Хейзел Прайор

Элли и арфист

© 2019 by Hazel Prior

© Капустюк Ю., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Моим дорогим родителям, которые любили музыку, природу и веселье

– Как же мне понравилась эта книга!.. Очаровательный дебют Хейзел Прайор.

Кристан Хиггинс, автор романа «Good luck with that»

Мысль:

Одни вещи скрыть легче, чем другие.

Факт:

Арфы относятся к категории – иные. Как и маленькие мальчики.

Цитата Шекспира:

«Коль музыка, ты – пища для любви,

Играйте громче, насыщайте душу!»[1]

1

Дэн

Сегодня в амбар пришла женщина. Ее волосы – цвета орехового дерева, глаза – цвета папоротника в октябре. Ее носки были цвета вишни; я заметил это, потому что вся остальная ее одежда была унылой. На ее плече висела огромная холщовая сумка. На ней виднелась большая квадратная пряжка, но сама сумка была открыта. Как и рот женщины. Она переминалась с ноги на ногу у двери, и я сказал, чтобы она входила. Моя фраза вышла немного неразборчивой из-за того, что на мне была маска. Она спросила, что я сказал, поэтому я снял маску и наушники и повторил свои слова. Она вошла. Ее носки действительно оказались ярко-красными. Как и ее лицо.

– Извините, что так грубо врываюсь, но я потрясена. – Честно говоря, она и правда выглядела потрясенной. – Это вы… это ведь не вы? Вы все это сделали?

Я ответил, что да, я.

– Вау! Поверить не могу! – воскликнула она, озираясь по сторонам.

Я спросил ее, почему она не может в это поверить.

– Ну, совсем не ожидаешь обнаружить такое в нашей глухомани! Я столько раз доходила до конца этой аллеи, но даже представить себе не могла, что здесь есть такое!

Я положил наушники и маску на верстак и сообщил ей, что все это и правда было здесь. Возможно, мне следовало также отметить, что это никакая не глухомань. Далеко не глухомань. Эксмур – самое живое место из всех, что я знаю, а моя мастерская – важная составляющая этой местности. Но я промолчал. Спорить было бы невежливо.

Мы стояли в лучах утреннего солнца, проникавших в помещение через три окна. Свет подчеркивал наклонные стропила. Он освещал завитки древесной стружки, серебрил края окружавших нас изгибов и дуг и оставлял на полу натянутые тени.

Женщина качала головой так рьяно, что ее орехового цвета волосы, обрамлявшие лицо, подпрыгивали.

– Как мило! Они прекрасны, прелестны! Они словно из сказки. И как странно, что я наткнулась на это место именно сегодня!

Была суббота, девятое сентября две тысячи семнадцатого года. Разве это особенно странный день, чтобы наткнуться на Амбар «Арфа»? Я вежливо улыбнулся. Я не знал, хочет ли она, чтобы я поинтересовался, что в этом странного. Многие находят странным то, что я вообще не нахожу странными, и многие не находят странным то, что я нахожу крайне странным.

Какое-то время женщина продолжала на меня глядеть, затем окинула взглядом амбар и снова посмотрела на меня. Она потянула за ремешок холщовой сумки, поправила ее на плече и сказала:

– Вы не возражаете, если я спрошу кое-что? Вы здесь давно?

Я сообщил ей, что нахожусь здесь уже один час сорок три минуты, а до этого я гулял в лесу. Она улыбнулась и сказала:

– Нет, я имею в виду, давно ли вы используете это место в качестве мастерской?

Я ответил, что приехал сюда, когда мне было десять, а сейчас мне тридцать три, следовательно (я объяснил ей на случай, если она не дружила с математикой), я прожил здесь, двадцать три года.

– Невероятно! Ну никак не могу в это поверить! – повторила она. Казалось, у нее были проблемы с тем, чтобы во что-то верить. Она медленно покачала головой. – Такое ощущение, будто я сплю и вижу сон.

Я предложил ее ущипнуть.

Она рассмеялась. Смех у нее был интересный: взрывной и с легкой хрипотцой.

Я подошел и пожал ей руку, потому что именно так следует поступать, заводя знакомство. Щипать людей неправильно, и я это знал.

– Меня зовут Дэн Холлис, я – эксмурский арфист[2], – представился я.

– Рада познакомиться. Я Элли Джейкобс, эксмурская… домохозяйка.

Термин «домохозяйка» не означает, что вы с утра до ночи хозяйничаете в доме. Это означает, что вы женщина, которая состоит в браке, и ваш муж каждый день уходит на работу, а вы на работу не ходите вообще. Вместо этого сразу после его ухода вы начинаете вытирать пыль, пылесосить, стирать, гладить и выполнять всю остальную работу по дому, и никто даже не предполагает, что вы можете выйти из дома куда-то, кроме как в супермаркет. А в супермаркете вы с грустным лицом, волоча тележку и сверяясь со списком покупок, ходите туда-сюда вдоль полок с товарами. Сколько всего заложено в этом слове – «домохозяйка».

– Забавно, – задумчиво произнесла она, вновь обводя взглядом мой амбар. – В моем списке присутствовала игра на арфе.

Я спросил, имеет ли она в виду свой список покупок.

Она замерла и посмотрела на меня, изогнув брови.

– Нет, мой список «успеть до сорока». Такие списки есть у многих. Ну, знаете ли: список того, что нужно успеть сделать до того, как тебе исполнится сорок. Например, поплавать с дельфинами или увидеть Великую Китайскую стену.

Я спросил, поплавала ли она с дельфинами, и она ответила «нет». Я спросил, увидела ли она Великую Китайскую стену, и она снова ответила «нет». Затем добавила, что у нее в запасе есть еще пара лет. Я поинтересовался, сколько, но она не ответила. Возможно, мне не стоило спрашивать. Есть множество вопросов, которые не следует задавать, и, боюсь, это был один из них. Поэтому я переформулировал свой вопрос и спросил, что произойдет, если ей не удастся поплавать с дельфинами, увидеть Великую Китайскую стену или сыграть на арфе до того, как ей исполнится сорок.

Она ответила:

– Ничего.

Некоторое время мы молчали.

– Здесь приятно пахнет, – наконец произнесла она. – Люблю запах дерева.

Я был рад, что она заметила запах, потому что большинство людей его не замечают, и я был рад, что он ей понравился, потому что большинство людей к нему равнодушны. Затем она указала на арфы:

– Они уникальны. Не могли бы вы что-нибудь о них рассказать?

Я ответил, что расскажу. Я сообщил ей, что это традиционные арфы в кельтском стиле, которые были широко распространены в Средние века в Британии, особенно на севере и западе. Я сказал ей, что вырезал Эльфа по собственному дизайну из платана, который упал у ручья четыре года назад, что Сильвана я смастерил из древнего бука, а Коноплянку из палисандра. Я показал ей ящики со струнами и объяснил, что красные – это Cs, черные – F, а белые – As, Bs, Ds, Es и G. Я рассказал ей, что у каждой струны своя толщина, и упомянул о важности натяжения. Я показал ей отверстия на задней стороне и то, как струны закреплены внутри. Я объяснил, как используются рычажки для настройки каждой ноты. Я рассказал ей о камешках. Я дал ей пару кусочков дерева, чтобы она подержала их в руках и сравнила вес. Я подробно описал, насколько по-разному резонируют разные породы дерева.

До меня дошло, что я почти ничего не спросил о ней, поэтому завершил свое повествование и задал следующие восемь вопросов: Как дела? Есть ли у вас домашние питомцы? Что лежит в вашей огромной сумке? Ваш любимый цвет? Ваше любимое дерево? Где вы живете? Нравится ли вам быть эксмурской домохозяйкой? Хотите бутерброд?

Она дала мне следующие ответы: спасибо, хорошо; нет; большой фотоаппарат, блокнот и термос с супом; красный; береза; примерно в пяти милях к юго-западу отсюда; гм-м; было бы очень любезно с вашей стороны.

Я приготовил двенадцать бутербродов, использовав шесть ломтиков хлеба и значительное количество мягкого творожного сыра. Я нарезал их треугольниками, потому что посчитал, что передо мной настоящая леди.

Я заметил, что процесс нарезки, совершенно неважно чего именно, помогает мне думать. Мне хорошо думается, когда я вырезаю из дерева арфу. Возможно, именно поэтому, рассматривая треугольники бутербродов, я принял решение.

2

Элли

– Он ее тебе подарил?

– Да.

– Просто так, ни с того, ни с сего?

– Ну, почти.

Клайв опустил автомобильный журнал и сосредоточил внимание на моем лице. Его брови сомкнулись, и между ними пролегли две глубокие вертикальные складки.

– Полагаю, ты меня разыгрываешь?

– Нет, – ответила я и добавила, чтобы подчеркнуть: – Точно нет.

– Значит, он предложил, а ты просто взяла и приняла?

– Ну, было… Было трудно отказаться.

Ситуация сложилась не из простых. Я и себе-то не могла объяснить, как это произошло, не говоря уже о том, чтобы объяснить кому-то еще. Вот почему я последние полчаса просто каталась по Эксмуру, часто останавливалась и оглядывалась на заднее сиденье, чтобы убедиться, что это правда. Только потом я направилась домой.

Наша милая, но любопытная соседка Паулина торчала в саду, поэтому я поспешила прямиком в дом. А потом на кухню, где быстро чмокнула лысеющую голову мужа. Взяла чайник, наполнила его до краев, облилась водой и бросила его. Затем я выпалила несколько нелепых, бессмысленных фраз. Я покраснела и, осознав это, покраснела еще больше. Теперь я стояла у холодильника и беспомощно ухмылялась.

Клайв захлопнул журнал и поправил горловину толстовки.

– Извини, Эл, но я вынужден спросить: как давно ты знаешь этого мужчину?

Я мысленно вернулась к странной встрече, которая произошла немногим ранее: широченная распахнутая дверь амбара, которая словно притянула меня внутрь, теплый запах дерева, свет, падающий на мириады арф. И там, среди всего этого, одинокая фигура. Он держал в руке какой-то инструмент, но память уже силилась меня обмануть, и я не знала, какой именно. Поначалу он казался мне инопланетянином. Нижняя часть лица была закрыта какой-то синей маской, и он носил наушники, которые, как я предполагаю, защищали от опилок и шума. Но в тот миг, когда он их снял, меня поразила красота этого мужчины. Он был высоким и жилистым, с темными растрепанными волосами. Его обветренная кожа выглядела по-странному тонкой, чуть ли не прозрачной. Его лицо напоминало лицо классической скульптуры, как будто каждая линия и изгиб были продуманы создателем до мелочей. Мое любопытство в первую очередь вызвали его огромные, темные глаза. Никогда прежде я не видела таких глаз.

– Я познакомилась с ним сегодня утром.

Клайв был озадачен так же, как и я часом ранее. Он подался вперед, и на его лице отразилась то ли радость, то ли недоверие.

– Ничего не понимаю.

Я судорожно рассмеялась. В голове крутились объяснения, но ни одно из них не удавалось облачить в слова.

Клайв явно готовился сопроводить меня в ближайшую лечебницу.

– Подойди и посмотри, – предприняла я очередную попытку. Вдруг, увидев ее, он придет в такой же восторг, что и я?

Я вывела его на улицу, в прозрачную прохладу сентябрьского дня. К счастью, Паулина исчезла. Машина по-прежнему была не заперта. Я открыла заднюю дверцу, и глаза Клайва едва не вылезли из орбит.

– Ага! – вскричала я голосом, в котором слышались и ирония, и облегчение. – Значит, это была не галлюцинация!

Хорошо, что у нашего автомобиля салон-хэтчбек и опускающиеся задние сиденья. Я отошла в сторону, чтобы мужу было удобнее все рассмотреть.

Арфа была вырезана из золотисто-красного дерева (вишня, как сказал Дэн, гармонировала с моими носками). Дерево имело прекрасный мягкий блеск и мраморные завитки на стыке, там, где арфа упиралась бы в мое плечо. Вдоль шеи был вырезан легкий кельтский узор, а в дерево на гребне был вмонтирован блестящий иссиня-черный гладкий камешек. Очевидно, Дэн всегда украшал свои арфы эксмурской галькой. Каждый камешек был тщательно подобран так, чтобы подчеркнуть стиль и характер инструмента. Эта арфа – моя арфа – была идеального размера, ее высота в вертикальном положении достигала моей талии. Сейчас она лежала на боку, уютно устроившись на клетчатом коврике на заднем сиденье автомобиля.

Клайв постучал костяшками по дереву деки, словно проверяя, настоящее ли оно.

– Да это же ручная работа! И качество отменное!

– Знаю, – произнесла я, теперь уже с самодовольством и гордостью за Дэна. – Он всю жизнь их мастерит.

– Она стоит… сколько, как ты думаешь? Две тысячи фунтов? Три? Наверное, даже больше, если это ручная работа. Только взгляни на резьбу наверху.

– На шее. Эта часть называется шеей. Логично.

Клайв изучал арфу так, как ее мог изучать только Клайв.

– Ну, должен признать, это крутая вещица! Но, детка, оставить ее у себя ты не можешь. Ты ведь это знаешь, не так ли?

Голос разума. Он прорвался сквозь туман сюрреалистической, пьянящей радости и больно ужалил.

– Конечно, знаю, – пробормотала я.

Клайв выпрямился и покачал головой.

– Этот паренек наверняка сумасшедший.

– Никакой он не сумасшедший! – бросилась я защищать Дэна. – Просто немного… странноват.

– Что правда, то правда! Что вдруг на него нашло? В его мастерскую неожиданно заходит женщина, которую он впервые видит, и он решает подарить ей – подарить ей – ни много ни мало – арфу. Арфу ручной работы, на изготовление которой у него ушло бог знает сколько времени. Если бы он ее тебе продал, я бы это еще мог понять, но чтобы подарить? Он остался в минусе даже из-за одних материалов. Ну же, малышка, попробуй мыслить здраво! Скорее всего, ты его не так поняла. Наверняка подразумевалось, что ты за нее заплатишь.

– Нет, не подразумевалось. Он ясно дал это понять.

Клайв нахмурился, не в силах осмыслить такую концепцию.

– Тогда, полагаю, он дал тебе ее на время, чтобы ты попробовала на ней поиграть, в надежде, что потом ты ее у него купишь, а ты не поняла.

– Все я поняла! Послушай, я пятнадцать раз повторила ему, что не смогу принять такой подарок. А он меня не слушал. Он снова и снова спрашивал, почему бы мне не взять арфу, и он был таким… не знаю… открытым, доброжелательным, что я чувствовала себя как дура и не могла придумать убедительный ответ. Потом он спросил: «Вам не нравится эта арфа?» И выглядел очень обиженным.

– Он выглядел обиженным? Эл, по-моему, ты выдумываешь.

– Нет, клянусь, это правда! А потом он начал расхаживать по амбару, выискивая другую, получше, чтобы подарить ее мне! Мне пришлось сказать, что арфа прекрасная. Я даже добавила, что эта арфа мне очень нравится. И это правда, так оно и есть. А как иначе? Но я не переставала повторять, что никогда не научусь на ней играть, что она простоит у меня без дела, и продолжала протестовать. – Я наклонилась и с любовью посмотрела на свой подарок. – А пока я протестовала, он просто вынес ее на улицу и положил в машину.

Память вернула меня назад. Я была так тронута необычным поступком этого мужчины, что не удержалась и дернула несколько струн, когда арфа уже лежала на боку в моей машине. Я сделала это неправильно, плохо, разумеется, я ведь ни разу в жизни не делала ничего подобного, но звук получился насыщенным, ярким и звонким. Это произвело странный эффект: внутри меня словно пролился дождь из золотых искр.

– Хорошо, – сказал Дэн. – Теперь можете вычеркнуть этот пункт из вашего списка. – Он поспешно вернулся в амбар и закрыл за собой дверь.

Я долго смотрела ему вслед.

Сегодня, это произошло именно сегодня. После всех моих скитаний и слез, вызванных воспоминаниями.

Голос Клайва вернул меня в настоящее:

– Послушай, Эл. Боюсь, арфу придется вернуть.

Его слова обрушились на меня мрачной тяжестью здравого смысла. Естественно, он не понимал, какой сегодня день и что это для меня значит. Наверное, мне стоило ему напомнить, но упрямство не позволяло.

– Знаю. Ты прав, – молвила я, стараясь звучать равнодушно.

Он вытер ладонью лоб.

– Я бы с удовольствием купил ее для тебя, малышка, правда. Но, скорее всего, она слишком дорогая. Кроме того, тебе она скоро надоест. Ты же прежде никогда не проявляла интереса к игре на музыкальном инструменте.

– Полагаю, что нет.

– И мы не можем остаться в долгу перед этим мужчиной. Это было бы злоупотреблением его щедростью.

Я опустила ладонь на его плечо.

– Знаю, знаю. Мне не следовало соглашаться. Прости, что так глупо себя повела. Я как будто ничего не соображала. Даже не знаю, что на меня нашло.

– Вот и я не знаю! – подхватил Клайв.

Тогда я заставила себя произнести:

– Хочешь поехать со мной, чтобы вернуть арфу? Думаю, тебе будет интересно взглянуть на мастерскую. Это переоборудованный амбар, он располагается в конце длинной аллеи, вокруг нет ничего, кроме природы, и мастерская полностью забита арфами… и их фрагментами. Там можно увидеть арфы на каждом этапе их создания. Это безумно увлекательно.

Клайв пристально вглядывался в мое лицо, как будто там было что-то, что он никак не мог определить.

– Как ты его нашла, этот амбар?

– Случайно. В той местности нет указателей или чего-то подобного, но я подумала, что прокачусь по аллее и посмотрю, куда она ведет. Вдруг оттуда открывается красивый вид или что-то в этом роде? Я совсем не ожидала, что наткнусь на мастерскую по изготовлению арф. А уж о том, чтобы вернуться домой с арфой, я и не мечтала!

– Этот парень – дурачок! – объявил Клайв. – Или же он перед тобой красуется. В любом случае, оставить эту вещь себе было бы неправильно.

Я быстро убрала ладонь с его руки. Все волшебное, что еще оставалось в этом моменте, было уничтожено.

– Да не красуется он! – огрызнулась я. – Но ты прав, арфу нужно вернуть. – Я захлопнула дверь багажника. Клайв – высокий мужчина, и я привыкла, что он надо мной возвышается, но в тот момент я почувствовала себя особенно маленькой. – Я сейчас же отвезу ее обратно. Даже вынимать ее из машины не стоит, да? – Я изо всех сил старалась сдержать горечь в голосе. – Ты идешь?

Он снова покачал головой. Порой меня поражает полное отсутствие у него любопытства.

– Нет, предоставлю это тебе. Если я поеду с тобой, он решит, что я заставил тебя вернуть арфу. Подумает еще, что я какой-то злодей или изверг. Езжай, детка, и дай ему понять, что это твой выбор и ты больше не хочешь иметь с ним никаких дел. Хорошо, любимая?

От слов «Хорошо, любимая?» мне легче не стало. У меня не было настроения быть хорошо любимой. Но я села в машину и поехала обратно в Амбар «Арфа» вверх по холму, тем же путем, которым возвращалась домой.

3

Дэн

Она привезла арфу обратно. Я расстроился. На мой взгляд, избавляться от арфы – это одна из тех многих, многих вещей, которые делать не стоит.

Почему я не могу подарить ей арфу? Эта арфа ей нравится. Она хочет эту арфу. Разве это не моя арфа? Разве я не могу взять и подарить ее? Я изготовил ее своими руками, из своего дерева, с помощью своих пил и клея, рубанка и шлифовальной машины. И вот мне захотелось подарить эту арфу ей. Кажется, она думает, что я хочу от нее денег за арфу, и говорит, что ей очень жаль, но при всем желании она не в том положении, чтобы ее купить. Мне не нужно денег за арфу. Совсем, никаких. Если бы она дала мне за арфу денег, это был бы уже не подарок, не так ли? Она бы не ценила ее так сильно. Я хочу, чтобы она ее ценила. Я хочу, чтобы она, эксмурская домохозяйка, ценила арфу, потому что в ее списке «успеть до сорока» есть пункт «игра на арфе», а какой смысл составлять список, если ты не делаешь того, что в нем отмечено? Это хорошая арфа, она из вишневого дерева. Вишня – не ее любимое дерево, ее любимое дерево – береза, но у меня нет арфы из березы. Тем не менее я подозреваю, что вишню она тоже любит. Это теплая и приятная древесина. К тому же на ней по-прежнему были носки вишневого цвета.

– Спасибо, Дэн… за вашу невероятную доброту. От всего сердца прошу меня простить. Я повела себя глупо, неразумно.

Мне хотелось, чтобы она перестала смущенно топтаться передо мной.

– Простите, что запутала вас и что передумала. Мне жаль, что я вообще взяла эту арфу.

Мне хотелось, чтобы она перестала извиняться.

– Это было неправильно с моей стороны.

Нет, нет и нет. В этом не было ничего неправильного. Ничего.

Но что я мог поделать?

Я забрал арфу с заднего сиденья ее машины и отнес обратно в амбар. Она следовала за мной. Я положил арфу на пол, в среднее из трех пятен света, появляющихся в помещении благодаря окнам в центре амбара. Она встала рядом с арфой, вздыхая и переминаясь с ноги на ногу. Остальные арфы стояли вокруг, тихие и бледные.

– Я приняла ваш подарок только потому, что у меня голова совсем не соображает, – сказала она.

Я взглянул на ее голову. Как по мне, так она была в полном порядке.

– Видите ли, у меня сегодня важная годовщина.

Я поздравил ее с юбилеем.

– Нет, не такая годовщина. В общем, ну… год назад умер мой отец.

Я сказал, что сожалею. Грустно, когда умирает отец. Уж я-то знаю.

Она откашлялась.

– Я до сих пор по нему скучаю.

Я спросил, не хочет ли она еще бутерброд.

Она покачала головой.

– Мы были очень близки, – говорила она. – А когда он заболел, стали еще ближе. Я часто сидела и читала ему, когда он уже не вставал с постели, и я помню, как он лежал, слушал и смотрел мне в лицо. Но однажды, ближе к концу, он сказал мне кое-что, о чем я думаю до сих пор.

Мне было тяжело смотреть на ее лицо, поэтому я сосредоточился на носках. Но краем глаза я видел ее левую руку. Ее ладонь ползла вверх по задней части арфы, поглаживая ее легким прикосновением. Потом ладонь отошла немного в сторону и зависла в воздухе. Ее пальцы беспокойным мотыльком порхали рядом со струнами.

Я чувствовал: то, что сказал ее отец, было для нее очень важно, иначе она не вела бы себя так странно. Но мне не пришлось спрашивать, что именно он сказал, потому что она продолжила сама:

– Он сказал, что иногда при взгляде на меня у него создавалось впечатление, что я плыву, просто плыву по течению. Он добавил, что в этом нет ничего удивительного, поскольку он сам любил плыть по течению и мечтать. Но, возможно, мне пора все прояснить и подумать о том, чего я хочу. Мне нужно выбрать себе мечту, какую угодно, любую из сотен, и попробовать воплотить ее в жизнь. Только одну. Если смотреть на вещи здраво, реализовать одну мечту вполне реально, если как следует постараться. Он сказал это, потому что не хотел, чтобы в конце жизни я была преисполнена сожалений. И тянуть долго нельзя, потому что никогда не знаешь, когда… Видите ли, он говорил о себе… После того разговора я составила список «успеть до сорока», у меня была целая куча мечтаний, и мне нужно было слегка сократить их число. Я вспомнила и задумалась об этом сегодня утром, а потом, когда перечитала свой список и поняла, что до сих пор не выполнила ни один пункт… Я случайно наткнулась на ваш милый амбар.

Ее голос звучал странно, как будто она запихнула себе в горло тряпки.

– Я, наверное, больше не буду сюда заходить, – сказала она.

Иногда я делаю то, что не должен. Иногда говорю то, что не должен, даже если это осознаю.

– Сыграйте. – Я указал на арфу.

– Не могу, – пробормотала она. Но ее рука продолжала гладить струны.

У каждой арфы свой уникальный голос, и я знал, что у этого инструмента голос очень мощный. Он мог зачаровывать и приводить в восторг, мог умолять и мог повелевать. Говорят, что некоторые звуки способны растопить даже каменное сердце. Если есть кто-нибудь, у кого такое сердце – в чем я сомневаюсь (насколько мне известно, сердца сделаны из волокнистых материалов, мешочков с жидкостью и насосных механизмов), – если у кого-то все-таки есть сердце, состоящее из гранита или кремня и, следовательно, не поддающееся плавлению, а способное расплавиться лишь под воздействием красивых звуков, то я уверен, что звуки моей вишневой арфы его бы растопили. Тем не менее у меня было ощущение, что в сердце Элли, эксмурской домохозяйки, полностью отсутствуют каменные компоненты. Я чувствовал, что ее сердце соткано из гораздо более мягкого материала.

– Сыграйте! – повторил я, и мне удалось еще раз заглянуть ей в лицо. Ее глаза казались влажными, будто вот-вот наполнятся слезами, а взгляд – мягким. Она протянула указательный палец и провела им по струнам. Они отозвались плачем, прозрачным и неистовым, таким же, как и в первый раз, когда арфа лежала на заднем сиденье ее машины.

Я ждал. Эхо нот застыло в воздухе между нами. Но, похоже, эксмурскую домохозяйку Элли еще требовалось убедить принять правильное решение. Убеждать – это не совсем мое, но на этот раз я поставил перед собой задачу в этом преуспеть.

Я говорил, смиренно глядя на ее носки. Я сказал им, что не возражаю, если она уйдет и вернется позже, потому что иногда для принятия решения требуется время. Но независимо от того, вернется она или нет, арфа принадлежит ей, Элли Джейкобс, эксмурской домохозяйке. Это ее арфа, и так будет всегда. Я никогда не забираю подарки обратно. Арфа будет стоять здесь, в моем амбаре, и ждать ее. Она будет стоять здесь и ждать, сколько потребуется. На мой взгляд, это прозвучало недостаточно убедительно, поэтому я добавил: арфа будет ждать, пока море не высохнет (что когда-нибудь произойдет, если предоставить ему достаточно времени) и звезды не упадут с неба (что когда-нибудь произойдет, если предоставить им достаточно времени). Однако эта арфа никогда, никогда не будет принадлежать никому другому. Я ни за что не позволю другому человеку на ней играть. Так что, если она не вернется, арфа будет лежать здесь нетронутой до тех пор, пока не наступит конец света (что когда-нибудь произойдет, только, скорее всего, ждать придется довольно долго). И это было бы печально. А вот если она вернется и сыграет на арфе, это будет гораздо менее печально. Я добавил, что она может даже играть здесь, если ей так будет удобнее и она не захочет забирать арфу домой. Возможно, добавил я, арфа не идеально вписывается в интерьер дома эксмурской домохозяйки; возможно, она будет мешать вытирать пыль и пылесосить. Арфы иногда так поступают.

Наверху у меня маленькая уютная комнатка, в ней гораздо теплее, чем в остальной части амбара. Я предложил Элли на случай, если она сочтет нужным, использовать эту комнатку для игры на арфе, пока я занят изготовлением новых арф. Снизу я ее даже слышать не буду. У меня есть несколько самоучителей, и я мог бы их ей предоставить. У меня есть знакомая учительница игры на арфе, и я мог бы предоставить и ее. Все необходимые ингредиенты были на месте. Отдать ей арфу был мой выбор. Ей оставалось только пересмотреть свой выбор касательно того, принять арфу или нет. Я надеялся, что она еще раз все обдумает. Я был бы так счастлив, если бы она все обдумала еще раз. К этому моменту я сказал все, что хотел сказать. И замолчал.

Ее носки были совершенно неподвижны. Я слышал отдаленный грохот трактора и щебетание ласточек над крышей. Солнце светило через среднее окно чуть ярче, чем раньше. Лучи падали на арфу, и вишневое дерево светилось.

Наконец Элли Джейкобс произнесла:

– Если бы арфа осталась здесь, а я время от времени приходила на ней играть… в этом не было бы ничего плохого… не так ли? – Это звучало так, словно она разговаривала сама с собой, а не со мной. Я посмотрел ей в лицо, чтобы понять, хочет она получить ответ или нет. На ее ресницах сверкали крошечные капельки воды. Я решил, что ответ ей все-таки нужен и, возможно, даже окажется полезен. Я решил прибегнуть к такому трюку, когда задаешь вопрос, ответ на который настолько очевиден, что его не нужно произносить. Только она это уже сделала, и мне оставалось лишь повторить определенные слова, просто чтобы подчеркнуть их.

– Плохого? Что плохого в игре на арфе?

Она улыбнулась, отвернулась и, не проронив ни слова, пошла к машине. А потом села в нее и уехала.

Но я чувствовал, что она вернется.

4

Элли

Автомобиль едет, раскачиваясь, по аллее. Перед глазами все плывет. Я сама не своя – то плачу, то хохочу как сумасшедшая. Машину я веду на автопилоте. Наверное, мне вообще не стоило садиться за руль.

Обычно со мной такого не случается. Как будто я через волшебный портал ввалилась в чью-то жизнь. Мое существование каким-то образом трансформировалось во что-то яркое и светлое, наполненное резвящимися красками. Когда я проснулась сегодня утром, жизнь была совсем не такой.

В нынешнем состоянии я не могу вернуться домой и предстать перед Клайвом. Прогулка на природе – вот то, что мне нужно. Нужно найти какое-нибудь высокое место. Высокие места всегда помогают думать, а подумать мне сейчас необходимо. Я нажимаю на педаль газа и выезжаю на дорогу, ведущую к маяку Данкери.

Я оставляю машину на стоянке и поднимаюсь по каменистой тропинке к пирамиде из камней. Ветер треплет волосы и развевает пурпурные пучки вереска. Я вдыхаю прохладный морской воздух и свежий, торфяной аромат болот.

Если я приняла решение, которое, как я думаю, я приняла, то как я объясню это Клайву? Безусловно, я люблю Клайва, а Клайв любит меня, но есть много всего, чего мы друг в друге не понимаем. Я не понимаю его увлечение футболом и финансами. Он не понимает, зачем я езжу с блокнотом в Эксмур и пишу стихи – стихи, которые никто никогда не прочтет. О коре, облаках, паутине и бегущих ручейках.

Клайв любит, чтобы все было незатейливо и просто. Клайв любит, чтобы все укладывалось в определенные рамки. Мои стихотворения в эти рамки не вписываются. А моя нынешняя ситуация – в которой кто-то, с кем я едва знакома, подарил мне арфу, – находится далеко за их пределами.

Размахивая руками, я иду все быстрее и достигаю вершины в рекордно короткий срок. Открывшиеся виды потрясают своей суровой красотой: зеленые пастбища, чередующиеся с коричневыми клочками вересковых пустошей, короткие боярышники, растворяющиеся в небе далекие холмы, зубчатые края береговой линии, которая то возвышается над морем, то ниспадает и тянется к нему. Сегодня море грифельно-серое, пронизанное тысячами танцующих нитей, синих и серебристых. Оно будто отражает одолевающее меня ощущение того, что в этом мире все-таки возможны самые удивительные вещи.

Мои мысли мечутся от Клайва к Дэну, от Дэна к Клайву. Возвращаются к Дэну и пытаются разобраться в произошедшем. Дэн на вид сама невинность, но кое-что, что я заметила в его мастерской, подсказывает мне, что мне следует соблюдать осторожность.

Я произношу его имя, пробуя его на языке:

– Дэн.

Я прислушиваюсь к звуку, его уносит ветром в море.

– Дэн, эксмурский арфист! – чуть громче произношу я. На этот раз звук эхом отдается в моей голове, и одновременно с этим в мысли закрадываются сомнения. Медленно, пока эхо еще продолжает звучать, я понимаю, что эта фраза преобразовала сама себя в нечто совершенно иное: Дэн, эксмурский сердцеед.

* * *

Клайв встречает меня в дверях встревоженным поцелуем.

– Ты не больно-то торопилась. Все в порядке?

– Все хорошо, – отвечаю я. – Я съездила в Данкери подышать свежим воздухом.

– Неудивительно, что у тебя такой взъерошенный вид. – Я пощупала свои волосы. – Так тебе удалось вернуть арфу? – спрашивает он.

– Ага. – Я ловлю его взгляд. По крайней мере, это правда.

Он похлопывает меня по спине.

– Горжусь моей девочкой! Я знаю, что эта арфа тебе понравилась, но принять ее было бы неправильно, ты сама так сказала! – Я проталкиваюсь мимо Клайва на кухню. Он следует за мной. – И это было бы не совсем практично, не так ли, детка?

– Да, не совсем.

– Думаю, этот паренек очень обрадовался своей арфе, потому что наверняка уже успел понять, какую глупость совершил. Теперь он сможет ее продать.

– М-м-м.

– Он выручит за нее хорошие деньги, и кто-то другой будет ценить эту арфу. Кто-то, кто сумеет извлечь из нее максимум, кто-то, кто умеет на ней играть. Как настоящий музыкант.

Я не в восторге от последних трех слов.

Могу ли я представить себя, играющей на арфе? Если честно, пункт про арфу присутствовал в моем списке «успеть до сорока» только потому, что вызывал в мыслях приятный образ. Это манящая экзотическая картинка, мечта наподобие тех, что остаются туманными и аморфными, поскольку вы полагаете, что они навсегда останутся несбыточными. Но теперь, если я не поостерегусь, эта мечта запросто воплотится в жизнь. А я должна признаться, что я очень, очень не хочу быть осторожной. Осторожностью я сыта по горло.

– И помни: будь начеку, – произносит Клайв. – Бродишь по болотам в одиночестве. Знакомишься со странными мужчинами, которые делают тебе не менее странные предложения…

– Да, знаю, я немного сумасшедшая. Но ты бы меня не любил, если бы я была нормальной, не так ли?

Такой разговор у нас уже был. И я точно знаю, какой за моим вопросом последует ответ.

– Я бы любил тебя любой, Эл.

– Я тоже люблю тебя, милый, – поспешно произношу я.

Клайв достает из холодильника пиво и осторожно открывает его, с наслаждением предвкушая, как зальет его себе в горло за просмотром ярких моментов последней игры «Бристоль Сити». Я изучаю его профиль; длинный, орлиный нос, мощную линию подбородка и редеющие песочно-каштановые волосы. У него квадратные плечи и накачанные руки. Его синяя толстовка плотно обтягивает грудные мышцы. Ему сорок один, но выглядит он моложе. Клайв симпатичный мужчина. В нем есть решимость и сила, которые всегда меня привлекали. Он моя скала, а я его… ну… его моллюск.

Нужно вернуться к разговору об арфе. Но почему это так сложно? Почему на открытой вересковой пустоши я кипела от радости, а теперь, когда я дома, вся ситуация кажется чреватой проблемами? Что сложного в том, чтобы продолжить уже начатый разговор? «Милый, я решила регулярно наведываться в Амбар «Арфа», чтобы учиться играть. Арфиста это устраивает; он даже считает, что мне следовало бы это делать».

Но нет. Слова отказываются выходить из моего рта.

На стуле у окна лежит Телеграф. Главная колонка посвящена террористическим атакам. Я вяло беру со стола сегодняшнюю почту: счета – оставлю их Клайву – и письмо от благотворительной организации о сборе средств. Письмо обклеено фотографиями бледных детей, находящихся за решеткой, и страшными историями о торговле людьми. Я протягиваю его мужу.

– Нет, Эл, извини. Мы не можем позволить себе и дальше жертвовать на благотворительность.

Я запихиваю письмо в мусорное ведро, но перед глазами до сих пор стоят ужасные образы. Я вдруг чувствую себя жутко уставшей. Чтобы немного успокоиться, я включаю радио, но тут меня настигает рассказ о калечащих операциях на женских половых органах. Клайв корчит гримасу. Я выключаю радио.

Сколько же людей в мире страдают. А я переживаю из-за чрезмерно щедрого подарка.

Я представляю себе арфу, прекрасную арфу, мою арфу. Дэн был непреклонен. Он сказал, что она будет стоять там вечно и никто к ней не притронется.

Если только я не вернусь и не сыграю на ней.

Принимать решения для меня стресс. Мне гораздо проще находиться в ситуации, когда я могу подчиниться чужой воле. Но теперь воля Клайва и воля Дэна будут тянуть меня в противоположные стороны.

Я думаю о родителях, которые железной рукой управляли моей жизнью на протяжении многих лет. Мама в свое время этого бы не одобрила, в этом нет сомнений. Она не одобряла практически все. А папа, который умер ровно год назад? Как бы он отнесся к моему затруднительному положению с арфой? Ранняя его версия повела бы себя разумно и строго, но более поздняя, более болезненная, более задумчивая, более симпатичная версия – версия, которая велела мне выбрать мечту и следовать за ней? Я не уверена.

Возможно, дело не столько в арфе, сколько в самом Дэне.

Потому что Дэн – мужчина. «Какой он мужчина?» – спрашиваю я себя. Поразительно красивый – я не могла этого не заметить. Но какой он человек? Безусловно, он не из той породы людей, к которой я привыкла.

Пока Дэн готовил бутерброды, я воспользовалась моментом и побродила по Амбару «Арфа». Как и сами арфы, все помещение было завалено опилками; на полу лежали целые горы опилок, а в воздухе витали их крошечные частички. Фрагменты лишайника, еловые шишки и перья также валялись в самых неожиданных местах. На подоконниках длинными, извилистыми линиями были разложены блестящие монетки. За ними стояли стеклянные тарелки с камешками. Верстак был завален инструментами и нарисованными тонким карандашом схемами. Над верстаком висела широкая пробковая доска, усыпанная фотографиями. Фотографиями женщин. Симпатичных и по большей части молодых. Некоторые позировали с арфами; да и вообще все очень много позировали. В центре расположилась блондинка с потрясающими голубыми глазами, одетая в топ с глубоким вырезом.

– Элли, посмотри на себя! Ты улетела за много миль отсюда! Все еще мечтаешь стать арфисткой?

– Вовсе нет, – отвечаю я, краснею и перехожу к действиям. Я начинаю открывать все шкафы подряд в поисках продуктов для готовки. – Думаю, пора готовить ужин. Острая паста болоньезе, согласен?

– Ням-ням! Будет здорово!

Мне удается найти луковицу. Разрезаю ее пополам и начинаю снимать кожицу.

Может ли быть так, что Дэн – талантливый актер, мужчина, который соблазняет уязвимых женщин, даря им арфы? Идея абсурдная, но, возможно, Клайв прав. Возможно, осторожность не помешает.

– А-а-а, так уже лучше. – Клайв вздыхает, отрываясь от пивной бутылки, и на его лице появляется улыбка. – Позови, если понадобится помощь, Эл. Я буду в гостиной.

Он исчезает, включает телевизор, и до меня доносится рев фанатов. Наверное, «Бристоль Сити» забил гол. Когда закончится матч, Клайв перейдет к повтору Доктора Кто. После этого он поужинает острой пастой. Надеюсь, болоньезе получится как надо.

Ведь его жене ох как трудно сосредоточиться.

5

Дэн

Я думал об этой песне. Той самой, в которой поется о деньгах. Иметь деньги должно быть смешно в мире богатых людей[3]. Я не богатый человек, но, по правде говоря, все равно считаю деньги смешными. Я говорю об этом Томасу в понедельник утром, когда он останавливается у меня во время обхода. Томас – валлиец, почтальон, высокий, худой, долговязый мужчина и мой друг.

Томас скрещивает перед собой длинные руки.

– Ты имеешь в виду смешные в смысле странные или смешные в смысле «ха-ха-ха»?

– И то, и другое, – говорю я.

Он прислоняется к своему фургону. На нем синие шорты (он носит шорты всегда, в любую погоду; у него очень, очень волосатые ноги) и толстовка психоделического зеленого цвета с желтыми полосками по краям.

День прозрачный и ясный. Томас не спешит доставлять письма.

– Почему? – спрашивает он.

Я отвечаю, что, на мой взгляд, деньги работают как-то наперекосяк.

– И все-таки я тебя не понимаю, дружище, – говорит он. – Что значит – наперекосяк?

Я подробно все объясняю, начиная с азов. Монетка в один пенни – это, безусловно, красота в чистом виде, не так ли? Вид у Томаса растерянный, поэтому я объясняю и это тоже. Пенни – очень желанный предмет. У него небольшой, приятный, идеальный размер. Его цвет напоминает закатное солнце – он бронзовый, яркий, блестящий. По краю у него очаровательный приподнятый ободок. Гравировка на реверсе представляет собой решетку, интересное решение. Эта гравировка напоминает верхнюю часть арфы, что еще интереснее. Мне никогда не надоедает смотреть на пенни. Я бережно храню все свои монетки по одному пенни, натираю их уксусом и раскладываю на подоконнике амбара, где они отражают солнечный свет. Каждый пенни – произведение искусства. Красивее монеты в мире нет.

Томас смотрит на меня, скривив рот.

Монета достоинством в два пенни, продолжаю я, хотя и обладает такой же приятной глазу медной яркостью одного пенни, но не настолько идеальна по размеру. Другие монеты (с этим-то он наверняка согласится, не так ли?) не очень удачны с точки зрения цвета. Однофунтовые и двухфунтовые монеты всегда силятся выглядеть яркими, но у них не получается. Пенни всех затмевают. Пенни, безусловно, лучшие. Тем не менее никто, похоже, их не ценит.

Томас поглядывает на часы. Я продолжаю.

Пяти-, десяти– и двадцатифунтовые банкноты смешны. Как они могут стоить в сотни раз дороже монет? Я, конечно, люблю бумагу – бумага великолепна, сделана из деревьев, а кто усомнится в величии деревьев? Но бумажные деньги – это тонкие полоски не самого лучшего качества. А новые банкноты вообще делаются из какого-то мерзкого и скользкого материала. С какой стати они считаются более важными, чем крепкая и блестящая монета?

Томас открывает дверцу своего фургона и садится внутрь. Из задней части авто доносится лай его собак, американских овчарок, очень крупных и слюнявых тварей. Я продолжаю объяснять свою теорию Томасу через открытое окно.

Еще более нелепой, чем бумажные деньги, является маленькая карточка, сделанная из самого отвратительного вещества, известного человеку: пластика. А люди, судя по всему, ценят его превыше всего остального.

Томас качает головой, глядя на меня из окна фургона.

– Кредитная карта, – говорит он, – потрясающее изобретение!

Я спрашиваю, почему.

– Ну, приятель, – отвечает он, – в основном потому, что с ней можно приобрести потрясающие вещи.

Я спрашиваю его, какие такие потрясающие вещи.

– Например, потрясающие большие дома и, э-э… потрясающий отпуск за границей.

Но для чего, спрашиваю я, мне большой дом? Большие дома трудно убирать, трудно отапливать, в них трудно ориентироваться. Если бы у меня был большой дом, я бы тратил уйму времени на то, чтобы ходить из одного конца в другой, а я не хочу бродить так много внутри, если можно гулять снаружи. И зачем мне отпуск за границей? Отпуск за границей – это лишние хлопоты, смена часовых поясов, солнечные ожоги и диарея. Гораздо веселее можно провести время, оставаясь дома в своем амбаре, делая арфы и полируя пенни.

– Занимайся чем угодно, лишь бы это делало тебя счастливым, приятель, – отвечает Томас, разворачивает фургон и уезжает по аллее.

Моя сестра Джо говорит, что мне следовало бы беспокоиться о деньгах. Она утверждает, что все беспокоятся о деньгах, особенно те, у кого их нет. Она говорит, что, глядя на меня, ей всегда хочется кричать и рвать на себе волосы, хотя я сомневаюсь, что это правда; по мне, так ее волосы выглядят ухоженными. У Джо много представлений о том, что я должен (и не должен) делать. Она ведет себя в точности как мама.

Но все равно Джо добрая. Она создала для меня на компьютере веб-сайт. Я увидел это однажды, когда она привезла свой ноутбук. Мой сайт называется «Эксмурский арфист». Надпись в начале гласит: «Добро пожаловать в Амбар «Арфа». На сайте размещено двадцать пять фотографий моих арф, которые Джо сделала на свой очень хороший и очень большой фотоаппарат, и рядом с каждой фотографией указана цена. Там также есть снимок, на котором я изображен в профиль, с токарным станком в руках. На нем я склоняюсь над наполовину сделанной арфой. Еще там есть вторая моя фотография, на ней у меня застенчивое лицо: Джо настояла на том, чтобы разместить ее на сайте, потому что, по ее мнению, я красавчик, и это заставит женщин покупать мои арфы. Женщинам, по-видимому, нравятся арфы, изготовленные застенчивым на вид арфистом.

Джо сначала сказала, что я должен обзавестись деревянной табличкой и повесить ее в конце аллеи, а на табличке написать: Амбар «Арфа». Эксмурский арфист. Арфы высшего качества, местного производства. Что я и сделал. Я изготовил табличку из соснового дерева и вырезал буквы тонким, витиеватым шрифтом.

На следующий день в мой амбар пришли семь человек. Они купили у меня четыре арфы. «Как хорошо», – подумал тогда я. Но позже Джо сказала, что увидела две арфы из четырех на eBay. Затем Джо добавила, что если я не знаю, как продавать свой товар за достойные деньги, то было бы лучше, если бы люди не знали, что здесь располагается мастерская. Она велела мне снять табличку. Что я и сделал.

Спорить с Джо бесполезно.

Я не помню, сколько денег я получил за те четыре арфы. Меня это не интересовало. Я делаю арфы, потому что мне нравится делать арфы, а не потому, что я люблю зарабатывать деньги. Джо этого не понимает. Она указала на моем сайте адрес своей электронной почты, чтобы люди, пожелавшие купить арфы, сделали это через нее. Я не против. Конечно, нет. До тех пор, пока мне позволено изготавливать арфы.

Я не сказал своей сестре Джо о том, что подарил арфу женщине в вишневых носках, которую впервые увидел в своем амбаре. Что-то мне подсказывает, что моя сестра этого не одобрит.

* * *

Сегодня я ходил в лес и считал поганки. За время своего пребывания там я насчитал в общей сложности триста семнадцать грибов. В основном они были белесыми, телесного или чернильного цвета. Некоторые из них походили на блюдца, а некоторые – на миски для пудинга. День выдался сырой, но им это не мешало, как и мне. Завершив подсчет, я сел на замшелый пень и некоторое время слушал звуки Эксмура: то, как шуршит белка, как стучит дятел, как на землю падает желудь, как воркует вяхирь, как мяукает канюк, как жужжат пчелы, как где-то вдали блеет овца, урчит комбайн и как где-то не очень далеко урчит мой живот.

Когда я вернулся в Амбар «Арфа», увидел женщину в вишневых носках, эксмурскую домохозяйку по имени Элли Джейкобс. Она неподвижно ждала у двери. Когда она обернулась и увидела меня, ее лицо сказало о многом, но сама она произнесла:

– О, здравствуйте, мистер Холлис! Рада видеть вас снова. Я как раз собиралась идти домой. Извините, что вторгаюсь. Я не была до конца уверена, что вы имели в виду, когда говорили об арфе… Когда вы сказали, что вы не против, если я буду приходить сюда учиться играть?

Я объяснил, что всегда имею в виду то, что говорю.

– О, здорово! Какое облегчение! Можно мне войти? Или сейчас вам неудобно?

Я сказал, что мне всегда удобно, достал ключи и открыл Амбар «Арфа». Предполагается, что помещение нужно запирать, если внутри него находятся тридцать семь драгоценных арф, а ты вышел на час или два считать поганки.

– Как приятно снова оказаться здесь! – воскликнула она. Носки на Элли сегодня были не вишневые, а синие. И синий хлопковый шарфик в тон. Когда она двигалась, он трепетал. Я наблюдал за его трепетанием, когда она переходила от арфы к арфе. Затем Элли остановилась перед моей пробковой доской с фотографиями и стала внимательно ее рассматривать. Я решил, что она задаст вопрос, но она промолчала. Я ждал.

Наконец она обернулась и произнесла:

– Итак, э-э… арфа, которую я увозила на днях домой… Гм… Где она?

Я сказал, что перенес ее в верхнюю комнатку, которая теперь является ее комнатой для занятий, и спросил, не хочет ли она, чтобы я ее туда проводил.

– Да, пожалуйста, – ответила она.

Я повел ее вверх по деревянной лестнице (семнадцать ступеней) в ее новую комнату для занятий, которая раньше была моей кладовой. Если пройти через нее, попадешь в мою спальню, а рядом с ней находится моя ванная комната. С другой стороны от комнаты для занятий располагается кухня, где я готовлю бутерброды и все остальное. До всего этого можно добраться, поднявшись по семнадцати ступеням деревянной лестницы. Я спросил Элли, не против ли она подняться по семнадцати ступеням, и она ответила, что нет. Затем она сказала, что беспокоится о том, что никогда раньше не играла на арфе и не сумеет правильно воспользоваться таким прекрасным инструментом. Я ответил, что она играла на арфе шесть дней назад, когда впервые вошла в Амбар «Арфа». Она согласилась, но подчеркнула, что то была лишь пара нот и она совершенно не знала, как это делается. Я понимаю, каково это – совершенно не знать, как что делается, поэтому я ощутил к ней сочувствие и сообщил ей об этом. Затем она сказала, что, поскольку игра на арфе значилась в ее списке, а я был так любезен, что предоставил ей эту возможность, по отношению к ней и ко мне было бы справедливо, по крайней мере, попробовать. Я сказал, что полностью с ней согласен. И она ответила, что если она не станет арфисткой, то надеется, что я не буду чувствовать себя подавленным. Я заверил ее, что нисколько не буду чувствовать себя подавленным, если она будет иногда заходить сюда и дергать за струны. К этому времени мы достигли самой верхней из семнадцати ступеней.

– О, Дэн! – только и промолвила она. И добавила: – Я могу звать вас Дэн, не так ли?

Я ответил, что может, и она повторила:

– О, Дэн! Она еще прекраснее, чем прежде!

Элли говорила об арфе. Я поставил ее у окна на маленький табурет из вишневого дерева, чтобы инструмент находился на нужной высоте, когда она будет сидеть и играть.

Она обернулась и увидела книги, оставленные мною на столе. Она стала брать их одну за другой и читать названия: «Как играть на кельтской арфе: пошаговое руководство»; «Легкие мелодии для начинающих арфистов»; «Руководство Харпера»; и, наконец, «Хватит ли у вас смелости?»

Она подошла к инструменту и так нежно коснулась пальцем струны, что арфа едва слышно зашептала.

Я сказал, что ей следует поиграть сейчас. Я добавил, что под словом играть я подразумеваю не игру профессиональных музыкантов, которую можно слышать, когда они находятся на работе, а то, как играют дети, когда им весело. Она кивнула, и ее голубой шарфик затрепетал.

Я спустился вниз и оставил ее одну.

6

Элли

– Не повстречала ли ты еще каких-нибудь странных мужчин, предлагающих тебе арфы?

Я едва слышно хихикнула. Клайв убежден, что Эксмур кишит чудаками, что, возможно, это мне на руку.

– Нет. А жаль, правда. – Я под впечатлением от своей актерской игры. Это идеальный баланс между сожалением, иронией и беспечностью.

Он качает головой и закатывает глаза.

– Такое могло произойти только в Эксмуре!

Клайв даже не догадывается о происходящем. Он не подозревает, что в ту минуту, когда он выезжает на работу, я каждый день отправляюсь в свое собственное путешествие, чтобы посвятить себя тайному увлечению.

Когда я прихожу в амбар, Дэн обычно работает над своим текущим проектом – арфой в средневековом стиле из платана. Он радостно приветствует меня, но мы перекидываемся лишь парой фраз, после чего я поднимаюсь наверх. Я немного перебираю струны, прислонив один из самоучителей игры на арфе к деревянному бруску, так, чтобы я могла его видеть, и хмуро смотрю на ноты на странице. Иногда стук молотка или шум машин снизу прерывают мою робкую игру.

Около двенадцати ко мне заходит Дэн с бутербродами. Всегда бутерброды, всегда нарезанные треугольниками и разложенные на тарелке в геометрическом порядке. Он ни разу не предложил мне горячего напитка, хотя из кухни часто доносится аромат кофе. Дэн словно следует определенным моделям поведения, но по-прежнему остается для меня загадкой. Я понятия не имею, что творится у него в голове, и его странные комментарии часто застают меня врасплох. Но я поняла, что мои первоначальные подозрения совершенно не обоснованы. Дэн не лжет. Я уверена, что эти фотографии на его пробковой доске – просто фотографии людей, которым он продал арфы, потому что ему нравится представлять себе, как на каждой из его арф кто-то играет. Вряд ли он виноват в том, что все покупательницы женщины и все привлекательны (особенно та, что в центре).

Я начала играть на арфе несколько недель назад, и единственный человек, которому я об этом рассказала – моя самая близкая подруга, Кристина. Она принадлежит к числу людей, которых Клайв назвал бы эксцентричными. Она одевается в длинную струящуюся одежду, обычно ярких размытых цветов. Эта одежда либо органическая, либо сделана из шерсти яка. Кристина владеет небольшим магазинчиком в Порлоке, где продает серьги, кулоны и другие безделушки, которые делает сама. Место, где она живет, – крошечный скрипучий домик в деревне в пяти милях отсюда. Я навещаю как можно чаще, потому что, какой бы жизнерадостной она ни была, я знаю, что ей одиноко.

– Элли, слава богу, ты здесь! – воскликнула она и прижала меня к себе, держа в руках чашку чая и блинчик, в ту минуту, когда я вошла к ней. – Я страдаю от Алекс-абстинентного синдрома.

Кристина забеременела в шестнадцать лет. У нее родился обаятельный, но довольно безответственный Алекс. После рождения сына у Кристины было два мужа, ни один из них не горел желанием становиться его отцом. Сейчас Алексу восемнадцать, и недавно он отправился в Эксетер вкушать радости университетской жизни.

– Как у него дела? – спросила я.

– Грубит преподавателям и терпеть не может писать эссе.

Я слушала ее ворчание, ела оладьи, пила чай, гладила ее кошку и пыталась представить, каково это – иметь восемнадцатилетнего сына. Как изменилась бы моя жизнь, если бы я была матерью. Я всегда предполагала, что у меня будут дети, но они все отказывались материализоваться, и поскольку этого до сих пор не произошло, я понимала, что это вряд ли произойдет сейчас, когда мне почти тридцать шесть. Клайв, кажется, не возражает («Главное, чтобы ты была счастлива, детка»). Никто из нас не горит желанием обращаться за медицинской помощью, так что я полагаю, что этот вопрос закрыт. Моя сестра говорит, что дети – это больно, но приятно. Иногда, когда я играю с маленькими племянниками и племянницами, я ощущаю, что в моей жизни есть огромная, ничем не заполненная, дыра. Но отец однажды сказал мне, что бесполезно размышлять о том, как что-то могло сложиться иначе, поступи ты по-другому, потому что уже ничего не изменишь. Менять можно только то, что будет.

Я встряхнула головой, прогоняя грустные мысли, и поделилась с Кристиной своими новостями об арфе.

– Молодец, Элли! Я всегда знала, что в тебе скрывается творческая натура.

Кошка (которая, как я подозреваю, понимает больше, чем показывает) посмотрела на меня зелеными глазами.

– А ты что думаешь, Мява?

Большую, ленивую кошку Кристины с черепаховым окрасом зовут Мява, потому что Кристина утверждает, что это честно, когда животные в состоянии произнести свое имя. Мява дернула кончиком хвоста и дважды произнесла свое имя, что, однако, особой пользы не принесло.

– Кристина, я по уши влюблена, – призналась я. – В арфу. И в равной степени я ее боюсь. Я не понимаю ни слова из самоучителей по игре на арфе и понятия не имею, что я делаю, но звук этого инструмента! Он как глоток свежего горного воздуха… или луч солнечного света, колышущийся на воде. Как зеленая травка на опушке леса. Даже если я просто вожу пальцами вверх-вниз по струнам, это… вааауууу!

Мои руки закружились в воздухе, пытаясь донести до нее смысл сказанного.

– Элли, я так за тебя счастлива! – улыбнулась Кристина. – Тебе требовалось что-то подобное. Все это творчество чертовски важно. Каждый раз, когда я начинаю скучать по Алексу, я заставляю себя начать новый проект, и это всегда помогает.

– Да! Здорово, что у тебя есть твои украшения. – В тот день на Кристине была пара самодельных сережек. Они поблескивали бледно-жемчужно-зеленым цветом на фоне темных волос. – Ты умница, что создаешь такие великолепные вещи.

– Ты тоже создаешь великолепные вещи! Ты сочиняешь великолепные стихи, – похвалила меня она не на сто процентов искренне. (Кристина прочитала несколько моих стихотворений. Она меня всегда хвалит, но я знаю, что она о них невысокого мнения). – А теперь еще и на арфе играешь! – Она закурила сигарету, и я сочувственно погладила Мяву по голове: эта кошка проводит слишком много времени за пассивным курением.

– Но это же музыка, – благоговейно прошептала я Кристине. – Музицируют талантливые люди, а не такие, как я!

Она неодобрительно хмыкнула.

– Насколько я вижу, у тебя есть для этого все необходимое: пальцы, большие пальцы. Чувствительность. Арфа.

– Да, пальцы у меня есть; чувствительность – возможно! Арфа – да, сейчас есть! Но мне не хватает кое-чего важного.

– Дай угадаю, – сказала она. – Уверенности в себе.

– Да, но я не это имела в виду. Есть еще кое-что, чего мне не хватает.

Она выдохнула облако дыма.

– Продолжай.

Я нахмурилась:

– Одобрения мужа.

Подруга пренебрежительно махнула рукой:

– Незначительная деталь. Неважная. С этим разберешься потом. Со временем.

* * *

Со временем. Когда, спрашиваю я себя, мне это сделать? Это вопрос деликатный, и для его обсуждения необходимо выбрать подходящий момент. Я слабачка, и я это знаю. Клайв великолепен, но иногда, когда я делаю глупости, за них приходится дорого платить.

Как в тот раз, когда мы с Клайвом пошли в бадминтонный клуб и закончили тем, что играли в паре с Сарой (местная красотка) и Терри (местный ходячий флирт). Терри осыпал меня довольно дерзкими комплиментами, я флиртовала в ответ – совсем чуть-чуть, – потому что знала, что он безобиден. Вдруг я ощутила такой сильный удар по плечу, что пошатнулась. Клайв ударил меня ракеткой. Повисло короткое ошеломленное молчание, после чего со стороны Клайва посыпались извинения:

– О, боже, Эл, детка! Ты в порядке? Мне так жаль! Даже не знаю, что произошло. Я думал, что волан летит в этом направлении… Я уверен, что так оно и было! Я думал, ты отскочишь в сторону. – Тем временем волан находился в руках Сары и никуда не летел.

После игры мы отправились в паб. Я не пострадала, но, похоже, всем нам нужно было расслабиться и успокоить нервы. Флирт сошел на нет, и об ударе больше никто не вспоминал.

В минуты сомнений я до сих пор задаюсь вопросом, был ли это случайный удар?

* * *

Слишком много струн! Как научиться в них разбираться? Красные струны – это C, черные – F, а по поводу остальных остается только гадать. Признаю: гадать приятно. Я изо всех сил сосредотачиваюсь и пытаюсь сыграть первую строку песни «Danny Boy». У меня почти получается.

На пороге появляется Дэн. У него серьезное лицо, и он явно собирается сказать что-то важное. Я жду, что будет дальше. Не слишком ли открыто и нагло я пользуюсь его великодушием? Не слишком ли часто прихожу? Может, я мешаю ему своими неумелыми, утомительными попытками поупражняться в игре на арфе?

Он внимательно смотрит на мои ноги, затем медленно поднимает взгляд на мое лицо.

– Элли, у меня к тебе вопрос.

– Спрашивай! – легкомысленно произношу я.

Он прочищает горло.

– Вопрос у меня такой: ты любишь сливы?

Люблю ли я сливы?

– Да, очень. А что?..

– Сливы, – повторяет он, как будто от этого слова зависит будущее Вселенной. – Их много. Этих слив. Несколько сотен. На моем сливовом дереве. За домом. Несколько сотен – это гораздо больше того, что я смогу осилить. А я не люблю, когда что-то портится. Поэтому я подумал, что тебе стоит забрать сливы домой. Для тебя и твоего мужа.

Дэн не знает, что Клайв не знает. Это слишком долго объяснять…

Дэн выводит меня на улицу к небольшому, обнесенному забором лугу за амбаром. Земля там неровная, на ней растут три дерева. В одном конце стоит крошечный сарайчик, набитый бревнами. У живой изгороди, протянувшейся вдоль заднего двора, порхают и щебечут малиновки и угольные синицы. Сентябрьское солнце струится по траве, пронизывая зелень золотом.

– Мой сад! – объявляет Дэн.

– Какой славный! – восклицаю я.

Одно из деревьев – высокая вишня, другое – яблоня, и вид у нее такой, будто все ее плоды уже собрали. Ветви третьего дерева низко прогибаются под тяжестью слив красивого янтарного цвета с розовым румянцем. Воздух наполнен их ароматом.

– Нам нужен труг, – говорит Дэн. – К счастью, труг у меня есть.

Он исчезает в сарайчике, а через мгновение выныривает оттуда с традиционной овальной корзинкой для сбора фруктов и овощей.

Мы принимаемся за работу. Сливы такие спелые, что из них сочится липкая жидкость, а вокруг кружат пчелы. Я полагаю, что у Дэна не так много родственников, с которыми он мог бы поделиться урожаем. До сих пор во время своих визитов я ни разу не встречала здесь кого-то еще. Однако пару раз он упоминал о своей сестре Джо. Интересно, каково ее влияние на его жизнь. Он намекает на то, что оно значительное, но я знаю, что у Дэна есть своя голова на плечах и никто ему не указ.

– Ты как? Привыкаешь к своей арфе? – спрашивает он, как делает каждый день.

– Да, – отвечаю я. – Сплошное наслаждение и восторг. Но пальцы продолжают путаться. Я начисто лишена координации, и, кажется, я безнадежна. Самоучители помогают, но мне было интересно, не мог бы… не мог бы ты показать мне основные приемы?

Он качает головой.

– Я не играю на арфе. Я их только делаю. Если хочешь, могу научить тебя самостоятельно настраивать арфу, – просияв, предлагает он.

– Думаешь, мне необходимо этому учиться? Для меня она всегда звучит как надо.

– Это потому, что я каждое утро настраиваю ее перед твоим приходом.

Я тронута, и уже не в первый раз.

– О, Дэн! А я и не знала! Спасибо! И да, пожалуйста, я буду рада, если ты научишь меня настраивать арфу.

Мы пережевываем пару слив и выплевываем косточки. Такое ощущение, будто Дэн при этом собран и метит в определенное место.

– Я надеюсь, что они прорастут и у меня станет больше сливовых деревьев, – объясняет он.

– Тебе нужно больше слив?

– Нет, но для окружающей среды чем больше деревьев, тем лучше. – Он бросает взгляд на корзинку. – Пока у нас сорок три сливы. Сколько бы ты хотела собрать?

Я поражена до глубины души. Я не знала, что он их считал.

– Еще сорок три! – смело отвечаю я.

Дэн одобрительно улыбается. Солнечный свет касается его щеки, и когда он тянется вверх, чтобы собрать плоды с верхних веток, я в очередной раз отмечаю, до чего же он красив. Если бы Вселенная спланировала все по-другому… Если бы я не была замужем… Если бы он смотрел на меня так, как смотрю на него я…

– Мне только что пришла в голову мысль! – восклицает он, перекатывая в ладони сливу. – Эта мысль посещала меня и раньше, но я все о ней забывал. А вот теперь вспомнил! Можно я поделюсь с тобой этой мыслью? – У него такое лицо, словно его посетило озарение.

– Конечно!

– Ты могла бы брать уроки игры на арфе у моей девушки!

– Твоей девушки?..

– Ну да! – Его руки начинают как-то странно подергиваться. – Ты должна брать уроки у Косули!

– У косули?

– Да! – подтверждает он. – Моя девушка – Косуля. Она живет в Тонтоне. Отсюда до нее двадцать три запятая и одна мили. Думаю, она будет рада тебя учить. – По его лицу пробегает тень. – Но, возможно, тебе придется платить за уроки. У нее странное отношение к деньгам.

– Разумеется, ей нужно платить. – Меня беспокоит вовсе не денежный аспект. – Можно я ей позвоню? – спрашиваю я.

– Да, конечно. Ее номер… – И он выдает мне набор цифр, очевидно, в надежде, что я его запомню.

– Не мог бы ты записать его для меня?

Собрав восемьдесят шесть слив, две большие корзинки с верхом, мы возвращаемся в амбар. Дэн ведет меня к доске с фотографиями женщин, играющих на арфе.

– Это она! – говорит он, указывая пальцем.

Это обжигающая сексапильная блондинка, чей образ преследовал меня с самого начала.

7

Дэн

Моя сестра Джо устроила все это, потому что ей хочется, чтобы я продавал больше арф. Впервые порог моего амбара переступил радиожурналист.

У него были рыжие волосы, и он часто моргал. Из бородавки на левой щеке росли тоненькие волоски. Волосы в носу тоже были рыжие. На нем были джинсы, черные, и куртка, кожаная. Радиожурналист сказал, что мы выйдем в эфир после того, как он сосчитает: три, два, один. Он поднял напротив моего лица три пальца.

