Михаил Жванецкий

Собрание произведений в пяти томах

Том 4

Двадцать первый век

Рисунки Резо Габриадзе

В эту пятую книгу вошли трактатики, написанные после 2000 года. Спасибо издателю, отдельное спасибо Виталию Наумовичу Борисову за помощь и Олегу Леонидовичу Сташкевичу за содействие в распределении сил.

Автор

Куда-то в две тысячи... год

Мы дожили, это главное. Мы на перепутье, мы не можем стать такими, как другие, нас многое отличает. Мы лежим, сидим, валяемся, но на правильном пути.

На пути, которым прошли все. Здесь нет ошибки. Бандитизм, проституция, воровство и продажность – расплата за мир. Войной можно все это уничтожить, мир все это допускает.

Свобода поначалу имеет такое выражение лица. Нам продают то, что мы покупаем. Значит – мы такие. Продавцы лживы и лукавы. Но у них есть свои продавцы. Нам открылся другой мир, где мы – спрос. Мы и формируем то, что нам показывают и продают.

Но нормальная жизнь в нестоптанных туфлях с сытым желудком – уже здесь. Мы открыли дверь и вошли в нее. Каждому есть что делать. Один снимет кино, второй смотрит. Таков расклад.

Расплата за богатство: изоляция, охрана, стресс и риск не вернуться домой.

Расплата за бедность – масса свободного времени, любовь, дружба, легкое перемещение в пространстве и мечта разбогатеть, чтобы отведать сказанное выше.

Есть еще артисты, мотающиеся по клубам всю новогоднюю ночь, выходящие с двумя шутками и одной песней тридцать два раза за ночь. Кто им завидует – тоже плохо знает жизнь.

Исчезла дружба, появились конкуренция и скрытность, потому что один стал резко отличаться от другого. Однако есть возможности у всех, при наличии мозгов или мышц можно жить где хочешь.

При отсутствии этого – можно жить только здесь, выбивая зарплату хитростью или голодовкой.

Можно осесть на своей земле, понять и возделывать ее, чтобы не созерцать чужие моллюски в кляре и чужое вино, от которого не одна истина рождается в споре, а две. Поэтому пить, есть и целовать нужно только свое.

Наш человек задачу любит, а непосильную задачу просто обожает, что показал опыт строительства социализма в отдельно взятой стране. Ну ничего особенного не построили, но имидж в мире себе здорово подняли. Хотя и отстали в обеспечении друг друга продовольствием, обувью и одеждой. Поэтому на БАМ ездили не только по велению сердца, но также и жены, пославшей мя.

БАМ стоит, Братск стоит, Колыма зовет, все ждет практического применения.

Разбогатевшие люди нас раздражать не должны, только на их фоне мы чувствуем себя честными и порядочными, если это еще кому-то нужно.

Кроме совести, литературы, балета и прочих непрактичных достижений, у нас есть главное, что должно нас накормить и одеть – у нас есть наша страна, к штуцерам и шлангам которой припала масса цивилизованных народов. У нас есть земля, которая была ничьей и так же выглядела. Настоящая семья – это муж, жена, дети и их земля. Они хозяева не «на этой земле», как писали раньше, а «этой земли». Чтобы было, что передать детям. Когда нет своей земли, мы как мухи на куске мяса – «кыш!» – и взлетели. «Пошли вон отсюда» – и пошли вон отсюда далеко-далеко, где что-то можно купить за свой ум или тело. Выпьем за привязанность к стране, за превращение страны в Родину, за минимум контактов с властью, с медициной, с милицией, с прессой, с телевидением, со всем, где можно узнать то, чего мы не хотим. Август вычеркнем из календаря, пусть будет июль-два, лишний летний месяц нам не помешает.

Мы видим, что происходит, если кому-то мешать жить на этой земле: у нас все время идет бессмысленная и показательная война.

Ценности остаются прежними: ум, порядочность, ребенок, мысль. И счастье – когда ты из дома спешишь на работу, с работы спешишь домой.

А неприятности будем переживать по мере их поступления, а еще лучше не переживать, а идти дальше.

Ибо сегодняшняя цель ясна: там уже живут.

Радость нашего времени

Что с раем?

Я обнаружил в наши дни весьма печальное явление: люди перестали стремиться в рай.

То ли потому что он недостаточно красочно обрисован.

То ли потому что описание его недостаточно конкретно.

Ад понятнее.

А рай: птицы, аромат, равенство, житие по потребности, всеобщее благоденствие и братство...

Что-то нам напоминает.

Как бы не то, что мы там будем, а как бы даже уже были.

Отсюда отсутствие стремления, недоверие к высшей власти.

Как-то что-то надо переработать в исходных данных.

Настолько мы уверены, что это невозможно осуществить, что многие, если не все, начинают работать в одиночку, пытаясь достигнуть райского состояния дома, невзирая на скандалы, порочное распределение средств и появление врача в неурочное время.

Рай – учат нас – блаженство коллективное, вот ад – наказание индивидуальное.

Но наши люди, прошедшие через это все, утверждают, что именно ад – решетки, зоны и так далее – дело коллективное.

А рай – как странно! – занятие частное, индивидуальное, внутри забора, внутри дома, путем отсекания ненужных глаз, сообщений и «последних известий», которые не становятся последними, невзирая на собственные обещания.

Подумайте, что вы можете предложить человеку на лыжах, в самолете, с самолета на вертолет, с вертолета на снежный склон, со склона во французский ресторан на жарком берегу с любовницей вместо жены...

Что вы в раю ему придумали?

О Боже!

Там вообще нет женщин в том виде, как мы к ним привыкли.

Они там собеседницы, библиотекари, сотрудницы собеса.

Они там наконец на равных.

А это, извините, для кого?

Не надо никому принадлежать.

Мы и сейчас не верим: «Я твой», «Твоя», «Навеки!»

У любви часы совсем другие.

Но у любви!..

Сейчас твоя – сейчас и наслаждайся.

Любить бы надо.

Боюсь, там нет любви, чтоб избежать скандалов, дуэлей.

Прогулки коллективные, беседы.

О чем?

Когда все ясно.

Все истины добыты в спорах на земле.

Там же споров нет.

Там для спокойствия в библиотеке три тонких тома.

Первый – Истины.

Второй – Законы.

Третий – Сути.

Денег нет.

Сел к стойке – выпил.

Не опьянел.

Добавил – тот же результат.

А чем снять скуку?

Свалился тут же на диван, уснул, приснился сон – проснулся:

– Да!

Заснул.

Проснулся:

– Да! Я там же. Я во сне.

Проснулся, не проснулся.

Застрелиться невозможно.

С Достоевским переговорил.

Хотели что-то умное, но истины уже известны, сути названы, конфликтов нет.

Федор Михайлович сидит в углу, угрюмый.

На ваше: «Здрасьте, я в восторге от последнего сериала» – не ответил.

Шагал рисует и практически выбрасывает в урну...

Нечего сказать, хорош рассвет в конце тоннеля.

Единственное – тишина!

Ну, молодежь покойная там что-то подобрала, включила и трясется под стуки мельничного колеса.

Такая вот теоретическая жизнь.

Кому ее навяжешь?!

И люди, особенно прошедшие борьбу за благосостояние, равенство и братство в СССР, сказали:

– Стоп! И помолчи!

Дай разберусь! Дай заработаю! Другим дам заработать.

Куплю, чего там движется, баюкает, стрижет, купает, гладит, полощет, массирует, целует, улетает, перелетает из зимы в жару, готовит вкусные обеды, красивый стол на пляже, где море, пальмы, баобабы.

Дай поупотребляю, почувствую и подготовлюсь.

А ты пока там поработай над раем – придумай что-то нам такое, что мы не знаем.

Какую-то такую фишку, штучку, обстановку, чтоб мы туда стремились.

И стали, начиная с сентября, порядочными, добрыми, красивыми душевно.

И, душу чистую в руках неся, сказали: «Отвори, Всевышний! Это я – придурок со своей душою. Ты знаешь, то ли был прибой, то ли волна, а я на серфинге в Гавайях, и, представляешь, смешная штука – утонул. В общем – здравствуй! Как бы, типа, – добрый день!»

Менеджерам России

Речь на съезде

Начинаю разговор.

В нашей речи при прежней жизни мат шел на каждом восьмом слове, сейчас на каждом четвертом. Значит, резерв для улучшения жизни еще есть.

Разрешите мне от моего имени приветствовать съезд лучших менеджеров России.

Удивительно, как наша жизнь почти бескровно поменялась на прямо противоположную, где менеджер – это профессия, а директор – положение в обществе.

Где менеджер может руководить баней, театром, банком и заводом.

Где слово «спекулянт» стало работой, а не увлечением.

Слово «бизнес» уже не означает торговлю джинсами в подворотне. И даже подпольную окраску пенсионных штанов в синий цвет. А шитье джинсов на фабрике, со станками и подъездными путями.

Как время поменялось на прямо противоположное бескровно!

Отдадим должное Ельцину, Гайдару, Чубайсу и другим нашим, ставшим вашими, то есть топ-менеджерами.

Топ, топ-топ, топ-топ-топ – не так уже долго, тринадцать лет.

И другое поколение заполонило вокзалы и кафе.

Я и говорил когда-то: главное – обеспечить всех штанами, потом будем бороться, чтобы их носили.

Я понимаю всех, кто хотел отвести этот корабль подальше от коммунизма в море – там разберемся.

Правильно, Анатолий Борисович.

И пусть сейчас крики: «Неправильно! По дешевке! Воровская приватизация!»

Но мы-то уже не там.

Мы в море.

Где плывут все, а не сидят с криком на берегу: «Покажите нам дорогу!» – причем кричат, сидя неподвижно.

Но надо объяснять людям, что с нами происходит и что нас ждет.

А наша публика особая.

Сколько я просил со сцены:

– Давайте вместе. Вот я читаю монолог, а потом все вместе: «Нормально, Григорий? – Отлично, Константин!»

Как я ни надрывался – зал молчал.

Зато в антракте все:

– Нормально, Григорий? – Отлично, Константин!..

Через год придет человек и скажет: «Как вы правильно сказали летом прошлого года!»

На вашу долю достался тяжелый неповоротливый паровой рыдван.

Все вокруг бороздят на дизелях и турбинах, а эта глыба со свистком долго стоит на месте, хотя все на мостике кричат:

– Полный вперед! Я сказал – полный вперед!.. Я кому сказал?!

Снизу:

– Вот кому ты сказал – пусть и едет! Он уволился давно. Он, сука, уехал. Он семечками на Брайтоне давно торгует, а команды ему поступают.

– Я сказал – полный вперед!

– Это на такой зарплате – полный вперед? Ищи другого идиота!

Уголь с парохода разворовали. Руль ушел на металлолом. Винты на бронзу...

Кстати, как изменилась жизнь – все достижения советской власти успешно идут по цене металлолома. Значит, не напрасно мы вкалывали столько пятилеток.

Вот вам достался пароход с такой командой, пугливым бизнесом и бесстрашной прокуратурой, которая, с одной стороны, находит все что хочет, а с другой – ничего не может найти.

Вам достались начальники, как камни на своих местах.

У него в глазах написано:

– Без меня вам нельзя, а со мной у вас ничего не выйдет.

Выбирайте.

Это Россия – страна неограниченных возможностей и невозможных ограничений.

Страна, где все делается через палку в колесе под завистливым взглядом братьев по разуму: «Попробуй, попробуй, а вдруг у тебя ничего не получится?»

О чем говорить, когда наших нобелевских лауреатов выдвигают не свои, а зарубежные ученые.

Понятна атмосфера добра и поддержки.

Все хорошее у нас приходится делать через проклятия.

Но в антракте – вас вспомнят все.

Что касается управляющих, то на русской земле их было два типа: самодуры и самородки.

Первые только что были и не устают проклинать вас со всех площадей, вторые – в этом зале.

В отличие от первых, вы знаете главное: чтобы производилась работа, необходим перепад либо высоты, либо денег, либо таланта, либо давления.

Когда все на одном уровне – расцвет застоя, барды в лесах, балет и плохой ресторан.

Благодаря вам сегодня на свет выходит работа, ее поиски, нахождение, вгрызание в нее и проявление себя...

Списывать не у кого, Ленина нет.

Америка далеко.

Политика становится уделом тех, кто ею занимается, раз в четыре года обещая нам счастливую жизнь под своим руководством.

Самое большое достижение, ваше и наше – люди отошли от политики настолько, что коммунисты уже никого не раздражают.

Их агитация идет не за свои убеждения, а против ваших убеждений.

А убеждений «против» не бывает.

Второе достижение – люди в России стали разными.

Это видно даже в парламенте.

Хотя круглосуточная автомашина и штат секретарей здорово отупляют.

За новую жизнь платит «откат» Россия. Это вам понятно. «Откат» Россия заплатила культурой. Культура, искусство обожают тюрьму и рассыпаются вместе со свободой.

Сейчас, чтобы петь, нужен либо слух, либо голос. А раньше – и то и другое.

Раньше читать было интереснее, чем жить.

Сейчас наоборот.

Сегодня нам пишут женщины!

По сорок романов в месяц.

Женское писательство напоминает бюро машинописи, где сидели одни женщины и оглушительно стрекотали, а им подносили все новые тексты.

Теперь подносить перестали.

Но они так же бешено стрекочут. Наши любимые.

И все такие кровожадные! По сто трупов в каждом произведении.

Вот где они раскрылись!..

Надо привыкать к новому ТВ, где не поощряется показ лета, и фонтанов, и смеющихся людей.

Это, оказывается, не любят сами люди, и по их просьбам идут ливни, обвалы, пожары и катастрофы.

Это интереснее, особенно по дороге в психбольницу.

Но не это главное.

Дорогие управляющие!

Я счел за честь выступить перед вами.

Вы новая Россия и есть.

И если перестать выть и искать плохое, я сам не понимаю, как быстро вы во всем разобрались.

Мы были первыми, когда шли назад.

Мы стали задними, когда пошли вперед.

Теперь все дело в скорости.

Август

О той булгаковской разрухе, что начинается в головах.

Она появляется от противоречий.

Между слышимым и видимым.

При советской власти в одной голове не совмещалась счастливая жизнь с очередями, муками, тюрьмами и закупкой хлеба у капиталистов.

Сегодня в одной голове не совмещается несчастная жизнь с миллионами авто, полными магазинами и избытками зерна.

Разруха возникает от лжи, от несоответствия увиденного и услышанного.

Прежняя привела к повальному – воруй у государства, забирай свое.

Лежит – поднял.

Висит – оторвал.

Приварено – отбил.

Это была первая, булгаковская черно-белая разруха.

Сегодня мы дожили до праздничной цветной разрухи в головах.

Лозунг: «Другие уже украли, мы опоздали опять» породил невиданную энергию.

Украсть у вора – задача для виртуоза. За дело взялись спортсмены, чемпионы, каратисты.

Припадок осознания «все всё уже украли» – не вмещается в голове, доводит до слез, до истерики.

Ученые – святые люди. Ничего, кроме науки.

Нет! Оказались нормальными. Родина здесь, а платят там – рванули туда, не ожидая, пока Родина очнется.

Писатели – святые люди.

Тюрьма сосредотачивает на творчестве. Тоже оказались нормальными.

Мы здесь – а деньги где?

Стали писать быстрее, мельче, короче, матом, выстрелами и плохим языком для лучшего проникновения в душу покупателя.

Поняли, что книгу читают не читатели, а покупатели.

Это у взрослых.

Юное поколение, видя блестящие журналы и блестящие авто, что им кажется признаком счастливой жизни, даже не колеблется между воспитанием и увлечением.

Вот же оно! Раньше за заборами, теперь вывалилось на тротуар.

И такое восхитительное количество трупов, такое изумительное море крови.

А еще говорят, что это жизнь, что это свобода, что за это боролись.

Вот так из одной разрухи попали в другую. Сидели в Бухенвальде, наконец с боями пробились в Освенцим.

Учитель за двадцать долларов ставит пятерку, преподаватель за пять тысяч провожает на медаль, за десять тысяч принимает в вуз.

Суд за тридцать тысяч посадит, за пятьдесят тысяч оправдает. Следователь за три тысячи обвинит, за пять тысяч отпустит.

Министр берет со всего, что происходит под ним: пять миллионов за сделку во вред стране, десять миллионов за сделку на пользу стране. Один миллион – за то, что сделка не состоялась. (Цифры вымышлены мной.)

Телевидение, время от времени завывая о зажиме свободы, добивает и уничтожает остатки приличий, остатки совести, заставляя всенародно рассказывать гадости о муже, о жене, сочиняя, выдумывая чью-то жизнь.

Это горе одинаковое, когда все можно и когда все нельзя, когда стреляют сверху, когда стреляют снизу.

Снизу палачей не меньше.

Тут кто-то затосковал о политсатире.

Мол, почему не занимаются.

Как не занимаются?

А что же делает вся страна, все газеты, все радиостанции Советского Союза?

Это сейчас самое легкое, самое приятное, самое денежное, самое безопасное занятие.

Разве сатирики наши не называли президента кем угодно и даже крошкой Цахес… И что?

Никакой реакции – ни черной, ни белой, ни всенародной.

А с другой стороны, что должен сделать президент, чтоб крошкой Цахесом не быть?..

В голове высмеивающего все-таки должен быть какой-то план, хотя бы приблизительно, чего бы ему все-таки хотелось в этой стране.

Когда с властью воюют, неотрывно ошиваясь возле нее, питаясь из ее рук, зарабатывая на разоблачениях власти, полученных от нее же, это жутко смешно и слегка нечестно и сеет вот эту разруху в головах, о которой мы говорили выше, ниже и как раз здесь!

От власти бы ни дальше, ни ближе. А на расстоянии вытянутой руки.

Пусть они сначала сами по капле выдавят из себя рабов, постаравшись не закапать всех нижних, а потом приходят к нам.

Худший вид рабства – неотрывно смотреть на власть, страстно комментируя движения пальцев ее ног.

Полчища политологов занимаются разгадкой пальцев ног – и при этом прекрасно выглядят.

Кто их всех содержит? У кого они берут деньги на пропитание? И как нам быть внизу? И кого выбирать? И что нас ждет?..

Сегодняшняя жизнь для массового жителя распадается на три крупных раздела:

1) поездки президента;

2) август;

3) игры в буквы на деньги, где молодые крупье тепло следят за мучениями пожилого, желающего прокормиться за счет своей памяти.

А так – ничего, ничего…

Убитые лежат.

Убийцы гуляют.

Обворованные и избитые как-то живут дальше.

Август надо поименовать месяцем траура навсегда.

Это наш всенародный понедельник, наше тринадцатое число, наш месяц сбора плодов армии, авиации, флота.

Самая тяжелая задача – чтоб между трауром и праздниками была какая-то разница.

И наконец о том, что мне нравится… Человек, который под Петербургом открыл ресторан, на прибыль создал в Павловске лицей по примеру Пушкинского. Там учатся восемнадцать прекрасных юношей, они обучаются всему, чему учил Царскосельский лицей. Живут вместе, слушают лучших преподавателей, учатся музыке, языкам, дипломатии, литературе.

Зовут создателя лицея Сергей.

В этих юношах и в Сергее мне показалось будущее России, о котором они сами, вдруг, без всяких причин, подумали сегодня.

Клубится снизу

Черные клубы дыма перемещаются то вверх, то вниз.

Посветлело сверху – сразу начинает клубиться снизу. Грабежи, убийства, погромы.

В ответ начинает темнеть сверху. Аресты, запреты, ссылки, расстрелы.

Темнеет сверху.

Чуть светлеет снизу.

