удовольствием, и приятным свободным воспитанием хорошего юноши.

Шестой закон – как долго следует играть. [До тех пор] пока ты почувствуешь, что душа уже обновлена и восстановлена к работе и время зовет к серьезному делу. Кто сделает иначе, кажется, поступает дурно. Если вы пожелаете, квириты, приказывайте [309].

Боргия. Так, как он предложил.

XXIII. Внешний облик человека

Дурерий, Гринеус, Велиус [310]

Дурерий. Уходите отсюда, ведь хорошо знаю, что вы ничего не купите. И вы мешаете тому, чтобы [сюда] пришли собственно покупатели.

Гринеус. Напротив, мы хотим купить, только назови хотя бы цену с учетом нашего желания и определи сам время [для изготовления], или напротив, мы – время, ты – цену.

Дурерий. Прекрасная торговля, мне нет никакой необходимости в таких пустяках.

Гринеус. Чей это портрет и сколько просишь?

Дурерий. Это образ Сципиона Африканского [311], и прошу 400 сестерциев или немного меньше.

Гринеус. Словом, прошу тебя, прежде чем ты продашь его нам, мы исследуем технику живописи, а этот Велий – наполовину медик, очень опытен в [знании] человеческого тела.

Дурерий. Теперь понимаю, что вы меня сбили с толку, но между тем, пока нет никаких покупателей, болтайте сколько будет угодно.

Гринеус. Ты называешь болтовней опытность в твоем искусстве, что бы ты сказал относительно других?

Велиус. Прежде всего, ты макушку (vertex) покрыл многими и ровными волосами, в то время как макушка называется как бы водоворотом (vortex) от волнистого круга волос (a vertendis capillis), как мы видим в реках, когда вода клубится.

Дурерий. Глупец, ты не учитываешь, что Сципион был плохо причесан по обычаю тех времен?

Велиус. Передняя часть головы (brechma) криво изогнута.

Дурерий. Воином он был ранен при Требии, когда спас отца [312].

Гринеус. Где ты читал об этом?

Дурерий. В утраченных Декадах Тита Ливия [313].

Велиус. Виски слишком набухшие.

Дурерий. Впадины были бы знаком безумия.

Велиус. Я хотел бы видеть затылок.

Дурерий. Поверни доску.

Гринеус. Почему среди прочих изречений Катона им было сказано: лоб впереди затылка? [314]

Дурерий. Сколь вы тупоумны! Разве в любом человеке ты не видишь раньше лоб, чем затылок?

Гринеус. Я вижу раньше некоторых повернувшихся спиной, чем обращенных лицом.

Дурерий. И я охотно, таких покупателей [как вы] и воинов.

Велиус. Катон думает, что в заботе о делах присутствие господина лучше, чем отсутствие.

Между прочим, почему свисающие на лоб пряди волос столь длинны?

Дурерий. Ты говоришь о прядях волос, спускающихся на лоб (capronae)?

Велиус. Да.

Дурерий. Он не имел много месяцев цирюльника под рукой [315], как в Испании.

Велиус. Почему ты сделал волосистой эту безволосую [часть] (glabella) [316], вопреки подлинному значению слова?

Дурерий. Сам выдерни волосы щипчиками для удаления волос.

Велиус. И волосы, выступающие снаружи ноздрей. Но ты со своей изворотливостью (ловкостью) вину с себя возлагаешь на цирюльника.

Дурерий. Невежды, вы не обращаете внимание на то, что такими были нравы того века – суровые, печальные, простые.

Велиус. А ты, неопытный, не читал, что тот Сципион был в свое время славнейшим и образованнейшим из всех и любящим изящество?

Дурерий. Он изображен, когда жил в изгнании в Линтерне [317].

Гринеус. Эта бровь большая и соответствует [жителю] Лация [латинянину]; глазное веко слишком впалое и щеки (genae) опущены, опавшие.

Дурерий. Из-за лагерных бдений.

Гринеус. Ты не только живописец, но и ритор очень опытный в отклонении вины.

Дурерий. А вы, насколько я понимаю, в обвинении.

Велиус. У него слишком раздутые скулы и губы.

Дурерий. Он трубит в боевую трубу.

Гринеус. И ты трубил в бокал, когда рисовал это.

Велиус. Мало того, в утробу.

Но о другом; ты, покрыв его волосами, почти не пририсовал никаких ресниц.

Дурерий. От болезни они выпали.

Гринеус. От какой болезни?

Дурерий. Спроси у его врача.

Гринеус. Разве теперь ты не понимаешь, что из-за такой твоей неопытности надо извлечь [за покупку] из суммы 100 сестерциев?

Дурерий. Напротив, из-за вашей пустой болтовни и вопросов, до того назойливых, надлежит добавить двести.

Велиус. У него здесь радужка глаза серо-голубая, а я слышал, что у него они были синие.

Дурерий. А я [слышал, что] голубые, как у Минервы-воительницы.

Велиус. Слезницы к носу ты сделал слишком явными, а виски влажными.

Дурерий. Он плакал, обвиненный Катоном [318].

Велиус. Челюсти слишком длинные и борода очень густая и большая; затем волосы – так сказать, свиная щетина [жесткие волосы].

Дурерий. Вы безмерно болтливые и хитрые насмешники. Уходите отсюда, ведь для вас не будет изготовлена копия картины.

Велиус. Прошу тебя, Дурерий, пока ты не имеешь других конкурентов, позволь нам здесь пошутить.

Дурерий. За какое вознаграждение?

Велиус. Мы оба надпишем тебе здесь отдельные двустишия, из-за чего картина станет более продаваемой.

Дурерий. Моему искусству не нужно ваше одобрение, ведь опытные покупатели и понимающие в живописи не стихи покупают, а картины.

Велиус. Но ноздри слишком широкие.

Дурерий. Его разгневали обвинители.

Велиус. Не видим небольшой ямки [на подбородке].

Дурерий. Скрыта под бородой, и даже подбородка не видите и двойного подбородка.

Гринеус. Все это ты убрал с помощью большой бороды.

Велиус. Мне нравится прямая и мускулистая шея. А равно горло.

Дурерий. Благодарение богам, что ты что-то одобряешь.

Велиус. Чтобы что-то пожелать также и в этом: горло не имеет достаточно впадин, что физиогномист отметил в Сократе как знак медлительного [вялого] ума [319]. Я хотел бы, чтобы плечи были немного прямее и более широкие.

Дурерий. Он был не столь воин, ратник, сколь полководец. Не слышал его изречение? Когда какие-то воины говорили о том, что он был не столь сильным воином, как мудрым полководцем, он ответил, «полководцем меня родила моя мать, не воином».

Однако уходите, если не будете покупать. Уже вижу некоторых приходящих покупателей, откупщиков государственных доходов.

Велиус. Пойдем прогуляемся и поговорим между собой о человеческом теле без Сципиона и картины.

Курносый нос не подобает благородному лицу.

Гринеус. А приплюснутые носы, каковые были у гуннов? [320]

Велиус. Прочь чудовищ.

Гринеус. Плосконосые не менее безобразны. Персы почитали орлов из-за Кира [321], у которого нос, как передают, был той же формы.

(Начинается разговор о физическом строении (теле) человека.)

Велиус. В руке [322] имеются локоть (аncon) и изгибы, как в голени и колене подколенная впадина, затем вплоть до кисти руки (ad manum) [323] – наиболее мускулистая часть (lacertus), от чьих мускулов также голени называются мускулистыми (crura lacertosa).

Гринеус. Разве это не тот локоть (cubatus), как у весовщиков?

Велиус. Именно тот локоть, и ancon – другое имя для локтя.

Гринеус. Откуда тогда [имя] римского царя – Анкус? [324]

Велиус. От согнутого локтя.

Гринеус. [Далее] следует рука, самое важное из всех орудий, она разделена на пальцы: большой, указательный, средний, или бесславный [позорный], ближайший к меньшему, меньший.

Велиус. Почему средний – бесславный? Что определило его бесчестие?

Гринеус. Наш наставник сказал, что он знает причину, однако не хочет объяснять, так как она была позорной. Так что не спрашивай, ибо не подобает юношам доброго природного свойства вникать в позорное.

Велиус. Ближайший [палец] к меньшему – δακτυλικόν греки называют как бы перстневым.

Гринеус. Разумеется так, но на левой, не на правой руке, так как на него обычно некогда надевали перстни.

Велиус. По какой причине?

Гринеус. Говорят, от сердца туда протягивается вена, которая, когда окружает колечком [палец], словно само сердце коронуется. Узлы на пальцах называются суставы (костяшки) (condyli), и это слово используется для [обозначения] удара кулаком. Между суставами есть промежутки, [называемые] общим словом суставы (аrtus), а также сочленения (articuli). Передают, что у Цезаря Тиберия были столь крепкие суставы пальцев, что он пронзал пальцем свежее яблоко [325].

Велиус. Ты изучал хиромантию [326]?

Гринеус. Даже самого названия не слышал. Что это?

Велиус. Ты мог бы предсказывать нам здесь что-то по линиям [ладони].

Гринеус. Я сказал, что ничего не знаю, и дело обстоит так. Но если я теперь признал бы, что узнал что-то и внимательнее созерцал бы твою руку, а ты меня охотно бы слушал, то ты не отказал бы неопытнейшему в таком обмане человеку всецело в доверии.

Велиус. Как так?

Гринеус. Потому что у людей есть природное свойство: они будут охотно слушать тех, которые открыто заявят, что сообщат им скрытое или то, что исполнится.

Велиус. Почему Сцеволы Scaevolаe [так называются]?

Гринеус. Scaevae – как будто бы от scaea, что есть левая рука. Говорят, что у женского пола больше левшей (scaevae), чем в нашем.

Велиус. Что означает vola?

Гринеус. Пустая рука, где имеются линии.

Велиус. Что означает involare?

Гринеус. То, что ты делаешь охотно: похищать, укрывать, как бы скрывать ладонью и хватать, как хватает на глазах служанок неистовая Лукреция [327].

(После филологических отступлений беседующие возвращаются к теме физического строения человека.)

Остальное тело, за исключением головы, есть туловище, и в туловище – грудная клетка; полость груди, вплоть до желудка, и ребра, – внутренняя полость (concavum), а внешняя, между руками и грудью, есть sinus (выпуклость, пазуха?). Под животом – кишечник и внизу кишечника лобок и половые органы.

Велиус. Разве недостойны большего стыда задний проход или заднепроходное отверстие?

Гринеус. И то и другое достойны стыда, последнее из-за позора, первое – из-за бесчестия и срама. Бедро, и как некогда говорили femen, теперь предпочитают называть во множественном числе femina. От колена идет голень, чья кость называется берцовой (tibia), а последующая мясистая [часть] – икрой, наконец, ноги [ступни], похожие на руки, ибо и пальцы имеют подошву, каковая называется следом, но только ногѝ.

Велиус. Что? Разве это не след, который от ноги отпечатывается?

Гринеус. Он самый, но только ногѝ.

Велиус. Знаешь ли ты, какие есть в теле места добродетелей?

Гринеус. Какие же?

Велиус. Во лбу – стыд, в деснице – вера, в колене – милосердие.

Гринеус. Подошва ноги не есть подошва только ногѝ.

Велиус. Но так считают многие.

Гринеус. Однако Плиний пишет, что есть народ, который создает себе тень в полдень (на юге) с помощью подошвы ноги, очень широкой и огромной [328]. Как это возможно?

Велиус. Действительно, [в таком случае] подошва бывает от сустава голени [берцовой кости] до пальцев.

XXIV. Воспитание

Флексибулус, Гримферантес, Горгопас [329]

Флексибулус. По какой же милости послал тебя ко мне твой отец?

Гримферантес. Он сказал, что ты человек превосходного образования, мудро воспитанный и по этой причине в этом городе заслуживающий признания. Он пожелал, чтобы я, идя по тем же следам, что и ты, достиг подобной благосклонности народа.

Флексибулус. Как же, на твой взгляд, ты достигнешь этого?

Гримферантес. Свободным воспитанием, каким, как все говорят, ты отличаешься.

Отец добавил, что это воспитание подобает больше мне, чем кому-либо другому.

Флексибулус. Скажи-ка, мой сын, зачем обученный в этом отцом ты приходишь ко мне?

Гримферантес. Меня не столь отец обучил правилам, сколько, пожалуй, мой дядя, старый человек, много и долго пребывавший при королевском дворе.

Флексибулус. Итак, чему они тебя научили, мой сын и друг?

Горгопас. Смотри, муж благоразумнейший, как бы ты случайно из-за незнания не оступился в каком-либо высказывании или в неразумном либо грубом действии, отчего потеряешь славное имя воспитанного наилучшим образом.

Флексибулус. Что, разве столь легко оно у вас гибнет?

Горгопас. Даже при одном словце, одном коленопреклонении, одном наклоне головы.

Флексибулус. Слишком изысканно и слабо у вас, у нас же гораздо крепче и сильнее.

Горгопас. Таковы наши взгляды, как и наши тела, которые не выносят никакой обиды.

Флексибулус. Напротив, как видим, легче выносят тела, чем души.

Горгопас. Возможно, ты не узнал его [Гримферанта], потому называешь сыном и другом.

Флексибулус. Разве это не честные и исполненные благожелательства названия?

Горгопас. Полагаю, благожелательства (его мы не особенно ценим), но не уважения и не любезности, которые мы старательно почитаем. Ведь этого [мальчика] обычно именуют «этот господин», [а] не друг. Разве ты не обратил внимание на титул господина, [поставленный] перед личным именем и [именами] различных слуг? Разве не замечал на поминальных торжествах в честь деда [мальчика] столько восковых факелов, знаков отличия, одетых в траур людей?

Флексибулус. Как же так? Ты [Гримферант] горячо желаешь всем быть господином и никому другом?

Гримферантес. Так учили меня мои близкие.

Флексибулус. Пусть тотчас же сообщит, мой господин, твое славное сиятельство, свидетельства твоих кровных родственников [об обучении].

Горгопас. Мне кажется, что ты насмехаешься над этим мальчиком. Но он – не кто угодно; не делай [этого].