– Три, два, один, – одними губами произнес он, а затем совсем иным голосом продолжил: – Рад знакомству, мистер Холлис! Так это ваша мастерская?

Да, сказал я, моя мастерская.

– Должен признаться, это то еще местечко. Старый амбар в конце аллеи с резким подъемом, в милях от какой бы то ни было цивилизации – последнее место, где ожидаешь наткнуться на частный бизнес. Внутри все как в деревенском сарае, низкие балки и пара скамеек. Но куда ни бросишь взгляд, всюду арфы: арфы самых разных форм и размеров. Замысловатые и красивые! Кажется, вы здесь неплохо устроились, мистер Холлис. Как давно вы здесь обосновались в качестве эксмурского арфиста?

Двадцать три года назад, ответил я.

– Двадцать три года! Довольно долго! Но должен признаться, что, глядя на вас, в это трудно поверить. Вы не выглядите настолько старым.

Я сказал ему, что мне тридцать три.

– Ясно. То есть, по моим подсчетам, вы открыли свой бизнес, когда вам было всего десять лет. Это так?

Я ответил «да».

– И в столь нежном возрасте вы были в состоянии изготавливать арфы?

Я сказал «да».

– Должно быть, овладеть этим навыком было довольно сложно.

Я сказал «да».

– У вас был кто-нибудь, кто мог вам помочь?

Я сказал «да».

– Дайте-ка угадаю. Может быть, это был добрый дядюшка, мастер в столярном деле? Сосед? Хотя нет, соседями здесь и не пахнет. Это был ваш отец?

Я ответил «да». Это был мой отец.

– Ах, вот как! Значит, он был арфистом еще до вас?

Я сказал «да».

– И вы всегда знали, с самого начала, что пойдете по его стопам и будете изготавливать арфы?

Я задумался. Я бы точно знал ответ, если бы вопрос не был таким загадочным. Все зависело от временного нахождения исходной точки. Если за исходную точку принять момент моего рождения, то ответ был отрицательным. Я не слишком отчетливо помню, как появился на свет, но почти уверен, что, когда это произошло, изготовление арф не являлось для меня приоритетом. Возможно, исходная точка пришлась на мой первый день рождения, когда мне исполнился год. Не думаю, что у меня имелись большие амбиции по изготовлению арфы. Если, с другой стороны, исходная точка возникла позже, когда я начал желать чего-то большего, чем детское питание и чистый подгузник, то ответ вполне мог бы быть положительным. Я собрался объяснить все это журналисту, но на меня уже посыпались новые вопросы:

– Не могли бы вы рассказать нам немного о том, как складывался ваш путь мастера – изготовителя арф? Как вы влюбились в эту профессию? Поддерживал ли вас отец на этом пути? Как вам удавалось совмещать работу и учебу в школе?

Я спросил, на какой вопрос, по его мнению, мне лучше ответить в первую очередь.

– Ну, может быть, вы поведаете нам о том, как вы впервые поняли, что хотите быть арфистом? – Он вскинул брови. Они были очень кустистыми и рыжими.

– Естественно, – ответил я. – Впервые я понял, что хочу быть арфистом, когда мне было семь с половиной лет. Была суббота, двенадцатое июня, и в саду летали зеленые стрекозы. На мне были новые, купленные мамой ботинки, но они сильно сдавливали мне пятки. На камне у ворот росло четыре разных вида мха. На завтрак у нас была яичница. Погода была умеренно хорошая.

– Ясно, – сказал он. – Здорово, что вы поделились с нами этими подробностями. Так что же конкретно произошло, отчего в вашей голове засела идея заняться арфами? Вас вдохновила арфа, которую смастерил ваш отец?

Я ответил, что нет. Мой отец в те времена арфами не занимался. Он вообще крайне редко изготавливал музыкальные инструменты и в основном работал с деревом. Чаще всего он вырезал чаши, подсвечники и статуэтки и продавал их туристам. Он также создавал кое-какую мебель. Мою маму дерево не интересовало, зато она была заинтересована в бесплатной няньке – в том, чтобы я постоянно находился под присмотром отца.

Я был проблемным ребенком и далеко не всегда выполнял то, что должен был. Во взбудораженном состоянии я размахивал руками и издавал странные звуки, и ей это не нравилось. Она сказала, что если я пообещаю не издавать странных звуков и не размахивать руками, то смогу отправиться в «Страну историй» в Далвертоне.

«Страна историй» проходила там по субботам утром. Меня и еще пятерых детей усаживали на мешки с фасолью в деревенском клубе и заставляли слушать истории, которые читала грузная седовласая женщина. Я сидел на мешке с фасолью с синими и желтыми пингвинами. Мне было крайне трудно не издавать странных звуков и не размахивать руками, когда приходила рассказчица, но я этого не делал, потому что хотел, чтобы мне разрешили приехать сюда снова на следующей неделе и через неделю, а тогда больше всего мне хотелось жить в «Стране историй» и слушать истории вечно.

– Это очень интересно, – вмешался журналист, – но я уверен, что слушателям хочется узнать о процессе изготовления арф.

– Да, – промолвил я. – Именно об этом я и собираюсь рассказать. – Далее я объяснил, что именно в «Стране историй» я встретил свою первую арфу. Однажды, в день зеленых стрекоз, неудобных туфель, четырех видов мха и яичницы, мама, как обычно, высадила меня, и я зашел в клуб и сел на свой желто-синий мешок с фасолью с пингвиньей расцветкой. И там передо мной, среди других мешков с фасолью, лежал самый красивый предмет, который я когда-либо видел.

Он напоминал лебедя, и сердце, и ткацкий станок, и парусный корабль, и орешник, и крыло, и зыбь волны, и танцующую женщину, и игру света на поверхности воды – и все это одновременно. И он был сделан из дерева! Мы, дети, смотрели на него во все глаза.

К нам вышла женщина, другая, не наша обычная рассказчица. У нее была белая кожа и невероятно длинные волосы. Она сказала, что сегодня она на замене и расскажет нам историю, которая будет перемежаться небольшими музыкальными интерлюдиями на арфе. От волнения я не смог удержаться, замахал руками и издал тихое бульканье, но никто, казалось, не возражал. Когда женщина заиграла, у меня перехватило дыхание. Я понял, что у арфы не только самое красивое тело, но и самая красивая душа. И голос – самый мягкий и сильный голос, который я когда-либо слышал.

– Я до сих пор помню историю, которую дама рассказала нам в тот день, – сообщил я журналисту. – Хотите, я вам ее расскажу?

– Пожалуй, не сейчас, – он посмотрел на микрофон. – Вернемся к изготовлению арфы.

И я продолжил рассказ о том, что произошло, когда я вернулся домой из «Страны историй». А произошло вот что: я побежал прямиком к отцу и сказал, что он должен изготовить арфу. Он решительно заявил, что, мол, сынок, это легче сказать, чем сделать. Я приставал к нему каждый день в течение всего следующего года, и в конце концов он ее сделал. Естественно, его первая арфа получилась не слишком удачной. Но процесс его заинтересовал, и в результате на следующий год он изготовил еще одну арфу, и я ему в этом помог. К тому времени, когда он изготовил свою третью арфу, он купил этот амбар, а я смастерил свою собственную арфу. Мне было десять лет.

– Совсем мальчишка! – заметил радиожурналист. – Должно быть, ваши родители очень вами гордились.

– Почему? – удивился я.

– Я уверен, что так оно и было. Если бы мой сын в десять лет сам изготовил арфу, я бы им гордился. Однако я такого даже представить себе не могу. Он вечно сидит за своими компьютерными играми, и мне никак не удается его отвлечь, мелкого проказника! А ваш отец, очевидно, очень вас вдохновлял. Вы не возражаете, если я спрошу: он еще жив?

– Нет, – ответил я. – Он погиб в автомобильной аварии, когда мне было шестнадцать.

– О, мне так жаль! А ваша мама? Она жива?

– Она умерла через несколько месяцев после отца. Она умерла в больнице, после неудачной операции. В тот год мне было очень грустно.

– Еще бы! Ничего удивительного! Для подростка это большой удар. А другие родственники у вас остались?

Я ответил, что у меня есть старшая сестра Джо. Я рассказал ему, как после смерти родителей Джо какое-то время жила со мной здесь, в Амбаре «Арфа», и помогала мне со всем управляться. Я упомянул, что коммерческая сторона моей деятельности по-прежнему в руках Джо. И что она намного умнее меня. Я умею только изготавливать арфы. Она умеет зарабатывать деньги.

– Понятно. Сколько арф в год вы производите?

Я ответил, что все зависит от года, но обычно не более тридцати шести.

– Всего-то! И насколько я полагаю, вся древесина у вас местная, из эксмурских лесов и окрестностей?

Я ответил утвердительно.

– И в отделке каждой арфы вы используете эксмурскую гальку?

Я ответил, что это действительно так.

– Я вижу, что все находящиеся здесь арфы, какими бы красивыми они ни были, довольно небольших размеров. Вы думали о том, чтобы увеличить масштабы и начать изготавливать настоящие арфы?

– Настоящие арфы?

– Извините, возможно, я использую неправильную терминологию. Я имею в виду большие арфы, классические, те, что мы видим в оркестрах.

– Это не настоящие арфы! – сказал я.

– Я вас не совсем понимаю.

Здесь в знаниях радиожурналиста был явный пробел, и я задумался о том, понимает ли он меня вообще и хочу ли я, чтобы он меня понял. И пришел к выводу, что не хочу.

Он почесал затылок.

– Гм-м… несмотря на то, что все эти годы вы создавали кельтские арфы, у вас не возникло желания попробовать изготовить классическую, концертную арфу?

Я ответил, что нет.

– Вы не считаете, что было бы здорово увидеть, как на одной из ваших арф играют Моцарта в Карнеги-холле?

Я ответил, что нет.

– Значит, вас не интересуют классические арфы?

Я ответил, что нет.

Он потер свою бородавку.

– Признаюсь, я удивлен. Почему так, мистер Холлис?

Я решил объяснить ему это с помощью аналогий и риторических вопросов. Мой ответ выглядел так:

– Зачем принимать таблетки сахарина, если вместо этого можно сосать органические медовые соты? Зачем довольствоваться скаковой лошадью, если можно завести единорога?

Он тихо рассмеялся.

– А, кажется, я уловил вашу мысль. Что ж, было приятно с вами побеседовать, мистер Холлис. Желаю вам всех возможных успехов в изготовлении арф. Если кому-нибудь из вас захотелось приобрести эксмурскую арфу, пожалуйста, не пытайтесь связаться с мистером Холлисом напрямую, так как у вас ничего не получится. Вместо этого обратитесь к сестре мистера Холлиса, Джо, адрес электронной почты которой вы найдете на нашем веб-сайте. Она будет рада поговорить с вами на деловом языке. Не так ли, мистер Холлис?

Я ответил, что да, это так.

8

Элли

И снова виденье, и снова тот день,

Когда мы в саду, где падает тень,

Блестящие сливы срывали в корзину,

И день золотился неотразимо…

Я комкаю лист со стихотворением, швыряю его в мусорное ведро и беру в руки телефон.

– У него есть девушка!

– У кого? У Клайва?

– Да нет же, тупица! У Дэна!

– Ах, у твоего эксмурского арфиста. – Кристина всегда реагирует с иронией, когда я о нем говорю, и это слегка раздражает. Я стараюсь о нем не упоминать, но порой не могу с собой совладать. Ведь больше мне не с кем о нем поговорить. – А это важно? – интересуется она.

– Не знаю. – Я смотрю в окно на холм. – Смотря для чего.

– Расскажи подробнее. – Я слышу, как щелкает зажигалка. Представляю Кристину на диване, с сигаретой. Мява, скорее всего, уже запрыгнула на ее колени. Мне следовало бы спросить, как прошел день Кристины в магазине, спросить, звонил ли Алекс и продолжает ли он наслаждаться университетской жизнью, но с этим придется повременить.

– Она профессиональная арфистка. Она сногсшибательна. Блондинка. С пышной грудью.

– Так вот насколько это важно!

Я не выдерживаю и смеюсь.

– Хватит делать поспешные выводы. Я просто удивлена, вот и все.

Когда Дэн впервые упомянул о своей девушке, я представила себе невысокую, застенчивую, возможно, даже немного неуклюжую особу. Я корю себя за свою непроходимую тупость. Зато та фотография с доски, несомненно, привела меня в чувство.

– Разве ты не говорила, что Дэн тоже красавчик?

– Я выразилась не так, Кристина, нет. Признаю, он интересен, на свой манер. Тем не менее он… – Я пытаюсь объяснить, что имею в виду, но мне не удается четко выразить свои мысли. Я рассказываю ей об уникальном взгляде Дэна на вещи, о его непритязательном образе жизни и самодостаточности. Чем больше я говорю, тем труднее понять, как в эту картину вписывается девушка с внешностью Косули.

– Хочешь сказать, что тебе трудно представить его в роли бойфренда?

– Нет-нет. Скорее дело в том, что я не вижу в нем мужчину, который хотел бы иметь девушку или нуждался в ней. – Вот оно. Должно быть, именно это меня и беспокоило. Я изначально неправильно все поняла.

– Ты Клайву уже о чем-нибудь говорила?

– Нет. Я не смогу сказать ему правду. Я не считаю безусловную честность хорошей политикой… Хотя и нечестность тоже.

– Держу пари, что ты испытываешь чувство вины.

– Ага. – Для меня чувство вины – это даже не привычка, а зависимость. Я виню своих родителей. В первую очередь мать. Она была непреклонна. Непоколебимые моральные ценности – это хорошо, но когда малейший намек на веселье приводил к наказанию…

– Эй, Элли! То, что ты играешь на арфе, – это хорошо, – настаивает Кристина.

– Но то, что я держу это в секрете, – плохо.

– Иногда хорошо побыть плохой. – Вот одна из причин, почему я так люблю Кристину.

Отложив телефон, я понимаю, что так и не спросила у Кристины ни о том, как прошел ее день в магазине, ни об Алексе. Все в порядке, успокаиваю я себя; она так часто использовала меня в качестве бесплатного слушателя, что совершенно нормально иногда поступать с ней так же. Но я от себя не в восторге.

* * *

Чем больше я тяну с признанием, тем труднее будет потом. Если я что-то скажу, ему будет больно, а когда Клайву больно, он срывается и нападает. Вот бы найти способ обо всем ему рассказать, не упоминая Дэна. Я ступила на тонкий лед. У меня не так много друзей-мужчин, но если я о них говорю, Клайв раздражается. Полагаю, это не удивительно, учитывая его историю.

Когда я познакомилась с Клайвом, он встречался с моей коллегой Джейн. Это был рождественский ужин сотрудников библиотеки, Джейн на него пригласили, и она взяла с собой Клайва в качестве гостя «плюс один». Мне в тот момент было некого пригласить, и я чувствовала себя полной неудачницей. Однако вести светские беседы на том мероприятии было не так мучительно, как обычно, а все потому, что напротив меня сидела Джейн, веселая болтушка Джейн. Волосы, выбивающиеся из заплетенных в две косички волос, подходящая под свитер помада – она вся бурлила, искрилась и сверкала. Меня впечатлило то, что она явилась на ужин с нарядно одетым парнем Клайвом, который показался мне бесконечно крутым и умным. Он следил за тем, чтобы у всех были наполнены бокалы. Он и Джейн поделились своим мнением о знаменитых экранизациях. По их словам, самая современная версия «Тридцати девяти ступеней» была совсем неплохой. Зато ни одна из экранизаций романа «Большие надежды» не может посоперничать с книгой. Что касается «Чарли и шоколадной фабрики», Джейн (написавшая диссертацию по детской литературе) одобряла фильм и с пеной у рта отстаивала его достоинства до тех пор, пока у нее не свело челюсть. Клайв мягко выражал свое несогласие. Им обоим не терпелось услышать мое мнение, но у меня его не было. Я старалась не задерживать взгляд на Клайве. Было в нем что-то завораживающее. Но что именно? Пронзительный взгляд? Едва заметная щетина на подбородке? Четкий контур челюсти? Я пришла к выводу, что дело не столько в его физических качествах, сколько в сочетании чувственности и твердости.

– Клайв такой милый, – сказала я Джейн на работе на следующей неделе, когда мы вместе заносили книги в каталог.

– Правда? Ты так считаешь? – с горечью произнесла она.

– Что случилось, Джейн? Между вами что-то произошло?

Она сжала руку в кулак.

– Ненавижу его. Всем сердцем.

– Почему? – с недоумением спросила я.

– Он пришел и разбил всех моих Беатрис Поттеров[4]! Всех до единого.

Я смотрела на нее непонимающим взглядом.

Она поведала мне, как на протяжении многих лет собирала фарфор Беатрис Поттер. Она обожала эти вещички. Тарелки с кроликом Питером, кружки с белочкой Наткин, подставки для яиц с Джереми Фишером – вся эта коллекция была выставлена в ее квартире. Но после жаркой ссоры Клайв взял и расколотил эту коллекцию молотком.

Я пришла в ужас. Как мог такой приятный и воспитанный парень так буйно себя вести? Я тоже начала его ненавидеть. Я не очень хорошо знала Джейн, но изо всех сил старалась ее поддержать. Она была очень расстроена… хотя, казалось, скорее из-за разбитого чайника с миссис Тигги-Винкл, нежели из-за испорченных отношений.

Вскоре после нашего разговора я увидела Клайва на улице. У него было посеревшее лицо и тяжелая походка. Я бы предпочла поспешно пройти мимо, учитывая его ужасное обращение с Джейн, но он меня окликнул:

– Привет! Элли, не так ли?

– Привет, Клайв, – ледяным тоном ответила я.

Он чувствовал, что я не готова вступить с ним в диалог.

– Джейн тебе рассказала? Я кивнула. – Она… – Его лицо потемнело. – Она… – Он не мог выдавить из себя ни слова. Я наблюдала за его страданиями… кажется, целую вечность. Наконец ему удалось сложить слова в предложение: – Она спала с другим мужчиной за моей спиной.

– Ого! Этого она мне не сказала!

– Он был моим другом. Близким другом. Во всяком случае, я так считал.

Я видела, как ему больно. Его поведение по-прежнему не казалось мне приемлемым, но осколок сочувствия все-таки проскользнул в мое сердце. Я предложила выпить кофе.

– Компания из меня неважнецкая, – пробормотал он.

– Это не страшно! – успокоила я его.

Мы сидели друг напротив друга в кафе «Яблоня», потягивали капучино и тщательно обходили любые личные темы. Фоном звучала какая-то неприметная мелодия. Я перекладывала с места на место коричневые бумажные пакетики с сахаром, одновременно пересматривая свое отношение к Джейн. В то же время я четко осознавала, что теперь этот мужчина свободен. Доступен. Не то чтобы меня это интересовало, теперь, когда я знала, на какие выходки он способен. И все же…

Мы все говорили и говорили, и он становился все привлекательнее, словно набирался сил, восстанавливал себя по кусочкам.

Я решила спросить о его работе. Я без конца твердила о том, как мне нравится быть библиотекарем, а он удостаивал меня льстивым вниманием.

– А что это такое… гм-м… актуарий? (Этот же вопрос я задала Джейн, когда она начала с ним встречаться, и она ответила: «Скукота».)

Клайв прищурился. На его лице появилось сначала оборонительное выражение, затем извиняющееся, а потом смиренное.

– Ты правда хочешь знать? Джейн это никогда особо не интересовало.

– Да. – Я воспользовалась случаем продемонстрировать, насколько я добрее Джейн.

Он сделал глоток кофе.

– Хорошо, тогда расскажу. Это подсчеты и статистика. Это сотни и сотни электронных таблиц. Это попытка объяснить сложные концепции с помощью чрезмерно упрощенных диаграмм клиентам, которые отчаялись в этом разобраться. Это значит работать на компанию, которая обдирает людей до нитки. В моем случае это также включает в себя наличие босса, несносного мерзавца. Зато зарплата отменная.

Я молчала, но про себя оценила тот факт, что он не стал грузить меня техническими подробностями.

Клайв заплатил за наш кофе. Я не возражала ввиду упоминания о его отменной зарплате.

– Что ж, было приятно пообщаться, Элли, – сказал он. – Давай как-нибудь повторим.

Повторим мы или нет, я не знала.

Дома я забила в поисковике слово «актуарий». Википедия сообщила мне, что оценка риска состоит из двух компонентов: величины потенциального ущерба и вероятности его наступления. На их основе рассчитывается цена страховки. Должно быть, Клайв умеет рассчитывать вероятности, подумала я. Чего стоят вещи и какова вероятность их потерять? Актуальные жизненные вопросы.

Я сама, когда дело касается риска, расчеты делать не умею. Я могу долго мучиться, но в конце концов моя интуиция всегда диктует, нырнуть мне в дело с головой или воздержаться. Я решила, что в подходе Клайва гораздо больше логики.

Когда он позвонил на следующий день и пригласил меня на свидание, я согласилась. Потом засомневалась. Я все еще не разобралась в своих чувствах к нему. Но я была польщена. Я волновалась. Радовалась. Говорить ли об этом Джейн? Я решила не говорить.

Клайв переживал непростой период, и я задавалась вопросом, понравилась бы я ему при иных обстоятельствах. Мне было важно, что он обо мне думает. Ведь я привыкла всех разочаровывать, не так ли? Он решит, что я сумасшедшая. У меня никогда не найдется столько умных тем для разговора. Я выбрала несколько тем и раз за разом прокручивала в голове наши с ним беседы.

На свидании я напрочь забыла все, что репетировала, но это оказалось неважно, потому что всю работу взял на себя Клайв. Я и не ожидала, что он умеет так развлекать. Он рассказал, что его мать имела привычку подбирать больных собак и ее дом был постоянно заполнен хромающими терьерами. Вонючими. Клайв добавил, что они пришли на замену его отцу, который тоже вонял. (В переносном смысле. Отец сбежал со своей секретаршей несколько лет назад.) Я рассказала ему о своих родителях. О маме, которая тогда критиковала каждый мой шаг и любила повторять: «Стоит Элли появиться, как все начинает идти наперекосяк». О папе, который сочувственно подмигивал мне, но никогда с ней не спорил.

– А вот я с ней поспорю! – возмутился Клайв. – С тех пор, как ты появилась, здесь ничто не пошло наперекосяк. Как раз наоборот! – Он сопроводил свою речь взглядом, растопившим мое сердце.

Мы говорили о Джейн и… уже в тот день или на следующий он сказал мне, что я стою двадцати Джейн.

Мне было так приятно, что меня ценят! Такое ощущение, словно внутри поселился теплый, пушистый зверек.

Полгода спустя Клайв поддержал меня во время большого кризиса. Благодаря появлению новой автоматизированной системы библиотека перестала нуждаться в моих услугах. Я была опустошена. Джейн успела перейти на работу в университетскую библиотеку и больше не выходила на связь, хотя я слышала, что у нее все хорошо. О том, что встречаюсь с Клайвом, я ей так и не сказала.

Жаль, что у меня нет уверенности в себе, как у Джейн. Я подавала заявки на множество вакансий, которые мне даже не нравилась, но все безуспешно. Отец изредка подкидывал мне денег. Мама вздыхала. Но каждый раз, когда я получала очередной отказ, Клайв присылал мне букет цветов. Его преданность трогала меня и укрепляла мою пошатнувшуюся самооценку. Одним ветреным днем во время прогулки по пляжу Клайв сделал мне предложение. Я опешила, особенно когда он сунул руку в карман и вынул кольцо. Я смотрела на него не мигая. Это было кольцо с бриллиантами и изумрудами. Дорогое.

– Клайв, ты серьезно?!

– Ну конечно, я чертовски серьезен!

То, что мужчина захотел провести со мной остаток жизни, казалось невероятным чудом. Особенно такой успешный и привлекательный мужчина. Тогда все в нем было привлекательным, даже его перепады настроения. Мое сердце закружилось в танце благодарности.

– Да! – прошептала я, но мой ответ потонул в грохоте волн.

– Ты сказала да? – прокричал он.

– Да. Да, да, да!

Это было похоже на яркое приключение.

– Я буду зарабатывать столько, что хватит на нас двоих, – объявил он, когда мы прошлись немного дальше по пляжу. – Тебе и палец о палец ударять не придется.

Я притворно ахнула.

– Значит ли это, что вся готовка и уборка будут на мне?

– Естественно, нет! Только если ты сама этого захочешь!

Недолго думая, я заверила его, что захочу.

– Так будет справедливо! – заявила я. – Из нас получится старомодная пара! Ты кормилец, а я домохозяйка!

Тогда это была скорее шутка. Но новую работу я так и не нашла и действительно увязла в роли домохозяйки.

* * *

– Чем займемся на твой день рождения? – спросил Клайв и опустил ладонь мне на плечо, отчего я подпрыгнула. Я отложила книгу, которую только делала вид, что читала.

– Не знаю. Я еще не думала.

– Может, сходим куда-нибудь вкусно поесть? Или в кинотеатр? Или съездим куда-нибудь? Ну же, Эл! Чем тебе на самом деле хотелось бы заняться?

На самом деле я хотела бы съездить в Амбар «Арфа», но так как мой день рождения выпадал на субботу, это было невозможно.

– Гм-м… может, пригласим к нам на ужин друзей?

– Друзей? – удивился он, как будто я произнесла иностранное слово. – Кого ты имеешь в виду?

– Ну, Кристину, разумеется… – Он едва заметно наморщил лоб. – Это не обязательно будет только Кристина, – поспешно продолжила я. – Мы могли бы пригласить Фила и Рэйчел – или у тебя есть друзья с работы, которых ты хотел бы позвать? Может быть, Энди?

Энди был единственным коллегой, которого Клайв упоминал хоть с каким-то оттенком энтузиазма.

– О, нет, только не Энди, – простонал он.

– Почему нет? По-моему, он милый. – Я попыталась вспомнить те несколько раз, когда видела Энди, но единственное, что мне вспомнилось, так это то, что он – крупный мужчина с густой бородой и раскатистым смехом. – Он ведь не женат? – добавила я. – Вдруг он поладит с Кристиной?

– Сомневаюсь. Он только и умеет, что отпускать грубые шутки. Я уверен, что Кристине с ним будет скучно. – Клайв открыл шкаф и достал упаковку свиных чипсов. Он вскрыл пакет и предложил мне, хотя знал, что я не в восторге от таких закусок. Я сморщила нос и отмахнулась. Запах был отвратительный. Он закинул в рот горстку чипсов и громко захрустел. – Почему бы нам не поужинать в пабе, вдвоем?

– Звучит неплохо. – В каком-то смысле так оно и было, но если бы Дэн и моя арфа рассматривались в качестве варианта (а они не рассматривались), я бы вполне могла представить себе что-то более похожее на вечеринку с участием гостей. Я и без того редко общаюсь с другими людьми. Принцип Клайва заключается в том, что есть мы и больше нам никто не нужен.

– Значит, только мы вдвоем! Куда пойдем? – спросил Клайв, скрутил верхнюю часть пакета со свиными чипсами и отложил его в сторону. – А, знаю! Как насчет «Вороньего гнезда»? Это маленькое местечко неподалеку от долины Дун.

– Что ж, очень приятно ужинать, когда перед тобой открывается красивый вид, – подумав, решила я. – Но в прошлый раз, когда мы там были, я промерзла до мозга костей. Я уверена, что там всегда на градус или два холоднее, чем здесь. Скорее всего, наверху воздух становится более разреженным.

– Нет ничего плохого в том, что наверху воздух разреженный, – изрек он и пригладил волосы.

– Разумеется, нет, милый! – Тут я вспомнила, что в «Вороньем гнезде» подают местное пиво, которое особенно любит Клайв.

– «Воронье гнездо» – прекрасный вариант, – произнесла я.

– Тогда решено! – сказал он.

Как хорошо, что один из нас способен принимать решения.

9

Дэн

Моя подруга Косуля говорит, что это позорно, что люди так редко готовы платить за музыку. Как люди не понимают, недоумевает она, сколько лет тяжелой работы требуется, чтобы научиться играть на инструменте? Сколько часов практики каждый день! И это не говоря о трудностях, связанных с тем, чтобы тащить арфу на концерты, страховать ее, заменять порванные струны, не говоря о стрессе от живого выступления. А еще хлопоты и расходы, связанные с настройкой и поддержкой веб-сайта, рекламой, записями, фотосессиями и тому подобным. Моя девушка Косуля очень огорчена подобными вещами, потому что, по ее словам, никто не ожидает, что сантехник придет и починит краны бесплатно. Вы же не станете говорить ему, как ему повезло, что он родился с таким талантом, и какое это, должно быть, для него удовольствие – заниматься любимым делом. Вам и в голову не придет, что ремонт сантехники сам по себе является наградой. Вы ему щедро заплатите. И не менее щедро нужно платить музыканту (то есть ей) за игру на арфе.

Я согласен со своей девушкой Косулей. Не столько в вопросе денег (я не денежный человек), сколько в вопросе ценности. Врачи заботятся о здоровье. Премьер-министры заботятся о политических потребностях. Водопроводчики обслуживают краны. Но арфисты (да и вообще все музыканты) служат иным целям. И эти цели гораздо глубже, чем то, что мы можем видеть, и гораздо важнее. На мой взгляд, музыка служит истинному человеку, который скрывается внутри человека-оболочки. На мой взгляд, истинный, настоящий человек внутри человека-оболочки жаждет музыки и нуждается в ней каждый день. В противном случае настоящий человек превращается в ничто.

* * *

В то утро я проснулся и увидел, что стекла покрыты конденсатом, но в окна все равно пробивался солнечный свет. Я быстро натянул сапоги и куртку и выбежал на улицу. Воздух искрился и пах сырой сосной. На земле переливались капли росы. Каждая травинка сверкала шелковистым серебром, и каждый камешек вдоль дорожки сиял, как бриллиант. Живя в Эксмуре, я чувствовал себя богачом. Птицы наслаждались красотой так же, как и я. Меня окружали громкое пение и чириканье! Над облаками привычно парил канюк. Облака в тот день были белыми, блестящими, свежевымытыми и причесанными.

Вокруг меня расстилались холмы, некоторые из них украшал косой рисунок шашечной доски, составленный из разноцветных полей, некоторые были усеяны овцами, другие покрыты лесом, сосновым бором, дубовой или буковой рощей. Горделиво вздымались холмы, поросшие утесником, вереском и папоротником, цветами вересковых пустошей.

Когда я вернулся в амбар, мои глаза, легкие и душа были наполнены Эксмуром. Как раз к этому времени подъехала Элли. Она вылезла из машины, держа в руках широкую холщовую сумку через плечо и большой пирог.

Мы вместе зашли в амбар. Элли поставила пирог на стол.

Это был коричневый пирог, круглый, с густой мягкой глазурью. Для украшения она воткнула сверху три еловые шишки. Я подумал, что это хорошее украшение, оно гораздо приятнее, чем пластиковые пингвины, которых всегда втыкает в торт моя сестра Джо. Если, конечно, она сподобится испечь торт. Что случается крайне редко.

Я сказал Элли, что для меня это впервые. Я никогда не пробовал пирог с еловыми шишками. Она громко рассмеялась, слегка пофыркивая в своей обычной манере.

– Это не еловый торт, а шоколадный, – объяснила она. – Я его только что купила. В пекарне в Порлоке. Я бы и сама могла такой испечь, но… у меня не хватило времени. Хотя еловые шишки я добавила сама. Они из леса в долине. – Я с восхищением рассматривал еловые шишки. – Я их тщательно промыла, чтобы не осталось никаких букашек, – добавила она.

Я похвалил ее за мудрость. Я полагал, что букашки и жучки уж точно никак не улучшат ни вкус, ни текстуру. Я съел жука только однажды, когда он сел на бутерброд с яйцом и кресс-салатом в самый неподходящий момент, то есть за долю секунды до того, как бутерброд оказался у меня во рту. То был неприятный опыт как для жука, так и для меня.

– Торт! – потирая руки, воскликнула Элли. – Я подумала, что это прекрасный способ немного отдохнуть от бутербродов.

– Что плохого в бутербродах? – в недоумении посмотрел на нее я.

– Ничего, – ответила она. – Но я так люблю торты! И… – Она сдула опилки со стула, села на него и посмотрела на меня из-под ресниц. – Сегодня небольшой праздник.

Я спросил, что мы празднуем.

– Может, попробуешь угадать? – ответила вопросом на вопрос она.

Я не мастер угадывать, но решил, что попробую. Я спросил, не отмечаем ли мы тот факт, что у нее, возможно, появится новый учитель игры на арфе. Приподняв уголок рта, она ответила:

– Нет, не это.

Я спросила, отмечаем ли мы новое стихотворение, которое она написала.

– Нет, я давно не дописывала никаких стихотворений, – ответила она.

Что еще можно праздновать? Я смотрел в окно в поисках вдохновения. Мой взгляд остановился на листьях буков. Казалось, каждое дерево думает о чем-то своем. Одни были полны решимости оставаться зелеными. Вторые полностью отдались во власть желтого цвета. А третьи явно считали, что бронза – это то, что им нужно. Но все вместе листья исполняли красивый танец в лучах солнца.

Я спросил, празднуем ли мы Славу Осени.

На этот раз приподнялись оба уголка ее рта.

– Прекрасная идея, но нет. Мы празднуем то, что происходит каждый год осенью, в определенный день. На самом деле особый день не сегодня, а завтра, но завтра я тебя не увижу, так что я подумала, что отпраздновать нужно сегодня.

Она смотрела на меня и словно чего-то ждала. Я признался ей, что если я чего-то не умею в этой жизни, так это угадывать, и был бы безмерно благодарен, если бы она просветила меня прямо сейчас о поводе для торжества, потому что я уже начинаю нервничать.

Она указала на торт.

– Вот подсказка. А если бы на нем были свечи, это была бы еще большая подсказка.

– А! – воскликнул я. – У кого-то день рождения!

– Дэн, день рождения у меня! Не сегодня, а завтра. – На мой взгляд, этот важный момент стоил того, чтобы дважды его повторить.

– Элли, – произнес я, – поздравляю тебя с завтрашним днем рождения!

– Спасибо! – улыбнулась она.

Я начал задаваться вопросом, ожидает ли она, что я преподнесу ей подарок, и если да, то какой подарок я могу организовать в кратчайшие сроки. Подарки сложны, не менее сложны, чем угадывание. Это непросто – понять, чего хотят люди и что сделает их счастливыми. Когда у моей девушки Косули день рождения, мне приходится изрядно поломать голову. У нее уже есть три арфы, так что нужно придумать какой-то другой подарок. Я пробовал дарить ей компакт-диски, мыло, струны для арфы, растения в горшках, деревянные фигурки животных, но оказывалось, что все это не то. У моей сестры Джо день рождения каждый год в феврале, и каждый раз, когда он наступает, она говорит: «Дэн, пожалуйста, ничего мне не приноси. Ты будешь мучиться с выбором, а я в итоге получу ненужную вещь. Просто дай мне пятерку, и я куплю себе что-нибудь миленькое». И теперь так делаю я, и так делает она. Так намного проще.

К счастью, в мой собственный день рождения (двадцать первого мая) мне позволено выбирать, чем я хочу заняться. И я всегда выбираю не делать ничего. Другие люди редко прибегают к такому варианту, и поэтому их дни рождения неизменно сопряжены с трудностями.

Еще одна особенность дней рождения; всегда существует опасность того, что меня пригласят на вечеринку. А это очень плохая новость. Я несколько раз в жизни бывал на вечеринках, и это каждый раз заканчивалось катастрофой.

Например, вечеринка Томаса три года назад. Из-за шума мне удалось остаться только на двенадцать минут. Жена Томаса Линда так мне этого и не простила.

Или вечеринка Косули шесть лет назад. Я продержался там всего девять минут, потому что меня толкали очень много людей. Я поспешил уйти и даже не попрощался. Косуля мне этого так и не простила.

– Дэн, тебя что-то беспокоит? – поинтересовалась Элли, эксмурская домохозяйка.

Я сказал ей – я боюсь, что преподнесу ей неправильный подарок, а также беспокоюсь, что она пригласит меня на вечеринку по поводу дня рождения.

Она опустила ладонь мне на плечо.

– Успокойся. Я не собираюсь приглашать тебя на вечеринку. Я уже много лет не устраивала никаких вечеринок. Завтра мы с Клайвом сходим поужинать, вот и все. Что касается подарка: даже не думай! Ради всего святого, ты подарил мне арфу! – Ее глаза сверкнули. – Этого подарка мне хватит на всю жизнь! Даже не вздумай дарить мне что-то еще.

Я был рад, что она это произнесла. И рад, что подарил ей арфу. Подарить ей арфу было хорошей идеей. Я уже тогда это понял. В то время я осознавал это больше, чем она.

Элли подняла с пола свою огромную холщовую сумку и покопалась в ней.

– Если честно, у меня есть небольшой подарок для тебя!

Я не знал что и думать.

– Для меня?

– Да.

Она извлекла банку варенья, потом еще одну, потом еще. Много баночек с вареньем. На крышках у них были маленькие шляпки с оборками, в синюю и белую клетку, закрепленные резинками. Сбоку виднелись этикетки: «Слива» было написано фиолетовыми чернилами. Она передавала мне банки, одну за другой. Я выстроил их в ряд вдоль края стола и пересчитал. Их было семь.

Я горячо ее поблагодарил. Я был очень воодушевлен, потому что никто никогда не дарил мне семь баночек варенья. А уж тем более таких нарядных, в клетчатых сине-белых шляпках.

– Надеюсь, будет вкусно. – Она слегка покраснела. – Это моя первая попытка приготовить варенье. Это было настоящее приключение. Твои сливы оказались такими сочными! Вся кухня стала липкой! Я боялась, что варенье не загустеет, но все получилось. Всего было восемь баночек, но одну я отдала Кристине, потому что она поделилась со мной рецептом. Надеюсь, ты любишь варенье? Любишь? Фуф, ура! Я боялась, что ты вообще не ешь джем. Прости, я так много болтаю. Давай съедим торт.

Мы вместе ели торт, и у Элли случился приступ смеха, потому что мы оба перемазались шоколадом. Пока мы облизывали пальцы, я спросил, звонила ли она моей девушке Косуле по поводу уроков игры на арфе. Она резко перестала хихикать и сказала, что нет, у нее пока не дошли до этого руки, она занималась вареньем и планированием своего дня рождения, но скоро она непременно ей позвонит. Она спросила, часто ли Косуля приходит в мой амбар, и добавила, что удивлена, что ни разу с ней не столкнулась. Я отвечал немногословно, только «нет» и «о».

После того, как мы проглотили по два кусочка торта и отправились в ванную смывать с рук остатки шоколада, у меня родилась идея. Хорошая это идея или нет, я не знал, но я подумал, что все равно ее озвучу, потому что для меня придуманное – верный способ отпраздновать день рождения, если уж без празднования не обойтись. Поэтому я сказал Элли, что было очень приятно вместе лакомиться тортом, но необходимо также заняться чем-нибудь на улице, потому что на улице всегда здорово, а сегодня светит солнце, и находиться на свежем воздухе здорово вдвойне.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Прогулку?

Я сказал ей, что да, то, что я имею в виду, включает в себя короткую прогулку.

Мы надели куртки и вышли из мастерской. Я повел ее по первому участку аллеи, затем через калитку в поле с множеством кротовьих бугорков. В дальнем конце поля находится старая каменная стена, покрытая слоями мохнатого мха. За ней растут шестнадцать высоких берез.

В тот день березы выглядели очень счастливыми: их белые стволы грациозно устремились вверх, ветви колыхались на ветру, а листья трепетали всеми оттенками желтого.

Элли посмотрела на них.

– Ага! Ты запомнил, что это мои любимые деревья!

Я вытянул руку и пригнул к нам ветку, чтобы мы рассмотрели коричневые сережки. Они представляли собой сухие грозди крошечных крылатых семян. Некоторые из них уже начали распадаться, то есть были готовы к полету. В ближайший ветреный день они все отправятся на поиски приключений. Они отцепятся от ветки, взлетят в воздух и станут парить на ветру. Они преодолеют огромные расстояния. Но некоторые из них этого не сделают, потому что я предложил Элли кое-что интересное.

Она подняла на меня вопросительный взгляд.

– Возьми немного, – предложил я ей. – Мы их посадим. У меня есть компост и лотки для семян. Сначала мы посадим их в лотки, где я смогу за ними ухаживать, а когда они подрастут и смогут сами о себе позаботиться, мы высадим их где-нибудь за городом. Мы создадим новую березовую рощу. В честь твоего рождения. Это будет рощица Элли.

– О, Дэн, – произнесла она, собирая березовые семена. – Что может быть прекраснее!

10

Элли

Клайв ждет, прислонившись к машине. Я чувствую себя виноватой. Но сегодня мой день рождения, поэтому я даю себе еще несколько минут. Осенний свет этим вечером особенно прекрасен, особенно когда цепляется за пурпурные и коричневые ветки вереска и медовый дрок. Я опускаюсь на корточки среди колючек кустарника и играю с фокусом камеры. Я приближаю один цветок дрока, убеждаюсь, что край резкий, как хрусталь, и нажимаю на кнопку. Не до конца удовлетворенная, я снова настраиваю фокус, преобразуя его в размытый калейдоскоп цветов, и делаю еще один снимок. Я не знаю, какой из них мне нравится больше.

– Получилось? – спрашивает Клайв, когда я присоединяюсь к нему.

– Да. По-моему, получилось.

– И сейчас мы отправляемся на прогулку, верно? – произносит он своим тоном ты-же-у-нас-босс.

– Давай просто прогуляемся до смотровой площадки?

– Давай. – Он застегивает куртку.

Мы приятно поужинали в «Вороньем гнезде». И хотя в ризотто не было ничего особенного, лимонный пирог это с лихвой компенсировал. Клайв подробно рассказал мне о новых гребных тренажерах в тренажерном зале, а я с упоением поделилась своим мнением о книге, которую читала. За соседним столиком сидела семья, члены которой не разговаривали друг с другом из-за острой необходимости таращиться в смартфоны. Увидев их, Клайв разразился громкой тирадой о культуре селфи. Я украдкой взглянула на подростков, чтобы понять, не обиделись ли они, но они были слишком заняты и даже не догадывались о нашем существовании, не говоря уже о том, чтобы вдуматься в тему нашего разговора.

Теперь, когда мы идем бок о бок по вересковой пустоши, я думаю о Дэне и о семенах березы, которые мы вчера посадили. И вдруг осознаю, что думала о Дэне весь день. Мысленно вызывая в памяти его черты, голос, улыбку… спрашивая себя, думает ли он обо мне. Глупо, конечно. Если он о ком-то и думает, так это о своей красивой, талантливой и сексуальной подруге.

Я оборачиваюсь и смотрю на горизонт. Линия земли вздувается и морщится; линия моря как бы слегка изогнута вниз. Острова Флэт-холм и Стип-холм[5] восстают из синевы как морские чудовища. Я благодарна порыву прохладного ветра, остудившему мое разгоряченное лицо.

– Все в порядке, Эл?

– Да, просто любуюсь этими прекрасными оттенками.

Боже мой! Мне тридцать шесть – вот сколько мне лет. Лучше бы мне столько не было. В тридцать шесть человек слишком стар, чтобы влюбиться как сумасшедший, как подросток. Это было бы смешно, не будь это так грустно. Да и вообще, я ведь счастлива в браке, не правда ли?

Разумеется, счастлива.

Я крепче сжимаю ладонь мужа.

– Спасибо за сегодняшний день, Клайв! И спасибо за все! Ты моя скала.

Когда накатывают волны эмоций, маленькие моллюски так и норовят уцепиться за скалу.

– Значит, я крепкий, да? – улыбается он.

– О, да!

– И сильный?

Я чувствую мышцы его руки, чувствую, как они напрягаются под моим прикосновением.

– Очень сильный!

Он выглядит довольным.

Сейчас идеальный момент, чтобы рассказать о моей игре на арфе. В мой день рождения Клайв как бы обязан быть особенно добрым, к тому же на небе светит солнце и он выпил пару кружек пива. Если я сумею донести до него, как сильно я люблю арфу, он наверняка за меня порадуется.

Я это сделаю. Прямо сейчас.

– Клайв, на днях, когда я прибиралась в свободной комнате, я наткнулась на твою старую гитару…

– Ой, да что ты? Она вся в паутине, да?

– Да, пришлось сдувать с нее пыль, но в общем и целом я была рада ее увидеть. Я вспомнила те времена, когда ты любил на ней бренчать.

– Я знал всего четыре аккорда.

– А мне все равно нравилось. Ты вкладываешь в игру много эмоций, особенно когда поешь. Ты выглядел таким счастливым.

– Элли, это было больно.

Наверное, стоило подойти к проблеме с другой стороны.

Из-за пригорка выскочили пять или шесть эксмурских пони, с растрепанными гривами, взъерошенными хвостами и бархатистыми носами. Они посмотрели на нас мягко и несколько неуверенно и неспешно удалились.

Наши тени становятся длиннее. Я пытаюсь зайти с другой стороны.

– Иногда я думаю, что мне не помешало бы немного развеяться. – Я имею в виду, что у меня нет никаких увлечений… ну, кроме поэзии. Я становлюсь скучной, ты так не считаешь?

– Нет, конечно, Эл! Ты никогда не бываешь скучной. К чему ты клонишь? Ты скучаешь?

– Нет, ни в коем случае. Я просто задаюсь вопросом, а не стоит ли мне заняться чем-нибудь еще.

– Например?

Игрой на арфе, игрой на арфе, игрой на арфе!

Но я не могу этого произнести. У меня пересохло во рту.

Я искоса смотрю на Клайва. Он кажется особенно высоким, когда шагает рядом со мной, пряди его волос песочного цвета слегка приподнимаются на ветру. Я знаю, что в определенных ситуациях он способен оказать невероятную поддержку, но я сомневаюсь, что сейчас именно такой случай.

И разве я смогу говорить о Дэне так, чтобы мой голос и лицо не выдавали слишком многого? Нет, сегодня я не сумею. Я очень нервничаю. Если Клайв начнет настаивать на том, чтобы я отказалась от арфы, я расплачусь.

Будет лучше, если я повременю с откровенностью до тех пор, пока не встречусь с девушкой Дэна. Когда я с ней познакомлюсь, мне точно станет проще себя контролировать.

* * *

Я сижу на подоконнике рядом с телефоном и смотрю в окно. Склон холма за нашим садом тяжело упирается в темнеющее небо. Моросящий дождь кружится в воздухе и плюет на оконное стекло.

Нужный номер написан на клочке бумаги, сложенном в переднем кармане сумки. Я достаю его и долго на него смотрю. Почерк Дэна аккуратный и слегка наклонен влево. Я какое-то время играюсь с трубкой, а затем набираю другой номер.

– Привет, мам. Это я, Элли.

– Кто?

– Элли. Я!

– О, Элли? Здравствуй, Элли.

– Мама, я просто звоню узнать, как дела. Все в порядке?

Воцаряется тишина. Я считаю секунды. Слышу, как она дышит, медленно и слегка хрипло.

– На улице на траве лежит черная собака.

Это может быть правдой, а может и нет.

– О, неужели? – четко произношу я. – Что ж, прекрасно. А как ты? Все в порядке?

– Она нюхает георгины. Этого нельзя допускать.

– Мам, все в порядке. Скажи, как у тебя дела? За тобой хорошо ухаживают? Ты сегодня уже видела Вик?

– Вик?

– Да, Вик. Твою вторую дочь.

– Нет, не думаю. Я ее уже много лет не видела.

Я точно знаю, что Вик ходит в дом престарелых два раза в неделю. Теперь она послушная дочь и живет достаточно близко, чтобы присматривать за мамой. Меня же от них отделяют триста миль, так что навещать маму для меня непросто. И дистанция между нами гораздо больше, чем все эти километры.

– Мама, можно задать тебе вопрос? Как думаешь, я была музыкальным ребенком?

– Ты была одной из нескольких. – Она не поняла, о чем я. Разговор, как обычно, зашел в тупик. Отчасти мне хочется рассказать ей, что я играю на арфе. Мой секрет она никому не выдаст, потому что, скорее всего, сразу о нем забудет. Но тогда какой смысл рассказывать? Как же я скучаю по папе!

Я болтаю с ней еще какое-то время, потом прощаюсь и отключаюсь. Небо приобрело более тяжелый оттенок серого. Я сверяюсь с часами. Если я и дальше буду тянуть со звонком, Клайв вернется домой. Я беру бумажку, которую дал мне Дэн. Собираю волю в кулак и набираю номер.

– Извините. Я звоню, чтобы поговорить с Косулей. – На другом конце раздается раскат хохота. – Извините, но мне дали этот номер.

– Да, – говорит она. – И я даже догадываюсь, кто вам его дал. Это случайно не Дэн Холлис?

Звук его имени меня немного успокаивает.

– Да, он. А вы Косуля?

– Не совсем. Меня зовут Рода Ротбери, но Дэн называет меня Косулей[6]. Одна из его чудинок. А вы…

– Меня зовут Элли Джейкобс, – запинаясь, представлюсь я. – Дэн предложил мне с вами связаться. Я звоню, чтобы узнать об уроках игры на арфе. Я учусь играть на одной из его арф, но мне очень нужен учитель.

– Понятно. – Ее голос чистый, спокойный, отчетливый, ровный. – Значит, вы новичок?

Мы обсуждаем логистические моменты. Косуля предпочитает давать уроки у себя дома в Тонтоне, но время от времени могла бы обучать меня в амбаре Дэна. Ее обычная ставка – тридцать восемь фунтов в час. Она спрашивает, не хочу ли я для начала встретиться и познакомиться, а потом уже договариваться о расписании занятий.

– О да! Так будет лучше, – радуюсь я. Я не знаю, сколько уроков по тридцать восемь фунтов я смогу взять так, чтобы Клайв не заметил. Каждый месяц он скрупулезно изучает нашу совместную выписку по счету. Придется изловчиться и платить ей наличными. Кроме того, вначале я хочу с ней встретиться. И узнать, насколько хорошо она играет на арфе. И узнать, умеет ли она преподавать, ведь это совсем другое дело. И узнать еще много чего другого.

11

Дэн

Сегодня я работаю над двадцатидвухструнной кельтской арфой. Я изготавливаю ее из переработанной древесины церковной скамьи. А церковной скамьей я воспользовался вот почему: комитет одной из местных церквей решил, что им нужно установить внутри церкви кофейный аппарат, и скамья оказалась как раз там, где они хотели его разместить, и на этой скамье в последнее время никто не сидел, поскольку число прихожан значительно сократилось с тех пор, как преподобный Харрисон начал читать свои длиннющие проповеди. Но больше всего паства нуждалась в кофе. Скамью нужно было убрать, поэтому ее и вырвали с корнем. Моя сестра Джо (которая находится в постоянных поисках древесины от моего имени) спросила, могут ли отдать скамью мне. Для обсуждения данного вопроса собрали церковный комитет. Это заняло некоторое время, но в конце концов все единогласно ответили «да».

Я люблю эту древесину и безмерно ее уважаю. На протяжении многих поколений это тисовое дерево росло, корявое и бугристое, обдуваемое ветрами, омываемое дождями и согреваемое солнечным светом. В нем сидели птицы, в его корнях находили себе приют крошечные существа. Затем дерево превратилось в скамью, и поколения людей сидели на ней и молились. Их сердца наполняли самые разные чувства, когда они присутствовали на крещениях, свадьбах, религиозных праздниках и похоронах. Теперь дерево снова преобразится, и однажды какой-нибудь искусный арфист извлечет из него музыку – музыку, которая заставит сотни людей что-то почувствовать. И случится еще одно чудо.

Арфа получается что надо. Я уже изготовил основание, хребет и звуковую коробку в комплекте с ребрами, вкладышами и распорными планками. Дека готова, и скоро я просверлю в ней двадцать два крошечных отверстия. Я также придал форму грифу и убедился, что гармоническая кривая изогнута ровно на нужную величину. Все обработано напильником и выстругано до блеска.

Колонна будет изгибаться наружу, затем немного внутрь, после чего потянется вверх, изящная, как лебедь. Я начинаю снимать рубанком тонкие слои. Тисовая древесина мягкая, податливая, полная интересных завитков, светлых и темных.

Сегодня у Элли день рождения. Вчера мы в честь нее ели торт и сажали березовые семена. Элли сказала, что сегодня она поужинает в пабе со своим мужем, а затем отправится на приятную прогулку, также со своим мужем. Ее мужа зовут Клайв.

Мне не нравится имя Клайв.

Я смотрю на колонну арфы и понимаю, что стесал слишком много. Наверху она стала слишком узкой. Обычно я таких ошибок не допускаю. Придется отрезать свежий кусок дерева и начать все заново. Я не доволен своей работой. Я не люблю понапрасну изводить ценную древесину, особенно тис, который мне очень нравится.

* * *

Мы с Томасом дружим уже двенадцать лет, и он всегда знает, о чем говорится моих письмах.

– Письмо от твоей сестры, счет за топливо и заказ на струны для арфы, – объявляет он, вручая мне бумаги через четыре дня после дня рождения Элли и посадки березовой рощи. Мы стоим на аллее возле входа в амбар. На Томасе зеленая флуоресцентная толстовка с шортами и кроссовки гигантского размера, бело-зеленые, с оранжевыми шнурками. На улице туман, и дальше первого холма ничего не видно. Вокруг тишина. Даже птицы сегодня не поют, если не считать одной одинокой вороны, но это вряд ли можно назвать пением.

– Спасибо, – говорю я Томасу и забираю письма. – Не хочу их открывать прямо сейчас.

Но я это делаю, потому что именно так и полагается поступать с письмами.

Томас склоняется над моим плечом и тоже их читает.

– Значит, твоя сестра все еще работает в школе, – комментирует он, когда я знакомлюсь с первым письмом.

Я киваю. Вместе мы узнаем о том, что остальные учителя ведут себя с Джо нагло, что есть один учитель, которого она особенно не любит, потому что он никогда не здоровается, ведь она всего лишь уборщица, то есть, по его мнению, занимает низшую ступень среди смертных.

– Позор, – бормочет Томас. – Бедняга Джо! – Он ни разу не видел мою сестру Джо, но прочитал много ее писем, из-за чего в нем поселилось ощущение, будто он хорошо ее знает. Томас печально качает головой. – Она заслуживает лучшей доли. Следующее!

Мы оба таращимся на счет за топливо.

– Ай-яй-яй, – говорит друг. – Бензин все дорожает.

В этом он прав. Бензин уж точно не дешевеет. Как раз наоборот.

Томас вздыхает и указывает длинным пальцем на пакет:

– Сколько у тебя там струн, дружище?

Я открываю пакет, чтобы проверить.

– Четыре комплекта. Три набора по тридцать шесть и один по двадцать семь. Всего сто тридцать пять.

Он свистит.

– Держу пари, что они тоже недешевые!

Я соглашаюсь с тем, что струны для арф стоят недешево.

– Сходим сегодня вечером в «Оленью голову»? – предлагает Томас.

– Отличная идея! – говорю я.

– Заеду за тобой в восемь.

* * *

Он заехал за мной на своем красном фургоне в восемь тридцать семь. Я сел рядом с ним. Три овчарки прыгали сзади и лаяли так, словно на свободу вырвались все обитатели ада. Когда все обитатели ада вырываются на свободу, шум стоит такой, что ноют барабанные перепонки. В конце концов одна из собак прекратила лаять и начала лизать мне шею. Это было довольно приятно, влажное тепло и теплая влага.

Томас ворчал, так как он любит ворчать. Сегодняшнее его ворчание было связано с тем, что лимонад ему не нужен, а тоник без джина – полная скукота. Когда мы припарковались, он заговорил о том, что алкоголь никак не влияет на его способность управлять автомобилем. А, возможно, даже обостряет восприятие. Когда мы вылезли из машины и приблизились к дверям паба, он пришел к выводу, что правила вождения в нетрезвом виде в сельской местности бессмысленны, потому что тут попросту некого давить. Он также упомянул о том, что сегодня его особенно мучает жажда и не мешало бы выпить немного вина, чтобы успокоить нервы из-за ссоры с женой. А пинта сидра вообще принесла бы пользу с лечебной точки зрения.

– Хочешь, чтобы я купил тебе пинту сидра? – спросил я, так как Томас выражался довольно расплывчато.

– Ну что ж, раз ты предлагаешь, дружище… – пробормотал он.

За барной стойкой работали двое. Женщина, которая моргает сто раз в секунду, носит висячие серьги в форме буквы S, выщипала себе все брови и нарисовала их немного выше. И мужчина с блестящим лицом, который только и говорит, что: «Легко».

Я попросил у него две пинты сидра.

– Легко, – ответил он.

Я отнес сидр к угловому столику, за которым уже устроился Томас. Друг с ходу опрокинул себе в горло полпинты сидра и вытер рот рукавом.

Наш разговор протекал так.

– Вижу, у тебя новая девушка?

– Что-о? – протянул я.

– У тебя новая девушка. Шатенка, стройная, симпатичная. Только не надо водить меня за нос, дружище. Я ее видел. Несколько раз я видел, как она выходит из Амбара «Арфа», ты, хитрый лис. Да ладно, выкладывай: что это за история?

Я сказал ему, что не собираюсь водить его за нос. И никакой я не хитрый лис. А что касается новой девушки, то нет, ее у меня нет. Я был вполне счастлив со своей старой девушкой, Косулей. Не в том смысле, что Косуля старая, поспешил добавить я, просто она уже шесть лет как моя девушка, что лишний раз доказывало серьезность наших отношений. А женщина, которую Томас видел выходящей из Амбара «Арфа», – это не кто иная, как эксмурская домохозяйка. Она составила список того, что она должна успеть сделать до сорока, но, судя по всему, реализовывать все эти пункты она не успевала. Откровенно говоря, затея выглядела бесперспективной, так как ей было тридцать шесть лет и четыре дня (теперь я знал это точно), но когда я с ней познакомился, ей было тридцать пять лет и триста тридцать три дня, и к тому моменту она не выполнила ни одного пункта из своего списка. Поэтому я дал ей арфу.

Томас втянул щеки, а затем снова надул.

– Ты дал ей арфу? Вы смысле – подарил? Бесплатно?

Я подтвердил, что денег я с нее не взял.

– Бьюсь об заклад, она тебе чертовски понравилась, дружище.

Я ответил, что это действительно так.

– Судя по всему, вы стоите на пороге красивой истории, если ты понимаешь, о чем я говорю. – Томас ухмыльнулся и подмигнул. – Уверен, что после этого ей будет трудно сопротивляться твоему натиску, ты, грязный кобель!

Я во второй раз заверил его, что я не кобель и уж точно не грязный, и объяснил, что она замужняя дама, которая ест треугольные бутерброды, и она вполне способна оказать мне сопротивление. И, как я уже упоминал ранее, у меня есть девушка, Косуля.

– О да, конечно, мистер Всемогущий, так и есть! Ладно, тогда давай перейдем к ней. Обсудим еще один лакомый кусочек. Как обстоят дела с шикарной Косулей?

Я ответил, что все в порядке. Кроме того, я надеялся, что в скором времени Косуля начнет давать Элли регулярные уроки игре на арфе, здесь, в амбаре, чтобы Элли стала более уверенной арфисткой. Я добавил, что Элли – домохозяйка тридцати шести лет и четырех дней от роду, которой я подарил арфу.

Глаза Томаса немного остекленели.

– Значит, Косуля начнет чаще заходить в Амбар «Арфа»? – проговорил он. Я подтвердил, что да, это факт. – Как ты это делаешь, приятель? Я гнию со своей старой мегерой, у которой гормоны пляшут, как у тринадцатилетней, и которая только и делает, что орет на меня, а в твоем распоряжении сразу две роскошные богини.

Я возразил, что они не богини, а арфистки.

– Какая разница, – отмахнулся он. – Арфистки, ангелы, богини, кто угодно. Но я предполагаю, что они не такие уж и святые. Особенно Косуля. Ну не может святая одеваться, как она. Не может у святой быть такая грудь, как у нее. Ее грудь – ну, как бы помягче выразиться, чертовски изумительна!

Я согласился с тем, что у Косули очень красивая грудь.

– Ах, так ты это признаешь! Ты прям как я. Большой ценитель… – Он помолчал. – Огромных кокосов.

Я сказал, что да, это так. Мне нравятся кокосы, какого бы размера они ни были. Кроме того, мне нравится женская грудь.

– Особенно грудь Косули? – уточнил он, глядя на меня мутными глазами, и глотнул еще сидра.

Да, сказал я, грудь Косули мне нравится особенно. Я потратил много счастливых мгновений, изучая ее и задаваясь вопросом, из какого дерева я ее вырежу, если когда-нибудь вообще начну вырезать ее из дерева. И пришел к выводу, что лучше всего с этой задачей справится клен.

Томас рассмеялся, шлепнул меня по спине и назвал прикольным мужиком.

Я добавил, что грудь Косули также была хороша в том плане, что ее было очень приятно гладить, когда она лежала голой в постели.

Он поперхнулся, и сидр брызнул из его рта на стол.

– Следующий раунд за мной, парень, – выдавил он.

По пути домой мы увидели трех стоящих на дороге оленей; их глаза сверкали в свете фар. Они не задержались ни на мгновение, а изящно ускакали в лес, покачивая белыми попками. Это снова навеяло мне мысли о Косуле.

Я наделся, что Косуля научит Элли играть на арфе. Будет здорово, если они вдвоем будут играть на арфе наверху в моей комнате. Я буду носить им обеим нарезанные треугольниками бутерброды. Бутерброды с джемом из тех баночек с клетчатой оборкой, который приготовила из моих слив Элли. Когда Элли научится играть на арфе, возможно, ее муж захочет прийти и послушать, и тогда я нарежу бутерброды и для него. И Томас придет, хотя он, вероятно, не будет слушать арфу, а будет просто рассматривать грудь Косули. Скорее всего, она не станет возражать. Она в этом плане очень терпима. Она не такая, как моя сестра Джо. Если какой-нибудь мужчина осмелится посмотреть на ее грудь (которая тоже весьма выдающегося размера), она даст ему пощечину. Не стоит знакомить ее с Томасом.

Я так и не сказал своей сестре Джо, что подарил Элли арфу. Я подумывал признаться в этом после интервью, потому что она осталась мной довольна и заверила меня, что это будет способствовать развитию бизнеса. Но я так и не смог это сделать. Честно говоря, я не хочу думать о том, как отреагирует Джо, если я когда-нибудь удосужусь ей обо всем рассказать. Проще изготовить еще одну арфу.

12

Элли

Этот запах земли и травы, эта свежесть в воздухе – точные признаки наступления осени. Буки в дальнем конце сада окрашены в медно-красный цвет, но солнечные лучи достигают только верхних ветвей. Как бы я ни любила свой дом, иногда мне необходимо сбежать из нашей тенистой долины к холмам.

Сердце учащенно колотится, когда я переключаю передачу и поднимаюсь на крутой холм за пределами деревни и наблюдаю за тем, как расширяется за соснами небо. На гребне холма я несколько раз сигналю, чтобы разогнать привычную толпу фазанов, бесцельно бродящих по дороге.

Я приехала на двадцать минут раньше. Во всем виновато мое любопытство. Мне хочется посмотреть, на месте ли Рода, Косуля. Не то чтобы это что-то значило. После того, как я уеду, она сможет быть с Дэном сколько захочет. Возможно, вечера – это то время, которое они проводят вместе. Или ночи.

Когда я приезжаю, другой машины у амбара не припарковано.

Дэн сидит в задней части мастерской и оттирает камешки.

– Смотри, Элли! – Рукава его рубашки закатаны, волосы растрепаны. Его ликование заразительно. Я отвожу от него взгляд и сосредотачиваюсь на камешках. – Нашел во время сегодняшней утренней прогулки, – говорит он. – У оранжевого почти идеальный овал. А у этого, если правильно поднести его к свету, видна серебристая полоска. А этот грубый, зато посмотри на цвета всех крапинок!

Я никогда не интересовалась галькой до такой степени, но в присутствии Дэна начинаю смотреть на камешки другими глазами. В них столько разнообразия, столько красоты – как в настоящих произведениях искусства. Возможно, когда-нибудь я напишу о них стихотворение. Но пока у меня на уме другие вещи.

– Ты поможешь мне настроить арфу до того, как приедет Ро…э… Косуля?

– Да, конечно. Отличная идея! – Дэн вытирает руки. Он уже несколько раз показывал мне, как настраивать инструмент, но уверенности во мне до сих пор нет.

Я следую за ним наверх. Он достает из кармана настроечный ключ и подтягивает несколько струн, регулирует их, помещая инструмент на колки и проворачивая на бесконечно малую величину.

– Почему бы тебе не попробовать настроить эту? – Я наклоняюсь и дергаю одну струну. – Диез или бемоль? – спрашивает он.

Неделю назад я даже не знала, что означают эти слова. А теперь различаю полутона на слух.

– Диез.

Он ослепительно улыбается и вручает мне ключ. Я слегка ослабляю струну.

– Вот! – Дэн левой рукой играет длинное арпеджио. Его кисти большие и загорелые, с грубой кожей, но его прикосновения очень чувственны.