Какой смысл в разбоях, если сверху все отняли.

Окончательно темно вверху.

И тут зажигаются огоньки.

Один, второй, третий.

Их тысячи, миллионы.

Начинает светлеть сверху от колеблющихся слабых человеческих огоньков, и тут наступает самое золотое время.

Когда светлеет верх и еще не темнеет низ.

Но человек долго не пытаться не может.

Он начинает пробовать вперед, вправо, влево.

Кто-то, попавший случайно на кучу чего-то, пробует присвоить.

Кто-то присвоил.

Кто-то стерпел.

Кто-то еще присвоил.

Кто-то еще стерпел.

«Но ведь я же честный», – сказал он себе.

Как долго он себе это может говорить?

Допустим, пять лет.

Срок достаточный, чтоб убедиться, что он проиграл.

И он тоже начинает пробовать.

Но эти пять лет не прошли даром не только для него.

Другие с криком «Это нечестно!» расхватали остатки.

Он пару лет интенсивно носится.

Но что ему достается после семи лет отсутствия на рынке?

Тачка, кепка и собственные крики: «Па-берегись! Ноги! Ноги! Дамочка!»

Даже в подаче первых блюд ребенку мэра все занято.

Он тратит еще два года на потерю настроения, на высматривание отвратительных обеспеченных щек, и ему уже все равно, толстые они или худые.

Хотел он этой жизни или не хотел.

Он окружен врагами.

Он опускается и начинает темнеть.

А вверху, ввиду того что грязь ушла вниз, становится чисто, светло, взяточно и, в общем, доброжелательно.

Им нечего давать другим.

Им – только брать себе.

И начинает клубиться снизу, и начинает темнеть сверху.

И землетрясения в этой стране происходят над и под тобой.

И это продолжается, пока жизнью не станет та середина, которую все называют золотой.

Ко Дню юмора

Весна. Одеваются деревья, раздеваются женщины.

Все наступает. Все отступает.

В общем – Первое апреля. Профессиональный праздник тех, кто смеется, и тех, кто смешит. В этот день мы бросим всеобщее увлечение – искать смысл в происходящем. И повеселимся.

Пусть ищут те, кого мы туда выбрали. Они и так выглядят лучше нас. Как только мы их выбираем, в них пропадает страдание и появляется радость. Значит, мы не ошиблись.

Мы настолько точно выбираем не тех, что уже не стоит беспокоиться.

Между философом и политиком разница проста: политик не сообщает вам свои мысли – он угадывает ваши.

Угадать может. Осуществить не может.

Поэтому мы живем хорошо: немножко бедно, немножко плохо, немножко хочется повеситься. Но все это чуть-чуть.

Первое апреля – день смеха.

Смешно уже давно, теперь наша задача, чтоб стало весело.

Мало нам было чиновников, к ним добавились олигархи.

Все мчатся мимо, горя синим огнем. А мы радостно шуруем по обочине в поисках денег, оброненных ими.

В экономике разбираемся слабо. Вот, говорят, наш шпион нанес ущерб США на несколько миллиардов долларов в пользу России.

«Где же деньги?» – спрашиваем мы.

В стране появился гениальный человек – наш чиновник. Сам пишет правила игры. Сам выходит на поле. Сам играет. Сам меняет правила во время игры до тех пор, пока не выиграет. Затем идет в отставку президентом банка и уже встречается на банкетах в бабочке и темных очках.

Весна – одеваются деревья, раздеваются женщины.

Наши олигархи за неимением воображения пошли по старческим стопам Политбюро.

Так же живут в бункерах.

Так же мчатся параллельно с извозчичьим криком: «Посторонись! Большая жизнь летит, блин, мимо!»

Их с чиновниками объединяет стремительная потеря юмора, курлыканье типа «порешаем вопрос», «обналичим откат».

И второе поколение жен.

В среде олигархов самый бестактный вопрос: «Это ваша дочь?»

В школу приводят двоих: в десятый класс – сына, в восьмой класс – жену.

Ходят в охране. Шутят в охране. Едят в охране. Плачут в охране. Они учат охрану носить галстук, охрана их учит носить бронежилет.

Хотим ли мы такой жизни, друзья?

Да! Хотим!

С Днем смеха вас!

Мы знаем, что низкое качество жизни рождает высокое качество юмора. Сегодня юмор стал хуже... Значительно, отвратительно хуже. Значит… Ну?… Возможно…

Сегодня нас смешат женщины грубыми шутками про половые органы. Мужчины нежно поют о чем-то своем девичьем в мехах и ожерельях.

Но все равно в юморе мы, как всегда, впереди всех. Как говорят в правительстве Грузии: «Из всех наших ущелий это – самое стабильное!»

В общем, весна – одеваются деревья, раздеваются женщины.

К реформам у нас отношение сложное.

В реформах мы пока не участвуем. Ждем, когда они закончатся, чтоб разыскать и обналичить.

Рынка пока нет, но базарные отношения уже сложились.

– За такие деньги одиннадцатиметровый не берут, – твердо заявляет тренер. – И в правый верхний за такие деньги никто бросаться не будет.

В общем, ценности окружающего мира уже начали поступать.

Когда ведущий концерта заявил, что для него в человеке не главное образованность, воспитанность и ум – в зале грянула овация. Это приятно.

Президент наш тоже с юмором, хотя в последнее время к нему стало примешиваться легкое раздражение. Видимо, мы чем-то его раздражаем. Обидно. Так хотелось долгой совместной жизни...

Ему повезло больше, чем нам. Его шутки встречают хохотом еще до произнесения. Но шутит он хорошо. Отдадим должное, мы ж не дундуки безмозглые. Встретим его шутку сверху хорошим анекдотом снизу. Про него же, чтоб не отвыкал. Проверять, смешно или нет, будем сначала на животных.

Весна – расцветают деревья, распускаются женщины.

Но все-таки, когда РАО ЕС вырубает свет, сразу наступает Советская власть – без видео, без дискотек, без рекламы.

Благодаря низкому качеству строительства, если стена в квартире стала теплой, значит, кто-то лег с той стороны.

Весна – поют птицы и женщины.

Новая жизнь здесь. Мы уже давно живем по-новому и мы бы давно это почувствовали, если б не зарплата. Эта сволочь нас тянет назад.

Для увеличения зарплаты населению будут розданы специальные увеличительные стекла и специальные лупы для разглядывания продуктовых корзин.

Далее. Средняя жизнь мужчины в нашей стране – 58 лет.

Чудесный возраст.

Это расцвет.

Это интеллект.

Это даже сексуальный расцвет.

Мужчина в 58 только начинает жить.

Жаль, что приходится тут же заканчивать.

Но надо. Статистика неумолима!

Весна, тают льды, твердеют женщины.

Сегодня над нашей жизнью можно смеяться сколько хочешь. Это главное завоевание и есть. Пока оно с нами, жизнь может быть тяжелой, плохой, но не такой противной и оскорбительно рабской, как вчера.

Вот за это выпьем. Как говорил начальник одесской канализации, выпьем за дерьмо, которое нас кормит.

Нарьян-Мар

– А где вы, девушка, живете?

– В Нарьян-Маре.

– А ваши родители?

– В Нарьян-Маре.

– А чем они занимаются?

– Они в Нарьян-Маре.

– И как они живут?

– Как все в Нарьян-Маре.

– А не хотели бы затеять какое-то дело?

– Нет. Они же в Нарьян-Маре.

– И что будет?

– А что может быть в Нарьян-Маре?

– Ну может быть учиться пойти?

– Где? В Нарьян-Маре?

– Ну уехать, в конце концов.

– Из Нарьян-Мара?..

– Ну а что же там сидеть?

– А где сидеть?

– Ну за границей.

– А кто же будет сидеть в Нарьян-Маре?

– Ну значит надо там жизнь налаживать.

– Где, в Нарьян-Маре?

– В Нарьян-Маре, а где же еще?

– Откуда я знаю, где еще? Мы ж в Нарьян-Маре.

– Ну и возьмитесь, соберитесь, выберите толкового мэра.

– Где, в Нарьян-Маре?

– Да. А что тут странного? И начинайте жизнь.

– Где? В Нарьян-Маре?.

– А чего плакаться? Соберитесь, договоритесь, наладьте...

– Где собраться? В Нарьян-Маре?

– Да, там, а где ж еще? Там же хоть что-то интересное есть?

– Вы что? Это же Нарьян-Мар.

– Значит, так и будете жить?

– А как еще жить в Нарьян-Маре?

* * *

Народ мечется в стране, спрашивает, как жить.

Сегодня в поликлинике по кабинету ингаляции медсестра ходит:

– Правильно наденьте маску.

И идет дальше.

– Вы неправильно надели маску.

И идет дальше.

А все в масках, а три минуты бегут.

А как правильно?

Так и всё в нашей жизни.

Нам говорят:

– Вы неправильно делаете.

И уходят.

И мы не делаем никак, чтоб не ошибиться.

Помолчим

Ко мне в самолете подошел человек.

Ну, чтобы вы его увидели… Я опишу...

Но нет. Я не даю изображений.

Это был полный молодой парень лет тридцати.

Бритый – небритый?..

Что это объясняет?

Для чего его нужно видеть, не пойму.

Слушайте…

– Можно, я вас оторву на секунду, – сказал он.

– Да, пожалуйста.

Он присел рядом и задумался минут на пять… Время шло… Мы летим.

– Вот, скажем… – Он думал. – Что должен человек…

Он думал, глядя через меня в окно…

Я молчал.

Молчание стало мерзким.

– Что должен человек после себя… – Он задумался.

– Оставить? – встрепенулся я.

– Нет, – он задумался. – Вот человека окружают… – он задумался.

– Дети? – напомнил я.

– Нет… Нет…

– Почему нет? – спросил я.

– Нет.

– Хорошо…

Он молчал.

– И человек должен после себя… Короче… Возьмем правительство… – Он замолчал.

– Ну?..

– Я знаю многих лично… И поверьте, если во мне что-то было хорошее… – Он замолчал.

– Ну, – сказал я.

Он думал.

Или вспоминал.

Человек, который думает, и человек, который вспоминает, выглядят по-разному.

Этот думал…

– Извините, – сказал я. – Я в самолете. Я должен лететь дальше. Мы можем…

– Нет-нет, летите, – сказал он.

Он думал в моем присутствии. Он долго молчал. Я задремал.

Когда мы вышли из самолета, я догнал его.

– А почему вы решили по поводу правительства, что именно мне… – Я задумался.

Он пожал мне руку.

– Приятно было… – И задумался.

– Да, вы вообще... – Я замолчал.

– Да уже все сейчас, – сказал он.

– Даже больше… – Задумался я. – Вы сейчас куда?

– Есть тут… – Он замолчал.

– Я к вам приду… Мы должны поговорить… Главное, что мы думаем одинаково…

– Мы уже почти…

– Да… Там немного осталось...

Мы молчали…

Мы думали…

Нас объезжали…

Площадь пустела…

Полная порядочность

Акционерное общество «Полная порядочность» заключает договоры с пожилыми людьми, облегчая им жизнь и старость, вернее, старость и жизнь.

После заключения договора вы можете продолжать жить в своей квартире. Вы можете продолжать носить свои вещи. Вы можете продолжать пользоваться своей кроватью практически в любое время.

Заключая договоры с пожилыми людьми, фирма «Полная порядочность» извлекает выгоду только для противной стороны, то есть для вас.

К вам могут приходить гости и после заключения договора. Вы вправе принимать их, где вы хотите, даже в своей квартире.

Наша задача – как-то облегчить вашу старость.

Мы понимаем, как одиноко чувствует себя немолодой человек в собственной квартире в хорошем районе со всеми удобствами.

Мы поможем вам провести последние часы весело, в прекрасно подобранной компании наших сотрудников, среди которых есть и нотариусы, и работники ритуальных служб, прозекторы и просто квалифицированные наблюдатели за здоровьем и поведением натерпевшегося человека.

Вручите нам вашу старость, и вы свободны!

Итак

Итак! Кого мы выбираем:

1) сегодняшних начальников – 30 %

2) вчерашнюю жизнь – 20 %

Грубых, наглых и бессмысленных, прикидывающихся патриотами, которым нельзя ни верить, ни доверять – 10 %.

И чуть-чуть интеллигенции, которая умеет соображать, но не умеет руководить – 6 %.

И вот это поющее, свистящее, кудахтающее и плюющее кодло мы сажаем в одно помещение с целью выработки приличных законов поведения населения.

Это, как говорила моя тетя, дивная, дивная публика.

Чудная, чудная, неповторимая.

Я согласен, чтоб стихи писали одни, а командовали другие.

Но нам надо выработать в себе такую суть, чтоб диктатура была невозможна у нас.

Чтоб в этом заверяли не они нас сверху, а мы их снизу.

Мы должны быть такими, чтоб нас не сажали и не убивали.

Сажают и убивают, когда все пасутся на лужайке, не замечая, как рядом жрут их товарища.

Попробуем представить диктатуру в Швеции, или Голландии, или Англии.

А теперь у нас? Ага!

Сегодня самым смелым, самым отчаянным, самым продвинутым сказали:

– Не будет у нас диктатуры, это невозможно.

– Спасибо, – сказали они.

– Спасибо вам, – сказали им.

– Нет, это вам спасибо, – сказали они.

– Нет, вам, – сказали им.

– Нет, что вы, что вы, это вам такое огромное.

– Нет, вам спасибо.

Так кто кому говорил – в этот раз?

Говорите громче – я целуюсь, не слушаю ответ.

А в общем, я буду жить так, как хочет народ России.

Я уже жил так и буду снова, если это случится.

На машинах я уже поездил.

В пробках стоять все равно на чем – хоть на «Порше», хоть на «Жигулях».

Устрицы мне не нравятся.

Раков я наловлю сам, как и все остальное, что я ловил в своей жизни, – хотелось мне этого или нет.

Ну клянусь, жизнь стала лучше!

Монолог мэра

Жизнь стала гораздо лучше.

Ну клянусь.

Ну поверьте.

Ну я правду говорю.

Ну вот мамой клянусь – жизнь стала лучше!

Вот с места не сойти.

Вот убей на месте.

Вот глаз отдам.

Лучше стало жить…

Маму не видать.

Чтоб я с этого места не встал.

И разрыв между богатыми и бедными уже так сократился... Ну нет его... Слились!

Вот правду говорю.

Клянусь.

Век свободы не видать.

Вот у кого хочешь спроси.

У пацана моего, у Сереги-братана обо мне спроси. «Циферблат» врал когда-нибудь? А кому-нибудь?

Всё, пацаны.

Клянусь, и общий уровень жизни, и валовой продукт, и реформа ЖКХ, и всеобщий профицит, и непрерывный подъем уровня жизни.

И отечественное производство растет…

Ну я правду говорю.

Что ты, сука, смеёса! Что ты смеёса!

Если я тебе говорю, сука, что население радо – радо население, значит, сука, радо!

Ты меня знаешь. Ты, сука, за меня голосовал.

Тогда сиди и не вякай.

И ребра сам себе непрерывно пересчитывай. И позвони, сука, все ли ребра на месте…

А размножение населения, то есть прирост уровня населения в нашем городе увеличился на треть – мамой клянусь…

Кто говорит?

Я говорю.

Какая статистика, блин?

Я – мэр.

Я тебе сказал – клянусь.

А свою статью засунь себе…

Сам засунь…

На моих, сука, глазах…

И переваривай ее, сука, с другой стороны…

Если ты, мой сотрудник, мне на слово не веришь, под утюгом поверишь.

А джипом на большой палец ноги?!

Чтоб ты, сука, верил мэру.

Мэр сказал!

Клянусь мамой!

Не знал бы, если б людей не спрашивал.

Лично прямо в город выезжали.

Выходили из джипов, останавливали и интересовались:

– Как живете, суки, по новой?

Все ответили:

– Класс!..

– А разрыв в богатстве есть?

Все ответили:

– Слились.

Всё! И, пока не отъехал, с такой любовью лежали... Фамилию телами изобразили: Циферблат.

Круговая порука

– И куда мне жаловаться?..

– Ему… Он обязан рассматривать жалобы граждан.

– Обязан. А иначе что с ним будет?

– Ничего. Просто обязан – и всё!

– Да. Значит, обязан рассматривать. И он их рассматривает?

– Рассматривает.

– Весь день рассматривает?

– Да.

– Рассматривает или разглядывает?

– Они к нему поступают…

– И он их разглядывает?

– Я сказал – «рассматривает».

– И он обязан их рассматривать, рассматривать, рассматривать, чтоб что-то рассмотреть?

– Обязан.

– Иначе что с ним будет?

– Обязан – и всё! Что будет, что будет. Вот то и будет, что обязан будет рассмотреть.

– Всю жизнь?

– Да. Всю жизнь.

– А как он реагирует?

– Как захочет.

– Кричит, или пьет, или ругается, или песни поет?

– Как захочет.

– Но обязан?

– Да.

– Это его работа?

– Да.

– А дома он может реагировать?

– Думаю, да.

– Ну тогда это удобно. Хочешь – дома реагируй. Хочешь – на работе. А в поездке можно?

– Можно.

– Всё, тогда езжай себе, куда хочешь. Оттуда реагируй. По дороге можешь… А если забыл?

– Он обязан.

– Ну а он забыл. Что ему будет?

– Обязан – значит, обязан. Кто ему позволит забыть? Забыл – значит… Всё!

– Что – «всё»?

– Всё! Напомнят.

– Кто?

– Кто надо.

– А это кто – «кто надо»?

– Их много.

– И все напомнят?

– Да.

– А они что, не могут забыть?

– Как же они забудут, если они пишут жалобы.

– А он их рассматривает?

– Конечно.

– Тех, кто пишет?

– Да.

– Так они неразлучны?

– Практически да.

– И как называется департамент?

– Отдел непрерывного поступления и рассмотрения поступающих жалоб населения на рассмотрение дальнейшего поступления реакции руководства отдела поступления.

– А зарплата у них большая?

– Нет.

– А жалоб много?

– Да.

– И что они делают?

– Пишут жалобы на свою маленькую зарплату.

– И эти жалобы идут им же?

– Конечно.

– Прекрасная работа.

– А они жалуются.

ТЭФИ-03

Это же смешно.

Лежим и смотрим, как на экране носятся, прыгают, плавают, поют. И жалуемся.

И пишем фельетоны.

А если и они захотят лежать, кто будет носиться на экране?

Скажи спасибо, что есть чего включать.

Что кто-то не лежит в этот момент, а электричество тебе дает сзади в штепсель, чтоб он впереди на экране завелся и заголосил.

Что кто-то тебе бесконечный сок показывает, бесконечное пиво. Пей, мол, Вася. Прокладку, Дуся, вставляй.

Воду кто-то тебе все-таки качает.

Газ для кухни, чтоб еду сварить.

А как сварить, тебе Макаревич покажет.

И куда пойти сытому.

И что надеть. И как надеть…

И как сидеть за столом.

И где отметить праздник.

И смотри, смотри, смотри – у кого-то наводнение, смотри, как люди мучаются, – а у тебя ничего.

Смотри, смотри, как стреляют, пленных берут, по горам карабкаются, – а ты дома с семьей у государства лежишь, все это тепло наблюдаешь.

Смотри, смотри – голодают, страдают, болеют, а ты пива выпил и пультом перебираешь: голодного не хочу, смешного хочу. На! Петросяна – на! Регину – на!

Раньше лежал – показывали демонстрации, парады, съезды.

Сейчас лежишь – наводнения, аварии, грабежи.

Что интереснее?

Лежи, не вставай, я сам скажу: авария в сто раз лучше съезда.

Съезд – жалеешь, что не попал.