Гримферантес. Прежде всего, я из честнейшего рода, который никому не уступит во всей этой провинции, поэтому обо мне следует тщательно заботиться и приложить все силы, чтобы я не отошел от доблести своих предков. Они приобрели себе большую славу, никому не уступая в положении, достоинстве, авторитете, имени, титуле, я должен делать то же самое. Если кто хочет что-то умалить из чести, с ним сразу же должно бороться; в деньгах надлежит быть щедрым и даже расточительным, в чести же – бережливым и внимательным. Тем не менее подобает, чтобы я и мне подобные вставали в присутствии других, уступали дорогу, провожали, обнажали голову, преклоняли колено, не потому, что кто-либо другой заслуживал этого оказанного мною [уважения], но потому, что [этим] я себе [самому] добуду благосклонность людей, добьюсь народного благоволения и приобрету ту честь, которую мы до такой степени несем всегда на устах и в сердце. В этом воспитании заложено различие между благородным и неблагородным воспитанием: благородный искусно воспитан для всего выдающегося, а также приучен к этому; неблагородный из-за грубого нрава не научен что-либо делать из этого.

Флексибулус. И каким кажется такое воспитание, твое сиятельство, господин?

Гримферантес. Каким, действительно? Безусловно, наилучшим и достойным моего рода.

Флексибулус. Тогда что другое ты от меня требуешь?

Гримферантес. Ничто, по-моему, совершенно не противилось бы [традиционному воспитанию], если бы отец по своей воле решительно не приказал или, вернее, строго не повелел прийти к тебе, чтобы ты, зная о воспитании что-то более скрытое и словно более священную тайну, благодаря чему я больше приобрел бы славы для себя, не отказался показать [это] из своей любезности; и чтобы семья наша, вообще честнейшая и очень высокопоставленная, поднялась еще выше. Потому что есть немало новых людей, которые, кичась своим богатством и став невольными обладателями благородства и почестей через богатства, поднялись так, что даже осмеливаются соперничать с древностью и честью нашего рода

Флексибулус. Преступное деяние!

Гримферантес. Не правда ли?

Флексибулус. Даже слепому было бы ясно.

Гримферантес. Итак, эти новые люди, расхаживают в сопровождении длинного ряда приверженцев, сами в отороченных бахромой или шелковых, шерстяных, с разрезами (intercisi) или пышных сотканных одеждах, чтобы казалось, что мы никто по сравнению с ними, мы, кто одеваемся по-простому, благодаря сокрытию бедности. Наградой же за этот твой труд, если своей работой деятельно послужишь отцу, будет то, что тебя примут в число [членов] нашей семьи и допустят к ее и моей благосклонности, чтобы с течением времени получить от нас какие-то благодеяния, и ты будешь всегда под нашим покровительством и как бы под защитой.

Флексибулус. Что может быть сказано важнее и желательнее? Но послушай теперь: если обнажишь голову, уступишь дорогу и место, назовешь ласково, по какой причине ты будешь приятен тем, с которыми будешь находиться?

Гримферантес. По той самой причине, что делаю это.

Флексибулус. Вот все это все только внешние знаки, которые обозначают, что есть что-то в твоей душе, из-за чего тебя могут уважать. Ведь сами по себе [внешние знаки] никто не уважает.

Гримферантес. Почему не уважали бы (их) все, кто достойного образа жизни, особенно благородные, как я?

Флексибулус. Очень мало ты преуспел, как позволено говорить среди нас, [а] ты считаешь, что уже достиг высшей точки?

Гримферантес. У меня нет никакой необходимости приобрести для себя образование (littera), а также ученость (eruditio). Мои предки оставили мне, чем жить; даже если этого не будет хватать, мне следует добиваться [необходимого] не искусствами, столь неблагородными, а острым копьем и суровым мечом.

Флексибулус. Вот это, пожалуй, смело и сильно, как будто ты, будучи действительно благородным, не будешь человеком.

Гримферантес. Добрые слова.

Флексибулус. Какой, в конце концов, частью себя ты являешься человеком?

Гримферантес. Всем собой.

Флексибулус. Быть может, телом, которым не отличаешься от животных?

Гримферантес. Никак нет.

Флексибулус. Значит, не всем собой, в таком случае – разумом и мышлением.

Гримферантес. Почему бы нет?

Флексибулус. Значит, если оставляешь его (разум) необразованным и диким и совершенствуешь тело и к одному этому стремишься, разве не переходишь из человеческого в звериное состояние?

Но [вернемся] к тому, о чем мы начали говорить (если бы я захотел дать себе волю, это отступление надолго отклонило бы нас от намерения). Так вот, когда ты уступаешь дорогу, обнажаешь голову, каков ты есть, по мнению других?

Гримферантес. Благородный и благородно обученный и также воспитанный.

Флексибулус. Он cлишком жесткий (эти слова Флексибул говорит вполголоса для себя). Разве дома ты ничего не слышал о душе, о честности, о скромности?

Гримферантес. В храме я иногда слышал [это] от проповедников.

Флексибулус. Когда встречные видят, что эти вещи тобой осуществляются, они считают, что ты юноша скромный, честный, хорошо о них судящий, о себе же умеренно; из этого мнения рождается благоволение и уважение.

Гримферантес. Пожалуйста, яснее.

Флексибулус. К этому и относится мое рассуждение. Если люди считали бы тебя столь надменным за то, что ты их всех по сравнению с собой презирал, однако [при этом] обнажал голову и преклонял колено, не потому, что эта честь причитается им самим, а потому, что тебе подобает, неужели ты думаешь, что найдется тот, кто питал бы к тебе благодарность или уважал бы тебя из-за той фальшивой видимости чести?

Гримферантес. Почему нет?

Флексибулус. Потому что это ты себе даруешь и делаешь ради себя, а не ради других. Ибо кто же будет считать, что он обязан тебе в том, что ты сделаешь ради себя самого, а не его? Разве я приму тот почет, как бы мне оказанный, каковой ты воздаешь представлению о себе, не моим заслугам?

Гримферантес. Кажется, так.

Флексибулус. Таким образом, благоволение приобретается, если люди поверят, что та честь оказывается им (а не потому, что ты считаешься более приветливым и благородным). Однако же этого не произойдет, если они не примут это мнение о тебе, [а именно], что ты сочтешь их лучшими, чем ты, и признаешь их достойными.

Гримферантес. Но это, однако, не так.

Флексибулус. Сколь бы ни было это ложно, однако необходимо, чтобы они ошибались в этом, в противном случае ты никогда не добьешься того, к чему так стремишься.

Гримферантес. Какой в таком случае будет путь для убеждения [их]?

Флексибулус. Легкий, только слушай внимательно.

Гримферантес. Назови, пожалуйста, по этой причине я сюда и послан, и ты всегда будешь под нашим покровительством.

Флексибулус. Слишком жесткое это яблоко.

Гримферантес. Что ты говоришь вполголоса?

Флексибулус. Я говорю, что единственный путь, если ты станешь таким, каким желаешь, чтобы тебе верили.

Гримферантес. Каков же он?

Флексибулус. Если пожелаешь что-то сильно нагреть, разве приносишь ложный огонь?

Гримферантес. Нет, но настоящий.

Флексибулус. Если [пожелаешь что-то] разрушить, разве [берешь] рисованный меч как оружие?

Гримферантес. Нет, но железный.

Флексибулус. Стало быть, у вещей настоящих и ложных не та же самая сила?

Гримферантес. Кажется, не та.

Флексибулус. И ты равным образом не сделаешь ложной сдержанностью то же самое, что истинной. Ведь ложная сдержанность когда-то себя выдает, истинная всегда та же самая. С ложной сдержанностью ты когда-нибудь скажешь что-то или сделаешь публично или частным образом, а когда потеряешь самообладание (ведь не всегда и не везде ты, можешь наблюдать [за собой]) и будешь уличен как лжец, то насколько тебя, прежде неизвестного, уважали, настолько после, узнав, стали ненавидеть и надолго.

Гримферантес. Каким образом я сам для себя определю настоящую сдержанность души, какой ты учишь?

Флексибулус. Если ты убедишь себя в том, как дело и обстоит, что другие лучше тебя.

Горгопас. Неужели лучше? Где, в конце концов? Думаю, на небе, ведь на земле равных очень мало. Лучше – никого.

Гримферантес. Так я слышал часто от отца и дяди.

Флексибулус. Многое уводит нас от знания истины, [например], незнание значений слов. Что ты называешь добром, чтобы мы знали, есть ли кто-то лучше тебя?

Гримферантес. Я потому знаю о добре, что от добрых произведен на свет.

Флексибулус. Ты не знаешь даже, что есть добро, и уже считаешь, что оно лучше? Каким образом ты дошел до сравнения, когда не узнал еще положительного? Но каким образом ты знаешь, что твои предки сами были добрыми, с помощью какого знака ты об этом знаешь?

Гримферантес. Что? Ты отрицаешь, что они были добрыми?

Флексибулус. Я их не знал. Каким образом об их доброте я мог бы что-то в том или ином отношении решить? Стараюсь разузнать только, каким способом ты понимаешь, что они были добрыми.

Гримферантес. Потому что все так говорят. Но, скажи, к чему относятся столь трудные вопросы?

Флексибулус. Не трудные, но необходимые, чтобы ты понял то, что от меня разузнал.

Гримферантес. Прошу тебя, изложи сжато в немногих словах.

Флексибулус. Это стоило бы объяснить во многих, [видя], каким грубым невежеством ты проникнут. Но раз ты столь надменен, я скажу короче, чем такое дело требует. Устреми же глаза свои на меня, пока я рассуждаю. Кто должны называться образованными? Разве не те, которые имеют образованность? Кто – богатыми? Разве не те, кто имеют богатства?

Гримферантес. Несомненно.

Флексибулус. Кто тогда добрые? Разве не те только, кто имеют блага?

Гримферантес. Разумеется, так.

Флексибулус. Отбросим теперь богатства, каковые не являются истинными благами; если бы они были таковыми, то нашлось бы много лучших, чем твой отец: купцы и ростовщики предстали бы из-за [их] доброты мужами добрыми и мудрыми.

Гримферантес. Кажется так, как ты говоришь.

Флексибулус. Взвесь поэтому внимательно и тщательно каждое в отдельности из того, что я сказал. Разве не является благом острый ум, тонкое чутье, зрелое суждение, бескорыстие, рассудительность, затем разнообразная ученость в больших, а также полезных делах, благоразумие, практика в превосходных вещах, проницательность, ловкость в выполнении дел? Что ты [думаешь] об этом?

Гримферантес. Даже одни названия кажутся мне действительно прекрасными и великолепными, насколько больше сами вещи!

Флексибулус. Ну [пойдем] дальше, что есть мудрость, что религия, благочестие в отношении Бога, родины, родителей, родственников, справедливость, умеренность, милосердие, великодушие, презрение к человеческим несчастьям и сила духа в отношении невзгод? Что же это?

Гримферантес. Это также в высшей степени превосходно.

Флексибулус. Только это и есть блага человека. Ведь все прочее, что можно было бы упомянуть, есть общее между благим и дурным, а также по этой причине не доброе. Прошу запомнить усердно.

Гримферантес. Сделаю.

Флексибулус. Я сильно хотел бы [этого]. Ведь ум твой не дурной, но он не вполне образован. Итак, поразмышляй в душе, имеешь ли ты [эти блага], и если имеешь, сколь малы они и сколь поверхностны. Исследуя это остро и тонко, только тогда поймешь, что ты не украшен и не наделен ни большими, ни многими благами, что нет в народе [того], кто имеет меньшие [блага], чем ты. Ведь в массе: одни – старики, видели, а также слышали многое, имеют опыт многих дел; другие – ученые, которые оттачивают и совершенствуют ум познанием, иные – посвящают себя государству, третьи – охотно изучают авторов, которые, принесут пользу, иные – усердные отцы семейств, те преподают разные искусства и выделяются; даже сами крестьяне постигают столь многие тайны природы, моряки же – бег дней и ночей, природу ветров, положение земель и моря; другие из массы – мужи священные и религиозные, которые Бога благоговейно молят и почитают; иные управляли при процветании с умеренностью и переносили несчастья стойко. Что из этого ты познал? Чем занимаешься? Что осуществляешь? Вообще ничего. Кроме одного: нет никого лучше меня, я рожден в знатном роду. Как ты можешь быть лучше, ты, который еще не являешься добрым? Ни отец твой, ни деды твои, ни прадеды не были добрыми, если не имели того, о чем я рассказал. Тебе кажется, что скорее имели, я очень сомневаюсь. Но если имели, то, наверняка, ты не будешь добрым, если не станешь подобным им.

Гримферантес. Ты, право же, устрашил меня и устыдил. Не нахожу, что мог бы противопоставить этому.

Горгопас. Ничего из этого я не понял, ты мои глаза погрузил во тьму.

Флексибулус. Естественно, ты приходишь к этому слишком жестким (durus) и сильно пропитанным и порабощенным различными предрассудками. Но ты, юноша, каким именем, на твой взгляд, ты теперь, наконец, должен называться – господином или невольником (манципием)?

Гримферантес. Невольником. Ведь если так и есть, как ты подробно рассказал, и [если] я понимаю, что нет ничего более верного, то [полагаю, что] многие слуги гораздо лучше и превосходнее меня.

Флексибулус. Легко ли это, узнаешь. Отправляйся домой и с самим собой снова обдумай, исследуй, взвесь; чем больше будешь заниматься, тем поймешь это вернее и надежнее.

Гримферантес. Прошу тебя, прибавь другое, если считаешь нужным: ведь я чувствую, что в течение часа я настолько изменился, что мне вообще кажется, будто я уже другой.

Флексибулус. О, если бы тебе выпало на долю то, что [случилось] с Полемоном философом! [330]

Гримферантес. Что с ним случилось?

Флексибулус. От одной речи Ксенократа он сделался из беспутного и пропащего самым усердным в мудрости и всех добродетелях и вышел философом большой известности, преемником Ксенократа в Академии. А ты, мой сын, когда открыто признаешь, сколько тебе недостает для доброты [из того], (что у многих других в избытке), то истинно и от всей души уступишь другим и в них будешь уважать доброту, которой, как увидишь, они украшены, ты же лишен. Уже самим своим размышлением ты обесценишь себя и смиришь себя настолько, что никому столь низкого происхождения и ничтожному не возразишь, кого сознание твоей души не поставит впереди тебя. Ибо ты не сможешь побудить себя поверить, что кто-то хуже тебя, разве только злость и испорченность того не обнаружили себя открыто, твое укрывается с большей предосторожностью (tua delitescit cautious) [331].