Меня это завораживает.

– Ты уверен, что не умеешь играть на арфе? Это звучало потрясающе!

– Я только настраиваю инструмент и играю аккорды и арпеджио.

– У тебя нет соблазна выучить несколько мелодий?

Он качает головой.

– Настройка, аккорды и арпеджио.

Я выпрямляюсь, и моя рука касается его руки. Меня захлестывает волна тепла, неизбежная, неудержимая. Он мгновенно поворачивается ко мне лицом, словно тоже что-то почувствовав.

– Дэн! – раздается снизу голос. – Ты здесь?

Я следую за ним вниз. Он спешит через весь амбар, чтобы поцеловать женщину с фотографии. Когда он отстраняется, я впервые вижу ее лицо. Даже с близкого расстояния она выглядит отретушированной. Ее кожа безупречна, золотистые локоны убраны назад и ниспадают на одно плечо. На ней облегающее платье с запахом и длинное свободное пальто, темно-бирюзовое, как летнее небо. Волосы сияют, как пшеничное поле. Каждая деталь ее образа тщательно продумана. Я подхожу ближе и представляюсь. Я вижу, как ее губы изгибаются в любезной улыбке, а сапфировые глаза с интересом меня изучают.

– Бутерброды? – предлагает Дэн.

– Да, пожалуйста, – с готовностью отвечаю я и тут же начинаю извиняться, осознав, что он обращался не ко мне.

Однако Рода произносит твердое «Нет, спасибо». Полагаю, что для того, чтобы сохранять стройную фигуру, ей приходится соблюдать строгую диету. А может, ей просто повезло. Она идеально сложена. Ее декольте так бросается в глаза, что я не могу на него не пялиться, хотя это совершенно не в моем стиле. Я замечаю, что Дэн тоже на него смотрит. Увы, в этом плане я мало чем могу похвастаться. А с моими потрепанными джинсами, прической в стиле «птичье гнездо» и сутулой осанкой стоять рядом с Родой, как я слишком поздно понимаю, – ужасная идея.

– Итак, Элли, расскажи мне о твоем музыкальном опыте, – мурлычет она, скользя ухоженными пальцами по волнам шелковистых волос.

– Опыта у меня нет, – угрюмо признаюсь я.

– Что, совсем нет?

Я окончательно увядаю.

– Ну… дома я часто пою, и у меня много компакт-дисков. Мне нравится слушать музыку. – Это звучит до жути неубедительно.

– Элли от природы музыкальна, – подчеркивает Дэн, задержавшись у подножия лестницы. – Очень. Я это знаю, потому что люблю слушать, как она играет. Хотя она и новичок.

Когда Дэн делает мне комплименты, на меня они производят гораздо большее впечатление, чем комплименты других людей. Возможно, потому, что я знаю, что он никогда не лжет. Я краснею.

– Я стараюсь! Я очень стараюсь. Кроме того, мне нравится арфа.

Рода кивает.

– Для начала неплохо.

Я чувствую, как искрятся глаза Дэна, но не осмеливаюсь на него взглянуть.

– Я приготовлю тебе четыре бутерброда, Элли. С коричневым хлебом из муки грубого помола; треугольные; с огурцами, майонезом и тунцом. Согласна?

– Как мило!

Он поднимается на кухню.

Мы с Родой стоим среди рядов арф. Я до сих пор считаю, что для меня большая честь находиться здесь, в этом тихом, творческом, благоухающем пространстве, в их элегантной компании.

Рода скрещивает руки на груди.

– Какая твоя?

– О, моя наверху, в маленькой комнатке Дэна. Я играю там. Моя арфа – из вишневого дерева.

– Вишневое дерево. Отлично, – комментирует она, и тон ее голоса выдает в ней настоящего профессионала. – У них всегда прекрасный тон.

– Да, это нечто особенное.

– Почему ты не заберешь ее домой?

Нужно ей рассказать. Но насколько подробно? Кажется, она думает, что я приобрела эту арфу. Вряд ли Дэн ей сказал, что это подарок. Полагаю, если бы она узнала, это могло бы вызвать трения между ними. Затеет ли она разборки? Насколько она ревнива? Теперь, когда она меня увидела, очень маловероятно, чтобы она разглядела во мне соперницу. Тем не менее мне интересно, не возражает ли она против того, что я так часто наведываюсь в Амбар «Арфа» и так часто вижу ее парня.

– Безусловно, я бы хотела забрать ее домой, но муж не знает о том, что я учусь играть на арфе. Мой план заключается в том, чтобы впечатлить его, когда я достигну заметных успехов. – Звучит разумно. И даже похоже на правду. Судя по всему, Рода мне верит.

– Что ж, для Дэна хорошо, что у него есть с кем поделиться своими бутербродами, – признает она.

Как по сигналу, Дэн спускается вниз и преподносит мне четыре треугольных бутерброда, разложенных на тарелке в форме звезды.

Рода прогуливается по амбару, рассматривая арфы. Я бреду за ней и грызу бутерброды, не зная, что еще сказать.

– Ах, Эльфа ты уже закончил, – замечает она, повернувшись к Дэну.

– Да! В прошлый раз, когда ты его видела, на нем не было ни струн, ни камешков. А теперь у него двадцать шесть струн и один камешек. Хороший камешек, не правда ли, Косуля?

Или он сказал Роу, дорогая?[7] Как бы то ни было, это было произнесено с любовью. Я нервно пощипываю брови.

Она проводит пальцем по голубоватому плоскому камешку, поблескивающему на фоне бледного дерева.

– Да, все получилось хорошо.

– Звук тоже получился хороший, – кивает он. – Негромкий, но глубокий. Попробуй, Роу, и скажи, что думаешь.

Она наклоняется и играет стоя, даже не потрудившись занять правильную позицию. Струны звенят под ее пальцами. Мелодия течет, чистая и простая, а затем повторяется, уже с добавлением изысканных гармоний. От восторга у меня захватывает дух. Вот что значит настоящая музыка.

Я редко испытываю такую зависть. Мне приходится постоянно напоминать себе, что Косуля играет с самого детства. И мне никогда не наверстать упущенное время.

Дэн сияет. Должно быть, он страшно ею гордится.

Рода смотрит на меня из-под пышных ресниц.

– Итак, Элли, мне сейчас пора, но если хочешь, мы можем договориться об уроке. Не волнуйся, я не обижусь, если ты передумала, – с очаровательной улыбкой добавляет она.

Я делаю все, что в моих силах, чтобы ответить ей хоть с малой долей очарования и энтузиазма в голосе:

– Мне бы очень этого хотелось.

* * *

Варенье вкусное, хотя я и говорю это сама себе. Мы с Дэном поглощаем бутерброды. Я мысленно благодарю Кристину за ее рецепт.

– Как твои уроки с Косулей? – спрашивает он. – Все хорошо?

Ну…

Рода – хороший учитель. Сейчас мы занимаемся у нее дома, в Тонтоне. У нее три собственные арфы, так что я, когда приезжаю к ней, играю на одной из них. Она указала мне на ошибки, которые я совершаю. Мне нужно садиться прямее, учиться расслаблять запястья и держать руки ближе к арфе. Мои локти так и норовят опуститься, а я должна следить за тем, чтобы они этого не делали. Я должна трогать струны немного выше. После каждого щипка мои пальцы должны возвращаться к ладони. Ногти нужно обрезать покороче. Я должна практиковать трезвучия, гаммы, ритмы и постановку рук.

Мне очень хочется играть, как Рода, ее пальцы скользят по струнам с такой скоростью, что их почти не видно. Мне предстоит долгий путь.

Нравится ли мне Рода? Не уверена. Она добрая и отзывчивая, но я почему-то не могу проникнуться к ней теплом.

– Я многому учусь, – говорю я Дэну.

Судя по всему, Рода навещает Дэна нечасто. Скорее всего, он ездит к ней, а не наоборот. У него есть потрепанный старый «Ленд Ровер», но почему-то у меня сложилось впечатление, что он редко на нем ездит.

– Косуля – лучшая арфистка из всех, кого я знаю, – сообщает он мне.

– Да, но разве ты мог бы сказать иначе, – ворчливо замечаю я. – Она твоя девушка.

– Да, не мог бы. Потому что это правда. Она лучшая арфистка из всех, кого я знаю. И да, ты права, она моя девушка.

Я не в восторге от гордости в его голосе и не горю желанием обсуждать их отношения. Мне гораздо приятнее напрашиваться на комплименты.

– Она говорит, что у меня хорошее ухо, – хвастаюсь я.

Мои уши скрыты под густыми волосами, но у меня складывается впечатление, что Дэн пытается их рассмотреть, причем тайком.

– У тебя их два, и они оба хорошие! – наконец произносит он.

– Спасибо. Приму за комплимент.

Он делает паузу.

– Уши предназначены для того, чтобы слушать. И твои – не исключение. Если бы ты иногда ими пользовалась, это бы помогло тебе играть на арфе.

– Я слушаю! Я все время слушаю! – обиженно возражаю я.

Снова повисает тишина. Я чувствую, как в мысли закрадываются сомнения.

Рода, хотя и засыпала меня советами по технике, никогда не говорила мне, чтобы я слушала. Я слушала с самого начала, когда возилась с арфой в одиночку, но, возможно, не так много слушаю сейчас. Положение рук, осанка и попытки правильно прочитать ноты – все это мешает мне сосредоточиться.

Я хватаю последний бутерброд, косясь на Дэна и в очередной раз удивляясь его проницательности.

Он встает.

– Пойду сварю кофе.

– Ты такой злюка! Всегда варишь кофе, но ни разу мне его не предложил! – ворчу я с набитым ртом.

Он хихикает, как будто я произнесла что-то смешное.

– О, так ты хочешь выпить кофе?

Иногда мое терпение иссякает.

– Безусловно! Для этого кофе и существует, знаешь ли. Чтобы его пили.

– Нет, это не так. Вовсе нет, – не соглашается он. И я вижу, что в его мире это неопровержимая истина.

– Для чего же ты его используешь?

– Чтобы нюхать.

На смену моему раздражению приходит недоумение.

– То есть ты его никогда не пьешь?

– Нет. Я его варю, потому что мне это нравится. Я хожу, размахивая им по амбару, и это еще одна вещь на свете, которая мне нравится. Я его нюхаю – и это третье, что мне нравится. Затем я выливаю кофе в раковину.

– Дэн! А я-то думала, что ты выпиваешь его в одиночестве на кухне. А ты выливаешь его в раковину! Это преступление! Как можно зря переводить продукт!

– Почему преступление? Почему зря? Мне не нравится его вкус. Он напоминает мне древесного червя. Зато мне нравится его аромат. Кофе пахнет солнечным светом, полями с урожаем и надеждой. Я уже много лет варю кофе, хожу с ним по комнатам и выливаю его в раковину. Я всегда так делаю.

Я не могу удержаться от смеха.

– Когда я здесь, пожалуйста, больше не выливай кофе в раковину. Дай его мне, и я залью его в свое горло!

– Ох. Жаль, что ты раньше не сказала мне, что ты этого хочешь! Я не знал. Даже не догадывался. Я понимаю, что должен такое замечать, но иногда я… не вижу того, что видят другие.

– Дэн, Дэн, все в порядке! Это неважно! – Я протянула ему руку, и он ненадолго сжал мою ладонь. Наши взгляды встретились, и я почувствовала, как мои ноги стали ватными.

Пока он варит кофе, я снова и снова повторяю свою мантру.

Клайв – моя скала. Клайв – моя скала. Клайв – моя скала.

13

Дэн

Быть эксмурским арфистом не очень приятно потому, что по Эксмуру бродит довольно много убийц. Я указал на это Томасу в то утро, когда он принес мои письма.

– Что? – переспросил он.

Я повторил свое наблюдение.

Томас ответил, что не знает ни одного убийцы, промышляющего в этом районе, а если я знаю, мне следует непременно сообщить об этом в полицию. Я возразил, что Эксмур, несомненно, изобилует убийцами, и в это время года я встречаю их повсеместно. Он сказал, что если я быстро не объясню, что имею в виду, он не отдаст мне почту, а ведь сегодня пришло одно письмо от моей сестры Джо, и оно выглядело весьма интригующим. Друг вновь спросил, о каких убийцах я говорю. Я сказал, что письмо от моей сестры Джо, скорее всего, не представляет ни малейшего интереса, но на всякий случай добавил, что имею в виду убийц не людей, а птиц.

О, протянул Томас. А он уже начал волноваться. Он предположил, что я имею в виду охотничий сезон.

Я подтвердил, что так оно и есть.

Он передал мне мои письма (почтовый спам и письмо от Джо, которое по сути оказалось веселой болтовней о том о сем и завершалось вопросом о моем здоровье) и сказал, что уважает мои взгляды, но стрельбу по фазанам вряд ли можно считать убийством. Томас не считал, что фазаны так уж важны в глобальной экосистеме. Я спросил, почему нет. Он пожал плечами и сказал, что это глупые птицы, которые поднимают шум по пустякам, всегда мешают проехать его фургону и заполняют собой дороги, когда он спешит. При этом они не торопятся перебраться на обочину, но и не соглашаются быть сбитыми. И хотя Томас ничего не смыслил в стрельбе и был далек от всего этого аристократического охотничьего ажиотажа, ему очень нравился фазан в подливе и с хорошо прожаренной картошкой на гарнир. Он добавил, что иногда может поворчать на свою хозяйку, но, по правде говоря, у нее есть одно неоспоримое достоинство: она готовит непревзойденное жаркое[8].

(У слова «mean» множество значений. Это глагол, который сообщает вам, что люди не следят за тем, что говорят, и прячут за каждым словом всякие дополнительные смыслы. Например, когда Косуля называет меня лимоном, что она имеет в виду? Она же не имеет в виду, что я цитрусовый фрукт желтого цвета. Вовсе нет. По крайней мере, я на это надеюсь. «Mean» – это еще и существительное, описывающее некое среднее значение, которое представляет собой число, деленное на другое число. Например, среднее количество сэндвичей, которые я съедаю за день, можно узнать, поделив общее количество, которое я съедаю за месяц, на количество дней в месяце. «Mean» – это также прилагательное, которое указывает на отсутствие доброты или щедрости. Например, Элли сказала, что я поступил как злюка, когда вместо того, чтобы предложить ей кофе, вылил его в раковину. Это не было комплиментом. Но когда Томас использует это прилагательное, особенно при описании блюд и напитков, «mean» превращается в яркий комплимент. «Непревзойденный сидр», – как часто говорит он в «Оленьей голове».)

В любом случае, заметил я, мне не нравятся грохот и залпы орудий. Совсем не нравятся. Мне также не нравится находить в полях и лугах куски свинцовой дроби. Свинец – ядовитое вещество, не приносящее окружающей среде никакой пользы. Я добавил, что мне не нравится и то, что бедных птиц разводят и откармливают, а затем выпускают на свободу в дикой природе, тем самым обеспечивая своего рода развлечение для…

– Аристократов, – подсказал мне Томас.

Если бы аристократы, так называемое высшее сословие, действительно были очень голодны, сказал я, и были готовы выполнять все остальное – выращивать птиц, кормить их и ухаживать за ними, а затем ощипывать, фаршировать, готовить, замачивать в подливе и обкладывать гарниром, – то это еще было бы простительно. Но на деле все не так. Кроме того, мне не нравилось, что эти прогнившие аристократы платили местным парням сущие гроши, чтобы те выгоняли птиц из кустов прямо на линию стрельбы, чтобы облегчить себе задачу. Мне это казалось подлым (не таким, как сидр Томаса, а как кофе Элли) и неспортивным. По правде говоря, это был самый неспортивный вид спорта, который я мог себе представить.

Томас сказал, что я прав, но он все равно считает, что эти птицы глупые и ему все равно нравится блюдо с подливой и жареной картошкой.

* * *

В то утро Косуля явилась в девять сорок пять, за пятнадцать минут до урока Элли. На ней была фиолетовая юбка, очень короткая, и черные сапоги, очень высокие. Волосы она распустила, но над правым ухом заплела одну косичку. В косичку она вплела тонкую фиолетовую ленту, такого же цвета, как и ее юбка. Войдя, она поцеловала меня в щеку и, склонив голову набок, произнесла:

– Дэн, по-моему, у меня для тебя заказ.

Я спросил ее, почему она так решила.

– Мне ни с того ни с сего позвонил муж одной из моих учениц. Дама очень любит учиться, но у нее нет своей арфы. Этот парень хочет подарить ей арфу на Рождество.

Я ответил, что, как по мне, так это отличный рождественский подарок.

– Да, Дэн, но он подчеркнул, что хочет самодельную арфу.

Казалось, она ждала от меня ответа, поэтому я протянул:

– О-о.

Она перекинула волосы (включая косу) через плечо.

– Разумеется, я порекомендовала тебя. Я предложила ему зайти на твой сайт, что он и сделал. Но он говорит, что хочет, чтобы ты изготовил что-нибудь особенное, специально для нее, из дерева, которое у него есть.

Я спросил, что это за древесина.

– Яблоня, – ответила она. – Для них это важно. Если не ошибаюсь, он сказал, что это древесина яблони, которая росла в саду ее бабушки. Или что-то в этом роде. И он хочет, чтобы ты вырезал на арфе ее имя. Я предупредила, что у тебя свой взгляд на вещи и тебе это может не понравиться, но он был настойчив. Думаю, он довольно упрям. Может быть, даже упрямее тебя! – Она рассмеялась, и порыв воздуха достиг моего лица. Ее дыхание пахло мятой.

Я спросил, была ли выдержана древесина яблони, так как яблоня имеет высокую степень усадки. Когда вырезаешь арфу из яблони, торопиться не стоит.

Она пожала плечами:

– Тебе лучше связаться с ним самому. – Косуля не любит отвечать на вопросы. Да у меня и не было времени расспросить ее подробнее, потому что в этот момент в дверь постучала Элли. И я пошел открывать.

* * *

Приятно во время работы слушать музыку. Гаммы, арпеджио, обрывки мелодий играли поначалу в быстром темпе (Косуля), затем в медленном и многократно повторялись (Элли). Мне нравятся оба темпа, и я тихо напеваю мелодии себе под нос.

Сегодня я выполняю самую спокойную часть работы. Промываю гальку, подметаю опилки, сортирую струны, аккуратно отшлифовываю наждачной бумагой, склеиваю и зажимаю.

Косуля не принесла ни одной из своих трех арф, поэтому я одолжил ей для учебных целей тридцатишестиструнный Предвестник из платана. Хорошо, когда у каждой из них есть своя арфа. Арфа учителя, арфа ученика. Платановая, вишневая. Арфа девушки, арфа домохозяйки. Это приносит мне удовлетворение.

* * *

Это случилось в третью субботу октября. Я наблюдал за муравьями. День был прохладный и сероватый, и они не суетились, как обычно, неистово и самоотверженно. Они двигались медленно, размеренно, как будто сильно устали. Чтобы не замерзнуть, я надел анорак с мягкой подкладкой. Я сидел на подушке из мха почти на самой вершине дубовой рощи и наблюдал за ними в течение шестнадцати минут. За это время я насчитал двести двадцать три муравья, но, возможно, некоторых я посчитал дважды. Как бы то ни было, нужно допустить погрешность в двенадцать муравьев.

После подсчета муравьев я направился в поле. Небо было пурпурным и, казалось, изо всех сил старалось удержать капли воды, так и норовившие вырваться из широких серых облаков. Я вышел из леса и сразу почувствовал, как усилились порывы ветра. Я шел на север, пока не достиг гребня холма и не увидел море. У него был потрепанный вид и странный зеленовато-коричневый цвет. Я тщательно перебрал сегодняшние камни и сложил из них пирамиду. Звуков было немного. В деревьях гудел ветер. Где-то вдали ржал пони.

Вдруг справа от меня в кустах раздался грохот. Я сразу понял, что это. Это шумели загонщики. Почти синхронно воздух разорвала какофония выстрелов. Я присел на корточки и закрыл уши руками в надежде заглушить грохот, но он проник через барабанные перепонки в самый центр головы. У меня было ощущение, будто шум расколол мне череп. По мозгу как будто били дубинками. Я хотел только одного: чтобы это прекратилось.

Я закрыл глаза, потом снова их открыл. Там, передо мной, виднелись полосы разных цветов: коричневая, красная, зеленая и белая. Птица бешено шлепала по болоту, выгнув крылья, широко раскрыв от ужаса глаза, отчаянно ища укрытия. Все происходило под открытым небом, и спрятаться было негде. Я замер на месте, а потом рванул к фазану.

Я побежал. Я поймал его руками. Все как в замедленной съемке. Я и фазан, фазан и я. Перья, клюв, хвост, крылья, ноги, когти, анорак, руки, голова, сапоги, колючая трава, прерывистое дыхание – все смешалось. Воздух снова раскололся, как рев, как землетрясение. Меня пронзила острая боль. Кто-то взвизгнул – возможно, я. Мир перевернулся с ног на голову.

Серые фигуры закричали и помчались ко мне. Я лежал на земле, пытаясь удержать в руках то, что только что поймал. Сквозь одежду просачивалось теплое красное пятно.

14

Элли

– Ты подойдешь или я? – спрашивает Клайв.

Я мою оставшуюся с вечера грязную посуду, а он сидит на корточках у моих ног и чинит дверцу шкафчика под раковиной. Я целую вечность пыталась заставить его это сделать. Меня раздражает, что он решил приступить к починке именно сейчас, когда мне нужна раковина, но хорошо, что у него вообще дошли до этого руки. На работе у Клайва выдалась напряженная неделя. Подробностями он со мной не поделился, но группа «Supertramp» включена на полную громкость, а я знаю, что это один из его способов успокоиться и прийти в себя.

– Я, – отвечаю и вытираю руки. – Я жду звонка от Вик. Утром она собиралась отвезти маму к стоматологу. Наверное, звонит, чтобы отчитаться.

Я прохожу через кухню и беру трубку.

– Алло?

Я слышу мужской голос, но не могу разобрать ни слова из того, что он говорит.

– Минуточку! – кричу я и протягиваю руку к регулятору громкости. «Supertramp» сбавляет обороты, и композиция «Мечтатель» звучит куда более приглушенно.

– Извините, – говорю я в трубку. – Я вас не слышала. Здравствуйте.

– Добрый день, – отвечает интеллигентный голос. – Это случайно не Элли Джейкобс… э-э… эксмурская домохозяйка?

Сердце на мгновение замирает. Только Дэн мог так меня назвать, но я совершенно уверена, что это не Дэн.

– Да. Я Элли Джейкобс.

– Ах, отлично. Меня зовут Лоуренс Барбедж. Надеюсь, вы не возражаете, что я звоню вот так, без предупреждения. Просто возникли некоторые неприятности.

– Неприятности? – едва слышно повторяю я.

– Да. Тут со мной один парнишка, который утверждает, что знает вас и что вы сумеете помочь. Я нашел ваш номер через справочную службу.

– О…

– Дэн Холлис. Полагаю, вы с ним знакомы?

– Да. Да, знакома. – Клайв все еще сидит на корточках у шкафа, но уже повернулся ко мне; на его лице написано любопытство.

Я слышу в трубке странный, сдавленный звук, после чего голос продолжает:

– Я везу его в больницу, но мне нужно вернуться на охоту. Все так странно получилось. Наверное, ему хочется, чтобы рядом с ним кто-то был, для этого я и звоню. Он выглядит каким-то… ну, скажем так… потерянным.

– Что случилось? – В груди становится тесно.

– Ну, – отвечает он, – повода для паники нет, уверяю вас, но, откровенно говоря, этот тип повел себя как дурак. Выбежал прямо под прицел и попал под пулю. Мерзкая ситуация. А сколько крови…

– Крови?

– Да. Всюду кровавые следы. Я подумал, что лучше побыстрее отвезти его в отделение неотложной помощи. Я доставил его в больницу в Тонтоне, но, по-моему, от случившегося у него голова идет кругом. Он был в таком взвинченном состоянии, раскачивался, что-то бормотал и словно ничего не понимал. Я не возражал против того, чтобы усадить его в свою машину, хотя оттирать кровь с кожаных сидений чертовски неприятно. Но нужно исправно исполнять свой долг перед ближними, даже если они ведут себя как идиоты. Пришлось и эту проклятую птицу с собой везти…

– П…птицу?

– Фазана. Ваш молодой человек настоял на том, чтобы птица поехала с ним. Он попросту отказался выпускать ее из рук. Он держал ее всю дорогу, спрятав под мышкой. В моем «Рэйндж Ровере», ни много ни мало. Я подумал, что будет лучше, если я сообщу об этом какому-нибудь ответственному лицу. Он назвал ваше имя. Полагаю, вы несете за него ответственность?

Я бросила быстрый взгляд на Клайва. Одной рукой он открывает и закрывает дверцу шкафчика, в другой сжимает отвертку, но все равно выглядит заинтересованным.

– Да, – говорю я.

– Ох, прекрасно. – Лоуренс Барбедж с облегчением вздыхает. – Я чувствую, что в этой ситуации вышел за рамки гражданского долга. Сейчас я веду его в приемный покой в отделении неотложной помощи. Но я не могу проторчать тут весь день без дела. Если вы не возражаете, я вернусь к своим парням и оставлю потерпевшего вам.

Во мне вспыхивает гнев, а вместе с ним и отчаянное желание узнать подробности, но, не рассказав Клайву всю историю, я мало что могу сделать.

– О да, договорились, – важно произношу я. – Спасибо. Я позабочусь о том, чтобы все было в порядке.

Я кладу трубку и начинаю лихорадочно соображать, как поступить дальше.

Клайв встает и потягивается.

– Кто звонил?

– Это из больницы в Тонтоне, – поспешно отвечаю я. – По поводу Кристины. С ней произошел несчастный случай. Она в порядке, но ей нужно, чтобы рядом был близкий человек. Я поеду к ней.

– Несчастный случай? Что за несчастный случай?

– Несчастный случай с консервным ножом, – импровизирую я. – Он врезался ей в ладонь. Ситуация неприятная, а водить машину она не умеет. Мне стоит поехать прямо сейчас, дорогой. Я вернусь, как только смогу. Приготовь себе обед. В холодильнике мясной пирог. Если задержусь, то позвоню.

Клайв начинает ворчать на тему того, как не вовремя Кристина решила нанести себе травму, и язвительно интересоваться, неужели она не понимает, что у людей в субботу утром свои дела, но я его не слушаю.

Я выбегаю из дома, благодаря всех богов за то, что к телефону подошла я, а не Клайв. Я чувствую себя ужасно глупо. Надо было давно ему рассказать, что я учусь играть на арфе и часто езжу в мастерскую на занятия. Но сейчас не время. Сейчас мне нужно убедиться, что с Дэном все в порядке.

Пока я еду в Тонтон, в голове царит полная неразбериха. Перед глазами мелькают какие-то жуткие кровавые картины и образы. Я ругаюсь, когда застреваю за медленным трактором, и опрометчиво обгоняю его на повороте.

На больничной автостоянке я целую вечность езжу по кругу, пока, наконец, не нахожу свободное место. Я бросаюсь в самый ближайший корпус и ношусь по коридорам в поисках отделения скорой помощи. Вокруг полно разных знаков и стрелок, но только не тех, что я ищу. Каждый, кто попадается мне на пути, выглядит слишком больным, чтобы что-то у него спрашивать.

Наконец прямо передо мной появляется нужное отделение. За стойкой регистрации сидит полная женщина средних лет, платиновая блондинка с чрезмерно широкой ухмылкой. Ухмылка становится еще шире, когда я объявляю, что приехала увидеть Дэна Холлиса.

– Ах, человек-фазан, – с улыбкой произносит она. – До конца коридора, последняя дверь справа. Просто идите по следам катастрофы.

Я мчусь по коридору, не замечая никаких особых признаков катастрофы, если не считать резкого запаха хлорки. Я стучу и просовываю голову в палату. Первое, что я вижу, – это Дэн. Он сидит с забинтованной ногой, обхватив руками жирного фазана. Его голова низко склонена над птицей. Фазан тоже как будто забинтован и выглядит поникшим и сытым. Молодая медсестра с папкой сидит рядом с Дэном и мягким тоном делает ему выговор. На ее маленьком круглом личике видны признаки разочарования и беспомощности.

– Дэн! Что случилось, черт возьми? – кричу я. Он поднимает взгляд. Его кожа белая, как полотно.

– А-а-а, – бормочет он.

– Дэн, все хорошо. Это я, Элли. С тобой все в порядке?

– Не в порядке, не в порядке, – говорит он. – В меня стреляли.

– Поэтому я и здесь. – Я делаю шаг к нему. – Тебе очень больно?

Он молчит, и я поворачиваюсь к медсестре.

– Все плохо?

– Не так уж плохо, – заверяет она меня. Но за фасадом профессиональной уверенности я улавливаю в ее голосе нотку паники. – Ему повезло, что не была повреждена бедренная артерия. Хотя, честно говоря, пуля прошла глубже, чем хотелось бы. Разумеется, мы ее извлекли. Главное – держать рану в чистоте, чтобы внутри нее не завелась инфекция. Нужно регулярно менять повязки, а ему самому будет трудно это делать, так как рана находится на задней части бедра. Вы сумеете ему помочь?

– Естественно.

– Мы дали ему довольно сильное обезболивающее, и оно уже должно было подействовать. Я думаю, что проблема скорее в шоке, нежели в чем-то другом. И он… гм-м… все никак не отпустит фазана. Отказывается выпускать его из рук, что бы мы ни говорили. Вот почему нам пришлось поместить его в эту палату одного. Нам не разрешают держать в больнице птиц.

– Понимаю, – сочувственно произношу я.

– Боюсь, нам придется как-то его уговорить или даже применить силу. Вы его…

– Подруга, – твердо заявляю я и поворачиваюсь к Дэну: – Дэн, ты должен отпустить фазана.

Он поглаживает птицу, словно защищая.

– Нет.

– Дэн, ты должен!

– Нет.

– Дэн, пожалуйста! – Он обхватывает фазана обеими руками. – Дэн, ты не можешь держать его вечно. Просто отпусти.

– Нет. Я буду держать его вечно, если понадобится.

– Но зачем? – с мольбой в голосе спрашивает медсестра.

Дэн слегка покачивается и разглаживает перья птицы.

– Он не будет знать, что делать в больнице. Он будет хлопать крыльями.

С его логикой не поспоришь. Я смотрю на медсестру, и она пожимает плечами.

– Ваш друг такой упрямый! – шипит она достаточно громко, чтобы он услышал. – Он настоял на том, чтобы мы сначала перебинтовали несчастную птицу, и только потом подпустил нас к своей ране. Это так странно! К счастью, доктор Фриббс согласился нарушить правила ради того, чтобы ваш друг не истек кровью и не умер. Но, если честно, мы должны немедленно избавиться от фазана, так или иначе.

Она многозначительно смотрит на меня. Дэн переводит взгляд на нее. В его глазах огонь.

– Не убивайте его! – кричит он и еще крепче сжимает фазана. Птица издает жалобный визг.

– У меня два вопроса. – Я решила взять ситуацию под контроль. Кому-то ведь нужно это сделать. – Достаточно ли здоров Дэн, чтобы покинуть больницу… и достаточно ли хорошо чувствует себя фазан, чтобы сделать то же самое?

Медсестра сверяется с бумагами в своей папке и прочищает горло.

– Дэн сможет поехать домой через какое-то время, как только его еще раз осмотрит доктор. Рекомендуется по возможности держать ногу приподнятой, а повязку менять ежедневно. Делать прогнозы по поводу птицы я не компетентна. Ее рана тоже сильно кровоточила, но ее продезинфицировали и перевязали. Если хотите знать мое мнение, то я считаю, что фазан выживет. – Подумав, она добавила: – Если, конечно, сумеет добывать пищу и убегать от хищников со сломанным крылом, а еще каким-то образом избежать того, чтобы по нему снова стреляли, в чем я сомневаюсь.

Дэн вздрагивает.

– Дэн, я возьму фазана, – решаю я и протягиваю руки к птице. Мне самой не верится в то, что я делаю.

Дэн продолжает сопротивляться:

– Куда ты его денешь?

– Отнесу в мою машину, – отвечаю я. – Там ему будет тепло и уютно. Мы вернем его в Эксмур, как только сможем.

Дэн выглядит удовлетворенным. Наконец-то. Он протягивает мне в руки многострадальный, покрытый перьями сверток.

15

Дэн

Финес безумно красив. У него блестящая, ярко-зеленая голова и белое кольцо на шее, похожее на воротник викария. Темно-красные щеки придают ему смущенный вид. У него красновато-коричневые перья с ярко-розовым отливом. Его длинный, в элегантную полоску хвост красиво сужается к концу. Глаза у него круглые и очень блестящие. Как у кого-то могло возникнуть желание его застрелить?

Сколько же всего ему пришлось пережить! Он перепугался. Мы оба перепугались. Я не думаю, что ему нравилось, когда его преследовали (и мне не нравилось) или когда в него стреляли (и мне тоже не нравилось). Ему совсем не нравилось ехать в автомобиле (и мне тоже), ему совсем не понравился мужчина с пистолетом (и мне тоже), ему не нравилось находиться в больнице (и мне тоже), ему не нравилось, когда его перевязывали (и мне тоже). И больше всего на свете ему хотелось сбежать обратно в тихий и спокойный Эксмур (и мне тоже).

Когда я увидел его в следующий раз, он сидел, уютно устроившись в клетчатом пледе на заднем сиденье машины Элли. Это был тот самый плед, на который я положил арфу в тот первый день, когда ей ее подарил. Финесу в пледе было удобно, но я все равно взял его на колени, потому что он не любит шум двигателя. Это еще одна черта, которая нас объединяет. Элли отодвинула пассажирское сиденье максимально назад, потому что я мог держать ногу только в вытянутом положении, а места было маловато. Я уже предвижу, что моя нога и крыло Финеса доставят нам обоим некоторые проблемы.

Ничто никогда не происходит без причины. Это правильно, что я подарил Элли арфу, не только потому, что она находилась в ее списке «успеть до сорока», но и потому, что если бы я этого не сделал, то у нас с Финесом не оказалось бы никого, кто мог бы отвезти нас домой после того, как нас подстрелили. Мою девушку Косулю или мою сестру Джо тоже можно было бы уговорить подкинуть меня до дома, но я уверен, что на Финеса им было бы наплевать. Они бы сказали, что он всего лишь фазан, и спросили бы, почему я не позволил его застрелить и съесть, как других фазанов? И Косуля оставила бы его в Тонтоне, потому что она ни за что не позволила бы фазану жить рядом с собой. Я это знаю, поскольку однажды она заявила, что птицы хороши на расстоянии, а вблизи она их не любит, потому что они царапаются. А ведь ни одна птица ее не царапала, у нее просто какое-то искаженное представление о них. Как и о многом другом.

С другой стороны, если бы я попросил мою сестру Джо отвезти Финеса домой в Эксмур, она бы сказала, что от моих просьб ей хочется кричать и рвать на себе волосы. Джо повторяет это почти каждый раз, когда я что-то делаю или говорю. (На самом деле она не рвет на себе волосы, потому что, если бы она каждый раз вырывала у себя по пучку волос, у нее их совсем бы не осталось. На всякий случай отмечу: Джо не лысая. Далеко не лысая.) Я не знаю, что Джо сделала бы с Финесом. Но с трудом представляю себе ситуацию, в которой она с пониманием отнеслась бы к его нуждам.

Элли в этом смысле другая. Вот почему Лоуренсу Барбеджу я сообщил именно ее имя.

– Почему ты называешь его Финесом? – спросила меня Элли, когда мы выехали с парковки больницы.

Я сказал ей, что должен хоть как-нибудь его называть, а это имя его, похоже, устраивало. Он был похож на Финеса[9]. Кроме того, я был неравнодушен к аллитерации.

– Фазан Финес, – произнесла она, интонационно выделяя букву ф. – Да, ты прав. Кажется, его это устраивает, – взглянув на птицу, добавила она. Финес раскрыл клюв и издал звук, что-то среднее между вздохом и криком. – И что ты собираешься с ним делать, когда мы вернемся? – поинтересовалась Элли.

Я сказал, что, по моему мнению, Финес проголодался после пережитого испытания. Я сомневался, что Финесу понравятся бутерброды, зато у меня была смесь зерен и семян, которой я иногда подкармливал садовых птиц. Возможно, Финес соблаговолит ею полакомиться.

– Но выпустишь ли ты его обратно в дикую природу? – спросила она. – С этой повязкой на крыле он уязвим, не так ли?

Я ответил, что для Финеса Эксмур и впрямь кишит опасностями. В травмированном состоянии он вряд ли сможет летать, по крайней мере, какое-то время. Я знаю, как часто люди ведут себя безответственно и жестоко, а потому уверен, что некоторые из них (а точнее, охотники из так называемого высшего сословия) могут попытаться подстрелить его снова, а маскировка у Финеса не внушала доверия. Белая повязка отчетливо выделялась на фоне как зеленой травы, так и коричневого болота или пурпурного вереска, да и вообще на любом фоне, кроме снега, а я сомневался, что в ближайшее время стоит ожидать снегопада. Памятуя об этом, я сказал, что приложу все усилия, чтобы присматривать за Финесом и держать его в саду, который окружен каменной стеной и высокой живой изгородью, так что охотники-аристократы, скорее всего, туда не проникнут. Также в саду имелся дровяной сарай, где фазан мог укрыться от дождя. Я надеялся, что эти условия его удовлетворят.

Излагая Элли свои соображения, я нежно гладил Финеса по голове и шее, а он что-то тихо бурчал в знак одобрения.

Когда мы вернулись домой, Элли помогла нам обоим выбраться из машины. Я с трудом держался на ногах, а шел очень медленно. В больнице мне одолжили костыли, и костыли помогали, но я не мог справляться с ними и одновременно нести Финеса, поэтому я доверил его Элли. Она обращалась с ним ласково, и он, казалось, ей доверял. Первым делом мы зашли в сад, и она опустила птицу под сливовое дерево. Фазан замахал крыльями, но переместился не очень далеко. Взгляд его блестящих глаз был устремлен на нас.

– Схожу за семенами для птиц, – я поковылял в сарай.

– Нет, стой здесь, я сама схожу. – Элли побежала к постройке, но мгновение спустя вернулась. – Где ты их хранишь? – задыхаясь, спросила она.

Я сказал ей, что семена лежат в кухонном шкафу рядом с банкой с кофе. Она уже знает, где хранится банка с кофе, потому что в последнее время сама его себе варит. (Это хорошо. Чем больше в амбаре кофейных ароматов, тем счастливее себя чувствуем я и мой нос.) Она снова помчалась за птичьим кормом.

Пока мы ждали, Финес расхаживал по кругу. Я сказал ему, чтобы он чувствовал себя как дома. Он вертел головой, везде тыкал клювом и выглядел так, будто занимается важными делами.

Элли вернулась, размахивая пакетиком с семенами.

– Финес! – крикнула она и бросила ему немного зерен.

Он искоса посмотрел на них, рванул вперед и начал клевать. Какое-то время мы за ним наблюдали.

– Он тот еще персонаж, правда? – произнесла Элли.

– Да, – согласился я.

– И не только он, – пробормотала она, а затем добавила (чуть громче): – После всего, через что он заставил тебя пройти, я надеюсь, что сегодня ночью он будет спать спокойно.

Я тоже на это надеялся. Я рассказал ей о другом, новом плане, который вынашивал. Он заключался в следующем: устроить Финесу постель в амбаре, на первом этаже, там, где хранятся арфы. На мой взгляд, это была хорошая идея, потому что хотя мы и установили, что охотники, скорее всего, в саду рыскать не станут, зато тут вполне могут бродить лисы, а они с огромной вероятностью воспользуются при случае его инвалидностью. Финесу пока придется спать в амбаре, ради собственной безопасности. Я надеялся, что он не будет возражать против соседства с арфами. Арфы очень миролюбивы и мало чем отличаются от деревьев, так что для него это не будет проблемой. Зато проблемой могло стать ощущение, что в помещении его передвижение сильно ограничено. Поэтому я планировал установить для него дверцу с верхними петлями; с новым дизайном, шире и удобнее, чем лаз для кошек. Так он мог бы уходить и приходить когда захочется. Возможно, я не успею изготовить ее к сегодняшней ночи, но я постараюсь сделать это как можно скорее, ради благополучия и комфорта Финеса.

– Счастливчик Финес! – заметила Элли, и мы с ней пошли в амбар. Я показал ей место в углу, где собирался соорудить кроватку для Финеса, и место возле задней двери, где я планировал установить фазанью дверцу. Подивившись моей изобретательности и преданности, Элли предположила, что мне не помешало бы проверить, смогу ли я подняться наверх. Я попробовал и обнаружил, что с помощью одного костыля и перил я был в состоянии подняться по семнадцати ступеням на кухню, в спальню, ванную и маленькую комнатку, где репетировала Элли, что было настоящей удачей.

Затем Элли принесла мне стакан воды и за долю секунды приготовила прямоугольные бутерброды с солеными огурцами и сыром.

– Хочешь, я помогу тебе обустроить спальное место для Финеса? – предложила она, осматривая мою ногу.

Я ответил, что нет, я сам справлюсь. Руки-то у меня на месте.

Она переминалась с ноги на ногу, как делала иногда, когда смущалась.

– Врачи выдали мне огромный пакет с перевязочным материалом для твоей ноги. Они сказали, что рану нужно регулярно промывать и перевязывать. Я подумала, что смогу делать это и осматривать тебя, когда буду приезжать играть на арфе… Или тебе будет помогать Косуля?

Я сказал ей, что сомневаюсь, что Косуля стала бы менять мне повязки, поскольку она испытывала к крови особенно сильную неприязнь, и что со стороны Элли было крайне любезно на это согласиться, разумеется, если она ничего не имеет против таких процедур.

Она ответила, что, естественно, ничего не имеет против, тем более я подарил ей арфу, и это самое малое, что она может для меня сделать. Но если есть что-то еще, с чем она может мне помочь, то я должен просто попросить. Она сказала, что, если мне что-нибудь понадобится, я могу ей позвонить. Помолчав, она добавила, чтобы я не звонил ей в выходные или в будние дни после пяти тридцати, исключение можно сделать только в случае чрезвычайной ситуации.

Она сказала, что ей и правда пора идти, потому что ее мужу нужно обедать. Она найдет способ навестить меня завтра, хотя это будет воскресенье. И она будет приносить мне еду, потому что трудно готовить, когда приходится держать ногу приподнятой. А потом Элли чмокнула меня в щеку и сказала: «Дэн, береги себя». Она сбежала вниз по лестнице и покинула амбар. Я наблюдал за ней из окна. Ее волосы развевались. Оказавшись на улице, она нырнула в машину и сразу уехала.

16

Элли

– Кристина, ты сделаешь мне одолжение?

– Да, конечно, Элли. Все что угодно. Серьезно, что угодно!

– Я хочу, чтобы ты солгала моему мужу. – Непривычно слышать подобную фразу, сказанную моим голосом. Я всегда считала себя прямолинейной и открытой. Теперь мне кажется, что я не только способна на обман, но и полностью в него погружена. И втягиваю в это липкое болото свою подругу. Честную. Восхитительную. Добрейшую. Молодец, Элли.

– Прости, связь плохая. Ты сказала, что хочешь, чтобы я переспала с твоим мужем?

Она намеренно исковеркала мои слова, но сейчас я не в настроении ей подыгрывать.

– Нет, Кристина! Я хочу, чтобы ты солгала. Солгала Клайву.

– Солгать Клайву? Конечно. С удовольствием. Солгать насчет чего?

– Это связано с игрой на арфе. Боюсь, что вчера я оказалась в неловком положении.

Я описываю безумный геройский поступок Дэна, бросившегося спасать фазана. Я рассказываю, как помчалась в больницу и как коряво оправдывалась перед Клайвом.

– Какая прелесть! – восклицает она. Кристина – веган и борец за права животных. Ее представление о рае заключается в том, чтобы жить в «Убежище для ослов»[10], или «Доме потерянной панды», или что-то в этом роде. В прошлом она держала кроликов, кур и целую колонию морских свинок (все они считались горячо любимыми членами семьи), но теперь дома остались только она и Мява. – Этот Дэн мне все больше нравится! – заявляет она. – Он рискует жизнью, чтобы спасти фазана, он креативен и хорош собой. Пора тебе меня с ним познакомить. Говоришь, он не женат?

– Нет, но у него есть девушка. Моя учительница игры на арфе, помнишь?

– О, да. Ты говорила, что она секс-бомба?

– Так и есть.

– Жаль. Хотя ладно. Если он проявит какие-нибудь признаки того, что она ему надоела, направь его ко мне, хорошо? Или у тебя самой на него планы?

– Кристина, я достойная замужняя женщина!

– Прости, опять плохая связь. Ты сказала – непристойная замужняя женщина?

Я фыркаю.

– Хулиганка!

Она хихикает. Хотя бы одной из нас весело.

– Ваши березы уже выросли? – интересуется она.

– Нет, конечно! Семенам нужно время, чтобы прорасти. Мы с Дэном ходим и смотрим на них почти каждый день, на всякий случай. То есть мы идем и рассматриваем лотки с семенами и компост в надежде, что все в порядке. И обильно их поливаем.

– Мы, мы, мы! – повторяет она. – Мы с Дэном то, мы с Дэном се!

– Кристина, перестань!

– Ладно, ладно! Расслабься, я молчу. Значит, ты хочешь, чтобы я соврала Клайву. Типа я порезала руку консервным ножом, не так ли?

– Да, очень глубоко порезала. На всякий случай, если он когда-нибудь ответит на твой телефонный звонок и спросит, как дела.

– Позволено ли мне вдаваться в детали? Скажем, что у меня гангрена и мне едва не ампутировали…

– Нет!

– Ты обламываешь мне весь кайф!

– Это серьезно. Я на тебя полагаюсь, – говорю я.

– Успокойся, Элли! Клайв ничего не заподозрит. Что это была за банка?

– Не знаю. Печеные бобы?

– Нет, лучше нут. Более реалистично.

– Пусть будет нут! И, Кристина, кое-что еще. Тебе трудно таскать сумки с продуктами и тому подобное. Так что я должна каждый день приезжать к тебе и помогать, хорошо? В том числе по субботам и воскресеньям.

– Совершенно верно. Буду рада тебя видеть.

– Хотя на самом деле я буду в Амбаре «Арфа» и буду помогать Дэну.

– Я все уяснила. Но было бы неплохо увидеть тебя по-настоящему.

Кристина умеет притворяться веселой, но я чувствую, как ей тяжело. Насколько я понимаю, Алекс перестал приезжать домой каждые выходные, а даже когда приезжает, тратит свои драгоценные визиты на телефонные разговоры с новой девушкой, а не на качественное времяпрепровождение с матерью.

– Мы скоро встретимся, обещаю. Прости, что ставлю тебя в такое положение. Прости за все. И, Кристина, спасибо за то, что ты самая лучшая в мире подруга.

Я кладу трубку и чувствую, что мне срочно нужно на свежий воздух. Я натягиваю куртку и ковыляю по дороге. В дальнем конце я сворачиваю на тропинку, которая ведет круто вверх к полям вдоль леса. Сильный ветер треплет деревья и поднимает с земли листья. Я не могу оторвать глаз от этого безумного урагана. Листья мечутся, как мошки, при каждом порыве ветра вырисовывая в воздухе дикие узоры.

О, как изысканно плетем мы

Паутину причудливой лжи!

Я никак не могу выбросить из головы эти строки.

Я одергиваю саму себя. Почему я с самого начала не сказала Клайву, как я хочу эту арфу? Сейчас все так запуталось, что я уже не вижу выхода из сложившейся ситуации. Две самые главные составляющие моей жизни – мой муж и мои визиты в амбар – противоречат друг другу. Они грубо сталкиваются, как разные мелодии, сыгранные одновременно в разных тональностях.

Клайв – моя скала. Клайв – моя скала.

Нужно за это держаться. Это верно, так верно! Не знаю, как бы я справлялась без Клайва. Однажды, вернувшись с работы домой, он сразу заметил, что я плакала, хотя я четыре раза умыла лицо.

– Элли, детка, что случилось?

– Ничего, – ответила я.

– Я вижу, что что-то не так. Детка, скажи, в чем проблема. Я сделаю все, чтобы это поправить, чего бы это ни стоило.

– Это опять мама. Я позвонила ей сегодня, и она меня не узнала. Не вспомнила, кто я такая. Вернее, долго не могла вспомнить. А когда ее наконец озарило, что это я, она сказала: «Элли? О, Элли!» Так надменно, так презрительно. А потом пробормотала: «Никакого толку!» Я знаю, что не должна реагировать на такое, но мне все равно больно.

Клайв крепко обнял меня, и я вдохнула успокаивающий аромат бергамота, его лосьона после бритья.

– Ну же, Эл. Твоя мать не ведает, что болтает, и тебе это известно. «Никакого толку!» – она наверняка сказала это про что-то другое.

– Нет, – всхлипнула я. – Она всегда считала меня бесполезной.

– Значит, она всегда ошибалась.

Когда я пришла в себя, Клайв снова вышел на улицу, хотя наверняка был измотан после трудового дня. Он вернулся через три четверти часа с букетом хризантем и красивыми серебряными сережками: «Просто так, без повода». Потом он затопил камин, усадил меня возле огня и стал массировать мне ноги. Кончилось все тем, что мы занялись любовью на коврике у камина, и отблески огня играли на нашей обнаженных телах. Как же это ценно – быть любимой.

Я не заслуживаю Клайва.

Тем не менее играть на арфе для меня жизненно необходимо. Дело не только в мечтах, которые сбываются, и даже не в моей странной связи с Дэном. Я сделала удивительное открытие: я могу создавать музыку. Как будто внутри меня, как внутри горы или пещеры, есть драгоценный золотой пласт, о существовании которого я не подозревала. Если я скажу об этом Клайву, он возмутится, что не имеет к этому новому пласту никакого отношения. Он примет это на свой счет, расценит как проявление бунтарства. Возможно, он даже попробует заставить меня остановиться.

А я сейчас не могу остановиться. И не остановлюсь.

* * *

Дэн безропотно позволяет мне каждый день снимать его повязки, очищать рану и делать перевязку. Не могу сказать, что мне нравится вид разорванной плоти и сочащихся из нее крови и гноя, но в данном случае я ничего против этого не имею. Это восхитительно интимно. Мне льстит, что Дэн мне доверяет, даже когда морщится от боли. Однако он не такой терпеливый, как я ожидала. Он мечтает поскорее поправиться. Полагаю, он скучает по своим ежедневным прогулкам.

Как же хорошо, что Финес составляет Дэну компанию. Он каким-то необыкновенным образом привязался к этой птице. Каждую ночь Финес спит в амбаре. Он приходит и уходит через свою новую дверцу. Хотя фазан – крупная птица, он иногда даже запрыгивает Дэну на колени, пока тот отдыхает на деревянном стуле. Дэн обнимает его, разговаривает с ним и гладит его перья. Происходящее становится еще больше похоже на сюрреалистическую картину, когда они нежно прижимаются друг к другу в окружении арф.

Я вдруг подумала, что Дэна может заинтересовать стихотворение Томаса Харди «Озадаченные птицы», поэтому во время прошлого визита взяла с собой книгу и прочитала ему несколько строк вслух:

Это не те, кто нас кормил,

Нас, молодых и юных – они не могут ими быть,

Эти фигуры, что теперь

опустошают и обескровливают нас?

Дэн понимающе кивнул.

– В том-то и дело! Именно с такими словами Финес обратился бы к охотникам голубых кровей, если бы умел говорить и если бы они хоть на мгновение прекратили стрелять и прислушались к нему.

Он погладил Финеса по голове, и Финес прижался к нему, улыбаясь так, как могла бы улыбаться птица.

Позже, закончив играть на арфе, я наблюдала из окна, как Дэн ковылял по саду на костылях. Он смотрел на деревья и золотые пятна облаков и тяжело вздыхал. Несомненно, он скучал по Роде. Я тоже вздохнула.

* * *

– Как тебе новый питомец Дэна? – спросила я Роду во время нашего последнего урока в ее доме в Тонтоне.

– Ах, этот! – Она рассмеялась, и мне не понравилось, как прозвучал ее смех. – Да, он мне рассказал о фазане.

– Значит, ты Финеса еще не видела?

– Нет, – покачав головой, ответила она. – Да и особого желания не испытываю. Я не люблю птиц.

– Но меня удивляет, что ты его еще даже не видела, – настаивала я. – Финеса трудно не заметить. Он фактически живет в амбаре.

Она щелкнула рычагом на арфе.

– А я не так часто туда захожу.

Неужели она ни разу не навестила Дэна с тех пор, как с ним произошел несчастный случай? Я точно знала, что сейчас он машину не водит, так что только от Роды зависело, увидятся они или нет. Ей ведь наверняка хотелось проверить, все ли с ним в порядке? Хотелось его утешать, привозить ему гостинцы?

Я с любопытством посмотрела на нее. Плотно сжав губы, она продолжала трогать рычаги арфы.

Мне захотелось дать ей пощечину. Какой бы невероятно красивой и талантливой она ни была, ей не следовало принимать Дэна как должное.

– У Дэна до сих пор сильно болит нога, – сообщила я. – Это страшная травма.

– Ну, если ему непременно нужно было выскочить под дуло ружья, разве не этого ему стоило ожидать?

17

Дэн

Я жонглирую двумя костылями, пакетиком с семенами для птиц и арфой. Важно делать все это одновременно. В сад, в любую погоду, четыре раза в день. У меня это неплохо получается. Иногда мне удается прихватить еще и бутерброд с арахисовым маслом в качестве особого угощения для Финеса. Я обнаружил, что он их очень любит.

Мы с Финесом стали закадычными друзьями. Я не говорю на его языке, он не говорит на моем, но у нас выработался стиль общения, который удовлетворяет нас обоих. Когда подходит время его кормить, я использую самую маленькую арфу (Чибис) и играю на ней один аккорд. На завтрак я играю си-бемоль мажор, на обед – фа минор, на полдник – С7, а на ужин – соль-арпеджио. Финес точно знает, что они означают. Каждый раз, услышав знакомый звук, он взволнованно несется ко мне, прыгая по траве, расправив здоровое крыло и открыв клюв. Он так любит арфу, что я уже жалею, что не умею на ней играть. Но играть я не научился, потому что все мое время и силы уходят на изготовление арф. Возможно, у меня получится уговорить Элли иногда для него играть, раз уж она так часто здесь бывает. Играет она уже неплохо. Если она сосредотачивается на технике исполнения, то часто останавливается и начинает заново, зато когда играет знакомую композицию, вкладывает душу в каждую ноту. Она и вишневая арфа теперь как единое целое. Через эту арфу она поет. Я люблю, когда это происходит, и уверен, что Финесу это тоже понравится. Я чувствую, что он музыкальная птица. Назвать его умным нельзя, а вот музыкальным – вполне.

Мы с Элли могли бы стать для Финеса папой и мамой. Однако мы никогда не будем ему говорить, что он должен и чего не должен делать. Финес волен поступать как сочтет нужным, и если ему хочется махать крыльями и издавать странные звуки, я не против.

А еще Финесу позволено какать в дровяном сарае, если это делает его счастливым. Смывать фазаньи фекалии с моей тщательно выдержанной древесины для арф не так уж и утомительно. Меня это занятие даже успокаивает.

Думаю, я назову свою следующую арфу Финес. А из какого дерева ее изготовить, Финес определит сам, в своей неподражаемой манере.

* * *

Косуля позвонила сегодня утром, сразу после того, как я накормил Финеса завтраком:

– Дэн.

– Косуля, – отозвался я.

– Тебе уже лучше?

– В каком смысле лучше? – уточнил я.

– Твоя нога, лимон!

Я сказал ей, что моя нога чувствует себя значительно лучше, и назвал ее бананом. В эту игру можно играть вдвоем.

Она хрипло усмехнулась в трубку.

– Ты собираешься делать арфы?

Я ответил, что, конечно, собираюсь.

– Хорошо, рада это слышать. Дэн, ты еще не звонил Майку Торнтону, не так ли?

Я подтвердил, что нет.

– Дэн, я пытаюсь тебе помочь, но послушай меня! Он очень, очень хочет, чтобы ты изготовил арфу для его жены на Рождество, но тебе нужно ему позвонить и все с ним обсудить.

Я не умею разговаривать по телефону ни с кем, не говоря уже о незнакомых людях. Я отметил это еще раз, говоря с Косулей, хотя был уверен, что она и сама все знает.

– Да, но Дэн, Дэн, Дэн… Бывают случаи, когда она повторяет мое имя по несколько раз. – Нужно приложить усилия. Именно я тебя порекомендовала, так что в противном случае это плохо отразится на мне. И если ты не займешься этим в самое ближайшее время, Рождество уже пройдет, а моя ученица так и останется без арфы.

Если нужно, я могу изготовить арфу довольно быстро. Тем не менее, возможно, она была права. Я пообещал, что позвоню этому мужчине немедленно, без дальнейших проволочек.

– Подожди! – воскликнула она, прежде чем я положил трубку. – У тебя есть его номер?

Я напомнил ей, что есть. Она продиктовала мне его, когда впервые об этом заговорила.

– Хочешь сказать, что ты его до сих пор помнишь, после стольких недель? Ну-ка, продиктуй его мне.

Я назвал ей номер. Она рассмеялась и сказала, что я совершенно прав. Она добавила, что в чем-то я сверхэффективен, а в чем-то безнадежен. Она велела мне немедленно позвонить заказчику. Что я и сделал.

Майк Торнтон хочет, чтобы я изготовил арфу для его жены Фифи из старой яблони, которую срубили три года назад и которая теперь лежала, распиленная, в сарае неподалеку от Бриджуотера. И это хорошо. А что не очень хорошо, так это то, что я должен вырезать на боковой стороне арфы имя «Фифи». Я сказал ему, что это не самое подходящее имя для того, чтобы его вырезали на арфе. Он осведомился, что я имею в виду. Я сказал, что это имя не музыкальное и не мелодичное и не подходит для арф. Он повысил голос и заявил, что, по его мнению, это очень музыкальное и красивое имя, имя его жены, и если я продолжу общаться с ним в таком тоне, он обратится со своей просьбой к другому специалисту. Я ответил, что он вправе обращаться куда угодно. Я уже собирался положить трубку, когда он сказал: «Ладно, может быть, для начала вы изготовите арфу, а потом уже мы обсудим имя». С решением никакой спешки не было. С чем нужно было спешить, так это с тем, чтобы изготовить к Рождеству арфу из яблони. Я ответил, что все будет хорошо, к Рождеству я сделаю арфу из яблони. Но для этого мне понадобится древесина. Моя нога все еще не позволяла водить машину, иначе бы я уже завтра поехал на своем «Ленд Ровере» и забрал яблоню из его сарая возле Бриджуотера. Он спросил, что с моей ногой, и я сказал, что ее прострелил охотник-аристократ. Он спросил, не шучу ли я. Я сказал, что нет, не шучу. Он заметил, что это чертовски неудобно. В разговоре возникла пауза, и я стал ждать, когда он ее заполнит. Наконец он сделал это, голосом, который прозвучал так, будто его владелец пытался проглотить ежа:

– Полагаю, это означает, что у меня нет выбора и мне придется привезти древесину в вашу мастерскую…

Я сказал, что тоже так полагаю.

* * *

– Привет, Дэн, как дела? – произнесла Элли, когда нанесла мне очередной визит. Ее щеки порозовели, волосы взлохматились от ветра. На ней был синий шарф. Одна из кисточек наполовину оторвалась и болталась.

– Что-то не так? – спросил я.

– Ну да, по-видимому. Вид у тебя травмированный. И руки дергаются.

Я ответил, что, возможно, у меня такой вид потому, что я только что встретился с незнакомцем, незнакомца звали Майк Торнтон, и Майк Торнтон вошел в амбар с целой грудой яблоневой древесины, и Майк Торнтон хочет, чтобы я изготовил из этого дерева арфу к Рождеству, а еще Майк Торнтон хочет, чтобы я вырезал на арфе слово «Фифи», и Майк Торнтон чрезвычайно настойчив. Против яблоневой древесины я ничего не имел против, а вот Майк Торнтон мне не нравился.

– Дэн, тебе нужно больше гулять, – заметила Элли.

Я ответил, что с забинтованной ногой трудно ходить, но я, как только смогу, обязательно вернусь к своим ежедневным прогулкам.

– Нет, я имею в виду не это, – возразила она. Она сидела на нижней из семнадцати ступеней, ведущих на верхний этаж Амбара «Арфа». Я подошел и сел рядом с ней. Мне потребовалось некоторое время, потому что моей ноге не нравилась эта затея, и я знал, что потребуется еще больше времени, чтобы снова встать, потому что это нравилось моей ноге еще меньше, но мне захотелось это сделать, поэтому я это сделал. Элли подвинулась, чтобы освободить мне место, но мы все равно сидели очень близко друг к другу. Мы долго молчали. Затем близость начала вызывать жар и дрожь, поэтому я поспешно спросил, что она имела в виду, когда сказала, что мне нужно больше гулять.

– Я имею в виду, Дэн, что, возможно, тебе нужно привнести в собственную жизнь больше разнообразия.

Я сообщил ей, что мои прогулки дают мне все необходимое разнообразие. И хотя я всегда хожу по одному и тому же маршруту, прогулка получается каждый раз разная. Деревья и папоротник постоянно меняются. Солнечный свет, прячась за облако, внезапно приглушает краски, но затем, вырвавшись на свободу, возвращает им яркость. Мне так нравится, когда осенью все листья окрашены в медный, бронзовый, алый, охристый и ржавый цвета. И даже если я уменьшу картинку и стану смотреть только себе под ноги, то и там обнаружу целые миры, которые можно исследовать. То узор из камешков, то муравьиное шествие, то осколок яичной скорлупы от крошечного яйца, то блестящего зеленого жука, скелет листа или извивающуюся между камнями серебристую струйку воды.

– Дэн Холлис! – воскликнула Элли, и ее глаза загорелись таким блеском, что мне захотелось в них нырнуть. – В тебе столько поэзии!

Мне было приятно, когда она это сказала.

Но потом она добавила:

– Тем не менее полезно бывать в разных местах и видеть разных людей. Ты не расширишь свой кругозор, каждый день совершая прогулку по одному и тому же маршруту. Ты почти ни с кем не встречаешься, разве что с почтальоном Томасом и со мной… и Родой. – Она похлопала меня по руке. – Я тебя не критикую, а просто подкидываю тебе идею.

Я подчеркнул, что время от времени я вижу свою сестру Джо и людей, которые покупают у меня арфы.

Она взглянула на мою доску объявлений.

– Все равно этих людей мало. А тебе нужно разнообразие, Дэн, в этом вся изюминка. Неужели тебе не хочется добавить в свою жизнь немного специй?

Я задумался.

– Вот что я тебе скажу, – продолжила она. – Поскольку у тебя болит нога и тебе сейчас неудобно куда-то ходить, я отвезу тебя в Майнхед или Линмут, и мы посмотрим там шоу или что-то в этом роде.

Я поблагодарил ее и отказался.

– Ладно. Тогда как насчет других достопримечательностей в сельской местности? Могу отвезти тебя к одной из вересковых пустошей. Уверена, ты не пожалеешь.

Я ответил, что почти наверняка пожалею, поскольку все новое всегда кажется мне каким-то неправильным, особенно когда нового много. Из-за нового мне трудно дышать. Спустя долгое время все новое, возможно, начнет выглядеть правильным, но тогда оно уже не будет чем-то новым, а будет старым.

Она глубоко вздохнула.

– У тебя прекрасная жизнь, Дэн, но она не настоящая.

Как это моя жизнь не настоящая? Для меня она очень даже настоящая. Но вслух я этого не сказал. Я посмотрел на ее туфли с пятнышками грязи и на ее носки, оливково-зеленые. Я вдруг подумал, что, возможно, Элли считает меня занудой. Я не хотел, чтобы она так думала.

– Дэн, – энергично продолжила она. – Я настаиваю. Мы просто совершим короткую прогулку. Тебе нужно выйти из дома.

Она помогла мне встать на ноги. Мы вместе вышли на улицу, и она положила мои костыли на заднее сиденье своей машины. Я сел. Что мне оставалось делать, раз она настаивала. Она тоже села.

Я спросил, куда мы едем.

– Недалеко. Я хочу показать тебе местную церковь. Она красивая, с великолепными витражами. Там никого не будет. Это прекрасное, спокойное место. Не сомневаюсь, что тебе там понравится.

Я смотрел на проплывающие мимо пейзажи. Гладкие и бледные холмы. Голые и тонкие деревья. Лохматый, красивый, коричнево-оранжевый папоротник. Голубое небо с крошечными пучками серых и белых облаков.

Мы проехали мимо фермы и целой череды коттеджей, затем Элли остановила машину возле поросших мхом ворот:

– Земля здесь довольно ровная. Как думаешь, ты сможешь обойтись без костылей, если я буду тебя поддерживать?