Авария – радуешься, что не попал.

И в наводнении не участвовал.

И в самолете не разбился.

Столько радости, сколько сейчас, никогда не было.

И тихо собой гордишься – нет, я умней, душу-радость вынь на стол. Я ловчее, я изворотливее.

Нигде меня не было.

Все взрывается, падает, горит – а я целый.

Со всеми извращениями познакомился, все повидал, ФСБ нагрянуло, пленку развратную предъявило – а тебя там нет.

Баня, бабы, прокуроры, журналисты – а тебя нет.

Наслаждения не испытал, так и разоблачения не перенес, тряся большим белым животом над своей сотрудницей.

И в атаку как бы ходил, и стрельбу как бы слышал, а в плен не попал. В списках нет, в яме нет, в кровати есть!

Огромное счастье – видеть настоящую кровавую героическую жизнь и в ней не участвовать.

Наше лето

А лето прекрасно, как его ни проводи.

Что это за крики?

– Караул! Всемирное потепление!

Отчего вой?

Это же счастье!

Россия – первая страна, что выступает за всемирное потепление.

Эти, остальные, у кого лето каждый день, разволновались – перегревы у них.

Пусть остынут. Мы хоть согреемся.

Можете поверить, в разных странах, где я выступаю, нет гардероба в театрах.

Внимание!

Не пропустите наблюдение. Нет гардероба. Нет номерка. Нет галош, шуб, пальто, шинелей, бурок, тулупов, берданок, скрипа снега, воя шакалов – нет.

У них другой характер.

У них женщина раздевается за одну секунду сама.

У нас сама не может. Надо помогать. Как луковицу раздеваешь и плачешь.

А эти носки.

Эти портянки.

А эти дети в трех кашне, закутанные до состояния чучела на огороде.

При глобальном потеплении Россия разденется сама и в борьбе с бедностью выйдет на первое место. У нас ведь он не только бедный, он закутанный в три погибели.

Он очень много собственного валового продукта тратит на тряпки, чтоб ими замотать и поясницу, и шею.

А кальсоны?

Гений изобрел в борьбе с недоеданьем и похолоданьем.

При глобальном потеплении кальсоны пойдут на занавеси от солнца жаркого, январского.

А лом железный на Ямале в феврале можно будет поцеловать.

И воробьи будут петь в Верхоянске, и гуси, и люди, и птицы перестанут подыматься в теплые края, жалобно курлыкая на рассвете.

Нам надо, надо нам лето длить!

Нам надо, надо нам дырявить слой озона – аэрозолем, Аэрофлотом, весельем потным, водочным угаром.

Ибо судьи обделили нас при большой дележке.

Нам лета дали только июнь и июль, когда под нами горят торфяные болота, а дым играет роль тумана.

А наш российский календарь?

Август – для траура.

Сентябрь – для дождей.

Октябрь – для революций. У нас все потрясения от холода.

Ноябрь – для парада. Чтоб топотом согреться.

Декабрь – для гиканья и пения в пургу.

Январь – для массовых прорывов в отоплении.

Февраль – для переброски чугунных батарей спецлайнерами во Владивосток.

Март уходит в ожидании апреля.

Апрель уходит в ожидании весны.

Май – первые весенние морозы.

Июнь – кажется началом лета для всех, кто не привык к другому.

А ниже – то, что было выше.

Так вот, чтоб остановить наш человеческий поток на юг, чтоб предотвратить агрессию России на турецких пляжах и возведение звездами коттеджей во Флориде… (Мы не китайцы – там, где мы были, ничего живого может и не появиться.) ...для улучшения характера, для сбора трех урожаев апельсинов и ананасов в Новосибирском крае – мы начинаем массово сверлить аэрозолем озоновые дыры.

Всенародно таять льды.

Бить батареи.

В общем, делать себе лето.

И просьба не мешать.

Не лазить под кувалду.

Кому не нравится – прошу в Сибирь.

Новые времена, или Игра «Что? Где? Когда?»

Время наступило очень бодрое, молодое.

Время, когда можно все.

Кроме следующего.

Не доверять никому.

Не откликаться на свое имя.

Не оборачиваться на свист.

Не открывать дверь на звонок.

Не откликаться на стук.

Гостей сверять по документам.

Документам не верить.

Газетам не верить.

Смешному не доверять.

От грустного не плакать.

На крик «Стойте, вы выиграли автомобиль!» бежать, прятаться, сидеть, пока не стемнеет.

В темноте не выходить.

То же самое на крик «Получите приз – вот он, комбайн уже ваш – ну, бери!» – бежать, рвать когти, петлять и на крик «Куда ж ты, сука, бери комбайн, подонок!» постараться повысить скорость и снизить шумность бега.

Не вскакивать в автобус – там могут быть сообщники с деталями комбайна.

Даже удар по голове не заставит вас взять эту коробку.

К тому, кто вам скажет: «Я хочу вам сделать подарок ко дню рождения», не поворачиваться спиной. Отойти на шаг, взять камень. Стать спиной к стене, шипеть: «Документы предъяви, гад…» Документам не верить…

При повторной фразе «Я все-таки хочу вам подарить ко дню рождения…» бить камнем… И опять рвать когти, метаться, громко звать милицию. При появлении милиционеров бежать еще быстрее и дальше, петлять между деревьями – они могут стрелять… Вам отвечать на огонь не надо – лучше молчать.

Мимо банка, который обещает шестнадцать процентов годовых, идите быстро, не оглядываясь. Лучше ехать на общественном транспорте – это будет быстрее, и пассажиры не дадут вам выскочить и оформить вклад.

Запомните: окликать на улице вас может только враг!

Не доверяйте голосу, который вам кажется знакомым. Пусть назовет свои приметы, потом ваши – после этого повесьте трубку.

В аптеку заходите осторожно. Лекарства надо тут же пробовать, чтобы не было фальшивых. Если стало плохо – все в порядке. Можете проверить: что бы вы ни принимали от импотенции, пока не поменяете женщину – ничего не произойдет.

Хотите, зайдите в избирательный участок и проголосуйте – результат, который будет, уже был.

Если видите надпись «Китайский ресторан», идите смело, там подадут то, к чему вы привыкли с детства.

Названия, конечно, у них свои – по-сычуаньски, по-кантонски, по-пекински, но это будет тот суп, и тот борщ, и то жаркое, и те макароны по-флотски, на которых с детства держится ваша гордость и независимость.

Китайскому ресторану можно доверять.

Все мы будем китайцами рано или поздно. Их дети даже от смешанных браков всегда китайцы.

Но перед тем как влиться в великий китайский народ, надо выжить в этом, о чем и трактует этот трактат.

Я не знаю, кто я

Я и не знаю, честная я или нечестная.

Меня посади квартиры распределять и проверяй.

А когда мне нечего украсть, может, я и честная.

Я и не знаю, добрая я или недобрая…

Вот будет, что дарить, – проверю.

Скупая или нескупая, кто его знает? Когда денег нет.

Вот дай денег – и проверяй.

Вот может быть, я модница.

Вот мне сорок лет, а я так и не знаю.

Может, я бриллианты люблю носить, ну скажем, в ушах.

Может, цепь золотую люблю носить.

Может, я устрицы люблю!

Может, я вообще дизайнер?!

И сама могу расставить мягкую мебель и кухонный гарнитур, и бассейн украшу цветами прямо по воде.

Больше того скажу – может, я в Испании люблю отдыхать! На островах.

Представляешь – окажется вдруг.

С ума сойти!

Или забуду про семью, возраст, удачно выйду замуж, и окажется, что я в Израиле.

И окажется, что я очень люблю евреев.

И мне все равно, кто какой национальности, представляешь? А я вроде интернационалистка.

Может такое быть? Может!

При хорошей жизни может.

Дайте попробовать!

Специальным постановлением правительства.

«Пусть такая-то такая-то себя пробует на разных почвах, пока не расцветет».

Невозможно в нищете понять: добрый ты или скупой? Или дизайнер, или честный?

К большому сожалению, оно все проверяется, только когда есть деньги.

Вот беда ж: ни разу не видела, чтоб возле нищего толпа крутилась.

Он-то, конечно, щедрый, но копейки у него не выпросишь. Все крутятся возле тех, кто что-то имеет.

«Нечестный он, – кричат, – жадный, наше всё украл!»Наверное.

Когда у тебя ни черта нет и не было, не поймешь, что у тебя украли.

И где оно все лежало.

И почему ты сама не украла, если он у тебя украл?

Если ты всю жизнь своими глазами видела, что у тебя нечего украсть.

Вот поделиться – он должен, вот тут правильно говорят.

А ворует, рискует и страдает пусть сам один.

Кто это?!

Кто-то тебе звонит и грубо сразу:

– Кто это?

Как только ты ему так же: «А это кто?..» – он пропадает.

То есть он, сволочь, знать хочет, а отвечать боится…

Ты, сволочь, сам кто?

Кто сам – я спрашиваю!

Я тебя, сволочь, знать хочу…

И все! И молчи!

Я бы тебе сказал – кто я!

Но у тебя, гада, жизни не хватит слушать…

Умрешь, если я отвечу!

Предки твои перевернутся, дети перестанут расти, жена опухнет.

Это если только я скажу – кто я!

А если покажу…

А ты правильно струсил!

Потому что – кто ты?

Я спросил:

– А это кто? Кто это? – запытав я.

Честно! Без подвоха! Без булды.

Просто с отвращением осведомился:

– А ты кто?

И ты пропал. Ты сгинул. Для тебя это вопрос непереносимый. От каждого, кто честно спросит: «А ты кто? Кто ты?», ты – тикать.

Потому что нет у тебя для нас ответа!

* * *

Я пишу. Он меня лепит. Третий его рисует. Четвертый третьего лечит. Пятый мерку снимает с четвертого, который третьего лечит, который второго рисует, который первого лепит, того, кто все это пишет.

Да, чуть не забыл – пятому все хамят, а первый страшно гордится. А третий пьет беспробудно.

И всех их имеет в виду правительство, борющееся с инфляцией.

* * *

Прибыл корреспондент из Томска.

У них в Томске холодно, голодно. В реку спускают какой-то фенол, так что и пить нечего, только соки, которых у них нет.

На улице ни одной дубленки и все веселые, все смеются, улыбаются.

Москву любят. Обожают приезжих.

Спрашивают, как живут в других местах.

Так ли там холодно, голодно и весело.

Так же ли там любят приезжих из Москвы.

Так же ли там расспрашивают о том, как живется в других местах.

И так же ли там холодно, голодно и весело.

И где нравится самим приезжим из Москвы.

Защита прав потребителей

Да… А как же… Конечно. Если вы, как покупатель, видите неоправданно высокую цену на выставленный на витрине продукт, вы можете потребовать накладные, ценники. Вам обязаны предоставить оптовые цены. Вы вправе затребовать отчетность о прибылях. Вам обязаны предоставить необходимые цифры для ваших расчетов. Вы вправе затребовать сертификат качества товара на родном для вас языке. В случае отсутствия такового вы вправе затребовать переводчика и в его присутствии вправе вызвать директора либо хозяина магазина. Далее вы вправе вскрыть витрину, изъять товар повышенной цены. В случае несогласия работников магазина вы вправе вызвать их в то медицинское учреждение, где вы будете находиться, со всеми документами строгой отчетности для дальнейшей проверки.

Как член общества потребителей вы имеете полное право и находясь на инвалидности затребовать необходимые ценники. А в случае утраты вами зрения и слуха ваши родственники имеют полное право требовать оглашения сроков поставки и сертификатов качества продуктов питания.

И даже в случае последующей утраты вами трудоспособности ваши соседи по вашему поручению могут обратиться в дирекцию с требованием выдачи необходимых ценников и накладных.

И даже в случае потери и ими трудоспособности их родственники или соседи по их поручению могут взять на себя проверку цены и качества продуктов и питьевых товаров.

А в случае потери кормильца их дети унаследуют от них право любых проверок потребляемых ими товаров и новостей.

Нам известны случаи, когда далекие потомки первых потребителей требовали от соответствующих поколений торговцев удовлетворения своих прав.

Это получило название «кровная защита потребителя» и закончилось в 1986 году в предгорье Эльбруса, где последний потребитель встретил последнего оптовика.

Так что требуйте, вызывайте, настаивайте.

На большей территории России облачность, температура в Москве плюс десять-двенадцать градусов.

Катер «Варна»

Одесса. Аркадия. Безлюдный причал

Внимание! Ровно в восемнадцать ноль-ноль катер «Варна» отойдет в Одесский порт.

Внимание! Сейчас семнадцать пятьдесят пять. Ровно в восемнадцать катер «Варна» отойдет.

Поторопитесь…

Дамы, не разговаривайте, торопитесь.

Сейчас ровно восемнадцать и ноль-ноль.

Дети, торопите родителей.

Не создавайте давку во время отхода. Грузитесь раньше. Посадка идет полным ходом. Осторожнее на трапе. Беременных и инвалидов пропускаем вперед.

Сейчас ровно восемнадцать ноль-ноль и семь минут.

Мы вот-вот отойдем. Даже если вы не успеете.

И не надо кричать, толпиться и бросаться вслед – можно попасть под винты.

Мамаша с внучкой – четыре гривны до порта Одесса.

Перестаньте прогуливаться, вы задерживаете остальных. Берите билеты и грузитесь.

Нам уже надо отходить, спешите быстрее.

Граждане, ровно в восемнадцать двадцать мы можем отойти, и мы отойдем. Какая свадьба без морской прогулки? Немедленно сюда! За четыре гривны вы увидите побережье, море, морской порт и, если захотите, вернетесь обратно с нами же.

Дети, объясните своим родителям, что ровно в восемнадцать тридцать мы отойдем и в давке многие пострадают.

Граждане, ввиду наплыва желающих, рейс может быть перенесен на девятнадцать ноль-ноль.

Осталось всего полчаса.

Внимание, ровно в двадцать ноль-ноль катер «Варна» отойдет.

За четыре гривны вы увидите ночной берег, лунную дорожку, красоту огней ночного порта. Поторопитесь.

Ровно в двадцать ноль-ноль катер «Варна» отойдет от причала.

Не бегите, не ломайте ноги, мы ждем, ждем. Осторожнее на трапе. Вас ожидают бар, туалет, дискотека.

Граждане Одессы и гости нашего города! Ровно в шесть утра катер «Варна» отойдет.

Вы увидите утренний берег, солнечный восход, красоту Черного моря.

Заказывайте билеты.

За три гривны вы увидите утренний порт и пляжи города.

Внимание! Граждане Одессы! Приятная новость.

Принято государственное решение установить катер «Варна» на постоянную стоянку в Аркадии.

Экипаж катера овладел широким набором музыкальных инструментов, в машинном отделении мы проводим лечение энуреза, глаукомы, гипертонии и бесплодия. Женщины, заказывайте все виды массажа.

За одну гривну вы получаете внешний вид Аркадии одновременно с массажем сзади.

Отход катера намечен на двадцать ноль-ноль шестнадцатого ноября 2001 года.

На катере работают зубоврачебные и педикюрные кабинеты. На носу открыт музей истории развития бизнеса в Одессе.

Самолет

Пилот пробежал по самолету и скрылся в хвосте. Потом выскочил:

– Граждане, отвертка есть? Нет? Пассажиры называется.

Бросился обратно. Из кабины выскочили двое с ведрами:

– Без паники, без паники!

Побежали за ним.

Стюардесса с криком «Нет, ты этого не сделаешь!» заперлась в туалете.

За ней вышел солидный мужчина:

– Граждане пассажиры, я командир корабля, не волнуйтесь, все в порядке. Я командир. У меня простой вопрос: кто-нибудь может посадить самолет? Не стесняйтесь. А попробовать – нет желающих? Может, кто-нибудь видел, как это делают, нет? А стюардессой кто-нибудь работал? А санитаром? Странные у нас сегодня пассажиры. Ну ладно, извините, не волнуйтесь. А вот это, простите... Может, у кого-нибудь компас есть? Нет, девочка, плакать не надо, а поискать стоит. Тоже нет? Что это с вами сегодня? Что я ни попрошу... А карта вот этого маршрута? Ну, которым мы летим? Хотя бы автомобильных дорог? И дорогу наизусть никто не знает, да? Что ж вы приперлись? Извините...

Его сзади затягивают в кабину.

– Да нет, я просто выразил удивление, как они такие неподготовленные. Ну всё, всё, всё. Извините, в душу... Извините, мать так...

Скрылся в кабине.

Оттуда:

– А как ты взлетел?

– Откуда я знаю?

– А удостоверение твое?

– Мое, конечно.

Высунулся командир:

– А простая веревка бельевая у кого-нибудь есть?.. Нет-нет, галстук не подойдет, нет, веревка нужна. Что за пассажиры?! Как можно быть такими безалаберными?! Ну всё, всё, ищите веревку. Зоя, иди поговори с ними.

Вышла расстроенная стюардесса, заметила пассажиров.

– А вы все куда летите?

– В Новосибирск.

– Ну если туда, это еще часа три лететь. Кто-то хочет чаю? Только один, один кто-то, один.

Из хвоста вылетел второй пилот:

– Клейкую ленту, быстро, быстро, есть? Клейкая лента? Нет?

Из хвоста донеслись удары.

– На меня давай! Еще! Еще! Бей сюда!

В салоне потух свет.

Снова выскочил пилот:

– Пассажиры, свечи нет? Лампада? Фонарь? Ну хотя бы керосиновый? А спички? Зубочистка? Давай зубочистку. Что у тебя руки дрожат? Пассажир называется. Ты вообще к полету не готов. Иди на место, сосредоточься. Всё, сейчас будем садиться. Только без паники – в кабине все слышно. Полная тишина! Хоть бы один прибор, а? Черт... Дайте мне обыкновенную сапожную щетку! Ну заколку для волос!.. Вот скрепка – давай! О, чудо – подошла! Как раз! Всё, тишина, будем садиться. Будем использовать третий закон Ньютона. Первые два, суки, не сработали, представляешь? Только не кричать мне, пойте что-нибудь. Сейчас, сейчас. Так, руку, руку отпусти! Держи меня, поддерживай. Так, вот эту педаль, давай-давай, вместе жмем. Так, левую... Хорошо... Есть... Есть!.. О!.. Есть!.. Душу... Мать... Есть! Всё! Земля! Сели! Всё! Поздравляю! Сейчас глянем, что за город...

Пассажиры:

– Воронеж.

Пилот:

– Ну хотя бы... Полет... бога мать... окончен. Экипаж... бламс... блямс... бламс... благодарит вас за то, что вы вы... вы... выбрали нашу компанию... Спасибо.

Наши изобретения

1. Ворота, открываемые матом.

2. Книга, задвигаемая животом.

3. Горячая вода, отключаемая летом.

4. Мат от руки на километровом заборе.

5. «Мерседес», толкаемый женой для заводки.

6. Мясо, расфасованное с мухами.

7. Лекарство без названия и срока.

8. Ребенок как метод получения квартиры и выхода на волю.

9. Доллар как фотография.

10. Водка как зарплата.

11. Глава семейства, греющий печь своим телом.

12. Дети, не помнящие родства.

13. Глубокая старость в 57 лет.

Как переменилось время.

Был закон: третий лишний.

Третий должен уйти.

Сегодня третий уже не должен уходить.

Третий не лишний.

Он кормилец.

Вторые меняются.

Третий – на всю жизнь.

Любого строителя вызови в суд – он бросится в бега.

Настоящий прагматик высматривает блюда не в меню, а на столах.

Вещи не в магазинах, а на людях.

Книги на руках.

И врачей выбирает по выздоравливающим.