Гримферантес. Что затем последует?

Флексибулус. Если ты сделаешь это, то последует истинное и прочное свободное воспитание, а также благовоспитанность (urbanitas) или как теперь говорят, aulicitas. Ты будешь приятен и любим всеми, но отныне не оценишь это высоко. Будешь же приятен бессмертному Богу, что станет для тебя тогда единственной заботой.

XXV. Наставления по воспитанию

Будеус [332], Гримферантес

Будеус. Но каково это столь сильное и столь внезапное изменение? Его можно было бы поместить среди «Метаморфоз» Овидия [333].

Гримферантес. В худшую или в лучшую сторону?

Будеус. В лучшую, на мой взгляд. Ведь из внешнего уважения, жеста, слов, деяний можно оценить и определить добрый образ мыслей.

Гримферантес. Значит, есть то, с чем можно меня поздравить, милейший товарищ.

Будеус. А я и поздравляю тебя, и побуждаю идти дальше и получать изо дня в день большой прирост того доброго плода, молю [об этом] Бога и всех святых. Но сделай милость, не лишай столь дорогого друга [рассказа] о таком выдающемся и славном искусстве, которое за короткое время влило в человеческую душу столько честности (probitas).

Гримферантес. Искусство и источник этой реки – плодоноснейший Флексибул, если ты его знаешь.

Будеус. Кто не знает мужа огромных знаний и опыта в делах, не только известного этому государству, но дорогого и почитаемого некоторыми [другими]? Я от рождения слышал о нем от отца и старших. И ты счастливец оттого, что будешь более близко его слушать и будешь с ним общаться по-дружески, откуда приобретешь большую пользу для правильного устроения нравов!

Гримферантес. Насколько счастливее ты, у кого, как говорят, это [воспитание] берет начало дома. И ты можешь не однажды и не дважды, как я, но ежедневно, сколько будет угодно, слушать такого отца, мудро рассуждающего о важных и полезнейших вещах.

Будеус. Оставь теперь это, начатая речь пойдет о тебе и Флексибуле.

Гримферантес. Тогда умолчим о твоем отце, поскольку он так тебе дорог, вернемся к Флексибулу. Никого нет сладостнее этого мужа в речи, никого рассудительнее в советах, никого серьезнее, благоразумнее, святее в наставлениях. Поэтому тем вкусом, который он сам во мне возбудил, усилена и разожжена во мне удивительным образом жажда черпать из столь сладостного источника мудрости. Описывающие круг земной рассказывают, что существуют источники с удивительными природными свойствами: одних они опьяняют, у других уничтожают пьянство, третьим прививают тупоумие, иным – сон; я испробовал такой источник, который имеет силу сделать из животного человека, из пропащего и никуда не годного человека – ангела.

Будеус. Мог бы я что-то испробовать из того же самого источника, хотя бы краями губ?

Гримферантес. Почему не мог бы? Я тебе покажу дом, где он [Флексибул] живет.

Будеус. Вот это, пожалуй, в другой раз. Однако во время прогулки (или сядем, если угодно) сообщи мне немного из его наставлений, которые ты считаешь наилучшими и важнейшими.

Гримферантес. Право же, расскажу охотно – и чтобы тебе угодить, если смогу, и ради своих воспоминаний. Прежде всего, он [Флексибул] учил меня, что каждый должен думать о себе не высокопарно, но умеренно или, вернее, смиренно. В этом собственная и основательная основа наилучшего воспитания и истинной учтивости. Потом усердно трудиться, чтобы совершенствовать душу, а также украсить ее познанием дел, наукой и упражнениями в добродетелях; в противном случае человек не есть человек, но скот. Участвовать в священнодействиях с великим вниманием и уважением; все, что ты там услышишь или увидишь, считать великим, восхитительным и божественным, и они превзойдут твое понимание. Многократно вверять себя просьбам к Христу, на Него следует возлагать всю свою надежду и веру. Быть послушным родителям, заботиться о них, служить и всюду, где есть возможность, оказывать им услугу, быть полезным, помогать. Магистра почитать и уважать как родителя не тела, но (что гораздо больше) души. Священнослужителей Господа почитать и показывать себя слушателем их учения, они сообщают нам о деяниях апостолов и даже самого Господа. Перед стариками вставать, обнажать голову, внимательно слушать их, у которых от длительного опыта в делах накоплено знание. Магистратов почитать и слушать их предписание, когда они что-то повелевают, забота о нас им поручена Богом. Людей большого ума, большой образованности чтить как честных, восхищаться ими, окружать вниманием, желать им блага; добиваться их дружбы, сердечности, чем приобретается большая польза; и лучше всего, чтобы мы стали подобными им. Наконец, подобает оказывать уважение благородным, [и] потому проявлять его вежливо и охотно. Что ты скажешь об этих предписаниях?

Будеус. Мой взгляд заимствован из некоей богатой кладовой знания. Но скажи мне, разве нет среди многих людей, поднятых к благородству, недостойнейших, как и священнослужителей, не отвечающих высокому титулу, и дурных магистратов, и глупых и безумных стариков? Что о них думал Флексибул? Разве их следует одарять тем же почетом, каким лучших?

Гримферантес. Флексибул не отрицал, что таковых немало. Но он не признавал за нашим возрастом способности различать [людей] такого рода среди других. Мы еще не стали обладателями такого и ума и благоразумия, чтобы могли судить об этом. Это строгое суждение следует оставить мудрым мужам и тем, кому вверено управление теми [людьми].

Будеус. Кажется, именно это верно.

Гримферантес. Он [Флексибул] добавил также, что юноша не должен быть медлительным в обнажении головы, в преклонении, в каждом обращении с почтением, в вежливом и умеренном разговоре. Не подобает много говорить перед старшими по рождению или по положению, ибо это несовместимо с должным уважением к ним, но [надо] молчаливо их слушать и от них впитывать благоразумие, знание разных вещей, правильный и легкодоступный способ речи. Кратчайший путь к знанию – тщательность в слушании. Судить о вещах, о том, что каждый хорошо изучил, [свойство] благоразумного и способного [человека]. И потому он [Флексибул] отрицал, что юношу можно считать способным к оглашению и принятию решений; в установлении или суждении о деле, сколь бы ни было оно легким и малым, он должен быть медлительным или лучше робким, ясно сознающим свое невежество. Так как если верно, что в суждении о каком-нибудь деле юноша таков (каким видел его Фрасибул), то что станется с наукой, с дисциплинами, с отеческими законами, с обычаями, нравами, а также установлениями предков? О них Фрасибул не разрешал юноше не только высказывать мнение, но и спорить или ставить [их] под вопрос, высмеивать, требовать отчета, но [им следует] молчаливо и скромно подчиняться; сказанное подкреплял авторитетом Платона, мужа большой мудрости.

Будеус. Что, если существуют законы или нравы дурные, несправедливые, тиранические?

Гримферантес. Равным образом Флексибул рассуждал и об этом, как и о стариках. Конечно, я не отрицаю, говорил он, что многие существующие в государстве обычаи малодостойны одобрения (не внушают доверия), что некоторые святые законы несправедливы, но каким образом это оценишь ты, неопытный, не испытавший жизненных обстоятельств? Ты еще не достиг того знания и опыта в делах, чтобы мог решать; возможно, в силу своего невежества или порока души ты оценишь как несправедливые те законы, которые очень справедливы и установлены при большом обсуждении; напротив же [сочтешь] наилучшими те, которые справедливо было бы отменить. Предоставь исследовать, оспаривать, определять их тем из них, кто может изложить достоверную причину о каждом в отдельности; ты этого не смог бы.

Будеус. Разумеется, так. Приступай к другому.

Гримферантес. Никакое украшение не является для юноши пристойнее и приятнее, чем скромность (стыдливость), ничего отвратительнее и ненавистнее, чем бесстыдство. Для нашего возраста велика опасность, [идущая] от гнева, он увлекает нас к позорным действиям, в каковых немного спустя [юноша] очень тяжело будет раскаиваться. Стало быть, с ним [гневом] надо упорно бороться, до тех пор, пока он всецело не будет уничтожен, чтобы он нас самих не уничтожил. Праздный человек – камень, плохо занятый – животное, хорошо занятый – поистине человек. Люди, ничего не делая, учатся плохо делать. Пищу и питье следует измерять естественным желанием голода или жажды, не прожорливостью или скотским желанием набить тело. Что может называться отвратительнее, чем то, что человек вносит в свое тело едой и питьем то, что выводит его из человеческого состояния, превращает в животное или даже в столб? Он [Флексибул говорил, что] вид лица (compоsitio oris) и всего тела [показывает], каким образом душа есть внутреннее содержание внешнего облика (intus habitus). Но из всей внешности никакое зеркало души, говорил он, не является более верным, чем глаза. Поэтому подобает, чтобы они были сдержанными и спокойными, не приподнятыми вверх, не опущенными, не бегающими, но и не оцепеневшими, и чтобы само лицо было склонно не к суровости и не к высокомерию, но к радости, а также к приветливости. Подобает грязь и непристойности (obscoenitates) удалить из одежды, пищи, постоянного общения, речи. Он [Флексибул] хотел, чтобы наша речь была не надменной и не робкой, не попеременно низкой или изнеженной, но простой и не сбивающей с толку[софистичной] и не повернутой к неправильным объяснениям. Ведь если это произойдет, ничего не будет надежного в речи, и глупыми и нелепыми насмешками разрушится благородное природное свойство речи. Когда мы произносим слова, не следует поднимать руки, трясти головой, наклоняться, морщить и искривлять лицо, двигать ногами. Он говорил, что нет ничего отвратительнее лжи, и ничто другое равным образом не ненавидел. Неумеренность делает нас животными, ложь – дьяволами, истина – полубогами. Истина рождена от Бога, ложь – от дьявола, и нет другого в равной степени пагубного для общей жизни, [чем ложь]. Гораздо справедливее изгнать из сообщества людей лживого, чем того, кто воровал или кого-то избивал, или того, кто подделывал монету. Ведь какой может быть договор либо о вещах и делах, либо о словесном соглашении (consociatio sermonum) с тем, когда он говорит одно, думает другое? С прочими видами пороков может быть какой-нибудь [договор], с этим – никакой. Он [Флексибул] много говорил о товарищах и друзьях юношей, что немало значит для честности или бесчестья нашего возраста. Нравы наших друзей и товарищей переходят к нам, словно зараза, мы станем почти такими, какими они, те, с которыми мы общаемся. Поэтому в этом деле должна быть большая тщательность, а также деятельная помощь. Он [Флексибул] не позволял нам самим выбирать близких друзей, но [их следует] принять избранными и переданными от родителей или магистров, или воспитателей, и уважать – они в избрании разумом ведомы, мы же увлечены какой-нибудь дурной страстью души или прихотью. А если в каком-то случае мы наткнемся на бесполезные и вредные дружеские отношения, их надлежит предупреждениями от высшего авторитета как можно скорее прекратить.

Говорил же он как о многом другом, поистине важном, а также восхитительном, так и шире и точнее об этом самом [уже сказанном]. Но это [последнее] было чуть ли не сутью (summa) правильного воспитания юношества.

Примечания

1

Об основных этапах жизненного и творческого пути пишет в своей статье Э. Гонзалес Гонзалес (González González E. Juan Luis Vives. Works and Days // A Companion to Juan Luis Vives / Ed. Ch. Fantazzi. Brill, 2008. P. 36).

2

Ibid. P. 36–37.

3

Ibid. P. 35–36.

4

Конверсы (или марраны) – иудеи, принявшие христианство, их называли также «новые христиане». Семья Вивеса принадлежала к конверсам.

5

González González E. Juan Luis Vives. Works and Days. P. 42

6

Ibid. P. 43.

7

Rivari E. La sapienza psicologica e pedagogica di Giovanni Lodovico Vives di Valenza. Bologna, 1922. P. 27.

8

Ряд писем опубликован Е. Ривари. См.: Rivari E. Op. cit. P. 5–12.

9

Донья Менсия де Мендоса, маркиза Зенете, была образованной женщиной, восхищавшейся Эразмом, любившей живопись. После смерти мужа в 1538 г., Генриха III графа Нассау, богатейшего короля Арагона и советника императора, Менсия Мендоса уехала в Валенсию, где вышла замуж за герцога Калабрии, вице-короля Валенсии. Сохранилось ее надгробие в соборе Бургоса (см.: Мерцалова М. Н. Костюмы разных времен и народов. М., 1993. Т. 1. С. 344. Там же (с. 341) картина кастильской школы «Святой Доминик и донья Мендоса». Нач. XVI в. Италия. Эмилия-Романья, частная коллекция). Пребывание Вивеса в Брабанте, видимо, оказало влияние на его творчество: «Диалоги “Практика латинского языка”» были завершены в Брабанте и отчасти написаны как дополнение к его латинским урокам (см.: González González E. Op. cit. P. 62).

10

Цит.: González González E. Works and Days. P. 54.

11

Гонзалес Гонзалес Е. дает сведения об источниках существования Вивеса, что не позволяет точно утверждать, что он жил в бедности. В 1521–1528 гг. он получал небольшую пенсию от Екатерины Арагонской, затем с 1531 г. до конца жизни – пенсию от императора Карла V, наконец, в конце жизни с 1535 г. – пенсию от валенсийской аристократки доньи Менсии де Мендоса; после смерти Вивеса пенсию получала его вдова. Были и другие покровители, которым Вивес посвящал книги (González González E. Works and Days. P. 62).

12

Rivari E. Op. cit. P. 32.

13

Портрет находится в «Диалогах» Вивеса, изданных в 1554 г. в Мехико Франциско Сервантесом де Салазаром. См.: González González E. Works and Days. P. 62.

14

Вивес Хуан Луис. О причинах упадка искусств / Пер., вст. ст. В. Бибихина // Эстетика Ренессанса. М.: Искусство, 1981. С. 495.