Я попробовал и обнаружил, что смогу идти, если она возьмет меня за руку, а я немного обопрусь о нее. Я опирался на Элли, возможно, даже больше, чем было необходимо. Она поддерживала меня. Так мы прошли через ворота и направились дальше по песчаной тропинке, в конце которой из-за кустов остролиста выглядывала маленькая белая церковь. Элли была права, это и правда выглядело красиво.

Когда мы подошли к церкви, дверь открылась, и из нее вышла женщина. Седая и в шляпке, которая, как и она сама, была маленькой и имела форму горшка. В руках она держала лейку и секатор. Элли поспешно меня отпустила, а затем снова подхватила, когда я начал заваливаться на бок.

– Здравствуй, Элли, – молвила женщина дрожащим от любопытства голосом.

– Здравствуй, Паулина, – пробормотала Элли. – Что ты здесь делаешь?

– Только что закончила расставлять церковные цветы. Я на дежурстве, разве ты не знала? А что ты здесь делаешь?

Она переводила взгляд с Элли на меня, с меня на Элли.

Лицо Элли приобрело странный оттенок, что-то между малиновым и свекольным.

– Я… Мы приехали посмотреть на церковь. Это мой друг Дэн. Он повредил ногу, поэтому мне приходится его поддерживать. Дэн, это моя соседка, Паулина.

Я поздоровался, и она тоже.

– Ты местный, Дэн? – спросила она.

Я ответил, что да.

– А откуда вы друг друга знаете?

Я собирался сказать ей, что однажды Элли зашла в Амбар «Арфа», и я подарил ей арфу, и теперь она приезжает ко мне, чтобы поиграть на инструменте, и что она спасла меня и моего фазана из больницы после того, как нас подстрелили, и что она каждый день меняла мне повязки, но Элли меня опередила:

– Дэн – друг моей подруги.

Я пытался понять, правда это или нет. Насколько я мог судить, это была неправда. Но прежде чем я успел возразить, она потащила меня в церковь, крикнув через плечо:

– Пока, Паулина!

Это была древняя церковь с прекрасной деревянной отделкой и красивой каменной купелью. На витражах были изображены святые, птицы и рыбы, все с одинаковыми бесстрастными лицами. Я долго в них всматривался. Редко мне доводилось видеть такую полную, всепоглощающую пустоту. Но цвета были хороши. Янтарный, сапфировый, синий и цвет морской волны. Солнечный свет пробивался сквозь витражи и рисовал на полу светящиеся узоры, а светящиеся узоры – это то, что мне очень нравится. Я был рад, что мы сюда приехали. Зато Элли была уже не так воодушевлена, как раньше.

18

Элли

Она приветствует меня в своей гостиной, большой прямоугольной комнате, со вкусом оформленной в синем и золотом цветах. В центре величественно стоят бок о бок три ее арфы.

Урок всегда проходит в одном и том же формате. Рода проигрывает что-то на самой большой из арф, а я пытаюсь это воспроизвести. Арфа, на которой я играю, похожа на мою, но сделана из бука и располагает завидным набором из сорока двух струн. Дэн изготовил ее несколько лет назад, и Рода сказала мне, что со временем звук изменился и стал более мягким.

Она протягивает мне чашку чая. Я ставлю ее на пол у своих ног и усаживаюсь за инструмент. Сегодня, как и всегда, играть нормально мне мешает одна проблема: моя левая рука. Она как будто не может придерживаться правильного ритма и либо отстает, либо опережает его. Рода заставляет меня выполнить несколько упражнений.

– Попробуй поймать пальцами эти басы, – предлагает она, зигзагообразно двигаясь вверх и вниз по струнам и наигрывая веселый ритм.

Я стараюсь делать как она. Получается хорошо, только я путаю некоторые ноты.

– Нет, указательный палец – вот сюда. Видишь? Он на аккордах ре минор и до минор. Как только ты научишься это делать, ты сможешь импровизировать, вот так.

Она добавляет правую руку и начинает играть намного быстрее, создавая искрящуюся красотой мелодию. Ее волосы свисают золотыми волнами, и она раскачивается взад и вперед в такт музыке. Это завораживающее зрелище. Как для глаз, так и для ушей. Мне хотелось бы – и я ничего не могу с собой поделать – чтобы она не была девушкой Дэна.

Рода приближается к кульминации, но тут звонит ее телефон. Она замирает как громом пораженная.

– Прости, ты не против, если я отвечу?

– Давай! – Я готовлюсь к долгому ожиданию.

Уроки игры на арфе у Роды получаются вечно разорванными из-за громадного количества телефонных звонков, которые ей поступают. Иногда она их скидывает, а иногда уходит в соседнюю комнату, чтобы поговорить. Дверь между комнатами имеет обыкновение открываться, едва она ее закроет, так что до меня часто доносятся обрывки ее разговоров.

Судя по всему, у нее большой фан-клуб. Она играет в дуэте с гитаристом, и многие звонки поступают от него. Я его не видела, но, кажется, он от нее без ума. Держу пари, что она этим наслаждается. Всякий раз, отвечая на его звонок, она говорит медовым голосом с хрипотцой и играет со своими волосами. Я стала невольной свидетельницей множества кокетливых обрывков разговоров. Я из-за этого нервничаю и беспокоюсь за Дэна.

– Продолжай играть левой рукой, – наставляет меня Рода и спешит в другую комнату. Перед тем, как она закрывает за собой дверь, я слышу «Привет, мам». Это будет один из самых неинтересных разговоров. Я ковыряюсь в арфе.

Дверь медленно открывается. Это делает подслушивание не только простым, но и почти неизбежным.

– Нет, мама, – говорит она. – Мы это уже проходили!.. Да, я уверена. Мне наплевать, что он задает вопросы. Просто смени тему. Я очень, очень не хочу, чтобы он узнал!

Ее мама что-то говорит, и Рода отвечает:

– Вероятно, так оно и есть, но в данный момент я просто не готова этим заниматься. Он не готов, я не готова! Мне нужно думать о карьере, для меня она сейчас на первом месте.

Мама что-то коротко отвечает.

– Нет, я не имела в виду, что она важнее, чем он, конечно нет! Но она важнее, чем то, чтобы ему об этом рассказывать.

Следует более развернутый ответ.

– Раньше ты говорила, что была бы счастлива это сделать. Ты передумала?

Мама предлагает что-то еще.

– Нет! Плохая идея! И да, конечно, это бы его травмировало. Он счастлив таким, какой он есть. Ты только выведешь его из равновесия. Затем он будет настаивать на том, чтобы его познакомили с его отцом, а я этого не хочу. Последствиям не будет конца. Пытаться со всем этим справиться – это был бы кошмар для меня.

Я выпрямляю спину. Его отец. Чей отец? О ком речь? Подозрение проникает глубоко в меня и тяжестью оседает внутри. Я напрягаю слух, но в этот момент Рода начинает говорить еще тише, и я больше ничего не слышу.

Однако стремительный ход моего воображения уже не остановить. Оно помимо моей воли рисует разные картинки. Мне с ним не совладать. Я беспорядочно перебираю струны арфы и все думаю, думаю. Затем слышу, как Рода говорит, чуть громче:

– Только пока ничего не говори, мама, умоляю! Обсудим это чуть позже. Сейчас я не могу, у меня урок. Позвоню тебе после обеда.

Она возвращается в комнату, раздраженная и насупившаяся. Весь остаток урока она выглядит рассеянной, и я бы даже сказала, что ей не терпится от меня избавиться.

* * *

Сад выглядит таким же растрепанным, как и я. Но здесь по крайней мере тихо. Я начинаю обрезать отмершие цветы на границе участка. На дне тачки собирается влажная коричневая куча. Я продолжаю думать о Роде и задаваться вопросом, верно ли я истолковала ее слова, но тут же говорю себе, что это не мое дело, и пытаюсь сосредоточиться на чем-то другом. Через мгновение мыслями я снова возвращаюсь к подслушанному разговору. Это сводит меня с ума.

Паулина выглядывает из-за забора и здоровается со мной.

– Элли, ты сегодня не поднималась на холм во время твоей обычной прогулки.

Как же она любит подсматривать за людьми.

– Нет, Клайв сильно простудился и не поехал на работу. Я держусь ближе к дому, чтобы за ним присматривать, – объясняю я.

Сегодня я еще даже не доехала до амбара. Но откладывать поездку больше нельзя. Дэн будет беспокоиться, не случилось ли со мной чего-нибудь, и его повязки не сменятся сами по себе.

Паулина машет совком в сторону Амбара «Арфы»:

– Куда ты вообще так часто ходишь?

Я вижу ее насквозь. Соседка помнит, мы с Дэном шли почти в обнимку, когда она на днях увидела нас в церкви. Ее привыкший к сплетням ум быстро складывает два и два, и получается пятьсот.

Я вымученно улыбаюсь.

– О, никуда. Просто гуляю.

– А ты смелая, – иронично замечает она, сверкнув серыми глазами. – Тебя не пугает даже ненастная погода. Я видела, как ты выходила на днях на улицу, хотя дождь лил как из ведра!

– Что ж, мне нравится двигаться. – Я ужасаюсь от собственной лжи. – А сейчас мне лучше пойти домой и посмотреть, все ли в порядке с Клайвом.

Я практически бегу внутрь, чтобы скорее от нее избавиться.

– Это ты, детка? – доносится из гостиной голос Клайва.

– Да. Конечно, я. Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше?

– Не совсем.

– Еще один лимон?

– Ну, если ты не против…

Я ставлю чайник, выуживаю из холодильника лимон, выжимаю его и добавляю ложку меда. Я очень устала.

Я несу чашку с горячим чаем в гостиную. Клайв лежит на диване. Когда я протягиваю ему напиток, он берет меня за руку, подносит мою ладонь к лицу и трется о нее щекой.

– Мм-мм, какая у тебя приятная и мягкая кожа. Но ты так коротко подстригла ногти! Зачем?

Я снова краснею. Мне бы хотелось, чтобы все это прекратилось.

– Просто захотелось примерить на себя новый образ.

– С каких это пор ты заботишься о новых образах?

– Ну, с длинными ногтями неудобно заниматься садоводством и вообще вести хозяйство, не так ли?

Он хихикает.

– Садоводство? С чего это ты вдруг заговорила о садоводстве? Я думал, ты давно забыла значение этого слова!

Я смотрю в окно. Мои попытки облагородить границы участка закончились провалом. Всюду прорастает ежевика и торчит целый лес из гниющих коричневых стеблей, требующих моего внимания.

– Завтра постараюсь поработать подольше.

Остается надеяться, что Паулины не окажется рядом.

Клайв кашляет. Телевизор по-прежнему работает, хотя и с приглушенным звуком, но у «Бристоль Сити» дела сегодня обстоят неважно. Он шумно всасывает сок лимона.

– Как твои стихи, детка? Сочинила что-нибудь новенькое?

Последнее, что я написала – песнь любви, посвященная моей арфе. К счастью, Клайв никогда не просит меня прочитать ему мои стихи.

– Да, баловалась немного, – отвечаю я. – Пробовала и так, и сяк. Ничего стоящего, просто иногда весело поиграться со словами. Для меня это своего рода терапия, и…

– Тупица, баран, кретин! – орет Клайв. Не на меня, а на телевизор. Вратарь только что пропустил решающий гол.

Я смотрю на часы.

– Клайв, я отъеду ненадолго. Проверю, все ли хорошо у Кристины.

– Что? Сейчас?

– Да. Ей тяжело управляться одной левой рукой. Да и боли у нее еще сильные.

– На случай, если ты не заметила: я тоже не совсем здоров.

– Знаю, милый, знаю. Я ненадолго.

– Почему всегда именно ты играешь роль сестры милосердия? Где ее сынок, когда он так нужен?

– Клайв, он не может приезжать из Эксетера каждый раз, когда ей требуется помощь!

– А я думал, что он всегда к ней приезжает, притаскивая с собой тонну грязного белья.

– Да, она так говорила, но это было давным-давно, и сейчас все изменилось. Сейчас он все больше и больше вовлекается в университетскую жизнь.

– Не уезжай, Эл, Кристина сама справится. Господи, она всего лишь порезала руку!

Жаль, что я не придумала для Кристины травму посерьезнее.

– Я чувствую, что нужна ей. Я скоро вернусь.

Клайв пристально смотрит на меня.

– Не знаю, что с тобой творится в последнее время, Эл. Ты никогда такой не была. Ты то рассеянная и мечтательная, то упрямая как осел. – Его голос становится все громче. Если я не проявлю осторожность, разговор перерастет в полномасштабный скандал.

– До скорого! – выпаливаю я и оставляю мужа вариться в собственном соку.

По возвращении меня будут ждать молчанка и игнор, но что я могу сделать? Я нужна Дэну.

19

Дэн

Ноябрь высасывает из Эксмура все краски. Зелеными остались только падубы и сосны. Буки цепляются за свои медные, скрученные листья, а некоторые дубы уютно укутались в толстые желто-зеленые свитера из мха. Но остальные деревья стоят голые, последние серые обрывки листьев развеваются возле их щиколоток. Они смирились и терпеливо ждут, когда наступит весна. Ждать им придется долго.

Морозный воздух покусывает кожу. Я этого почти не чувствую, потому что я так устроен, но арфы не любят холод. Он вреден для струн. Финесу холод тоже не нравится. Фазаны родом из Азии, а не из Эксмура, а в Азии значительно жарче. Поэтому их нужно готовить к зиме. Люди, которые разводят фазанов, откармливают их, а потом выпускают на волю для отстрела, об этом не думают. Совсем не думают. Они не считаются ни с чувствами тех птиц, которых они убьют на охоте, ни с чувствами тех, что останутся жить в лесу.

Когда я спросил у эксмурской домохозяйки Элли, мерзнет Финес или нет, она ответила:

– Я рада, что ты так беспокоишься о твоем фазане. – В ее голосе прозвучали резкие нотки. Она подула на свои слегка посиневшие пальцы. Мне стало любопытно, какая у Финеса кожа под перьями – вдруг такая же голубоватая?

Финес не любит холод, но еще больше ему не нравится шум приборов. Я знаю это, потому что каждый раз, когда я включаю электрическую пилу, он в два раза быстрее бежит к своему фазаньему выходу. Поэтому я соорудил для него вторую кровать в дровяном сарае, чтобы он отдыхал в тепле, когда я использую громкую технику в амбаре. Финес этому рад. Очень.

* * *

Сегодня Элли прибывает в четыре пятьдесят шесть. На ней сапоги и кардиган (цвета мха, такого, в какой завернулись дубы). Он свисает поверх джинсов и имеет одиннадцать пуговиц. Она дергает волоски на правой брови.

– Извини! Я никак не могла вырваться из дома! Мой… Ох, неважно. Ты как?

Я отвечаю, что моя нога не в лучшем состоянии, но в остальном я здоров.

– Хорошо, – кивает она. Тогда я спрашиваю, как она себя чувствует, потому что этот вопрос следует задавать людям, а также потому, что я хочу знать ответ. Она отвечает: – Я в порядке. Спасибо, все хорошо. Затем она добавляет: – Хотя…

Я жду продолжения, но напрасно.

Доставая из шкафа чистые бинты, она бормочет что-то о моллюсках и скалах. Я прошу ее повторить то, что она сказала.

Скривив губы, она разворачивает бинт и кладет его на стол.

– Я сказала, что даже моллюскам иногда приходится стоять на своих двоих.

Звучит интересно и неожиданно. Я говорю, что не являюсь экспертом в морской биологии, но совершенно уверен, что у моллюсков нет двух ног.

– У метафорических есть, – объясняет она.

Какое-то время я размышляю о метафорических моллюсках. Эта тема меня завораживает. Я спрашиваю ее, что еще делают метафорические моллюски помимо того, что стоят на своих двоих.

– Они умеют водить машину, – говорит она.

Я выражаю искреннее удивление. И спрашиваю, что еще.

– Они любят смотреть добрые слезливые фильмы по телевизору, – перечисляет она. – Они умеют готовить чертовски вкусное карри. Кроме того, они, как известно, варят вкусное варенье. И они много читают и пишут стихи.

Я отвечаю, что мне бы очень хотелось прочитать стихотворение, написанное метафорическим моллюском.

– Правда?

Я говорю да.

– Это показывает… – говорит она, занимаясь своим делом.

Я не спрашиваю, что именно это показывает. Зато задаюсь вслух вопросом, каким еще творчеством занимаются метафорические моллюски.

– Ну, я знаю, что одна метафорическая улитка смастерила для своих племянников и племянниц единорога из папье-маше.

Я отмечаю, что метафорические улитки, должно быть, очень умны. Чрезвычайно умны.

– Они стараются изо всех сил. – Она делает паузу, затем добавляет: – Они любят арфу. Они учатся играть на арфе, используя любую возможность.

Меня все больше впечатляют эти моллюски. Я спрашиваю, умеют ли они также изготавливать арфы.

– Нет, – она качает головой. – Метафорические моллюски не могут изготавливать арфы. Это работа для… для метафорических устриц.

Она хохочет – как всегда, слегка пофыркивая. Ее тело трясется так, что ей не удается держать повязку прямо. Я тоже смеюсь.

– Мне нравится, что я могу вести с тобой такие разговоры, Дэн, – произносит Элли, когда к ней возвращается способность говорить.

Она выглядит совсем иначе – не так, как когда вошла в амбар. Она стала менее напряженной. Она больше улыбается. Она стала легче. Я этому рад.

Внезапно, без какой-либо видимой причины, она возвращается в свое прежнее состояние. Она напряжена. Она не улыбается. Она снова стала тяжелее.

Она медленно встает. Обычно, перевязав мою рану, она поднимается наверх, чтобы поиграть на арфе, и сейчас я жду от нее того же, но она этого не делает. Она подходит к трем широким окнам амбара и смотрит на бескрайнее серое небо. Затем берет яркую монетку, одну из тех, что я отполировал и положил на подоконник, и подкидывает ее на ладони.

– Ты не возражаешь, если я немного полюбопытствую, Дэн? – наконец произносит она.

Я отвечаю, что нисколько не возражаю.

– Ты не возражаешь, если я немного полюбопытствую о Роде?

Я повторяю, что нисколько не возражаю.

Она начинает задавать мне вопросы. Сначала они идут один за другим медленно, но потом их становится все больше и больше, они начинают напоминать сходящую с горы и с каждой секундой набирающую скорость лавину.

Ее первый вопрос: ты давно знаешь Роду?

Мой ответ: да, шесть лет.

Ее второй вопрос: а она давно твоя девушка?

Мой ответ: да, шесть лет.

Ее третий вопрос: мне просто интересно, ты раньше был к ней ближе, чем сейчас?

Мой ответ: нет. Она всегда жила в Тонтоне, и я всегда жил здесь.

Ее четвертый вопрос: о, понятно. А был период, когда ты долго ее не видел?

Мой ответ: да, на протяжении большей части две тысячи двенадцатого года.

Звучит ее пятый вопрос, слова вылетают из ее рта с такой скоростью, что я с трудом улавливаю их значение: гм-м, я сейчас задам странный вопрос, но не будь ко мне слишком строг. Я женщина, и меня интересуют такие вещи. Если ты не против, скажи: она всегда была такой чертовски стройной, как сейчас?

Мой ответ: нет, не всегда. Весной две тысячи двенадцатого она слегка располнела.

Она говорит «ясно» и замолкает. Я уже думаю о том, что запас вопросов у нее иссяк, как вдруг она выдает вот этот: скажи, Дэн, у тебя бывало ощущение, что Рода хочет тебе что-то сказать, но никак не может?

Мой ответ таков: понятия не имею.

Ее седьмому вопросу предшествует еще одна пауза: насколько ты ей… ну… доверяешь?

Мой ответ: что ты имеешь в виду?

Я знаю, что невежливо отвечать вопросом на вопрос, но мне не совсем понятно, что Элли имеет в виду, когда спрашивает, доверяю ли я Косуле.

Элли тоже не совсем понятно. Она говорит:

– Ах, какая разница! Мне пора домой. – Она кладет монетку обратно на подоконник и смотрит на часы. – Я должна бежать. Береги себя, Дэн. Увидимся завтра.

Сегодня она не играла на арфе, что крайне странно. Ее улыбка тоже не вернулась. Совсем.

20

Элли

Я закрываю входную дверь и приглаживаю волосы. Из гостиной доносятся звуки: муж громко и продолжительно кашляет и сморкается.

Когда я захожу, Клайв все еще лежит, распластавшись, на диване. Моя любимая картина, йоркширский пейзаж кисти моей бабушки, лежит разбитый вдребезги на полу.

– О, нет! Что случилось? – кричу я.

Откашлявшись (что занимает некоторое время), Клайв объясняет:

– Картина сама упала. Должно быть, гвоздь был слабый. Я бы все убрал, но нет сил.

Можно подумать, он испытывает вину за то, что заболел.

Я бегу за совком и щеткой, подметаю осколки и ощущаю на себе его взгляд. Чувствует ли Клайв, что я с ним нечестна?

Рамка разбилась полностью, ее не починить, а вот саму картину, как мне кажется, еще можно восстановить. Хотя, как ни странно, ее поверхность оказалась жутко поцарапана. Я потрясена и раздавлена. Я любила эту картину.

Я гоняю щеткой по полу осколки стекла. Где-то в лобной доле зарождается и нарастает мучительная боль.

Я все думаю об отношениях Дэна с Родой. Он постоянно называет ее своей девушкой, но они ведь не вместе по-настоящему, не так ли? Естественно, за все это время я бы уже непременно стала свидетельницей чего-нибудь романтического – поцелуя, нежного телефонного звонка, любого намека на близость. У меня есть подозрения, что вся эта близость существует только в голове Дэна, но неужели он принимает желаемое за действительное? Если я считаю Роду поверхностной и эгоистичной, это ведь не значит, что и он так считает. Мужчины – даже Дэн – всегда смотрят на все с другой стороны.

А она? Что она скрывает? И от кого?

В палец вонзается осколок стекла. Я взвизгиваю от боли.

– Похоже, теперь Кристине придется по-быстрому выздороветь и присматривать за тобой, – без тени сочувствия произносит Клайв.

Я подношу палец к губам.

– Ничего, ничего страшного!

Впрочем, игре на арфе это может помешать, думаю я, поднимаясь наверх за пластырем.

* * *

– Рода, можно мне воспользоваться твоим туалетом? – спрашиваю я, едва переступив порог ее дома во вторник утром.

Ответом мне служит яркая улыбка.

– Конечно, Элли! – На ней алое трикотажное платье. Волосы собраны на макушке, несколько светлых локонов красиво падают на лоб. – Поднимись вверх по лестнице – и он окажется прямо перед тобой.

Я мчусь наверх, но потом замедляю шаг и оглядываюсь через плечо. Роды не видно. Мгновение спустя из гостиной доносятся мягкие переливы арпеджио на арфе. Я в безопасности. Пришло время хорошенько здесь осмотреться.

Я толкаю дверь рядом с ванной. Комната маленькая, в ней помещаются только кровать и комод; возможно, это свободная комната. Я внимательно обвожу взглядом стены. Ни одной фотографии. Только акварельный рисунок слона на фоне африканского пейзажа и еще один с изображением деревьев на берегу озера.

Я тихо закрываю дверь и вхожу в следующую комнату. Судя по всему, это спальня Роды. Кровать не заправлена, на ней лежит пара колготок. Мой взгляд быстро схватывает мягкое, как шелк, малиновое постельное белье, сосновый шкаф, прикроватную лампу в форме изогнутого цветка крокуса, книжные полки, CD-плеер. А вот то, что я надеялась найти. На почетном месте напротив окна висит огромная деревянная рамка, заполненная фотографиями. Мне не терпится узнать подробности; сердце колотится как сумасшедшее.

Фотографии собраны в композицию. Многие из них представляют собой профессиональные снимки, на которых сама Рода с арфой. Среди прочих я узнаю фото, которое висит в мастерской Дэна, – то, на котором Рода запечатлена в платье с декольте и соблазнительным взглядом. Ее нельзя обвинить в ложной скромности. На другой фотографии она позирует со своим другом-гитаристом, чуть в стороне видны края их инструментов. У него бородка-эспаньолка и привлекательная кривая ухмылка. Вид у него самодовольный, как у человека, которому удалось сорвать в жизни куш. Интересно. Я чувствую беспокойство. Я уже не знаю, что надеюсь увидеть.

Мой взгляд падает на другую фотографию, и я понимаю, что она бесконечно далека от того, на что я надеялась. Дэн и Рода вместе. Чуть моложе, чем сейчас, стоят под сливовым деревом в его саду. Дэн смотрит на нее туманным, романтическим взглядом. Ее улыбка сияет. Солнечный свет выхватывает золотинки в ее волосах, свободно ниспадающих на плечи. На ней шафрановое платье, которое развевается на ветру. Рода вся словно пронизана медовым светом. Она очень красивая.

В животе что-то резко защемило. День сбора слив священен в моей памяти, как что-то, что хочется завернуть в папиросную бумагу, аккуратно убрать и часто доставать, чтобы полюбоваться и снова осторожно положить на место. Но теперь этот день омрачен. Рода была там первой, еще до того, как я познакомилась с Дэном, а он познакомился со мной, еще до того, как он узнал о моем существовании. Мои сомнения по поводу их отношений выглядят призрачными перед лицом этих явных доказательств крепкой любви. Я борюсь с чувствами и подавляю боль. Придется подождать.

Но внутри уже разгорается следующее подозрение. Я пристально всматриваюсь в другие фотографии. Здесь есть и семейные снимки, очень маленького размера. Есть ли среди этих людей дети? Я подхожу ближе и вижу маленькую девочку. Она милая и застенчивая, в платье подружки невесты, но если мои выводы верны, искать нужно мальчика.

– Элли, что ты делаешь?

Я подпрыгиваю на месте. Рода хмуро смотрит на меня с лестницы. Я так увлеклась поисками, что даже не заметила, как замолкла арфа.

– О! – кричу я и выбегаю из ее спальни, красная, как помидор. – Извини. Я прошла мимо ванной… А потом увидела твои красивые фотографии, и мне захотелось посмотреть на них поближе. Ей совсем не весело. – Эта фотография, на которой ты в зеленом платье, такая потрясающая! – выпаливаю я.

Она слегка оттаивает.

– Да, это мой любимый снимок. – Пауза. – Ванная комната будет прямо перед тобой, когда поднимешься по лестнице, как я уже сказала.

– Прости, Рода. Мне не следовало быть такой любопытной.

По ее лицу я вижу, что она меня не прощает.

– Я никак не ожидала обнаружить тебя в своей спальне.

Я ломаю голову в поисках оправданий.

– Дело в том, что… Сегодня я вся на нервах, потому что… потому что я поссорилась с Клайвом. Это до сих пор крутится у меня в голове. Я как будто сама не своя. И не соображаю, что делаю.

– Вот как? – Она смотрит на меня с любопытством. – Хочешь об этом поговорить?

– Его волнуют только деньги. Я слишком много трачу на бензин. Ему это не нравится. – И это правда.

– Ты в порядке?

– Гм-м, да, пожалуй. Но такие вещи меня расстраивают.

– Это выбило тебя из колеи, да? – с неожиданным сочувствием произносит она и поднимается на ступеньку выше. – Ты говорила ему, что учишься играть на арфе? Возможно, это стало бы для него приятным сюрпризом и улучшило бы ситуацию.

– Не думаю, – бормочу я.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? Ты выглядишь растерянной. Если хочешь, можем перенести урок.

– Нет, все хорошо. Я только… – Я жестом указываю на ванную, ныряю в нее и захлопываю за собой дверь с более громким стуком, чем хотелось бы. Из зеркала на меня таращится мое отражение, стыдливо окрашенное в багровый цвет. Я сбрызгиваю лицо холодной водой. У меня трясутся руки. Я злюсь на себя. Более того, я с треском провалила свою миссию.

Возможно, я неправа. Но с другой стороны, размышляю я, логично, что в спальне Рода не станет выставлять напоказ свою тайну, особенно если предположить, что в эту спальню наведывается Дэн… или кого-либо еще. Я уже не знаю, во что верить, а во что нет.

Я снова бросаю взгляд на свое отражение. И прикусываю губу.

* * *

Я швыряю в мусорное ведро бутылку и с удовлетворением слушаю, как она разбивается. За ней – еще одну. Разбивать и ломать вещи – прекрасная терапия. Слава богу, что есть центры утилизации. Слава богу, Клайв в эти дни пьет много пива. Меня ждет еще много бутылок.

Я ее ненавижу. Я не должна этого делать. Но я ее ненавижу.

Я чувствую себя зверем в клетке, грызущим решетку. Опухшие глаза слезятся. Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, после чего достаю из полиэтиленового пакета еще одну бутылку. И со всей силы швыряю ее в мусорное ведро. За ней следуют еще три бутылки, они разлетаются вдребезги, их звон болезненно рассекает воздух. Затем я останавливаюсь и снова дышу.

Опоздавшие покупатели спешат мимо по пути на автостоянку. Я поднимаю взгляд и внезапно замечаю небо. Надо мной – бескрайнее, сверкающее пространство. Яркие громады облаков с медной каймой плывут по глубокой, шелковистой синеве. Я на мгновение представляю, что и сама плыву среди этих облаков; купаюсь в свете, скользя по воздуху под звуки арфы. Рядом плывет Дэн. Чувство вины, мой постоянный спутник, говорит мне, чтобы я прекратила вести себя как идиотка и прогнала этот романтический образ. Но я не хочу его прогонять, я хочу, чтобы он хранился здесь, в моем сердце. Я позволяю своему взгляду задержаться на небе еще на пару мгновений, а потом вспоминаю о Роде. И разбиваю еще одну бутылку.

Я отчаянно пытаюсь докопаться до тайны Роды. Если моя теория верна, то она имеет для Дэна гигантское значение, поскольку может изменить его жизнь, а он об этом даже не догадывается. Но мне не хватает соответствующей информации. Если бы мы были близки, я бы подошла к Роде и спросила все у нее напрямую, но мы с ней далеко не подруги и не думаю, что когда-нибудь сблизимся.

Погруженная в свои мысли, я возвращаюсь к машине. Я рабыня своего любопытства. Оно заставляет меня терзаться одними и теми же вопросами. И я не успокоюсь, пока не получу ответы.

* * *

Мява выглядит спокойной и задумчивой. А Кристина – нет. Она порхает по кухне, как тревожная бабочка.

– Она швейцарка, так что, скорее всего, у нее странные гастрономические предпочтения. Как думаешь, жаркого с орехами на рождественский ужин будет достаточно или нет? Алекс говорит, что она неприхотливая, но Алекс далеко не самый проницательный человек. И он смотрит на нее влюбленными глазами, да еще и через розовые очки.

Я пытаюсь ее успокоить. Это здорово, что сын собирается привезти домой на Рождество свою девушку.

– А вдруг я ее возненавижу? Или вдруг она меня возненавидит?

– Никто не сможет тебя возненавидеть, Кристина!

– Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой! – Она тянется за сигаретой и едва заметно морщится. Я чувствую, что за ее жизнерадостностью скрывается глубокая, щемящая печаль. Недавно она попробовала онлайн-знакомства и встретилась с целым рядом неудачников и разного рода неподходящих типов. Затем в попытках заполнить пустоту она связалась с одним из своих бывших – только для того, чтобы услышать: «Кристина, я не хочу тебя в своей жизни. Отвали!» Я не знаю, почему ей так не везет с мужчинами. У нее привлекательная, даже экзотичная внешность, и с ней весело. Возможно, она для них слишком сильная.

– Давай наконец-то поговорим о тебе! – восклицает подруга и садится в кресло. – Ты уже рассказала Клайву об арфе? Ты хочешь, чтобы я продолжала врать о своей опасной ране от консервного ножа?

– Да, пожалуйста, продолжай врать, – киваю я. – И нет, я никому не рассказывала об арфе. Только тебе.

Она выглядит польщенной.

– Мява, – она хватает на руки сопротивляющегося зверька и едва не подпаливает его сигаретой, – она никому не сказала, кроме меня! Даже твоей сестре? – добавляет она, с подозрением глядя на меня.

– И ей тоже нет. Вик разболтает все мужу, и это может как-нибудь дойти до Клайва.

– Даже если и так, что будет?

Я делаю глубокий вдох.

– Мне нужно действовать осторожно. Ты же знаешь, каким может быть Клайв!

– Да, знаю: он кисло-сладкий. Все прекрасно, когда он веселый, но когда он сердится… – В ее глазах мелькает тревога. – Элли, ты же знаешь, что играешь с огнем. Клайву это не понравится. А вечно держать все в секрете не получится.

Я не хочу об этом говорить. Я не хочу думать о последствиях.

– Кстати, о секретах. Я кое-что узнала о Роде, – говорю я Кристине. – Ну, по крайней мере, я думаю, что узнала.

– Что именно?

– Что-то важное. Но мне еще нужно проверить. Возможно, потребуется твоя помощь.

– Расскажи подробнее, – просит она.

21

Дэн

Я делаю восемь бутербродов. Я вырезаю их в форме ромба, потому что Элли говорит, что разнообразие добавляет жизни остроту.

Пока мы едим бутерброды, она спрашивает, знаю ли я о концерте Косули, который состоится на следующей неделе.

Я говорю, что да, знаю.

– Ты на него пойдешь? – спрашивает она.

Я отвечаю так: я говорю, что в прошлом ходил на все концерты Косули, потому что она хотела заручиться моей поддержкой, и что она играла так, что ее всегда было приятно слушать. Однако что не доставляло мне особого удовольствия, так это то, что на ее концертах всегда собирались огромные толпы людей.

В людях нет ничего плохого, когда они сидят рядами и спокойно слушают музыку. Но они становятся проблемой во время антрактов, когда наполняют зал какофонией своих громких голосов, произнося слова и предложения. Меня это разрывает на части. Поэтому всегда, когда я ходил на концерты Косули, я по возможности бронировал место в самом заднем ряду. В последнюю минуту перед антрактом я вскакивал и бежал в свой «Ленд Ровер». Снова садился на место я только тогда, когда начиналась вторая половина концерта, но как только она заканчивалась, я опять стремглав выбегал из зала. Вся эта беготня утомляла. Кроме того, мне приходилось быть очень точным во времени, и Косуле тоже. Но иногда она эту точность не соблюдала. И это приводило к проблемам.

В конце концов Косуля сказала, чтобы я прекратил мучиться. Посещение этих концертов стоило мне больших усилий, и она объяснила, что я ей больше не нужен. Более того, мое присутствие начинало ее напрягать. А напрягаться перед тем, как выступить с арфой перед публикой, было для нее более чем некстати.

Так что я уже пять лет не был ни на одном из ее концертов.

Элли созерцает бутерброд в форме ромба. Внутри него хумус. Она поднимает бутерброд и произносит странные слова:

– Скажи мне, Дэн. Рода действительно твоя девушка?

Я растерянно моргаю.

– Не обижайся, – спешит добавить она, – но вы редко видитесь, учитывая, что географически вы находитесь не так уж далеко друг от друга. Судя по всему, ей не хочется приезжать сюда, даже чтобы заниматься со мной на арфе; все наши занятия проходят в Тонтоне. Я думала, что будет здорово, если у нее появится еще один повод приехать к тебе, но нет. А когда в тебя стреляли, она ни разу не приехала, чтобы тебя проведать. – Она нахмурилась. – Мне просто интересно. Влюбленные обычно прилагают немного больше усилий, чтобы как можно чаще находиться рядом. – Она машет бутербродом в воздухе, и кусочек хумуса выпадает ей на колени. Она достает из кармана салфетку и вытирает ноги. – Извини, Дэн, это не мое дело, но я не могу не удивляться.

Я молча откладываю бутерброд, который держал в руках, и погружаюсь в размышления.

– И еще кое-что, – говорит Элли и останавливается. Я слишком занят мыслями о Косуле, чтобы уделять внимание Элли, но чувствую, что она пристально изучает мое лицо. – Нет, пока хватит, – бормочет она.

Двадцать минут спустя я слышу, как она говорит, что ей пора идти, и просит меня беречь себя, а потом она похлопывает меня по плечу и уходит. А я все сижу и думаю.

Я думаю и думаю.

После этого я спускаюсь вниз. Мне пора заняться арфой Фифи, потому что напористый мужчина по имени Майк Торнтон привез в Амбар «Арфа» яблоневую древесину и хочет, чтобы я еженедельно отчитывался о проделанной работе. Но я не в настроении начинать новую арфу. Я устанавливаю двенадцать струн на свою почти готовую арфу Пустельга и понемногу их натягиваю, продолжая напряженно размышлять. В частности, я думаю том, что это значит – быть парнем и девушкой.

Через два часа я звоню Косуле и спрашиваю ее, могу ли я по-прежнему считать ее своей девушкой.

– Нет, Дэн, – отвечает она. – Нет, не можешь. – Ее голос прозрачный и чистый, как град. – Уже много лет как нет.

* * *

Мне стало грустно. Так грустно, как никогда. Грусть пережевывала меня и проглатывала, по кусочку. Мне было так грустно, что хотелось весь день гулять, глядя на деревья и собирая камешки, но я не мог. Нога не позволяла.

Я также жалел, что Косуля не сообщила мне эту новость раньше. Если она уже много лет не была моей девушкой, то почему не поставила меня в известность? Насколько я помню, расставания у нас не было, потому что такое я бы запомнил. Я не смотрю телевизор, за исключением тех случаев, когда приезжаю навестить свою сестру Джо, но когда люди на экране расстаются, они кричат и швыряют друг в друга тарелки. Косуля ни разу не кричала и не бросала в меня тарелки. А я вообще ни разу в жизни не кричал и ничего не бросал. То есть иногда я бросал камешки по воде, а однажды, мальчишкой, бросил теннисный мяч, но вряд ли это имеет значение. Во всяком случае, тогда я еще не был знаком с Косулей.

Когда я спросил по телефону, почему мы больше не вместе, Косуля ответила, что отношения не моя сильная сторона. Что в этом нет моей вины. Что я просто сделан из другого теста.

Возможно, я должен был заметить, что у нас проблема. Я должен был догадаться. Но догадываться – это не мое. Я не силен в догадках, не так, как другие люди. Я изготавливаю арфы, а не теряюсь в догадках.

Интересно, есть ли у Финеса такие проблемы с личной жизнью? Сомневаюсь. Время от времени к нам залетает несколько фазанов, и Финес, кажется, прекрасно с ними ладит.

Сегодня мне все-таки удалось добраться до леса. Я прислонил костыли к стволу высокой широкой сосны и прислонился к ней сам. Я думал о Косуле. Я думал о наших отношениях, в существование которых столько лет зря верил. Я задавался вопросом, сколько именно лет я обманывался. Три? Четыре? Пять? Прямо передо мной возвышался громадный коричневый муравейник, но я так напряженно размышлял, что даже не удосужился сосчитать муравьев.

Моя голова была забита воспоминаниями о том, как мы с Косулей познакомились. Она вошла в амбар в поисках арфы. Волосы у нее были желтые, как первоцвет, блестящие и густые. Ее сияющие глаза поражали своей синевой. На ней был кремовый жакет с восемью пуговицами и темно-синие обтягивающие брюки. Она сверкнула своими глазами, взъерошила волосы цвета примулы и все повторяла и повторяла мое имя.

– О, Дэн, я никогда не видела таких красивых арф, – сказала она.

– О, Дэн, какое прекрасное место для жизни! – сказала она.

– Дэн, ты потрясающий! – сказала она.

– Дэн, я так рада, что нашла тебя! – сказала она.

Она поиграла на всех моих арфах, исследовала их, одну за другой. Она играла очень красиво, каждая нота была на своем месте. Каждая нота словно выхватывала, цепляла что-то глубоко внутри меня. Казалось, что мои арфы и ее пальцы созданы друг для друга.

Я какое-то время вспоминал об этом, а потом стал думать о том, как часто она возвращалась в амбар, чтобы посмотреть на мои арфы, и каждый раз, приходя, она стояла очень близко ко мне, гораздо ближе, чем я привык. Я делал для нее бутерброды: то с яйцом, кресс-салатом и сыром горгонзола, то с мармеладом. И она смеялась. Она съедала пару бутербродов, но большинство из них съедал я. Она долго выбирала себе арфу, потому что, по ее словам, все они были отменного качества. Даже после того, как она наконец купила одну из них (в то время я не подумал о том, чтобы подарить ей арфу) и отвезла ее домой, она все равно приходила каждый день, чтобы навестить меня, постоять рядом и посмеяться над моими бутербродами.

Иногда мы вместе ходили в сад или немного вверх по аллее, хотя ее туфли не годились для прогулок по неровной, ухабистой почве, потому что у них были маленькие каблучки. И вот однажды (стояла жаркая августовская среда, вокруг нас летали и гудели шмели, а мы сидели под вишневым деревом) она прижалась к моим губам. Я прижался губами к ее губам, иначе бы потерял равновесие и упал. Мы долго прижимались губами к губам, после чего обнаружили языки. После того, как мы поигрались языками, она взяла меня за руку и повела в амбар. Я поднялся следом за ней по семнадцати ступеням и прошел через маленькую комнату в мою спальню. В моей спальне она начала раздеваться и раздевалась до тех пор, пока на ней ничего не осталось. Я не знал, что мне делать, смотреть или нет, прикасаться или нет. Но она дала ясно понять, что мне следует делать и то, и другое. Что я и сделал.

После этого я проделывал это много раз.

После нескольких месяцев изобилия таких встреч их внезапно стало меньше. Косуля приходила ко мне все реже, а когда я предлагал навестить ее, отвечала, что это неудобно. Она заговорила о том, что ей необходима смена обстановки. Я сказал, что обстановка в Эксмуре постоянно меняется, и спросил, какие еще изменения ей нужны. Она вздохнула и ответила, что ненадолго уедет. А точнее, на довольно длительный срок. Она сказала, чтобы я не беспокоился, что я могу всегда выйти с ней на связь, ведь она будет путешествовать по разным странам. Но когда вернется, она сразу придет ко мне.

Я ждал. И ждал.

Спустя долгое, долгое время она все-таки ко мне пришла.

– Привет, Дэн, – сказала она, войдя в амбар. Волосы у нее стали короче, а на лице появилось больше макияжа.

– Здравствуй, Косуля. Вот и ты.

– Да, вот и я.

Оглядываясь назад, я понимаю, что, вероятно, мне следовало расспросить ее о том, как прошло ее путешествие, но я этого не сделал. Я был слишком занят мыслями о том, собирается ли она снять с себя всю одежду.

Однако ее одежда осталась на ней.

Какое-то время она бродила среди арф и задумчиво перебирала струны. Затем поцеловала меня, мимолетно, странно, непривычно (вообще не используя язык), и сказала, что ей лучше уйти. Родители приготовили запеканку и ждали ее к ужину.

Оглядываясь назад, можно предположить, что это и был тот самый день, когда мы расстались. Но криков и разбрасывания тарелок точно не было. Поэтому я и продолжал думать, что она по-прежнему моя девушка.

Когда я прислонился к сосне, меня осенило, что мы с Косулей не ложились в постель уже пять лет. Возможно, в этом-то и была проблема. Было приятно находиться с ней в постели, но такая возможность в последнее время все не появлялась. Может, мне следовало предложить?.. Что должен делать мужчина? Был бы жив отец, я бы спросил у него, но его нет, поэтому спрашивать мне не у кого.

Вернувшись в амбар, я позвонил моей сестре Джо и задал этот вопрос ей.

– Ага! – ответила она.

Я повторил свой вопрос о том, что мне делать.

– Перестань хандрить и подумай: «Все к лучшему!» – ответила она.

Возможно, это был и хороший совет, но он оказался не таким полезным, как я надеялся. «Что» сильно отличается от «как».

Я подумал о Томасе. Он постоянно ссорится со своей женой Линдой, но никак с ней не расстанется. Он, безусловно, эксперт в таких делах.

Я позвонил ему.

– Косуля больше не моя девушка, – сообщил я.

– О, дружище, какое невезение, – произнес он. – Мне жаль, приятель. – Затем он добавил: – Но должен сказать тебе честно: я думал, что ты счастливчик, раз у тебя все так хорошо и это «хорошо» длится так долго.

– Очевидно, мы расстались много лет назад. Думаю, лет пять назад.

В трубке раздался тихий свист.

– «Оленья голова»? – предложил он.

– Хорошая идея, – согласился я.

– Но на этот раз за рулем ты, – добавил он. – Ты ведь уже можешь водить машину, не так ли, приятель?

Я ответил, что могу. И сел в «Ленд Ровер».

22

Элли

Это фото… Никак не могу перестать о нем думать. Дэн и Рода выглядели вместе так очаровательно, так романтично и… гармонично. Я не могу этого отрицать: как пара они прекрасно смотрятся. Он – красавец-мастер, она – прекрасная арфистка. Оба творческие, обаятельные, а их отличия только обогащают их союз. Он прямолинеен и упрям, она практична и амбициозна.

Забыв на минуту о своих чувствах, я замечаю, что отношусь к Роде предвзято. Разве она не была добра ко мне во время всех этих уроков игры на арфе? Разве не помогала мне терпеливо и кропотливо овладеть этим мастерством? Разве она не относилась с пониманием к тому, что я каждый день общаюсь с ее парнем? Мне так хотелось, чтобы она была недостойной Дэна, черствой и противной, что все, что все ее слова и действия я подвергала собственной интерпретации. Потому что я сама хотела быть хорошей. Да, она обладала красотой и талантом, но разве я не могу хотя бы попробовать с ней посоперничать? Очевидно, нет.

Я надеялась, что отношения Дэна с Родой существовали скорее в его голове, чем в реальности, но за последнюю неделю я все больше и больше думала о фотографии и пришла к выводу, что я, вероятно, ошибаюсь. В мире каких только отношений нет. То, что Дэн и Рода ведут себя так своеобразно, не означает, что их не связывает сильное и глубокое чувство.

Я ловлю себя на том, что кусаю щеку изнутри с такой силой, что чувствую кровь.

Я не могу и не должна в это вовлекаться. Может, музыка так на меня действует? Музыка вызывает сильные эмоции. Заставляет нас чувствовать то, что мы не должны чувствовать. Красота и прелесть арфы перенесли меня в волшебную страну, и границы реальности стерлись. Я позволила себе увлечься. Я замужняя женщина. У меня есть Клайв, и мы обещали быть вместе и в горе, и в радости, и всю жизнь, пока смерть не разлучит нас. Я вспоминаю те дни, когда Клайв поддерживал меня, пока я работала в библиотеке. Сейчас мы уже не так близки, но за эти годы он очень много мне дал. Он придал моей жизни стабильность, поместил в определенные рамки, без которых я бы пропала. Я должна попытаться вернуться на путь истинный.

* * *

Я делаю это в качестве одолжения Клайву. Он делает это в качестве одолжения своему коллеге Энди. Энди делает это для себя. Энди встретил девушку, которая не пойдет с ним на первое свидание в одиночку. Она настояла на том, чтобы он пригласил какую-нибудь знакомую пару. По какой-то причине на роль этой пары были выбраны мы с Клайвом.

Я испытываю к девушке симпатию. Энди я знаю плохо, но он производит впечатление большого и грубоватого типа. Может, ей страшно, а может, она мудрая. Без сомнения, она получит о его характере более полное представление, если увидит, как он общается с друзьями, а не любезничает с ней один на один.

Я хоть и заинтригована, но не могу сказать, что с нетерпением жду этой встречи.

– Спасибо, детка! Ты у меня звезда! – кричит Клайв и, не расстегивая, натягивает через голову свою лучшую рубашку.

Я не чувствую себя звездой.

Я не знаю, насколько нарядно стоит одеваться. Да, этот вечер посвящен не нам, но было бы неплохо немного постараться ради Клайва. А еще это будет шанс узнать чуть больше о его жизни в офисе. Если не считать жалоб на злого начальника, он мне о работе почти не рассказывает. Он держит свою работу подальше от меня, точно так же, как я держу свою игру на арфе подальше от него.

В итоге я выбираю образ в стиле бохо-шик: элегантные бежевые брюки с узорчатым шифоновым топом и шарфом.

Подходящим местом для встречи Энди и его спутница посчитали паб на берегу моря в Майнхеде. Окна выглядят грязными, а за обшарпанной синей дверью стоит куча горшков с омарами. Как только мы переступаем порог, в нос нам ударяет резкий запах рыбы и уксуса.

– Что будешь пить, детка? – спрашивает Клайв, подходя к тускло освещенному бару. Я заказываю белое вино. На барном стуле лежит газета.

– О, смотрите! Леска!

Я беру газету и листаю. На каждой странице есть по крайней мере три фотографии коренастых бородатых мужчин, держащих в руках гигантскую трофейную рыбу. Один из них имеет поразительное сходство с Энди.

Как по команде, позади нас раздается голос:

– Эй, Клайв, старичок! А кто это? Неужели прелестная Элли-красавелли! Как дела, Эллс?

Я и забыла, какой он назойливый. Я сразу становлюсь предельно скованной.

– Все хорошо, спасибо, Энди.

Он хватает Клайва за руку.

– Спасибо, что пришел, дружище! Позвольте представить вам неповторимую Сандру!

«Неповторимая» – это, конечно, громко сказано. У Сандры пара лишних подбородков, хитрые маленькие глазки и нос, который выглядит так, будто его долго прижимали к каким-то предметам. Скорее всего, к витринам, думаю я. Ее волосы завиты и обильно покрыты лаком. Она втиснула свои телеса в обтягивающее платье, которое с трудом справляется с ее широкими пропорциями. Акры гладкой, блестящей плоти вываливаются наружу. Понятно, почему она нравится Энди. Уж точно не из-за ее мозгов.

Такая наружность не означает, что у нее вообще нет мозгов, спешу напомнить я себе. У нее может оказаться диплом Кембриджа по астрофизике. После моего предубеждения в отношении Роды я не позволю себе делать какие-либо несправедливые суждения. Однако я чувствую, что Сандра с ходу составляет обо мне свое мнение и не испытывает при этом угрызений совести. Позже, когда она будет рассказывать о вечере своим подругам за бокалом джина с тоником, она наверняка обзовет меня «квадратной» и «высокомерной». А пока мы сладко улыбаемся друг другу.

По крайней мере, у нас сразу находится о чем поговорить.

– Энди, смотри! Я нашла твою фотографию. – Я протягиваю ему разворот Лески, чтобы все могли посмотреть. Мы вчетвером заливисто хохочем. Лед тронулся.

– Вот это да! А что, похоже на меня, не так ли? – Он подносит фотографию так, чтобы она оказалась возле его лица, и делает такое же выражение, как у мужчины с фото. – Если бы у меня сейчас в руках была рыба, вы бы не заметили разницы.

– Возможно, Сандра станет твоей рыбкой, – по-мальчишески дерзко предполагает Клайв.

– Ты будешь моей рыбкой, Сандра? – с мольбой обращается к ней Энди.

Она надувает щеки, открывает и закрывает рот. Я должна отдать ей должное: она отличный пародист.

Но с этого момента все катится к чертям. Я стараюсь изо всех сил, но вечер вызывает во мне все более и более сильное желание оказаться где угодно, только не здесь. Мы садимся за столик в углу так, чтобы Сандра могла видеть море, а Энди – Сандру. Нам приносят еду, и мы начинаем мужественно с ней сражаться. По мне, так порции здесь чересчур большие, а блюда безвкусные. Сандра запихивает в рот треску и жареный картофель и бормочет что-то о том времени, когда ее двоюродный брат участвовал в шоу Х-фактор (…и там был Саймон Коуэлл, о, господи!). Энди смотрит на нее и вставляет сухие комментарии. Она визжит от смеха. Я задаю странные вопросы и пытаюсь изображать вежливый интерес. Клайв то соревнуется с Энди, то ухмыляется мне. Но как бы я ни старалась этого не делать, я все равно думаю о Роде и о том, что она скрывает… или не скрывает.

– Ты такая тихая, Элли-красавелли! В чем дело? – в конце концов спрашивает Энди.

– Я в порядке, просто немного устала, вот и все.

– Скоро я отвезу тебя домой, – обещает Клайв, встает и покупает еще одну порцию выпивки. Я стараюсь сохранять на лице приятную улыбку.

Двадцать минут спустя Энди и Клайв обмениваются оскорблениями в адрес своего босса, в то время как Энди и Сандра трутся ногами под столом.

– Пойду отолью, – объявляет Клайв и встает. – Я ненадолго. Охраняйте мое пиво!

Энди начинает отпускать рыбные шуточки.

– Как ты назовешь одноглазую рыбку?

Сандра не знает, а знаю ли я, не имеет значения.

Он отвечает, и Сандра смеется так, что у меня болят барабанные перепонки.

– На жердочке сидят два попугая. Первый говорит…

Проходит официантка.

– Можно забрать? – спрашивает она меня, указывая на пивную кружку Клайва.

– Да, – говорю я, прежде чем успеваю опомниться. Она ставит кружку на угол подноса и исчезает.

– А ты смелая, – говорит Энди, глядя на меня.

Сандра наклоняется через стол и смахивает наманикюренным ноготком крошку с его бороды.

– Полагаю, там поглубже может быть еще что-нибудь, если тебе не сложно проверить… – игриво мурлычет Энди.

В этот момент возвращается Клайв.

– Что за… Кто забрал у меня пиво? – Сандра указывает на официантку, которая протирает соседний столик. – Какого черта ты позволила ей его забрать? – грохочет он.

Энди ухмыляется, а Сандра хихикает.

– Там пива-то осталось на донышке, да и нам уже пора, – говорю я. – Клайв, поехали домой. Я уверена, что Энди и Сандра справятся и без нас. – Энди лукаво подмигивает мне и тянет вверх большой палец, а Сандра с надеждой смотрит на Клайва. Но тот кипит от злобы:

– Боже, Эл, я чертовски хотел этого пива. Не могу поверить, что ты так поступила!

Отнять у него пиво – значит открыть напичканный демонами ящик Пандоры. Я съеживаюсь под градом ругательств. От унижения к лицу приливает кровь. Даже Энди и Сандра чувствуют себя неловко. Часть меня хочет взять ему еще одно пиво, чтобы искупить свои грехи, но часть говорит нет. Нельзя допускать, чтобы он всегда побеждал.

Клайв везет нас назад, хотя он выпил больше допустимого. Протестовать бессмысленно, но я цепляюсь за ремень безопасности, когда он с визгом заезжает за полосы. Таким он будет до утра, а возможно, и завтра тоже. Я чувствую угрызения совести, но совсем не в такой мере, как следовало бы. Где-то в глубине натянута непослушная, упрямая тонкая нить триумфа. Я отчаянно нуждалась в пространстве для размышлений, и теперь оно у меня есть.

Несмотря на усталость, мысли не отпускают. Мне нужно решить, продолжать свое расследование или оставить всех в покое. Пожалуй, мне следовало бы оставить все как есть… но я знаю, что не смогу.

23

Дэн

Как я мог так ошибаться? И так долго? Рода говорит, что я сделан из другого теста. Возможно, я просто не создан для того, чтобы иметь отношения с девушкой. Возможно, я не до конца понимаю, как устроен мозг у девушек, и поэтому девушкам со мной быстро надоедает, и они не хотят быть со мной.

Возможно, мне суждено прожить жизнь в одиночестве. Это похоже на правду.

Косуля – не моя девушка, совсем не моя. Я снова и снова повторяю про себя эту фразу. В моей жизни образовалась глубокая дыра. Я каждый день подолгу слушаю музыку, не только потому, что хочу, но и потому, что должен. Музыка помогает заполнить пустоты, которые оставляют после себя люди.

Дыра, оставленная Косулей, напоминает мне о двух других самых больших дырах в моей жизни; одну из них оставила после себя мать, другую – отец. Об отце я думаю чаще всего. Может быть потому, что мы с отцом вместе открывали для себя мастерство изготовления арф. В отличие от мамы (которая была больше озабочена тем, чтобы подстроить меня под шаблон идеального сына, под который я никак не подстраивался, как бы она ни старалась) папа всегда хотел заниматься тем, что делало меня счастливым. Тему отцов я обсуждал с Элли, эксмурской домохозяйкой. Элли согласилась с тем, что отцы очень важны. Нам обоим грустно от того, что наши отцы больше не с нами.

После того, как мой отец погиб в автокатастрофе, у меня возникли проблемы с руками. Они отказывались делать то, что я от них хотел. Они дергались и извивались. Когда я пробовал что-то нарисовать, распилить, просверлить или склеить, мои руки меня не слушались и метались из стороны в сторону. Я сильно порезал средний палец правой руки на ленточной пиле. Изготавливать арфы стало невозможно. Ситуация продолжалась ровно три недели и четыре дня, а это очень долгий срок для того, чтобы не делать арфы. И все это время я и моя сестра Джо слушали музыку.

Мы занимались этим непрерывно. Мы слушали оркестры и струнные квартеты, оперы и джазовые трио, регги и хип-хоп. Мы слушали Вивальди, Бетховена, Форе, Палестрину, Джоан Баэз, Стинга, Led Zeppelin и саундтрек к «Звездным войнам». Некоторые музыкальные произведения было тяжело слушать, другие были мягкими и действовали на нас успокаивающе. Все они были необходимы. Иначе все внутри нас превратилось бы в прах. Мы слушали музыку вместе и по отдельности. Моя сестра Джо плакала часами, а потом продолжала слушать. Я выходил гулять, потом слушал снова. Так мы и выжили.

После музыкальной терапии мои руки успокоились. Следующие полгода я только и делал, что изготавливал арфы, непрерывно, останавливаясь только для того, чтобы поесть и поспать. Я мастерил самые экзотические и необычные арфы: крошечные и изящные, огромные и громкие, арфы всевозможных причудливых форм.

В самый разгар изготовления причудливых арф умерла моя мать. И со мной произошло то же, что после смерти отца. Мои руки дергались и метались в течение трех недель и четырех дней. Я вновь поглощал музыку большими дозами, а после этого в кратчайшие сроки изготовил кучу арф. Необычных, экзотических, странных.

Причудливые арфы Джо продала так быстро, как только смогла. Она сказала, что нам нужны деньги, так как мы пока ждем так называемого завещания. Процесс, связанный с завещанием, шел неторопливо, так что мое остервенелое желание изготавливать арфы пришлось к месту. Одна из женщин, купивших причудливую арфу (на ней было вырезано семь полумесяцев, спадающих вниз по всей колонне), выложила на YouTube видеозапись своей игры на ней. Джо принесла в мастерскую свой ноутбук и показала это видео мне. Она сказала, что арфа и звучит необычно, и выглядит необычно. Сестра была уверена, что в ее звуках слышна скорбь. Я не знаю этого наверняка, но думаю, она была права.

* * *

Вечер с Томасом ознаменовался тем, что он много тряс головой, часто заказывал себе еще одну пинту выпивки и то и дело повторял слово «женщины!». Однако моему мозгу было по-прежнему трудно переключиться из состояния она-моя-девушка в состояние она-не-моя-девушка. Поэтому на следующий день я опять пошел в лес, опять прислонился к сосне и продолжил размышлять о Косуле. Я обдумывал все, что произошло между нами за последние шесть лет. Воспоминания были такими же ясными и четкими, как и всегда, но теперь я как будто смотрел на них через другую призму. Или как будто кто-то пришел и изменил все цвета.

Я долго стоял среди сосен и размышлял.

Сосны очень красивы, и у них есть аромат, который не перестает радовать мой нос. Они обрели здесь дом, но им не место в Эксмуре. Их посадили на его территории в сороковых годах двадцатого века, потому что людям нужна была древесина для строительства кораблей, чтобы они лучше боролись друг с другом, ведь тогда было военное время. Потом война закончилась, людям стало не до строительства кораблей, и они перестали друг друга убивать, но сосны продолжили расти.

Хотя я люблю сосны, у них есть два явных недостатка. Недостаток номер один – они создают много темноты. Когда сидишь под соснами, не можешь любоваться небом, поскольку оно закрыто их густой тенью. Недостаток номер два (вытекающий из первого) – под соснами не растут другие растения. Разумеется, нет. Лесная подстилка под соснами – это всего лишь старые, коричневые сосновые иглы, тысячи и тысячи игл.

Однако если вы отправитесь туда, где растут наши местные лиственные деревья, дубы, ясени, березы, орешник, боярышник, буки, вы увидите, что под их ветвями процветает все что угодно. Там вы сможете полюбоваться волшебной зеленью мхов и папоротников, ярко-белой ветреницей, акрами сияющих колокольчиков в мае и наперстянками в начале лета. А каждую осень деревья создают на земле собственный богато украшенный ковер из листьев ослепительных красок.

Через некоторое время я почувствовал, что мне хочется уйти от сосны, к которой я прислонился, поэтому я взял свои костыли и пошел дальше по лесной тропинке. Пение птиц стало громче, тропинка вывела меня из-под сосен, вокруг стало светлее, по обе стороны от меня появились березы и дубы. Они сбросили листву, но остались не менее прекрасными, чем раньше, поскольку теперь можно было разглядеть замысловатый узор каждой их веточки. Березы сияли серебристой белизной. Редкие желтые листья еще цеплялись за ветки, в то время как остальные уже опали и теперь кружились на ветру. В последний раз я любовался березами в тот день, когда сажал березовые семена для Элли, эксмурской домохозяйки. Береза – ее любимое дерево.

А потом я обнаружил, что березы проникли прямо в мое сознание, в мои мысли, и с того самого момента я больше не думал о Косуле. Ни капли.

Я думал об Элли.

Сначала я подумал о походке Элли. Она напоминает мне молодого жеребенка: иногда нерешительного и норовистого, не знающего, куда поставить ноги, затем внезапно переходящего на рысь или галоп и вскидывающего гриву, как будто его больше ничего не волнует. Неуклюжесть в сочетании с изяществом.

Затем я подумал о лице Элли. О том, как по-разному изо дня в день завиваются ее волосы. О мягкой линии ее носа. О ее губах, их уголки изгибаются то вверх, то вниз, а иногда губы открываются, и наружу выходят слова. Ее голос звучит певуче, мягко и порой приобретает вопросительную интонацию, даже если Элли не задает вопросы. Когда она говорит, все ее лицо оживает: скулы, ямочки на щеках, лоб, линия челюсти, дуги бровей. Ее глаза.

Ее глаза цвета папоротника-орляка в октябре. Иногда Элли смотрит прямо в мои глаза, иногда куда-то вдаль, словно что-то там ищет, а иногда ее глаза закрываются веками. Потом они открываются и снова фокусируются на моем лице, и я вижу, как в них отражаются самые разные вещи.

* * *

В следующий раз, когда я встречаю Томаса, я спрашиваю, что он думает о глазах Элли.

– Почему ты спрашиваешь об этом меня, приятель? – удивляется он.

Я говорю ему, что спрашиваю, потому что хочу знать ответ.

– Ну, в таком случае я бы сказал, что у нее хорошие глаза. Да, хорошие. Никаких вопросов, дружище. Элли Джейкобс – отличный экземпляр на роль новой подруги, точняк. Но ведь она уже замужем, не так ли?

Я подтверждаю, что Элли Джейкобс замужем.

Элли Джейкобс замужем, а я сделан из неправильного теста.

По крайней мере, нас объединяет музыка.

24

Элли

Клайв замолкает и замирает, не успев поднести вилку ко рту.

– Что за концерт?

Я наливаю на курицу еще немного подливы. Я тщательно сформулировала это предложение и настроила свой голос таким образом, чтобы вопрос прозвучал так, как будто я надеюсь на да, в то время как всем сердцем жажду услышать нет.

– Музыка арфы, – объясняю я. Слово «арфа» сейчас влечет за собой риски и наполняет меня не самыми приятными эмоциями, но я делаю все, чтобы оно звучало беззаботно и повседневно. Я тороплюсь выразить мысль до конца, прежде чем Клайв начнет делать саркастические намеки на эксмурских чудаков, которые направо и налево раздают арфы женщинам, с которыми только что познакомились. – Думаю, в основном это будет рождественская музыка. Гимны и прочее.

– Рождество с каждым годом будто начинается все раньше, – замечает он. – Не уверен, что уже готов к рождественским гимнам.

Я молча приступаю к разделке курицы на своей тарелке.

– Гм-м… в Тонтоне, говоришь?

– Да, в одной из церквей. Я возьму с собой и Кристину, она целую вечность нигде не была. – Я небольшими кусочками нарезаю картошку и макаю ее в подливку. – Наверное, будет слащаво и сентиментально, но ей такая музыка по душе. То есть нам обеим она по душе. Я думаю, тебе там тоже понравится, если… – Я замолкаю, продолжая отправлять к небесам немые мольбы. Решение снова использовать Кристину – это гениальный ход. Она с радостью согласилась со мной пойти, но ее присутствие нужно еще и для того, чтобы гарантировать отсутствие Клайва.

Он фыркает.

– Я бы пропустил ход, если ты не возражаешь, детка.

Я с облегчением выдыхаю. Хотя я знаю, что Дэна там не будет, после концерта я планирую поговорить с Родой, и было бы сложно объяснить Клайву, откуда я ее знаю, если я ее только что встретила.

– Нет, не возражаю, – смиренно произношу я. – Хотя бы с Кристиной наболтаюсь вдоволь, – комментарий, который убивает его последние сомнения.

– Как ее рука? – спрашивает он, засовывая в рот кусочек курицы.

Я почти забыла об этой выдумке.