Хорошо жить в Ялте – все новости, пройдя через горы, являются тихими, светлыми, вполне доброжелательными.

Стыд она уже преодолела.

Осталось научиться петь.

В куске торта записка с жалобой: «Три месяца мы не получаем зарплату».

– Для меня, – говорила она остроумно, – лучше заплатить рубль и видеть вас только на сцене.

Внимание! Передаем срочное сообщение ИТАР-ТАСС о новой экономической программе Правительства России. Как стало известно корреспонденту ИТАР-ТАСС, о новой экономической программе не известно ничего. Мы передавали срочное сообщение ИТАР-ТАСС.

Наша страна напоминает катящуюся бочку.

Она катится сама по себе.

А все вокруг прыгают, объясняют.

Рядом бегут.

Рулят даже.

Тормозят даже.

А потом плюют и кричат: «Спасайся!»

После выборов так и хочется бегать по стране с криком:

– Товарищи! Господа мужчины! Ну давайте попробуем осуществить то, что он нам обещал! Ну пожалуйста! Он же один не сможет. Ну пожалуйста, вот вы, молодой человек… А вы… Ну пожалуйста. Он же нам обещал. Давайте попробуем.

Наша демократия – это светофор, где горят три огня сразу!

Бизнесмену

Делай то, что говоришь.

Но не говори, что делаешь.

Я могу бесконечно разоблачать тех, кто живет богато. Лишь бы это как-то бедным помогло.

На том свете, в раю, все говорят по-английски. Учите!

Наши люди

* * *

И спрашивают нас – нам доверять можно?

Мы говорим – нет.

Хотите ли вы сами проверять себя?

Мы говорим – нет.

Хотите ли вы сами помогать себе?

Мы говорим – нет. Мы не доверяем себе.

Можно ли верить избранным вами?

Мы говорим – нет.

Можно ли доверять им вашу пищу и одежду?

Мы говорим – нет.

Пусть со стороны придут распределять вам?

Мы говорим – нет.

Пусть со стороны придут учить вас?

Мы говорим – нет.

Чего бы хотели вы?

Пусть скажут нам.

Пусть люди, которым мы не доверяем, объяснят и ведут нас.

Что мы делаем для того, чтобы у людей, которым мы не доверяем, было что-то?

Они возьмут сами – говорим мы.

Пусть объяснят, куда идти.

Пусть не ведут молча.

Всем, кому должны, мы говорим – не давайте нам.

Где власть кончается?

На нас.

Мы посредине сидим.

Нас видно.

Кем хочешь быть, дед?

Наша страна подросток.

В чем секрет нашей молодости?

Другие давно работают по специальности, а нас до глубокой старости спрашивают:

– Кем хочешь быть, дедушка? Коммунистом, патриотом, демократом?

– Космонавтом, – шамкает беззубая радость.

Все вокруг давно учебу закончили, а мы все перед объявлением стоим.

– Кем хочешь быть, бабуля? – спрашивает внук.

Этот коммунопатриотизм как юношеские прыщи на старческом лице – выводишь, выводишь, а они есть и есть.

Все хотят жить равно, счастливо и долго, но ни у кого ни разу не получилось.

Как вечный двигатель. Как ни пробуют, как ни конструируют, а вместо счастья и братства – хамство и нищета. А вместо равенства – то один владеет всеми, то вдвоем. И ни правду сказать, ни пером описать.

Конечно, и держава есть, и зеки канал роют. Хорошо, если будешь смотреть, а если рыть?

«Не хочу свободным быть: обманули, обокрали, ободрали!..»

Но, дед, все взрослые так живут. Ну следи за собой, чтоб не обманули. Ну не верь банкам и их процентам. Воюй. Вырывай у власти власть. Вырывая друг у друга, устанавливаем равновесие контроля над государством. У тебя этого никогда не было. За эти тринадцать лет ты стал умнее на сто.

«Да! – кричишь ты, – кого бы мы ни выбрали, все воруют. Все думают о себе».

Вот видишь, а ты с ними говоришь о коммунизме.

И милиция с вором находит общий язык, потому что она с ним работает. Она с ним по 15—20 лет вместе. Он у нее сидит. И кто кого воспитывает, неизвестно!

И министры толстеют прямо на экране. Меняют размер на глазах. И прокурор в экран не влезает, и генерал – и все это на нищенской зарплате.

– Почему все выбранные повально думают о себе? – спрашиваешь ты.

Тот, кто идет во власть, уже думает о себе. Это свойственно энергичным и слегка бессовестным. Во-вторых, пора перестать этому удивляться. В-третьих, власть не должна иметь такую власть, чтоб не осуществилась их мечта о власти.

Для этого и нужна свобода и наша борьба за равновесие контроля. И оценку всему давать в деньгах, а не в пользе для народного дела.

Деньгами, деньгами оценивать мастерство, физическую силу, громкое имя, ураган.

Тогда мы все четко сможем подсчитать. Для этого изобретены компьютеры. А при коммунизме они не нужны, там все цифры выдуманные. И счастливая жизнь там начинается по объявлению, а не по факту. И максимум, что может появиться в доме, – это килограмм сахару, а не перспектива, и достигать нечего, если не считать женитьбы ради талона в магазин для новобрачных. Так что подумай, кем хочешь быть, старик, и скажи всем пока не умер.

Сделка в Костроме

Одесская скороговорочка

Блатная быстрота себе на пользу, на тугоумие, враждебное всему.

Хотят надуть.

Все правильно.

Вот только не хотели, но после разговора поняли – что нужно.

Скороговоркой. Забили.

Три объяснения скороговоркой.

Словами «депозит», «кредит», «износ моральный», «лизинг», «холдинг».

Показы образцов. Открытый рот.

Надежда с паникой.

– А ну, попробуй разорвать.

– Дай я.

– Вот он пусть разорвет.

– Ага. Хоть трактором. Тяните. Ничего.

– Да ладно.

—Ну не ладно. А завод! И сами будем выпускать.

Скороговоркой – техусловия и мельком – чертежи.

Кредит в Лионском банке.

Наши реквизиты.

Беда пришла-ушла.

Осталась.

Сроки платежей.

Отгрузка кабеля.

По адресам.

Ни кабеля, ни адресов.

Пароходы на сушу не заходят.

Под либерийским флагом.

Танкер сел на мель, и даже на мели не знают, о чем речь.

Канаты танкером?

Какие образцы?

Здесь инвалид, квартира частная.

Какая Кострома?

Давно в Израиле.

Он врач. Какие кабеля?

Контракты. Лизинг. Холдинг.

Гриша, кто эти люди?

Сто тысяч долларов.

А хоть бы миллион.

Давайте в арбитраж.

А вы где были двадцать пятого?

Я в реанимации, проверяйте. Хотя меня там видели врачи.

Я там по пятницам на мононуклеозе.

Да, почка. Но-шпа. Эпштейн-бар. Огромная больница.

Опять скороговорка.

Не проверишь.

Просили повторить.

Еще быстрей.

Остались в Костроме.

При образцах, контрактах, сроках.

Задолженность покрыть просили президента.

В предвыборной борьбе покрыли.

Свобода!

Только что перестали мучиться, как снова мучиться начали.

Какая жизнь была. Были санатории, была медицина, но не было лекарств, не было магазинов.

Сейчас есть лекарства, но нет медицины, есть магазины, но нет санаториев. Есть поездки, но нет пайков.

Вот беда.

Так мы и мечемся между двумя певцами.

У одного нет голоса, у другого нет слуха.

И мы бегаем туда-сюда: как их соединить?

И верим кандидату, который говорит: «Вот выберете меня – я вам их соединю».

И ведь выберем!

Я нас обожаю!

Периферия

Приглашенные на периферию работники из столицы не выдерживали и разбегались.

Тогда послали своих, чтобы научились.

Они научились и не вернулись.

Значит, там могут жить только темные и необразованные свои люди.

Образованные чужие бегут.

Образованные свои не возвращаются.

По-моему, для тех мест вред приносят не люди, а образование!

Вы запретите, тогда мы скажем

– Говорите.

– Вот вы запрещаете.

– Нет… Не запрещаем. Говорите.

– А почему запрещена такая вещь?

– Не запрещена. Говорите.

– Как говорить, когда запрещено?

– Не запрещено ничего. Говорите.

– Вот когда вы запрещали... Я помню.

– Уже не запрещаем. Что вы хотите сказать?

– Не запрещаем – сказать легко… А вот я помню, мне запретили.

– А кроме воспоминаний, у вас ничего нет?

– А вы запрещаете воспоминания?

– Нет.

– Так вот, когда мне запрещали, я любил говорить.

– Послушайте, а вы можете что-то сказать без упоминания запретов?

– А мне что, нельзя про запреты?

– Нельзя.

– Ага, вот это другое дело. Ваши запреты – это такая тупость. Вот вы думаете, что заткнули рот талантливому человеку. Но он все равно прорвется.

– Уведите его.

– Его голос будет слышен отовсюду. Вы не заткнете мне рот. Наши рты открыты. Вольное слово рвется сквозь зубы, вырывает решетки… И поднимает над миром знамя свободы!

– Вот это другой разговор.

Скоро будет хорошо

Нет, нет, нет.

Говорят, что скоро будет хорошо.

А чуть позже будет очень хорошо.

Нет, нет, нет.

Это правда.

Клянусь.

Они так сказали…

Я их не знаю.

Но солидные люди.

Один просто в шубе и бороде.

Двое в шинелях и сапогах.

Они и слушать ничего не хотели – будет хорошо, и всё.

И скоро…

И все…

А попозже вообще будет хорошо.

А еще чуть попозже – очень хорошо, и просили заткнуться и больше их не спрашивать.

Один просто автомат вынул из-под шубы и в воздух дал.

И все поняли.

Ему надо верить.

И поверили…

Теперь никто ничего не ждет.

Уверены, что уже хорошо.

Парочку меланхоликов прибили сами.

Сейчас идет сбор продуктов для отрядов особого назначения.

Распространение марксизьма

Вот жизнь наступила. Похвастаться уже некому. Пожаловаться – еще есть.

Для рассказа об успехах нужен слушатель редкой силы и самообладания.

Сколько вокруг друзей с испорченным настроением.

– Ты где был?

– Та тут знакомый дом построил.

– Ну что? Плохой?

– Та не… Такой, со вкусом, едрёнть. И не то чтоб дорогой. А шикарный… Там мрамор. В общем, где он прятался? И так все красиво у мерзавца!

– А ты не любил его?

– Та не. Любил его, суку. Но не ожидал… Как-то без друзей… Не посоветовался, построил. И главное, проговорился, сволочь, что дела идут хорошо. Вот что плохо…

– Ну и что?

– Он напрасно такое говорит. Людям такое говорить. Представляешь?!

– Так если дела идут хорошо.

– Может быть…А говорить такое нельзя. Ты газеты почитай. Плохо, плохо, плохо. А вот еще хуже… А зимой будет гибель, а весной подохнем, а осень не переживем… А за это время знаешь сколько дворцов понастроили, в том числе и те, кто пишет? И с помощью пострадавших, под стук колес плохо-плохо-плохо-хуже. Плохо-плохо-плохо-хуже.

Приятно наблюдать отсутствие дураков в пишущих структурах и присутствие умниц в контролирующих органах.

Зачем марксизьм в людях вызывать?

Маркс, чье имя долго гремело и еще звучит, все рассчитал правильно и человечно. Снизу на пригород смотришь – все нормально: заборы-заборы-заборы. Сверху посмотришь, в душе начинает тебя грызть марксизьм. Крыши, дома, особняки, бассейны, как в микроскопе колонии бактерий. Особенно в солнечную погоду. В туман полегче.

Но марксизьм еще ничего. Это тихое такое. Внутри грызет и кислотой хозяина выедает. Хуже, когда в людях ленинизьм начинается. Это уже кислота наружу выходит.

Ленинизьм – это разлившийся марксизьм. Тут не дай бог спичка, или огонек, или искра, или шутка не к месту. Вспыхивает на века. Есть инкубационный период, пока марксизьм внутри развивается, человек друга ищет. Соединяйтесь и т. д.

При ленинизьме – врага. Ленинизьм – это открытая форма марксизьма. Тут о себе думать некогда. Тут вообще не до себя. Только о враге. Врага давай. Будет враг – друзья найдутся. Как говорится, начни отнимать – помощники набегут. В этом красота теории. Вначале враг наружный, потом враг внутренний, потом семейный, потом в детях. Теория правильно предлагает уничтожить врага, чтоб погасить в себе марксизьм. Вначале врага яркого, видного, розовощекого, в духах и ароматах, который, не выдержав своих успехов, возвел-таки... и ковры постелил, и медью покрыл, и все это стоит, сверкая, наводя на себя марксизьм, который, как компас, в человеке поворачивается дурным концом к хорошей архитектуре и всей силой бьет по куполу. После соседа яркого и ароматного, бьет сдержанного, который гораздо умнее, а все равно не выдерживает, и по понедельникам, чтоб не привлекать внимания, камбалу ест, а по ночам в ночном «Мерседесе» разъезжает с фарами, горящими в ночи.

Марксизьм в людях не ошибается и бьет точно. После обеспеченного бьет талантливого, а потом и просто способного, правильно подозревая в нем будущую обеспеченность. Избавиться от этого полностью нельзя. Маленькая злокачественная марксинка гнездится в каждом до поры, а при всеобщем возбуждении выходит зрелым ленинизьмом, поражающим народы.

Марксизьма бывает черная и белая. Белая, говорят, у творческих работников друг к другу. Кто лучше спел или написал, тому не сразу, но прощают. Белую марксизьму носят в себе, и довольно долго, криво улыбаясь и плохо аплодируя.

Но к тому, кто не только спел, но и приоделся в цепи и хоругви, к тому испытывают глубочайшую черную марксизьму с радужным ореолом.

Как же, мол, и голос – дерьмо, и музыка – дерьмо, и сам недалекий. И раньше таким не был. И жадный, и за копейку удавится. И все себе. На старость якобы. Хотя при таком отношении к окружающим до старости точно не проживет.

Когда все живут одинаково, марксизьм в человеке все равно выделяется. Этот премию получил, тот не болеет. Этот изобретатель. Этот в лесу ученый.

Но когда уже все заражены, марксизьм переходит в открытую стадию и грозным ленинизьмом за пределы государства выходит.

Он уже по отдельным людям не стреляет. Ему народы интересны, что нагло, богато и противно живут на глазах у всех. Шикарно передвигаясь, лечась, и изобретая, и, что особенно противно, сберегая… И, что еще противнее, оружие у них тоже, хотя и кроме оружия есть еда, вода и электричество. А в дальние районы ведет асфальт, не стратегический, а всеобщий, для завезения снабжения продуктов населению…

Тут уж лучше, чтоб марксизьм испытывали отдельные люди, пусть и в больших количествах, чем один народ к другим народам, скрежеща зубами в виде марша, что чревато опасностью и грозит полной потерей ископаемых, единственного богатства бедных народов.

С трудом завершая поэму, можно сказать, что жалобы и стоны – прямой путь к дружбе и человеческому общению. Рассказы же об успехах и высоких заработках требуют слушателя редкой силы и самообладания.

Теперь таких нет.

Трансаэро

Вот ужас был.

Лечу в «Трансаэро» в первом классе, черт возьми!

Правда, в последнем ряду.

Но в первом классе.

Для верности отделен занавеской.

Пью легкие напитки.

Ем легкие закуски.

Но что же мне мешает?

Что не дает покоя в первом классе?

Последний ряд. И занавеска.

Я тех не вижу, кто в другом классе…

Но я их чувствую спиной.

Непрерывные разговоры, толчки, тычки, шевеления, плач детей, и не где-нибудь, а прямо в моем первом классе.

Расстояние-то между классами ничтожное.

Там анекдоты мерзкие, дыхание зловонное, дети, тыкающие в спину.

И эта тупость, примитив, жалкая еда, скудоумие и бедность!

Как они там живут?!

И ужас в чем: чуть отклонился – и ты там! Откинулся – и ты уже лежишь с бокалом и салфеткой в низшем классе.

За что?

Я же платил, я полз, я рвался.

На мне «Армани» и «Версаче».

Носки и ноги в первом, салфетка с шеей во втором.

Вот так и ехал.

Ни там, ни там.

Нельзя, уж если перебрался в высший – иди вперед. Рви до конца.

Сиди с бокалом у туалета.

Пускай расстегиваются на глазах и по тебе идут мочиться…

Ничего, зато элита.

Кто ж туда не хочет.

* * *

Прохожая обратилась ко мне на улице:

– Вот сволочь! Эти туфли нельзя носить. Клянусь. Я ей верну их со скандалом. Она еще меня вспомнит.

Я сказал:

– Стоит ли из-за этой стервы переживать!

– Чтоб у нее столько волос выпало, сколько она мне неприятностей сделала. А я ей не могу.

А я сказал:

– Вы же порядочный человек.

А она сказала:

– Вы разве меня знаете?

А я сказал:

– Нет.

Тогда она сказала:

– И я вас не знаю. Идите себе! Что за манеры?!

Врач по вызову

Мне, конечно, все равно, но у вас высокое давление.

Поймите, мне для себя ничего не надо. Но вам я бы порекомендовал покой, овощную диету.

Это, как говорится, не мое дело, но острого вам нельзя. И копченого нельзя.

И с таким давлением, как у вас, извините меня, вы, конечно, как хотите, но я бы сидел дома.

Нет… Нет… При чем тут я… Это вам надо… Поймите, мне и так хорошо. Мне ничего не надо, а вам ничего нельзя. Так что я не потому, что… Ну, вы могли подумать, что мне что-то надо.

Мне ничего не надо, а вам ничего нельзя. Вам… Именно вам…

Нет… Это мое дело… Я тоже в кузов не влезаю, но у меня давление нормальное… Что вы сравниваете?.. А синюшный цвет лица и одышка... У кого, у кого?.. У вас! А у кого…

Криком вы ничего не добьетесь.

Хорошо… Ну что я вам такое выпишу, чтобы вы спали.

Нет, спали весом. Хотя бы до 80 килограммов. Когда сердце сумеет качать. Оно не прокачивает через это все дерьмо… А как мне говорить? А вы зачем обращаетесь? Не обращайтесь… А доведите себя до больницы и лягте...

В чем вы меня хотите убедить?.. Ну вы меня убедили. Нет... Не в деньгах... Хорошо, всё. Не худейте. Глотайте ваши купюры.

Если бы вы их глотали, вы бы похудели… Не надо меня оскорблять… Нет. У вас я ничего не возьму.

Это мне нравится!.. Что, это мне спиртное нельзя? Это вам спиртное нельзя. Что, это мне жирное нельзя? Это вам жирное нельзя. Это вам соленое нельзя. Это вам сладкое нельзя… Это вам копченое нельзя… Это вам купаться нельзя. Это вам загорать нельзя. Это вам лежать нельзя. Это вам кушать нельзя. Это вам все нельзя!

Да! А мне это все можно...

Нет, мы не одинаковые. И цвет лица, и давление, и не я вас вызвал, а вы меня... Я задыхался, потому что у вас четвертый этаж.

Пойдите по вызовам без лифта и без зарплаты.

И я вам выписал все, что нужно, чтобы вы ко мне пришли в поликлинику… А-а, не можете!.. А я могу?.. А что вы сравниваете?

Все!.. Дуэль так дуэль! В понедельник. В одиннадцатый кабинет. В восемь утра, и не мочиться, и натощак… Вы сдадите, и я сдам…

И консилиум нас рассудит.

Мечтаю об Одессе

Он пробрался ко мне в самолете Москва – Одесса и навис над моей газетой.