15

Cм. об оценке педагогических идей Вивеса: Bowen J. Storia dell’educazione occidentale V. 2 / Trad. De Toni G. A. Milano, 1980. P. 433–439, 459–462.

16

См.: Curtis C. The social and political Thought of Juan Luis Vuves // A Companion to Juan Luis Vives / Ed. Ch. Fantazzi. Brill, 2008; González González E. Works and Days. P. 56.

17

González González E. Fame and Oblivion // A Companion to Juan Luis Vives / Ed. Ch. Fantazzi. Brill, 2008. P. 359.

18

Еразма Ротеродамскаго Молодым людям наука, как должно вести себя и обходиться с другими, и Иоанна Лудовика Вивеса Руководство к мудрости… М., 1788.

19

Исключение составляет статья: Лоренцсон В. Н. Выдающийся испанский педагог-гуманист Хуан Луис Вивес (1492–1540) // Советская педагогика. 1958. № 8.

20

Вивес Хуан Луис. О причинах упадка искусств. С. 457–471.

21

Вивес Хуан Луис. О наставлении юношей / Пер. Н. В. Ревякиной // Европейская педагогика от античности до нового времени (Исследования и материалы). Сборник научных трудов / Под. ред. В. Г. Безрогова, Л. В. Мошковой: В 3 ч. М.: Изд. ИТП и МИО РАО, 1993. Ч. 3. С. 36–48.

22

Денисенко Н. П. Проблема бедности в трактате испанского гуманиста Хуана Луиса Вивеса «О вспомоществовании бедным» // Возрождение: общественно-политическая мысль, философия, наука. Иваново, 1988. С. 90–104; Хуан Луис Вивес и его трактат «О вспомоществовании бедным» // Возрождение: гуманизм, образование, искусство. Иваново, 1994. C. 127–139.

23

Вивес Хуан Луис. Миф о человеке / Пер. и вступ. О. Ф. Кудрявцева // Чаша Гермеса. Гуманистическая мысль эпохи Возрождения и герметическая традиция / Сост., автор вст. ст. и комм. О. Ф. Кудрявцев. М.: Юрист, 1996. С. 286–294.

24

Вивес Хуан Луис // Энциклопедия «Культура Возрождения». М.: РОССПЭН, 2007. Т. 1. С. 334–336.

25

Мельников В. М. Педагогика Эразма Роттердамского: открытие мира детства. Педагогическая система Хуана Луиса Вивеса: Учебное пособие. М.: Народное образование, 1995.

26

Ревякина Н. В. Испанский гуманист Хуан Луис Вивес о школе и обучении. Иваново: Изд-во ИвГу, 2022.

27

О диалогах XVI в. см.: Die lateinischeen Schülergespräche der Humanisten von Dr. A. Bömer. Berlin, 1897–1899. T. 1–2.

28

В книге Бемера даны ссылки на многочисленные издания «Диалогов» Вивеса в XVI–XVIII вв., к XIX в. их совсем немного. См.: Die lateinischen Schülergespräche der Humanisten. Berlin: Harrwitz, 1899. Т. 2. S. 163–167. Об изданиях «Диалогов» см. также: Rivari E. Op. cit. P. 505. Изучая распространение «Диалогов», Э. Гонзалес Гонзалес отмечает, что идентифицируется 620 изданий «Диалогов». Их распространение было столь интенсивным, что в первые пять лет было не менее 23 изданий в семи городах; через 15 лет число поднялось до 70 в 18 местах, в том числе и в Мексике. В концеXVI в. было не менее 240 изданий. Через 100 лет более 80 изданий во Франции, главным образом в Лионе и Париже. Наибольший успех имела Италия: за четыре столетия – 222 издания в 26 городах (González González E. Fame and Oblivion. P. 380).

29

Bravo-Villasante K. Los «Diálogos escolares» de Juan Luis Vives // Anuario de la Sociedad Española de Literatura General y Comprada. Vol. V (Añ. 1983–1984). P. 7–11.

30

Luis Vives J. Los Diálogos (Linguae latinae exercitatio) Estudio. Introductorio, edición critica y comentario de M. Pilar García Ruiz. Pamplona, 2005. Работа выполнена на высоком научном уровне. В предисловии сказано о содержании «Диалогов» и их действующих лицах, об источниках «Диалогов», их философских идеях и материале повседневной жизни в них. Подробно рассказано об изданиях текста «Диалогов». Богаты и содержательны комментарии с широким обращением в них не только к источникам Вивеса, но и к другим его работам, и к литературе. Очень полезны индексы имен и мест, глоссарий терминов, а также планы городов, связанных с «Диалогами» (Валенсии (2), Парижа (2), Лувена, Рима). В приложении – статья М. Пилар Гарсия Руиз о языке Вивеса в «Диалогах». Работу заканчивает заключение и обширная библиография.

31

Пилар Гарсия Руиз совершенно справедливо подчеркивает значимость моральной философии в «Диалогах» Вивеса: «Правильное моральное поведение есть условие и задача подлинного знания. Это центральная идея, которую сообщают различные диалоги» (См.: Pilar Garcia Ruiz M. Conclusiones // Luis Vives Los. Diálogos. P. 607).

32

В «Диалогах» c их юмором, остроумием, характеристикой собеседников, игрой Фостер Уотсон, переведший работу Вивеса на английский язык, видит предвестие театральной драмы (См.: Tudor School-boy life. The dialogues of Juan Luis Vives / Trans., introduction M. A. Foster Watson. L., 1908. P. XXXVII–XXXVIII).

33

Подобное явление характерно не только для испанской знати. Как показывает Т. М. Руяткина, ссылаясь на английских гуманистов Т. Элиота, Т. Старки, Р. Эшема, знатные люди Англии не заботились об образовании детей. Элиот сетовал на то, что в дворянских семьях благородство и ученость считались взаимоисключающими понятиями; некоторые родители даже утверждали, что «для знатного лица позорно быть хорошо образованным и именоваться грамотным человеком» (см.: Руяткина Т. М. Учитель в ренессансной Англии: ожидания и проблемы // Cursor mundi. Человек Античности, Средневековья и Возрождения. Иваново, 2008. С. 124).

34

См.: Ревякина Н. В. Гуманистическое воспитание в Италии XIV–XV веков. М.; Берлин, 2015. С. 31–32.

35

Письма Плиния Младшего. M., 1962. Кн. I–X, III, 5. С. 45–46.

36

Tudor School-boy life. The dialogues of Juan Luis Vives / Transl., introduction Foster Watson M. A. L., 1908. P. XXXIX–XL.

37

См.: Эразм Роттердамский. О воспитании детей / Пер. с лат. Н. В. Ревякиной // Гуманисты эпохи Возрождения о формировании личности / Сост., вст. ст. Н. В. Ревякиной, О. Ф. Кудрявцева. М.; СПб., 2015. С. 250–252.

38

Эразм Роттердамский. Разговоры запросто / Пер. с лат. С. Маркиша. М., 1969. С. 602–603, 606–608.

39

Веджо посвятил поведению детей две книги (пятую и часть шестой) своего трактата «О воспитании детей и их достойных нравах». Работа, написанная между 1445–1448 гг., была доступна нам только в старом издании 1513 г., но в этом издании (как и в издании 1508 г.) в результате неправильной атрибуции трактат был помещен под именем Фр. Филельфо: Francisci Philelphi de educatione liberorum clarisque eorum moribus. Tubingae, 1513. Работа Эразма Роттердамского «Приличие (пристойность) детских нравов» (Civilitas morum puerilium, 1530) была переведена в России в 1788 г. параллельно с латинским текстом под названием «Еразма Ротеродамского Молодым людям наука, как должно вести себя и обходиться с другими» (пер. У.А.М. – по разъяснению М. П. Смирнова – учитель Александр Мельгунов). Вивес знал работы Веджо и Эразма, и нельзя исключить их влияние на его творчество.

40

Из изданий XVI в. нам были доступны: Аугсбургское издание – Linguae latinae exercitatio Io. Lodo. Vivis Valentini. Eiusdem In Vergilii Bucolica expositio potissimum allegorica. Augustae Vindelicorum apud Philippum Ulhardum, 1541. Нюрнбергское издание – Colloquia sive Exercitatio latinae linguae Ioannis Lodovici Vivis Valentini. Ioan. Thomae Freigii Norimbergаe, MDXIC (издание имеет комментарии и указатели).

Из переводов – на испанский: Diálogos Juan Luis Vives / Trad. еn lengua castellano Cristold Coret y Peris. 10ed. Madrid, 1916 (издание имеет параллельный латинский текст); на английский – Tudor School-boy life the dialogues of Juan Luis Vives / Transl., introd. by Foster Watson M. A. L., 1908. Перевод почти не содержит комментариев, но в начале каждого из диалогов даются сведения о его структуре и иногда объясняются значения имен.

41

Проблемы современного образования. № 6. М., 2014. С. 53–76; Гуманитарные ведомости ТПГУ им. Л. Н. Толстого. № 1 (21). Март. Тула, 2017. С. 102–113; Антология педагогического наследия Средних веков, Возрождения и Реформации / Под ред. В. Г. Безрогова, В. В. Рыбакова. М.: Русское слово, 2021. С. 389–405.

42

Хуан Мартинес Силицео (1485–1557) – наставник сына императора Карла – Филиппа. Учился вместе с Вивесом в Париже. В 1534 г. назначен императором Карлом V, отцом Филиппа, его наставником.

43

Беатрикс – видимо, служанка.

44

Здесь и далее в круглых скобках – слова самого Вивеса и латинские слова, синонимичные переведенным, иногда другие варианты перевода. В квадратных – слова переводчика, поясняющие смысл фразы.

45

Тема школы как игры обсуждается в диалоге V.

46

Кожаными ремешками стягивались одежды.

47

Obstragulum – ремень для подвязывания обуви.

48

При перечислении участников диалога в нем не обозначена Изабелла. Видимо, это служанка.

49

Эту мысль Вивес повторяет и в других диалогах, например, в III, V.

50

Среди участников диалога – некий родственник, не обозначенный при перечислении участников диалога. Уже говорилось, что у Вивеса имена участников диалогов имеют, по примеру Плавта, определенный смысл. Так, Филопон (от греч. – любовь к труду) тщателен и усерден в работе с учениками. Прообразом послужил Иоанн Филопон – грамматик, философ и теолог VI в., комментатор Аристотеля.

51

Варрон Марк Теренций (116 до н. э. – 27 до н. э.) – римский ученый-энциклопедист.

52

Контуберний – пансион; учителя берут к себе в дом определенное количество учеников, содержат их и обучают за плату.

53

В изввестном Вивесу трактате Баттисты Гуарино не одобряется большое число учеников на ранней ступени обучения (см.: Guarino B. De ordine docendi et studendi // Garin E. Il pensiero pedagogico dell’Umanesimo. Firenze, 1958. P. 438–440).

54

Имена участников диалога даны на основе латинского языка: Цирратус – кудрявый, Претекстатус – носящий тогу, окаймленную пурпуром, мальчик свободных сословий, Ветула – старушка, девушка (Терезула), Олускулария – женщина, продающая овощи. О названном в диалоге Филопоне см. ссылку 9.

55

Пустяк, пустышка (titivillitium) – пренебрежительное обращение к встреченному мальчишке. Его имени нет при указании участников диалога, но в самом диалоге он общается со школьниками.

56

Церковь Св. Анны в Валенсии (с 1514 г.); ниже говорится о празднике Освящения церкви или годовщине Освящения. См. комм. М. Пилар Гарсия Руиз к Luis Vives. Los Diálogos. P. 415.

57

Площадь Villae Rasae в Валенсии (родине Вивеса). План части города дан у М. Пилар Гарсия Руиз в Luis Vives. Los Diálogos. P. 585.

58

Участники диалога: Лузий – от слова «играть» (лат. ludo), Эсхин – имя греческого оратора (389 – ок. 314 до н. э.), Котта – римское имя, когномен в роде Аврелиев.

59

Учитель прибегает к мнемотехнике, предлагая ученикам запомнить гласные с помощью их соединения в слово «овца».

60

Тема школы-игры уже поднималась в диалогах II, III, здесь она получает разъяснение.

61

«Какого-то Плиния» – может быть, такое высказывание связано с тем, что младшие школьники еще не знают античных авторов. М. Пилар Гарсия Руиз в комментариях считает, что речь идет о Зосиме, вольноотпущеннике Плиния Младшего (См.: Luis Vives. Los Diálogos. P. 418). См. о нем в письме Плиния Младшего (Письма Плиния Младшего. V, 19).

62

Участники диалога названы римскими именами. Имена детей Туллиолус, Корнелиола даны уменьшительно – Туллио, Корнелия.

63

Писали на вощеных табличках палочкой.

64

Иголки или булавки, шпильки использовались в головных уборах.

65

При игре в кости на доску метали две или три кости, имевшие форму шестигранного кубика с нанесенными на их стороны числами от 1 до 6. После метания объявляли выпавшие числа. У кого выпадало большее число, тот выигрывал, а проигравший платил столько монет (в конкретном случае иголок), сколько составляла разница в числах.

66

По квадрату, нарисованному на доске, передвигали камешки (шашки) и пытались выстроить их по 3 на одной стороне квадрата; обычно их было 12 (6 белых и 6 черных).

67

Цетег – имя взято из Античности (См. Ювенал. Сат. 2, 27).

68

В списке участников диалога школяры, названные римскими именами: Непотулус (внучек, от лат. nepos – внук), Пизо – римское имя (когномен в роде Кальпурниев); магистр, гиподидаскулус – младший учитель, помощник магистра; архитриклиниус – распорядитель трапезы не обозначен в заглавии, как и второстепенные участники диалога школяры – Ламия, Флорус, Анторакс. В диалоге, скорее всего, говорится о трапезе в общественной школе.

69

Речь идет о Кире Старшем, персидском царе (559–529 до н. э.).

70

Аврора – богиня утреней зари.

71

Amydum, amylum – вымоченная и смоченная молоком пшеница, высушенная на жарком солнце.

72

Similago – тончайшая пшеничная мука; видимо, дают хлеб из такой муки.