– О, гораздо лучше. – Какое-то время придется держать его подальше от Кристины, на случай, если ему придет в голову осмотреть ее руку. – Думаю, у нее даже шрама не останется, – добавляю я, мысленно хваля себя за прозорливость.

– О, отличные новости. Это же надо было умудриться – разрезать себе руку консервным ножом. Только Кристина на такое способна.

– Да, согласна, это немного странно. – Я на мгновение задумываюсь, затем добавляю: – Это был такой старомодный консервный нож, который требует грубой силы. Она открывала им банку нута, и что-то заставило ее вздрогнуть (насколько я помню, внезапно сработала дымовая сигнализация), вот она и порезалась. Скверная история. По ее словам, вся кухня была в крови.

Клайв морщит нос.

– Это уже лишняя информация.

Он прав. Я только навлекаю на себя дополнительные проблемы. Теперь придется вкратце рассказать Кристине о специфике ее консервного ножа и дымовой сигнализации.

* * *

Ночь сырая, звездная и морозная. Дороги покрыты тонкой белой пленкой. Их пока ничем не посыпали, поэтому я еду с особой осторожностью, пока не оказываюсь на краю деревни Кристины, где дороги немного чище. Подруга выходит мне навстречу, с ног до головы укутанная в палантин и шарфы; на ее ногах модные ботинки. Она выглядит ярко и стильно, и я тотчас начинаю жалеть о том, что не уделила своему наряду должного внимания. Однако моя цель сегодня – не произвести впечатление на окружающих, а лишь встретиться с парой человек, если получится.

Автомобили еле-еле ползут по окраинам Тонтона. Мы опаздываем, и я не сразу нахожу нужную церковь, а потом оказывается, что рядом негде припарковаться. В конце концов я оставляю машину в четырех улицах от церкви, и мы с Кристиной бежим. Запыхавшись, мы вваливаемся в помещение перед самым началом концерта.

Мы проскальзываем на скамью ближе к задней стене. Я бегло озираюсь по сторонам. Вокруг полно пожилых пар, зато нет ни одного маленького мальчика.

Арфа Роды стоит впереди. Свет отражается от струн и окрашивает раму искрами янтарного цвета.

– Вау! – восклицает Кристина. – У тебя тоже такая?

– Да, почти, только поменьше, – хвастаюсь я.

Когда Рода выходит на сцену, зрители ахают. Она выглядит сногсшибательно. Золотистое платье подчеркивает изгиб ее бедер, подол наряда мерцающими слоями ниспадает на пол. Ее волосы, закрученные в одну идеальную спираль, свисают через плечо. Облегающие черные перчатки доходят до локтей. Она любезно улыбается и демонстративно снимает их, пальчик за пальчиком, после чего садится за арфу.

Когда она начинает играть, мы все переносимся в параллельную вселенную. Ноты взывают друг к другу, трепещут и эхом отражаются от сводов старинной церкви. Звучат аранжировки народных мелодий, классических пьес и знакомых всем рождественских гимнов, проникновенность каждой композиции усиливается благодаря волшебству арфы. Мы наслаждаемся каждой из них, от и до, без исключений.

– Боже, я в нее влюбилась! – шепчет мне на ухо Кристина.

– Заткнись и слушай, – шиплю я.

Не успеваем мы и глазом моргнуть, как наступает антракт. Зрители массово перемещаются в заднюю часть церкви, где подают глинтвейн.

Рода на какое-то время присоединяется к толпе, но я спешу прямо к ней. Ее успевает вовлечь в разговор невысокий остроносый мужчина. Ее друг-гитарист не пришел на концерт по причинам, о которых я могу только догадываться.

– Рода, это было фантастически, потрясающе! – вклиниваюсь я в их разговор. – Невероятно душевно!

Она склоняет голову набок.

– Спасибо, Элли.

– Позволь представить тебе мою подругу Кристину, она твоя большая поклонница. – Кристина бросает на меня косой взгляд, но пожимает руку Роде; ее браслеты звенят.

– А это Пит, – говорит Рода, указывая на миниатюрного мужчину. – Он играет на виолончели. – Я пожимаю ему руку, затем позволяю ему минутку поговорить с Кристиной, пока сама спрашиваю у Роды, пришли ли родители поддержать ее сегодня вечером.

– Да, конечно. Вон мама, она в темно-синей юбке и пиджаке. С ней папа, вон тот мужчина с лысой головой.

Вид у них дружелюбный, но они ни с кем не разговаривают. Они стоят неподвижно и неловко потягивают вино. Рода ловит взгляд матери и машет ей рукой. Мать одними губами произносит: «Молодец!»

Рода явно хочет возобновить разговор с виолончелистом Питом, которого взяла в оборот Кристина, поэтому я оставляю их троих, а сама подхожу к родителям.

– Ваша дочь очень талантлива, – начинаю я.

Они выглядят довольными, все как полагается.

– Я Элли, одна из учениц Роды по игре на арфе.

Мы жмем друг другу руки. Женщина передо мной высокая, тонкая и стройная, с телосложением, как у Роды. У нее аккуратно завитые волосы, а на носу элегантные очки. Мужчина, глава семейства, немного ниже ростом. У него блестящая лысина, но весьма широкие и кустистые брови. Единственная черта внешности, которую он передал Роде, – это ярко-голубые глаза.

– Вы давно учитесь играть на арфе? – спрашивает он.

– Нет, недолго, – отвечаю я. – Но должна отметить, что Рода прекрасный учитель. Я взяла у нее всего несколько уроков, но прогресс налицо.

Они говорят что-то вежливое, свидетельствующее об их интересе и признательности.

– Моя арфа очень похожа на ее. Она изготовлена тем же человеком, Дэном Холлисом, эксмурским мастером. Полагаю, вы его знаете? – закидываю я удочку и наблюдаю за их реакцией, за тем, как они украдкой переглядываются.

– Да, мы несколько раз встречались с Дэном, – говорит отец.

– Да, он замечательный мастер, – добавляет мать.

– О, не правда ли? А какой приятный человек! – подчеркиваю я. – Он был со мной так обходителен. И он так много думает о Роде… – добавляю я, намеренно сделав так, что моя фраза повисает в воздухе.

– О, неужели? – произносит мать ничего не выражающим тоном.

Я с энтузиазмом киваю.

– Он ее обожает!

Возникает неловкая пауза. Мне нужно добавить какой-нибудь случайный комментарий, чтобы побудить их выдать нужную мне информацию, но мозг никак не соглашается со мной сотрудничать.

– Они такая очаровательная пара! – выпаливаю я и тут же об этом жалею. В состоянии стресса я всегда прибегаю к грубым клише.

Отец вскидывает брови. Мать поджимает губы и смотрит на меня прищуренными глазами.

– Еще стаканчик, дорогая? – предлагает отец.

– Да, было бы весьма кстати, – отвечает она, протягивая ему свой пустой бокал.

– Вам принести второй, э-э…

– Элли, – напоминаю я ему.

– Ну так как, Элли?

– Нет-нет, не нужно, спасибо. Мне еще домой ехать. Нужно быть осторожной.

Он исчезает в толпе, чтобы пополнить запасы напитков.

– Я живу довольно далеко отсюда, – объясняю я. – А вы, полагаю, местные. Вы из Тонтона, да?

– Да, мы живем совсем рядом, – отвечает мать. – До Роды нам рукой подать, что приятно. Можем встречаться с ней в любое время, когда она не занята игрой на арфе.

– Как же хорошо, когда родные рядом. Я почти не вижусь с мамой; она живет в Йоркшире, гораздо ближе к моей сестре, чем ко мне.

– Ах, вот как?

– Да. Жаль, что мы обе не можем быть рядом с ней. Связь с родителями так важна, не правда ли?

Она натянуто улыбается и бросает взгляд в сторону Роды, но ничего не говорит.

– А еще, должно быть, очень удобно жить рядом с магазинами, здесь, в Тонтоне, – бормочу я. – Мне приходится проезжать много миль только для того, чтобы купить пакет молока. Но позвольте заметить, что там, где я живу, прекрасные пейзажи; я люблю Эксмур. Но порой думаю, что было бы здорово находиться чуть ближе к цивилизации.

– М-м-м, да, я согласна, – со скучающим видом бормочет она. – Простите, но мне нужно пойти перекинуться парой слов с дочерью.

Она направляется к Роде и ее другу-виолончелисту. Кристина исчезла; наверное, вышла на улицу покурить. Я возвращаюсь на нашу скамью дожидаться второй половины концерта. Я сижу, нервно пощипывая брови. Должен же быть способ найти ответы на мои вопросы; иначе они будут вечно меня одолевать. Такими темпами я останусь совсем без бровей.

– Ты что-нибудь узнала? – спрашивает Кристина, плюхаясь рядом со мной.

– Недостаточно.

Я скрещиваю руки на груди. Мало-помалу моя тревога перерастает в упрямую решимость.

* * *

– Но машина там, не так ли? – Кристина вечно сомневается в своем чувстве направления, и часто не без оснований.

– Да, но пока мы идем не к машине, – отвечаю я sotto voce[11].

– Что?! Почему?

– Я следую за ними. – Родители Роды идут впереди, под ручку. – Мне нужно узнать, где они живут.

– Разве нельзя просто спросить?

– Ну, я бы так и сделала, но возможности не представилось, и мне нужно соблюдать осторожность.

– К чему такая спешка, Элли? – Кристина бросает на меня недоуменный взгляд.

– Это кажется безумием, но я не могу отрицать факты. Рода и Дэн вместе уже много лет. В какой-то момент она прибавила в весе и на какое-то время исчезла. И теперь она и ее родители что-то от него скрывают. Кристина, Дэн мой… мой друг, мой милый, прекрасный, добросердечный друг, и эта несправедливость по отношению к нему сводит меня с ума. Мне нужно знать правду. Стой! – Я опускаю ладонь ей на плечо. Пара садится в белую «Тойоту».

– Кристина, подожди здесь!

– А?

– Запомни номерной знак и скажи мне, в какую сторону они поедут!

Я разворачиваюсь и бегу обратно по улицам к тому месту, где припаркована моя машина. Тяжело дыша, я запрыгиваю в нее, разгоняюсь и мчу на максимальной скорости к тому месту, где меня ждет подруга. Слава богу, на здешних дорогах нет льда. Я могу только надеяться, что родители Роды не гонщики. Доехав до Кристины, я наклоняюсь и открываю для нее дверь. Она запрыгивает в машину.

– Они поехали вниз и в конце повернули налево! – кричит она. – Цифры я не запомнила, но буквы были BLT. По крайней мере, это было легко запомнить.

Я несусь по улице. Мы заворачиваем за угол и видим заднюю часть белого автомобиля, исчезающего в другом переулке. Я поворачиваю за ним. На номерном знаке буквы BLT.

– Молодец, Крис! Отличная детективная работа!

– Спасибо, мой дорогой напарник! Но…

– Расскажу тебе позже… Возможно, сначала мне придется заняться легким шпионажем.

Она смотрит на меня, вытаращив глаза.

– Кто ты такой, черт возьми, и что ты сделал с моей подругой Элли?

Я следую за «Тойотой», делаю еще несколько поворотов на улицах Тонтона и проезжаю мимо ряда отдельно стоящих респектабельных коттеджей. Автомобиль сворачивает на подъездную дорожку одного из домов ближе к концу ряда. В палисаднике растет высокая ива, которая слегка заслоняет что-то еще, что вызывает у меня интерес. На табличке на воротах написано: Суондейл.

– Суондейл. Я это запомню.

* * *

Еще одна поездка в Тонтон, на этот раз в одиночестве и при дневном свете. Клайв сказал, что по дороге с работы заглянет в спортзал, так что, надеюсь, он не заметит, что я снова куда-то уехала.

По ощущениям поездка занимает целую вечность. Как и ожидание.

Перед глазами проносятся видения.

И вдруг все заканчивается. Я узнаю то, что хотела знать. Чего я теперь не могу не знать. То, что меня трогает, беспокоит и пугает. И я должна решить, что с этим делать.

25

Дэн

На Элли, эксмурской домохозяйке, была шерстяная зеленая шапка, когда она вошла в амбар сегодня утром. Она сняла шапку, и ее волосы затрещали от электричества и растопырились в разные стороны. Она пригладила их рукой, и они немного успокоились и позволили спрятать себя за уши.

– Доброе утро, Дэн, – поздоровалась она. – Как дела?

Я сказал, что со мной все в порядке, и поблагодарил за вопрос. Я ответил так потому, что так полагается отвечать, а не потому, что это было правдой. Если бы я отвечал правдиво, я бы сказал, что моя нога при каждом движении отзывается скрежещущей болью, а ладони онемели. Онемение было вызвано тем, что я только что вернулся с прогулки на морозе (вернее, с хромой прогулки на морозе) и принес двадцать три камешка из ручья. Вода в ручье сверкающе чистая, но ледяная, ее температура не рассчитана на то, чтобы доставлять пальцам комфорт. Хотя камешки в ней я обнаружил хорошие. Они были пестрые, красно-коричневые с серебристыми прожилками, цвета дождевых облаков, осенних платанов и дельфинов. Некоторые из них гладкие, некоторые шероховатые. Одни плоские, вторые округлые или зазубренные. Каждый из них будет в свое время оценен еще раз и рассмотрен на фоне различных пород дерева, чтобы определить, подходит ли он на роль драгоценного камня в корпусе арфы. Другие же останутся для того, чтобы ими любовались по отдельности.

Когда я показал их Элли, она, казалось, их совсем не оценила. Она также не стала подниматься по лестнице к своей арфе, а вместо этого расхаживала по мастерской, мялась на месте, шаркала. Я сложил камешки в кучку на краю верстака и начал строгать кусок яблоневой древесины для арфы Фифи.

Элли стояла у меня за плечом. Она мялась. И молчала. Редко когда я видел, чтобы она так долго не решалась что-то сделать. Я перестал строгать, повернулся и посмотрел на нее. Пару раз она открыла и закрыла рот. В конце концов слова полились из ее уст, сливаясь в беспорядочный поток.

Косуля. Она заговорила о Косуле. Я поднял руку, чтобы ее остановить, и сказал, что Косуля больше не моя девушка. Я хотел внести ясность и хотел, чтобы Элли знала правду. (Я люблю, когда все ясно, и мне очень не нравится, что мне потребовалось так много времени самому разобраться в этом вопросе).

– О! – воскликнула Элли, получив эту информацию. Ее голос был жестким и хрупким, как буковая ветка. – О-о. – Уголки ее рта выглядели так, как будто никак не могли решить, подниматься им или опускаться. – Так… так когда же это произошло?

Я сказал ей, что, по-видимому, это произошло пять лет назад, но Косуля сообщила мне об этом только на прошлой неделе. А если бы я ее об этом не спросил, то, возможно, она бы вообще никогда мне об этом не сообщила. Если бы Элли не попросила подтвердить искренность наших отношений, мне бы и в голову не пришло спросить о них у Косули, но она это сделала, а я задал Косуле тот самый вопрос, и вот мы здесь.

– Понятно. – Элли положила ладонь на мою руку. Я убрал ее ладонь. В тот момент мне не хотелось, чтобы кто-то держал мою руку. – Итак… С тобой все в порядке?

Ответить на этот вопрос было трудно. За последние четыре дня мои уровни «в порядке» и «не в порядке» колебались так сильно, что одна мысль о них вызывала усталость и волнение. Разговор о Косуле заставил меня сосредоточиться на чем-то очень болезненном, и теперь я был гораздо ближе к уровню «не в порядке», чем когда вошла Элли. Поэтому я ничего не сказал и понадеялся, что она поднимется наверх и начнет играть на арфе.

Но она так и не поднялась наверх к своей арфе. Она прислонилась к верстаку и стала бормотать что-то о том, что жизнь непредсказуема и что никогда не знаешь, что ждет тебя за углом. Элли все говорила и говорила, постепенно набирая обороты, и на меня вдруг обрушился шквал вопросов. Она всегда любила задавать вопросы, и обычно я не имею ничего против, совсем ничего, но сегодня это раздражало. Тем не менее Элли особенная, и я не хотел ее обидеть, даже если мой уровень нормальности резко упал. Поэтому я постарался ответить.

Я сказал ей, что нет, я не одинок. А если когда-нибудь почувствую себя одиноким, то поболтаю с Финесом, и мне сразу полегчает. Я согласился с тем, что в кризисные времена важно получать поддержку и что друзья всегда помогают справиться с тоской. Да, Томас – хороший друг, как и она, Элли. Очень. И, да, было бы неплохо иметь рядом больше родственников, но поскольку мои родители умерли, а моя сестра Джо жила не по соседству, я ничего не мог с этим поделать. Нет, я никогда всерьез не думал о том, чтобы завести детей, но да, детей я люблю. Главное, чтобы их не было одновременно слишком много. Да, если бы у меня в какой-то момент появился ребенок, это было бы прекрасно. Однако судя по тому, как развиваются события, это маловероятно.

Я не стал отвечать на вопрос Элли о том, каким я вижу себя в будущем. Но она повторила свой вопрос, теперь медленнее, громче и несколько другими словами. Я ответил, что вообще не вижу себя в будущем. У меня не было хрустального шара, а даже если бы он у меня и был, я сомневался, что он помог бы заглянуть на годы вперед. Я жил настоящим. Я жил день за днем, шаг за шагом, и меня это устраивало.

Она скривила губы, взяла камешек и сразу положила его обратно. Затем начала выдергивать волоски левой брови.

В этот момент раздался шум, и через свою дверцу в амбар зашел Финес. Он искоса посмотрел на нас, потом на арфу, потом снова на нас. Я не знаю, о чем он думал, но, очевидно, мысль была утомительная, потому что он опустил голову и направился прямо к своей кровати. Мы только увидели, как исчез в арке его хвост.

– Дэн, – сказала Элли, продолжая выщипывать бровь, – я бы очень хотела познакомиться с твоей сестрой. Ты так много о ней говоришь, и так… хорошо. Она ведь живет в Бриджуотере, верно?

Я подтвердил, что это так.

– Как ты думаешь, будет нормально, если я когда-нибудь к ней заведу? Или… может, она собирается прийти сюда в ближайшее время? Я тогда с ней встречусь, хорошо?

Меня это удивило, ведь люди не часто просят о встрече с Джо, но я ответил, что да, несомненно, это возможно. Кто-то собирался приобрести мою арфу Starling, так что Джо приедет за ней в пятницу, и если Элли хочет с ней познакомиться, она сможет это сделать. Только, добавил я, было бы неплохо, если бы Элли не упоминала при Джо о том, что я отдал ей арфу бесплатно. Джо это не одобрит, поскольку Джо – мой главный бухгалтер и бизнес-консультант и весьма негибкая в финансовых вопросах.

Элли пообещала не рассказывать Джо о бесплатной арфе, но подчеркнула, что очень хотела бы поболтать с Джо как женщина с женщиной.

Поболтать как женщина с женщиной? Что это значит?

– Что это значит? – спросил я.

Она откашлялась.

– Это касается только меня и ее. И больше никого, – ответила она, подчеркнув каждое слово.

Должно быть, она собиралась обсудить какую-то личную женскую тему, что-то, чего я не понимал.

Как бы то ни было, я ответил, что уверен: это будет не проблема.

26

Элли

Рода ненамного моложе меня, но оба ее родителя до сих пор живы и здоровы. Она понятия не имеет, как ей повезло.

Я звоню Вик:

– Как мама?

– О, сама знаешь.

Да, знаю, и даже слишком хорошо.

– А как ты? – спрашиваю я.

– Пришиваю к носкам ленточки с именами.

У Вик четверо детей, которые постоянно теряют спортивную экипировку, и мать, которая не в состоянии отличить собственные вещи от чужих. Пришивание именных этикеток – одно из неизбежных дел в жизни Вик.

– Фуу-у, бедняжка!

Моя сестра – великолепный союзник, хотя наши судьбы сложились по-разному. Сейчас вся жизнь Вик сводится к заботе о ее семье. (Если честно, я не знаю, к чему сводится моя жизнь, но сейчас не обо мне речь. Иногда мне хочется, чтобы это было так, но я стараюсь об этом не думать.) Я жажду довериться и рассказать все ей. Она ничего не знает о моей игре на арфе, не говоря уже о Дэне, Роде и моем недавнем открытии. Но я чувствую, что открываться пока рано.

– Мы с Клайвом приедем к вам на Рождество? Все в силе?

– Ну, конечно! – восклицает она. – Я рассчитываю на твою помощь в приготовлении ужина, не говоря уже обо всем остальном!

– Каков план мероприятия?

– Все как всегда: жареная индейка, подарки, елка, всеобщая суета.

– Держу пари, что дети в восторге.

– О да, они уже на взводе! – смеется она.

Я представляю их, стайку маленьких монстров, которых я так нежно люблю: два мальчика, две девочки; воплощение энтузиазма, шума и хаоса.

– Мне так не терпится поскорее вас всех повидать! А мама присоединится к нам на Рождество?

– Да, кто-нибудь из нас за ней съездит.

– Думаешь, у нас получится ее развеселить?

– Мы обязательно попробуем.

Я вздыхаю.

– Вик, огромное тебе спасибо за все, что ты делаешь.

– Элли, все в порядке. Я знаю, что ты сделала бы больше, если бы могла.

– Просто позволяй мне быть благодарной, ладно?

– Ладно. Валяй. Выражай свою благодарность.

– Вик, ты великолепна!

– Да, знаю. Я потрясающая! Потрясающая, терпеливая, многострадальная, обиженная я!

Я точно знаю, какое у нее лицо, когда она это говорит. Мы так похожи.

Я пытаюсь ее успокоить:

– Обижаться можно. Сначала мама обижалась на нас.

– Еще как.

В голове проносится поток воспоминаний. Маме не нравилось любое проявление эмоций, она наказывала нас за малейший намек на эгоизм и личные интересы, подавляла любые полеты фантазии. Ей даже не нравилось, когда мы, маленькие девочки, давали имена пчелам и слизням в нашем саду. (Моей любимицей была Берти Би. И когда однажды утром я расплакалась, увидев, что Берти мертва – я была уверена, что это она, хотя все пчелы выглядят одинаково, – мама сказала: «Элли, когда ты, наконец, повзрослеешь! Ты настоящая тупица, раз позволяешь подобным вещам на тебя влиять».) Я ни разу не видела, чтобы она плакала, даже когда умер мой отец. Она не излучала тепло, как положено матерям. Единственное, чего в ней было много в любое время дня и ночи, так это неодобрения.

– Думаешь, мы полностью разрушили ей жизнь? – спрашиваю я Вик.

– Если бы у нее не было нас, где бы она сейчас находилась? Гнила бы в каком-нибудь жутком месте, в госучреждении с вонючими туалетами. И отдельный бонус – ноль посетителей, абсолютное одиночество.

Когда у мамы развилась деменция, все ее немногочисленные друзья словно испарились. Сейчас ее навещаем только мы с Вик, причем мои визиты более чем редки. Слишком уж велико расстояние от Йоркшира до Эксмура.

Я вздыхаю.

– Вот бы папа все еще был с нами!

Мало кто смог бы терпеть маму так, как терпел ее он. Он никогда не шел против нее, но обеспечивал меня и Вик той молчаливой поддержкой, которой мы так жаждали и в которой так остро нуждались. Именно папа сделал наше детство сносным.

– Я скучаю по нему, думаю о нем каждый день, – признается Вик.

– И я.

* * *

Я звоню маме.

– Как дела, мам?

– Кто ты?

– Это я. Элли.

– Кто такая Элли?

Я чуть не выпалила: Элли Джейкобс, эксмурская домохозяйка.

– Элли, твоя дочь, – объясняю я.

– А, старшая.

Звучит многообещающе.

– Мама, могу я тебя кое о чем спросить?

Короткая пауза.

– Скорее всего, она так и сделает, независимо от того, пойдет дождь или нет.

– Мама, послушай! А ты… ты хотела бы, чтобы у тебя никогда не было детей?

– Детей? Детей?

– Да. Детей.

Неужели она позабыла значение этого слова?

– Детей, – повторяет она. – Да, у меня были дети. У меня их было двое.

Я делаю вдох и пробую снова:

– Мама, скажи мне: ты вообще рада тому, что у тебя… что у тебя есть дети?

– Ну да, конечно! Это было лучшее, что я когда-либо делала!

В ее голосе жар, которого я не слышала уже несколько месяцев.

– Я перезвоню. – Я кладу трубку. Мое тело сотрясается от рыданий.

* * *

Джо ниже ростом и коренастее Дэна, но у нее такие же черные как смоль волосы и круглые темные глаза. Ее волосы коротко подстрижены, на ней джинсы и алый свитер. На ее лице ни грамма макияжа – она одна из тех женщин, которым он не нужен. Ее выразительные черты лица говорят сами за себя.

Поначалу я чувствую легкую угрозу, исходящую с ее стороны, и начинаю сомневаться в верности принятого мной решения. Но потом она подходит и тепло пожимает мою руку.

– Как вы с Дэном познакомились? – спрашивает она.

– Совершенно случайно, – объясняю я. – Я гуляла и наткнулась на Амбар «Арфа», а затем начала брать уроки игры на арфе у Роды. – Я замечаю, что при упоминании этого имени она хмурится. – Я прихожу сюда тренироваться, для этого одалживаю одну из арф Дэна, – добавляю я.

Она бросает взгляд на его лицо. Я вижу, что она оценивает, насколько высока вероятность того, что я куплю арфу, и мысленно предупреждает его, чтобы он держался подальше от сделки, если она намечается.

В волосах Дэна опилки, рукава рубашки закатаны. Он стоит рядом со своей сестрой, между ними чувствуется что-то вроде терпимой привязанности.

Дэн имитирует игру на арфе.

– Элли быстро учится.

В его голосе слышно что-то похожее на гордость. На сердце становится тепло.

– Рода за очень короткий промежуток времени научила меня многим техникам.

Я не знаю, насколько все еще болезненна для Дэна тема Роды, но его улыбка придает мне уверенности.

– Тогда я принесу бутерброды? – предлагает он. – А пока я их делаю, вы можете поболтать, как женщина с женщиной.

Джо выглядит такой же встревоженной, как и я. Я издаю нервный смешок.

– О, ничего серьезного! – выпаливаю я. – Просто хотела тебя кое о чем спросить.

Она расслабляется, очевидно, решив, что я собираюсь расспросить ее о ценах на арфы, ведь это слишком деликатный вопрос, чтобы обсуждать его в присутствии Дэна.

– Ты прав! Тогда приготовь, пожалуйста, побольше бутербродов, Дэн, – бодро произносит она.

Он поднимается наверх, на кухню, его слегка тормозит нога. Я провожаю его взглядом до самого верха, задаваясь вопросом, насколько все-таки хороша моя идея.

Джо складывает руки на груди.

– Ну, выкладывай! – Это не так-то просто произнести, хотя мысленно я репетировала, что скажу, тысячу раз, в разных формулировках. – Ну же, говори! Я не кусаюсь.

Я собираюсь с силами.

– Прости, что вываливаю это на тебя, но есть ли шанс, что… несколько лет назад Рода родила ребенка? Гмм… ребенка от Дэна?

Она резко садится. Я продолжаю стоять. Я слишком нервничаю, чтобы сидеть.

– С чего ты взяла?

– Ну, во-первых, ее родители, похоже, присматривают за маленьким мальчиком. Я его видела. Его возраст примерно подходит под нужные рамки. И он поразительно похож на Дэна.

Джо пристально смотрит на меня. Я вижу, как в ее голове одна за другой проносятся мысли.

– Это возможно, это возможно, – бормочет она.

Я испытываю облегчение, делясь с нею своими наблюдениями. Я взахлеб рассказываю ей о телефонных звонках, которые подслушала во время уроков, о том, как крепли мои подозрения, о том, как я устроила себе встречу с родителями Роды на концерте и как преследовала их до самого дома.

– У них в палисаднике установлены детские качели, так что там точно живет ребенок, – рассказываю я. – Я знала, что это ребенок Роды, но насчет отца была не уверена. Поэтому я вернулась туда на следующий день, сидела в машине на обочине и наблюдала. Около трех часов я увидела, как из дома вышла мать Роды. Она направилась по дороге в сторону местной школы. Примерно через полчаса она вернулась, держа за руку мальчика. У него были черные как смоль волосы и глаза, которые… – Теперь, когда я вижу передо мной широко раскрытые глаза Джо, я ощущаю еще большую уверенность. И продолжаю: – Я видела, как он нагнулся и поднял с тротуара камешек. Он показал его бабушке и сунул в карман. В этом жесте было что-то такое…

– Вот черт!

– Прости. Может быть, я ошибаюсь, но…

Я знаю, что я права.

Джо качает головой.

– Нет. Нет, ты… Держу пари, ты права. Если задуматься, то все встает на свои места. Какое-то время Дэн и Рода были близки, а потом она вдруг отдалилась. Теперь я понимаю, почему. Коварная корова!

– Она хотела сохранить это в тайне от него.

– И сохраняет до сих пор, насколько я понимаю.

– Да, судя по всему, – подтверждаю я и не могу поверить, насколько спокойно звучит мой голос. – Но почему? Если она не хотела, чтобы Дэн был отцом, зачем вообще с ним встречалась? И почему она позволяла ему так долго думать, что она его девушка?

– Она не глупая. Она привыкла многое получать от Дэна. Разве ты не знала, что две ее арфы – это его подарок ей?

– О-о. Я этого не знала. – Я стараюсь, чтобы на моем лице не появилось и тени смятения.

– И он всегда направляет к ней учеников. Благодаря им она зарабатывает много денег.

– Полагаю, это правда.

– Рода любит, чтобы ее обожали. А Дэн от нее без ума. Был, во всяком случае, пока считал ее своей девушкой. Рода буквально питалась его обожанием. Она из тех людей, которые подпитываются восхищением окружающих.

Джо гораздо больше уверена в своей правоте, чем я. Я все это время путалась в своем мнении о Роде, не доверяла своим инстинктам. Теперь я все отчетливо вижу.

– Ей прекрасно удается скрывать тот факт, что она мать, – комментирую я. – Я не уверена, что вообще кто-то об этом знает, кроме ее родителей.

– А сам мальчик?

Я пожимаю плечами.

– Одному Богу известно, что они ему сказали! Я не знаю, в какой степени Рода участвует в воспитании бедного мальчика. Похоже, его жизнью управляют ее родители.

– Невероятно! Она наверняка считает, что ребенок помешает ее гламурному, независимому образу жизни, в которой главное – всеобщее восхищение.

– Может быть. Вряд ли беременность входила в ее планы.

Повисает пауза; мы обе пытаемся разобраться в ходе мыслей Роды.

– Ну, от ребенка же она не избавилась, – рассуждает Джо. – Хоть что-то. Но все эти годы она проявляла чудеса изворотливости, скрывая это – скрывая его – от Дэна.

– Да. Это ужасно, не правда ли? – Я скорчила гримасу.

Джо сжимает кулаки.

– Мне хочется свернуть ей шею!

Мы слышим, как наверху на кухне суетится Дэн.

– Я не знала, что делать, – объясняю я. – Наверное, мне стоило поговорить об этом с Родой, но я никак не могла. Ей бы вряд ли понравился тот факт, что я шпионила за ее родителями.

– Она бы тебя убила!

– Знаю, – шепчу я, не в силах оторвать взгляд от лица Джо. Я в ужасе от последствий своего откровения, но не могу взять обратно те слова, что я ей сказала. Я только что переложила ответственность за свое открытие на других. – Я думала о том, чтобы вообще ничего не предпринимать, но это тоже казалось мне неправильным. Я уверена, что мальчику нужен отец. Господи, мне он был так сильно нужен! И, Джо, я знаю Дэна совсем недавно, но я очень его люблю, – признаюсь я. – Я не могу отделаться от чувства, что если отец он, он должен об этом знать. Он наверняка хотел бы об этом знать. Я знаю, что быть родителем непросто, но насколько я понимаю, эта роль обогащает жизнь во всех отношениях. – Я позволяю себе тихий вздох. – Но сказать ему об этом я не могу. И я подумала, что ты как сестра Дэна придумаешь, как сделать это наиболее подходящим образом. – Я беспомощно смотрю на нее.

– Ты уверена, что этот мальчик – сын Дэна?

– Да, уверена. Девяносто девять и девять процентов.

Она встает. В ее взгляде поблескивает сталь:

– В таком случае, я точно знаю, что делать.

– И что же?

– Мы ему скажем.

– Что? Сейчас?

– Сейчас.

– Но… Не станет ли это шоком?

– Да, это будет шок. Но мой брат сильный. Чувствительный, но очень сильный. Он справится, по-своему.

– Разве мы не должны… ну, немного подождать? Может быть, ты захочешь сначала сама все проверить?

– Ты сказала, что уверена на девяносто девять и девять процентов. Для меня этого достаточно. Ты ни за что не пришла бы сюда и не стала бы мне все это рассказывать, если бы это не была правда.

– Но ради него самого…

Джо меня не слышит. Ее переполняет праведный гнев:

– Подумай об этом, Элли: разве недостаточно долго все это скрывалось от Дэна? Разве он не первым должен был об этом узнать? Какое мы имеем право обращаться с ним, как с идиотом, и скрывать это от него еще хотя бы день? Господи, он же отец!

27

Дэн

Я приготовил тридцать три бутерброда. Это столько же, сколько мне лет, а еще это означало, что каждый из нас мог съесть по одиннадцать штук. Я подумал, а не слишком ли я расщедрился (все-таки тридцати три бутерброда!), но Элли и Джо приглушенными голосами серьезно обсуждали что-то внизу, и я догадывался, что они скорее всего еще не готовы к тому, чтобы их прервали, и не хотели бы, чтобы мужчина встрял в их разговор, пока они обсуждают нижнее белье. Даже если этот мужчина нес целую гору треугольных бутербродов без корочки. Начинка у бутербродов была следующая: семь с арахисовым маслом, семь с хумусом, четыре с голубым сыром и огурцом, четыре с чеддером и соленым огурцом и одиннадцать со сливовым джемом, тем самым, что Элли приготовила из моих слив.

После того, как бутерброды были приготовлены и разложены на тарелке в виде высокой башни, я сварил кофе ради приятного аромата. Я покружил по кухне и налил немного для Элли, которая любит его пить. Я также подготовил три стакана моего любимого напитка: воды.

Обычно, когда я готовлю бутерброды, я делаю это под звуки арфы, но сегодня музыки не было. Это был очень необычный день.

На кухню вошла моя сестра Джо.

– Бутерброды еще не готовы?! – прогремела она. – Умираю с голоду!

Я сказал, что бутерброды, конечно, готовы. Главное, чтобы она и Элли были готовы их принять.

– Разумеется! – воскликнула она. – А где кофе?

Я сказал ей, что налил кружку для Элли и, разнеся остатки напитка по комнате, вылил в раковину.

– Аааа-а! – прорычала она. – Ну зачем ты это сделал?! Сколько раз тебе повторять, что кофе существует для того, чтобы его пить. Сам подумай! Почему Элли достанется чашка кофе, а мне нет? Дай-ка кофейник. Я сама сварю еще одну порцию.

Пока она занималась кофе, я отнес бутерброды Элли. Она тревожно расхаживала по комнате. Сегодня на ней были темно-синие носки и свитер приятного темно-коричневого оттенка. Мне показалось, что он отлично сочетается с ее блестящими волосами цвета грецкого ореха. И жемчужно-белой кожей.

– Дэн! – сказала она.

– Элли, – отозвался я. Отрадно, что мы так хорошо запомнили имена друг друга.

Я поставил тарелку с бутербродами на стол и рассказал ей о разных начинках, добавив, что всего бутербродов тридцать три.

Она взяла один из них, не особо выбирая вкус, и откусила немного.

– Ничего там не обсуждайте! – крикнула из кухни Джо. – Пара секунд – и я буду с вами!

Мы с Элли ничего не обсуждали. Когда Джо отдает команду, эту команду нужно выполнять. Тем не менее ее отсутствие затянулось. По моим подсчетам, прошло примерно четыреста раз по паре секунд, прежде чем она вошла к нам с полным кофейником. Я подумывал объяснить Элли, что моя сестра Джо склонна к подобным преувеличениям, но не стал, потому что нам было запрещено что-либо обсуждать.

Когда Джо вернулась, она разлила кофе в две чашки, хотя знала, что я его не пью.

– Тебе наверняка захочется чего-нибудь покрепче, – решила она.

Я спросил, почему.

– У нас с Элли… есть новости. Перестань метаться по комнате. Перестань дергать руками, сядь и сосредоточься. – Ее голос звучал даже громче, чем обычно, и отзывался негромким эхом от всех стоящих вокруг нас арф.

Я сделал то, что было велено.

– Это все о Роде.

– О Косуле?

– О Роде, – подтвердила она. Каждый раз, когда Джо говорит о Косуле, у нее такой вид, будто ей выдергивают зуб. Я ждал. В последние дни я испытывал болезненное, неприятное чувство, когда думал о Косуле, но сегодня это чувство не было ни таким болезненным, ни таким неприятным.

– Шесть лет назад вы с Родой были очень увлечены друг другом, верно? Я имею в виду не так, как сейчас, а в интимном плане. Верно?

Я внимательно рассматривал свой бутерброд. Это был бутерброд с арахисовым маслом, количество арахисового масла в нем зашкаливало. Хлеб был мягкий и тонкий, однако углы треугольников получились ровными и заостренными.

– Верно? – настойчиво переспросила Джо.

Я ответил да, хотя у меня было ощущение, что это неправильный ответ. Я почти всегда говорю правду, хотя знаю, что так поступать не следует. Но я ничего не могу с собой поделать.

– А потом, вскоре после того, как вы сошлись, она надолго исчезла из твоей жизни, не так ли?

Я снова ответил да.

Она пристально смотрела на меня.

– Дэн, послушай. Мы хотим сообщить тебе кое-что очень важное, кое-что, что тебе нужно знать. Это открытие сделала Элли. В то время, когда вы долго не виделись, Рода родила ребенка.

Я услышал слова, но их смысл проскользнул мимо моего мозга и умчался за пределы досягаемости.

– Твоего ребенка, – продолжила Джо.

Что-то всколыхнулось глубоко внутри меня. Рывок был таким сильным, будто мое сердце висело на конце веревки, а кто-то дернул за нее и вытащил его прямо через грудную клетку. Стало трудно дышать. Перед глазами поплыли два лица.

– Ты меня понимаешь?

Я ответил да, а затем добавил нет.

– Послушай, Дэн. Рода все это время держала ребенка от тебя в секрете, но Элли об этом проведала, и мы считаем, что и тебе пора об этом узнать.

Мои губы шевелились, но слова никак не выходили из рта.

– У тебя есть пятилетний сын, – сказала Джо.

Я не знаю, как долго я там сидел и что они говорили после этого. Но я знаю, что в какой-то момент Джо ушла, потому что ей нужно было идти на работу. А через некоторое время после этого я вышел на улицу покормить Финеса. Еще через какое-то время я вернулся и стал брать в руки разные инструменты для изготовления арфы, один за другим, но руки дрожали так, что я не мог ничего в них удержать. На столе стояли кружка остывшего кофе и огромная гора нетронутых бутербродов.

Элли все еще была там, с собранными в пучок волосами и нахмуренными бровями. Увидев, что я вернулся, она пошла на кухню и вышла оттуда с чашкой свежего чая.

– Выпей это, – сказала она.

Мои руки не смогли ухватиться за чашку, и я выплеснул все на брюки. Повязка и все остальное пропиталось чаем. Я подскочил к крану, и вода разбрызгалась во все стороны.

– Остановись, Дэн! – закричала Элли. – Слишком много воды! Ты утонешь!

Мои руки шлепали по воздуху и плели в нем узоры. Глаза беспрестанно моргали. Изо рта вырывались сдавленные звуки. Я себя больше не контролировал.

Элли обняла меня и прижала к себе. Она была очень теплой, и через ее свитер цвета ржавчины я чувствовал, как бьется ее сердце.

– Все хорошо, все хорошо, – повторяла она. – Дэн, успокойся! Все будет хорошо.

* * *

Финес сегодня много ел. Он слопал все оставшиеся бутерброды. На следующей неделе придется посадить его на диету.

Я не могу делать арфы, не могу есть и не могу спать. Я уже чувствую, что то, что я должен делать, и то, что я хочу делать – не одно и то же. У моей мамы были бы четкие представления на этот счет, но ее уже нет в живых, поэтому она мне не поможет. Я уверен, что у моей сестры Джо тоже есть четкие представления о происходящем. Последние два часа телефон не умолкает, и я знаю, что это она. Но я не ответил ни на один звонок.

Элли уехала домой готовить мужу ужин. Финес пришел в амбар и устроился в своей постели.

Я выхожу. На улице темно. Придется взять фонарик, но, к счастью, фонарик у меня есть. Я буду бродить в темноте среди деревьев и размышлять, потому что теперь у меня – вдруг – есть сын, и хотя я не верю в это на сто процентов (на данный момент всего на восемь с половиной процентов), этот процент неуклонно растет. Когда я доберусь до ста, мне придется решать, что делать, потому что нельзя внезапно обнаружить, что у тебя есть пятилетний сын, и ничего не предпринять.

Я надеваю сапоги и бреду по аллее. Я бреду и бреду, а мысли все приходят и уходят. Над головой тысячи звезд. В небе тонкий осколок луны. Морозец впивается в мое тело. Сова ухает, замолкает и снова ухает. Справа в живой изгороди что-то шуршит. Луч фонарика сверкает в замерзших лужах на дорожке. Шаги пронзают ночную тишину, как барабанный бой. Я иду и иду и в конце концов понимаю, что у меня болит нога, очень, очень сильно. Я не обращаю на нее внимания и иду дальше. Неба почти не видно; сосновые ветви вытесняют звезды. Под ногами хрустят ветки. Я продолжаю подниматься вверх по склону, пока не чувствую, как деревья уступают место вересковой пустоши. Ветерок холодит лицо.

У меня есть сын, у меня есть сын, у меня есть сын.

Я сажусь на камень и выключаю фонарик. Сколько там звезд? Я считаю, начиная с левого края неба и продвигаясь по нему дюйм за дюймом. Одни из них ближе, другие дальше, одни яркие, а другие настолько тусклые, что я не уверен, существуют ли они на самом деле или я их себе лишь представляю, и отличить одно от другого нелегко. Обычно я хорошо считаю и не теряю концентрации до нескольких тысяч, но сегодня вечером я никак не могу уследить за числами.

У меня есть сын, у меня есть сын, у меня есть сын.

Легко ступая, передо мной мчится животное. Это олень, самец. Я вижу блеск глаз, ветвистые рога на фоне мерцающего неба. Олень чувствует мое присутствие и галопом уносится в темноту. В Эксмуре полно оленей, но они видят нас чаще, чем мы их.

У меня есть сын, у меня есть сын, у меня есть сын.

Я начинаю новый отсчет, на этот раз со стороны моря, и делю небо на прямоугольные участки, но это бесполезно. Звезды то появляются из ниоткуда, то снова исчезают. Они играют со мной в игры.

Моему сыну пять лет.

Я пропустил пять лет жизни сына.

В ушах стоит свист, похожий на шум ветра в деревьях или на море.

Почему Косуля мне не сказала? Я чувствую гнев, какого никогда прежде не испытывал, словно гром и молния бьются в моем черепе, пытаясь вырваться наружу.

Холодно, а я слишком долго сижу на камне. Я встаю. Я окоченел, мышцы стонут от напряжения. Я не обращаю на них внимания. Я иду не останавливаясь до тех пор, пока на небе не начинают появляться первые пятна рассвета и призраки деревьев не выходят из мрака.

Я возвращаюсь в Амбар «Арфа». Я знаю, что делать.

28

Элли

– Эл, оставь брови в покое!

– Извини! – Я отдергиваю руку. Я не осознавала, что тереблю брови. Из-за этой вредной привычки в них остаются небольшие проплешины, что не слишком привлекательно. Придется раскошелиться на карандаш для бровей.

Клайв развел огонь в камине. Темнеет рано, и мы оба чувствуем потребность в этом радостно потрескивающем источнике тепла. Мы только что проглотили безумное количество пиццы. Я задержалась в Амбаре «Арфа», и у меня не осталось времени приготовить нормальный ужин. Я разрезала пиццу на куски, чтобы мы могли есть ее руками, поставив тарелки на колени перед теплым камином. Теперь мы растянулись на диване и поджариваем пальцы ног.

Жаль, что я не смогла подольше остаться с Дэном. Он выглядел таким потрясенным, что я испытала шок. И страх. Страх от того, что он что-нибудь натворит в ближайшее время. Долгосрочные последствия пугают меня не меньше.

Почему я пошла туда и все выболтала? Потому ли, что верю в необходимость честности, или потому, что считаю себя должной отстоять права Дэна как отца? Или я втайне надеялась, что он возненавидит Роду за ее обман? И (возможно, чисто теоретически) направит свою любовь на меня, потому что я именно обнаружила его замечательного сынишку…

Тогда это казалось хорошей идеей, но теперь я боюсь, как бы все не пошло наперекосяк.

Дэн найдет в лице своего сына новую любовь и будет слишком занят, чтобы думать обо мне. А как же Рода? Джо сказала, что он без ума от Роды. Зависть сдавливает мое сердце. Перед глазами постоянно мелькает их образ в сливовом саду. Я добавляю к картинке маленького, щуплого, черноволосого мальчика, и передо мной возникает великолепная, счастливая семья. Разве это не то, к чему будет стремиться Дэн?

Я страдаю. Даже представить трудно, что он сейчас думает. Один весомый плюс в том, чтобы быть женщиной: ты не можешь завести ребенка и не узнать об этом.

Наверное, Рода за эти пять лет через многое прошла. Скорее всего, это вышло «случайно», как принято говорить. Что она почувствовала, когда поняла, что беременна? Ужас или восторг? Она хотела ребенка? Или ей просто не нравилась мысль, чтобы от него избавиться. Разница есть. Полагаю, я знаю Роду достаточно хорошо, чтобы догадаться, как все было. Я понимаю, почему она тогда ничего не сказала Дэну. Но теперь, когда он знает, им придется что-то предпринять. Вместе. Я помню, как Дэну было больно, когда он понял, что Рода не его девушка. Я помню, каким раздраженным он был в тот день, когда рассказал мне об этом, а я попыталась его успокоить.

Как я уже знаю, Дэн обладает невероятным даром убеждения! Если он все еще ею увлечен…

Рода захочет вернуться к нему и наладить отношения, не так ли?

Разве нет? Я бы на ее месте этого хотела.

Иногда я ненавижу себя. Не надо было шпионить за родителями Роды. Не надо было ничего говорить Джо. Не надо было позволять Джо рассказывать об этом Дэну. Но тогда… тогда Дэн никогда бы не узнал, что у него есть сын. Как я могла скрыть это от него?

– Опять ты в облаках витаешь.

Я хмурюсь и складываю руки на коленях.

– О, я думала о маме.

Задор на лице Клайва сменяется сочувствием.

– О, бедная моя малышка! Не переживай. Скоро ты с ней увидишься.

Это слабое утешение. Но он говорит это от чистого сердца. Я заставляю себя войти в роль обеспокоенной дочери.

– Я понятия не имею, что подарить ей на Рождество. Может, шоколадные конфеты?

– Хороший план, – одобряет Клайв. – Полагаю, нам придется накупить много дорогого хлама для всех твоих племянников и племянниц?

Я киваю.

– Ага. Позвоню Вик и узнаю, какие игрушки у них в почете в этом году.

– Почему бы тебе не позвонить ей прямо сейчас?

Я вздыхаю и поглаживаю животик.

– Слишком объелась, не могу сдвинуться с места. Потом позвоню.

Клайв берет пульт от телевизора и начинает переключать каналы. Я смотрю на экран и вновь погружаюсь в свои мысли.

29

Дэн

Я позвонил Косуле.

Я сказал, что теперь мне известно, что у нас есть сын, и поскольку это так (я сделал паузу, чтобы дать ей возможность все опровергнуть, но она промолчала), я решил, что сейчас самое время мне с ним познакомиться. В идеале это должно было произойти при его рождении, и я не могу делать вид, что понимаю, почему она все эти годы скрывала это от меня, но все-таки это было тогда, а сейчас – это сейчас. Прошлое не изменишь, зато можно что-то сделать с настоящим. Я заявил, что хочу приехать и увидеться с ним.

– Кто тебе сказал? – спросила она.

Я ответил, что мне рассказала моя сестра Джо, а ей – Элли Джейкобс, эксмурская домохозяйка.

– Я так и думала, – произнесла она коротко и яростно.

Я понял (потому что иногда я кое-что понимаю), что Косуля не хотела, чтобы ее тайна раскрылась. Она хотела, чтобы она оставалась в мешке, как кот. Но, как и коту, тайне в мешке стало тесно и неудобно, и ей очень, очень захотелось оттуда выбраться. И теперь, когда она вырвалась наружу, Косуля ничего не могла с этим поделать.

Я также догадался, что Косуля обиделась на Элли. Она была так обижена и зла на Элли, что не могла подобрать слов, чтобы выразить свои чувства. Она была так зла на Элли, что внутри нее кипел и бурлил гнев. Ее неприязнь к Элли была мощной, как вулкан.

30

Элли

Зазвонил телефон, и я подпрыгнула от неожиданности.

У меня вдруг случилась паника, но сидевший рядом с телефоном Клайв первым поднял трубку.

– Алло…

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Да, я муж Элли. Вы хотите с ней поговорить? А кто звонит? Представьтесь, пожалуйста. Ее… простите, что вы сказали? Ее учительница игры на арфе? – Его взгляд, хотя он сидел в другом конце комнаты, просверлил меня насквозь. – Я не знал, что она берет уроки игры на арфе.

Я ждала, ошеломленная, жар поднимался вверх по шее к лицу.

– Нет, ни в коем случае. Вы тут ни при чем. Как вы сказали вас зовут?.. Рода…

О, боже, что она ему говорила?

– Нет, боюсь, она о вас даже не упоминала. Полагаю, у нее были на то свои причины.

Я чувствовала, что начинается допрос.

– Нет, не смущайтесь… эксмурский арфист?.. Да, я слышал.

Последовала долгая тирада со стороны Роды, в течение которой лицо Клайва становилось все мрачнее.

– Понимаю… Что ж, спасибо, что просветили меня. Все это крайне интересно.

Я едва осмеливалась на него взглянуть. Впрочем, он смотрел на меня как обычно.

– Хотите с ней поговорить? Она здесь, рядом со мной.

Пошатываясь, я поднялась на ноги, но он покачал головой, глядя на меня.

– Нет? Не хотели бы?.. Да, вы абсолютно правы. Нам с женой нужно все обсудить… Нет. Вы ничего не сделали. Рано или поздно я бы все равно узнал… Хорошо. Было приятно с вами пообщаться, Рода. До свидания.

Он опустил трубку так медленно и осторожно, что я поняла: сейчас начнется буря.

– Клайв… – Я попыталась его обнять, но это было все равно что обнимать камень.

– Судя по всему, – прорычал он, – ты брала уроки игры на арфе! Уже довольно длительное время. Судя по всему, ты играла на арфе, изготовленной так называемым эксмурским арфистом. Судя по всему, ты часто к нему наведываешься – почти каждый день.

– Это не то, что ты думаешь, – захныкала я.

– А что же тогда?! – процедил он сквозь зубы.

– Это все из-за арфы! – произнесла я и громко сглотнула. – Ты же помнишь. Той, что он мне подарил… пытался подарить. Та арфа мне так понравилась, и у него были такие добрые намерения, а… а я оказалась в безвыходной ситуации. Он заставил меня на ней поиграть. И звук получился такой… Я так хотела… Я не сказала тебе лишь потому, что знала, что ты не одобришь. Но, Клайв, ты должен мне верить! Он прекрасный человек, и все. У нас все абсолютно невинно, клянусь. Дело не в нем, а в арфе.

Кровь еще сильнее прилила к моим щекам, потому что я знала, что говорю не всю правду. Правда превратилась в сложный, спутанный комок чувств, который нелегко выразить словами.

– Что происходит, черт побери?

– Ничего. Ничего. Просто я учусь играть на арфе, – объяснила я и натянуто рассмеялась.

– Если ты просто учишься играть на арфе, то какого лешего ты мне об этом не сказала?

– Потому что ты бы меня отговорил, а мне… так сильно хотелось… эту арфу.

– Тебе так сильно хотелось эту арфу! – передразнил меня он.

– Извини, – прошептала я.

Повисла тяжелая тишина. Я слышала, как колотится мое сердце.

Клайв взял кочергу и поправил головешки в камине.

– У меня такое ощущение, будто я тебя совсем не знаю, – проговорил он.

Я никогда не слышала в его голосе столько яда.

31

Дэн

Он ниже ростом, чем я ожидал. У него волосы цвета угля и глаза цвета полуночного неба, со звездами. На нем синие брючки, зеленые носки и плотный зеленый свитер с синими полосками. Мать Косули ведет меня в гостиную, где он сидит на диване, сжимая в руках деревянный грузовик.

– Эдвард, этот добрый мужчина пришел тебя повидать. Его зовут Дэн Холлис, и он мастер по изготовлению арф. – У матери Косули жесткий и сдержанный голос. У нее искусственные волны в волосах, такие же жесткие и сдержанные. Она слишком худая. Она ходит очень прямо, как будто кто-то воткнул ей в спину железный прут.

Мальчик встает и подходит ко мне. Он перекладывает грузовичок в левую руку, а правую протягивает мне. Я пожимаю ее. Рука у него маленькая, но теплая.

Косуля и ее родители предупредили меня, что я не должен говорить ему, что я его отец. Но иногда я делаю то, что не должен.

– Здравствуй, я твой отец, – говорю я.

Его губы складываются в форму буквы «О». Я чувствую, как что-то снова дергается в моем сердце, очень сильно.

– Правда? – Он с удивлением смотрит на меня.

– Да. Да, это так. А это значит, что ты мой сын.

Какое-то время мы созерцаем друг друга. Мать Косули громко ахнула, когда я произнес слово «отец». Мы с сыном замечаем, как она корчится на заднем плане, заламывая руки, но никто из нас не обращает на нее внимания.

– Это мой грузовик, – он протягивает мне игрушку. – Тебе нравится?

Я осматриваю его, немного провожу по ковру, чтобы опробовать колеса, и объявляю, что грузовик хороший.

– У меня и поезд есть, – сообщает он. Я изображаю изумление и восторг. – Он ходит по полу в моей спальне.

– Неужели?

– Да! – и он добавляет: – Хочешь пойти и посмотреть?

Я отвечаю, что хочу.

Он берет меня за руку и ведет наверх мимо своей бабушки, раскрывшей от ужаса рот.

Возможно, мне следует отметить, что Косуля не обрадовалась тому, что я решил нанести визит Эду. По телефону она сказала, что я ни в коем случае не должен к нему приезжать. Я ответил – что бы она ни говорила, визит к Эду – это именно то, что я собираюсь сделать. Я не навещал его пять лет, и сейчас самое время мне его повидать. Более того, я знал, что он живет с ее родителями, и знал, где они живут, поэтому, даже если она попробует мне помешать, у нее ничего не получится.

– О, ладно, делай что хочешь! – вздохнула она. – Но не вини меня, если все закончится слезами!

Я пообещал ее не винить. Я мог бы обвинить ее в других вещах, но винить ее в этом я бы не стал.

– Я предупрежу маму, что ты приедешь. Завтра после школы будет удобно.

Я ответил, что меня это устраивает.

– Меня там не будет, – кислым тоном произнесла она.

Я сказал, что это, вероятно, и к лучшему, поскольку внутри меня сейчас сражаются самые разные эмоции, и если я увижу ее прямо сейчас, эти эмоции могут взять надо мной верх, и я перестану отвечать за свои действия. А мне не хочется, чтобы в первый раз, когда я увижу своего сына, перед ним разыгралась сцена физического насилия.

– Физическое насилие! – рассмеялась она. – Дэн, да ты и мухи не обидишь!

Я ответил, что это правда, мухи я не обижу, но мне все больше и больше хочется наброситься с кулаками на нее, что, как я подозревал, могло причинить ей недюжинную боль.

Она замолчала. Я собирался положить трубку, но она произнесла:

– Послушай, Дэн. Я не могу помешать тебе встретиться с ним, но помни, что он и мой ребенок тоже. У меня есть право голоса. И я не хочу, чтобы он уже сейчас узнал, что ты его отец. Возможно, когда он подрастет, но не сейчас. Согласен?

Я не был с этим согласен, поэтому положил трубку.

* * *

Наверху в доме родителей Косули в Тонтоне в комнате, в которой спит мой сын Эдвард и которую он называет своей спальней, я делаю несколько важных открытий. Я узнал, что Эдвард, мой сын, любит камешки, деревянные грузовики, поезда, самолеты, деревья, музыку, футбол, перья, грязь, бутерброды, животных, снег и лужи. Десять из этих вещей нравятся и мне. Десять из тринадцати – это более семидесяти шести целых девяти десятых процентов. Неплохая пропорция. Мы договорились быть друзьями.

Поезд у Эдварда хороший, как и положено быть поездам. У него зеленые, красные и синие вагоны, и, проезжая по рельсам, он издает приятный щелкающий звук. Он не шумит, и он не переполнен пассажирами, как настоящие поезда. Откровенно говоря, складывается впечатление, что в нем вообще никого нет.

Я говорю об этом своему сыну Эду.

– Иногда я сажаю на его крышу своего кролика, – делится он со мной.

Я отмечаю, что это хорошая идея.

– У тебя тоже есть кролик? – интересуется он.

Я сообщаю ему, что, к сожалению, кролика у меня нет, зато есть фазан. Моего фазана зовут Финес, и он любит бутерброды с арахисовым маслом и игру на арфе. Но я сомневаюсь, что он хотел бы ездить на поезде. Ему не очень нравится находиться в машине, но в день нашей первой встречи его подстрелили, так что обстоятельства были необычными. Эд кивает, как будто понимает абсолютно все из того, что я говорю.

Я спрашиваю Эда, можно ли мне познакомиться с его кроликом. Он тянется к полке, где собраны самые разные животные. Среди них оранжевый кролик с колючими усиками и ушками, одно свисает больше, чем другое.

Эд берет кролика и гладит его по носу.

– Кролик, это мой папа. Папа, это мой кролик.

Мы с серьезным видом пожимаем друг другу руки/лапы.

Я спрашиваю мистера Кролика, на каком из вагонов поезда он предпочитает сидеть. Мистер Кролик смотрит вниз на поезд и отвечает мне писклявым голоском:

– Конечно же, на первом!

Я замечаю, что если это правда, то он очень храбрый кролик. Может быть, он захочет мне это продемонстрировать?

Итак, мистер Кролик запрыгивает на поезд, и тот снова трогается с места. Мистер Кролик занимает почти весь вагон, и ему удается довольно удачно балансировать, если учесть скорость, с которой он движется. Но поезд делает поворот, и кролик внезапно опрокидывается набок. Он лежит под прямым углом к вагону еще сантиметров пятнадцать или около того, а затем они с поездом расстаются.

– Не волнуйся, он не пострадал. Он иногда так делает, – объясняет Эд. – Он видит кусочек ковра, который ему особенно нравится, и сразу хочет сойти с поезда. Он не может ждать, когда поезд остановится.

Мистер Кролик внимательно изучает свой любимый кусочек ковра, поэтому мы оставляем его и снова сосредотачиваемся на поезде. Мы заставляем его проехать по кругу еще двенадцать раз, затем разбираем рельсы, соединяем их по-новому и запускаем поезд еще на двадцать пять кругов, после чего разбираем рельсы, соединяем их по-новому и запускаем поезд еще на тридцать кругов.

Пока мы катаем его поезд, Эдвард задает мне вопрос:

– Если ты мой папа, значит, ты женат на моей маме?

Я отвечаю, что нет.

– Почему?

Я отвечаю, что раньше его мама была моей девушкой, но некоторое время назад она передумала. В каком-то смысле жаль, но я не могу это изменить. Она сообщила мне об этом совсем недавно. Я приношу прощения у Эда за то, что не связался с ним раньше, но о его существовании я тоже узнал совсем недавно.

Он отделяет от поезда один из вагонов.

– Почему я живу с бабушкой и дедушкой, а не с тобой и мамой?

Я поднимаю мистера Кролика с пола и говорю ему, что у него красивые усы.

Эд решительно берет мистера Кролика и сажает его лицом ко мне.

– Ты не ответил на мой вопрос, – говорит он.

Он проницательный мальчик. Я ему об этом сообщаю.

– Что значит «проницательный»? – задумывается он.

– Умный и мудрый, способный видеть вещи и людей насквозь.

– А быть проницательным хорошо? – спрашивает он.

– Может быть, – говорю я. – Иногда.

– Так каков же ответ?

Я сижу на полу рядом с ним, скрестив ноги. Обычно я не стесняюсь говорить правду, потому что чаще всего это правильно. Я очень хочу, чтобы Эдвард знал правду, ведь я и сам хочу ее знать. Однако я подозреваю, что правда в этом вопросе недобрая. Кроме того, я знаю, что Косуля и без того на меня злится, ее родители на меня злятся, а я натворил кучу всего, чего мне не следовало было делать. Наверное, для одного дня достаточно.

Мой сын смотрит на меня, его лицо выражает доверие и интерес.

Я глажу его по голове.

– Когда-нибудь ты это узнаешь, – отвечаю я.

32

Элли

– Ты сегодня играла на арфе? – спрашивает Клайв так, словно это преступление.

– Да, – признаюсь я.

Прошло уже три дня, а муж не сказал мне ни слова, кроме: «Передай соль». Демонстративно, без «пожалуйста». Правильный вопрос – это, по крайней мере, шаг в правильном направлении. Это дает мне надежду на то, что ему, возможно, становится одиноко смотреть на меня с высоты своего морального уровня. Клайв пьет пиво из бутылки и бросает в огонь еще одно полено. Вылетает несколько искр.

Обычно я наслаждаюсь нашими уютными зимними вечерами, когда мы читаем или смотрим телевизор, перед нами горит камин, а за окном бушует ветер, но сейчас атмосфера между нами настолько напряженная, что невозможно расслабиться даже на мгновение.

Я бы вообще не рискнула возвращаться в амбар, но я волновалась за Дэна и отчаянно хотела знать, что он решил делать со своим сыном. Я пыталась до него дозвониться, но он не отвечал. В конце концов, пока Клайв был на работе, я подъехала к амбару, чтобы выяснить, что происходит, и в случае необходимости предложить поддержку.

Дэн уже навестил своего сына в Тонтоне. Похоже, Эд был очень рад тому, что у него появился отец, а Дэн был рад найти своего сына. Я так и не нашла в себе смелости спросить, как у Дэна обстоят дела с Родой, но заметила, что он преобразился. В отличие от последнего раза, когда я его видела, его глаза ярко горели и казались еще более огромными, чем обычно. Все свои ежедневные действия, связанные с изготовлением арфы и нарезанием бутербродов, он выполнял с необыкновенными живостью и прытью. Казалось, он был слишком поглощен своими мыслями, чтобы много говорить. Я поднялась наверх и попробовала поиграть на арфе, но пальцы словно заржавели, и я никак не могла сосредоточиться. Ноты звучали неровно, получались рваными и разрозненными, совсем не похожими на музыку.

Я уверена, что Рода позвонила Клайву нарочно, чтобы доставить мне неприятности. Значит, она в курсе, что это я раскрыла и выдала ее тайну. Она не хочет, чтобы я находилась рядом с ее сыном… или отцом ее сына. Я очень хочу увидеть Дэна с его маленьким сыном, но теперь, когда из-за подозрений Клайва я почти физически заперта в клетке, я сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет.

Клайв берет в руки кочергу.

– Моя жена играет на арфе! – рычит он. – Полагаю, ты воображаешь себя ангелом или кем-то в этом роде.

– Нет, конечно!

Простит ли он меня когда-нибудь? Но я не могу его винить. Я даже сама себя не простила. Следовало давным-давно ему рассказать. Моя жизнь переполнена этими «следовало бы».

Я борюсь со своими сожалениями, немного успокаиваюсь и понимаю, что хоть как-то улучшить ситуацию может помочь один старый трюк. Я натягиваю на лицо то, что должно быть похоже на очаровательную улыбку.

– Клайв, я хотела, чтобы все это стало для тебя приятным сюрпризом, как только я научусь правильно играть. Я думала, что… Спою тебе серенаду или что-нибудь в этом роде.

Пошутить не удалось.

– Хорошая попытка, но раньше ты заявляла другое. Ты думала, что я не одобрю твои занятия. Интересно, с чего бы мне это делать?

Какая же я идиотка. Почему я никогда не могу придумать, что сказать в нужный момент? Я закрываю глаза.

Когда я их открываю, Клайв стоит передо мной, и свет костра отбрасывает жуткие блики на его лицо. Он выглядит совершенно несчастным. Я проклинаю себя. Мне следовало бы подумать о том, как смягчить причиненный ему моральный ущерб, но даже сейчас половина меня находится в другом месте, занятая мыслями о Дэне и о Роде.

Клайв говорит, глядя на пламя:

– Твоя учительница игры на арфе сказала, что у тебя хорошо получается. Благодаря тому, что ты часто, очень часто наведываешься в тот сарай с арфами.