– Я не знаю, я не знаю, Михал Михалыч, я Одессу люблю.

– Ну так любите.

– Нет. Я хочу – вот я не знаю… Я хочу жить в Одессе.

– Так живите.

– Так я живу.

– Так что вам мешает?

– Ничего. Просто я очень хочу там жить!

– Так вы что, не можете?

– Могу.

– И живите.

– Так я живу.

– И живите.

– И живу. Мне просто очень хочется жить в Одессе, вот что я хочу сказать.

– Не понял. А где ваша прописка?

– Там!

– Ну?

– Что?

– Так хорошо!

– Конечно.

– А если бы пришлось уезжать, вы бы не уехали?

– Нет.

– Вы бы остались?

– Да.

– А что вы все время хотите сказать?

– Вот это.

– Так живите.

– Нет. Просто хочется жить там, где хочется.

– А... Ну а вы бы где хотели?

– В Одессе.

– А вы где?

– Там.

– А… Ну… Тогда тут уж ничего не поделаешь. И дети ваши там?

– Конечно.

– Ну, значит, придется жить там, где хочется. Тут уж ничего не сделаешь...

– Да, – вздохнул он.

– Такие вопросы решаются в молодости.

– Так я не старый.

– Вот, и вы не старый. Сидите уж там, где сидите, тем более, что вы там сидите. Вам нравится?..

– Ой! Не знаю… Очень!

– Видите. Как складывается… Вы где?

– Ой! Ну не знаю… В Одессе.

– А хотели бы?

– В Одессе.

– Ну что ж. Столько людей мечтают жить в таком месте. Значит, вы не один.

– Да я и не жалуюсь.

– А вы о чем мечтали?

– Вот об этом.

– А вы поставьте вопрос по-другому. Зачем мне мечтать об этом, если я там живу? И сразу успокоитесь.

– Спасибо.

– Идите. Одесса уже под нами.

Громкая дама в санатории

Голос пронзает окружающую среду.

Все, что ей шепотом, она потом громко.

– Вы мне очень нравитесь, я вам что-нибудь подарю... Вот мешочки, я вышивала. У меня их много. Вы говорите, у вас изжога и потеют ноги.

Это не страшно. Существуют специальные квасцы и лекарства. Я вам помогу достать. Василь Васильич, идите к нам, у нас весело.

Вы придумали брюки на веревочках? Это блистательно. Выпьем кефир за радость жизни. Это прекрасно. Блеск.

Как хорошо придумано – ходить на костылях. У вас прекрасная болезнь. Без почки – это прекрасно.

Я именно медленно люблю гулять. Но хожу я очень быстро. Быстро ходить. Это блистательно. Идите к нам. У нас весело. Как вы проводите время? Мы – блистательно.

Я в Париже за обедом съела сапоги и кожаное пальто.

Половину дубленки одела на лицо. Вот эти очки. Это ужас. Но я же не могла не купить, когда на меня все смотрели.

Я возила делегацию.

Я присутствовала при подписании.

Нет, я переводчица.

Сейчас я приму душ.

В Париже я мылась в шкафу.

Зато на Елисейских полях.

У вас ревматизм? Это прекрасно. Попробуйте мазь. Я позвоню, дам название...

...И бессонница? – это блистательно. У меня тоже.

Не надо спать. Мы будем говорить всю ночь. Или гулять. Блистательно. Вы прекрасный собеседник.

– Я молчалив…

– Ну и молчите себе. Я же вас ни о чем не спрашиваю. Вы мне расскажете обо всем. Мы встретим рассвет в горах.

– Здесь нет гор.

– Я их найду. Здесь есть горы. Кто-то их видел. Я ему напишу, он обязательно поделится…

Нет… Нет… Если у вас бессонница, вы не ложитесь, я вам позвоню. Ждите моего звонка.

Я отключил телефон и впервые спал как убитый.

Директор

– Михал Михалыч, не хотите со мной бутылочку шампанского? Мне ничего не надо. Я не потому, что я сам директор, просто чисто по-человечески.

– Нет, нет, извините.

– Я сам директор. Мне ничего не надо. Я не потому, что вы артист. Я просто ненавязчиво подошел. Мне все равно, артист ты или не артист. Я к тебе чисто по-человечески. Я тебя уважаю. Ты прости, что я на «ты». А как еще с тобой? Я по-человечески. Ты куда летишь?

– В Москву.

– Я тоже. Значит, по пути.

– Ну мы же в одном самолете.

– Ну тем более. Что же ты отказываешься со мной выпить?

– Я просто не могу, здоровье не позволяет.

– И у меня не позволяет.

– Отпустите руку.

– У меня тоже здоровья нет. Не позволяет. Однако я пью и тебе предлагаю. Чисто по-человечески. Нечего сидеть. Давай поговорим.

– Отпустите!

– Вот ты заладил.

– Руку отпустите!

– Чего ты кричишь? Ты артист. Я тоже... Чего ты уперся?

– Отпустите!

– Ты думаешь, я мент? Я был ментом поганым. Сейчас я предприниматель. Если бы ты со мной выпил, тебе зеленая улица. Все, что хочешь.

– Нет!

– Ты много потерял.

– Отпустите.

– Вот это я не могу. Как профессионал не могу. Жди посадки. Пойдем в отделение. Там отпущу. А сейчас не могу – судорога у меня.

Как им писать?

Как ставить вопрос, чтобы вместо «нет» получить «да». То есть разрешение.

– Можно ли устроить в подшефном школе хозяйстве банкет в честь Дня учителя?

– Нет конечно. Чего это вдруг, среди бела дня...

– А можно подвести итоги, поделиться опытом, посетить ферму, осмотреть, побеседовать, рассказать о работе, поделиться успехами и заключить эту встречу товарищеским ужином?

– Конечно да.

Письмо губернатору края: «До зарезу нужно 15 000 рублей, вернусь – отдам».

– Гнать в шею. Кто он такой? Как он смеет! Вон!

«Ввиду приезда дружественных делегаций в наш город возникла необходимость продумать убранство улиц и площадей. Перед руководством области встают сложные задачи встречи, приветствия, маршруты поездок требуют отдельного сценария. Возникла необходимость составления графика маршрута, наиболее представительного показа улиц и площадей новых и старых кварталов с подробным рассказом о преимуществах и красоте, о наименованиях, с остановками перед воротами и дальнейшим движением до следующих вех. Необходимость такого сценария назрела давно и диктуется самой жизнью, диктующей нам много нового благодаря изменениям, вошедшим в нашу жизнь. Прошу вашего разрешения на заключение договора с Козловым Игорем Ивановичем на 700 000 рублей на написание подробного сценария встреч и проводов дружественных делегаций от вступления на нашу землю до выступления из нее».

Косо: «Разрешить. Заключить договор на 15 000 рублей».

Мэру города: «Квартиру дашь? Я себя плохо чувствую».

– Вызовите милицию.

Письмо: «Учитывая обязательства, принятые нашим городом по выселению всех жильцов из подвалов и коммун в новые дома, стремясь полнее выполнить эти обязательства, с тем чтобы не оставить ни одного человека в темной комнате к 2002 году, стремясь улучшить показатели нашего города в дружеском соревновании с Йокогамой, прошу дать мне квартиру с целью проведения массовой разъяснительной работы среди подростков, проведения дворовых и уличных соревнований по перетягиванию каната, лазанию по деревьям, вскарабкиванию на стены и ходьбе по парапетам, прошу выделить мне квартиру и посмотреть, что я там буду делать».

– Мария Ивановна, постарайтесь изыскать квартиру для названного активиста, об исполнении доложить.

«Мне необходимы лакеи, швейцары, кухарки, массажистка».

– Гнать в шею. Вызвать охрану!

«Ввиду большого объема работ, напряженного графика борьбы за присвоение качества, в которую коллектив вкладывает много труда и усилий, прошу вашего разрешения на строительство летней базы отдыха нашего предприятия на берегу Клязьмы под Москвой и разрешения на получение штатных единиц официантов, зав. производством, шоферов и шеф-поваров, рабочих-электриков и водопроводчиков и прочих специалистов для обслуживания базы отдыха».

– Мария Ивановна, подготовьте материалы к сессии на пятницу. Доложить.

«Дайте».

– Нет.

«Ввиду вышеизложенного...»

– Да.

«Уплатите».

– Нет.

«Необходимость уплаты диктуется...»

– Да.

«Дайте...»

– Нельзя...

«Ввиду…»

– Можно…

Поговорим о тебе

Послушай, друг мой!

Ты должен быть готов.

Если кто-то скажет тебе, что ты умен, плюнь ему в лицо.

Перестань с ним разговаривать.

Вам не стоит больше встречаться. Ему ни в чем нельзя доверять.

В глаза такое тебе может сказать подлец и лгун каких мало.

А вот если кто-то скажет, что ты хороший работник, это другое дело. Это уже не пустяк.

Тут ты должен мобилизоваться. Решать тебе. Мне кажется, он уже сейчас что-то замышляет, а в будущем точно тебя подведет.

Он как бы искренен, но ты же понимаешь – такое может сказать только абсолютно не понимающий в чем состоит суть исполнения его обязанностей. Кому-то могут нравиться твои попытки исполнения чьих-то обязанностей. Но в исполнении своих – тебя не упрекнешь. Не прощай ему этого.

Он уговорит тебя устраиваться в другое место.

Он будет помогать из последних сил, но, приступив в другом месте, ты хлебнешь такую дозу позора, что лучше сразу после хвалебных слов, не переходя туда, набить ему морду.

Если это будет женщина, имеющая на тебя виды, она скажет, что ты классный мужчина, – не удивляйся.

Поговори с ней. Может, там ничего серьезного. Хотя интересно, почему это вдруг было сказано? Может, у нее алкогольное отравление, краткая амнезия, даже просто жара. Ведь это было сказано о тебе…

Насторожись, сразу расскажи, как у тебя с деньгами…

Не держи ее в неведении.

Не забудь эту историю с банком. Как ты прогорел. Может, это ей вернет уверенность, поможет не терять, что называется, времени.

Тебе, как говорится, все равно, а ей еще жить.

Я вовсе не защищаю меркантилизм женщины…

Скорее всего, она видела, как тебя кто-то угощал в дорогом ресторане, и подумала, что это ты угощал его.

Лучше сразу сказать, на что она может рассчитывать, и ты не так будешь иметь одним другом больше, как одним врагом меньше. Хотя, возможно, для тебя это уже не имеет значения.

А вот кто скажет тебе, что ты идиот и, чтоб услышать твой бред, он полчаса ждет тебя на морозе, потому что ты вечно опаздываешь, и он держит тебя из сострадания к себе, так как он будет переживать за тебя, если тебя выбросят отовсюду...

Вот этому верь!

Вот с ним, пожалуй, можно идти в разведку.

Он тебе действительно друг.

Причем искренний, настоящий.

Идите по жизни рядом.

Хотя его жизнь намного тяжелей. Это же он тебя слышит и пытается понять.

Но коли судьба так распорядилась, дай ему облегчить твой крест, дай терпения и хоть каплю радости от вашей дружбы.

Натан из Балты

– Знакомьтесь, это Натан из Балты.

Что я хочу сказать.

Нет, я не спрашиваю, я утверждаю.

Я хочу сказать… Тихо! Евреи! Я что хочу сказать! С Новым еврейским годом! Вот здесь Миша! Я – Петя! Это мой друг Коля! И больше того и хуже того. По паспорту мы русские. Это наши отцы... Мы с ними спорили, а они хотели нам лучшей жизни. И опять ошиблись.

Мы были евреями, когда нас била и гробила Советская власть, и мы стали русскими теперь, когда можно выезжать, можно жить в безопасной стране.

Мы стали русскими, когда надо быть евреем.

Почему мы не успеваем за жизнью?

Ладно, я уже не говорю о том времени, когда национальность вообще будет не нужна.

Но сейчас мы не успеваем ее менять, чтоб идти в ногу со временем.

У нас теперь по два паспорта.

Мы теперь сами решаем, когда быть евреем, когда – русским.

Жены у нас русские.

Дети в Америке. Пусть учатся.

Приедут – сами будут решать, кем им быть.

А ты когда-нибудь думал, что сам будешь решать, кем тебе быть? Мы все здесь женаты на русских.

Его зовут Натан.

Он приехал из Балты.

Ему двадцать шесть лет.

Они из села шли сюда навалом.

Смотри, какой парень – блондин, высокий, красивый.

Это его первый еврейский Новый год.

– Ты книги читал, Натан?

– Смотря что.

– Читал… Он не мусор. Он не кагэбист. Ему двадцать шесть лет. У него есть внешность. У него друг Петя, его друг Коля, Ваня – все евреи из Балты.

Все пишутся русскими, все женаты на русских.

Он будет жить в Одессе.

– Будешь, Натан?

– Ну, это зависит…

– Будет. Он книг не читал.

– Что вы болтаете?

– Что ты стесняешься, это же Миша.

Он тоже любит женщин.

Они все русские. А что ты с ними сделаешь?

Они боялись.

Но сейчас они уже не боятся.

Что человеку дает национальность? Ничего.

Что прибавляется здесь, тут же отнимается там.

Здесь ты можешь сказать: «Он еврей, я русский, дайте мне работу!»

Можешь сказать. Можешь – и всё.

Приедешь туда: «Вы все русские, вы все мафия. Русских не берем».

Одно дело, что тот, кто здесь работает, живет хуже того, кто там ищет работу.

Но там ты, русский, чувствуешь то, что здесь – еврей.

И я бы успокоился.

Я бы забросил паспорта и успокоился. Как американцы.

Они терпят. Какое им дело, что какие-то евреи в их городе встречают Новый год в сентябре.

Мало сумасшедших?!

А какие-то китайцы с тихим шелестом страшно плодятся в Сан-Франциско и уже все перестирали, перехимчистили, поднимаются во врачи, в программисты...

Что, страна от этого становится слабее?

Мы же видим, что нет.

Мы же слышим, что нет.

Тут в России от этих черных сошли бы с ума.

Несмотря на семьдесят лет Советской власти, которая обожала негров в пику Америке.

А еврейские районы?

А Бруклин?

А Голливуд?

Кто бы это все терпел?

Так что потеряла Америка, имея Голливуд?

Самый большой доход у нее от продажи фильмов.

Потом идет «Боинг», потом оружие.

А Форд не любил евреев – это его право.

Так автомобили из Америки никто не покупает.

Дело не в том, Миша, я без образования, но я умею зарабатывать, и я знаю, что в стране должна быть разная кровь. Для конкуренции.

Для того чтоб страна была сильной и красивой.

Как сыновья в русско-еврейских, в русско-корейских семьях.

В такую страну едут все.

И ты, как чистокровный, уже можешь отдать грязную работу эмигранту, который будет землю грызть, чтоб подняться.

Меня тоже раздражает немытая фигура в халате.

Мне тоже эти кажутся хитрыми, а эти коварными, а эти ворами, и, кстати, может, там такие и преобладают – какая нация где росла.

Но представь, что говорят о нас, обо всех советских под кличкой «русские», которые приехали в Англию, и даже о «восточных» в Западной Германии.

И даже о русских евреях в Израиле.

Выигрывает страна, у которой чуть больше терпения.

В общем, я бы успокоился.

Я бы наконец успокоился.

И я бы хорошо встретил Новый год в сентябре, чтоб люди видели: от количества наций количество праздников только увеличивается.

Сиэтл

Все-таки я уважаю патриотов и внимательно их слушаю.

В американском городе Сиэтле у веселой Валентины, которая в Америке уже девять лет и страшно скучает по Родине, я пробормотал:

– А может и нет Родины, и человек пусть живет где хочет?

– У русских Родина всегда есть. Вам, Михаил Маньевич, этого, к сожалению, не понять, – сказала она.

Я не обиделся.

И мы оба задумались.

Я сижу в России, она в Америке… Кто?.. У кого?..

Я живу как бы на ее Родине…

Она, судя по дому, бассейну, мужу, возвращаться туда не собирается, а я лично – завтра утром.

Да…

Какая у всех нелегкая судьба.

Сколько таких наших, что сидят в Америке, любят Россию, бардов, Советскую власть – «...и что-то в ней было», поют народные песни, едят русскую еду, читают русские книги, ругаются со встречными, участвуют в протестах. Скучают по Москве.

Сидят в проклятой Америке, как мы в проклятой России.

Но мы-то хоть…

Что – «мы-то хоть»?

Да ничего…

Остались дома и этим гордимся, то есть тем же, чем раньше.

А кто хоть раз сходил в поликлинику, в милицию, в горисполком – не вернется на Родину.

Поэтому я бормотал правильно.

Туда, где не только ты любишь, но и тебя, как-то хочется вернуться.

А куда это будет – вперед или назад, – скажут дети.

Выезд

Всё! Пришла пора! Даешь закон о выезде. Хватит обсуждать. Толпы безоружных, вооруженных только голодом и желанием поделиться с богатым соседом его имуществом, быстрее любых войск займут процветающие города и мануфактуры.

Наша мечта о благополучном средневековье как о будущем всего человечества сбудется. Все народы будут нашими потомками.

Что всегда нас выгодно отличало от других? Стремление к лучшей жизни. К их лучшей жизни. Отсюда эта поражающая духовность и высокая поэзия.

Пусть нас не пугают отсутствием визы въезда туда. Главное – выехать отсюда.

Это, конечно, цирк. Отсюда выехали, допустим, двести миллионов, а с учетом инфляции и все четыреста, и не въехали туда. Дикое племя, с чемоданами и бидонами с огромным терпением сидящее на нейтральной полосе.

Семьдесят лет ждали выезда, можем и въезда подождать. Между Родинами.

Будем ждать, если здесь ничего не получается.

Никто не виноват. Место такое. Каждый трудится во вред себе. Весь коллектив трудится во вред стране. И никто не виноват.

Даже иностранец через день озирается. Шепотом про начальника говорит: «Он очень хороший, но он на таком месте».

Так что вперед во все стороны! Ура!

Завоюем рынок Запада, не имея ничего, кроме внешности.

– Здравствуйте! Сенк ю! Вери бьютифул! Кому нужны инициативные, пробивные, с большим стажем работы на самых прибыльных, последними словами оборудованных предприятиях Союза ССР? С огромным опытом употребления неразведенного спирта и разведенного бензина? С точным соблюдением неписаных и несоблюдением писаных законов, быстро сообразительных на пользу себе и во вред государству рабочих и крестьян, хотя и страдающих легким недержанием слова и крупным удержанием из зарплаты?

– Здравствуйте! Вы нас ждали. Вот они и мы!

Как много свободных мест. Как много неподобранных денег!

Да здравствуют пляжи Претории, столицы Либерии, и солнце Монровии, курорта Боливии!

Эх, Либерия, Либерия – прекрасный район Америки. Здравствуй, Нью-Йорк, убегающий ввысь! От нас не убежишь!

– Здравствуйте, товарищ. Извините, я не говорю по-русски. Вы тоже? Как вам Америка, товарищ? Извините…

Все улыбаются. Вот это страна!

– Товарищ негр, я говорю по-русски... Напрасно, пора учить. Ничего, ничего. Экскьюз, экскьюз. Товарищ эфиоп, как пройти на 32-е авеню? Так, так, так. Пишите, эфиоп, пишите. Спасибо, товарищ... В Москве? Плохая... Дожди. Люди хмурые... А здесь... Нет... Я по-русски… Не знаю... А пусть они учат. Если мне что нужно, уж я им объясню. Спасибо, товарищ еврей, за разговор. Что-то не вижу местных... А когда они выходят? Ну да ладно... Не о них речь. Да тут все свои! Здравствуйте, товарищи. Как вам Америка? …Нет, я не ради себя, я ради детей. Будущих, будущих. И ради будущей жены.