73

Эта трапеза, предшествующая главной трапезе, происходит между 4 и 5 часами дня.

74

Жженую киноварь превращают в порошок (lix) – щелок. Иногда сжигали стебли бобов и из этого пепла делали щелок – см. комм. к изданию Диалогов 1589 г. Р. 50.

75

Tucetum – мелко нарубленное и затем вареное мясо.

76

В диалоге описывается время приема пищи: ранний завтрак (silatum), завтрак (prandium), пополуденная трапеза (merenda), главная трапеза (сoena), вторая трапеза (secunda mensa). Эти данные приводятся для знакомства читателей со временем приема пищи школярами. В действительности подобное вряд ли происходило, и описываемый во второй части диалога реальный обед выглядит очень скромно.

77

Omphacium – соус или подливка из незрелого кислого винограда.

78

Теренций. Братья. Акт 3. Сцена 3. С. 419–429.

79

К св. Петру – возможно, часы на церкви Св. Петра (Синт-Питерскерк) в Лувене, где когда-то преподавал Вивес. См также диалог XI.

80

Плиний Старший. Естественная история. Кн. VIII. Гл. 32, 115.

81

Магистр говорит о блюдах, еде во множественном числе (inter missus). Распорядитель трапезы, лучше знающий положение с едой, употребляет единственное число – missum, добавляя, что она скудна.

82

Подобное распоряжение встречается и в других диалогах; видимо, при изготовлении хлеба в печи в золе трудно было уберечь его от угля и золы.

83

Иоанн Теодор Нервий – учитель в Брюгге; других данных о нем не нашлось.

84

Народные движения против испанского владычества, прокатившиеся в 30‑е гг. в северных провинциях, затронули и южные, видимо, и Брюгге в какой-то мере был охвачен недовольством.

85

После возвращения из Англии Вивес постоянно жил в Брюгге.

86

Вивес был болен подагрой. В письме ad Pratensem он пишет: «Моя подагра меня тяжелейшим образом измучила, распространилась на колени, на руки, от локтя до кисти, вплоть до плеч. Когда-нибудь будет конец этой столь жалкой тюрьмы. О, если когда придет, пусть будет с доброй милостью Христа» (комм. к изданию Диалогов в 1589 г. Р. 53).

87

Ликтор – служащий в магистрате, обязанность которого исполнять приговор (сечь розгами и др.).

88

Все эти слова в тексте 1540 г., с которым мы работали, видимо, ошибочно принадлежат Гиподидаскулусу. Но по своему содержанию они более подходят Магистру; к тому же Гиподидаскулус не может высказываться дважды подряд. А его высказывание (Непотулус. Буду пить за твое здоровье) мы также отнесли к Магистру, учитывая, что гость благодарит за эти слова учителя (т. е. Магистра).

89

Вивес приводит пример схоластических рассуждений в духе «модистов», парижских магистров, авторов различных трактатов, в которых обсуждались логические уловки, вымышленно ошибочные рассуждения, выдаваемые за истинные – de modis significandi, fallaciae, sophismata (Vasoli C. La filosofia medioevale. Milano, 1961. P. 458). C подобными вещами Вивес мог сталкиваться в годы своего обучения в Париже. Отношение гуманиста к схоластике хорошо известно.

90

Палемон Квинт Ремий – латинский грамматик, преподававший в Риме во времена императора Тиберия Клавдия Нерона (42 до н. э. – 37 н. э.). Написал «Искусство грамматики».

91

Мим – пантомима, шутовская комедия.

92

Ламия в данной фразе имя не школяра, а служанки-поварихи.

93

Суффикс – aster придает пародийный смысл слову, к основной части которого присоединяется. Вивес использует этот прием – poetaster, surdaster (См. статью М. Пилар Гарсия Руиз о языке Вивеса: Luis Vives. Los Diálogos. P. 601).

94

Латинские имена участников диалога вполне соответствуют его тематике: Нуго – от лат. nugor – болтать пустяки, молоть вздор; Граккулус – от лат. graculus – галка; Турдус – от лат. turdus – дрозд; Бамбалио – от греч. Заика (он в диалоге говорит очень мало).

95

Плиний Старший. Естественная история. VII, 2, 21.

96

Вергилий. Георгики. Кн. 2, 123–125. «…В Индии, где никогда, взлетев, вершины древесной / не достигала стрела, откуда б ее не пустили / Люди однако ж, так ловки, как схватят колчаны!». – Пер. С. Шервинского.

97

Женское суеверие.

98

Французы.

99

Цицерон. Тускуланские беседы. V. Кн. XL (116): «Глуховат был Марк Красс, но глуховат несчастливо: то, что против него говорилось дурного, он слышал, даже если это бывало (как мне кажется) несправедливо». Марк Лициний Красс (115–53 до н. э.) – римский политический деятель.

100

Название таверны.

101

Плиний. Естественная история. VII, 3, 33.

102

О существовании подобной легенды см. комм. М. Пилар Гарсия Руиз к «Диалогам» в Luis Vives. Los Diálogos. P. 430–431.

103

Островом названо пространство в дельте Мааса, Ваала и рукава Рейна при впадении в Северное море.

104

Здесь выпад против Триконгиуса и, возможно, игра с его именем. Амфора и конгий – меры жилкости (конгий – 1/8 амфоры). Губка – род пористого камня, т. е. то, что хорошо впитывает. Сухой песок Африки наводит на мысль о жажде. И далее действительно говорится о жажде и пьянстве Триконгиуса.

105

Об отношении Вивеса к парижским философам-схоластам, как и о его трактате «Против фальшивых диалектиков», уже говорилось. Парижская школа для него подобна «впавшей в слабоумие восьмидесятилетней старухе».

106

Вивес пишет о трактате Лоренцо Валлы «О красотах латинского языка» (1440).

107

То есть от более почетных занятий к менее достойной работе.

108

Ликорида – вольноотпущенница и актриса, возлюбленная триумвира Антония, а затем элегического поэта Гая Корнелия Галла, создателя жанра любовной лирики у римлян (см.: Вергилий. Буколики. Экл. X, 3).

109

Коклес (одноглазый, кривой) – когномен римского национального героя, выступившего против этрусской армии Порсены при защите свайного моста под Римом. Поминая стрелка и плотника, подростки смеются над благородством своего сверстника.

110

Видимо, молодой человек из незнатной, но богатой семьи землевладельцев.

111

Ученик по-своему цитирует Горация (Гораций. Послания. Кн. 1, 1, 60–61: «Пусть же медною служит стеною: / Чистую совесть хранить, не бледнеть от сознанья проступков». – Пер. Н. С. Гинцбурга).

112

Комическая поэма «Война лягушек и мышей» («Батрахомиомахия») приписывается Гомеру. Здесь название поэмы шутливо изменяется на «Ватрахомиомахию» и следуют шутливые обращения: vatia-vatius-vatrax (косолапый, кривоногий).

113

В диалоге дано capitullum lepidissimum – прекраснейшая головка, выражение взято у Теренция, в русском переводе – милейший, дружок.

114

Вергилий. Эклоги. III, 8.

115

Участники диалога названы греческими именами: Мизиппус – нелюбящий лошадей, Филиппус – любитель лошадей, Мизоспудус – ненавидящий усилия, труд, Планетес – путешественник, бродяга.

116

Астуриец (Asturconis) – конь астурийской породы, астурийский иноходец.

117

«Одноглазый обманщик» (luscus impostor) – тот, кто лошадей кормит, размещает или даже продает часто обманным путем. См. образ такого продавца у Эразма Роттердамского в «Разговорах запросто» («Конский барышник»).

118

Филиппус, ругаясь, использует выражение quid malum – возглас возмущения, который можно перевести как «черт возьми». В испанском переводе – Demonios!

119

«Волчьи зубы» – конские удила с железными зубьями.

120

«Хлеб на обед» – выражение, означающее доходное, хлебное занятие.

121

Подхвостник – ремень от седла или попоны, проведенный под хвостом лошади.

122

Мальчик, который сопровождает школяров, видимо, сам учился или учится, он знает древнюю историю и поэзию и вспоминает Тита Ливия, рассказывающего о конной битве двух всадников – храбрейшего в Кампании Церрина Вибеллия (по прозвищу Таврея), и равного ему римлянина Клавдия Азеллу (см.: Тит Ливий. История Рима. Кн. XXIII, 46, 1; 47, 1–8).

123

Наемники, вернувшиеся с войны и израсходовавшие все свое жалованье и все, что «удалось набрать, грабительством, святотатством или простою кражею», «на пьянство, на девок да на игру в кости» (см.: Эразм Роттердамский. Разговоры запросто («Солдат и картезианец», «Исповедь солдата»), часто занимались грабежами и были настоящим бичом для местного населения, их боялись.

124

Канат, находящийся в кормовой части судна; им привязываются судна к берегу.

125

Macrobius. Satur. V, 20, 18.

126

Анджело Полициано (1454–1494) – итальянский поэт, писал на латинском и итальянском языках. Имел кафедру греческой и латинской словесности во Флорентийском университете. Разбирая древних поэтов, писал гекзаметром обширные вступления, названные по примеру «Сильв» Стация – сильвы. Приводимые стихи сильвы «Рустикус» – вступление к «Георгикам» Вергилия; они имели особенный успех. Sylvae. Rusticus v. 17–21.

127

Действующие лица диалога имеют испанские имена реальных лиц. Манрикус (Родриго Манрико) – ученик Вивеса в Лувене, позже он учился в Париже. Мендоза (Франциско де Мендоза и Бобадилла) (1508–1566) – сын маркиза де Зенете, дяди Менсии де Мендоза. Учился в Алькалá, в Саламанке изучал право, сделал церковную карьеру. С Вивесом познакомился в 1531 г. в Лувене (комм. М. Пилар Гарсиа Руиз к Luis Vives. Los Diálogos. P. 440–441).

128

Небриха Элио Антонио (1444–1522) – испанский гуманист, филолог, педагог, историк. Автор первой грамматики кастильского языка (1492) и первого латинско-испанского и испано-латинского словарей. Его пособие по латинскому языку (Introductiones latinae, 1481) было очень популярным вплоть до XIX в. Работал в университетах Севильи, Саламанки, Алкалá. В настоящем диалоге действие происходит в Алкалá, где Небриха работал; в 1522 г. университет предложил Вивесу кафедру, которую занимал Небриха, но Вивес не мог приехать в Испанию из-за преследований инквизицией его семьи (комм. М. Пилар Гарсия Руиз к Luis Vives. Los Diálogos. P. 441–442).

129

Квинтилиан Марк Фабий. Двенадцать книг риторических наставлений: В 2 т. / Пер. А. Никольского. СПб., 1834. Т. 1. С. 24.

130

Бочка Данаид – бездонная бочка, в древнегреческой мифологии дочери царя Даная за убийство своих мужей были обречены в Аиде наполнять бездонную бочку.

131

Мендоза употребляет слово vulgus в значении множество применительно к знати, что рождает у самих учеников вопрос, можно ли это слово применять в отношении благородных. В дальнейшем магистр применяет для обозначения множества применительно к благородным другое слово – multitudо.

132

Храм Св. Юста и Пастора находится в Алкалá, святые считаются покровителями города.

133

Cтиль – металлическая палочка для письма по воску, заостренная с одного конца; другой конец имел округлую форму. Им заглаживали исписанный воск для исправления ошибок или для написания нового текста.

134

Калам – косо очиненная палочка из тростника, толщиной с вязальную спицу, им писали на папирусе.

135

Палимпсесты – книги или фрагменты, написанные вторично по очищенному тексту. Первоначальный текст счищали молоком или смесью молока с пемзой, путем выскабливания ножом, в результате чего на нем можно было писать заново.

136

Приводить в порядок перья означало прежде всего правильно их очинить. Для этого был необходим особый перочинный ножик, остро наточенный. При очинке у пера срезали наискось конец с одной стороны, затем до половины с противоположной стороны так, чтобы получился полукруглый желобок; середину желобка надрезали перочинным ножиком, чтобы сделать щель на кончике (расщеп) для вытекания чернил. Расщеп пера мог быть различным в зависимости от индивидуальной манеры письма.

137

Здесь речь идет о разного рода губках, промокашках.

138

Абецедариум – алфавит, азбука (название от первых трех букв латинского алфавита – a, b, c).

139

Мы использовали испанский перевод латинской фразы Immeito potius как «лучше мочи» (mejor orinate).

140

Светоний. Жизнь Августа, 87.

141

Овидий. Лекарства от любви, 83. – Пер. М. Л. Гаспарова.

142

Марциал. Эпиграммы. Кн. XIV, 208. – Пер. Ф. Петровского.

143

Участники диалога имеют испанские имена. Мальвенда (Мальвенда Педро) – ученик Вивеса в Лувене в 1519–1520 гг.; Иоанниус (Хуан Гонорат) (1507–1566) – ученик Вивеса в Лувене ок. 1520 г.; Беллинус – распространенное имя у знатных в Арагоне (см. комм. М. Пилар Гарсия Руиз к Luis Vives. Los Diálogos. P. 447–449).

144

Персий. Сатира третья. 1–3. – Пер. Ф. Петровского.

145

Марциал. Эпиграммы. Кн. XIV, 223.

146

Имеется в виду монастырь францисканцев. Францисканцы – католический нищенствующий монашеский орден, созданный в начале XIII в. Франциском Ассизским, получил распространение по всей Европе.

147

Сан-Петри – скорее всего церковь Синт-Питерскерк в Лувене, строительство которой начато в 1425 г. В диалогах много реалий лувенской жизни Вивеса, который в течение нескольких лет преподавал в Коллеже трех языков при Лувенском университете.

148

Солнечные часы помогают определять время по изменению длины тени от гномона – предмета, отбрасывающего тень на циферблат и служащего для измерения времени. Цифры, обозначающие время, на шкалу не наносились, но от полуденной линии отсчитывалось нужное количество линий, указывающих время от 6 час. до 12 час. и с 12 час. до 18 час. Гомезул наблюдает время между первой и второй линией, т. е. между 6 и 7 часами.

149

Сорочка (subucula) – нижняя рубашка.

150

Дилия – река в Лувене.

151

Речь идет о вшах и блохах.