– В Амбар «Арфа». Да. Туда, где хранится моя арфа, – объясняю я. – Хотя… – Я собираюсь сказать, что могла бы принести арфу обратно домой, но понимаю, что это совершенно не то, что я хочу сделать, и закрываю рот.

– Полагаю, по субботам и воскресеньям ты тоже ездила туда? Когда говорила, что навещаешь Кристину.

– Да, – хнычу я. – Но только потому, что Дэн был ранен. Ему требовалась помощь с перевязками.

– Дэн. – Клайв мучительно вытягивает слово, как бы исследуя. – Дэн был ранен?

– Да, и это серьезное ранение. Ему прострелили ногу. Он гулял по болоту, это была глупая случайность. Больше некому было ему помочь. – Я вспоминаю о Джо, Роде, о друге Дэна, почтальоне Томасе, и снова задаюсь вопросом, как сильно я коверкаю правду в своем стремлении защитить себя.

– Значит, Кристина не разрезала себе руку? Вся эта история с консервным ножом – выдумка чистой воды?

– Да. Извини, я просто не могла придумать, как тебе сказать. Все так сложно.

Клайв протыкает бревно кочергой. В его глазах мелькают оранжевые отблески.

– Боже, Элли. Я бы никогда не поверил, что ты способна на такую ложь.

Наряду с гневом в его голосе слышится горькое разочарование. Никогда в жизни я не чувствовала себя так паршиво. Вот бы он ударил меня кочергой и избавил от страданий!

– Так я когда-нибудь услышу, как ты играешь на арфе? Или это прерогатива других, более важных людей?

На глаза наворачиваются слезы.

– О, Клайв!

Он встает и упирается кочергой в угол камина. Наконец он оборачивается и смотрит на меня.

– В чем дело? – ледяным тоном спрашивает он.

– Прости, – всхлипываю я. – Мне так жаль! Я даже передать тебе не могу, как мне стыдно! – Я ненавижу свои слезы. Ну почему в такой важный момент я не в силах взять себя в руки?!

Клайв садится в кресло напротив меня, делает еще один глоток пива и берет газету. И перелистывает страницы. Я раздумываю, подняться ли мне наверх и кусать там подушку или пересидеть, и решаю выбрать второе. Я проглатываю свои эмоции и беру книгу. Слова танцуют перед глазами, которые слишком заполнены слезами, чтобы я могла читать.

– Кстати, где все-таки это место? – вдруг спрашивает он.

– Амбар «Арфа»?

– Нет, Тимбукту! – усмехается он. – Разумеется, Амбар «Арфа». Я поискал в интернете, но адреса так и не нашел. Хотя видел фотографии твоего чудака. Весьма привлекательный тип.

У меня перехватывает дыхание. Если он копался в поисках информации за моей спиной, то все еще хуже, чем я думала.

– Клайв, ты должен мне верить. Он не мой чудак! Если бы ты знал Дэна, ты бы меня понял.

– Но я же не знаю Дэна, верно?

Я с грустью смотрю на него.

– Я с удовольствием отвезу тебя в амбар в любое время, если захочешь.

Клайв хмурится и прячет лицо за газетой.

Через пять минут он выглядывает из-за нее.

– Ладно. Отведи меня туда.

Я встревоженно смотрю на часы.

– Ну… сейчас уже поздно. Я не знаю, во сколько Дэн ложится спать. Может быть… – Слова умирают у меня на губах. – Ну… как хочешь, – говорю я.

33

Дэн

Я сварил кофе и немного походил с ним по помещению, чтобы в воздухе повис приятный аромат. Финес удобно устроился в своей постели. Мне тоже пора было отправляться в кровать, но я должен был еще поработать с арфой Фифи, ведь до Рождества оставалось совсем чуть-чуть, а Майк Торнтон постоянно звонил и спрашивал, готов ли инструмент. Арфа Фифи еще не была готова, но скоро должна была быть готова, потому что я наконец-то вошел в привычный рабочий ритм.

Яблоня – плотная древесина с мелкими порами, но ее удобно склеивать, окрашивать и обрабатывать. Древесина Майка Торнтона сероватая, с равномерной зернистостью и более темными прожилками. У нее сладкий, успокаивающий, немного фруктовый аромат.

Вырезая дерево для деки, я думал не об арфе Фифи. Я думал о своем сыне Эде. О нем, о его поезде, кролике и о том, что он мне говорил.

Мои размышления прервал тихий стук в дверь. Я удивился, потому что на улице было темно и морозно, а люди обычно не приходят сюда за арфами в такое время. Поэтому я решил, что это просто ветка, которую ветром ударило о дверь. Но тут стук повторился. Я подошел и открыл дверь. Передо мной стояла Элли Джейкобс, эксмурская домохозяйка.

– Элли! – воскликнул я и схватил ее за руку. Я был воодушевлен и взволнован мыслями об Эде, моем сыне, и именно поэтому я это сделал. А еще я был рад ее видеть. Но рука Элли оказалась холодной и вялой, а ее лицо выглядело печальным и осунувшимся.

– Привет, Дэн, – произнесла она голосом, лишенным красок. Она слегка отодвинулась в сторону, и я увидел, что в полумраке за ее спиной стоит мужчина. Крупный, с квадратным лицом и жидкими волосами. Он был в большом темном пальто. – Это Клайв, мой муж, – сказала Элли. – Он хотел познакомиться с тобой и взглянуть на Амбар «Арфа». Прошу прощения, я…э-э-э… надеюсь, еще не слишком поздно…

Я заверил ее, что не поздно, совсем не поздно. Я вытянул губы в самой широкой улыбке, на которую способен, потому что чувствовал себя абсолютно счастливым, а еще потому, что ей, судя по всему, нужна была поддержка. Я снова протянул руку и пожал руку ее мужа, хотя рука казалась немного вялой, как будто она не хотела, чтобы ее пожимали. Я сказал, что рад с ним познакомиться, как и полагается говорить. Затем я пригласил их обоих зайти внутрь, где было тепло… вернее, теплее, чем на улице.

Они вошли.

Клайв, муж Элли, повертел головой, чтобы рассмотреть амбар и все арфы. Он спрятал свои неказистые руки в большие черные карманы.

Финес не слишком любит незнакомых людей. Он встал с постели, взмахнул крыльями и поспешно выбрался на улицу через фазанью дверцу. Клайв, муж Элли, посмотрел ему вслед.

Я предложил гостям выпить что-нибудь, например кофе. Несмотря на то, что я только недавно сварил его и выплеснул в раковину, я знаю, что Элли любит пить кофе, и, возможно, ее муж тоже. А еще я предложил им бутерброды. Я упомянул о том, что бутерброды, которые я предлагаю, будут очень вкусными. Бутерброды, которые я собираюсь приготовить, будут с замечательным джемом, джемом, который Элли делала из моих слив, так как его у меня еще немного осталось.

Мужчина по имени Клайв крутанулся на месте и посмотрел на Элли. Его брови были сведены близко друг к другу, а рот представлял собой прямую линию.

Я повторил свое предложение.

– Мне не нужно, спасибо, – протараторила Элли. К ее горлу подступил комок.

Я спросил Клайва, не хочет ли он отведать бутербродов с джемом, который его жена Элли приготовила из моих слив.

Наступила тишина.

– Ты будешь кофе или бутерброды? – спросила Элли. Она словно выступала в роли переводчика, хотя я говорил на чистом английском.

– Да, чашечка кофе оказалась бы весьма кстати, – наконец произнес он. – И бутерброд с джемом, который Элли приготовила из ваших слив, мистер Холлис. Странно, но я его даже не пробовал. Я даже не знал, что Элли умеет варить варенье.

Я сказал ему, что она, безусловно, очень способная. Во многих вещах.

Затем я сказал Элли, чтобы она чувствовала себя как дома, как всегда, и показывала мужу все, что ей заблагорассудится, а сам побежал по семнадцати ступенькам вверх, готовить кофе и бутерброды. Все это время и продолжал думать о своем сыне Эде.

Из кухни я услышал, что Элли и Клайв тоже поднялись по семнадцати ступеням и теперь находятся в комнатке, где учится играть Элли. Но они почти не разговаривали.

Я намазал джем на хлеб толстым слоем, потому что джем у Элли получился чрезвычайно вкусный. Хлеб сегодня цельнозерновой, с семечками. Нарезан прямоугольниками. Не уверен, что Клайву понравились бы треугольники.

Когда я вошел в комнату и протянул бутерброды (их было шесть) и кофе (он был крепким) мужу Элли, Клайву, он стоял у окна. Он издалека внимательно рассматривал арфу Элли.

– Ты ведь ее помнишь, не так ли, Клайв? Она чудесная, правда? – пропищала Элли тонким голоском.

– Значит, здесь ты играешь каждый день? – уточнил он.

– Гм-м, да, я здесь часто играю, – ответила она. – Пока Дэн изготавливает арфы внизу, в мастерской. – Слова «внизу» и «мастерская» она произнесла громче, чем остальную часть предложения.

Клайв подошел к арфе и быстро взмахнул рукой. Я увидел, как Элли вздрогнула. Затем Клайв опустил руку вниз и на секунду положил ее на изгиб грифа арфы.

– Очень красивая. – Однако его тон почему-то не отражал его чувства. Его голос был колючим, как ежевика.

Глубоко в горле Элли возник какой-то звук. Я сообщил Клайву, что арфа Элли – одна из лучших арф, которые я когда-либо делал. Я сказал, что изготовил ее из вишневого дерева. Я выбрал ее специально для Элли, потому что, хотя вишня и не была ее любимым деревом (ее любимое дерево – береза), она иногда носила носки вишневого цвета, и я подумал, что ее с этим деревом что-то роднит. А еще арфа обладала красивым и уникальным голосом и резонансом, который, казалось, особенно подходил Элли. Что подтвердилось тем, что она научилась так быстро на ней играть.

Клайв не сводил с Элли глаз.

– Играй! – приказал он.

Именно эти слова я произнес Элли, чтобы убедить ее оставить арфу себе, в тот день, когда ей ее подарил. Однако я произнес их не так, как муж Элли, Клайв.

Элли придвинула стул к инструменту и села. Она глубоко вздохнула и заиграла «Ярмарку в Скарборо». Обычно она играет ее довольно хорошо, но в данный момент у нее возникли проблемы с пальцами. Казалось, они сильно дрожат и задевают совсем не те струны.

Клайв стоял, скрестив руки на груди, и слушал.

– Очень хорошо. Очень мило, – молвил он, когда она закончила. – Я тобой горжусь. Он откусил кусочек бутерброда. – Джем тоже отменный. У тебя так много скрытых талантов.

Я улыбнулся ему. Я не чувствовал себя на сто процентов комфортно в его присутствии, но он ценил Элли, и это хорошо.

Элли посмотрела на мужа блестящими глазами.

– Я…я…э-э… Я хотела бы поблагодарить Дэна за то, что он разрешает мне так часто играть здесь на его арфе.

– На твоей арфе, – поправил я.

– Твоей арфе, – повторил Клайв, слизывая с пальцев джем.

Элли посмотрела на свои носки. Сегодня они были черными.

Судя по всему, джем пришелся Клайву по вкусу, поэтому я предложил ему забрать остаток в банке домой.

– Я о таком и не мечтал, – усмехнулся он, а Элли повернулась ко мне и спросила:

– Как поживает Эд? – Элли только сегодня утром спрашивала меня об Эде, поэтому ее вопрос меня слегка удивил. Но прежде чем я успел ответить, она добавила: – Эд – сын Дэна.

Клайв повернулся ко мне:

– Твой сын?

– Мой сын, – подтвердил я. – Эд.

Мне нравится произносить эти слова. Они уже стали моими самыми любимыми словами.

Я сказал им, что с моим сыном Эдом все в порядке и что скоро он приедет навестить меня здесь, в Амбаре «Арфа», чему я был несказанно рад.

– Со своей мамой? – выпалила Элли. – Его мама – моя учительница игры на арфе, Клайв; очень красивая и образованная. Рода – та самая леди, с которой ты разговаривал по телефону.

Клайв хмыкнул:

– Она твоя жена?

Я предположил, что последний вопрос адресован мне, хотя он смотрел на Элли. Я объяснил, что Косуля не являлась моей женой сейчас и никогда ею не была, но когда-то она была моей девушкой. Однако сейчас она не моя девушка. Более того, она не была моей девушкой уже пять лет.

– Понятно, – прошелестел он. – Целых пять лет.

Элли выглядела так, словно собиралась что-то сказать; ее рот чуть приоткрылся, но никаких слов не последовало. Муж продолжал смотреть на нее. Полагаю, ему очень нравится на нее смотреть.

– Ну что ж, Элли, – наконец изрек он. – Уже поздно. А мне завтра рано вставать на работу. Думаю, нам лучше оставить твоего друга заниматься арфами. – Он помолчал и добавил: – Если, конечно, ты не хочешь остаться?

– Нет-нет, что ты! – Она покачала головой и как-то странно сморщила лицо. – Дэн, мы тебя оставим. Большое спасибо за гостеприимство и извини за вторжение.

Я ответил, что ничего страшного в их визите не было и я был рад их видеть.

34

Элли

Я медленно сползла с кровати. Клайв только что ушел на работу. Он не попрощался.

Меня подташнивало. Накинув халат, я подошла к окну спальни и выглянула на улицу. Он все еще стоял на подъездной дорожке, деловито разбрызгивая антиобледенитель на лобовое стекло своей машины; его дыхание белым шлейфом висело в холодном воздухе. Его лицо приобрело желтоватый оттенок, и даже отсюда я различала мешки под глазами. Когда мы вчера вечером вернулись домой, он молча плеснул себе виски. Потом еще. И еще.

Когда Клайв в последний раз протирал стекла, я увидела, как из соседнего дома вышла Паулина с сумкой для покупок. Она зашагала к своей машине, пожелала ему доброго утра, потом добавила что-то еще. Он подошел и передал ей через забор канистру с антиобледенителем. Они обменялись парой слов. Она встряхнула канистру, хорошенько опрыскала лобовое стекло и вернулась к нему. Отдавая ему канистру, она наклонила голову набок и что-то сказала. Казалось, он задал ей вопрос, а она дала ему очень подробный ответ. Продолжая говорить, она указала на холм в направлении Амбара «Арфы» и покачала головой. Клайв вдруг взглянул на окно нашей спальни и увидел меня. Я подняла руку и помахала ему, но он не махнул в ответ. Он нахмурился, что-то кратко сказал Паулине, сел в машину и захлопнул дверцу. Он завел мотор и с неистовой скоростью помчался по дороге.

* * *

Дни проходят, наполненные ледяным молчанием. Те немногие разговоры, которые мы с Клайвом заводим, пронизаны колкостями и резкими замечаниями. Я делаю все, что в моих силах. Я готовлю самые любимые блюда Клайва. Я стараюсь следить за своей внешностью, наношу помаду и тушь для ресниц, надеваю самую красивую одежду, которую только может позволить холодная погода. Я пробую те немногие известные мне техники соблазнения, но они с треском проваливаются. Даже секс в воскресенье после обеда был отменен.

Я перестала ходить в Амбар «Арфа» (полагаю, чтобы доказать свою невиновность), но это делает меня еще более несчастной. Клайв этим не интересуется, так что отказ от любимого дела, скорее всего, напрасная жертва. В конце концов я решаю ему об этом рассказать.

– На всякий случай, если тебе интересно: я уже несколько недель не бывала в Амбаре «Арфа».

– Почему? – спрашивает он, как будто это не очевидно.

– Потому что… ну, потому что я решила, что тебе не нравится, что я туда хожу.

Он не смотрит на меня.

– Почему это должно меня волновать? Ты вольна делать все что захочешь. Ты же все равно это делаешь.

– Послушай, я стараюсь изо всех сил, чтобы у нас все наладилось. Я уже миллион раз просила прощения. Я перестала играть на арфе, хотя люблю арфу. – Это ошибка, и я понимаю это сразу, как только слова слетают с моих губ, поэтому я поспешно добавляю: – И я пытаюсь все исправить, потому что знаю, что была неправа. Я это правда знаю. Я так несчастна, когда у нас с тобой такие отношения. Скажи, что еще я могу сделать?

– Если ты любишь играть на арфе, почему бы тебе не пойти и не поиграть на ней? Я полагаю, сейчас ты не только ангел, но и мученик.

– Нет! – кричу я. Быть предателем мне вполне достаточно. – Клайв, пожалуйста. Я так тебя люблю! Давай просто станем такими, как раньше.

Фраза «я так тебя люблю» звучит высокопарно и фальшиво и больше напоминает крик отчаяния, чем крик любви. Клайв наконец-то поднимает взгляд и смотрит мне в лицо, но в его глазах нет ничего, кроме отвращения.

Легко понять, о чем он думает. Эту идею подкинула ему Рода, ее подпитали инсинуации Паулины и склонность к ревности, вшитая в его мозг. Мое поведение, ощущение собственной вины, мой румянец, ковыряние бровей, каждое мое слово и движение интерпретируются как очередное подтверждение неправильности совершенного. Наш единственный совместный визит в амбар лишь усугубил ситуацию. Клайв не увидел того, что я хотела: остались незамеченными вся уникальность и эксцентричность Дэна, его самодостаточность, то, что он как будто не от мира сего. Он увидел только то, чего боялся больше всего – то, что Дэн потрясающе привлекателен и что он знает меня вдоль и поперек.

Клайв однажды уже пережил предательство, когда много лет назад ему изменила моя подруга Джейн. Он доверял ей и беззаветно ее любил, а она грубо предала его чувства.

За его спиной она без зазрения совести спала с другими мужчинами.

Когда он наконец об этом узнал, он был ранен до глубины души. С тех пор на его сердце остались глубокие шрамы.

Теперь Клайв думает, что все повторяется. С одной стороны, я в ужасе от того, что он в состоянии заподозрить меня в подобном, но с другой – я ему сочувствую. Если бы только он позволил мне до него достучаться, если бы только он мне поверил! Я не могу придумать, как убедить его в том, что на самом деле все абсолютно невинно. Ситуация разрывает нас обоих на куски.

– Клайв, клянусь тебе чем угодно – Библией, могилой моего отца, всеми святыми, – у меня нет романа с арфистом.

Он отворачивается.

– Не пора ли ужинать?

* * *

Период холода между нами все продолжался и продолжался, и внутри, и снаружи. Становилось невыносимо. Часть меня просто хотела умереть.

Я позвонила Кристине.

– Можно я приеду?

– Конечно, – ответила она. – Он все еще ведет себя ужасно?

– Да. Это его способ справиться с болью. Я не знаю, что делать, – призналась я. – Чем это закончится?

– Он одумается. Он тебя обожает, Элли. Всегда обожал и всегда будет.

Я не была так уверена.

– Сейчас все обсудим. Увидимся через двадцать минут. Я ставлю чайник!

День был мрачный. Деревья стояли, как скелеты, от них веяло сыростью и серостью. Холмы были окутаны туманом. Радио в машине не работало, и я не могла включить какую-нибудь бодрую музыку в попытке поднять себе настроение. Я проехала мимо трупа фазана, окровавленного и наполовину съеденного канюками. Это заставило меня вспомнить о Финесе. Господи, я даже по фазану скучала!

Что происходило там, в амбаре? Дэн и Эд сблизились… а как же Дэн и Рода? Мне было невыносимо об этом думать.

У меня был короткий период счастья, ослепительной, вдохновляющей радости под звуки арфы. Я испытала счастье творчества. Начала смотреть на мир новыми глазами. Но теперь моя собственная небрежность лишила меня всего этого. Кроме того, я навсегда потеряла доверие Клайва.

Я миновала деревни и въехала в переулок Кристины. Какое облегчение! Я обрадовалась и ощутила прилив бодрости, увидев перед собой ее крошечный домик. На окнах висели гирлянды, а на двери – самодельный рождественский венок. Я подошла и позвонила в колокольчик. Сердце затрепетало в предвкушении нормального человеческого общения. Но оно снова упало, как только я увидела подругу. Ее лицо покрылось пятнами и блестело от слез. Она крепко меня обняла.

– Кристина, что случилось?

Она завыла, уткнувшись в мое плечо.

– Я так рада, что ты здесь, Элли! Если бы ты знала, как мне плохо! Алекс только что позвонил и сказал, что все-таки не привезет свою девушку домой на Рождество! Я его даже не увижу! Они уезжают в Швейцарию, к ее родителям. В голове не укладывается, что он такой эгоист! А ведь он знает, как я переживаю. Он знает, какой подавленной я чувствую себя в это время года.

Я еще раз крепко ее обняла.

– Может, он еще передумает. – Это была единственная утешительная фраза, которая пришла мне на ум.

– Не передумает, – всхлипнула она. – Я знаю, что не передумает. Он полностью в ее власти и делает то, что она хочет! Мама для него теперь пустое место. Да заходи уже.

Я шагнула в прихожую и сняла пальто. Внутри было уютно. Центральное отопление у Кристины работает куда более активно, чем у нас, а еще у нее есть «Aga»[12].

– У тебя так красиво, – заметила я. Подруга уже поставила рождественскую елку, на которой мерцали гирлянды и красовались ее особые бордово-золотые безделушки ручной работы.

– Спасибо. – Она шмыгнула носом. – Но зачем все это? Кроме меня этой красоты никто не увидит.

– Я ее вижу, – возразила я.

– Отлично. Значит, увидят два человека.

Я ткнула пальцем в одну из безделушек.

– Я бы пригласила Клайва, но не думаю, что тебе придется по душе его компания.

Кристина снова меня обняла, и теперь мы заплакали вдвоем.

Она отстранилась, вытирая глаза.

– Ты только взгляни на нас!

– Жалкое зрелище, – согласилась я, вытирая лицо.

– Чай, чай, чай! – воскликнула она и поспешила на кухню. Я последовала за ней. На столе были разбросаны инструменты для изготовления ювелирных украшений. Мява свернулась калачиком на стуле рядом с печкой «Аgа».

Кристина схватила кружки и печенье.

– Это не может на нас не сказаться. Сезонное аффективное расстройство, Рождество и отбившиеся от рук мужчины, и все одновременно.

Я села на стул и стала играть с серебряной цепочкой.

– Значит, у Алекса с этой девушкой все серьезно.

– Думаю, да. Но мне он ничего о ней не рассказывает. Если не считать того, что она любит верховую езду.

– Скажи ему, чтобы он привез ее сюда и показал ей эксмурских пони.

– Я уже пробовала. Без толку. У ее родителей, очевидно, есть что-то, чего нет у меня. Так что я буду здесь совсем одна.

Как бы я хотела чем-нибудь ей помочь.

– Почему бы тебе куда-нибудь не уехать? – предложила я. – Купи горящую путевку. Сбеги из Англии и отправься греться на зимнем солнышке. Если Алекс собирается в Швейцарию, почему бы тебе тоже не затеять путешествие? Съезди туда, где лучше, ярче, солнечнее.

Кристина приподняла крышку чайника, заглянула внутрь, оценила цвет заварки и энергично встряхнула его.

– Мне нравится ход твоих мыслей, Элли, – заявила она. – Знаешь, я, наверное, так и сделаю. – Она взглянула на свою кошку. – А тебя отдам на передержку, Мява! Солнце, море и секс – только для меня!

– Думаю, я тоже поеду! – не подумав, выпалила я.

– Ух ты, давай! – Я покачала головой. – Я серьезно! – воскликнула она. – Давай просто умчим куда-нибудь и оставим наши проблемы позади. Мне нужно солнце, и меня страшит мысль о том, чтобы остаться одной на Рождество. Тебе тоже нужно солнце, и тебя страшит мысль о том, чтобы остаться с мужем на Рождество!

Я игралась на столе с ее украшениями.

– Ну… все не так просто.

– Как раз-таки просто! Обещаю, я не буду стоять у тебя над душой. Мы можем быть совершенно независимыми, когда прибудем на место, где бы мы ни находились. Я найду себе какого-нибудь озабоченного пляжного бездельника, ведь никогда не знаешь, как все сложится! И ты тоже! И твоему мужу будет о чем подумать!

– Кристина, моя цель – наладить отношения с Клайвом, а не угробить их.

Какое-то время она молчала.

– Элли, я восхищаюсь твоим упорством, но стоит ли оно того?

– Что ты имеешь в виду?

– Твой брак. Стоит ли он того? На самом-то деле?

Кристина этого не понимает. Пережив череду разрушенных отношений, она просто не видит, как функционирует брак. Сколько терпения и сил он требует. Я подумала об отце. Своим примером он научил меня многому – силе, выносливости, умению выдерживать эмоциональную замкнутость партнера.

Но мне приходится легче, чем ему. В глубине души я убеждена, что эта зима недовольства не будет продолжаться долго. Я не верю, что такова истинная природа Клайва, он не может оказаться настолько обидчивым и холодным человеком.

– Я люблю Клайва. Очень люблю. Я не представляю жизни без него. И я верю в брак. Я не думаю, что это правильно – сдаться, как только возникают какие-то сложности.

Я также знала, что буду отчаянно одинока, если мне придется жить одной, как Кристине. Возможно, даже более одинока, чем она.

– У тебя есть выдержка, надо отдать тебе должное, – признала она. – Но Клайв скорее научится тебя ценить, если на какое-то время оставить его в покое. Несколько дней без тебя, без ужина, который ждет его на столе после работы – и он будет стоять на коленях, умоляя тебя вернуться.

Я вздрогнула.

– Я бы предпочла не рисковать, если ты не против. Кроме того, мы планируем поехать в Йоркшир, к Вик.

– Пожалуйста, Элли! Поехали со мной за границу! Иначе я не угощу тебя чаем!

Я решительно отобрала у нее чашку.

– Извини, Кристина. Я уже пообещала Вик, что мы приедем. Я не могу подвести ее и ее семью. А еще есть мама.

Я надеялась, что пребывание в кругу семьи сгладит наши с Клайвом отношения. Но я уже начинала беспокоиться, как бы он не отказался ехать в Йоркшир. Хотя он прекрасно ладит с Вик, Аланом и их детьми, в конце концов, они все-таки мои родные, а не его.

– И Багамскими островами тебя не соблазнить? Или Маврикием? Или Таиландом? Мне всегда нравился Таиланд.

– Так лети туда! – посоветовала я. – Лети и насладись им за нас обеих. Я не могу просто сбежать от ситуации с Клайвом. Это я виновата в том, что все так сложилось, и было бы безответственно и подло уехать сейчас и бросить его.

– О, прошу тебя, побудь безответственной и подлой, для разнообразия!

– Кристина, я не могу! И не буду!

35

Дэн

Косуля позвонила и дала мне, что называется, «оплеуху». Мои уши (оба уха) болели еще долго после разговора. Болели из-за слов, колючих, как кусты терновника. Некоторые из них, я искренне надеюсь, Косуля никогда не употребит в присутствии моего сына Эда. Суть этих слов заключалась в том, что она рассержена. Тем, что Эд теперь в курсе, что я его отец, и тем, что я сообщил ему об этом с порога, даже не посоветовавшись с ней. Я не должен был этого делать. Я все испортил.

– Что «все»? – уточнил я.

– А сам ты не догадываешься? – возмутилась она. – Ты всегда был идиотом. Нелепым, не от мира сего! Вечно витаешь в облаках! Ты понятия не имеешь о реальности. Поэтому я и не хотела, чтобы ты лез в жизнь Эда. У него и так куча проблем, не хватало еще беспокоиться о таком отце, как ты.

Я отметил, что Эд, похоже, нисколько не беспокоился. Напротив, он был счастлив от того, что познакомился со мной (я знал это, потому что он сам мне об этом сказал, а он произвел на меня впечатление искреннего мальчика). Я также смиренно предположил, что, возможно, иметь такого отца, как я, лучше, чем не иметь никакого. Точно так же, как я подозревал, такая мать, как она, для ребенка лучше, чем полное отсутствие матери.

Похоже, ей эти слова не понравились. Я так предполагаю, ведь именно после этой фразы она бросила трубку.

Однако через десять минут перезвонила.

– Я не хотела рассказывать Эду о тебе, пока не наступит подходящий момент, – заявила она. – Сейчас неподходящее время.

– Для него или для тебя? – уточнил я.

– Для него, конечно. Решать такие проблемы нужно деликатно и чутко. Да и для меня это самый неподходящий момент из всех возможных. Мои чувства не важны, моя карьера не имеет никакого значения, но я никогда не стремилась стать матерью, помнишь? Это была ошибка, но я этого не осознавала, пока не стало слишком поздно. А теперь мне так трудно! Я мучилась много лет. «Мать-одиночка» – это роль не для меня. Арфистка – вот кто я такая, и будет намного лучше, если люди будут видеть меня такой. – Учитывая тот факт, что мы говорили об Эде, Косуля, на мой взгляд, слишком часто повторяла слова «я», «мой» и «мне». Я подождал, не добавит ли она что-нибудь еще. И она добавила: – И последнее, что мне было нужно, так это твое вмешательство сейчас, когда на носу моя помолвка.

– На чьем носу? – спросил я. – Помолвка с кем?

– С мужчиной, представляешь? С гитаристом. Мы созданы друг для друга, и я хочу за него замуж. Я должна сделать все до того, как он узнает об Эде. Я не хочу, чтобы вся эта история его оттолкнула. Он может подумать, что я связана обязательствами сильнее, чем есть на самом деле; он может подумать, что у нас, как бы сказать, «задето слишком много струн».

Я подумал, что у арфиста и гитариста неизбежно будет «задето много струн».

Я уже собирался ей об этом сказать, но Косуля очень громко заговорила о содержании Эда и о том, что все деньги, которые она зарабатывает игрой на арфе, уходят на содержание Эда, и что с точки зрения морали было бы правильно, если бы за Эда платил я.

Я отметил, что если бы она сообщила мне о существовании Эда сразу, как только он появился на свет, я бы с радостью взял на себя его содержание и продолжал бы обеспечивать его всю оставшуюся жизнь, но она мне не сообщила, поэтому я ничего не платил. Если ты не знаешь, что происходит, ты не можешь повлиять на ситуацию.

Однако теперь я знал о существовании Эда и, безусловно, был более чем счастлив оплачивать его содержание, насколько это возможно. Размер содержания оставался для меня загадкой, и я понятия не имел, во сколько оно обходится, но я непременно начну изготавливать больше арф – столько, сколько потребуется. Я не сомневался, что моя сестра Джо поможет их продать с помощью сайта. Джо уже наслышана об Эде, и ей не терпится как можно скорее с ним познакомиться. Она, несомненно, постарается улучшить мое финансовое положение, пустив в ход все свои деловые навыки, как только поймет, что я вкладываю деньги в столь достойное дело. Я буду изготавливать арфы одну за другой, и каждый пенни из моего дохода пойдет на содержание Эда. С этого момента содержание Эда – мой жизненный приоритет. В принципе, Косуля могла спокойно выходить замуж за мужчину-гитариста и больше не волноваться.

– Я по-прежнему злюсь на тебя, Дэн, – напоследок заявила она.

* * *

По-моему, родители Косули весьма небезразличные люди, хотя они и не очень понимают, что нужно Эду. Они думают, что ему необходимы куча учебных занятий, деньги и разные компьютерные прибамбасы. Похоже, они не догадываются, что в первую очередь ему нужно много деревьев, свежего воздуха и музыки.

Но я скажу кое-что в их пользу. Бабушка и дедушка Эда готовы ему помогать. Когда он спросил, могут ли они отвезти его в Амбар «Арфа», чтобы он навестил там меня, они ответили, что могут. Они приехали ко мне в субботу утром в десять тридцать шесть.

У Эда и так большие глаза, но они стали еще больше, когда он вошел внутрь.

– Дэн, папа! – воскликнул он.

Мне это понравилось.

Он поочередно осмотрел каждую арфу, пощипал несколько струн и осторожно постучал по деке, чтобы проверить, может ли она служить барабаном. Бабушка и дедушка стояли где-то в углу и молчаливо наблюдали. Казалось, такова была их роль в этой жизни.

Наконец Эд повернулся ко мне.

– А поезда ты умеешь делать? – осведомился он.

Конструкция небольшого поезда проще, чем конструкция арфы. А механизм для его запуска, как только я приобрету необходимые детали, будет несложно установить. Не исключено, что изготовление поездов станет еще одним направлением моего бизнеса, и эта его часть будет находиться под руководством Эда. Хотя тогда мне придется переименовать Амбар «Арфа» в Амбар «Арфа и Поезда». Или Амбар «Поезда и Арфа». Как лучше? Я задумался. Моя сестра Джо знала бы ответ. И у Томаса было бы на этот счет свое мнение. И у Элли и ее тихого и немногословного мужа, который приезжал сюда на прошлой неделе. Также я мог бы посоветоваться с Косулей и ее родителями. Но прежде всего я мог посоветоваться с Эдом. Как же много вокруг людей, с которыми мне теперь можно советоваться!

– Да, – ответил я.

Я приготовил кофе для бабушки и дедушки и усадил их в теплое место у камина, поскольку Джо объясняла мне, что бабушкам и дедушкам часто бывает холодно, и они любят кофе, и было бы неплохо устроить их поудобнее. Мы с Эдом не стали пить кофе и сидеть у огня, поскольку нам было гораздо интереснее смотреть на арфы. Затем настало время покормить Финеса, и мы вышли на улицу, прихватив с собой средневековую арфу Чибис. В прохладном воздухе витал аромат сосен, приятный и терпкий. Я сыграл на арфе аккорд фа минор, и Финес побежал через двор нам навстречу.

Я представил Финеса Эду, а Эда – Финесу. Оба, казалось, были рады встрече друг с другом. Финес съел свой обед из рук Эда.

– Папа, научи меня, пожалуйста, играть аккорд фа минор, – попросил меня Эд. Он видел, как Косуля играет на арфе, и несколько раз сам пробовал это делать, но сыграть аккорд фа минор ему пока не удавалось.

Я начал его учить, прямо так, в саду. У нас замерзли пальцы, но мы были слишком увлечены, чтобы обращать на это внимание. У Эда маленькие пальчики, и они как будто не хотят попадать в нужные места, поэтому на освоение аккорда фа минор ушло много времени. Минут двадцать. Финес сходил с ума. По-видимому, он считал, что каждый раз, когда он слышит что-то похожее на аккорд, ему полагалась очередная порция обеда. Он и правда получил немного больше, чем обычно, потому что Эд его жалел. Мне пришлось сказать Эду, что Финесу необходимо следить за весом. Если он растолстеет, он точно не сможет летать, а он и так летает неважно, с его-то травмами.

Потом кое-что случилось: из-за того, что на улице было очень холодно, а арфа Чибис уже некоторое время подвергалась давлению мальчишеской силы, одна из ее струн (вторая октава до) вдруг звякнула и порвалась.

Я посмотрел на Эда, Эд посмотрел на меня.

– Ой! – воскликнул он.

Я спросил, не больно ли ему.

– Нет, – ответил он, – но арфе больно, да?

Я сказал, что не произошло ничего страшного, у меня полно запасных струн и мы скоро все наладим.

Эд вытащил сломанную струну из гнезда.

– Теперь я умею играть на арфе. Можно я помогу тебе изготовить арфу?

Я согласился. Когда я закончу арфу Фифи, мы изготовим новую арфу вместе, как я делал с отцом, когда был мальчишкой. Эд сам выберет дерево и дизайн. Мы вместе сходим на прогулку и найдем подходящий камешек. Эд поможет мне со шлифовкой, и мы вместе поставим струны. А потом он придумает мотив.

– Что такое мотив? – поинтересовался он.

Я сказал ему, что это простой узор, который легко вырезать на грифе или боках арфы.

– А-а, – протянул Эд. – Я знаю, какой будет мотив!

В этот момент в сад вышли его бабушка и дедушка.

– А, вот вы где! – воскликнула бабушка.

Я подтвердил, что мы здесь.

– Спасибо, Дэн, – сказала она. – Было очень интересно, но сейчас нам пора вернуть Эдварда домой.

Они потащили Эда к своей белой «Тойоте».

Но он вырвался, подбежал ко мне и обхватил ручонками мои ноги:

– Я рад, что ты мой отец.

Я почувствовал в уголках глаз странное покалывание.

– О, – только и произнес я.

* * *

Я закончил арфу Фифи, осталось только вырезать на ней имя «Фифи». Майк Торнтон сказал, что доплатит мне сто фунтов, так что я это сделаю, хотя по-прежнему считаю, что это не самое удачное слово для гравировки на арфе. Но теперь все поменялось, ведь я должен платить за содержание Эда.

Эд приходит в амбар каждую субботу. Финес все толстеет и толстеет. Эд с удовольствием кормит его и довольно грамотно исполняет аккорд фа минор. Финес узнает его манеру игры и несется к нам даже быстрее, чем обычно, потому что знает, что получит от Эда огромное количество фазаньего корма.

Мы продолжаем рассуждать об арфе, которую изготовим вместе. Я спросил Эда, не хочет ли он, чтобы я смастерил для него поезд, поскольку он намекнул, что ему это может понравиться, но, похоже, он передумал. Он сказал, что у него уже есть хороший поезд. Но, может быть, мы могли бы сделать арфу и вырезать на ней мотив в виде поезда? Я поаплодировал его блестящей идее и сказал, что, безусловно, мы можем так сделать. Он подчеркнул, что это должен быть паровоз, вроде того, что ходит от Майнхеда до Бишопс-Лидард, и я мог бы вырезать клубы дыма, выходящие из его трубы, чтобы было совершенно ясно, что это именно тот поезд.

Я ответил, что с радостью это сделаю. А еще (тут я проявил гораздо больше общительности и авантюризма, чем обычно) в поисках вдохновения мы также могли вместе прокатиться на паровозе. Я не очень люблю поезда, я больше люблю деревья, но энтузиазм Эда заразителен.

Так что в один из выходных мы вместе отправились в Уотчет, а оттуда на поезде добрались до Стогамбера и остановились выпить чаю в саду возле станции. Точнее, у меня был стакан воды, а у него апельсиновый сок. Бутербродов в кафе не оказалось, поэтому я съел кусочек торта, а Эд – шоколадный батончик. Мы были единственными, кто в такой холод сидел на улице в саду. Я спросил Эда, что он любит в паровозах, и он ответил, что ему нравится блестящая труба и то, как они пыхтят при движении, а еще гудок. То, как он это описал, мне тоже понравилось, несмотря на окружавших нас людей и шум.

В тот день я неплохо держался рядом людьми и шумом.

Эд – он как талисман. Все ужасные вещи кажутся не такими ужасными, если я просто думаю: «Вот, это Эд. Он мой сын». Поэтому я часто так думаю.

Он говорит о стольких вещах, что мне порой трудно за ним угнаться, но свою маму он упоминает редко. В Стогамбере я спросил Эда, часто ли он ее видит.

– Нет, не часто, – ответил он.

Я спросил, знает ли он, почему так происходит.

Эд нарисовал ногой на земле узор.

– Я спросил, но она просто сказала: «На то есть свои причины». Поэтому я спросил: «Какие причины?»

– Она назвала причины? – поинтересовался я, и Эд рассказал мне, что в конце концов она озвучила следующие доводы:

Причина первая: это для его же блага.

Причина вторая: она не прирожденная мать. Так уж случилось.

Причина третья: дедуля и бабуля (ее родители, бабушка и дедушка Эда) гораздо успешнее справляются с бытом, в том числе с приготовлением пищи и организацией распорядка дня.

Причина четвертая: дедуле и бабуле (ее родителям, бабушке и дедушке Эда) нужен какой-то проект, чтобы продолжать жить. На данном этапе Эд и есть этот проект.

Причина пятая: в наши дни семьи уже не те, что были в прошлом. Пока у Эда есть подходящее место для жизни, хорошая школа и хорошие люди вокруг, у него все прекрасно.

Причина шестая: она, Косуля, замужем за своей музыкой, а это значит, что ради нее ей приходится чем-то жертвовать.

Причина седьмая: разумеется, она любит Эда, но связь с ним оказалась не так сильна, как она ожидала. Возможно, связь станет сильнее, когда она начнет вести более оседлый образ жизни.

Причина восьмая: все сложно.

Эд запомнил все эти доводы почти дословно и, похоже, их принял. Но ни один из них не показался мне убедительным, особенно последний. Когда я сам говорил об этом с Косулей, она называла совсем иные причины. Все они были связаны с мужчиной-гитаристом и разными скрепляющими их и дергающимися струнами.

Я спросил Эда, как часто Косуля приходит к нему в гости.

– Примерно раз в неделю, – ответил он. – Она говорит, что приходила бы чаще, но очень, очень занята.

Я не стал больше об этом расспрашивать, но подумал, что это похоже на тот период, когда она была моей девушкой. После того, как первый прилив возбуждения прошел, мы встречались примерно раз в неделю, когда ей было нечем заняться. Может быть, Косуля не создана быть девушкой или матерью. Может быть, она создана лишь для того, чтобы стать талантливой арфисткой, и все остальное в ее жизни отходит на второй план. Возможно, это нормально, а возможно, и нет. Я не могу отделаться от ощущения, что Эд не должен находиться так далеко в чьем-либо списке приоритетов.

Списки заставляют меня вспомнить Элли Джейкобс, эксмурскую домохозяйку, ведь у нее тоже был список, и в нем значилась игра на арфе. Она уже очень, очень долго не приезжала в амбар играть на арфе. Меня это беспокоит.

36

Элли

Я пытаюсь писать стихи, но мое вдохновение иссякло. Чтобы это исправить, я отправляюсь на долгие зимние прогулки. Смотрю на голые деревья, на застывшие узоры в ручье, на бедных птиц, скачущих по холодной земле в поисках пищи. Я думаю о своей арфе и о Дэне.

К Амбару «Арфа» я даже не подхожу. Мне нельзя рисковать. Любой неверный шаг – и мой брак окажется на краю пропасти. Интересно, как поживает Дэн, закончил ли он арфу Фифи, часто ли видится с сыном? Интересно, они с Родой снова вместе? Мне нужно отпустить ситуацию, но я не могу. Мне больше, чем когда-либо, хочется играть на арфе, слушать ее успокаивающие звуки. Прислонить голову к деке и ощутить тепло дерева. Интересно, вернусь ли я к ней когда-нибудь? Я знаю, что уроков с Родой больше не будет. Должно быть, она меня ненавидит.

Впрочем, не так сильно, как сейчас ненавидит меня Клайв. Я думала, что со временем его ярость утихнет, но, похоже, она только разгорается. Он допоздна задерживается на работе. Я с тревогой убираю ужин в духовку и жду, слишком напряженная, чтобы чем-то заниматься. Наконец снаружи доносится шум мотора. Через несколько минут открывается входная дверь. Я бегу ему навстречу и пытаюсь поцеловать, надеясь, что именно в этот день лед растает, но он лишь отмахивается от меня. Он бросает портфель в прихожей и сразу идет наверх, переодеться. Спустившись вниз в джинсах и свитере, он идет в гостиную. Он плотнее складывает старые экземпляры «Дейли Телеграф» и автомобильных журналов, раскладывает вокруг них на решетке хворост для растопки, чиркает спичкой и поджигает их сразу в нескольких местах. Сверху он подбрасывает поленья, подкармливая пламя.

Я приношу Клайву ужин. В последнее время ему как будто не хочется есть за столом. Мы едим в полной тишине, иногда ее разбавляют звуки телевизора.

После ужина он открывает бутылку виски.

В мусорном баке накопилось много пустых бутылок из-под виски.

Однажды вечером, около недели назад, я растопила камин перед возвращением Клайва. У меня это не очень хорошо получается, но я справилась. Я подумала, что ему будет тепло и уютно и это станет приятным сюрпризом. Я представляла, как мы займемся любовью на коврике у камина, как это было всего несколько недель назад. Я снова жаждала этой близости.

Но нет.

– Зачем ты это сделала? – спросил он.

– Хотела избавить тебя от лишних хлопот. Я думала, ты обрадуешься.

Он поморщился.

Что бы я ни делала, все было неправильно. Но пока мы вели тот своеобразный разговор, я собралась с духом и спросила то, о чем уже давно думала:

– Клайв… Мы все еще собираемся к Вик на Рождество?

– Нет, – ответил он. – Можешь ехать, если хочешь.

– Но я же обещала Вик!

Он потянулся к пульту от телевизора.

– Это твоя проблема, а не моя.

– Пожалуйста, давай ты поедешь со мной, – предприняла я попытку его уговорить. – Им всем так нравится, когда мы приезжаем. Они будут так разочарованы. И… это ведь Рождество.

Перечислить особенности этого периода я не осмелилась.

– Как я уже сказал, можешь ехать. Я останусь здесь.

– Клайв, я не могу уехать и оставить тебя здесь одного! Это было бы… И вообще, что они подумают?

Он пожал плечами и включил телевизор.

Я наблюдала за ним, насупив брови. Мне не нравилась перспектива долго-долго ехать одной на север, но мне становилось не по себе при мысли о разочарованных лицах племянников и племянниц и о том, что все приготовления Вик пропадут даром, если я отменю поездку. Клайв сосредоточенно смотрел передачу о камбале, так что уговаривать его было бессмысленно.

– Ну что ж, – в смятении вздохнула я, – в таком случае я позвоню Вик и придумаю какую-нибудь отговорку. Мы встретим Рождество дома, вдвоем.

Я должна перепробовать все варианты. Рано или поздно я верну нам прежнего Клайва. Он не может вечно на меня дуться.

– Как знаешь, – сказал он. – Ты же всегда поступаешь как хочешь.

* * *

Сочельник. Клайв куда-то уехал. Понятия не имею куда. Он взял свою машину.

День светлый и ясный. Я открываю заднюю дверь и выхожу на улицу. Сад весь в кристаллах, каждая травинка блестит и переливается в лучах солнца. Я натягиваю куртку и вдыхаю колючий от холода воздух. Он бодрит. Лучик солнца падает на щеку, и мне становится легче.

Скоро все изменится. Так дальше продолжаться не может. Меня наполняет уверенность: Клайв меня простит. Должен простить. Интересно только когда. Ну, конечно! Он решил дотянуть до завтрашнего утра, чтобы сделать Рождество еще более чудесным. Или он простит меня сегодня вечером. Возможно, уже сейчас он бродит по магазинам в поисках какого-нибудь милого подарка, какой-нибудь красивой вещицы, которая, как он знает, мне понравится. Он обнимет меня. Страстно поцелует меня, а я поцелую его в ответ, и все снова будет хорошо. Мы найдем способ восстановить наши отношения после этих невзгод. Все будет как раньше, когда он покупал мне цветы, массировал мне ноги и поддерживал меня, когда что-то шло не так. Я улыбаюсь, чувствуя, как с сердца уходит тяжесть.

С тех пор, как я отменила поездку к Вик, я почти ничего не делала для подготовки к Рождеству, разве что заказала индейку. Теперь я берусь за дело. Я хватаю секатор и бегу в сад. Кусты остролиста сверкают тугими гроздьями ягод; здесь есть и плющ. Я срезаю понравившиеся веточки, подравниваю их и перевязываю красными лентами. Я размещаю их на книжных полках, над картинами, вдоль каминной полки – везде, где только можно. Чтобы дом выглядел празднично.

Из шкафа под лестницей я достаю рождественскую коробку. Внутри – клубок сверкающих вещиц. Я выуживаю струи мишуры и украшаю ими перила лестницы и пространство вокруг камина. Все наши рождественские открытки лежат кучей на кухонном подоконнике. Я расставляю их по шкафам и комодам.

Я замечаю, что серебряные подсвечники заметно потускнели. Я нахожу полироль и натираю их до блеска. Свечи давно не зажигали, но они в полном порядке, лишь слегка запылились. Я осматриваю дом и смеюсь от волнения и предвкушения. Возможно, это будет не самое худшее Рождество. Возможно, если мы все обсудим, Клайв примирится с моей игрой на арфе, и я смогу время от времени наведываться в амбар. Хотя бы изредка. Я была бы этому очень рада. Я буду к этому стремиться.

Рождественской елки у нас нет. Может быть, Клайв принесет ее домой сегодня, но я не собираюсь рисковать. Прошлогодняя норвежская ель до сих пор стоит в горшке в глубине сада. Я спешу к ней. Она немного растрепалась и местами облысела, но все это можно легко прикрыть мишурой. Сойдет. Я начинаю затаскивать елку в дом.

– Привет, Элли!

Это Паулина, она окликнула меня через забор. Ее не узнать, до такой степени они укутана в шерстяную одежду.

– Привет, Паулина!

– Все в порядке, дорогая?

– Все отлично! Счастливого Рождества!

– Счастливого Рождества, дорогая!

* * *

Елка, дом, ужин – все идеально. Я надела свое красное платье. Оно прекрасно смотрится с серебряным ожерельем, которое Клайв подарил мне на нашу последнюю годовщину. Я подмигиваю себе в зеркале. В кои-то веки я чувствую себя привлекательной.

Горят свечи и играет наш любимый компакт-диск с рождественской музыкой.

Он же наверняка вот-вот вернется домой?

Я подхожу к плите и еще раз перемешиваю карри. Клайв любит карри, а это особый рецепт с шафраном, изюмом и миндалем. Есть карри в канун Рождества – наша давняя традиция. Я смотрю на часы и добавляю еще несколько ложек бульона. Карри так долго стоит на плите, что начинает подсыхать.

Музыка все звучит. Я нажимаю кнопку «стоп» на проигрывателе компакт-дисков и выключаю его. Любой звук действует мне на нервы.

Я снимаю карри с плиты. От запаха меня слегка тошнит.

Задуваю свечи. Уже десять часов.

Прохожу в гостиную. Я рискнула снова растопить камин, но огонь уже погас. Я опускаюсь в кресло рядом с ним и сижу, глядя на угли и продолжая ждать.

Наконец я слышу, как открывается входная дверь. Я мчусь к ней.

– Клайв, я так за тебя волновалась!

Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять, что он бесконечно далек от прощения. Он отталкивает меня в сторону и, пошатываясь, поднимается наверх. За ним тянется запах виски.

* * *

Я поднимаюсь на второй этаж. Карри теперь стоит в пластиковом контейнере в холодильнике. Возможно, мы съедим его завтра на обед. Я устала, но почему-то сомневаюсь, что удастся уснуть.

Завтра Рождество, и я не знаю, что оно принесет. Интересно, будем ли мы есть индейку, которая нас ждет, картофель, капусту и пастернак, хлебный соус и все остальное? Стоит ли мне тратить время на то, чтобы все это приготовить? Наверное, стоит. Стоит, если это что-то изменит. Нужно продолжать доказывать Клайву, что мне не все равно.

В спальне горит свет. Я заглядываю в комнату с порога. Свет подчеркивает фигуру Клайва. Он сидит в постели, голый, с книгой в руках. Он смотрит на страницы книги. Книга – это мой блокнот, в котором я пишу стихи. Обычно я храню его в ящике стола. Клайв никогда, ни разу в жизни не проявлял интереса к моему творчеству. Мое сердцебиение учащается. Вдруг на этих страницах есть что-то компрометирующее? Я знаю, что есть. А в связи с тем, что Клайв и без того полон подозрений, мои стихи только усугубят ситуацию.

Я делаю шаг вперед, и он резко вскакивает с кровати. Молча проходит мимо меня и направляется в ванную. Блокнот лежит раскрытый на подушке. Я беру его в руки и вижу стихотворение, которое написала всего пару недель назад.

Неужели это то,

Без чего нам не прожить,

Что трепетать нас заставляет,

Чего так страстно мы желаем,

Что наши мысли заполняет

И сна надолго нас лишает?

Все эти годы я жила

И верила – то жизнь моя,

Я плакала, порой смеялась,

Переступить черту все не решалась.

Но место теплее я нашла,

В нем музыка, пространство и душа,

В нем стало легче дышать.

Тут так неожиданно, ярко и нежно

Все, что меня ждет, уже неизбежно,

Я этого жажду сильней и сильней

Уже я не та, что была прежде.

Я читаю эти строки, и у меня ноет затылок. Зачем, ну зачем я это написала? Как можно быть такой глупой? Порой кажется, что мои стихи сами собирают мои мысли и выдыхают их на страницу, а я этого даже не осознаю. Эти строки освещают все мои чувства к Дэну. И Клайв их увидел.

В груди растет комок страха. Что я наделала, что я наделала?

Позади меня на лестничной площадке раздаются шаги. Я оборачиваюсь. Там мой муж. Он останавливается и тяжело стоит у двери, по его лицу стекают струйки воды. Передо мной массивная, обнаженная гора, злой мужчина. Его глаза буравят меня насквозь.

– Место потеплее? – оскалив зубы, рычит он.

– Это… в… всего лишь стихотворение! – заикаюсь я.

– Ты этого жаждешь все сильней и сильней, не так ли?

– Клайв, это не… – Я замолкаю и опускаю голову.

Он делает шаг в мою сторону и резко останавливается. Я на него не смотрю, но чувствую, что каждая клеточка его тела пропитана болью. Он выхватывает у меня блокнот. Вырывает страницы. Я вздрагиваю. Я неотрывно смотрю на свои творения и вижу, как они падают на пол, одно за другим. Бумага визжит от боли, когда рвется. Этот звук проникает сквозь мои зубы, доходит до затылка, до самой сердцевины. Что-то внутри меня тоже рвется.

Когда Клайв доходит до последнего стихотворения, я делаю отчаянную попытку выхватить у него блокнот. Секунду мы словно перетягиваем канат, а потом он вдруг его отпускает. Я сжимаю в руках тетрадь, в ней одна-единственная, жалкая, скомканная страница. Все, что осталось от моих размышлений.

37

Дэн

Я долго глажу Финеса, а потом наконец сталкиваю его с колена. Пора спать. Завтра я встану пораньше, позвоню моему сыну Эду и пожелаю ему счастливого Рождества. Я не увижу Эда на Рождество, и это печально. Праздничный день он проведет с бабушкой и дедушкой, двоюродным дедушкой и двоюродной бабушкой, а также с Косулей и ее гитаристом. Это будет первый раз, когда он встретится с мужчиной-гитаристом.

По-видимому, Косуля передумала и сообщила мужчине-гитаристу о существовании Эда. Скрывать это стало слишком трудно. Она хотела познакомить мужчину-гитариста с родителями, а ее родители не одобряют сокрытия таких фактов от возможных будущих мужей. Кроме того, нельзя было рассчитывать на то, что Эд станет послушно произносить заученную ложь в нужное время, притворяясь двоюродным братиком Косули и тому подобное.

К большому облегчению Косули, мужчина-гитарист, похоже, не слишком беспокоится о «волнении струн». В самом деле, он все еще может на ней жениться. Однако очень важно, чтобы я выделял на содержание Эда как можно больше денег.

Я сказал Косуле, что не хочу, чтобы Эд праздновал Рождество с бабушкой и дедушкой, двоюродным дедушкой, двоюродной бабушкой, а также Косулей и мужчиной-гитаристом. Я хотел, чтобы он праздновал его со мной. Я уже пропустил пять рождественских праздников в жизни Эда, так что это было справедливо. Но она ответила, что уже слишком поздно и все уже решено и устроено. Зато я могу пригласить к себе Эда на следующее Рождество.

38

Элли

Остаток ночи я лежу без сна, обнимая свое последнее стихотворение. Когда я прижимаю его к себе, написанные мною слова просачиваются все глубже внутрь меня.

Но место теплее я нашла,

В нем музыка, пространство и душа.

По-моему, эти три элемента являются жизненно важными. По крайней мере для меня.

* * *

Наступает рождественское утро. Клайв громко зевает, потягивается и выползает из постели. Поздравит ли он меня с Рождеством? Пожелает ли мне счастья? Я твержу себе, что от этих минут зависит все. Я лежу молча. Смотрю на него и жду.

Он почесывает пах и делает глоток воды из стакана на прикроватной тумбочке. Он идет в ванную. Я слышу, как он принимает душ, затем возвращается и начинает открывать и закрывать ящики. Он надевает джинсы и свитер. Я все еще жду.

Он снова исчезает. Я слышу, как он спускается вниз по лестнице, слышу чайник и радио, а через полчаса слышу, как он выходит.

Я усилием воли вытаскиваю себя из постели. Спотыкаясь, иду в ванную и умываю лицо. Слышу, как громко колотится в груди сердце, и сбегаю вниз. Я быстро влезаю в одежду и бросаю в сумку пару вещей. Спохватившись, спешу обратно в ванную и добавляю мыло, зубную щетку и обезболивающее.

Воздух снаружи щиплет болящие глаза. Я смахиваю слезы и швыряю сумку в машину. Лобовое стекло затянуто льдом. Я возвращаюсь в дом, беру свою сумку через плечо, нащупываю на дне бумажник, достаю кредитную карту; отскребаю лед. Наконец во льду образуется отверстие, достаточно широкое, чтобы видеть дорогу. К счастью, двигатель заводится без проблем. Я разгоняюсь, выезжаю из деревни и направляюсь вперед по извилистым дорогам Эксмура.

Мой разум в шоке. У меня такое чувство, будто что-то внутри все время рвется, рвется, рвется. И вот это нечто окончательно распалось, и я уезжаю. Реален ли этот момент? Неужели я ухожу от мужа? Расстаюсь с Клайвом? Я с ума сошла?

Я смотрю на свои руки, лежащие на руле. Кажется, что это мои руки, которые целенаправленно уводят автомобиль все дальше и дальше от дома. Наверное, это так. Холмы и поля безмолвны и пусты. С деревьев капает влага. Мир проносится мимо белым пятном.

Я пытаюсь уложить свои мысли в некую практическую схему. Кажется, я создаю зияющую дыру в своем будущем и не представляю, как ее заполнить. Хотя… если честно, у меня есть идея. Как есть идея в голове Клайва, так и в моей голове – в той ее мягкой, мечтательной части, в той части, которая сочиняет стихи – есть версия той же идеи. Но я никак не могу воплотить ее в жизнь. Я ругаю себя за то, что вообще допускаю такую вероятность. В голове Дэна никак не может быть ничего подобного. Он слишком занят мыслями о сыне и Роде.

Эта несчастная фотография опять не дает мне покоя. Лучше бы я никогда ее не видела.

Нет, мне придется найти какое-то альтернативное решение. Я убегаю от мыслей, и впереди меня ждет лишь тусклый туман.

Если мне когда-либо и нужен был друг, то именно сейчас.

Когда я подъезжаю к дому Кристины, мне кажется, что что-то не так. На двери по-прежнему висит рождественский венок, окна украшены гирляндами, но света нигде нет. Я опираюсь на руль, обхватив голову руками. Ну, конечно! Кристина в Таиланде.

Я совсем забыла.

Я с ужасом понимаю, насколько я стала изолирована. Я думаю о Вик в Йоркшире. Но ехать туда так далеко, что я сомневаюсь, что способна преодолеть этот путь, и морально, и физически.

Я разворачиваю автомобиль.

39

Дэн

Сегодня Элли пришла в Амбар «Арфа». Ее волосы были цвета орехового дерева. Ее глаза были цвета папоротника-орляка в октябре. Цвета ее носков я не заметил, потому что все мое внимание оказалось приковано к ее лицу. На нем было много слез, оно выражало скорбь. Ее брови так плотно прижались друг к другу, словно пытались что-то из себя выдавить. Под глазами залегли пурпурно-серые пятна. Они выглядели опухшими.

– Дэн, слава богу, что ты здесь!

Где же еще я мог быть?

– Можно войти? – спросила она.

Я ответил, что, разумеется, можно.

– Я ушла от него, – сказала она. И надолго прикрыла лицо рукавом.

Я не знал, что делать, но в конце концов решил, что будет правильно подойти и обнять ее, и я ее обнял. Она крепко обняла меня в ответ и тесно ко мне прижалась. Ее слезы оказались очень мокрыми. Они одна за другой стекали по моей шее, в воротник рубашки и вниз по спине.

Через ее плечо я наблюдал, как за окном падает снег, крошечные пепельные осколки на фоне белого неба. Я думал о том, что иногда люди расстаются, и что это тяжело при любых обстоятельствах.

Наконец Элли глубоко вздохнула, вытащила из кармана салфетку и высморкалась.

– Дэн, какие… какие у тебя на сегодня планы?

Я ответил, что с арфой Фифи покончено, поэтому я планирую распилить древесину для изготовления Финеса, арфы, которую мы с моим сыном Эдом сделаем вместе, и это как раз то, чем я планирую заняться сегодня.

– Но сегодня же Рождество! – воскликнула она.

Я ответил, что знаю это.

– У тебя нет планов с Джо? Или с Эдом? Или… или с Родой? Разве они к тебе не приедут?

На все эти вопросы я ответил «нет». Джо была занята в столовой, помогая тем, кому повезло меньше, чем нам, а Эд проводил день со своими бабушкой и дедушкой, двоюродным дедушкой, двоюродной бабушкой, а также с Косулей и гитаристом Косули. Ко мне сын приходил по субботам.

Элли опустилась на стул и снова высморкалась.

– Дэн, я должна быть практичной. Я бы остановилась у своей подруги Кристины, но она уехала в Таиланд греться на зимнем солнышке. Я про это забыла. Так что сейчас мне некуда идти. Я уеду к сестре и останусь у нее, как только с ней все обговорю, но ехать туда очень долго, а я так устала! Ничего, если я ненадолго останусь у тебя?

Я ответил, что, естественно, она может остаться.

Она встала и снова меня обняла. Я уже начал к этому привыкать.

– Это именно то место, где я хочу сейчас находиться, – призналась она. – Здесь арфа, и здесь ты, и я чувствую… Я не буду тебе мешать, обещаю. Буду помогать готовить, убирать и все остальное. Если хочешь, я не буду попадаться тебе на глаза. Это ненадолго, всего на несколько дней, пока я не приведу мысли в порядок. Ты не против?

Я ответил ей, что я, конечно же, не против. Мы долго стояли, обнявшись. Моя рубашка сильно промокла.

– Извини, меня слегка шатает. Я сегодня еще не ела. Как насчет чашечки чая… и бутербродов? – попросила она.

Я снова сказал «конечно». Я так часто повторял это слово. Затем я спросил ее, сколько бутербродов она хотела бы и с чем.

– Ты – сокровище! – воскликнула она. – Три, пожалуйста. С чем угодно, все подойдет.

Наевшись бутербродов (сыр бри с помидорами, цельнозерновой хлеб, по три бутерброда каждому) и напившись чая («Эрл Грей» для нее, а для меня – стакан приятной холодной воды), она принесла из машины подушку (зеленую, потертую) и плед (клетчатый, с прилипшими к нему фазаньими перьями) и положила их в маленькой комнате. Я спросил, что она делает. Она ответила:

– Я буду здесь спать. Ты не против?

Я спросил, не лучше ли ей спать в моей постели, где гораздо мягче и теплее. Она как-то странно на меня посмотрела, и между нами повисло молчание. Я сказал, что, естественно, если она примет мое предложение, я буду спать внизу и составлю компанию Финесу. Она сказала, что ей не хочется меня прогонять и она будет гораздо счастливее на полу в маленькой комнате, рядом со своей арфой. Я сказал, что то, что приносит ей радость, это как раз то, что и нужно делать. Но я дал ей еще несколько подушек и одеял, решив, что того, что она привезла с собой, будет недостаточно, чтобы спать с комфортом. Более чем недостаточно.

Элли вышла посмотреть на снег, погладила Финеса и немного поиграла на арфе. Игра на арфе ее успокаивала. Я это чувствовал.

Но счастливого Рождества я Элли желать не стал. По ее лицу я видел, что Рождество у нее не счастливое.

* * *

Элли вместе со мной на маленькой кухне. Она готовит карри с овощами и учит меня, как правильно добавлять имбирь, чеснок, лимонный сок и прочее. Я узнаю все о тмине и кориандре. Она всегда говорила, что разнообразие – это изюминка жизни, это как приправа, и я начинаю думать, что она права. В холодные дни специи согревают нас изнутри.

Белые ленты снега устилают землю и подчеркивают каждый сучок и каждую веточку деревьев, а вдоль крыши сарая, как зубы крокодила, торчат ряды сосулек. По краям дорожки лежат сугробы, высокие и рыхлые. Под ногами тоже глубокий снег. Мне придется достать лопату и откопать нас, когда мы соберемся в Майнхед или Порлок за продуктами.

Когда Эд вошел в субботу в амбар, он был очень взволнован. Он любит снег. Как только мы приехали, он бросился в него, стал собирать его огромными пригоршнями и, подпрыгивая, подбрасывать его в воздух. А когда из дома вышла Элли, он стал кидаться снегом в нее, и она не возражала. Она зачерпнула снег и швырнула снежком в него. Это была их первая встреча. Я был рад, что все шло так хорошо.

После этого мы сравнили наши следы.

– Твои самые большие, – отметил Эд, впечатывая свою маленькую ножку в кроссовках в мой зигзагообразный отпечаток. – Потом идет след Элли, – продолжил он, переходя к ее более узкому и ровному отпечатку. У нее нет с собой толстых сапог с нескользящей подошвой, потому что она оставила их дома и не хочет за ними возвращаться. Ее ноги мерзнут в ее непрактичной обуви, и она то и дело поскальзывается. Нам с Эдом приходится поддерживать ее с обеих сторон, чтобы она не падала. – А мои следы самые маленькие, – и Эд наглядно продемонстрировал этот факт, бегая вокруг нас и оставляя множество следов.