Как я мог там оставаться, зная, что все они здесь!

Вот ради них я здесь.

Здравствуйте, господа!

Какая прекрасная страна! Не помешал? Живите, живите. Я с краешку…

Я с вами.

Зачем тебе Америка?

Если ты раньше не был удачлив.

Если ты раньше не был терпим.

Если ты раньше завидовал чужому.

Если ты раньше мечтал отнять и поделить.

Если ты раньше ни в чем не обвинял себя.

Если ты раньше лишь мечтой приближал мечту и не мог встать в пять утра.

Если ты раньше ничего не мог понять, кроме приказа.

Если ты раньше не просил помощи, а просил денег.

Если ты раньше не думал о законах и любым поворотом тела вылезал за их пределы. Зачем тебе Америка?

Если ты готов рисковать сам.

И отвечать сам.

И страдать сам.

И вставать сам.

И думать сам.

И подниматься сам.

И спотыкаться сам.

И падать, глядя вверх, глядя вверх.

Строй свою Америку здесь.

Кто ж тебе мешает?

Она так устроена.

Удачник и неудачник едят одинаково.

И кто раньше думал только о еде, с гордостью глядит по сторонам: он добился.

Разница начинается сразу после еды.

Кто не в силах эту разницу преодолеть, ест снова и снова, утоляя тщеславие и становясь все толще в чужих и выше в собственных глазах.

И, с презрением глядя на бегающих и прыгающих на роликах, ест снова и снова, давая работу скотоводам и рыбакам.

Она так устроена: даже гробя себя, укрепляешь Америку.

Здесь худой и толстый, бездарный и талантливый – все имеют, что могут, и скрывают, что хотят.

Да хранит Бог Америку.

Она так устроена.

Имея все. Следя уже за здоровьем. Бегая, прыгая, изобретая и делая жизнь удобной, Америка вызывает раздражение у всего мира.

Конечно, лежачим и нищим легче ненавидеть, чем изобретать.

А уж кто не может догнать, с дикой злобой осматривает стадионы и магазины, радуясь каким-то невкусным ресторанам: «А борща-то не умеют!»

«А духовности нет!»

Придумали себе духовность, чтоб оправдать отсутствие штанов.

Борются с засильем Голливуда и Проктера с Гэмблом.

Можно бороться, а можно делать самому, а можно вообще заняться чем-то другим, оставив порошки Проктеру с Гэмблом.

Например, создать огромный унитаз.

Куда, как бы ты ни ловчился, все равно попадешь, и на родной земле станет чище.

В каждой стране куча дел.

Но некогда – надо ненавидеть Америку!

Ту, за океаном.

Пока она есть, двоечники всего мира могут у нее списывать и подглядывать, как всегда ненавидя отличника.

Поэтому, переезжая из страны в страну, постараемся помочь той и не навредить этой!

Да хранит Бог Америку!

Научимся

Почему мы обращаемся к Всевышнему в горе?

А ведь иногда можно и поблагодарить.

Можно такие же эксперименты предпринять и пониже.

Люди, живущие чище нас, давно это делают.

Говорят «fine», говорят «good».

Раздражают нас улыбкой без причин.

Раздражают нас вопросами: «Как спали?» – а мы или свирепеем, или отвечаем серьезно.

Да, хорошее воспитание включает много фальши, но исключает напрасные тревоги.

В то же время отсутствует брезгливость.

Пробирку с чужим анализом берут в руки.

Постель больному меняют все.

Аристократизм никак не мешает вынести ночной горшок.

Мы стесняемся и улыбаться, и убирать.

Странно, но мы, выросшие в этом всем, брезгливы.

Стесняемся человеческого организма.

А столько, сколько пролито всего этого у нас…

Стесняемся улыбаться, объясняться и выносить горшок.

В общем, не фальшивим.

За что нас и любят только те, которых мы содержим.

Остальным нет ни до нас, ни до себя, ни до кого дела.

То есть кратко: все живут в дерьме.

Но кто-то научился это перерабатывать.

А кто-то научился в этом плавать!

Что делает дурак: вместо теории относительности изучает национальность Эйнштейна. Это быстро, легко и мгновенно запоминается. Значит, не дурак он.

Это такая баба!

У нее два недостатка.

Первый: она не включается.

Второй: включившись, не выключается.

То есть нет пуска и стопа.

А так всё при ней.

В Одессе местное население уже не рождается. Рождаются эмигранты. Маленькие, грудные, но уже заядлые эмигранты.

Слушай, человек случайно проглотил справку из домоуправления и стал неузнаваем, мелочен, неопрятен и груб.

На вокзале милиционер:

– Не играйте в карты. Играйте в шахматы.

– Откуда у меня шахматы, я сирота.

Вы себе представляете, что будет твориться, если сегодня усталый путник попросится к кому-то из нас переночевать?

Если в артель портовых грузчиков попадал нежелательный человек, двое клали ему мешок на спину на один сантиметр ниже, и он его, подбрасывая, поправлял. К концу смены он падал от усталости.

– Прежде чем хватать мешок, наладь отношения.

В человеке все должно быть не только прекрасно, но и симметрично.

Нос над пряжкой.

Глаза над носками.

Язык между ступнями.

Лысина между ушами.

Каждое ухо над своим плечом.

Таким человеком любуются все.

Наш человек с молодых лет привык дверь открывать женщиной.

Позвонили погорельцы родственнику:

– Ночевать после пожара негде – пусти.

– Не получится сегодня. Давай в следующий раз. Ну, не забывай. Не пропадай.

Этот работник – как гвоздь.

Во все лезет и отовсюду торчит.

– Конечно, – говорил он, – некоторые страдают от жары. А некоторые просто сволочи.

Пьяный:

– На меня обижаются, что я часто выступаю по жизненно важным проблемам в самых неожиданных местах. Это у меня такая политика. Мне говорят: «Перестань выступать». А кто мне запретит? Демократия – это человеческие размышления плюс выступления минус электрификация ЖКХ, так что давай трибуну, текст у меня с собой.

Мы такие!

Кто уезжает – не подталкиваем.

Кто остается – не задерживаем.

Нашего человека понять нельзя.

Спросишь у него, как пройти, он говорит: «Пройдете мимо министерства, потом мимо поликлиники, завернете за баню», – и его никто не понимает.

Неужели нельзя сказать: «Мимо большого желтого дома с колоннами».

Вот и мечутся по стране безумцы с вытаращенными глазами:

– Эй, как проехать к базару?

– А мимо поликлиники.

Какая разница между евреем-националистом и антисемитом? Никакой. И тот и другой считают, что все великие люди – евреи.

Еще при советской власти мы научились есть по способности, а работать по потребности.

Министерства напоминают столб, облепленный мухами.

Все держатся за рабочее место.

Мы, конечно, выбираем.

Но приличного президента к этой стране мы не можем приспособить.

У кого нет хвоста, тот виляет всем телом.

У него была поразительная способность выключать хорошую музыку.

Я сам не следую советам, которые даю другим.

Что делаю я сам – тема следующих советов.

Трое мужчин любовались фонтаном. Потом застегнулись и ушли.

Вы знаете, у тех, кто живет в горах, не бывает склероза.

Им нечего вспомнить.

Шестидесятникам

Я забираю крик обратно

В моей записной книжке 66-го года ноября: «Я не хочу быть стариком!.. Я не хочу быть стариком!.. Я не хочу быть стариком!..» Три крика… Сегодня июль 2003-го. И что с того, что не хотел?

Услышал бы меня Господь…

Он точно слышал.

Он просто понял – от какого идиота… Представляю!

Я бы не сел в автомобиль, я б сына не увидел, не посадил за стол сто человек.

Я б моря не увидел из своего окна.

Я бы прохладу летом не включил.

Не знал компьютера.

И не узнал свободы.

И не увидел проводы трех пареньков в Москве.

То главное, что видел в жизни.

Я не прочел бы Оруэлла, Ницше, Пруста.

Себя бы не прочел…

Что делать? За продолжение жизни мы платим старостью. За старость платим смертью…

Кто виноват, что все так дорого?

За право повидать, как взрослым станет сын, услышать, что он скажет, я должен был болеть, лечиться, кашлять. Но я обязан был увидеть другую жизнь.

Отели, яхты, переполненные магазины.

Автомобили, лезущие друг на друга, японский рыбный рынок, греческие острова – как бы увидел, если бы не постарел?

Я много дал. Я дорого купил.

Я заплатил годами, силой, остроумием.

Женщинами.

Красотою ранней смерти, столь любимой у нас в стране.

Я выбрал путь труднее.

Я старел, седел, ушел из ежедневного употребления, из популярности.

Я отдал все, чтоб только посмотреть: газеты, спонсоры, помады, памперсы, суды присяжных…

Пришел, увидел, посмотрел...

А этот вопль: «Я не хочу быть стариком»?!

Ну что же, стой в очередях советской власти, ищи еду, лекарства. Отсиди за анекдот…

Ты был на минном поле. Ты проскочил. Всё позади.

О Господи! Прости. На самом деле, извини.

Я серьезно – прости!

Я забираю крик обратно.

Я прошу там наверху не обижаться. Дай мне обратно! Дай сюда!

Есть разница. Тогда я был специалистом. С той жизнью мы на равных. И кто кого когда имел…

Сейчас смотрю, пишу, перемещаюсь, но не лезу в жизнь.

Поглаживаю по головке тех идиотов, кричащих моим голосом: «Я не хочу быть стариком!»

Т-с-с… Успокойся. И не надо.

Шестидесятникам

Август. Август. Август.

Растянуть на весь год.

Август. Август. Август.

Синее море, зеленая зелень, желтый песок, белый катер, голубое небо, мы в белых брюках, мы в белых туфлях, и мы идем.

И мы идем. И помним. И знаем. И счастливы. И немолоды. И всё позади. И всё внутри.

И мы знаем. И мы любим. И мы правы.

Мы теперь правы.

Отныне мы правы.

Снаружи нас не возьмешь. Мы рухнем только от износа. Не видного вам износа изнутри.

Вперед, начинающее поколение немолодых в белых туфлях. Обувь – единственное, что сохраняет красоту ноги, что не меняет красоту, что не подчиняется возрасту.

Вперед, немалолетние!

Бодрей и выше!

Мы несем в себе уже нелегкое и непростое, не сразу ясное. Мы несем в себе то, что от повторов хорошеет, как антиквариат, как мебель, как Дали, как музыка канкана, безумная и легкая на вид.

От стрижки, чистки, разговора и формулировок мы хорошеем, как бронза.

Как фрегат.

Как время, что не лучше и не хуже, а всему свое.

Идем сквозь дым, сквозь музыку, сквозь бедность и болезни.

И тут неважно.

Совсем неважно, кто за кем.

Главное сделано.

Главное сделано.

Остались развлечения.

Работа в виде развлечения и отдых в виде обсуждений.

И еда как наслаждение, и масса павших женщин.

Павших, как гарнир к седому телу.

Вручим на блюде, дальше их забота и их работа.

И что у них получится?

Как интересно.

Как мы им завидуем.

Мы – база упражнений.

И тема лекций.

И предмет леченья.

Консилиум, симпозиум и реквием – все по тебе.

Как мы идем.

И нашу стройность, что нам прощают.

За все. За все, что есть.

За все, что можешь ты осуществить через других по генеральной. На все действия.

Любовь и ненависть, объем руками руководства, и отзывы, и восхищенье, и поцелуи – все по доверенности на три года.

Другим, другим доверим – и пошли.

И мы идем в красивых туфлях, ласковых штанах и безрукавках без карманов: все по доверенности.

И деньги не нужны, и не нужны бинокли.

Мы догадываемся.

И путешествие в Париж... Догадывались, и подозревали, и поняли, что там.

Зачем?! Когда ты носишь ключ ко всем дверям в себе. И даже ключ не нужен!

Ты знаешь, что за дверью. Любой страны, любой земли, любого судна.

Так что же, скучно?

Нет! Вы что?! Вы как посмели?!

Так наоборот!

Так противуположно скуке!

Я сказал – за дверью скучно.

А с ключом...

А с предвкушеньем...

Солнце заполняет, солнце.

Не надо разбираться в мелочах.

Мы движемся вперед.

И не мешало б что-то выяснить в загробье…

Так что? Так ад понятен и конкретен. Жаровня, угли, муки, в общем, жизнь продолжается.

А что в раю? Похоже на конец. Как в коммунизме. Неконкретно.

А в ад и в рай за что?

Вы ж сами говорите: в человеке все перемешано.

Так может, как и здесь, – в конце недели рай, а в понедельник ад?

Но что в раю?

Еда, вода, экскурсии, полеты, ароматы: «Шанель», «Коти».

Посуда с этикеткой «рай».

Пошли вперед.

Там малоинтересно.

И не добавит ничего для обсуждений.

Вперед!

Следы ведут вперед...

Ты восхитительна!

Ты чудо!

Вперед!

Я обожаю вас!

Вы интересней стран.

Вас не застанешь дома.

Вас не найдешь по адресу.

В вас больше тайн, чем в Африке.

В вас больше слов, чем в Грузии.

В вас голубые, черные Резо, в вас синие пески, в вас голубые лица, в вас времена текучие, в вас трубы дымные, мужские, и все это гнездится в брюках. В обычных белых брюках поверх туфель.

В вас ложь перебивает правду.

И преданность, и сказочная преданность ко всем.

И пылкая любовь к приезжим.

И ненависть к стране, и черновик письма, и заявления, и строгость к детям, и лекарства, тяжелый сон, и легкий вечер, и утро тревожное наше советское...

Вперед-вперед.

Поэма не кончается.

Слышны шаги.

О Боже…

Берег…

Ночь…

Втянули лодку…

Осветили фонарем…

Переоделись…

И вышли в жизнь!

Они и мы

Они лучше нас.

Они моложе нас.

Они красивее нас.

Они подвижнее нас.

Они техничнее нас.

Они веселее нас.

Они толковее нас.

Мы, пожалуй, только остроумнее.

И с этим одним – им, а со всем остальным – нам надо смириться.

И нести каждому свою чушь, как свой крест.

Роману – 65

– Ромочка! Неужели шестьдесят пять? – воскликнул он фальшиво.

Это ужасно!

Ужаснее может быть только семьдесят.

Чем устранить вздутие живота, тошноту, тяжесть в желудке, боль в голове, краткую потерю памяти, невроз, диарею, психосоматическое расстройство и вегетативное возбуждение и все, что я прочел на твоих этикетках?

Это устраняется только одним естественным способом.

Мы еще о нем поговорим.

Шестьдесят пять – это, конечно, до черта.

Ты на вершине склона лет, Роман.

Зачем они так рано встретились. Твои родители.

Зачем им это надо было делать до войны?

Сейчас повсюду 18—20—25. И поют, и танцуют, и пухлыми ручками всплескивают.

И шутят, шутят, шутят.

А тебе – шестьдесят пять.

Ты делаешь это же, но медленно. И только один раз.

Ты просишь всех не торопиться и дать тебе довести шутку до улыбки.

Но они спешат.

И мы шутим вслед.

Наше спасенье, Роман, в мудрости.

Это такое болезненное состояние, наступающее сразу после ума.

Оно длится недолго.

Оно любит позы.

Допустим, полулежа. Негромкий голос, слабая улыбка.

И паузы, в которых якобы что-то большее, чем тишина.

Последний зритель наступает довольно быстро, и приходится переключаться на семью.

Жена встревожена.

С ним этого никогда не было.

Конечно. Когда ему было шестьдесят пять.

В состоянии мудрости не нравится все, кроме себя и того восьмидесятилетнего, которого привели поздравить, если ему найдут бумажку, на которой он…

В состоянии мудрости раздражают радио, газеты, телевидение, политика.

И весь этот шум за окном, который только усиливается, если заткнуть уши.

Это шум в собственных ушах.

Рома! Этот шум – аплодисменты.

И крики «браво».

Давай «Авас»!

Давай «про раков»!

Собрание на ликероводочном!

Это шум былых аплодисментов, оставшийся в твоих-моих ушах…

И хоть врачи твердят «давление» и «позвоночник», но мы-то знаем...

И сердце, сердце в такт скандежу.

И крики: «Это полотенце! Это доцент тупой. Доцент – не мы».

Да, Роман, теперешние шутят хуже.

У них нет вкуса.

И как такое можно говорить?

Над чем они смеются?

Да, Роман, осталось только буркнуть животом: «Вот в наше время…»

И вспомнить, как нас слушал Райкин.

За кулисами.

Как он страдал.

«Над чем они смеются? Как они играют? Что там есть?»

И вот мы наконец его сменили. Хотя бы в этом.

Я с уважением отношусь к годам, премьерам, юбилеям.

Но как они мелькают!

Этот возраст требует мата.

С ним только матом, Рома, тогда он понимает.

Так значит, пусть они смешат.

Они хуже шутят, но лучше смешат.

Нам надо уважать хохот, производимый этой молодежью.

Нам надо уважать чужой успех.

Овации.

Аншлаги помещений.

Не лезть с советами.

Молчать.

Держаться в стороне.

Завидовать.

И подождать, пока они впадут в успех и сядут среди нас с аплодисментами в ушах от остеохондроза.

Личность

Что такое личность?

Это сформулированный жизнью персонаж.

Не вымышленный.

Не похожий.

Встречается не только среди людей.

Упрям.

Неменяем.

Без денег, так как не приспосабливается ни к чему.

Правдив.

Этим себя обозначает.

Замкнут.

Устал спорить.

Не слышит собеседника, сохраняя себя.

Физическое свойство характера.

Всё внутри.

Легок на подъем.

Любит движение, чтоб меньше говорить.

Переживает насмешки.

Приходит, уходит.

Идет пешком до вокзала, чтобы встретить поезд ночью.

Говорит мало.

Конечно, не следит за собой…

Конечно, плохо одет и не замечает голода.

Политикой интересуется и удивляется постоянно.

Не понимает лжи.

Цифры тщательно сверяет.

И смешно поражается: «Как они могут!»

Наивен.

Не понимает, что мир наполовину состоит из лжи.

И не поймет уже.

Борец с тишиной

Опытный политический борец.

В споре непобедим.

В его крике тонут все.

Стоит пронзительный реактивный вой, в котором утоп герой афганской войны, победитель всех чемпионатов мира по футболу, мягкий рейтинговый обозреватель, тихий уязвляющий всех обозреватель третьей кнопки.

Борец, крича обо всем не по делу, не по теме, не про это, а крича про все сразу – побеждает всех.

Все умолкли.

Вот после победы ему сказать нечего.

Но этого уже никто не видит.

Воспитание

Вкус с детства.

Музыка с детства.

Язык с детства.

Литература с детства.

Потом времени не будет.

В нас воспитали с детства нежность, правдивость.

И мы, выйдя из школы, получили жизнь в лицо.

Но не изменились.

Потому что воспитание – сила непреодолимая.

Мы знали, что ничего нет ужасней, чем ответить на подлость подлостью.

Мы знали, что, если на крик отвечаешь криком, доказать ничего не можешь.

Мы чувствовали стеснение (какое хорошее слово), когда видели обнаженного человека.

Даже женщину.

Даже красивую.

Мы чувствовали стеснение, когда видели ругательство на заборе. Хотя мы уже понимали, что забор существует для написания таких слов.

А где же еще их писать, не в книгах же.

Мы боролись с заборами и из-за этого тоже.

И из-за воспитания мы стеснялись предавать и доносить.

Кто-то все равно доносил.

Но мы не доносили.

Кто-то шел работать в КГБ.

Кто-то был надзирателем.

Кто-то был парторгом.