152

Беллинус шутит, говоря «веревочной» – от греч. sparteo, spartos – дрок, куст, из ветвей которого крутили веревки, делали плетенки, сети.

153

Udones – легкая обувь, ботинки полотняные, холщовые, войлочные.

154

Interula – рубашка, в отличие от сорочки, надевалась в холодное время года.

155

Тhorax – короткий камзол.

156

Туника – нижняя одежда без рукавов; Беллинус называет ткань, из которой она сделана, fusta, в сносках на полях к изданию диалога 1540 г. это легкая (простая) ткань, которая ткется в Британии.

157

Мальвенда поправляет товарища, называя ткань fustanica, – хлопчатобумажная ткань, изготовленная в Германии.

158

Сандалия (crepida) – обувь, прикрывавшая почти одну только подошву, прикреплялась обычно широким ремнем.

159

Cucullio – капюшон, так назывался испанский плащ.

160

Palla – плащ, мантия, длинная и широкая одежда.

161

Lacerna – дорожное платье с капюшоном, плащ.

162

Картузианцы или картезианцы – католический монашеский орден, официально утвержденный в 1176 г.

163

Bisthum – в комментариях к латинскому тексту 1589 г. (р. 118) предлагается читать Xystum; это крытая колоннада в гимназиях или открытая терраса для прогулок в загородных постройках.

164

Померий – незастроенная полоса земли по обе стороны городских стен.

165

Mundus – изящный, элегантный, тщательно отделанный; космос – украшение, наряд, порядок.

166

Хуан де Мена (1411–1456) – испанский поэт, придворный кастильский историограф.

167

Plinius. Historia naturalis. Lib. X, 43.

168

Сапфические строфы названы по имени греческой лирической поэтессы Сапфо (VII–VI вв. до н. э.); адонические по имени бога Адониса, финикийского божества природы.

169

Вергилий. Георгики. IV, 1.

170

Вергилий. Георгики. II, 336–345. – Пер. С. Шервинского.

171

Орбилий Пупиллий Луций – грамматик, учитель Горация, оставил о себе память как драчливый; наказание, в том числе телесное, считал действенной воспитательной мерой. В последующие века стал синонимом злого, сурового педагога. Именно о таком учителе и говорит Иоанн.

172

М. Пилар Гарсия Руиз приводит интересные данные об этом. Оба источника существуют по сей день, находятся вблизи дома, где Вивес читал лекции. На вратах дома Вивеса в 1556 г. по случаю приезда Филиппа II помещены слова:

«Здесь два источника. Греческий течет,

А также латинский.

Так их называет Лодов[икус] Вивес Валент[инус]

В практике языкa.

Для Филиппа Испан[ии] и Англ[ии] короля и др.

Год 1556».

Эта надпись о Вивесе была перемещена в 1931 г. на главное здание Лувенского университета. А в 1940 г. по случаю 400‑летия со дня смерти Вивеса при входе в университет была установлена памятная плита (См.: Luis Vives. Los diálogos. P. 455).

173

Витрувий Марк (2‑я пол. I в. до н. э.) – римский архитектор, автор трактата «Десять книг об архитектуре». Витрувий в этом диалоге выполняет функции управляющего домом (insularius). Другие участники диалога названы, по мнению М. Пилар Гарсия Руиз, именами: Иокундус – итальянского архитектора Джованни Джокондо ди Вероны, издателя Витрувия между 1497 и 1523 гг., и Лео – итальянского гуманиста Леон Баттиста Альберти (1402–1472) (комм. к Luis Vives. Los Diálogos. P. 456).

174

М. Пилар Гарсия Руиз (в комм. к Luis Vives. Los Diálogos. P. 457) считает, что здесь Вивес намекает на анекдотическую историю, сообщенную Диогеном Лаэртским (О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Кн. VI, 39): «Когда один развратный евнух написал у себя на дверях “Да не внидет сюда ничего дурного”. Диоген спросил: “А как же войти в дом самому хозяину?”»

175

Атрий – передняя, гостиная, первая комната от входа в дом.

176

Вивес мог видеть две карты мира 1507 г. и 1516 г. Мартина Вальдзеемюллера, он мог также познакомиться с ранней работой Герарда Меркатора «Образ мира» (Orbis imago). Из испанских мореплавателей и конкистадоров XVI в. ему могли быть известны В. Нуньес де Бальбоа, пересекший в 1513 г. Панамский перешеек и достигший побережья Тихого океана; Эрнан Кортес и его завоевательный поход в Мексику в 1519–1521 гг., Магеллан, совершивший в 1521–1522 гг. первое кругосветное путешествие, Франсиско Писсаро, завоевавший в 1532–1536 гг. империю инков в Перу.

177

Лукреция – добродетельная супруга Л. Тарквиния Коллатина. Опозоренная сыном римского царя Тарквиния Гордого Секстом, она покончила с собой (см.: Тит Ливий. История Рима от основания города. 1, 57–58).

178

Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. Кн. 5. Ч. 4, 7. У Валерия Максима говорится о дочери, которая кормила своего старого отца, взятого под стражу, грудью, как ребенка. Но слов ни отца, ни дочери у Валерия Максима нет.

179

Джованни Боккаччо. Декамерон. Кн. 10. Боккаччо рассказывает о многотерпеливой жене маркиза Гвальтьери Гризельде, которая выносила все жестокие и бесчеловечные испытания и мучительные издевательства мужа над ней (мнимую смерть детей, расставание с мужем и изгнание, мнимую женитьбу супруга на другой), и о благополучном конце этой истории и возвращении Гризельды к мужу, оценившему терпение жены.

180

Годелина Фландрская (1049–1070) – из знатного рода. Красивая добрая девушка хотела уйти в монастырь. Однако по воле родителей вышла замуж за знатного сеньора Бертольда. Но Годелину невзлюбила свекровь, и муж распространял о ней дурные слухи. Почти сразу же по приезде ее посадили в глухую келью на хлеб и воду. Ей удалось бежать. После того как за нее заступились местные церковные и светские власти и Бертольд покаялся, Годелина вернулась. Но супруг приказал слугам ее удушить, однако так, чтобы смерть выглядела как естественная. От второго брака Бертольда дочь родилась слепой, но исцелилась с помощью молитвы к Годелине. А сам Бертольд провел остаток жизни в покаянии. Ушел в монастырь и дочь посвятил Богу. Годелина была признана местной святой в 1084 г., исцеляет от болезни горла, покровительствует свекровям.

181

Екатерина Английская – Екатерина Арагонская (1485–1536) – королева Англии, первая жена Генриха VIII (с 1509). Сначала испанская принцесса вступила в брак с сыном английского короля Генриха VII Артуром, но Артур вскоре умер, и король предложил своему младшему сыну Генриху (будущему королю Генриху VIII) жениться на вдове брата; была получена папская диспенсация. В конце 20‑х гг. король захотел развестись с супругой, считая, что брак со вдовой брата греховен и что не было наследника, кроме принцессы Марии. Королева была против развода, папство отозвало дело в Рим. Но король на основании принятых парламентом статутов, которые ограничивали право апелляции в Рим, добился в 1533 г. признания развода: брак был признан недействительным, а дочь Мария незаконнорожденной. Королева отказалась признать законность судебного процесса. Она провела последние годы жизни в замках Бакден и Сомершем как в заключении (см. ст. А. Ю. Серегиной в I томе энциклопедии «Культура Возрождения». М., 2007).

182

Витрувий дает вольный пересказ слов Христа из I Послания к Коринфиням 15, 10.

183

Муций Сцевола – герой ранней римской истории; схваченный после неудачного покушения на царя этрусков Порсену, осадившего Рим, он кладет руку в огонь, чтобы доказать свое мужество. Пораженный этим поступком, Порсена отпустил пленника и снял осаду с Рима.

184

Мутиус (лат. mutus) – молчаливый.

185

Елена – супруга спартанского царя Менелая, славилась своей красотой. Была похищена Парисом и увезена в Трою. После ее похищения собралось ополчение для ее освобождения, так началась Троянская война.

186

Нарцисс – прекрасный юноша, сын речного бога Кефиса и наяды Лириопы; увидев в реке свое отражение, влюбился в него и умер от любви. Эвриал – участник Троянской войны, сын Одиссея и эпирской царевны Эвиппы. Адонис – сын красавицы Мирры, превращенной богами в мировое дерево, отличался редкой красотой. Поликсена – троянская царевна, дочь последнего царя Трои Приама и Гекубы.

187

Отопительная система под полом или в стенах (hipocaustum) была известна еще римлянам, широко использовавшим отопление в жилых помещениях. Не очень ясно, как нагреваются комнаты дома, печкой или паровой системой по античному образцу (см.: Pilar Garcia Ruiz M. Apendice // Luis Vives. Los Diálogos. P. 601).

188

Имена участникам диалога даны с определенным смыслом: Тиро (лат.) – молодой солдат, новобранец, в данном случае – необученный, неопытный. Спудей (греч.) – ревностный, усердный; в диалоге – усердно стремящийся познакомить новичка с Гимназией.

189

Поскольку диалоги посвящены принцу Филиппу, проблема благородства решается применительно к этой ситуации: каждый благородный должен стать образованным. Этой темы Вивес касается и в диалоге X, где высказывается более категорично: истинно благородным человек станет лишь тогда, когда возделает душу свободными искусствами; а благородных невежд Вивес презирает.

190

Согласно Витрувию, книги должны смотреть на восток: «Ибо в библиотеках, выходящих на юг и запад, в книгах заводятся черви и сырость, так как их порождают и питают доносящиеся сюда сырые ветры и, наполняя свитки сырым дуновением, покрывают их плесенью» (см.: Витрувий. Десять книг об архитектуре. VI. 4.1).

191

Чтобы сберечь книги, их приковывали цепочками к кафедрам и полкам.

192

Сократ (470–399 до н. э.) – древнегреческий философ, главной целью философии которого были человек и его нравственное воспитание, ибо философия, на его взгляд, призвана совершенствовать человека. Источниками для изучения философии Сократа служат сочинения Платона («Апология», «Критон», «Федон») и Ксенофонта («Воспоминания о Сократе», «Апология Сократа»).

193

Платон (427–347 до н. э.) – древнегреческий философ. В его диалогах обсуждались вопросы этики и политики («Государство», «Политик», «Законы»), психологии и педагогики («Федон», «Пир», «Государство» и др.), натурфилософии и космоса («Тимей», «Федр», «Филеб» и др.) и др. Платон – создатель в Афинах собственной школы – Академии. На формирование его взглядов оказал сильное влияние Сократ, чьей памяти он посвятил несколько диалогов.

194

Ксенофонт (430/425–355 до н. э.) – древнегреческий историк и писатель, ученик Сократа. Автор ряда трудов по истории, политике, дидактике. Среди них исторический труд «Анабасис», «Киропедия, или Воспитание Кира», «Агесилай» – панегирик умершему спартанскому царю, сочинения, посвященные памяти Сократа.

195

«Католикон» (1286) Джованни Бальби – своего рода грамматическая энциклопедия. Александр – это Александр из Вилледье – автор учебника «Доктринале» (XIII в.); он был составлен в поэтической форме и содержал правила латинской этимологии, синтаксиса и просодии, для понимания был весьма труден, гуманисты называли его «лабиринтом Минотавра». Гугуций – Угуччоне да Пиза (ум. в 1210) – преподаватель канонического права в Болонье, автор этимологического словаря. Папиан – автор Elementarium doctrine rudimentum («Начальная подготовка к обучению», сер. ХI в.), работа основана на средневековых и античных авторах, содержит сведения по юриспруденции, диалектике, легенды.

196

Бартоло ди Сассоферато (ум. в 1357) – императорский юрист, автор фундаментальной работы De insigniis et armis («О знаках и гербах»). Гуманист Лоренцо Валла написал против него сочинение «О девизах и геральдических знаках», выразив в нем протест гуманистов против средневековых глоссаторов, которые, комментируя «Свод гражданского права» Юстиниана, сделали свои глоссы непререкаемым авторитетом, задерживали развитие правовой науки; Бальдо из Убальди (1327–1400) – профессор римского права в Болонье, знаток канонического и гражданского права, автор комментариев к Дигестам.

197

Эпитога – одежда, надевающаяся поверх тоги.

198

Bardus (лат.) – тупоумный, глупый. Замечание Спудея о Барде подчеркивает синонимичность его имени.

199

Участник диспута называется словом vappa, означающим испортившееся (плохое) вино; отсюда название негодных, ничтожных, грошовых людей.

200

В диалоге Вивес использует имена античных ученых. Плиний (23/24–79) – историк, писатель, государственный деятель, автор «Естественной истории» в 37 книгах, единственной сохранившейся от него работы, хотя Плиний Младший, его племянник, указывает целый ряд написанных им работ (Письма Плиния Младшего. Книги I–X. III, 5.); Эпиктет (ок. 50 – ок. 150) – греческий философ-стоик. Был рабом, потом вольноотпущенником, проповедовал человеколюбие, чистоту души, равенство всех людей; Цельс Корнелий Авл – римский писатель второй половины I в. до н. э. – нач. I в.; составил энциклопедию «Искусства», из которой сохранилось 8 книг в основном по медицине, обладал обширными медицинскими познаниями; Дидим из Александрии – греческий грамматик 2 пол. I в. до н. э., автор множества трудов (литературно-исторических, грамматических работ, словарей, комментариев), до нас дошли лишь фрагменты и комментарии к Демосфену, но многие его работы вошли в сочинения позднейших авторов.

201

Готы – древнегерманский союз племен, живший в Северном Причерноморье. Делились на вестготов и остготов, в IV в. приняли христианство. Готы и другие германские племена, массово расселившиеся по всей Европе, принесли свои нормы жизни, обычаи, привычки. Естественно, они могли повлиять и на такие бытовые моменты, как одежда, трапеза и др. О варварской модели питания с преобладанием мяса и о синтезе двух моделей в системе питания – средиземноморской и варварской – см.: Арнаутова Ю. Е. Еда // Словарь средневековой культуры / Ред. А. Я. Гуревич. М.: РОССПЭН, 2003. С. 170–174. В средневековом обществе церковь проповедовала умеренность, аскетические нормы жизни, и потому не следует удивляться «прежнему обычаю» трапезы – есть только вечером. Но от этого обычая европейцы отошли. Достаточно сослаться на источник XIV в. книгу Паоло да Чертальдо: «Если ты здоров, установи порядок, чтобы есть не чаще двух раз в день; утром – завтракать, вечером – обедать» (Паоло да Чертальдо. Книга о добрых нравах / Пер. И. А. Красновой // Послушник и школяр, наставник и магистр. Средневековая педагогика в лицах и текстах. М.: Изд. РОУ, 1996. С. 335).