Затем Эд велел нам повернуться лицом к сараю и считать до ста, пока он прячется, а досчитав до ста, мы должны пойти по его следам и посмотреть, сможем ли мы его найти. Мы с Элли повиновались. Мы поспешили по его следам в белое поле, прошли вдоль ручья и вверх по берегу, через полуразрушенную каменную стену, а затем в лес. Мы искали его под развесистыми ветвями старых дубов и буков.

– Где же наш Эд? – громко спрашивали мы.

Затем раздалось внезапное «Бу!», и он выскочил на нас из-за ствола дерева. От ужаса я рухнул на землю. Эд захохотал, как пьяная гиена. Его смех настолько заразителен, что Элли тоже рассмеялась. По-моему, это было хорошо.

Нет ничего, что Эд любил бы больше, чем выпрыгивать и кричать «бу!». Я начинаю привыкать к его взрывной активности. Похоже, это главная особенность жизни маленького мальчика.

В тот же день мы слепили снеговиков. В саду мы установили снежного Дэна, снежного Эда и снежную Элли. А еще мы слепили снежного Финеса.

– Нам нужна морковка. У тебя есть морковка, папа? – спросил Эд. К счастью, морковка у меня была. Мы сделали себе морковные носы, а Финесу – морковный клюв.

– Нам нужны кусочки угля. У тебя есть уголь?

Угля у меня не было, но Эд проявил находчивость и нашел несколько темных камешков. Мы аккуратно вставили в лица глаза.

– Из чего сделаем рты? – не унимался он. – Из веточек?

Я поаплодировал его идее и сказал, что если в Эксмуре и есть что-то, в чем мы никогда не испытываем недостатка, так это в ветках.

– Пойду поищу, – объявил Эд и ушел, а через минуту вернулся с тремя ветками. Самую кривую он воткнул в лицо снежного Дэна, заставив его улыбаться. Вторую по изогнутости он положил на снег, она предназначалась Эду. А вот к снежной Элли он приложил перевернутую ветку, так что она выглядела грустной. Я посмотрел на снежную Элли, посмотрел на настоящую Элли и увидел, что Эд все сделал правильно.

Затем Элли сказала, что хотела бы сфотографировать снежных персонажей, но не может, поскольку у нее нет с собой фотоаппарата. Затем она замолчала.

В последнее время Элли часто молчит. Я это заметил. Впрочем, я не возражаю, и Эд тоже не возражает.

Позже в субботу к нам присоединилась моя сестра Джо. Она привезла Эду вязаные перчатки и шоколадные конфеты в форме поездов. Она сказала, что теперь у нее появилась прекрасная возможность стать тетей. Она погладила Эда по голове и воскликнула, какой он классный. Она похлопала Элли по руке и сказала, что она держится молодцом, учитывая обстоятельства.

Эд любит поговорить. Эд все время разговаривал – с нами, с самим собой или с Финесом.

– Ты крутой! – сказал он Финесу. Финес был явно рад это услышать.

– Ты мегакрутой. – Финес стал выглядеть еще более довольным.

– Ты самый крутой фазан на свете!

Финес так этому обрадовался, что схватил клювом одну из пуговиц на рубашке Эда и оторвал ее.

Меня Эд засыпал вопросами. Я старался дать ответ на все.

– Папа, расскажи мне о твоем папе. Какой он был?

Я сказал, что мой отец был большим и добрым.

– Насколько большим?

Я показал ему рост моего отца на двери сарая.

Вытянув руки, Эд измерил расстояние между этой отметкой и своим ростом, оно оказалось весьма значительным.

– А насколько добрым?

Я объяснил, что мой отец был таким добрым, что останавливал машину, если дорогу переползала гусеница. Хотя моей маме это не нравилось. Он останавливал автомобиль, выходил из него, поднимал гусеницу и аккуратно опускал ее на лист на обочине, где она была в безопасности.

Эд кивнул.

– Он гораздо добрее, чем мой другой дедушка, – сообщил он, имея в виду отца Косули. – Дедушка не любит останавливаться даже из-за школьников на переходе.

Он взял палку, которую принес домой с прогулки, и принялся ею размахивать.

– А твоя мама? Она тоже была большой и доброй?

Я ответил, что нет, она была совсем не такой. Я добавил, что она была маленького роста, и показал это на двери сарая. Эта отметина оказалась немного ближе к росту Эда. Я сказал, что не могу назвать ее ласковой. Она всегда была слишком занята тем, чтобы говорить мне, что я должен делать, а что нет.

Эд сказал:

– Моя мама ничего не говорит мне, что я должен делать, а что не должен. Она оставляет это все моей бабуле.

Вечером мы сидели вместе у камина, и Элли читала нам отрывки из Винни-Пуха, что-то из Льюиса Кэрролла – то есть из книг, которые я сохранил с детства. Элли хорошо читает. Эд был очарован.

Мой друг Томас также был представлен Эду. Томас зовет его обезьянкой. Томас задерживается у нас почти каждое утро. Ему нравится говорить с Элли о погоде.

Странно, что в амбаре одновременно находится столько людей. Моя жизнь развивается во всевозможных новых направлениях, как орешник, который дает новые ростки после обрезки.

* * *

Будние дни у нас самые спокойные. Я делаю арфы. Элли сидит, завернувшись в плед, читает или смотрит на огонь. Иногда она выходит на улицу и бродит там в одиночестве, а иногда идет на прогулку со мной, и я показываю ей все, что люблю: замерзшие лужи, обледенелые верхушки сосен, а также сверкающие конструкции, которые образовались над ручьем, как органные трубы. Она смотрит на все это и держится за меня, чтобы не упасть.

Но что-то не так. Совсем не так. Я бы очень хотел это исправить, но не знаю как. Я понятия не имею, что полагается делать мужчине в подобных обстоятельствах. Я сделан из другого теста.

По вечерам Элли играет на арфе, но сплошь грустные мелодии. Я прислушиваюсь, и эти звуки проникают вглубь меня, задевая за живое. Временами я жалею, что вообще дал ей арфу, потому что она, похоже, вызывает у нее боль, но временами мне кажется, что музыка для Элли – это бальзам, который эту самую боль исцеляет.

40

Элли

Дэн занят изготовлением новой арфы. Я выхожу на улицу. Еще не поздно, но сумерки уже опустились и скрыли часть окружающего амбар пейзажа. Перед зданием я различаю Финеса, который клюет что-то на дорожке. Я возвращаюсь в дом, беру немного птичьего корма, присаживаюсь на корточки и протягиваю ему семена. Он бежит ко мне.

Я начинаю любить эту птицу. Фазан непревзойденный слушатель, и это огромное облегчение – говорить с кем-то, кто тебя не понимает.

– Финес, как ты думаешь, я правильно поступила, уйдя от Клайва?

Он проглатывает семечко, не обращая внимания на того, кто его кормит.

Я понятия не имею, пытался ли Клайв меня найти, предполагает ли он, что я уехала к Кристине или Вик. Интересно, сожалеет ли он о том, что порвал мои стихи, скучает ли по мне?

– Я так старалась продолжать его любить. Я старалась изо всех сил! Но, понимаешь, вместо того, чтобы облегчить мне задачу, он только все усложнял. Да, усложнял.

Финес искоса смотрит на меня.

– Ладно, признаю, я и сама не была безупречна.

Птица доедает остатки семечек и снова смотрит на меня в надежде на добавку.

– Я очень, очень не хочу, чтобы он думал, что я была неверна. Но, полагаю, он именно так и думает, особенно теперь, когда я сбежала. Надеюсь, с ним все в порядке. Я имею в виду, что он в последнее время очень много пьет. А теперь ему будет еще хуже. Он будет в ужасном состоянии. Я знаю, он меня любил. Несмотря на все обиды.

Финес заскучал и начал отходить. Я предлагаю ему еще одну горсть птичьих семян. Мне нужно, чтобы он остался.

– Финес, послушай! Я не знаю, что делать. Я оторвалась от своей скалы, но теперь меня уносит течением, и я понятия не имею, где окажусь. Думаю, я рвану на север, чтобы обсудить все это с Вик. Но перед этим мне придется вернуться домой и забрать свои вещи. Дело в том, что пока я не могу заставить себя это сделать.

У меня было время подумать и понаблюдать. Дэн не проявлял никакого желания возобновить отношения с Родой, что не может не радовать. Но и ко мне он не проявлял особого интереса, если не считать крепкой дружбы. Я должна посмотреть фактам в лицо.

Я вытираю глаза.

– Я больше не могу ему навязаться, не так ли? Теперь у него есть сын.

Я глажу Финеса по голове, желая, чтобы у меня прибавилось решимости.

Я вздрагиваю, услышав шум двигателя. Финес убегает с встревоженным криком. Я быстро встаю. Прямо на меня в своей машине едет Клайв. Я раскрываю рот. Он тормозит в сантиметрах от меня. Я стою, застыв на месте. Как же он разозлится, обнаружив меня здесь…

Меня охватывает ужас и жгучий стыд, как будто он застукал меня за безудержным сексом с Дэном. Лицо Клайва полыхает гневом. В его глазах – ярость. Даже через лобовое стекло я вижу, как дергается мышца на его лбу. Он разворачивается, едва меня не задавив, ускоряется и с ревом уносится прочь.

Я вся дрожу.

Мое присутствие здесь он воспримет как подтверждение своих худших подозрений. Я знаю, что так и будет.

Клайв – гордый человек, и когда его обижают, он взрывается. С ужасающей, пронзительной уверенностью я чувствую, что он жаждет мести. Как тогда, много лет назад, когда ему изменила Джейн. Он взял молоток и уничтожил то, что она любила больше всего на свете.

А больше всего я люблю…

О, господи, господи!

41

Дэн

Токарный станок работает, и я надеваю наушники. В этот момент в амбар вбегает Элли, ее лицо белоснежное, как лилия, руки жестикулируют, а рот выговаривает быстрые слова.

Я останавливаю токарный станок и снимаю наушники. Спрашиваю, в чем дело.

– Дэн! – кричит она. – Мне нужно уехать, немедленно! Клайв был здесь, только что, минуту назад, и он меня видел.

Интересно, зачем Клайв был здесь, и если он был здесь всего минуту назад, то почему его нет здесь сейчас? Естественно, раз он сюда заезжал, то его целью было либо навестить меня, либо навестить Элли, но ни того, ни другого он, похоже, не сделал. И почему Элли вдруг собралась уезжать? Неужели она хочет вернуться к нему? Все это очень тревожно и запутанно.

Я не знаю, какой вопрос задать ей в первую очередь, но прежде чем я успеваю задать хоть один из них, у Элли начинается приступ кашля. Круги под глазами расползаются; белоснежное лицо приобретает зеленоватый оттенок; глаза наполняются слезами. Она опускается на пол.

– Дэн, можешь принести ведро? Меня тошнит, – бормочет она.

В доме всюду гаснет свет. Перебои с электричеством в это время года здесь не редкость. На такой случай я держу в ящике верстака большой запас свечей.

Я зажигаю несколько свечей и как можно скорее приношу Элли ведро. Она нависает над ним.

Я бегу за одеялом и оборачиваю его вокруг ее плеч. Ее тело ледяное.

– Я должна… убраться отсюда… – настаивает она, с трудом поднимаясь на ноги.

Я говорю ей, что есть только одно место, куда она сейчас отправится, и это кровать. Не кровать из подушек и пледов на полу, а настоящая кровать. Моя кровать.

Ее снова рвет в ведро. В мерцающем свете я вижу, что оно наполняется слюной и какими-то бледно-коричневыми вонючими кусочками.

Обретя способность говорить, она произносит:

– Не мог бы ты бросить в машину мою сумку?

Я отвечаю, что ни в коем случае не стану этого делать. Что я сделаю, так это сопровожу ее наверх, уложу в постель и накрою дополнительным одеялом.

Она колеблется, почти соглашается, а затем останавливается.

– Клайв знает, что я здесь. Он… Я не знаю. Но мы должны сделать вид, будто я уехала. Пусть думает, что я где-то в другом месте.

Я говорю, что если идея состоит в том, чтобы заставить Клайва думать, что она уехала, есть простое решение: мы спрячем ее машину. Тогда он решит, что она уехала куда-то еще. Других улик, насколько я могу судить, нет.

Она колеблется.

– Где можно спрятать машину?

Я говорю, что если она хочет, я могу отвезти машину к Томасу. Он не станет возражать, если я поставлю ее рядом с его красным фургоном, на его подъездной дорожке.

– А если Клайв снова нагрянет сюда, ты откроешь ему дверь? И скажешь, что я уехала и больше не вернусь?

Я подтверждаю, что если она этого хочет, я так и сделаю.

– Да, я хочу этого. И произнеси это так, как будто это правда, Дэн! Обещай!

Она выдавливает слова с усилием, ей явно тяжело говорить.

Лгать я не умею, но она непреклонна. Я обещаю выполнить ее указания при условии, что она немедленно ляжет в постель и постарается расслабиться.

Она позволяет мне отвести себя в комнату и уложить в постель. Я зажигаю еще одну свечу и вставляю ее в резной деревянный подсвечник на прикроватной тумбочке. Пока Элли переодевается в ночную рубашку, я приношу из маленькой комнатки ее плед. Ей нездоровится, совсем нездоровится, и ей нужно согреться. Я укрываю ее пледом поверх одеяла. В тусклом мерцании свечи ее лицо по-прежнему выглядит помятым и расстроенным.

– Поезжай и перегони машину. Дэн, пожалуйста, скорее! Прошу!

Я беру у нее ключи от машины и уезжаю.

* * *

Томас предложил мне зайти и выпить, но я отказался. Я объяснил, что Элли, эксмурская домохозяйка, лежит в моей постели, и мне лучше вернуться к ней как можно скорее. Он посмотрел на меня с блеском в глазах и произнес:

– Ну, в таком случае, приятель, тебе, конечно, лучше оставаться трезвым. Если хочешь, я могу тебя подвезти, дружище.

Однако жена Томаса Линда, крупная и свирепая женщина, заявила, что ужин уже ждет его на столе и она ни за что не станет его разогревать, когда он вернется.

– Извини, приятель, – пробормотал он.

Хорошо, что я не забыл взять фонарик. Дороги все обледенели. Снегопад прекратился, но в луче фонарика я различал небольшие разводы и линии снега по краям всего, что попадалось мне на глаза. На чистом небе сверкали звезды, как в ту ночь, когда я узнал, что у меня есть сын.

Если бы этим вечером я попытался сосчитать звезды, то, вероятно, добился бы большего успеха. Яркая полоса Млечного Пути тянулась по небу над дальними соснами. Она стала бы отличной отправной точкой для подсчета. Но сейчас я решил не считать, потому что хотел поскорее вернуться домой и проверить, все ли в порядке с Элли.

На возвращение от Томаса у меня ушло двадцать шесть минут.

Подойдя к амбару, я остановился и принюхался. В чистом воздухе эксмурской ночи витал сильный, едкий, химический запах. Потом я увидел автомобиль рядом с амбаром, как раз в том месте, где прежде стояла машина Элли. Только я успел это осознать, как в темноте раздался громкий, неистовый визг. Финес. Я поспешил туда, откуда доносился шум.

Я посветил фонариком в разные стороны, но Финеса нигде не увидел. Крик прекратился. Если его тревожили лисы, фазан мог отправиться на свою вторую кровать в дровяной сарай. Я помчался в сад и удивился, увидев в сарае маленький круглый огонек – свет другого фонарика.

– Финес? – позвал я. Но у Финеса нет фонарика. Это я знал наверняка. – Есть тут кто-нибудь?

Раздался тихий стон. Это был не Финес. Совсем не он.

Я подошел ближе и посветил фонариком по углам дровяного сарая.

На бревне сидела скрюченная человеческая фигура. Мужчина раскачивался взад-вперед, обхватив голову руками. Фонарик лежал на полу у его ног. Я поднял его и посветил на мужчину обоими фонариками. Фигура не двигалась. Сквозь пальцы рук просвечивали редеющие линии волос, которые я узнал.

– Вы Клайв, муж Элли, – сказал я.

Он поднял голову. Я увидел на его лице красные царапины, похожие на следы от когтей. Мужчина моргнул. Его глазные яблоки немного закатились, затем он посмотрел на меня.

Повисло молчание.

Внезапно он громко взвыл и рванул ко мне, его глаза полыхали в луче фонарика, а кулаки были похожи на гигантские дубины. Я такого выпада не ожидал; для меня это был шок. Я выронил фонарики и попытался увернуться от удара. Его кулак вонзился в мое плечо. От боли я вскрикнул. Не знаю, куда угодил его второй кулак, но что-то громко разбилось. Плечо болело, и единственное, что я мог видеть – это пятно света на земле. Пошатываясь, я сумел нагнуться и поднять фонарик. Я быстро пошарил им вокруг.

Муж Элли, Клайв, лежал, привалившись к куче бревен в дальнем конце сарая. Он пытался подняться, но ни руки, ни ноги его не слушались. Я уставился на него. Наконец он встал и повернулся лицом к свету. Вены на его лбу пульсировали. Кулаки снова сжались. Я видел, что он собирается броситься на меня во второй раз. Его рот превратился в широкую черную пещеру, из которой вырвался крик, похожий на рев дракона. Времени на раздумья не было, поэтому я поступил так, как подсказывали мне инстинкты. Я подождал несколько секунд, пока он не подошел ко мне почти вплотную, а затем отскочил в сторону и высунул ногу. Он споткнулся об нее и упал.

На этом моя схватка с мужем Элли, Клайвом, закончилась.

Я склонился над ним и спросил, все ли в порядке. Он хрипел. Эти звуки напоминали смех, но только отдаленно. Казалось, он пытался что-то вытащить из кармана. Наконец ему это удалось, и он протянул мне какой-то предмет.

– Вам лучше это взять, – сказал он.

42

Элли

Я проснулась с пульсирующей болью в голове. Руки и ноги затекли, в ушах шумело. Я приподнялась в постели. Нос был заложен, веки слипались. Я провела рукой по лицу, с трудом открыла глаза и попыталась разглядеть окружающий мир. В черном квадрате окна не было видно лунного света, но узкие желтые нити между половицами свидетельствовали о том, что внизу горит свет. На столике у кровати по-прежнему мерцала свеча.

Дверь в спальню Дэна была открыта. Я накинула на плечи плед и прислушалась. Откуда-то приглушенно звучал его голос. Он привел домой Томаса или беседовал с Финесом, как и я? Охваченная любопытством, я сползла с кровати. Все еще испытывая легкую тошноту, я подошла к двери. Одной рукой придерживая плед, а в другой сжимая свечу, я добралась до маленькой комнатки. Моя арфа стояла и сияла в лучах света, как неподвижный часовой. Пошатываясь, я стала спускаться по лестнице.

И замерла. Плед соскользнул с плеча и упал мне под ноги. Внизу, в мастерской, освещенной парой лежащих на полу фонариков, был мой муж. Сгорбившись, он сидел на стуле. Дэн стоял перед ним и что-то говорил ему на повышенных тонах. Он что-то держал в руках. Похоже, это был один из моих свитеров, только промокший насквозь. Он бросил его на пол у своих ног, туда, где лежала куча других влажных вещей, которые казались мне знакомыми. Его голос звучал ровно, но руки становились все более и более непослушными, они двигались резко и быстро рассекали воздух.

Я прокрутила в голове события последних нескольких часов. Я понятия не имела, что делать, и отпрянула назад, затаив дыхание. Но ступенька скрипнула под моей ногой. Дэн резко поднял голову и увидел меня. На нем была плотная коричневая куртка. Он выглядел чрезвычайно бодрым, но его осанка была странно искривлена, а волосы стояли дыбом.

Клайв тоже медленно поднял голову и уставился на меня. Я с трудом заставила себя посмотреть на него, но отвести взгляд не смогла. По его щекам и лбу тянулись красные кровавые полосы. Его лицо было покрыто грязью и синяками, а глаза налиты кровью. Но больше всего меня встревожило выражение его лица. Вместо напряженной ярости, которую я наблюдала в течение последних недель, оно выражало неописуемый ужас.

Я содрогнулась, и свеча выскользнула из моих рук. Я чувствовала, как колотится мое сердце, как меня пронзает насквозь взгляд Клайва. Видела, как оборачивается ко мне Дэн, как стройным рядом у стены стоят арфы, а пламя бежит вниз. Повисло мгновение пульсирующей тишины – суровое, мрачное, полное вопросов.

Внизу на полу возникла яркая вспышка. Она словно секунду помедлила, окинула взглядом сцену, а затем радостно подпрыгнула и устремилась во все стороны. Клайв вскочил со стула, а Дэн отшатнулся назад. Влажная куча на полу превратилась в вулкан, извергающий дикие языки огня. Мастерская вспыхнула и замерцала перед моими глазами.

Я закричала и попробовала сдвинуться с места, но ноги не слушались. Я знала, что нужно найти телефон, воду, нужно куда-то бежать и что-то делать, но я не могла. Я была как дикий зверь, выхваченный из мрака светом фар и завороженный несущейся на него машиной.

Огромные янтарные крылья пламени развернулись в полную силу и устремились наружу. Огонь поспешил к стенам. Он кружился под окнами и завивался яркими сгустками света. Затем сменил направление и покатился по полу энергичной трескучей волной. Поднялись клубы дыма. Воздух завибрировал от жара. Пламя разгоралось все быстрее, все сильнее и металось среди куч опилок. Языки огня перепрыгивали через рамы стульев, облизывали хребты арф и лихорадочно плясали среди струн. Все вокруг погрязло в бурлящей оранжевой массе.

В свете пожала двое мужчин внизу превратились в черные фигуры. Один из них двигался ко мне, другой – от меня, но я не была в этом уверена. Я слышала скрипы, шипение, рев и искаженные музыкальные звуки, страшные и жуткие. С острой болью в сердце я осознала, что так кричит умирающая в муках арфа. Я пристально вглядывалась в стену огня перед собой. Она дергалась и извивалась, как стая демонов, совершающих какой-то кровожадный ритуал. Жар волнами накатывал на меня. Яркий свет обжигал. В глазах защипало, по щекам потекли слезы. Клайв и Дэн скрылись из виду. Деревянные перила затрещали, и лестница скрылась за пламенем. Тело начало покалывать. Я оказалась в ловушке.

– Элли! Элли! Окно! Окно моей спальни! – сквозь рев прорвался ко мне голос.

Наконец-то мое тело очнулось от оцепенения. Отплевываясь и кашляя, я, спотыкаясь, побежала наверх в маленькую комнату и захлопнула за собой дверь. Через нее я поспешила в спальню Дэна, расположенную в самом дальнем конце здания. Я смутно различала в темноте массивную деревянную кровать, книги на прикроватной тумбочке, схемы арф на стенах. Я подбежала к крошечному люку слухового окна, смахнула с подоконника коллекцию сосновых шишек и распахнула его.

Внутрь хлынул холодный свежий воздух. С трудом осознавая, что делаю, я перекинула ноги через подоконник. Край оконной рамы больно вонзился в тело сквозь тонкую ткань пижамы. Подо мной находился скат шиферной крыши; он был покрыт инеем и поблескивал в лучах звезд. Я на секунду застыла. После жары и яркого света этот темный холод заставил мое тело оцепенеть. За закрытой дверью по-прежнему громыхало. Зачем, ну зачем я уронила свечу? Как я могла быть такой глупой? Как могло получиться, что пламя охватило весь амбар за считанные минуты? Я дрожала всем телом и уже никак не могла повлиять на происходящее.

Я протиснулась сквозь оконную раму и вылезла наружу.

Крыша резко уходила вниз. Мои босые ноги топтались по ней, задевая застывшие узелки мха. Мое тело колотило от холода и волнения, но я держалась. А потом обрела некое подобие равновесия, и мир снова затих.

Я вздохнула. Пальцы не осмеливались ослабить хватку на оконном карнизе, и я лежала, вытянув руки вверх и прижавшись щекой к холодному шиферу.

В мою одежду просачивалась влага. Сильный холод смешивался с теплом моего тела, и я стала примерзать к крыше. Если я не сгорю в огне, то наверняка умру от переохлаждения или от падения. Мое сердце сжалось, и я громко всхлипнула. Я не была готова умирать.

Дэн, Клайв, арфы, пламя, мое болтающееся на крыше тело… все это кружилось, менялось и превращалось в сплошное размытое пятно. Вдруг в мозгу произошло короткое замыкание. Меня отбросило назад во времени. Я сидела в своей комнате, мне было всего десять лет, и я пролила на ковер красную краску. Слова моей матери звучали сейчас так же резко, как и тогда: «Элли, ты приводишь меня в отчаяние. Ты всегда, всегда все портишь. Всегда».

Я не знала, что ей ответить.

Затем ко мне обратился другой голос, более желанный: голос Дэна, долетевший до меня сквозь ночь:

– Элли! Плющ! Слева от тебя.

Я повернула голову и разглядела в темноте спутанную массу чего-то еще более темного. Я вполне могла дотуда дотянуться. Я отдернула руку от оконного карниза и провела ладонью по шершавым стеблям плюща. На ощупь он показался мне крепким. Я схватилась за него и стала медленно переносить на него свой вес. Спутанные стебли дали мне опору, затем еще одну. Я перевалилась через край крыши, сбивая на ходу сосульки, и добралась до вертикального обрыва каменной стены. Постепенно, скребясь и ломая ногти, я спускалась по веревкам из плюща.

– Элли, можешь прыгать. Я здесь!

Я доверяла Дэну, поэтому закрыла глаза и прыгнула. Сильные руки подхватили меня. Сильные руки держали меня. Крепко, ох как крепко. Они дарили тепло и чувство защищенности. Сердце Дэна билось рядом с моим сердцем.

– Элли, Элли! – Я вскрикнула от облегчения. – С тобой все в порядке? – с яростной настойчивостью спросил он.

– Да. Кажется, да, – прошептала я.

Сильные руки бережно опустили меня на землю и укутали в мягкую куртку, пропитанную ароматом соснового дерева.

Не знаю, сколько я там просидела, прежде чем на ум мне пришли три мысли. Во-первых, амбар все еще горел. Во-вторых, Дэна больше не было рядом. В-третьих, куда подевался Клайв?

43

Дэн

Убедившись, что с моей Элли все в порядке, я бросился спасать свои арфы. Раздумывать я не стал; размышления не принесли бы им никакой пользы. Размышления отнимают слишком много времени. Желание всегда быстрее. У меня было только одно желание, и его силы было достаточно, чтобы заставить меня сделать то, что я должен был сделать. А именно: вернуться в амбар и вытащить оттуда арфы. Немедленно.

Зернистые серые облака вырывались из дверей амбара и уносились в черное небо. Внутри все мерцало. Я рванул внутрь здания. Огонь обрушился на меня своей красно-желтой яростью, горячий, неистовый, жестокий. Я слышал шипение и рев и чувствовал резкие запахи: ароматы дымящейся сосны, дуба и бука, смешанные с запахом горячего масла, смолы, воска и металла. Куда бы я ни посмотрел, всюду вились и тянулись огненные щупальца. Они обвивались вокруг ящиков, в которых я хранил струны. Скользили по поверхности верстака и хватали мои инструменты. Змейкой подобрались к пробковой доске для объявлений. Фотографии арфистов одна за другой скручивались и чернели, среди них было и лицо Косули. Я на долю секунды остановился, чтобы посмотреть на него. Сгорая, она выглядела все более и более сердитой.

Поверх грохота я улавливал чистые звуки, нотки отчаяния и безысходности. Арфы нуждались во мне. Арфы. Бедные арфы. Я пробирался к ним.

Я подхватил Предвестника под мышку и понес его к дверям. Он был тяжелым, и почти так же тяжело было у меня на сердце. Он прильнул ко мне, его ребра вздрагивали от ударов о мои собственные. Как только мы вдвоем оказались на улице, я почувствовал резкую тошноту, а струны зазвенели от смены температуры. Я нагнулся и положил Предвестника набок на замерзшей дорожке. Он выживет. Но арф внутри оставалось еще очень много. Целых тридцать шесть.

Я снова окунулся в ад, который прежде был моим домом. Внутри я почти ничего не видел. Искры летели в глаза, языки пламени стремились проникнуть в горло, нос покалывало от набившегося туда дыма. Я не обращал на них внимания. Справа от меня что-то рухнуло. Что-то вонзилось в мою руку. Что-то плюнуло мне в лицо. Вперед глазами вспыхнул каскад красок. Я направился сквозь удушливый дым в конец помещения, где, как я знал, меня ждали арфы. Вытянутые руки врезались в знакомую раму. Дерево было раскаленным, сухим, жаждущим. Я не мог определить, что это была за арфа, но она была большая. Я вцепился в нее пальцами и потащил за собой в безопасное место. Я положил ее на землю в темноте рядом с ее подругой. На небе сияли звезды. Тени извивались и прыгали по дорожке, выглядывая из прямоугольника дверного проема: янтарные, черные, янтарные, черные.

Оставалось спасти еще тридцать пять арф.

Я ворвался внутрь снова. В третий раз я пробился через яркость и тьму, слепоту и изнуряющий зной, и мои руки нащупали изогнутую шейку другой арфы. Я вытащил ее в ночной холод. Положив ее, я коснулся рукой ледяных колючек травинок, мое тело жаждало рухнуть и лечь на землю рядом с тремя арфами. Все, чего я хотел – выпустить из организма дым и отдохнуть в морозной тишине. Но оставалось еще тридцать четыре арфы, которые нужно было спасти. Я выпрямился, голова кружилась, легкие жадно глотали воздух.

Затем моих плеч коснулся луч белого света. Он исходил из двух круглых автомобильных фар. Дверца распахнулась, и из машины выскочила фигура мужчины, того самого, что вскочил с моего стула, когда начался пожар. Мужчины, который неуклюже пробирался к двери, пока я что-то кричал Элли сквозь пламя. Это была фигура мужа Элли, Клайва.

– Пожарная бригада… Я их вызвал. Они уже в пути!

Он говорил медленно и невнятно, словно из его рта падали огромные тяжелые глыбы. Неужели он не понимал, что медлить было нельзя? Горели арфы. Арфы нуждались в помощи.

Я направил свои непослушные ноги обратно к амбару. Моя кожа пузырилась. Воздух был таким раскаленным, что заставить себя двигаться вперед было почти невозможно, но я наткнулся на другую арфу. Я схватил ее и, ударив об пол, выскочил на улицу.

Автомобильные фары все еще горели, освещая ряд лежащих на земле раненых арф. Ко мне приближалась другая фигура, босая, одетая в мою куртку поверх пижамы. Ее волосы были растрепаны, глаза широко распахнуты. Это была Элли, эксмурская домохозяйка.

Я отвернулся от нее, напряг все свои не желавшие больше двигаться мышцы, кости и суставы, а также полурасплавленную плоть и побежал обратно ко входу в амбар.

– Дэн, остановись!

Я не остановился. Мне оставалось спасти тридцать три арфы.

За моей спиной прозвучал ее вопль:

– Клайв! Пожалуйста! Останови его!

Второй раз в эту ночь на меня, как бульдозер, навалился ее муж и своим весом сбил меня с ног. Меня потащили за ноги назад, лицом вниз, через опилки, грязь, пепел и лед. Я был слаб. Я больше ничего не мог сделать.

44

Элли

– Один пьяный, другой обгорел, третий упал в обморок…

Голоса то приходят, то затихают. Они кажутся далекими, словно это призраки из другого мира. Я парю на краю этого мира, подслушивая чужие разговоры. Я отстраняюсь от них и пытаюсь сосредоточиться на себе.

Я лежу на спине. Но не дома, не в своей постели. Нет, все это я оставила позади, не так ли, на Рождество, после того, как Клайв порвал мои стихи? Но с тех пор произошло еще много страшных событий, или это был до ужаса реалистичный кошмар? Или пламя все-таки было? Пламя, угрожающее сожрать все, что я любила?

Я узнаю трение замерзшей пижамы и теплой куртки о кожу. Разве я не вылезла из окна на обледенелую крышу? В этой самой пижаме?

Я прислушиваюсь. Голоса сливаются в бормотание. Откуда-то доносятся посторонние звуки, вой сирены и шум мотора. Я ощущаю равномерное движение и открываю глаза. Я нахожусь в замкнутом пространстве, заполненном медицинским оборудованием. Рядом со мной лежит обмотанное бинтами тело.

* * *

– Как вы себя чувствуете?

Надо мной склоняется медсестра. Она нежная, как мама. Ее голубая туника безупречна, волосы аккуратно собраны на макушке, улыбка теплая и успокаивающая.

– Теперь я в порядке! – отвечаю я не слишком убедительно. Кажется, я не сплю уже несколько часов, но на самом деле прошла всего пара минут. Я не хочу суеты. – Думаю, это был просто шок. Я готова вернуться домой. – Эти слова вырвались сами.

Домой?

Я сажусь. Мир кружится перед глазами, затем постепенно останавливается. Палату пронзает полоса солнечного света. Где-то на заднем фоне гудят аппараты. Люди в белых халатах приходят и уходят.

Картинки с событиями ночи просачиваются в мое сознание с отвратительной ясностью. Я помню, что произошло, но точно не знаю, чем все закончилось.

– Вы что-нибудь знаете о человеке по имени Дэн Холлис? Он был со мной в амбаре. Он… кажется, он был ранен?

– Да, дорогая, – отвечает медсестра. – Я так и думала, что вы о нем спросите. Он в ожоговом отделении.

Мое сердце готово разорваться.

– А он будет… – Я сглатываю. Горло сковано от ужаса, и я не могу закончить вопрос. Все, на что я способна – с мольбой смотреть на нее.

– С ним все будет в порядке. Кожа на его руках повреждена, но со временем все заживет. Только шрамы останутся.

Я готова заплакать от облегчения.

– Я могу его увидеть?

– Пока нет, дорогая. Доктора его до сих пор латают.

Мне вспоминаются подробности произошедшего. Множество охваченных пламенем арф. Наверное, почти все они сгорели. Не говоря уже о мастерской. Все, что Дэн любил и ради чего жил, превратилось в пепел. Из-за меня.

Как, черт возьми, мне с этим жить?

А еще…

Боже мой, Клайв. Меня захлестывает очередной прилив чувства вины. Клайв доверял мне и дорожил мной, а я отплатила ему своеволием и обманом. И все же он любил меня настолько сильно, что пришел в амбар, чтобы вернуть. И именно Клайв спас положение, вызвав пожарную команду после моей глупой оплошности со свечой. После того, как я едва не убила всех нас. Он сделал не только это, а даже больше. Несмотря на свои ревностные подозрения, он бросился вытаскивать Дэна из пламени. Он спас Дэну жизнь.

Клайв спас Дэну жизнь. Клайв – герой.

Я опять ошиблась, опять все испортила, как всегда повторяла мама. Я чувствую тяжесть, как будто меня тянет вниз, как будто я заполнена каменными глыбами.

Медсестра с тревогой смотрит на меня.

– Вы столько всего пережили. Вы уверены, что с вами все в порядке?

– Да, – вру я.

Клайв сейчас наверняка дома. Тоже оправляется от шока. Если он по-прежнему меня любит, он скоро сюда приедет, заберет меня и увезет домой.

Хочу ли я поехать с ним домой? А куда еще я могу поехать? Возможно, теперь мы с Клайвом сумеем во всем разобраться. Возможно, наша жизнь кардинально изменится. Я закрываю глаза. Я больше не могу ни о чем думать.

– Миссис Джейкобс! Пришел доктор, он вас осмотрит.

Я открываю глаза и пытаюсь придать себе здоровый вид. Доктор, невысокий, коренастый, серьезный мужчина, смотрит на меня сквозь очки и задает стандартные вопросы. Если не считать нескольких синяков, со мной все в порядке, и я могу идти.

Интересно, как я пойду, если у меня нет ни машины, ни денег, ни одежды – ничего, кроме пижамы и куртки Дэна.

– Кто-нибудь может вас забрать? – спрашивает доктор.

Да, но только один человек. Он наверняка знает, что я здесь. Он скоро приедет.

Я жду мужа у стойки регистрации. Жду два часа. За это время я неоднократно спрашиваю женщину за стойкой, можно ли мне увидеть Дэна. Но он все еще в интенсивной терапии, и посетителей к нему не пускают.

Я думаю о том, чтобы позвонить Клайву. Но я хочу, чтобы именно он посчитал необходимым приехать, чтобы он стремился к примирению.

А хочу ли этого я? Хочу ли? Хочу ли?

45

Дэн

– Что ты творишь, черт возьми?

В голосе моей сестры слышится лед, но я замечаю, что по ее щекам стекают капельки воды. Она их смахивает и сводит брови. Она сидит на краю больничной койки, а я сижу, опираясь на подушки. На коленях Джо лежит гроздь винограда, фиолетового, крупного, в полиэтиленовом пакете. Она подносит пакет ко мне.

Я ягод не беру, потому что мне больно двигаться. Все болит. Почти все тело перебинтовано.

Джо выбирает виноградину и кладет ее в рот. И жует. Я все думаю, когда же она выплюнет косточки, но она этого не делает. Я делаю вывод, что это, скорее всего, виноград без косточек.

Она повторяет свой вопрос.

Я сообщаю ей, что спас Элли от огня. После этого я стал спасать от огня арфы. Мне удалось вытащить четыре арфы. Но это не так много, как я хотел бы спасти, потому что после этого муж Элли взял на себя ответственность спасти меня.

– Муж Элли? А что он там делал, черт побери?

Я опускаю глаза. Я не уверен, что ей стоит знать эту информацию. Разумеется, не стоит. Однако она повторяет свой второй вопрос, и я знаю, что она будет повторять его до тех пор, пока я не отвечу.

– Вот как все было, – произношу я. – Муж Элли вчера вечером находился в мастерской, потому что у него был план: спалить Амбар «Арфа».

Она ахает.

– Но я думала, что это несчастный случай!

Я объясняю, что это так, и в то же время не так.

– Пожалуйста, Дэн! Начни с самого начала. Расскажи мне все.

И я приступаю к рассказу. Я рассказываю ей, как Элли попросила меня переставить ее машину, что я и сделал, и как я вернулся от Томаса, почуял запах керосина и услышал громкое карканье Финеса; как я застал мужа Элли, Клайва, в дровяном сарае и как он на меня набросился; как после двух ударов (его ударил не я, поспешил я добавить, сначала он ударился о груду бревен, а потом об пол), он протянул мне коробок спичек; как он долго лежал.

– Это была проблема, – говорю я Джо, вспоминая происходившее. – Я понятия не имел, что мне делать. Честно говоря, я сомневаюсь, что он тоже знал, что делать. Это меня удивило, так как он производил впечатление человека, который всегда знает, что делать. Вероятно, я ошибся. В любом случае, спички я у него отобрал. И сказал, что ему лучше зайти внутрь, потому что на улице слишком холодно.

– Ты пригласил его в дом!

– Ему было очень больно, и ему надоело драться. Поэтому он зашел в дом. В ином случае он бы замерз до смерти.

Однако войдя в амбар, муж Элли, Клайв, повел себя чрезвычайно странно. Он сел на стул и рассмеялся. Он сказал мне, что знает. Что ему все известно об Элли и обо мне. Даже если сейчас она не здесь, Элли была здесь, он ее видел, видел выражение ее лица. Но на самом деле он знал об этом уже несколько недель. Элли изменилась, стала постепенно от него отдаляться, и это разрывало его на части, а он ничего не мог с этим поделать. И все это из-за меня и моих романтичных, проклятых красивых арф.

Именно эта мысль и подтолкнула его к действиям. Она наводнила его голову образами. Образами романтичных, чертовски красивых арф, охваченных огнем. По его словам, он уже несколько недель думал о том, чтобы сжечь арфы. Он рассказывал мне все это как в трансе, и, честно говоря, я не понимал, говорит он сам с собой или со мной, но на всякий случай я его слушал. Возможно, он был немного контужен ударом по голове, который получил, упав на пол дровяного сарая. Я точно не знаю. Он все говорил и говорил о горящих арфах. Он подчеркнул, что этот образ обладает странной притягательностью и с каждым днем эта притягательность становилась все сильнее. Как же ему надоели все эти арфы, сказал он. Элли, вероятно, считала мой амбар со всеми его арфами раем, а ему он представлялся адом. По крайней мере, он мог превратить его в ад с помощью спичечного коробка. Отмщение вышло бы грандиозным. Сказав это, он снова рассмеялся. Мне не нравилось, что он смеется над такими вещами.

После того, как он своими глазами увидел, что Элли живет в амбаре, он поехал домой и залил в себя виски. Затем смочил в керосине тряпки и положил их в ведро. Он приготовился ждать, но когда вернулся к амбару, увидел, что машины Элли уже нет. Он предположил, что она испугалась и увезла меня куда-нибудь, возможно, на север, к своей сестре. Он считал, что мы с Элли заслужили получить сюрприз по возвращении. Поэтому он рассовал тряпки по всем щелям вокруг сарая и достал спички.

Когда он мне об этом сообщил, я обошел сарай, чтобы проверить, правда ли это, и так оно и оказалось. Я собрал тряпки. Их было много. Некоторые из них были похожи на одежду Элли. Носки вишневого цвета, кардиган цвета мха и терракотовая футболка. Они были насквозь пропитаны керосином и валялись повсюду: под окнами, в почтовом ящике, а один – похожий на ее свитер красно-коричневого цвета – лежал рядом с дверцей Финеса. Муж Элли, Клайв (как он мне рассказал) как раз наклонился, чтобы засунуть свитер в фазаний лаз и приготовился зажечь спичку, когда из дверцы выскочил Финес. Финес птица не агрессивная, но он испытал неприятный шок, когда в попытке отправиться на ночную прогулку обнаружил мужчину, запихивающего пропитанный керосином свитер в его дверцу. Эта неожиданная встреча настолько его потрясла, что он напал на незнакомца.

Я делаю паузу.

– Я бы сказал, что это была самооборона, не так ли?

Джо не отвечает. Она перестала жевать виноград и смотрит на меня.

– Это был шок не только для Финеса, – продолжаю я. – Для мужа Элли это тоже стало огромным потрясением: ему в лицо вонзил когти встревоженный фазан, как раз в тот момент, когда он собирался поджечь одежду, сарай и арфы.

Джо слушает разинув рот.

– Шок оказался настолько сильным, что вместо того, чтобы что-то поджечь, он пошел и уселся в моем амбаре. Там я его и обнаружил. Там он на меня и напал.

– Боже правый! – бормочет себе под нос Джо.

Я продолжаю свое повествование.

– После того, как я узнал все о муже Элли и его намерениях, я ощутил тревогу. Я начал говорить и поделился с Клайвом своими соображениями. А именно тем, что у него не все в порядке с головой.

– Немного?! Да он психопат! – кричит Джо.

Я сообщаю ей, что психопат Клайв тогда не знал, что Элли лежала в моей постели и боролась с приступами тошноты. Но потом она вышла из моей спальни и увидела мужа. И она удивилась встрече не меньше, чем он, и уронила свечу. Свеча упала прямо в кучу пропитанной керосином одежды, которую я собирал. Это был ужасный несчастный случай, стечение обстоятельств, и оно едва не стоило нам всем жизни.

Устав говорить, я опускаюсь на подушки.

Глаза Джо горят, и она выглядит так, как будто вот-вот извергнет из ноздрей огненную струю, как дракон.

– Боже всевышний! Эта Элли еще ответит! А я-то думала, что Рода плохая!

46

Элли

Ради такого дела только сестра согласилась бы проехать триста миль, когда у нее дома лежит больной ребенок, а трое других требуют ее внимания.

– Но боюсь, мне придется везти нас прямо из больницы обратно в Йоркшир, – упавшим голосом произносит Вик. – Я бы предложила остановиться в отеле, но Алан завтра на работе, а с няней я так быстро договориться не успею.

Значит, шестьсот миль. Это слишком много, даже для сестры.

Вот бы Кристина была здесь!

Я прокручиваю в голове другие варианты. Затем говорю Вик, чтобы она оставалась на месте. В будке лежит телефонный справочник. Я перелистываю страницы. Номер указан.

Телефон звонит и звонит. Я уже готова сдаться, когда слышу щелчок, и меня приветствует мужчина с напевным валлийским акцентом.

– Привет, Томас, это Элли Джейкобс.

– Элли Джейкобс! Здравствуй, Элли Джейкобс. Очень приятно! Чем могу быть полезен?

Он ничего не знает о событиях прошлой ночи, кроме того, что Дэн припарковал мою машину возле его дома. Я в максимально мягкой манере сообщаю ему последние новости. Пока я описываю сцену пожара, Томас заваливает меня красочными ругательствами.

– Ну, и как наш приятель Дэн? С ним все в порядке?

Я уверяю его, что с Дэном все в порядке, он тоже здесь, в больнице, но его до сих пор «подлатывают».

Я объясняю свою текущую проблему и осведомляюсь о своей машине.

– Да, она все еще здесь, рядом с моим фургоном, – отчитывается Томас. И да, Томас, да благословит его Господь, с радостью заедет за мной и подвезет меня до моей машины. Он также уверен – не наверняка, но почти – что его жена не будет возражать, если я одолжу кое-что из ее одежды.

* * *

Еще никогда поездка в Йоркшир не длилась так долго. Я до сих пор чувствую себя очень хрупкой. А еще мне неудобно и все чешется. Юбка жены Томаса – ужасное изделие, трубчатая, из сиреневого нейлона и на три размера больше, чем нужно. Свитер тоже гротескный, с пышными рукавами и узором из огромных бирюзовых и розовых роз. При первой же возможности я верну обе вещицы их доброй хозяйке. Мой наряд в данный момент волнует меня меньше всего, но я усовершенствовала его как могла с помощью коричневой куртки Дэна. Куртка ужасно провоняла дымом, но в ней сохранился аромат сосновой древесины и, возможно, самого Дэна. Аромат доброго, храброго мастера по изготовлению арф.

Всю дорогу перед моими глазами стоят горящие арфы. Я веду машину неровно, рывками, меня терзают тревожные воспоминания: запах, жар, звук ревущего пламени и рвущихся струн. Также меня преследуют образы, связанные с Дэном: как он лежит на больничной койке и стонет от боли. И проклинает тот день, когда встретил меня.

Я лишь молюсь, чтобы он поскорее поправился и нашел способ жить дальше. Томас пообещал мне, что съездит его навестить, как только врачи разрешат. Жаль, что я не могу быть ближе. Как только приеду к Вик, попробую дозвониться до больницы.

Что касается моего собственного будущего, то тут я вообще ничего не знаю. Логика подсказывает, что мне следует вернуться к Клайву, если он согласится меня принять. Если бы он приехал забрать меня из больницы, я бы помчалась к нему домой, послушная, как овечка. В конце концов, он спас Дэну жизнь после того, как сам едва не погиб из-за моей неуклюжести, из-за того, что я выронила свечу. Разве я могу такое забыть? Тем не менее я уклоняюсь от мысли о том, чтобы снова жить с Клайвом. Возможно, это потому, что у меня уже закрепилась привычка жить мечтами.

Реальность кажется чертовски непривлекательной.

Я трижды останавливаюсь на переполненных заправках, чтобы заполнить бак бензином и выпить отвратительный кофе. На одной из них я замечаю мужчину, направляющегося на парковку, я убеждена, что это Клайв. Я вижу мужчину только сзади, но его рост и волосы песочного цвета… Может быть, он меня преследовал и сейчас возьмет и заберет меня домой? Потом он оборачивается, и я вижу, что это не Клайв. И снова начинаю дышать.

С пульсирующей головной болью и заплаканными глазами я наконец добираюсь до последнего с краю дома из красного кирпича, где живет Вик, и останавливаюсь на дорожке. Дети играют в саду. Они стайкой окружают машину и липкими ручонками тащат меня в дом.

– Тетя Элли здесь! Тетя Элли здесь!

Я с трудом улыбаюсь.

Вик бежит мне навстречу, ее каштановые волосы развеваются за спиной, лицо раскраснелось, объятия распахнуты.

– Боюсь, на тишину здесь рассчитывать не придется! – кричит она и крепко меня обнимает. По телефону я была немногословна, но она знает, что я через что-то прошла, и знает, что это серьезно.

* * *

– Но как?.. – заикаюсь я. – …Это не может быть правдой!

Я прижимаю трубку к уху, полагая, что ослышалась.

Но я знаю, что нет.

Голос Джо звучит обрывисто и резко.

– Не думаю, что Дэн стал бы лгать о таких вещах! А ты?

Я смотрю на шесть пар ботинок в прихожей Вик, как будто они могут послужить для меня доказательством. Я позвонила Джо в надежде узнать новости о Дэне. Но вместо этого она обрушилась на меня с отвратительным, ужасающим откровением. Я считала, что пожар произошел исключительно по моей вине, и это было и без того плохо, но это! Оказывается, мой муж – преступник. Мой муж поджигатель.

– Я… я не могу понять, как Клайв мог такое сотворить, – запинаюсь я.

Неужели он действительно собирался зажечь спичку? Я помню, как пахло его дыхание, когда мы в последний раз были дома вместе. Представляю все пустые бутылки из-под виски. Сочетание алкоголя и перенапряженной нервной системы…

– Я тоже не понимаю, – ворчит Джо. – Что Дэн ему сделал? Если – а никто до сих пор на это не намекал – ты ушла от мужа, чтобы быть с моим братом, то это было твое решение и твой выбор. Но именно Дэн лишился средств к существованию и оказался в больнице с невыносимыми болями. А ты в это время едешь к своей сестре в Йоркшир.

– Джо, я…

– Как твой муж мог об этом вообще подумать? – Она уже на взводе; в ее голосе проскальзывают визгливые нотки. – Что он за человек, чтобы идти на такие крайние меры? Что ты натворила, чтобы он так заревновал, стал таким жестоким? Ты спала с моим братом?

– Нет!

– Ну, между вами очевидно что-то было. И теперь ты в курсе того, к каким последствиям привели твои действия. Надеюсь, ты довольна.

Она бросает трубку. Я ни капли не виню ее за гнев. Я стою в холле, дрожу и пытаюсь привыкнуть к новой информации. В голове оживает картинка горящего амбара. Это зрелище настолько жуткое, что я и помыслить не могу, что кто-то намеренно спланировал пожар, а уж тем более, что это сделал мой муж.

Клайв, Клайв? Как такое возможно? Последние несколько часов я твердила себе, что он герой. Я даже подумывала к нему вернуться. Но в свете новых фактов я рассуждаю иначе. Сколько героизма понадобилось, чтобы вызвать пожарных и вытащить измученного Дэна из амбара? Более того, сколько злобы нужно было в себе накопить, чтобы спланировать сцену разрушения, подобную той, свидетелем которой я стала? Злобы и чистой, ядовитой ненависти.

Все перевернулось с ног на голову. Я продолжаю вспоминать, и по мере этого картина становится все более четкой. Клайв – не тот, кто звал меня сквозь пламя, вел меня вниз по крыше и поймал, когда я прыгнула. И не тот, кто ринулся в самое пекло, чтобы спасти арфы. Герой – не Клайв.

Теперь все мое внимание приковано к Дэну, самому доброму, храброму и искреннему мужчине из всех, кого я знаю. Как он из-за меня настрадался! Сможет ли он меня простить? Как мне преодолеть горькое сожаление, царапающее и терзающее меня изнутри?

47

Дэн

Моей первой посетительницей в больнице стала моя сестра Джо. Вторым посетителем оказался Томас. На нем была ветровка, одетая поверх шорт, ярко-синяя. Неровная линия волос липла ко лбу. Я догадался, что он в очередной раз позволил своей жене Линде себя обкорнать, результат ему в очередной раз не понравился, и он в очередной раз пытался исправить положение маникюрными ножницами. С Томасом такое частенько случается.

Томас сел на стул возле койки и выразил глубочайшую озабоченность моим самочувствием и спросил, все ли у меня в порядке. Я сообщил ему, что, по словам врачей, я чувствую себя чудесным образом. Он похлопал меня по плечу.

– Ой, – застонал я, потому что плечо болело. Не так сильно, как руки и кисти, но все же довольно ощутимо.

– Извини, приятель, – смутился он.

Мы сидели и молчали. Я думал о своих арфах. Тридцать две арфы сгорели. Мне удалось спасти четыре, и, к счастью, арфа Элли тоже уцелела. Пожарные потушили пламя до того, как оно добралось до верхней комнаты. Но потерять тридцать две арфы – это все-таки очень, очень тяжело.

Томас сообщил:

– Я забрал Элли Джей из больницы. Она уехала в Йоркшир. Просто на случай, если тебе захочется знать, где она, дружище.

(На самом деле я уже знал, где она находится, потому что об этом мне сообщила Джо. Узнав, что Джо разговаривала с Элли по телефону, я стал задавать много вопросов об Элли, но Джо заявила, что об Элли не стоит беспокоиться, ведь это не Элли получила серьезные ожоги и потеряла тридцать две арфы и все средства к существованию, не так ли?)

После очередной паузы Томас поинтересовался:

– У тебя ведь есть страховка, приятель? – Я не ответил, поэтому он повторил свой вопрос, но уже другими словами: – Ты ведь застраховал здание и содержимое амбара, не так ли, дружище?

Страхование строений и имущества – это сложный процесс. Вы отдаете больше денег, чем можете себе позволить, компании, состоящей из людей, которых вы никогда не видели, а взамен они просят вас заполнить кучу бланков с вопросами, на которые вы не знаете ответов.

Я ответил нет.

– Это нехорошо, приятель, – нахмурился Томас. И добавил: – А где ты будешь жить? Как ты собираешься выживать?

Я ответил, что не имею об этом ни малейшего представления.

48

Элли

– Наверное, в нем есть свое обаяние, но, честно говоря, я всегда считала, что ты для него слишком хороша.

– Хороша?

Мне непонятен смысл этого слова.

Вик протягивает руку и гладит мою ладонь.

– Я никогда особенно не любила Клайва, Элли, но я и представить себе не могла, что он на такое способен! Будь то на трезвую голову или под воздействием виски!

Уже поздно. Мы сидим за кухонным столом и пьем вино. Я делаю глоток из своего бокала. Мне это очень нужно. То, что я рассказываю о случившемся Вик, делает все еще более реальным.

Входит ее муж.

– Алан, извини, но у нас с Элли важный разговор.

Алан извиняется и пятится обратно.

Когда он выходит из кухни, сестра наполняет оба наших бокала. Она качает головой и корчит гримасы.

– Знаешь, у меня с самого начала было дурное предчувствие по поводу Клайва. Я понимаю, сейчас легко об этом говорить, но я всегда считала, что он тебе не подходит. Он ярко выраженный манипулятор. Он играл на твоей неуверенности в себе, Элли, и сужал твой горизонт. Да, он умел прикидываться заботливым и добрым, но он точно знал, на какие кнопки нажимать, чтобы добиться своего и заставить тебя чувствовать себя виноватой. Я пыталась донести это до тебя, но ты не желала меня слушать и всегда вставала на его защиту. Ты все продолжала его выгораживать. Я подозреваю, что у тебя имеется какое-то слепое пятно, шоры на глазах или что-то в этом роде.

– Зато теперь у меня открылись глаза!

Мама привила мне до того жалкую низкую самооценку, что я всегда считала, что мне бесконечно повезло с таким мужчиной, как Клайв.

Повезло? Я горько усмехаюсь.

– А что с тем арфистом? – Вик откидывает волосы назад в надежде услышать положительный ответ. – Между вами что-то есть?

Я смотрю в свой бокал.

– Вик… тридцать две арфы… Тридцать две! Даже одной хватило бы для трагедии, но… видела бы ты эти арфы! Видела бы ты, как он работал над ними изо дня в день, создавая из кусков дерева эти прекрасные, благородные инструменты… так тщательно и с такой любовью… Каждый инструмент – настоящее чудо, каждый из них уникален. Они так вкусно пахли, к ними было так приятно прикасаться, они издавали такие изысканные звуки! И из-за меня, дуры, они все сгорели дотла!

Мое горе заразительно. Мы плачем вместе.

Спустя долгое время я встаю и подхожу к висящему на стене календарю.

– Мне нужно навестить маму. Как она?

– Она немного простужена, но за ней хорошо ухаживают.

– Можно поехать к ней завтра?

– Конечно.

В этот момент я чувствую, что встреча с мамой меня поддержит и обнадежит. А это как нельзя лучше показывает, насколько изменилась моя жизнь.

* * *

– Элли! Элли, что с тобой?

Я откидываю постельное белье и сажусь. Мне трудно дышать. Сердце неистово бьется в грудной клетке.

– Что? Что?!

На пороге в халате стоит Вик.

– Ты кричала.

До меня постепенно доходит, где я нахожусь. Паника постепенно стихает.

– Мне приснился кошмар, – объясняю я, протирая глаза.

– О, бедная моя сестренка! Ты кричала так, что у меня сердце ушло в пятки. Ты нас всех на уши поставила. Что тебе снилось?

– Ничего хорошего. Горящие арфы, летающие фазаны, муж, поджигающий мою одежду.

Вик садится рядом и гладит мои волосы. Я отчаянно прижимаюсь к ней. В голове проносятся образы.

Мой муж поджигал мою одежду. И эта одежда была на мне.

* * *

– Мам! Смотри, кто к тебе пришел! – объявляет Вик, когда мы входим в маленькую перегретую комнату, напичканную необходимыми для содержания престарелой женщины вещами. Мама сидит в кресле, держит книгу вверх ногами и внимательно рассматривает страницы. На ее белых кудряшках красуется розовая бумажная корона, оставшаяся с Рождества.

– Ах, мама, ты только посмотри на себя! У тебя до сих пор такой праздничный вид!

Раньше она никогда не напялила бы такую вещь. Интересно, это кто-то из сиделок водрузил украшение ее ей на голову и в курсе ли она вообще, что у нее там корона?

– Минутку, я вся заблокирована, – бормочет она, остервенело вертя в руках книгу.

Мы с Вик переглядываемся. Мы не знаем, в каком смысле она заблокирована и понимает ли она смысл этого слова. Мы ждем. Наконец она кладет книгу на колени и смотрит на меня. Ее глаза мутные, но на лице медленно проступают признаки узнавания.

– А, это ты! – говорит она и поворачивается к Вик. – Она как будто похудела, ты не находишь?

– Да, но мы очень рады ее видеть, не правда ли, мама?

Мамины морщины сильнее проступают на лице. Она никогда не умела улыбаться.

Мы остаемся и болтаем некоторое время, обсуждая самые разные темы: Рождество в доме-интернате, погоду, воспоминания о детстве и любимые блюда. Мамин вклад в беседу весьма ограничен, и она улавливает лишь отдельные фрагменты диалога. Вик докладывает ей о том, как у ее многочисленных внуков проходят занятия балетом и плаванием. Я не сообщаю ровным счетом никаких новостей о своей жизни.

* * *

Где бы я ни находилась, что бы ни делала, эта мысль постоянно врывается в мое сознание. Я снова и снова ее прогоняю, но она возвращается, как бумеранг. Клайв хотел погубить Дэна и опозорить меня. Клайв хотел сжечь арфы. Для меня такой уровень жестокости непостижим.

Ни Дэн, ни я не заявили на него в полицию. По мнению пожарной службы, причиной возгорания стала упавшая свеча, а быстрое распространение пламени объясняется обилием в амбаре древесной стружки, опилок и других легковоспламеняющихся материалов. Никто не упомянул о куче пропитанной керосином одежды; эта улика была полностью уничтожена огнем. Был ли это поджог? Клайв (благодаря Финесу) спичку так и не зажег. Разумеется, можно было бы затаскать его по судам, но это только травмировало бы всех, а особенно Дэна, который не переносит, если в помещении вместе с ним находится более пяти человек. Но мне интересно, может ли Дэн потребовать компенсацию? И могу ли я каким-либо образом помочь ему договориться с Клайвом об урегулировании ситуации во внесудебном порядке. Я обсудила это с Вик и Аланом, и они считают, что это еще возможно.

Однако от одной мысли о том, что мне придется снова общаться с Клайвом, у меня кровь стынет в жилах.

* * *

Все уехали рано утром: Алан и Вик – на работу, дети – в школу. Я варю себе крепкий кофе, и его аромат моментально возвращает меня в Амбар «Арфа». В мыслях я и так почти всегда там. С момента пожара прошла уже неделя, но время словно свернулось, и все вокруг отсылает меня обратно к тому событию. Я решаю пропылесосить в доме или занять себя чем-то еще до возвращения семьи. На стуле стоит пластмассовый вертолет, на холодильнике – одноногая кукла, а с подоконника на меня смотрит войлочная сова. У совы укоризненный взгляд, в ее больших фиолетовых глазах читается грусть. Я сажусь на стул с чашкой кофе и не знаю, с чего начать. И тут я вижу его: на кухонном столе лежит письмо. Оно адресовано мне.

Почерк принадлежит Клайву.

Кофе растекается по всему столу. К счастью, скатерть не промокает (все-таки в этом доме живут дети) и легко чистится. Я нахожу губку и вытираю стол. Затем осторожно беру конверт, как будто опасаясь, что он меня укусит. Рано или поздно мне придется в него заглянуть. Я заставляю себя вскрыть его пальцем и развернуть находящийся внутри лист бумаги.

Дорогая Элли,

Я уже столько раз тебе писал, но в этот раз твердо намерен отправить письмо. Слова даются нелегко, но у нас с тобой еще есть будущее, и я знаю, что не смогу жить дальше, если оставлю все в подвешенном состоянии.

Я хочу, чтобы ты знала: я бросил пить. Я часто испытываю искушение, но мне достаточно напомнить себе, в какое чудовище превращает меня виски. Я знаю, что больше никогда к нему не подойду. Я никогда не смогу забыть твое лицо той ночью и никогда не забуду, что я натворил и к чему был так близок.

Больше всего я хочу, чтобы ты вернулась домой, но я не имею права ожидать этого сейчас. Ключи у тебя есть. Когда будешь готова, пожалуйста, вернись домой и забери все, что тебе принадлежит. Если не хочешь меня видеть, приходи в рабочее время.

Я перевел на твой счет определенную сумму, и я надеюсь, что ты ее примешь. Думаю, этих денег вам хватит, чтобы прокормиться и отремонтировать амбар, если вы этого захотите (а я чувствую, что вы это сделаете). Я заметил, что против меня не было выдвинуто никаких обвинений. Ваша доброта резко контрастирует с моими гадкими поступками.

Без тебя я разбит, Элли. Мне остается только надеяться, что ты позволишь мне тебе помогать.

В данный момент я могу сказать лишь одно: мне очень жаль.

Я ошеломлена. Чего ему стоило написать письмо, в котором столько раскаяния, столько унижения! Куда подевался тот гордый, сильный, свирепый мужчина, которого я знала?

Без тебя я разбит, Элли.

Все эти годы я считала Клайва скалой, а себя – его моллюском. Теперь меня осенило. Все эти годы он не был скалой. Скалой была я.

49

Дэн

Третьим, четвертым и пятым, кто пришел навестить меня в больнице, были Эд и его бабушка и дедушка. Моя бывшая девушка Косуля с ними не поехала. Зато приехал кролик Эда (которого зовут Мистер Кролик и которого Эд очень любит). Ни один из них не остался со мной надолго, потому что у бабушки и дедушки Эда была встреча по поводу новой системы организации дорожного движения, которая, если она заработает, расстроит всех жителей в их районе Тонтона. Им нужно было вернуться, передать Эда няне, перекусить, а затем успеть на собрание, чтобы занять место спереди.

Я был рад видеть Эда, очень рад. Он сел рядом со мной на край моей койки. Мистер Кролик устроился рядом с ним. На Эде был синий свитер с рисунком в виде красного трактора. На оранжевой шее мистера Кролика была повязана желтая лента.

– С Финесом все в порядке? – первым делом спросил Эд.

Я заверил его, что с Финесом все в порядке. Он сбежал через свой лаз задолго до пожара и держался от амбара на приличном расстоянии. Ни одно перышко не обгорело. И теперь, когда меня не было рядом, чтобы его кормить, за ним ухаживал Томас. Естественно, Томас не мог сыграть необходимые аккорды на средневековой арфе, а если бы и мог, это было бы невыполнимо, потому что арфа сгорела. Но он обещал мне, что позовет Финеса и проследит, чтобы тот поел, и удостоверится, что он хорошо спит на своей второй кроватке в дровяном сарае, и непременно снабдит его дополнительными одеялами. «Чертова птица! – пробормотал Томас себе под нос, но потом добавил: – Ладно, приятель; ради тебя я готов на все, дружище».

– А Финеса нам можно навестить? – осведомился Эд у бабушки.

Она покачала головой.

– Сомневаюсь, что это удачная идея, Эдвард.

Я сказал, что как только меня выпишут из больницы, я заеду за ним на «Ленд Ровере» и мы вместе поедем навестить Финеса.

Дедушка Эда выпятил подбородок и хмыкнул:

– Обсудим это позже.

Эд из своего флуоресцентного желтого рюкзачка достал лист бумаги и протянул его мне.

– Я нарисовал это для тебя, папа.

Я внимательно изучил лист бумаги, затем перевернул его другой стороной и снова внимательно рассмотрел. Рисунок был выполнен в радужных тонах, в нем было много полосок и мелких деталей, но я никак не мог разобрать, что на нем изображено.