А кто-то учился в высшей партшколе.

Мы трусили отчаянно, но не шли туда.

И не подписывали писем ни с осуждением, ни с одобрением.

Может быть, если бы били…

Но пока не били, мы не подписывали.

И никакой тут смелости не было.

Тут было воспитание.

И вообще, мне кажется, что мужество – это не та смелость, которая есть и у бандита, это что-то, связанное с другими людьми.

Я люблю краснеющих в дебатах.

Попал впросак и покраснел.

Не ополчился на всех.

Не закричал: «А вот это!» – переводя разговор на другое.

А покраснел за то, за сказанное.

Довел до конца тему, а не вывел всех из себя.

Испытал стыд.

Он понял.

Отсутствие воспитания помогает говорить.

Наличие – слушать.

Воспитание отсеивает невысказанное.

А значит, освобождает массу времени от пустой болтовни и пустых просмотров.

А их отсутствие создает вкус, делает человека умней, молчаливей и приятней.

Чем больше вы находите лишнего, тем лучше.

Необходимое – для каждого свое.

Ушел-пришел. В чем дело?

Встал, вышел, заплатил, пришел, ушел, поел, вернулся.

– В чем дело? Отчего суета?

Пришел, разделся, принял душ.

Ушел, заработал, потратил, пришел.

Ушел, выпил, закусил, вернулся.

– В чем вопрос? Что неясно?

Изучил. Применил.

Ушел. Вернулся.

Поел. Пережил. Ушел.

Пришел.

– Все очень просто. Отчего тревога?

Повернулся – принял.

Отвернулся – сдал.

Ушел. Организовал.

Штуку принял. Штуку сдал.

Вернулся. Одолжил.

Потратил. Пришел. Ушел.

Лег. Поспал.

– Какие претензии? Кто возникает?

Встал. Умылся. Ушел.

Вложил. Отбил. Вложил. Сгорел. Вернулся. Напился.

– Какие вопросы?

Сдал. Принял. Разбросал.

Пришел. Нашел. И перепрятал.

Гикнул. Крикнул. Постарел. Плюнул. Топнул.

Успокоился.

Всё!

– Вопросы есть?

Вопросов нет.

Каждому возрасту – свой оптимизм

Тому – выпивки, танцы, походы, свидания.

Этому – кремы, мази, таблетки, втирания.

Тому – пот, мозоли, мышцы, синяки.

Этому – старое виски, приятный запах, черные носки.

Тому – крики, хохот: «А ну, давай!..»

Этому – улыбка, шепот: «А ну, возьми...»

Тому – бег по лужам, поцелуй, танец.

Этому – кресло, книга, телефон, насмешка.

Тому – водка, табак, штанга, девушка.

Этому – костюм, колено, юмор, ресторан.

Вот так, «step by step» от венеролога к урологу.

От бега по пересеченной до продвижения по службе.

От запаха до аромата.

От любви до дружбы.

От именин до юбилея.

От рассказа до предисловия.

От рюкзака до «Мерседеса».

От наслажденья до покоя.

От ощущения счастья до великолепного описания его.

Опоздала

Она говорила:

– Я никогда не опаздываю. Я просто не успеваю. Вы бы знали, как легко на душе, когда уже повсюду опоздала. Идешь себе куда-то и поёшь.

А все шипят:

– Она уже повсюду опоздала.

На все экзамены.

Во все приемные.

Ко всем мостам.

Не просто опоздала. Но даже не успела.

А вдоль дороги прыгает, поет и не желает, видите.

А все должны смотреть ей вслед.

Вот эта. Вот она.

Та, что всюду опоздала.

А нам домой пора, чтобы узнать… чтобы узнать…

– Вы почему? Вы до каких? Как вам не стыдно так опаздывать? Вы уволены, идите.

Она сказала:

– Я не опаздываю, я просто-напросто не успеваю. Но как хотите. Я уйду.

И так легко ей, и так чудесно стало той, что повсюду опоздала.

Идет вдоль дороги и поет, и все злорадно:

– Вот она! Вот эта опоздала!

На все экзамены.

Во все приемные.

Ко всем открытиям.

Ко всем началам.

Она позорно опоздала.

И даже не успела.

И даже не спешит.

И вот идет, представьте, и поет.

А все смотрят с завистью.

Что ей терять?

Она уже повсюду опоздала.

А нам еще к вечерним новостям…

Чтобы узнать… чтобы узнать…

Детка, вперед!

Я читаю самого себя через четырнадцать лет.

Да, детка, говорю я себе.

Ты, как всегда, прав.

Это говорю я – тот же, но на четырнадцать лет старше.

Мне сейчас шестьдесят!

Я старше всех.

Я удивительно наивен.

Я катастрофически доверяю им. А входя в азарт, верю до конца.

А наказание все страшнее.

А я уже дошел до того, что вручаю им жизнь.

А они теряются, не знают, как распорядиться.

А я сижу в сторонке и даю советы.

– Нет-нет… Не так. Так мне неудобно… А так я обижусь… Не трогай там… Там сердце… Не надо здесь ковырять, детка, это душа. Нет-нет, я не мешаю, распоряжайся, просто тебе нужно знать, где мне больно. Ну, если хочешь именно там – пожалуйста. Ты просто поиграть жизнью? Давай… Хочешь, я научу тебя управлять ею? Я научу тебя, как влюбить меня в себя… И ты будешь это делать… Ты будешь капризничать, давить на затылок ножкой, ручкой сжимая сердце, и я повезу тебя куда захочешь. Тебе будет легко. Я там внизу буду отвечать грубостью колес на жестокость дороги. А тебе будет легко. Я не передам наверх. Плыви, милая. Управляй. Постарайся не съехать… Сама знаешь, что сейчас на обочине. Хотя и там у тебя есть шанс. Ты на меня будешь выше грязи… На высоту меня. И перейдешь на сухое. Пока я тону. Ты успеешь. Всё же с какой-никакой высоты. А там и мощеное. А там и асфальт. А там уже все ходят. И ты не пропадешь.

А смерти нет

Зачем бояться смерти?

Великие все умерли – и ничего!..

Благодаря им и жизнь есть.

Ну если, наконец, подумать.

Они же умерли.

Вот это всё написали, оставили и ушли.

Их уже нет.

И ничего…

И не горюют.

Чего ж переживать, когда такие люди, в сто раз умнее, в тысячу талантливее, красивее, трудолюбивее – покойники.

И вроде бы ничуть об этом не жалеют.

Разве они стремятся сюда?..

Вот в это, извините, время?..

Вот к этим, извините, людям.

Вот в эту, извините, жизнь.

Кому сегодня это нужно?

И им сюда не надо…

И нам отсюда не попасть туда.

И как легко читаешь их с восторгом.

Уже вся ночь… Еще чуть-чуть, еще чуть-чуть…

И вдруг…

Господи, так он же умер! Кто написал.

А спасти?

Теперь-то, может быть, спасли бы…

А надо?

Чтоб он еще что-то сказал?

Он бы не захотел.

В такое время или умереть, или молчать.

Вот что случилось.

Они уже прошли через вот это, о чем я.

Вот почему они так зазвучали.

И музыка, и краски, и слова.

Через эту смерть пройди – и ты в порядке.

И сразу как все просто.

И нынешние, и молодежь, все начинающая и начинающая и дышащая возбуждением.

Да ладно вам!

Вот инструмент...

Вот стол…

Садитесь!

Ты весь в очках, в компьютерах, в паролях.

Подумаешь, секреты…

Через смерть пройдешь, и все поймешь, и все узнаешь, и все не страшно, и ты поймешь и ахнешь.

Так все же умерли – и ничего. Живут!

А смерть – так просто перерыв!

Володину

Александр Моисеевич Володин.

Твои попытки жить незаметно ни к чему не привели.

Ты живешь и будешь жить очень заметно.

Ты населил наши души старшей сестрой и осенним марафоном.

Если интеллигенции не станет, ее будут изучать по тебе.

Это он, это ты, это я.

Облепленный беспомощными женщинами и беспомощной страной.

Эта страна была беспомощной раньше, вместе со всеми своими танками, и потом, без всех своих танков.

Бедные и нерешительные облепили одного такого же бедного и нерешительного, которому что-то дал Бог.

И он волок на себе всю жизнь.

Неумение сказать «нет» приводит к такому количеству детей, друзей и сослуживцев, что только врач может освободить либо тебя, либо их.

Всю жизнь думаешь, как это все собрать, в конце мучаешься, как это все раздарить.

Александр Моисеевич!

Мы сделали главное – мы дожили до перемен и пережили их.

Но новая жизнь не может наступить.

Ей мешают лица.

Лица, которые мы видим.

Саша! Ты делаешь всё, чтобы тебя забыли.

А они не могут!

А кто-то хочет, чтоб его помнили.

А его смотрят и не вспоминают.

Величайшее открытие ты совершил в «Осеннем марафоне».

Ты описал себя, а открыл нас.

Каждый увидел.

Каждый принял.

Это величайшая комедия нашего века.

Это открыл ты.

Теперь делай все, чтоб тебя забыли.

А мы не захотим, и будет великий судебный процесс – народ России против Александра Володина.

Линия фронта

Господи! Почему так хорошо!

И в жару, когда сунешь руку в раскаленный воздух, а потом голову, а потом самоё.

И крики с пляжа, будто со сковороды.

С воплями погружают – кто красное тело, кто белую ногу.

А кто-то под водой взглядом субмарины все это ощупывает.

Из песка вырастают женщины.

Мужчины, как стихи, из мусора и водки.

И поплыли. Вид на человечество снизу.

Зажгли лампы. Почему так хорошо?

И в жару…

И когда налетает ветер и все кричат.

– Мама! Смотри… Нет, не туда. Наверх…

Огромное черное одеяло натягивают с берега.

Море встречает его темно-зеленым.

Светлая полоса всё уже.

Туда-сюда прокатывается гром.

Крики: «Это фронт!»

Фронт идет!..

Отдельные внутри клубятся облака и ходят по своим орбитам.

Советчики.

Острые вспышки.

Сполохи.

Всё вертится в разные стороны.

А вместе движется на нас.

С теми же воплями выскакивают охлажденные люди.

Уже черная Аркадия, еще белая Лузановка.

Но она уже сломлена и ждет.

Фронт неумолим. С нами уже не говорят – мы в дыму.

Мы неинтересны.

Туда, туда, где люди резвятся, ныряют и женщины вырастают из песка и колеблются в воде.

Всё! Мы в плену.

В домах зажглись огни.

Мы арестованы в квартирах.

И лишь по телефону:

– Ты понял, Гриша?

– Понял! Понял!

Но где же дождь? Ведь вы же обещали?

Но фронт идет вперед. Не до дождя.

Вот так. Любая власть надует.

Ей главное – отнять у нас веселье.

* * *

Прекрасно сидеть весь день и смотреть на термометр.

Сразу за ним – море.

За морем – небо.

А за мной – всё.

Я старше.

Скоро мы тронемся в сторону моря.

Все увеличивая скорость и не производя ветра.

Вот бы на нас посмотреть.

Движемся лишь по прямой.

И впервые, впервые нам плевать на Америку. На Британию. На Россию.

Да кто ж их вспомнит в этом мареве, в этом великом, свободном полете.

Ни голоса, ни звука. И воздух не забивает рот.

И незнакомых нет.

Всё из людей…

Уходим многоточием…

В красивую тишину падают лекарства, телефонные книжки, блокноты, подарки, поздравления.

Всё не нужно.

Все опоздали.

С кем быть!

а) Из президентов надо выбирать веселых.

Из веселых – умных.

Из умных – твердых.

Из твердых – порядочных.

б) Из писателей надо выбирать веселых.

Из веселых – талантливых.

Из талантливых – умных.

Из умных – кратких.

в) Из друзей надо выбирать веселых.

Из веселых – верных.

Из верных – умных.

Из умных – честных.

И долгоживущих.

г) Из жен надо выбирать веселых.

Из веселых – умных.

Из умных – нежных.

Из нежных – верных.

И терпеливых.

И терпеливых!

Подождите… Когда он был…

Бормотание

Он был… Подождите… Когда он был?.. В воскресенье. Да… В воскресенье. Он был… Он был… Да… В воскресенье. Он был… Да, он был, точно… Да… В воскресенье… С кем он был?.. Да… Один… Да, он был один… Да… Вот с кем он был… Он был с-с-с… С-с-с… Нет… Он был… Нет… Нет… С женой… Нет… Нет… Нет… Он был с женой… Да… Он был с-с-с… Да… Нет… Он был один… Один он был… Точно… Но, но он… Нет… Нет… Он не помнит… Я помню… Это было воскресенье… Воскресенье… Вос-кре-сенье… Он был… Да… Да… Подождите… Это было воскресенье. Шышнадцатое… Днем… Да, шышнадцатое… Днем… Он был… Да… Нет… Нет… С женой... С женой… Нет… Сам… Шышнадцатого пришел. И что же он хотел?.. Ничего! Да… Точно… Он ничего не хотел…Чего же он пришел?.. Стойте… Стойте… Стойте… Стоять!.. Тихо… Тихо… Он пришел за… За чем же он пришел?.. Нет… Нет… Он пришел за… Что же он хотел? Ничего… Чего же он пришел в воскресенье?.. Да… Днем… И хотел он… Он что-то хотел… А я помню этого ему… не мог… да… И он… Нет… Нет… Он… Он просто… Что просто?.. Нет… Он… В общем… Нет… Он ушел, да… А я остался… Да… И вот лежу… Но все помню… Да… Как было… Да… Хотя… Кто это был?.. Помню… Но без описаний…Помню, у меня не было… Того, что он хотел… А что он хотел?.. Он… Хотел… Что же? Вот именно. Вот… Во-от… Во-о-от! Нет, этого он не хотел… А что же он хотел?.. Ничего особенного… Но у меня этого не было… Чего же у меня не было?.. Нет… Нет… Это у меня было… А вот чего у меня не было в воскресенье шышнадцатого?.. Днем… Да… Днем… В обед… Чего у меня не было?.. Да… Все у меня было… А что же он хотел?.. Да… Да… Ничего… Точно… Ничего… Из-за чего же мы?.. Нет… Нет… Да и мы не из-за этого… Это у меня было… А чего же у меня не… оказалось? Нет… Нет… Все было… А чего же я в перевязочной? А просто так… Пришел… Пришел и лег… И перевязали… Полежу, развяжусь и уйду… Уже скоро… Они сказали… Что очень скоро… А у меня и времени нет… Мне надо… Что же мне надо?.. Все, что мне надо… Нянечка… а где здесь… Нет, это мне не надо… А как же я туда дойду?.. А вы прямо здесь это сделаете?.. Уже?.. Вы сделали?.. Так мне уже не надо?.. А кому не надо?.. Вам не надо?.. Я же чувствую, что мне надо… И куда?.. Туда же, куда вы… А вы куда?.. Хорошо… идите… Я за вами… А… Это вы за мной… Идите-идите, я впереди... Вы уже идете?.. А я уже впереди?.. Нет еще?.. Вот сейчас впереди? Всё, идем... Кровать, стол, дверь, коридор... Я прибыл... Коридор, дверь, стол, кровать. Я лёг. Лежу...

Капризы лысого

По молодости лет вы вертите носом.

«Без этой обойдусь».

«Этот мне не нужен».

Уже тогда эта игра рискованна.

Но с годами, когда вы умнеете, вы понимаете: самое главное для вас – нужны ли вы кому-нибудь?

Боится кто-нибудь вас потерять?

Представьте, к ужасу, что вы уже при ком-то.

Не он при вас, а вы при нем.

Проверьте свое присутствие отсутствием.

Когда вас хватятся?

И кто заметит, что вас нет?

Там масса интересного. Такой же риск, как раньше.

Только без средств доставки.

Сила есть, ума не надо, все же лучше, чем ум и больше ничего.

И поворот хвоста красавицы, и разворот «все вдруг», и пенный след у вас, как раньше, могут и не получиться.

И тонким голоском: «Не буду кушать эту дрянь!» проходит только один раз.

А без еды – ни скорости, ни разворота.

И без квартиры – под мостом.

И ваш приезд в Казань, где вас никто не ждет.

И первая жена со всею преданностью убежала.

А простирнуть, а спинку потереть, а капнуть в глаз, а расколоть таблетку?

При всем масштабе личности вам это больше нужно, чем им высказывания по проблемам терроризма.

Тут очень хочется быть нужным, как Валери Жискар Д’Эстен.

Что-то нужно выставить свое для распродажи.

И чтоб купили. Хотелось бы.

То есть с молодости где-то стоящее зашить в ковьёр. Какую-то идею или камень.

И вдруг внезапно.

На! Пять тысяч! Долларов!

Убедительнее я ничего не знаю.

То есть отключить отсос, включить поддув.

И продолжать скрывать в ковре. Еще хотя бы год.

Но вот... подумав – это все не то: инфляция и молодежь приносят больше.

Не знаю. Как уметь стареть? Где прятаться? Куда уехать?

Но если вас окликнут, попробуйте сказать:

– Через минут пятнадцать…

Если вдруг не повторят… Живите так же. Но с ясною картиной в голове.

Склероз

Вопреки мнению, возраст несет с собой много приятного. Это и неожиданные деньги в карманах. И новые туфли, обнаруженные на кухне в ящике для крупы, и ненадеванная голубая сорочка за батареей, и много других радостей, ожидающих молодежь через пару-тройку лет.

Есть и огорчения.

Вдруг привезли мебель. Кто заказывал? Кто заплатит?

Почему так часто напоминает о себе организм?

Что съел?

А вспомнить надо… Приходится по объедкам, по мусору.

По телефону вдруг дают Кострому.

И все совпадает.

А вот с кем говорить? И даже когда там представились. И ваша фамилия им тоже ничего не говорит. А вспомнить надо.

Обещал встретить? Кого?.. Когда?..

И не встречать нельзя, у того здесь тоже никого нет.

Почему «тоже»?.. У вас вроде есть... Вы же вроде с семьей…

Кстати, о семье. В этом состоянии полная моральная чистота. Никаких любовниц. Потому что с именами ночью… И кто рядом? И попытки уйти из дому домой...

И у любовницы не вспоминается, зачем пришел. И почему мусорное ведро в руке?..

И ты был или только идешь? И физическое состояние ни о чем не говорит.

И вроде узел на платке завязать не забыл, но сам платок забыл дома.

А какие-нибудь записи телефонов... Не дай Бог! Вы же с этой бумажкой к жене, не помнит ли она, где и на каком углу.

С лекарствами хорошо, хотя не очень удобно.

Рецепт есть, бутылка есть, а внутреннее или наружное?

И до еды или после?.. И была ли еда?..

Когда все это выяснишь, можно начинать лечение.

Но против чего? Можно, конечно, глотать все подряд и, где станет лучше, там отмечать, если не забыть.

Или вдруг задыхаешься, ноги болят. Неужели был в спортзале? Не забыть почувствовать бодрость…

Что еще удобно, книг и газет нужно вдвое меньше, так как по два раза одну и ту же, причем подряд, и когда спрашивают: «Читали?» – Вы отвечаете: «Нет».

И правы.

Особенно хорошо детективы – достаточно одного.

Шесть раз подряд – и захватывает.

Склероз – причина такого темперамента на старости лет!

Все диву даются – смотри, как он метнулся записать, ты смотри, как он рванулся сообщить.

Вторая молодость? Нет, первый склероз.

Не метнешься – вырубишься.

Но все тревоги меркнут перед радостями неожиданных денег старой модели, каких-то туфель и сорочки выпуска 61—62-го годов.

А когда одет, обут и с деньгами...

Надо идти.