202

Платон. Письма, VII. // Платон. Сочинения: В 3 т. / Пер. С. П. Кондратьев. М., 1972. Т. 3. Ч. 2. С. 525.

203

Вергилий. Георгики. 1, 391–392.

204

Минерва – римская богиня, дочь Юпитера, рожденная из его головы; покровительница наук, искусств, ремесел. Иносказательно Минерва – мудрость.

205

Calamus – косо очиненная палочка из тростника толщиной с вязальную спицу. Ею писали.

206

Песком осушали написанный на пергаментном листе текст.

207

Цицерон Марк Туллий (106–43 до н. э.) – римский оратор, писатель и политический деятель. Его литературное наследие – риторические и философские сочинения, речи и письма. Выдающийся мастер красноречия. Главные риторические работы: «Об ораторе», «Брут». «Оратор»; из философских работ: «О пределах добра и зла», «Тускуланские беседы», «Об обязанностях» и др. Сохранилось также четыре собрания писем; Демосфен (384–322 до н. э.) – выдающийся афинский оратор и политический деятель.

208

Григорий Назианзин (Богослов) (ок. 330–389) – греческий богослов, церковный деятель один из представителей патристики. Поэт, перу которого принадлежат автобиографические поэмы «О моей жизни», «О моей судьбе», «О страданиях моей души» с их глубоким психологизмом.

209

См. комментарий 153.

210

В 4-й книге «Тускуланских бесед» («О страстях») Цицерон говорит о радости и желании (XXXI (65); возможно, это имеет в виду Вивес.

211

Цицерон во 2-й книге «Тускуланских бесед» переводит из «Трахинянок» Софокла (ок. 496–406 до н. э.) – великого античного трагика, фрагмент из трагедии, когда Геркулес, надев тунику, которую Деянира намазала кровью кентавра и яд уже проник в его члены, кричит от боли (Тускуланские беседы, VIII, 20–22). Но переводы из Гомера, Эсхила, Софокла встречаются и в других частях книги.

212

Anaclinterium – постель, в которой отдыхали днем.

213

Cervical – пуховая подушка, подкладывается под голову, откуда получила название (cervix – затылок, шея).

214

В тексте – больше одежды, но слово vestis (одежда) имеет и значение покрывало, покров.

215

Peripetasmata – пышное расшитое покрывало, ковер.

216

Овидий. Метаморфозы., XI, 623–625. – Пер. С. В. Шервинского.

217

Участники диалога названы именами людей древности – Луций Лициний Лукулл (117–56 до н. э.) – римский полководец. Считался одним из самых богатых людей своего времени. После отставки жил в Риме и устраивал пышные пиры (отсюда выражение «лукуллов пир»); М. Гавиус Апиций – римский гастроном и хлебосол времен Августа и Тиберия. Другие участники диалога – работники кухни, их имена: Аблигурин (отлат. мот, расточитель); будучи образованным человеком, он попал в кухню из-за своих личных качеств. Пистилларий (от лат. пестик).

218

Посуда, куда сливается мясной жир.

219

Saperda (греч.) – засоленная селедка. Так переводит Фостер Уотсон: a salted herring (Tudor School-boy life. P. 120). Но М. Пилар Гарсия Руиз, ссылаясь на сатиры Варрона, дает другое, более верное для данного контекста значение, связанное с мудростью (см. ее комм. к Luis Vives. Los Diálogos. P. 477).

220

Пистилларий от слова «пестик» (pistillum).

221

Остроконечная палка, которой погоняли ослов, стрекало.

222

Марциал. Эпиграммы. Кн. XIII, 13, 13. – Пер. Ф. Петровского.

223

Вергилий. Буколики. VI, 17. – Пер. С. Шервинского.

224

Марциал. Эпиграммы. Кн. XIII, 14.

225

Там же. 13, 35.

226

Участники диспута: Аристипп – назван по имени греческого философа Аристиппа (ок. 434–360) – основателя киренской школы (гедонизма); Лурко (от лат. обжора, кутила).

227

Аллегория кораблей, нагруженных съестными припасами (продовольствием).

228

Скопа – богач из знатного фессалийского рода (См. Цицерон. Об ораторе. II, 352–353).

229

Каникула (Сириус) – самая крупная звезда в созвездии Больших Псов. Ранний восход этого созвездия в середине июля означал наступление самой знойной поры.

230

Гай Гракх, выступая перед народом, скрытно ставил у себя за спиной человека с дудочкой из слоновой кости, чтобы тот подавал ему на ней нужный звук – усилить или ослабить голос, когда требуется (Цицерон. Об ораторе. III, 225).

231

Неясно, о чем хотел рассказать Аристипп, возможно, о разном значении слов или о разных сюжетах в античной литературе. Рассказ о галках (graculus – галка) Аристипп мог найти у Эзопа, где рассказано о галке, покрасившей перья белилами, чтобы жить вместе с голубями, которых в голубятне хорошо кормили; или галке, подбиравшей чужие перья и украшавшей себя, чтобы добиться места царя, обещанного Зевсом (Басни Эзопа. М., 1968. № 101, 129). А у Ювенала – историю грека, пытавшегося играть римлянина (Ювенал. Сатиры III, 74–80).

232

Абак – в данном случае поставец, подсобный столик мозаичной работы с углублениями для ценной посуды.

233

Ампула – пузатая бутылка с двумя ручками.

234

Дикеарх – греческий ученый из Мессены (Сицилия), ученик Аристотеля и Феофраста. Автор историко-литературных, философских, биографических работ. Вряд ли стол мог принадлежать ему, непонятен и титул princeps. Но для богатых людей того времени было престижно получить какой-то предмет из древности.

235

Участников диалога Вивес называет именами античных деятелей культуры: греческого поэта Симонида (556–468 до н. э.); Крития (466–403) – афинского представителя аристократического рода, философа круга софистов и Сократа; Демокрита (460–371 до н. э.) – крупнейшего греческого философа; Полемона – афинского философа IV–III вв. до н. э., Скопы – знатного фессалийского богача. Цицерон в трактате «Об ораторе» рассказывает, что Симонид, ужинавший у Скопы, пропел в его честь песнь, в которой воспел и Диоскуров (сыновей Леды), Кастора и Поллукса. Скопа был скряга и собирался заплатить за песнь только половину. А остальное, сказал он, Симонид сможет получить от своих Диоскуров, которым досталась половина его похвал. После этого Симонид вышел по просьбе каких-то юношей, и в это самое мгновение столовая, где пировал Скопа, рухнула, и под ее развалинами погиб и Скопа, и его родственники (Цицерон. Об ораторе. II, 352–353).

236

Ссылка на мельницу, где приходилось вручную ворочать тяжелые жернова, считалась серьезным наказанием.

237

Hecta – пузырь, который при выпечке хлеба поднимался под коркой, что ухудшало качество хлеба.

238

Запрет о еде квасного хлеба основан на библейском рассказе об исходе евреев из Египта (Исх. 12, 15, 17–20, 34, 39). Завет Бога гласил: «Семь дней ешьте пресный хлеб, с самого первого дня уничтожьте квасное в домах ваших; ибо кто будет есть квасное с первого дня до седьмого, душа та истреблена будет из среды Израиля» (Исх. 12, 15).

239

По закону Бога евреям было запрещено употреблять в пищу некоторых животных как нечистых, в том числе и свиней (Левит. 11, 3; 11, 7).

240

Гораций Квинт Флакк. Послания. Кн. 2, 2, 61, 62. – Пер. Н. С. Гинцбурга.

241

Эта мысль Варрона была выражена Авлом Геллием в «Аттических ночах» XIII, 11, 2: «Число приглашенных на пир должно начинаться с числа Граций и доходить до числа муз».

242

Диоген Лаэртский. Кн. 6, 2. Диоген 69. «Зайдя в школу и увидев много изваяний муз и мало учеников, он сказал учителю: “Благодаря богам, у тебя ведь немало учащихся!”»

243

Вергилий. Георгики. I, 56–57 («Не знаешь ли сам, что Тмол ароматы шафрана / шлет, а Индия – кость, сабей же изнеженный – ладан». – Пер. С. Шервинского.

244

Cydonipersica – плод от прививки айвы и персика.

245

Дистихи Катона. II, 28: «Хочешь быть здоров – умей соблюдать и воздержность. / Лучше меньше служить наслажденью, а больше – здоровью». – Пер. М. Л. Гаспарова.

246

В христианстве вино обретает мистический смысл. Христос на Пасху, встречаясь с учениками, назвал себя «истинной виноградной лозой» (Ин. 15, 1), в таинствах вино становится кровью Христа (Мф. 26, 27–28; 27: «И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все». 28. «Ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов».

247

Еф. 5, 18.

248

Лук. 21, 34.

249

Cisterna – резервуар для воды, подземное водохранилище.

250

Amilum (amylum) – см. прим. 30.

251

В народе так называли вермишель.

252

Варрон. Сельское хозяйство. III, VI, 6. Варрон рассказывает, что на одном из пиров оратор Гортензий (Квинт Гортал) ошеломил сотрапезников, подав впервые на стол павлинов. Это был обед, который он давал своим коллегам по должности в честь его избрания авгуром.

253

Stribilitas – пирог из муки, сыра и меда.

254

Artolаgana – пирог из муки, молока, вина, масла, сала и перца.

255

Этих слов Диогена Дионисию у Диогена Лаэртского мы не обнаружили.

256

Эта фраза Сократа часто встречается в литературе. См., например: Диоген Лаэртский. Кн. II, 5, 26–27: «Часто он говаривал, глядя на множество рыночных товаров: “Сколько же есть вещей, без которых можно жить!”» – Пер. М. Л. Гаспарова.

257

Вивес по-своему передает мысль Плиния о пользе простой пиши (См.: Плиний. Естественная история. Кн. XI, 117, 282).

258

Эти слова гостей, не оценивших богатого пира Скопы, заставляют вспомнить судьбу древнего Скопы. Но здесь погиб не сам Скопа, а его идея кичиться богатством, используя его для устройства роскошных пиров.

259

Имена подчеркивают душевные качества участников диалога: Азотус (греч.) – мот, прожигатель жизни, Абстемиус (лат.) – воздержанный, трезвый, Триконгиус (см. о нем диалог VIII. «Болтающие»); Главция – назван именем римского медика I в. до н. э.

260

Плиний. Естественная история. VII, 56, 191 («И он же изобрел диадему, украшение царей и триумф»).

261

Хризостом – Иоанн Златоуст (род. между 344 и 354, ум. в 407) – греческий церковный деятель и писатель, названный за свое красноречие Златоустом. Его гомилии (церковные проповеди, основанные на популярном истолковании библейских текстов) отличались обличительным характером, критикой корыстолюбивых и развратных богачей, неправедного суда, защитой бесправных бедняков.

262

Abstemius – воздержный, трезвый, умеренный.

263

В издании 1540 г. сразу за этой фразой снова следует речь Азота (скорее всего, это ошибка при печатании книги). Нам показалось возможным соединить в одно два высказывания Азота. М. Пилар Гарсия Руиз вставляет между ними фразу Abst.: Immo ad compotationem verius («Напротив, скорее к попойке») (См.: Luis Vives. Los Diálogos. P. 297).

264

Святые Сергий и Вакх – мученики времен Диоклетиана, храм в честь них был возведен на Римском форуме при Лотаре, будущем папе Иннокентии III (1198–1216); разрушен при папе Пие IV (1559–1565) (См. комм. М. Пилар Гарсия Руиз к: Los Diálogos. P. 496 и эскиз Р. 589).

265

Об опьянении Ноя см. Быт. 9, 20–23.

266

На скамейку у постели ставили обычно ночные горшки. См. диалог XIV.

267

Божество, олицетворяющее мужскую силу, покровитель мужчин, защитник семьи, дома, общины, города и государства.

268

Имена участников диалога даны Вивесом в соответствии с их душевными качествами: Агриус (лат.) – необразованный, грубый, Софрониус (греч.) – мудрый, Холоколакс (греч.) – льстец.

269

Скорее всего, comitem stabuli, stabulum – конюшня.

270

Со времен Ромула была создана конная охрана – быстрые (см.: Тит Ливий. История Рима. Кн. I, 15, 8).

271

Вергилий. Энеида. I, 79: «Ты мне право даешь возлежать на пирах у всевышних». – Пер. С. Ошерова.

272

Парфенон – главный храм Афин, посвященный покровительнице города Афине Деве (греч. παρϑένος – девица); здесь слово обозначает место в доме, где обитают женщины.

273

Цирцея – волшебница с о. Эя, превратившая в свиней часть спутников Одиссея (см.: Гомер. Одиссея. X. 135–139, 233–244).

274

Относительно игр остаются некоторые неясности при переводе alveolus и acies, alveolus и в испанском, и в английском переводе – игральная доска (tablero (исп.) и the gaming-board (англ.), но для чего она используется, если об игре в кости сказано ранее? Acies – в английском переводе диспуты, в испанском – шахматы.

275

М. Пилар Гарсия Руиз это высказывание связывает со словами парасита Гнафона из комедии Теренция «Евнух» («Ремесло теперь такое самое доходное». Теренций. Евнух. 254. – Пер. А. Артюшкова). Гнафон рассказывает, как процветать посредством лести (см. комм. к: Luis Vives. Los Diálogos. Р. 500–501).

276

В диалоге, где речь идет о воспитании Филиппа, сына императора Карла I и будущего короля Испании, Вивес делает его участниками мудрого советника Софобула (от греч. ςοφóς – мудрый и ϐουλη – совет) и глупого – Моробула (греч. µωρóς – глупо и ϐουλη).