– Это Финес, папа!

Теперь, когда сын мне подсказал, я понял, что это и правда Финес. Я поблагодарил его и сказал, как я горд и рад иметь портрет такой великолепной и героической птицы. Я положил лист на столик рядом с больничной койкой и часто им любовался.

* * *

Когда я думаю о событиях прошлого, мне кажется, что они состоят из длинных, колеблющихся верениц «если». Например, если бы я не подарил Элли арфу из вишневого дерева, она бы не вернулась в амбар, чтобы на ней играть. Если бы она не вернулась, то не начала бы брать уроки игры на арфе у Косули. Если бы она не брала эти уроки, она бы не узнала, что у меня есть сын Эд. Если бы она не узнала об Эде, я бы не узнал о его существовании. А он бы не узнал о моем. Огромный фрагмент прекрасного был бы упущен, и мы бы этого даже не осознавали.

Если бы Элли не рассказала мне об Эде, Косуля бы не рассердилась и не стала бы разговаривать с мужем Элли, Клайвом. Муж Элли, Клайв, не разозлился бы и не порвал бы тетрадку со стихами Элли, и она бы от него не ушла. Он бы не приехал в амбар проверить, там ли она, и не стал бы рассовывать всюду пропитанные керосином тряпки. Если бы мы много недель назад не спасли Финеса, Финес не лежал бы в своей постели и не влетел бы в лицо Клайву, а Клайв поджег бы сарай, когда Элли спала, а меня не было, тогда не уцелела бы ни одна арфа, и Элли больше не было бы с нами, и никто из нас не был бы этому рад. Это было бы печально. Гораздо печальнее, чем просто потерять тридцать две арфы.

Иногда «если» работают на нас, а иногда против нас. Иногда мы думаем, что они работают на нас, тогда как на самом деле они работают против нас, а порой мы считаем, что они работают против нас, тогда как на самом деле они работают на нас. Мы понимаем это, только когда оглядываемся назад, да и то не всегда.

Лежать на больничной койке в окружении всех этих медсестер, врачей, пациентов и пищащих аппаратов было тревожно, но меня все никак не выписывали, поэтому я занимал свой мозг, думая обо всех моих «если». Еще одна особенность «если» заключается в том, что они помогают докопаться до сути. Если бы не случился пожар, я бы не понял вот чего: хотя люди в целом сложны, и я бы предпочел, чтобы большинства из них не существовало, среди них есть те, без кого я не вижу своей жизни.

Они важнее, чем арфы. Элли Джейкобс – одна из таких людей.

Мой сын Эд – другой.

Если бы мой сын Эд оказался в огне… но об этом я думать не буду.

50

Элли

Вчера я опять позвонила Джо. Дэн выписался из больницы и живет у нее дома, хотя она с трудом отыскала там для него место. Когда Джо ответила на звонок, она все еще была возмущена тем, какой хаос я устроила в жизни ее брата, но смягчилась, когда я объявила о своем намерении восстановить амбар.

– Я хочу, чтобы он возродился, как феникс из пепла, – заявила я, исполненная решимости.

– Элли, ты просто сумасшедшая корова! Но да, пожалуйста, пожалуйста, сделай это! Я не смогу держать Дэна у себя ни секунды дольше, чем необходимо, и я очень беспокоюсь о его будущем.

– Можно мне с ним поговорить?

– Нет, Элли, сейчас это неуместно, – жестким тоном отвечает она. – Вам обоим нужно разобраться в себе. Мне и так трудно заставить Дэна расслабиться, а тут еще ты его взбудоражишь.

– Не стану я его будоражить! Я лишь поделюсь с ним хорошими новостями. Я скажу ему, что сделаю все, что в моих силах, чтобы…

– Слушай, я ничего не имею против тебя лично, и это прекрасно, что тебе хочется загладить свою вину. Но, честно говоря, я бы предпочла, чтобы ты держалась от Дэна подальше. Ты связана с очень опасным человеком. Дэн едва не погиб, и ты тоже. Где гарантии, что Клайв не совершит еще один гнусный поступок?

– Не совершит. Я уверена, что нет.

– Возможно, он попытается тебя подкупить. А когда у него ничего не получится, он выместит свою злобу на Дэне. Черт возьми, я не знаю! Он алкоголик и психопат. Прости, но я не готова к тому, чтобы мой брат получил очередную травму. Ясно?

– Но… Пожалуйста, почему мне нельзя просто поговорить с Дэном?

– Какую часть слова нет ты не понимаешь?

Я проглотила обиду и негодование. Мне нужна была поддержка Джо.

– Джо, а Дэн, гм-м… когда-нибудь говорит обо мне? Он когда-нибудь обо мне упоминает?

Короткая пауза.

– Нет. Вообще-то нет.

Вот так. Это поставит тебя на место, Элли Джейкобс.

– Я сообщу ему, что ты собираешься восстановить амбар, – примирительным тоном произнесла Джо. – Он обрадуется.

Я бы предпочла сама рассказать об этом Дэну.

Вместо этого я побежала наверх и обняла его куртку.

* * *

Я скучаю по Кристине и хочу ей все рассказать. Вик и ее семья бесконечно, безгранично добры и милы, но с ними я почему-то не могу все так спокойно обсуждать. Кристина уже должна была вернуться из Таиланда, но я оставила на ее автоответчике целое море сообщений, а она мне так и не ответила.

Денег у меня сейчас больше, чем я могла бы потратить за всю свою жизнь. Когда я увидела выписку из банка, у меня случилась самая настоящая истерика. Вся эта скупость и экономия, все эти возмущения по поводу счетов – Клайв все это время откладывал деньги! А я и не подозревала. Сумма была настолько щедрой, что теперь я задавалась вопросом, а не построить ли мне для Дэна целый замок вместо того, чтобы просто отремонтировать его скромный амбар.

Но оказалось, что строители, рабочие и оборудование для изготовления арфы стоят намного дороже, чем я предполагала. И куда ни взглянешь, всюду возникают проблемы с логистикой. Приходится бесконечно долго висеть на телефоне, чтобы заставить людей делать то, за что я им плачу, а я нахожусь слишком далеко, чтобы контролировать их лично. Похоже, у рабочих аллергия на работу. Сейчас праздники, и дозвониться до кого бы то ни было почти нереально, а когда мне это удается, они заваливают меня вопросами о деталях конструкции, которые я не понимаю.

– Пожалуйста, просто сделайте все так, как было раньше! – умоляю я. Однако в техническом плане я совершенно не в состоянии описать, как все было раньше. Мои губы кровоточат от того, что я постоянно кусаю их от разочарования. Дэн объяснил бы все лучше меня, но я не хочу посылать строителей к нему. Дэн терпеть не может разговаривать с людьми по телефону, особенно с теми, кого он не знает.

Я добилась от него (посредством Джо) подробного списка всего, что находилось в мастерской. Как только строители и декораторы закончат работу, мы получим каталог и заменим все его инструменты. Мы с Джо согласились, что должны как можно скорее вернуть Дэна к нормальной жизни. Я предложила строителям щедрую прибавку к заработку, если они поторопятся. И это заметно помогло.

– Как бы папа отнесся к тому, что я трачу все эти деньги? – спрашиваю я сестру, беспечно расставаясь с очередными шестью сотнями фунтов.

– Трудно сказать, – отвечает она и качает головой. – Мама бы не одобрила, в этом нет сомнений, но насчет папы я не уверена.

– Мне нравится представлять, что он был бы доволен. В конце концов, это его заслуга, что я оказалась в таком положении. Он так настойчиво твердил, чтобы я следовала за мечтой.

Вик пристально всматривается в мое лицо.

– А что теперь с твоей мечтой, Элли? Чем ты планируешь заняться после того, как выйдешь из этого маниакального состояния?

Так далеко вперед я не заглядываю. Но я знаю, что не могу оставаться здесь вечно, полагаясь на ее доброту, приспосабливаясь к царящему в ее семье беспорядку и притворяясь, что все нормально и что я счастлива.

– Как же твоя игра на арфе? – настаивает она. – Ты к ней вернешься?

Играть на арфе? Мне? Сейчас? Это так же невозможно, как и то, чтобы побуревшая и увядшая головка цветка попыталась опять стать бутоном.

* * *

Дом молчит, словно затаив дыхание и ожидая, что я дальше сделаю. Я вхожу внутрь. До вечера еще далеко. Клайв пока на работе.

Я брожу по дому, собирая книги, компакт-диски, фотоальбомы и оставшуюся одежду. Все выглядит и пахнет так же, как и раньше, все вокруг такое же на ощупь, как и прежде, и тем не менее это место больше не ощущается как дом. Возможно, оно никогда им и не было. Этот дом мне не подходит, как и все мое прошлое.

По крайней мере, я с радостью отмечаю, что вокруг не видно ни бутылок из-под виски, ни пивных банок. На подоконнике лежит пара открыток.

Привет, Элли!

Вот я и в Таиланде. Это лучшее нерождественское Рождество в моей жизни. Лови: окаймленные пальмами пляжи, синее море и я в микроскопическом бикини! Нежусь на солнышке. Сексуальных парней на пляже пока нет, но надежда умирает последней. Надеюсь, что у тебя все хорошо и у вас все уладилось сама-знаешь-с-кем.

Люблю тебя и целую,

Кристина

Вторая открытка гласит:

Привет, Элли,

Угадай, что у меня произошло? Я познакомился с прекрасной тайской семьей, и они предложили мне еду и жилье еще на месяц; в обмен я буду помогать их детям в изучении английского языка. Посомневавшись целых пять секунд, я с радостью согласилась! Детки милые, никаких хлопот не доставляют, и это здорово. В Эксмур я не вернусь еще целую вечность. Надеюсь, у вас с Клайвом все хорошо.

Люблю тебя и целую,

Кристина

Я грустно улыбаюсь и убираю открытки в сумку. Нам с Кристиной предстоит наверстать упущенное.

Услышав шум, я вздрагиваю. Открывается входная дверь, и сердце резко подскакивает в груди. Я оборачиваюсь.

На пороге стоит он. Не его чудовищная, исполненная ненависти версия, которую я представляла себе последние недели, а мой муж: настоящий, человечный, сложный. Изможденный.

– Клайв!

Он протягивает ко мне руки.

– Элли… моя Эл… Я так рад, что ты здесь.

– Я приехала за вещами, – объясняю я и киваю в сторону чемоданов. – Я думала, ты будешь на работе.

– Знаю. – Он покорно склоняет голову. Мне неуютно в его присутствии. – Всю последнюю неделю я уезжаю с работы пораньше, забираю ее домой. Новая договоренность.

– Ясно. – Я не знаю, что еще сказать.

– Ты нашла все что нужно?

– Да. Думаю, да. – Я оборачиваюсь к шкафам и собираюсь сделать шаг.

Клайв стоит на моем пути, передо мной настоящая стена отчаяния.

– Одну минуту! Раз уж ты здесь… Элли, послушай! – Он впивается в меня взглядом. – Я не хотел причинить тебе боль. Ты ведь это знаешь, правда? Тем вечером я решил, что ты уехала. Я понятия не имел, что ты все еще в амбаре. Меня убивает мысль о том, что ты едва не… Пойми, я сходил с ума, в голове все кружилось. Я думал о том, как ты меня обманула, представлял тебя с ним и скучал по тебе, просто чертовски скучал. А выпивка… Я собой больше не управлял и ничего не мог поделать, Эл. Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить?

Его слова громко отдаются в моем мозгу. Мне хочется убежать. Я пытаюсь ответить на его вопрос, но из груди вырывается похожий на рычание звук.

– Элли, детка, не поступай так со мной… Не надо… – Он с трудом сглатывает. – Хорошо, слушай: я люблю тебя. Я безумно тебя люблю. Разве ты не видишь? Я тебя люблю и не могу без тебя. Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне. Пожалуйста.

Я с недоумением смотрю на Клайва.

– Ты мне нужна, – с мольбой произносит он.

– Я не вернусь, – отвечаю я.

– Давай оставим все это в прошлом, Эл. Это безумие. Давайте станем такими, как раньше. Нам с тобой хорошо вместе.

Его знаменитое обаяние.

– И я все еще тебя люблю.

«Все еще». В том, как он произносит эти слова, чувствуется обвинение, им движет уязвленное самолюбие. Под «все еще» он имеет в виду: несмотря на все, что ты натворила. По мнению Клайва, он великодушно соглашается забрать меня обратно. Он закончил извиняться и переложил вину на меня. Я кругом виновата. Я обязана быть благодарной и покорной.

Я отшатываюсь от его прикосновений.

Всего одно слово.

– Нет.

– Пожалуйста, Эл, умоляю!

– Нет.

– Разве я не загладил свою вину? Разве не попросил прощения? Я написал тебе это письмо. Я дал тебе больше денег, чем мог себе позволить. Я был великодушен и щедр. Даже более чем щедр. – В его голосе слышны хныкающие нотки.

Тридцать две арфы сгорели, мастерская разрушена, Дэн ранен, я едва не погибла. А он считает, что деньги могут все исправить.

– Ну же, Эл, хватит капризничать. Это твой дом. Твоя жизнь здесь, со мной. Я тебе нужен. – Уговаривая меня, он наклоняется так близко, что я чувствую запах его лосьона после бритья, так хорошо знакомые нотки бергамота и кожи. Он не пьян, просто охвачен желанием. Он шагает вперед с намерением меня обнять.

Я не в силах с собой совладать. Я замахиваюсь, набираюсь смелости с сил и бью Клайва ладонью по лицу. Он отшатывается, теряет равновесие и падает на пол. Ощупывает локоть и хнычет от боли. Смотрит на меня, его лицо бордовое от ярости.

Я через него переступаю. Наконец-то я уверена, что приняла верное решение.

– Прощай, Клайв.

51

Дэн

Всякий раз, когда я упоминаю Элли в разговорах с моей сестрой Джо, она отвечает: «Дэн, с Элли все будет в порядке». Каждый раз, когда я упоминаю Элли, она говорит: «Элли сама разберется». Когда я вспоминаю об Элли, она говорит: «Ты – тот человек, о ком нам сейчас нужно беспокоиться». Всякий раз, когда я упоминаю Элли (а это бывает часто), она восклицает: «Дэн, заткнись! Хватит болтать об этой Элли! Я не хочу о ней слышать».

С тех пор, как умерли наши родители, моя сестра Джо заботливо меня опекает. Я это знаю, потому что однажды она сама мне об этом сообщила:

– Это здорово, что ты такой независимый, брателло, но тебе невдомек, что иногда люди этим пользуются. Поверь, я всегда на страже твоих интересов. Я не властная, я лишь даю тебе некоторые рекомендации.

Моя сестра Джо видит вещи такими, какими не вижу их я, и понимает людей так, как мне не дано. Поэтому я давно решил, что стоит следовать ее рекомендациям.

Может быть, теперь моя сестра Джо догадается, что каждый раз, когда я упоминаю Элли, внутри меня поднимается огромная гора чувств. Некоторые из этих чувств похожи на жажду, другие – на боль; третьи – на стаю ярких бабочек. Моя сестра Джо не хочет, чтобы я продолжал страдать. Моя сестра Джо знает (как и я сейчас), что я не создан для отношений. Совсем не создан. Я из другого теста. Скорее всего, Элли об этом тоже знает. Элли часто звонит, но со мной разговаривать не хочет. Она хочет беседовать с Джо и договариваться с ней о восстановлении сарая. Я очень рад, что амбар восстановят, но мне не нравится, что Элли не хочет со мной разговаривать.

* * *

Пять – это количество арф, которые удалось спасти. В эту пятерку входит вишневая арфа Элли. Арфа Элли уцелела потому, что во время пожара находилась наверху, в маленькой комнатке, а Элли, спасаясь, закрыла за собой дверь этой комнатки, и (по словам пожарных) поскольку дверь плотно прилегала к проему, без щелей по краям, пламя не распространилось, а сосредоточилось на мастерской внизу. Я рад, что арфа Элли уцелела. Очень.

Тридцать две – это количество арф, которые сгорели во время пожара.

Одиннадцать – это количество дней, которые я провел в больнице. Количество дней, которые я провел в бунгало Джо в Бриджуотере, равно тридцати четырем. Ни эти одиннадцать дней, ни тридцать четыре не были для меня хорошими. В больнице было слишком много больных, слишком много посетителей, слишком много врачей, слишком много медсестер и слишком много аппаратов, которые пищали и гудели на все лады. В домике Джо было мало места, мало воздуха и слишком мало предметов из дерева. А когда я вышел за порог ее бунгало, оказалось, что вокруг почти нет деревьев, только улицы, машины и другие домики.

Когда чего-то ждешь, время имеет свойство замедляться. В те недели, когда я гостил у моей сестры Джо, время ползло медленнее, чем улитка с запущенной формой ревматизма. Мне безумно хотелось нажать на кнопку, перемотать время вперед и вернуться в свой Амбар «Арфа», но Джо сказала, что я недостаточно здоров для этого и в любом случае амбар еще не восстановлен, поэтому мне оставалось только ждать. Ждать я не любил. Совсем. Я бесился и нервничал.

* * *

Сегодня наконец этот день настал! Я возвращаюсь в амбар. Джо меня отвезет. Эд тоже поедет с нами. Он уговорил бабушку и дедушку подбросить его до дома Джо, потому что хотел принять участие в празднике. Мы принесли кофе и бутерброды (с арахисовым маслом и огурцами, прямоугольные, хлеб из муки грубого помола). Эд подпрыгивает на заднем сиденье машины и бормочет что-то вроде: «Ты выздоровел, папа!», «Ты едешь домой, папа!» и «Папа, ты скоро будешь счастлив и будешь делать свои арфы!»

На все эти фразы я отвечаю: «Да, да, да».

День выдался яркий, светлый. Деревья рассекают воздух своими ветвями, по небу несутся рваные белые облака. В лучах солнца зелень сверкает то изумрудом, то шалфеем, то лаймом; даже старые коричневые клочья папоротника окрасились в пунцовый и медный цвета. Я наблюдаю за природой из окна, и по мере приближения к Эксмуру пейзаж становится все более диким, холмистым и сонным. Одновременно с ним я и сам становлюсь все более Дэнским – я становлюсь собой. Я понимаю, что Эксмур – это не просто мой дом. А нечто гораздо большее. В каком-то смысле Эксмур – это я. Это место, где я могу изготавливать арфы и быть на сто процентов самим собой, а эти две вещи тесно взаимосвязаны.

Когда мы доезжаем до самого края аллеи, амбар находится на своем месте, такой же настоящий и прочный, как всегда, с новой блестящей дверью. У входа стоит Томас с огромной связкой воздушных шариков. А рядом, в грязи, щеголяя великолепным оперением и сверкая глазами, как драгоценными камнями, стоит Финес, мой фазан.

– Добро пожаловать домой, приятель! – кричит Томас и протягивает мне связку воздушных шаров.

Я говорю «спасибо» и передаю их Эду, потому что Эд любит воздушные шары больше, чем я, и кроме того, мне необходимо обнять Финеса. Как ни крути, а Финес спас жизнь Элли. Он необычная птица. Финес соглашается на объятия и легонько, ласково и приятно клюет меня в мочку уха.

Джо, Томас, Эд, Финес и я болтаем друг с другом, счастливые и взволнованные тем, что снова встретились здесь. Мы отпираем новую дверь, толкаем ее и заходим внутрь.

Эд носится вокруг нас и кричит:

– Смотри! Смотри! Смотри!

Именно этим я сейчас и занимаюсь. Мастерская кажется очень просторной и пустой, только в центре стоят четыре довольно потрепанные арфы. Никаких куч опилок, фрагментов лишайника, еловых шишек, перьев и других предметов, которые я люблю держать под рукой. Зато помещение полностью оборудовано: здесь есть новенький стол, стулья, верстак, ленточная пила, рубанок, токарный станок, а также все мелкие приспособления, необходимые для изготовления арф. Через три больших окна зимнее солнце проливает свет на обновки. Они сверкают и блестят.

Но, возможно, гораздо лучше всех моих обновок – то, что висит на стенах мастерской: картины. Они наклеены всюду, под самыми разными углами. Я узнаю стиль художника. Художник – мой сын Эд. На этот раз я отчетливо прослеживаю тематику его рисунков. Это изображения арф, разных размеров, разных цветов. В одних местах линии струн толстые, в других тонкие и заходят за рамы арф. Некоторые деревянные элементы отсутствуют, и ровные края совсем не ровные, но это, безусловно, лучшие рисунки, которые я когда-либо видел.

– Ты знаешь, сколько их? – кричит Эд.

– Да, – отвечаю я, потому что уже посчитал. – Тридцать две.

– Они тебе нравятся?

Я отвечаю, что да, нравятся. Редко когда мне что-то нравится больше, чем они.

– Элли сказала, что я должен нарисовать их для тебя! – восклицает он и тянет меня за куртку к стене, чтобы я рассмотрел их поближе. – Элли сказала, что ты скучаешь по всем сгоревшим арфам. А еще она сказала, что, если я их нарисую, ты быстрее воспрянешь духом.

– Элли? – Я и не знал, что Эд виделся с Элли после пожара. Я думал, что Элли в Йоркшире. Так сказала мне Джо. Я думал, что она находится в Йоркшире и занимается своими делами. Она не хотела разговаривать со мной по телефону, потому что была очень занята. Так мне сказала Джо.

Джо смотрит на Эда, сдвинув брови, и поворачивается ко мне:

– Элли вернулась на днях, чтобы проверить, все ли в порядке. Мы с Эдом приехали сюда, чтобы с ней встретиться, потому что она сказала, что ей нужно убедиться, что она не забыла ничего важного. Она буквально заскочила сюда на минутку.

– Я видел ее позже, – добавляет Томас. – Она заехала ко мне домой, чтобы вернуть Линде ее вещи. И хорошо, иначе бы я влип. Это был любимый свитер Линды, знаете ли.

Это было мило со стороны Элли – так тщательно все проверять. Но мне немного странно, что она проделала весь этот путь и повидалась со всеми, кроме меня.

Жаль, что Элли сейчас не здесь. Но я верю, что она скоро вернется. Непременно вернется. Ей захочется поиграть на ее арфе.

– Ты видел, Дэн? Лестница тоже новая! – подчеркивает Джо.

Она права. Лестница очень красивая и сделана из дуба. Я восхищенно глажу перила и поднимаюсь по ступеням. Я считаю на ходу. Их по-прежнему семнадцать, и меня это очень радует.

Вернувшись в свой амбар, я испытываю самые противоречивые чувства. Подходящими метафорами для моих ощущений могут быть: поющая птица, ножки танцовщицы, скачущий ягненок, чудесная мелодия. Но когда я поднимаюсь по лестнице, передо мной открывается зрелище, которое в одно мгновение все меняет. У певчей птицы внезапно появляется боль в горле. Ножки танцовщицы грязные и вонючие. Скачущий ягненок упал в трясину. Чудесная мелодия оборвалась резким аккордом.

Там, передо мной, в маленькой комнатке, стоит арфа Элли. Но она придвинута к стене и задрапирована широкой белой простыней. Я сразу понимаю, что арфа несет в себе печальное послание. Послание настолько скорбное, что мне невыносимо об этом думать. Арфа говорит мне, что на ней больше не будут играть. Возможно, никогда. Арфа говорит мне, что Элли Джейкобс ушла.

52

Элли

Мама пристально смотрит на фотографию отары овец, которая висит у нее на стене. Я должна ей об этом сказать.

– Мам, послушай! Я уезжаю из страны. Меня долго не будет…

Она ничего не говорит.

– Обещаю, что позвоню тебе, как только смогу.

– И ты до сих пор не знаешь куда? – спрашивает Вик, рассеянно накручивая на палец прядь волос.

– Я не знаю, где окажусь. Единственное, что я знаю, так это то, что это будет место, совершенно, абсолютно не похожее на дом, – объясняю я чужим, резким голосом.

Сестра вздыхает.

– О, Элли! Ты ведь вернешься, правда?

Я подхожу к окну и выглядываю наружу. Оттуда не видно ничего, кроме автостоянки.

– Элли, – отрывисто произносит мама, как будто обращается к кому-то, кого нет в комнате. – В этом отношении она всегда была трудной. Ее голова полна странных идей. Уж не знаю, откуда она их берет.

Я мрачно улыбаюсь.

– Мама, береги себя, ладно?

– Береги себя! – отвечает она, как будто это оскорбление. Я наклоняюсь и целую ее.

* * *

Во время полета я уютно заворачиваюсь в куртку Дэна. Надо было оставить ее в его амбаре, но я этого не сделала. Разговор с Джо никак не выходит у меня из головы.

Я спросила, все ли в порядке с Дэном. Она ответила, что да, ему гораздо лучше. Я спросила, сумел ли он простить меня за все те неприятности, которые я ему невольно доставила. Она ответила:

– Простить? Не говори глупостей! Дэн об этом даже не думает.

Я пытаюсь вспомнить выражение ее лица, когда она это произнесла, ее интонацию и ее голос, но не могу извлечь из памяти никаких дополнительных подсказок.

Эд попросился первым войти в амбар; ему не терпелось увидеть, как он преобразился.

Когда я предложила нарисовать арфы, он с восторгом подхватил эту идею.

Он так напоминал мне своего отца.

Я ходила по помещению, пытаясь запомнить, вобрать в себя все вокруг, и не зная, одобряю ли я эту новую версию моего сказочного места. Внутри амбара было аккуратно и чисто, но непривычно пусто.

Я спросила Джо, все ли в порядке, не упустила ли я что-нибудь.

Она сказала:

– Мне все нравится! – На мгновение мне показалось, что она собирается меня обнять, но она этого не сделала. Вместо этого она легонько похлопала меня по спине. – Молодец, Элли. И спасибо тебе. И, если уж на то пошло, я считаю, что ты приняла правильное решение.

– Насчет амбара? – спросила я.

– Насчет всего.

Насчет всего. Очевидно, это включало в себя решение уйти из жизни Дэна даже не попрощавшись. Несмотря на мои усилия и потраченные деньги, меня считали деструктивным элементом. Мне были больше не рады. Дэн стремился от меня избавиться. Джо ясно дала это понять. Это была горькая правда.

* * *

Солнце мерцает над лагуной, рисуя на поверхности воды тысячи золотых петель и изгибов. Я наблюдаю за этим с балкона виллы, в которой остановилась. Прежняя я непременно сочинила бы стихотворение, но теперь я могу только смотреть. Меня завораживают формы медового цвета, вечно разделяющиеся и соединяющиеся в яркие, беспокойные узоры. Над ними сверкает Венеция. Что-то в этих зданиях напоминает мне старинное кружево. Они так замысловаты в своем исполнении и так совершенны. Они горделиво стоят, накрахмаленные и подтянутые на фоне голубого неба, зато их перевернутые отражения – совсем другое дело: они небрежно переплетаются и покачиваются, неуверенные в себе.

Я живу в многолюдном городе, но остаюсь грустным, одиноким существом. Несмотря на то, что я каждый день сталкиваюсь с людьми, я не чувствую связи с остальным человечеством. Я почти ни с кем не разговариваю. Быть незаметной для меня – облегчение.

Этот пейзаж с палаццо, гондолами, мостами и колокольнями создает живописную обстановку, но их красота не находит во мне должного отклика. Я провожу дни, блуждая по бесчисленным извилистым улочкам. Я часто теряюсь, и мне все равно. Я мало ем: изредка панини[13] из бара или густой горячий шоколад для поддержания сил. Каждая мелочь – почистить утром зубы, одеться, даже дышать – требует огромных усилий. Себе я предрекаю только темное будущее. Пустое и лишенное смысла.

Стройная, загорелая женщина за стойкой регистрации с интересом смотрит на меня.

– Синьора Джейкобс всегда одна, только одна. Она ждет своего мужчину?

– Нет, – говорю я ей. – Нет никакого мужчины.

Она в ужасе вскидывает руки.

– Тогда она должна найти его здесь, в Италии. У нас здесь много замечательных мужчин!

– Так и есть, – соглашаюсь я.

Может, это и есть та самая возможность начать все с чистого листа. Может, я забуду свое прошлое в объятиях какого-нибудь итальянца. Кратчайшего пути к забвению – вот чего я жажду.

Моя прежняя жизнь никак не оставляет меня в покое. Воспоминания терзают. Образы в голове то всплывают, то снова исчезают: Клайв смотрит футбол, Клайв дарит мне украшения, Клайв целует меня в шею. Клайв с газетой, Клайв с бутылкой виски, Клайв с кочергой. Я все пытаюсь понять: любила ли я его когда-нибудь? Можно сказать, что да. Можно сказать, что и он меня любил. Никто из нас не сомневался в этом на протяжении долгих лет совместной жизни. Но теперь я вижу все в ином свете, в свете, окрашенном в жадный, мерцающий оранжевый свет. Я вижу другого Клайва. Он совсем не похож на того, кем я его считала. Все качества, которыми я восхищалась, оказались фальшивыми. Его бурная реакция на все подряд (которую я принимала за силу характера) оказалась проявлением обыкновенного детского эгоизма. Клайв нуждался во мне, но я никогда не нуждалась в нем. Отнюдь. В наших отношениях я была скалой, была опорой. Но это открытие не принесло мне радости. Скалы тяжелые. А камни легко тонут.

Гораздо больнее другие мысли. Мысли о моей арфе и арфисте, который запустил череду событий, приведших меня сюда. Чувства глубоки, эмоции зашкаливают. Слава богу, мне удалось отремонтировать его амбар! Это хоть немного смягчает мои страдания, но они ни на секунду не отпускают меня, я всегда погружена в темный овраг вины, боли и печали.

– Синьора Джейкобс найдет красивого итальянца и снова будет счастлива! – восклицает обеспокоенная администратор.

– Думаете, найдет? – Я избегаю ее взгляда. – Посмотрим.

53

Дэн

Томас делает глоток сидра.

– Итак, дружище: что с твоей личной жизнью?

Я отхлебываю из своего стакана.

– Ничего.

– Ничего? – хмурится он.

– Ничего, – подтверждаю я.

Он делает еще один глоток; сидр шумно булькает у него в горле.

– Косуля? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Элли Джей, эксмурская домохозяйка? – продолжает он.

Я снова качаю головой.

– Значит, она ушла?

– Ушла, – говорю я.

От нее не поступает никаких вестей. Я не знаю, что мне чувствовать или думать.

– Значит, тебя больше не посещают милые дамы?

Я признаю, что так оно и есть.

– Вот так поворот, прямо как в романе, приятель! – восклицает он.

Я спрашиваю, о каких романах он говорит.

– Книга Мрачного Отчаяния, – отвечает он, старательно подчеркивая каждое слово.

Некоторое время мы сидим и молча пьем, пока наши стаканы не пустеют.

– Ох, женщины! – говорит Томас, со вздохом встает, идет к бару и просит еще одну порцию сидра. Барменша с нарисованными бровями улыбается, а бармен с лоснящимся лицом говорит:

– Легко.

Томас приносит сидр и продолжает докладывать мне о последних ссорах с женой.

Мы с Томасом часто ведем такие разговоры.

По дороге в паб и обратно его собаки вылизывают мне шею.

* * *

Мне нужно срочно изготовить и продать арфы, чтобы оплатить счета и внести свой вклад в содержание Эда. Я работаю над четырьмя арфами одновременно. Моя сестра Джо сказала, что нам требуется больше рекламы. Она сделала много листовок с фотографиями арф, информацией о сайте и словами: «Хочешь арфу? Приезжай сюда!» Изначально она поставила в конце три восклицательных знака, но я сказал, что это уже перебор.

– Ты так считаешь? – удивилась она. – Ну, может, ты и прав. Чем меньше, тем лучше.

Я указал, что в ее словах есть противоречие в терминах, на самом деле меньше означает меньше, а лучше означает лучше. И, на мой взгляд, меньше трех восклицательных знаков – это было как раз то что нужно. И даже меньше двух. Один восклицательный знак – вот адекватное решение. Хотя я не уверен, что и он был нужен.

– Ладно, ладно, как хочешь, – пробурчала она.

Я благодарен за то, что вернулся сюда, и рад, что снова делаю арфы. Но для восклицательных знаков у меня нет настроения. Совершенно.

* * *

Я гуляю, делаю арфы, кормлю Финеса и ем бутерброды. Все как обычно. Теперь я не ем так много острого, и в моей жизни не так много разнообразия. Однако моя сестра Джо наведывается ко мне чаще, чем раньше. Она привозит рагу и суп и дает мне ценные указания касательно разных сфер жизни. Мой сын Эд по-прежнему навещает меня по субботам.

Работа над нашей арфой продвигается хорошо. Мы долго обсуждали, какой она будет, но теперь уже все решили. Мы выполним ее из орехового дерева, потому что Эду нравится зернистая структура древесины и цвет, который, по его словам, настолько темный, насколько необходимо. Я рассказываю ему об особом глубоком резонансе, который дает орех. Он говорит, что не любит есть грецкие орехи, потому что на вкус они как кирпичи, но он считает, что арфа из них получится хоть куда. Мы отправляемся на долгие прогулки в поисках мелких и гладких камешков, надеваем резиновые сапоги и вместе идем по руслу ручья.

Мы нашли подходящий камешек. Он ромбовидной формы и очень светлый, почти белый, с голубовато-серыми крапинками. Было несколько вариантов, но Эд, как только мы его увидели, сразу сказал, что этот камень подойдет для арфы идеально. Он зажал его между большим и указательным пальцами и внимательно изучал со всех сторон. А затем посмотрел на меня своими большими круглыми глазами:

– Ты по ней скучаешь?

Я спросил, имеет ли он в виду свою мать, Косулю.

– Нет, – ответил он. – Я имею в виду ту добрую женщину. Женщину с красивыми волосами и грустными глазами. Женщину, которая постоянно поскальзывалась на снегу. Которая читала нам стихотворение «Бармаглот». Которая заставила меня рисовать арфы. Элли.

Я подумал об Элли Джейкобс, эксмурской домохозяйке. Образы некоторых людей, которых долго не видишь, становятся какими-то прозрачными и размытыми по краям. Элли Джейкобс к ним не относится.

Я ответил, что да, скучаю.

– Я так и думал. – Взгляд Эда встретился с моим, и я посмотрел куда угодно, но только не на него. – Она когда-нибудь вернется?

Я ответил, что не знаю. Но, по всей вероятности, не вернется.

Некоторое время мы молчали. Вокруг нас на километры вперед простирался Эксмур. Деревья резко и остро выделялись на фоне пустого февральского неба. В тишине я все больше думал об Элли и о том, почему она уехала после пожара. На мой взгляд, это могло произойти только потому, что она очень любила своего мужа Клайва, но он жаждал совершить ужасный поступок, и, узнав об этом, она поняла, что к нему не вернется, но все равно чувствовала себя потерянной, одинокой и грустной и, вероятно, хотела, чтобы все стало как прежде, а это было невозможно. Любовь бывает очень сложной. Мне ли не знать. Я бы хотел, чтобы любовь была частью моей жизни, особенно когда речь идет об Элли Джейкобс, но я сделан не из того теста. Теперь я в этом уверен.

– Если Элли вернется, ты обрадуешься, папа, правда? Если это произойдет, ты будешь счастлив намного больше, чем сейчас?

Я сказал, что да, я действительно буду гораздо счастливее, чем сейчас. Я буду безмерно счастлив. Стая чувств, как рокот скворцов, закружилась внутри меня от этой мысли, а потом снова скрылась за тусклым горизонтом. Странные вещи происходили и с моим лицом, и я не мог их контролировать.

– Можно я когда-нибудь перееду к тебе жить, папа? – спросил мой сын Эд.

Я нагнулся и начал быстро подбирать камешки, даже не обращая внимания на их форму и цвет. Я сказал ему, что если бы это зависело от меня, я бы, конечно, согласился, но я не думаю, что это зависит от меня. Это даже не зависело от него, что не очень логично, но это нужно просто принять, ведь в жизни многое происходит не так, как мы хотим. Его переезд ко мне зависел от Косули и ее родителей, а также от законов страны; и, вероятно, всем трем сторонам не понравился бы тот факт, что я без гроша в кармане, живу в глуши и мало похож на других людей, а еще я не женат (и никогда не был) на Косуле, а это существенно влияло на мои шансы считаться отцом Эда. Я был в курсе всех этих дел, потому что Джо провела для меня короткий инструктаж на случай, если эта тема когда-нибудь всплывет.

Пока я рассказывал обо всем этом Эду, он внимательно слушал, напряженно и сосредоточенно. Я сказал, что не жду от него понимания да и сам я до конца всего не понимаю. Тем не менее если он уверен, что хочет переехать в амбар и жить у меня (я и сам был бы рад, если бы это произошло; в последнее время я начал замечать, что в моей жизни чего-то не хватает; чего-то, о чем я раньше не думал, совсем не думал), то, вероятно, стоит сказать об этом его бабушке и дедушке. Существовала небольшая вероятность, что они тоже сочтут это хорошей идеей. По крайней мере, так говорила Джо. А кто знает, что думает его мать? Уж я-то точно не знал.

– Может, я спрошу, что она думает, когда увижу ее в следующий раз? – предложил он.

– Можешь спросить, – кивнул я. Но я сомневался. Сомнения – это то, с чем бок о бок я жил последние дни.

Арфа Элли сидит под простыней в маленькой комнате. К ней уже несколько месяцев никто не прикасался. Закутанная во все белое, она выглядит такой одинокой. Ее вид навевает на меня грусть и тоску, как ноябрьский дождь. Похоже, арфа Элли так и будет стоять тут вечно и не издаст больше ни одного звука.

54

Элли

Вода. Это город воды. Вода окружает меня. Я чувствую ее все время, куда бы ни пошла. Постоянные плески и хлопки, прозрачные струи, движущаяся рябь. Вода все сильнее соблазняет. Она такая золотая, такая спокойная и наполненная светом. Как музыка, как мир грез. Каково это – окунуться в воду, погрузиться в нее, вдохнуть это сладкое забытье? Сколько вдохов и выдохов потребуется?

Идея заманчивая. Больше не нужно будет принимать решения. Настоящее, прошлое, все мои проблемы растворятся в воде и смоются ею. Какая прекрасная простота.

Впервые я по-настоящему понимаю, о чем говорит Кристина, описывая свои приступы депрессии. Это как навалившиеся на сердце огромные черные гири. Красота и солнечный свет только подчеркивают тьму внутри вас, делая ее еще темнее. В то время как внешний мир с каждой неделей становится все ярче и оживленнее, я чувствую, как погружаюсь в безнадежность. Я твержу себе, что нужно взять себя в руки, двигаться дальше… а груз становится только тяжелее. Я устала от жизни.

Какое-то время я наблюдаю за водой, затем ухожу с балкона. У меня есть сестра. И подруга, как минимум одна.

Последнее письмо от Кристины лежит на кровати. Я достаю его и переставляю плетеное кресло так, чтобы хоть немного защититься от жгучего апрельского солнца Италии. Потом устраиваюсь в кресле и перечитываю письмо.

Кристина пишет, что, несмотря на разочаровывающее отсутствие пляжных донжуанов, отпуск в Таиланде сотворил с ней чудеса. Хотя ее загар уже потускнел, она не теряет бодрости духа. Она даже упоминает, что пытается бросить курить. Мява, которая до сих пор не простила ей своего длительного пребывания на передержке, радуется хотя бы этому. Сын Кристины, неугомонный и непредсказуемый Алекс, приехал в гости и привез с собой швейцарскую подружку. Судя по всему, на Рождество в доме подруги в Женеве они объявили о своей помолвке, а потом попытались сообщить об этом Кристине, но она оказалась недоступна. Однако теперь, когда они встретились, Кристина одобряет свою будущую невестку и взволнована перспективой стать бабушкой, хотя и подчеркивает, что чувствует себя слишком молодой для этой роли.

А еще Кристина прислала мне вырезку из местной газеты. Заголовок сразу привлек мое внимание: Арфистка и гитарист из Тонтона связали себя узами брака. На фотографии красивая пара: она, безупречная и стройная, в облегающем свадебном платье с глубоким декольте, выставив свою грудь не всеобщее обозрение. Он в костюме и с улыбкой, как кот, которому достались сливки. Интересно, присутствовал ли на свадьбе маленький Эдвард? Я не удивлена, что меня не пригласили.

Все остальные продолжают жить своей жизнью, и только мне это никак не удается. Прошло уже два месяца с тех пор, как я уехала из Англии. Как долгосрочному гостю в отеле мне был предоставлен льготный тариф, но мои запасы денег иссякают. Когда сделка по продаже дома состоится, мне придется привести себя в порядок и взяться за ум, но мой мозг отключается каждый раз, когда я пытаюсь строить хоть какие-то планы на будущее.

Я побуждаю себя к действию. Пора съездить в собор Святого Марка. Пока мой удел – утопать в великолепии.

Куртка мне не нужна, апрельский воздух прогрет, но я все равно беру ее с собой. Я не знаю, как долго буду гулять. Я прохожу через палаццо к парадным ступеням, приветствуя даму за стойкой регистрации фразой buona sera. Она вяло перелистывает страницы модного журнала.

– Buona sera, – отвечает она, на мгновение подняв голову. Затем: – Синьора Джейкобс! – кричит она мне вслед, когда я спускаюсь на нижнюю ступеньку. – Вам письмо!

Я возвращаюсь в здание. На этот раз письмо от Вик. Я кладу его в карман, решив взять с собой и открыть где-нибудь на скамейке.

Прокатиться по каналам на вапоретто[14] было бы быстрее, но я выбираю длинный маршрут по улицам и мостам, поскольку прогулка не менее важна, чем прибытие в пункт назначения.

Наконец я на площади Сан-Марко. Брусчатка сверкает на солнце белизной. Огромные взлохмаченные стаи голубей хаотично перемещаются по ней. Передо мной маячит базилика.

Я сажусь на скамейку с видом на воду и достаю из кармана письмо Вик. Я разочарована, увидев, как мало она написала, зато письмо сопровождается рисунком. Очевидно, рисовал ребенок. Я предполагаю, что это от Зои, младшей из моих племянниц. Не глядя на рисунок, я читаю то, что написала мне Вик.

Привет, Элли.

У меня мало времени, чтобы писать, но скоро я отправлю тебе нормальное письмо. Я удивилась, когда вчера мне по почте пришло вот это. Это прислала Джо. Она сказала, что на днях сидела с Эдом, и пока пила чай, он нарисовал картинку. Темноглазый и темноволосый парень на рисунке – это, как ты понимаешь, Дэн. Джо спросила Эда, изобразил ли он под видом женщины Роду, но он ответил, что нет. Он сказал, что это ты, добрая женщина по имени Элли. Джо некоторое время хранила рисунок у себя, а затем решила отправить его мне, так как у нее сохранился мой адрес. Она сказала, что я могу переслать картинку тебе, если сочту это хорошей идеей. И вот она, лови!

С большой любовью,

Вик

Я снова смотрю на рисунок. Я тронута, но не понимаю, с какой стати они так беспокоятся.

На заднем плане – большой коричневый треугольник, предположительно Амбар «Арфа». На небе – желтое солнце, окруженное рваными лучами. На переднем плане, плотно прижавшись друг к другу, стоят фигурки-палочки. У Дэна огромные глаза, а у меня копна растрепанных волос. Наши колючие пальцы переплетаются, а на лицах сверкают улыбки.

Как в голове у Эда родился такой образ? Мы с Дэном никогда не держались за руки. Я как-то дала Эду понять, что люблю его отца? Нет, никогда! Я была осторожна и старалась этого не делать! Как такой маленький ребенок догадался? Я складываю лист бумаги и убираю его обратно в карман.

Я пересекаю площадь и вхожу в огромный сводчатый портик. Меня сразу окутывают чудесные звуки музыки, напоминающей далекий хор ангелов. Я толкаю тяжелую дверь и вхожу в основную часть базилики. Когда глаза привыкают к тусклому свету, я вижу, что в дальнем конце собрался хор, около пятидесяти или шестидесяти певцов. На них нет концертных костюмов, но они аккуратно расставлены: женщины впереди, мужчины сзади, самые высокие посередине. Их голоса поднимаются, эхом разносятся под сводами. Маленький, потный дирижер взмахивает палочкой и подпрыгивает. Я стою и слушаю.

– La musica è bella, no?[15] – произносит голос у меня за спиной.

– Sì, bella, – отвечаю я. Это все, на что способен мой итальянский.

– Вы англичанка? – спрашивает голос. Он принадлежит высокому, элегантно одетому мужчине с блестящими глазами и изогнутым, как клюв, носом.

– Да. Неужели это так бросается в глаза?

– Для меня – да. В вас есть… как бы это сказать? Определенная свежесть, очень, очень характерная для англичан. – Я предполагаю, что это комплимент, поэтому вежливо улыбаюсь. Он указывает на хор. – Они репетируют перед сегодняшним концертом. Будет отличное выступление, как вы думаете?

– Да, это прекрасная музыка.

– Вы придете сегодня вечером их послушать?

Я качаю головой.

– Думаю, нет.

Он стоит слишком близко.

– Откуда вы? Лондон? Бирмингем? Брайтон?

– Нет, – качаю головой я. – Эксмур.

Как только я произношу это слово, певцы берут невероятно высокую ноту.

– Ох, я не знаю, где это, – признается мужчина. – Вы совсем одна здесь, в Венеции? – Мне хочется, чтобы он замолчал. Я хочу послушать музыку. У меня такое чувство, что он пытается мне что-то сказать. – Вы замужем или нет? – Только итальянец может быть таким наглым.

– Замужем, – нетерпеливо отвечаю я, хотя так будет продолжаться недолго. И кольцо я уже не ношу.

Я замечаю, что мужчина ищет на моем лице признаки симпатии. Я их не показываю. Я неотрывно смотрю на хор.

– Ваш муж – счастливый человек, – помолчав, произносит он.

– Гм-м…

Наконец он уходит, и я все свое внимание уделяю музыке.

Мелодия чистая и роскошная, как и окрестности. Каждая нота отшлифована и доведена до совершенства совместными усилиями и мастерством дирижера и хора. Гармонии представляют собой мозаику, полную, богатую и сложную. Эффект ослепительный.

Я чувствую, как внутри меня что-то защемило. Эта боль не оставляет меня в покое, пока я стою здесь, под бескрайними сводами, и слушаю. Я обращаю свой взор внутрь себя и присматриваюсь к этому ощущению. Наконец я понимаю, что это такое. Это желание создавать свою, гораздо более простую музыку. Это страстное желание снова играть на арфе.

Свою арфу я оставила в маленькой комнатке Дэна в Амбаре «Арфа» в Эксмуре.

Зачем я так поступила? Я могла бы запросто взять ее с собой. Она не такая уж и тяжелая, и у меня не так уж и много другого багажа.

Я знаю ответ. Я цеплялась за последний, крошечный клочок надежды на то, что однажды я вернусь. Сущее безумие. Пришло время это отпустить. Отпусти, Элли. Я должна отпустить, и я отпущу.

Тяжелым шагом я выхожу из здания, прохожу через крыльцо и снова попадаю на залитую светом площадь. Рисунок Эда до сих пор лежит в моем кармане. Я достаю его и рассматриваю еще раз. Такая милая картина. Картина моей собственной утраченной мечты: такая простая, на ней всего две фигуры, я и Дэн, вместе. Если бы это была и его мечта…

Тут я понимаю, что на другой стороне листа написано несколько слов. Крупным, неровным детским почерком:

Если эта случица мой папа будит апять щаслив.

55

Дэн

Пришла весна. На орешнике распускаются почки. В кустах громко щебечут птицы. По небу плывут облака, дни сменяют друг друга. На буках распускаются новые листья. Каждый листик аккуратно сложен, как крошечный веер. Распустившись, они становятся бледно-изумрудно-зелеными, плиссированными и совершенными. Их края оторочены мехом, пушистым и белым. Я смотрю на них и поглаживаю эти листики. Мои пальцы слишком большие и шершавые. Я показываю листья своему сыну Эду. Он смотрит на них и тоже гладит. Его пальчики больше подходят к ним.

Финес часто исчезает, и его отлучки становятся все дольше. Я подозреваю, что теперь, весной, он решил, что ему нужна девушка, и отправляется на ее поиски. Томас говорит, что это чудо, что он до сих пор не угодил в чей-нибудь пирог. Я отвечаю, что больше не пойду с ним пить, если он будет произносить такие вещи. Он извиняется, что расстроил меня. Говорит, что шутит. Он добавляет, что вообще-то за последнее время стал добрее. И велел своей жене Линде больше не готовить фазанов на ужин. Из уважения к пернатым. Судя по всему, они с женой из-за этого поругались. Потом она сказала, что ей очень жаль, и подчеркнула, что у него, видимо, все-таки есть сердце, и она этому рада, после чего они вместе отправились в постель. С новой порцией пива мы поднимаем тост за это и за здоровье Финеса. Томас говорит: «Жаль, что у тебя ничего не вышло с Элли Джей, дружище». Я пью пиво и стараюсь об этом не думать. Но все равно об этом думаю. Все время.

Маленькие саженцы березы, которые мы с Элли посадили на ее день рождения, начали прорастать в лотке для семян. Они крошечные и хрупкие, и я держу их в укрытии. Среди них часто появляются сорняки, и я их пропалываю. В засушливые дни они испытывают жажду, и я их поливаю. Когда-нибудь придет время высадить их в открытый грунт, но пока они не готовы. Березы торопить нельзя.

Косуля приезжала в гости. Она сообщила, что жутко устала из-за того, что организовывала свое турне с арфой и была вынуждена отложить медовый месяц. Она сказала, что жизнь профессиональной арфистки делает ее необыкновенно занятой. Она добавила, что обсудила это со своими родителями и со своим новым мужем-гитаристом, и если Эд действительно хочет переехать в амбар и жить у меня, мы могли бы опробовать этот вариант в течение какого-то времени. В конце концов, я его отец. А ее родители, хотя и очень любят Эда, слишком старые и немощные, чтобы справляться с его кипучей энергией. Если я обещаю кормить его как следует (а не только бутербродами), следить, чтобы он добирался до школы (а школа далеко, поэтому нам придется вставать очень рано, и я буду отвозить его туда на «Ленд Ровере») и обустроить для него маленькую комнату, сделав ее подходящей для пятилетнего мальчика (и, разумеется, для игрушечной железной дороги), и все остальное в том же духе, то все в порядке. Но она и ее родители хотят регулярно его видеть. Возможно, он мог бы приезжать к ним домой в Тонтон на выходные, а на неделе оставаться у меня – то есть все стало бы наоборот. Я ответил, что это отличный план.

Я сделал маленькую комнату пригодной для поездов, и Эд переехал ко мне на следующей неделе. Его привезли бабушка и дедушка; машина была под завязку забита вещами. Вещей было так много, что они не поместились в маленькую комнатку, поэтому мы с Эдом прикинули и решили, как ему упростить свою жизнь, и он разрешил бабушке и дедушке забрать половину вещей обратно. Когда он будет навещать их по выходным, он будет купаться в изобилии вещей, а пока он со мной, у него для развлечений будут эксмурские деревья, поля, ручьи, фазаны, галька и не более. Его бабушка и дедушка фыркали на это и вскидывали брови, но Эду, похоже, эта идея понравилась не меньше, чем мне.

Сейчас, когда дни становятся длиннее, мы часто гуляем вместе. На болоте растет кукушкин цвет, цветков здесь сотни, они белые с едва заметным лиловым оттенком. Дневные бабочки зорьки их обожают. Они порхают над ними или садятся на лепестки, радостно подставляя солнцу свои крылышки. Леса зазеленели. Луга усеяны ярко-желтым чистотелом.

На днях мы с Эдом забрались на холм и стали считать овец. Эд сказал, что так и уснуть можно, но мы не уснули. Мы насчитали двести семнадцать.

– Тебе не хочется спать? – спросил он меня на двести семнадцатой овце.

Я ответил, что нет.

– И мне не хочется, – сказал он. – Наверное, это работает только тогда, когда лежишь в постели.

Я ответил, что мы когда-нибудь попробуем это сделать.

Когда мы дошли до самой верхней точки холма (той части, где из древней каменной стены растет ряд буковых деревьев), я оглянулся и увидел женщину. Она стояла довольно далеко, на берегу ручья. Женщина наклонилась и запустила руку в молодую зелень, чтобы что-то поднять. У женщины были волосы цвета грецкого ореха, и я знал, хотя и не мог разглядеть с такого расстояния, что у нее глаза цвета папоротника в октябре. На ней были длинные сапоги, васильковая юбка и белый топ. Через одно плечо у нее была перекинута широкая холщовая сумка.

Как только я ее увидел, мои ноги сами понесли меня вперед, переходя на бег. Они не могли и не хотели останавливаться. Они меня несли, и я, спотыкаясь, кувыркаясь, прыгая и перескакивая, огибая заросли дрока, перепрыгивая через камни и продираясь сквозь папоротник. Они несли меня на полной скорости вниз по склону. Эд тоже сорвался с места и побежал за мной.

Ноги Эда немного короче моих. Из-за этого я добрался до ручья намного раньше него.

И затормозил прямо перед ней.

– Элли, – выдохнул я. – Элли.

– Дэн, – промолвила она.

Я не совсем понимал, что нужно делать, но она точно знала. Она сделала ко мне три быстрых шага. Обняла меня обеими руками и крепко прижалась ко мне, как будто больше никогда не хотела отпускать. Было слегка больно, но в то же время приятно, очень, очень, очень. Рядом с нами струился и журчал ручеек.

Мы перестали обниматься только тогда, когда Эд догнал нас и громко произнес:

– Кх-м!

– Эд. – Элли повернулась к нему. – Я так рада тебя видеть. – Она протянула ему руку, и он пожал ее и несколько раз сильно встряхнул.

– Я тоже, – улыбнулся он.

Она спросила о Финесе, и мы сообщили ей, что с Финесом все в порядке, и она обрадовалась.

– Мне до сих пор не верится, что я вас встретила, – со смехом произнесла она (ей всегда было трудно поверить в происходящее). – Еще сегодня утром я была в Италии. Я только что вернулась в Эксмур. Что-то потянуло меня сюда, к ручью. Я даже еще в Амбаре «Арфа» не была.

Я сказал ей, что, когда она туда придет, ее там будет ждать ее арфа.

Но теперь арфа стояла не в маленькой комнатке, потому что та стала комнатой Эда и в ней появились его кровать и куча других вещей. Эд любит бегать по своей комнате, опрокидывая все подряд. Поэтому из соображений безопасности я перенес арфу в спальню.

– О-о, – протянула она. – Понятно. Эд теперь живет с тобой?

Я подтвердил, что мне повезло и это самая настоящая удача.

Эд энергично кивнул:

– У меня там свой поезд и все такое.

– Замечательно. – Она посмотрела на деревья, чьи ветки колыхал ветер, потом снова на меня. – Я надеялась еще некоторое время пожить у тебя, но теперь думаю, мне стоит еще задержаться у Кристины.

Я ответил, что она ни в коем случае не должна оставаться с Кристиной. Она должна занять ту часть моего дома, которая больше всего подходит для ее нужд. А раз уж у Эда должна была быть отдельная комната, кухня была непрактичной, а внизу гуляли сквозняки и валялись опилки, то, если подумать, вариантов было не так уж и много. Может быть, поскольку ее арфа теперь стояла в моей спальне, она хотела бы расположиться на полу в моей спальне?

– На полу в твоей спальне? – повторила она.

Да, ответил я, если только она не захочет воспользоваться моей кроватью. Как она уже знала, у меня была очень теплая, мягкая и приятная постель.

– Это правда, – подтвердила она и повернула голову в сторону Эда, который теперь игрался в ручье. – Еще немного – и я бы не вернулась, – пробормотала она, и из ее горла вырвался тихий всхлип. – Я была на грани… Если бы не рисунок Эда… – Она снова подняла на меня глаза. Они были большими и сияющими, как море.

Я не знал, о каком рисунке она говорит, и понятия не имел, что я должен чувствовать. Но я знал, что именно я чувствую, и ощущение было сильным. Очень сильным.

Ветерок подхватил прядь ее волос. Я протянул руку и вернул прядь к ее щеке, то есть туда, где она была раньше и где смотрелась лучше всего.

– Дэн, – произнесла Элли, и солнечный свет упал на ее лицо, сделав его розовым и цветущим. – У меня для тебя кое-что есть.

– Кое-что? – повторил я.

– Да. Я хочу подарить тебе это сейчас. Незадолго до того, как вы сюда пришли, я нашла его в ручье и… ну, можешь называть меня сентиментальной, романтичной, называй меня мечтательницей, но я не удержалась. Дэн, я… – Она на секунду остановилась и пожала плечами. – Этим все сказано. Вот все, что я хочу сказать. – Она положила что-то в мою ладонь. Это был маленький плоский камешек с двумя кругами в верхней части и острием в нижней. Он выглядел в точности как сердечко. – Понимаешь? – прошептала она.

Я посмотрел ей в глаза.

Я был слишком счастлив, чтобы отвечать, но да, я понимал.

Благодарности

Я выражаю сердечную благодарность всем, кто помог этой книге появиться на свет. В частности, я хотела бы поблагодарить:

Моего невероятного агента Дарли Андерсон, а также Мэри, Пиппу и всю команду. Какое счастье, что я наткнулась на ваш сайт, когда была на самом дне! Как же я была счастлива, когда вы меня приняли! Вы изменили всю мою жизнь!

Моего блестящего редактора Франческу Бест и всех сотрудников Transworld. Для меня большая честь работать с вами. О вашей преданности делу, вашем видении и энтузиазме ходят легенды. О лучшем доме для своего романа я и мечтать не могла.

Даниэля Переса и всех замечательных людей в издательстве «Беркли». Большое вам спасибо за вашу помощь, динамику и вдохновение, доходившее до меня из Америки.

Салли Беллингем за то, что читала мои первые черновики романа и приятно о них отзывалась. Кто знает, продолжила бы я писать, если бы не твоя поддержка?

Writing Magazine и Mslexia за все советы по писательскому мастерству и конкурсы, которые подстегнули меня работать больше. Особая благодарность Mslexia за то, что в 2015 году включили раннюю версию романа в шорт-лист конкурса женских романов и пригласила меня на важную вечеринку в Foyles.

Literature Works за поддержку писателей на юго-западе Англии.

Literary Consultancy за программу бесплатной редактуры Free Reads Scheme, благодаря которой я получила свою первую профессиональную редакторскую помощь.

Тима Хэмпсона. Спасибо, Тим, за то, что ответил на все мои вопросы о производстве арф и нашел время показать мне свои прекрасные арфы и свою мастерскую.

Мою арфу. (Не слишком ли странно благодарить мою арфу? Но я все-таки рискну. В конце концов, именно она послужила основным источником вдохновения для этого романа.) Игра на арфе обогатила мою жизнь. Как можно не влюбиться в ее звучание? В этой истории музыка жизненно важна для Дэна и Элли, и поскольку она вызывает целый спектр эмоций, каждый день делает жизнь лучше и является моим собственным мотиватором, я хотела бы поблагодарить всех создателей музыки, особенно моих друзей из Foxwillow и The Hummingbirds.

Эксмур. (Не странно ли благодарить Эксмур? Опять-таки, я рискну.) Эксмуром пропитано в этой книге все, и я многим обязана моим любимым прогулкам (а также вереску, боярышнику, папоротнику и буку, ручьям, склонам и морю); все это так или иначе просочилось в мою историю. Разумеется, я также должна отдать должное Финесу, фазану, который подал мне идею для создания слегка необычного вымышленного персонажа.

Летнюю школу писателей в Суонвике и Винчестерский фестиваль писателей. И то, и другое продвинуло меня вперед. Большое спасибо трудолюбивым комитетам за богатство возможностей, которые вы предоставляете начинающим писателям. Именно победа в Суонвике в 2014 году заставила меня начать писать всерьез. Суэнвик – это место, где происходит волшебство. Он навсегда останется для меня особенным.

Моих коллег-писателей, которые помогли мне больше, чем я могу выразить словами. Саймон Холл, спасибо огромное за твои наставления, твою веру в меня и бесконечную, столь необходимую мне поддержку. Я благодарю также Ниа Уильямс за твою постоянную поддержку, Ребекку Тиннелли за товарищескую поддержку во время многочисленных взлетов и падений на пути к публикации, а также Ричарда Хьюитт, Вэл Пенни, Сару Виленски и Энджи Сейдж за вашу неоценимую поддержку.

Мурлыке и Томми (или «Парням»), которые постоянно находились где-то рядом – у меня/на коленях/узурпировали мой письменный стул/заслоняли экран компьютера – во время творческого процесса; они помогали мне во всем, абсолютно во всем, хотя это и трудно описать.

Моего мужа и лучшего друга Джонатана, чья доброта помогла мне через многое пройти. Я безумно тебя люблю и безмерно тебе благодарна. Эта книга никогда бы не была написана без тебя.

Вопросы к читателю

• В романе много запоминающихся сцен. Какие моменты вам понравились больше всего и почему?

• Элли влюбилась в идею играть на арфе. Как реальность соотносится с мечтой? Как часто случается, что мечты становятся явью?

• Вас удивило, что Дэн делает красивые арфы, а сам на них не играет? Как вы думаете, почему?

• Почему Дэн считает, что он сделан «не из того теста»? Существуют ли какие-то «правильные ингредиенты» для отношений?

• Как меняется восприятие Элли Роды, Клайва и самой себя на протяжении всего романа? Сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему доверять нашим суждениям о других людях?

• Дэн говорит: «Музыка помогает заполнить пустоты, которые люди оставляют после себя». Музыка – это роскошь или спасательный круг? Как музыка меняет Элли?

• «Я наблюдаю из окна, и пейзаж становится все более диким, холмистым и сонным. Одновременно с ним я и сам становлюсь все более Дэнским – я становлюсь собой. Я понимаю, что Эксмур – это не просто мой дом. В каком-то смысле Эксмур – это я». Почему для Дэна так важно его окружение? Что для вас значит слово «дом» и что ваш дом говорит о вашей личности?

• Какое влияние на Элли и Дэна оказали их родители? Как это отразилось на их решениях относительно Эда?

• Пожар позволяет Дэну и Элли осознать что-то важное. Что именно? Помогал ли вам когда-нибудь кризис в вашей жизни взглянуть на вещи по-новому?

• Как вы думаете, почему фазан Финес так важен для Дэна?

• Какие типы любви встречаются в романе? Как вы думаете, какая любовь самая сильная?

• Как вы думаете, что ждет Элли, Дэна и Эда в будущем?

Примечания

1

«Двенадцатая ночь или что угодно», пьеса Уильяма Шекспира, перевод Андрея Кронеберга (здесь и далее прим. пер.).

2

Здесь и далее слово «арфист» будет применяться в значении «гитарный мастер», специалист по изготовлению арф. Гитарный мастер – это узкая специализация внутри профессии «мастер щипковых музыкальных инструментов». К щипковым, помимо гитар относятся гусли, арфы, балалайки, домры, бандуры – все струнные инструменты, из которых звуки извлекаются щипком или плектром (медиатором).

3

«Money must be funny in the rich man’s world» – строка из песни «Money, money, money» группы ABBA.

4

Беатрис Поттер – детская писательница и иллюстратор. Среди ее работ наиболее знамениты сказки о Кролике Питере. Герои ее книг – преимущественно кролики, мыши, белки и другие животные.

5

Flat Holm и Steep Holm – острова в Бристольском заливе, Великобритания.

6

Roe Deer (англ.) – косуля, созвучно с именем персонажа, Rhoda Rothbury.

7

Roe, dear (англ., Роу, дорогая) созвучно с Roe Deer (Косуля).

8

«A mean roast» (англ.).

9

«Финес и Ферб» (англ. Phineas and Ferb) – американский мультипликационный сериал в жанре музыкальной комедии производства Disney Television Animation.

10

The Donkey Sanctuary – британская благотворительная организация, занимающаяся благополучием ослов, базирующаяся недалеко от Сидмута в графстве Девон, Англия, была основана в 1969 году.

11

Вполголоса. (итал.)

12

Традиционная английская печь из чугуна.

13

Панини – итальянский вариант сэндвича (закрытого бутерброда).

14

Вапоретто – речной трамвай, маршрутный теплоход, главный вид общественного транспорта в островной части Венеции.

15

Прекрасная музыка, не так ли? (итал.)

Content

Хейзел Прайор
Элли и арфист

1

Дэн

2

Элли

3

Дэн

4

Элли

5

Дэн

6

Элли

7

Дэн

8

Элли

9

Дэн

10

Элли

11

Дэн

12

Элли

13

Дэн

14

Элли

15

Дэн

16

Элли

17

Дэн

18

Элли

19

Дэн

20

Элли

21

Дэн

22

Элли

23

Дэн

24

Элли

25

Дэн

26

Элли

27

Дэн

28

Элли

29

Дэн

30

Элли

31

Дэн

32

Элли

33

Дэн

34

Элли

35

Дэн

36

Элли

37

Дэн

38

Элли

39

Дэн

40

Элли

41

Дэн

42

Элли

43

Дэн

44

Элли

45

Дэн

46

Элли

47

Дэн

48

Элли

49

Дэн

50

Элли

51

Дэн

52

Элли

53

Дэн

54

Элли

55

Дэн

Благодарности

Вопросы к читателю

Примечания