277

Стуника – Хуан де Цуньига и Авелланеда (Juan de Zúniga I Avellaneda) (1490–1546) – сын графа Педро де Цуньиги; в 1535 г. Карл I назначил его воспитателем своего сына Филиппа (см. комм. М. Пилар Гарсия Руиз к: Luis Vives. Los Dialogos. P. 501–502, а также 408–409). Силицео – см. прим. 1.

278

Фаэтон – сын бога солнца Гелиоса, упросил отца дать ему один день управлять солнечной колесницей. Гелиос согласился, но Фаэтон не сумел справиться с конями и выронил вожжи, солнечная колесница полетела к земле, вызывая страшный пожар в лесах и осушение рек. Зевс, желая спасти землю, поразил Фаэтона молнией, и он упал, пылая, в реку Эридан и погиб.

279

Isocrates. Ad Nicocl. 8.

280

Отец Филиппа – король Испании (1516–1556) и император Священной Римской империи Карл V (1519–1556) воспитывался в Нидерландах и получил при дворе своей тетки Маргариты Австрийской, регентши Нидерландов, хорошее образование, в целом гуманистическое, но не слишком глубокое – см. ст.: Ведюшкин В.А., Прокопьев А.Ю. Карл V // Культура Возрождения. Т. 1. М., 2007. Французский король Франциск I (1515–1547) тоже получил хорошее образование гуманистического толка. Участник диалога Моробул невежественен и Филиппа ориентирует не на занятия с учителями, а на пустое времяпрепровождение.

281

В диалоге используются имена знакомых Вивесу людей. Валдаура Н. – многолетний друг Вивеса, изучал медицину в Париже, потом трудился в Лувене. Лупианус, Тамаюс и Кастеллус – ученики Вивеса в Лувене. О Манрикусе см. диалог X. Имя Лупиана появится в тексте.

282

Зойластер – от Зоила, Зоил – греческий ритор и грамматик в Александрии (сер. III в. до н. э.), мелочный критик Гомера, в переносном смысле придирчивый, недоброжелательный критик. Отсюда придуманное Вивесом имя человека, которого отвергают любители игры в карты из-за его характера.

283

Римозул – уменьшит. от Римозус, rimosus – дырявый; дырявое ухо (auris rimosa) – болтун, не умеющий хранить никакие секреты.

284

Элевсинские мистерии – аграрные празднества в честь Деметры и Персефоны; связаны с различными тайными обрядами и посвящениями. К участию в них допускались после ряда испытаний и очищений только посвященные.

285

На наш взгляд, абстрактный образ строгого учителя. Вряд ли Филопон в разных диалогах – одно и то же лицо.

286

Карии – жители горной области в юго-западной части Малой Азии.

287

Janus medii Антверпена – место, где собираются купцы и банкиры, своего рода биржа.

288

Манрикус говорит со смехом: постановление сената (senatus consultum) в древности имело законодательную силу.

289

В диалоге Вивес использует имена знатных валенсийцев: Боргии (Borja) из влиятельного семейства; Сцинтиллы (Centеlles), который учился в Париже и семья которого связана родственными связями с графом Оливой; и Кабаниллиуса, который был послом Арагона в Париже при короле Фердинанде (1452–1516).

290

Лютеция – город на острове Сите на реке Сене; древнее название Парижа.

291

Паризии – галльское племя.

292

Скорее всего, это Парижский университет.

293

Король Фердинанд I (1452–1516) – король Кастилии и Арагона, Сицилии и Неаполя.

294

Фернанд де Арагон, герцог Калабрии, сын Фердинанда III Неаполитанского. Был вице-королем Валенcии с 1526 по 1551 г. В 1541 г. сочетался вторым браком с Менсией де Мендоса.

295

Вивес родился в Валенсии в 1492 или 1493 г.

296

У Вивеса было три сестры и брат; брат умер в период инквизиционных преследований, сестры уцелели.

297

Меркадер Забата Анхела – валенсийская аристократка, жена знатного валенсийца Херонимо Эскриба де Романи, мать писателя Фр. Эскриба. Образована, изучала латинский язык, философию и теологию. Университетские магистры вели с ней диспуты по трудным темам, в которых она давала блестящие ответы. Имела большую библиотеку. См. комм. М. Пилар Гарсия Руис к Luis Vives. Los Diálogos. P. 517.

298

О Менсии де Мендоса маркизе Зенете см. с. 183.

299

В дальнейшем речь идет об игре в теннис. Эта игра складывалась постепенно, ее прообразом была игра ладонью во Франции в XI в. В XIII–XIV вв. игра известна и в Испании, Италии, Англии. Сначала играли простолюдины, затем дворяне и монархи. Били ладонью по жесткому мячу. Затем начали использовать кожаную перчатку, ракетки появились с XVI в. Игровая площадка сначала разделялась веревкой, с XVI в. – сеткой. Игра была очень популярной и, несмотря на появившиеся запреты (в игре перекрывались улицы и затруднялось движение, мешал шум от игры, учащиеся отлынивали от занятий и т. п.), продолжала распространяться. Ее популяризации способствовало и то, что о ней писали известные гуманисты, например, у Эразма Роттердамского в «Разговорах запросто» есть диалог о теннисе.

300

Игра пользовалась большой известностью, она была связана с таверней «Латинская легавая собака» (lе Bracque Latin, Braque – легавая собака), отсюда название игры.

301

Возможно, этот непристойный день – сатурналии или вакханалии, пришедшие из древности и отмечавшиеся и в эпоху Средневековья и Возрождения. М. Пилар Гарсия Руиз трактует obscoenius dies как карнавал (Luis Vives. Los Dialogos. P. 355).

302

Пегнариус – участник гладиаторских сражений, отсюда название улицы.

303

Иоанн Гонорат см. диалог XI.

304

Граф Оливан – Serafin Centelles Oliva (ум. в 1536) – 2‑й граф де Олива, сын Francisco Gilabert Centelles. Отличился в борьбе с немцами. Был образованным человеком. Вивес общался с его секретарем Miguel Dixier (ум. в 1524), графу он посвятил одну из своих ранних работ.

305

«Такой юноша» – Francisco Gilabert Centelles (ум. 1552) – 3‑й граф де Олива. Был поэтом, писал элегии, эпиграммы, письма и речи на латинском языке (данные о графах де Олива (см. в комм. М. Пилар Гарсия Руиз в: Luis Vives. Los Diálogos. P. 522).

306

Курия – место, где заседал сенат.

307

Форум – центр общественной, политической, судебной и деловой жизни города. Четыре части, о которых говорит Сцинтилла, это место префекта, гражданской власти, судебной власти и власти, занимающейся какими-то мелкими делами.

308

Плавт. Ослы. II, 4, 494. – Пер. А. Артюшкова.

309

Вивес использует римскую формулу при принятии законов: Velitis, Quirites, jubeatis, и ответ: Ut rogas, который в диалоге несколько изменен.

310

В диалоге, написанном с юмором и даже с элементами сатиры, речь идет о человеке, его лице, физическом строении. Вивес использует в нем имена известных людей эпохи. Дурериус – немецкий художник Дюрер (1471–1528); Симон Гринеус (1493–1541) – знаток литературы, священных книг, учил в Базеле, протестант, друг Вивеса; Каспар Урсинус Велиус (1493–1539) – поэт и историк, преподавал в Вене, наставник австрийского эрцгерцога, будущего императора Максимилиана II. Действие диалога начинается в мастерской Дюрера. С художником Вивес мог быть знаком в 1520–1521 гг., когда Дюрер находился в Нидерландах, он посетил Антверпен. Брюссель, Брюгге, Гент (см. Дневник путешествия в Нидерланды // Дюрер А. Дневники. Письма. Трактаты. Л.; М., 1957. Т. I). К этому времени Дюрер был уже известным художником. То, как описывает ситуацию Вивес, скорее похоже на ранний этап творчества художника: он открыл свою мастерскую в 1494 г., где работал сам с подмастерьями и учениками, а жена его продавала его работы на рынках и ярмарках (см.: Либман М. Альбрехт Дюрер. К 500‑летию со дня рождения // Очерки немецкого искусства позднего средневековья и эпохи Возрождения. М., 1991. С. 110).

На интерес Вивеса к физическому строению человека и на его описание в этом диалоге, возможно, повлиял трактат Дюрера «Четыре книги о пропорциях» с его многочисленными рисунками человеческого тела (Дюрер А. Дневники. Письма. Трактаты. Т. 2. С. 121–214). Работа Дюрера вышла в 1528 г., так что Вивес мог быть с нею знаком.

311

Корнелий Сципион Африканский (235–183 до н. э.) – политический и военный деятель Рима. Участвовал во 2‑й Пунической войне римлян с карфагенянами, руководил высадкой римлян в Африке, откуда и получил прозвище Африканский.

312

В битве с Ганнибалом при Требии (218 до н. э.), будучи еще совсем молодым 17‑летним воином, Сципион спас отца; командуя отдельным отрядом, он устремился на помощь отцу, всадники прикрыли полководца и с ним, раненым, прорвались за лагерный вал.

313

Тит Ливий (59 до н. э. – 17) – римский историк. Его исторический труд «История Рима от основания города» состоял из 142 книг, из них сохранились книги 1–10 и 21–45. В 21‑й книге как раз и говорится о спасении Сципионом раненого отца, но о ранении самого Сципиона данных у Ливия нет (Тит Ливий. История Рима., XXI, 46).

314

Это в древности стало поговоркой, означающей, что работа должна совершаться на глазах у хозяина, а не за глаза.

315

В Риме ввел в моду парикмахерские римский сенатор Тисиниус Мена, вернувшись в 296 г. до н. э. из Сицилии в Рим. Прежде носили длинные бороды.

316

Glabella – пространство между бровями; Glabellus – безволосый, голый, гладкий.

317

В последние годы своей жизни Сципион жил уединенно в своем поместье в Линтерне (Плиний. Естественная история. 3, 5).

318

Катон Старший обвинял Сципиона в том, что он взял на себя чрезвычайные полномочия, нарушил республиканские правила, создавая вместо новых провинций несколько зависимых от Рима государств и содействовал карьере представителей своего рода.

319

Речь идет о физиогномике – учении, основанном на признании неразрывной связи души и тела, их полного соответствия друг другу и отражении душевных качеств в телесном строении. Это учение связывали с именем Аристотеля, которому приписывали трактат «Физиогномика». Кого имеет в виду Велий, неясно. В трактате, приписываемом Аристотелю, есть похожая мысль: «У кого части тела в области ключиц сдавлены, те тупы; при плохом развитии этих частей движение чувств затруднено» (см.: Лосев А. Ф. История античной эстетики. Аристотель и поздняя классика. Раздел «Физиогномическая эстетика». М., 1975. С. 341).

320

Гунны – народ из Азии, упоминаемый еще в 300 г. до н. э. в китайской литературе. Под ударами китайцев гуннское государство распалось на орды. Часть гуннов двинулась на запад, разрушило государство остготов на Дону, дав толчок Великому переселению народов в IV в.

321

Кир II Великий (Старший) основал Персидскую державу, был правителем в 558–529 гг. до н. э. Его жизнь описал Геродот. А Ксенофонт в сочинении «Воспитание Кира» («Киропедия») показал его как идеал правителя.

322

Brachium – рука от локтя до кисти.

323

Manus – рука, кисть руки.

324

Анк Марций – четвертый из семи легендарных царей Рима (См.: Тит Ливий. История Рима. I, 32–35).

325

Тиберий. Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. 68, 1.

326

Хиромантия (от греч. cheir – рука и manteia – гадание) – искусство предсказания характера и судьбы человека по папиллярным линиям ладони его руки.

327

Тит Ливий. История Рима. I, 57–58. Лукреция в отчаянии схватила нож, спрятанный под одеждой, и вонзила его себе в сердце.

328

Представление о жителях Африки, одноногих скиаподах, которые спасались от палящего зноя под тенью поднятой, как огромный зонт, ноги. Из античности (Плиний. Естественная история. VII, 2, 23) перешло через хроники и бестиарии в Cредневековье и в эпоху Возрождения.

329

Имена участников диалога созданы Вивесом на основе латинского и греческого языков или взяты из античности: Флексибул (от flexio) – сгибание, поворот; Горгопас (греч. γοργóς) – страшный, ужасный. Для имени Гримферанта не найдено объяснений. Флексибул с помощью хорошо выстроенной разумной беседы, как опытный педагог, уводит (поворачивает) Гримферанта от традиционных взглядов, которые упорно отстаивает Горгопас.

330

Полемон – афинский философ IV–III вв. до н. э.

331

Эта короткая и не совсем ясная латинская фраза в английском переводе получает такое объяснение: «В то время как твой собственный грех (зло) с большей осторожностью таится внутри и устыжен» (Tudor Schoolboy life. P. 233).

332

Будеус – сын французского гуманиста, Гийома Бюде (1468–1540), основателя Коллежа королевских лекторов (позже название Коллеж де Франс), учебного заведения, противостоящего схоластической Сорбонне. Вивес познакомился с Бюде во время своей второй поездки во Францию.

333

В 15 книгах «Метаморфоз» римского поэта Овидия (43 до н. э. – 18) излагаются мифы о превращениях греческих и римских богов и героев, начиная от превращения мира из хаоса в гармонически устроенный космос и кончая восхвалением Юлия Цезаря, превращением его в небесную звезду.

Content

Хуан Луис Вивес
Диалоги. Практика латинского языка

Вступительная статья Вивес. Жизнь и труды

Диалоги. Практика латинского языка

Обращение к Филиппу

I. Утреннее пробуждение

II. Первое приветствие

III. Проводы (deductio) в школу

IV. Идущие в школу

V. Чтение (lectio)

VI. Возвращение домой и детские игры

VII. Школьная трапеза

VIII. Болтающие

IX. Путешествие и лошадь

X. Письмо

XI. Одежда и утренняя прогулка

XII. Дом

XIII. Школа

XIV. Комната и ночная работа

XV. Кухня

XVI. Обеденный зал (триклиний)

XVII. Пир

XVIII. Опьянение

XIX. Королевский двор

XX. Мальчик-принц

XXI. Игра в карты или листы

XXII. Законы игры

XXIII. Внешний облик человека

XXIV. Воспитание

XXV. Наставления по воспитанию

Примечания