Тем более все видят, что вы собрались…

Надо идти.

И в руках портфель.

Только куда?

Если кто-то поможет узнать, все увидят счастливого, бодрого человека, выходящего на прославленную сцену города...

В гостях у мужчины

А я при мужчинах не сплю. Вдруг зарежут. Мне нечего с ними делать в одной квартире. Я их боюсь. О чем с ними говорить? Куда он идет? Откуда он пришел? Что он ел? Что на нем?

Сам где-то стирал?

Если ему кто-то стирал, тем более не приходи.

Сам стирал – тем более.

Они что, думают, что я буду вот это ихнее все…

В общем, сам стирал, сам в нем… А сюда – не…

У меня эта мужская стирка вот здесь. Они же жмакают… Пожмакал, пожмакал и вывесил на балкон…

Оно ж у них все одного цвета.

Потому что цветное, нецветное, джинсы, майки, платки, носки черные, сорочку белую – всё жмакают вместе.

И в этом результате он и ходит.

Все черно-голубое, и нос такой, и зубы, и волосы, и туфли.

Все в одном тоне.

В таком цвете только с балкона вниз головой.

Их, как самоубийц, в четыре раза больше женщин.

И живут в среднем на двадцать лет быстрее.

А непроходимость пищеварения!..

Он же сам себе варит.

А потом сам же не может переварить.

Была у одного.

Он в кастрюле что-то размешивал на большом огне…

Сейчас, говорит, суп будем есть.

Живет уже лет пять один.

Переходящий приз.

Раза три-четыре переходил из рук в руки.

Отсудил у кого-то за что-то комнату, и кастрюлю из черного алюминия. И сковороду, где еще картошка довоенная.

А духовку включил – сразу дым.

Там еще ничего не было, а дым столбом.

Гуся, говорит, тушил на Новый год.

– И как? – спрашиваю.

– Потушил, – говорит.

А меня привлекал супом из горохового концентрата.

– Что ж, – я говорю, – вы такой дикий… У вас пригорелым дымом от каждого угла…

– Сейчас устраним…

Из туалета притащил дезодорант, вначале углы опрыскал, потом себя, потом меня, чтоб все пахло одинаково.

Ну вы бы могли с этим гусем тушеным?..

Я не говорю «лечь»… Не надо перебивать… Я не говорю «лечь»…

Меня этот запах пригорелой сирени…

У него и концентрат пригорел.

А он как пиджак снял... Господи!..

В двух галстуках оказался. Один на спине, один на груди.

– Боже! – говорю. – Кто вас так?

Ну он забегал. Потом выпил и рассказывает.

Первый галстук он одел и вспомнил, что не брился.

Задвинул его на спину, чтоб побриться.

Побрился, видит – без галстука…

Ну достал из шкафа последний.

Хуже, что он свою наливочку предложил.

Ну… Он сам из чего-то гонит.

Дрожжи с кофием растворимым.

Потом туда, видимо, капает эту сирень, которой себя обдал.

Всё у него в этой сирени. И суп.

И это кашне…

Ну он же его намотал.

Я ж после супа задерживаться не стала.

– Что же, – говорю, – вы его не постираете?

– Как же, это же, – говорит, – ангорская шерсть. Еще от мамы.

Ему, наверное, лет шестьдесят…

Я про кашне.

– Как же, – говорит, – его ж стирать нельзя.

Да, конечно, теперь уже нельзя.

А джинсы эти с карманами накладными по три кармана на штанине... Нижний у пола.

Очень, говорит, удобно. Купишь курицу, картошки, лука – руки, говорит, свободны. Очень удобно...

Он, когда поели гороховый концентрат, предложил раздеться…

Но я как представила, какой он там внутри…

И эта постель…

Она у него прямо возле стола.

Чтоб поел – и туда, или наоборот: оттуда поел и опять туда.

Я у него спросила: «Что же ваша последняя жена вас ничему не научила?»

Он сказал, что она его научила обходиться без женщин…

– Что ж вы меня пригласили, если вы такой радостный и одинокий?..

– Да, – говорит, – как-то образ жизни надо менять.

– Так сначала меняйте, – говорю, – а потом приглашайте.

– Вы, – говорит, – мне очень нравитесь.

– И вы, – говорю, – мужчина приятный, только возле вас сильно много работать надо. Может, кому-нибудь это будет приятно. Пусть поработает, а я потом приду. Я не ревнивая.

Он говорит:

– Я, – говорит, – не могу, если кто-нибудь будет мои вещи переставлять. У меня всё в идеальном порядке. Вот наливочка… Вот к ней… Сейчас… Вот килечка… Вот… А вот рюмочка… Я порядок люблю.

– Так я же вижу. Всё у вас в порядке. Вы помните, где что лежит. Я перепутаю. Так что отпустите меня, ради Бога. И провожать не надо. Отдыхайте… А вообще, – говорю, – Григорий Михайлович, звоните. Может, встретимся. Я вас научу чего-то делать по-быстрому.

И ушла – красивая, гордая, но добрая.

Вот некоторые делают из меня одну.

А я и есть одна, но такая разная!..

* * *

Он стоял высокий, цветущий, весь в женщинах.

Потом осыпался.

Одна иссохшая сморщенная долго держалась на нем, но и ее сдуло…

Один…

И это всего лишь осень.

А впереди настоящие холода.

Но характер!

– Мы с вами год вместе провели. Вы помните? А прошлая зима, какой был дикий мороз – вы помните?

– Зиму помню, – скрипнул он, – вас не помню.

– Извините, – прошелестело внизу… – Я не думала, что за один сезон такие перемены…

– Что-что?

– Извините.

* * *

Я люблю тех, кому становится неловко.

Кто теряется и краснеет.

Кто лепечет от растерянности или молчит.

Не находит слов в ответ на очень четкое, конкретное обвинение в чем угодно.

Живые теплые люди.

Не лжецы, которые обладают хладнокровием, не бизнесмены, чередующие жестокость с неискренним весельем. Не женщины, потерявшие способность смущаться.

Так называемые девушки без комплексов.

Мы их видим на эмалированных экранах.

Звонкие, четкие, как будильники.

Девушки без комплексов.

Мужчины без названия.

Расплодились.

Население, не люди.

Вот такие превалируют, без комплексов, то есть без прикрас.

Ну ничего.

Искренность всегда ценилась.

А сегодня взлетела, как недвижимость.

Как ценность вечная.

Как… то, что ценят олигархи в других.

За что и платят.

Мы ж сами не добываем денег. Нам их платят.

Вот за это: за искренность, за правду, за какое-то уменье.

А мы берем за это.

Хоть какая-то оценка.

Владику Петухову!

Я должен рассказать, как с твоей помощью, Владислав Сергеевич, я впервые в жизни увидел капитализм.

Я побывал в нем.

Я чуть ли не пил в нем пиво.

Посредине Одессы.

В получасе от дома.

– Вам какое? – спросили меня. – У нас восемь сортов.

И я обиделся.

Они не имели права ставить меня в неловкое положение.

Я и так в нем находился всю жизнь.

Разве есть пиво, кроме пива? Есть, оказывается, есть. А эти магазины. Эти меха. Эти бриллианты. Эти шубы, раскинутые по паркету где-то посредине Одессы. Где-то в 79-м или 80-м году.

Я хотел крикнуть: «Да здравствует Советский Союз! Смерть провокаторам!» Но ты шепнул: «Без эмоций». И я, шатаясь, побрел среди всех этих людей, жрущих тропические фрукты глубокой осенью в Одессе, где заканчивался сезон болгарского перца и начинался сезон мороженой картошки.

Они жрали свои фрукты.

Они смотрели свое кино.

От них пахло Фицджеральдом и Хемингуэем.

И только я, талантливый и неумолимый, в носках и босоножках среди шортов и золотых часов, шмаркал носом, стесняясь достать носовой платок.

Потом достал его в виде комка и вытер-таки, расцарапав лицо.

Я застегнул плотнее сорочку имени Воровского, чтоб скрыть майку трикотажного объединения «Большевик», и побрел дальше по всем восьми шикарным этажам лайнера «Максим Горький», зашедшего в Одессу на 12 часов с немцами ФРГ, куда я, невыездной с детства, через закрытую границу, с помощью моего тайного друга, бывшего секретаря ВЛКСМ ОИИМФ, а ныне начальника пассажирского флота, проник.

Проник и умер.

И ты мне сказал: «Иди по барам, ешь и пей что хочешь, только говори: “Я гость капитана!”» И ушел.

А я остался.

Я пил и раньше.

Я много пил.

Но что я пил?

Портвейн с конфетой.

Пиво-пышарс с вяленым бычком.

И синюю водяру цвета синих баб в голубых трико ниже колен, трясущихся со мной в очереди.

Я, гость капитана с легким несварением от котлет столовой № 6 по улице Чижикова, состав которых еще долго будет предметом пристального изучения ученых, а сама котлета на аукционе «Сотби» уйдет за большие деньги.

Что я знал, кроме этих котлет и вечнозамороженных пельменей Слуцкого завода кожзаменителей? Колбасу, употреблявшуюся с той туалетной бумагой, из которой она состояла?

Что шло в запивку?

Лимонад «Дюшес», который тоже улетит сегодня в «Сотби».

Что я носил?

Пальто, перелицованное из шинели.

Нам всем хватало на обмундирование, а на одежду не хватало.

Высшим достижением кулинарии для меня были оладьи со сметаной в столовой второго участка порта и бульон из крылышка курочки моей мамы.

Да, Владислав Сергеевич, как гость капитана, сдерживая эмоции, чтобы не выдать вас, я ничего не мог заказать.

Я только шептал: «Вы знаете, я гость капитана».

– Ну, – спрашивали меня, – что будете пить?

– Ничего, – шептал я, – я гость капитана.

– И чего вам налить?

– Ничего, – говорил я, – я гость капитана.

– Может, хотите что-то заказать?

И меню на английском, который я не понимал с детства. Что заказать? Вокруг чужие люди. Мы-то всегда ели только среди своих.

– Что будете кушать?

– Что? – От голода сводило живот. – Вот эти орешки, я гость капитана.

И я стал жевать какие-то лопнувшие орешки, не ощущая вкуса из-за скорлупы.

– Может, с пивом? – спросили меня.

– Нет, – и жевал орехи. Откуда я знаю, каким пивом у них это запивают.

Икая от соли, зашел в ювелирный.

– Я гость капитана.

– Что вас интересует?

– Ничего.

– Может быть, вот эти часы?

– Что вы, – сказал я, – я гость капитана.

Впервые ко мне приставали, чтобы я что-то купил. Это был высший стыд. Тут всем выкатили какие-то колючие фрукты. Я схватил одну. Или одно. Или один. И почувствовал себя вором, как чувствовал всегда, когда ел.

– Вы гость капитана, садитесь за стол, вам подадут.

– Нет, я здесь.

Я дожевал в углу. Корки сунул в карман. И пошел искать Петухова.

Ввиду полной невозможности дальнейшего пребывания в капитализме, ввиду униженности, незнания сортов пива и колбас, я попросил вывести меня обратно за борт, где и остался с наслаждением в общественном туалете морвокзала среди посетителей ресторана, многие из которых мочились, уже не расстегиваясь.

Я был среди своих... Среди своих я был недолго. Я стал сатириком.

Спасибо вам, Владислав Сергеевич, за первую экскурсию во враждебный мир, борьбу с которым мы с вашей помощью, слава Богу, проиграли.

Эльдару Рязанову

Эльдар Александрович!

Не знаю, что-то есть в нашей жизни, в этой пыли, в этой грязи такое очаровательное, такое приятное, что вызывает тоску по Родине прямо у живущих в ней.

Сегодняшняя жизнь – для всех загадка.

Всё странно.

Всё непонятно.

А посередине живем мы.

Смотрим вокруг глазами идиота.

Вроде нравится… Авто, магазины, огни, дома...

Но мат, но порнуха, но грязь…

Мы никогда не знали, что у мужчин и женщин главное – тело.

Даже не глаза – а задница.

Ну, коли сегодня мозги не главное – население как-то отошло в сторону.

Как-то свежим дыханием и торчащей грудью мы никогда не отличались.

Если что-то торчало за пазухой – это был ворованный водопроводный кран или банка кофе.

Так что по красоте тела мы здорово в стороне.

У нас вот это: образование… Потом литература… Потом наука…

А нам неожиданно замерили талию и таз.

А перхоть, а прокладки, а «бленд-а-мед» – все, чтобы выглядеть, и ничего, чтобы соображать.

И в фильмах подробно – как проломить голову, и ничего – чтобы ее наполнить.

Как-то уж сильно больно мы не нужны.

Приходи, смотри, купи, звони.

От этой жизни в виде водорослей мы тупеем со скоростью сто человек за передачу.

И тихо смотрим на буйство красок вокруг.

Может, сейчас не наше время?

А когда оно было нашим?

Прежде – Советская власть.

Ныне – Рекламная власть.

Все тебе говорят, что делать, что носить, куда ходить.

Ну хорошо, с их помощью мы от перхоти избавились и кончики волос у нас мягкие.

Как-то не хотелось бы считать это смыслом жизни.

Добиться нашей сельской труженице размеров 90–60–90 при ватнике и сапогах?

И это все для кого?

Для мужа нашего?

Да у него самого 30 на 20 на 28, имея в виду глубину мысли и широту души.

Так что когда еще нам светит быть принятыми в европейских домах, даже без перхоти и с душистым дыханием.

В общем, жить мы среди мюзиклов и «дьюти фри» живем, но как-то потерянно.

Всё ищем, ищем свое место и не можем никак отыскать.

Здорово все-таки нас приучили не думать о себе.

То время кончилось.

Язык кино и Чикаго стал переводим.

Мы уже знаем, что такое убивающий гангстер и преуспевающий адвокат.

Мы еще не знаем, что такое завод Форда и Катерпиллера, но хорошо знаем, что такое доллар и ищем, ищем и находим понемногу, входя в этот мир с недоверием и удивлением.

И судорожно, как деревенский мальчик, держим свой фанерный чемоданчик, где среди самого необходимого – две-три книги Булгакова, два куска мыла, одна зубная щетка, две песни Окуджавы, три песни Высоцкого и три картины Эльдара Рязанова.

И, может быть, несколько строк автора этих строк.

Целую, жду, пишу.

* * *

У меня открыты окна, двери.

Тепло-прохладно.

Солнечно.

Темно-сине.

Желто-зелено.

Светло-голубо.

Шумит все синее.

Тихо дышит голубое.

Шелестит желто-зеленое.

Четырнадцатое сентября.

Двое сидят в воде.

Двадцать на берегу.

Тепло, если не ветер.

Ветер прохладный.

Люди прохладные.

Птицы прохладные.

Рыбы холодные.

Все теплое уходит ниже.

Чем ниже, тем теплее.

Тем жарче.

Потом прохладнее и совсем холодно совсем внизу.

Если бы люди не старели, был бы запрет на появление новых.

Вы на это пойдете?

Я на это не пойду.

Буду стареть.

Я от нового хорошего не жду.

Но все ждут…

Пусть появляется.

Мы исчезнем.

Культурный слой должен расти телами и текстами.

От нас останутся веселые размышления, мобильные телефоны, теракты и Интернет.

Немало.

Нам досталось телевидение, авиация, памперсы и Голливуд.

Тоже неплохо.

Предыдущим – паровозы, телефоны, «Титаник» и Толстой.

Нет, нет. Очень неплохо.

Слой от слоя не отставать!

Примите и прощайте.

Прощайте и примите.

Без шума и суеты.

Без речей и завещаний.

Летайте.

Включайте.

Читайте.

Пользуйтесь.

Теперь это ваше.

Общество придает значение видимости.

У человека: автомобильные права, паспорт, диплом, удостоверение, членский билет, таможенная декларация, свидетельство о браке и куча всего.

А нужна только справка о состоянии здоровья.

И то устная.

Все остальное не соответствует действительности.

Он испытал в жизни две любви.

Один раз отчаянно.

Второй – чуть глуше.

В первый раз девушку двадцати пяти.

Второй раз женщину тридцати двух.

И снова ту же.

Физически жизнь строится очень просто. Вначале тело заменяет мозги, потом мозги заменяют тело.

Вначале мы нуждаемся в страсти.

Потом в любви.

Потом в заботе.

Как бы вам сказать…

Она была ему не полностью верна.

Наши мысли – гул.

Наш протест – инфаркт.

Сидеть начеку и лежать насмерть.

Атаковать врага из больницы.

Убивать его своей смертью.

Расшатать его своим параличом.

А сейчас что затеяли, чтоб обратить на себя внимание – умирают молодыми!

Задача, люди, жить не лучше, а дольше.

Ей, конечно, достается.

Кто может выдержать такой характер – склочен, плаксив, жаден, скуп, прожорлив, болезнен.

Плюс мнителен.

Плюс без вкуса.

Плюс без внешности.

Плюс требует утешения.

По всем, по всем вопросам.

Как это можно выдержать?

Выдержать такое невозможно.

И она на это плюет.

Мы все занимаемся политической деятельностью.

Но в домашних условиях и между собой.

Она кричала и плакала.

– Какие вы, мужчины, все одинаковые – и отец, и брат, и ты. Вы все говорите одно и то же: не бросай незастеленную постель, не оставляй грязную посуду, не ешь семечки в постели, не бросай одежду посреди комнаты. Не оставляй мусор на ночь. Вы все такие одинаковые. И ты уже, казалось бы, в Москве, уже культурный человек – и то же самое.

Он пил и говорил:

– Миша, я женюсь только на той, что покончит с собой либо сразу, либо чуточку до моей смерти.

Но прежде всего свою основную линию мы проведем немедленно – мы выпьем.

– Гриша, ты куда?

– Нет, я иду домой.

Странный. То у него две женщины в серебристых пальто. То он ест шоколад – одну плитку за другой.

Абсолютное одиночество – это когда уже нет тех, кто тебя не понимает.

А чтоб поговорить, надо долго лететь на большом многомоторном самолете.

Как нерушимо соблюдается равновесие в нашей жизни.

Сейчас, когда столько всего в магазинах, – стало не хватать взгляда, слова, тайного рукопожатия, чего было так много, когда не хватало еды и одежды.

Снова очереди – чтоб подойти к другу.

Кто это все распределяет?

Почему они не ошибаются?

И почему люди сами ничего сделать не могут?

Она:

– Хочешь, я помолчу? Поверь мне, я еще никому этого не предлагала.

Друзья! Всё, я наливать уже не могу. Руки дрожат. Только солить, перчить и взбалтывать.

Внимание!

Перестал давать отзывы о собратьях.

Скажу «не нравится», пишут «зависть».

Скажу «нравится», пишут «зависть».

Пишите, братья, выступайте.

Я умолкаю.

Мое первое хобби – вкусно поесть за обедом.

Второе – хорошо поспать после него.

Третье – разобраться в первых двух ощущениях.

И вот я счастлив.

И вот некому об этом сказать.

Попробуйте жить, имея вместо рук – ручки, вместо ног – ножки, вместо губ – губки. Прямо не знаешь, как это все оперировать.

Я старый холостяк.

Я знаю, как без стирки обходиться.

В сорочке, кальсонах, носках посыпаешь себя стиральным порошком и становишься под горячий душ.

Намыливаешься.

Трешь все мочалкой, поливаешь, споласкиваешь и выходишь – сам чистый, и они все чистые.

Очень маленькие трагедии

Ночная жизнь

Темная ночь в семье.

Муж приходит очень поздно.

В темноте ложится.

Из-под кровати вылезает кто-то и исчезает.

Дочь старшая долго возилась под дверью и пришла еще позже.

По ту сторону окна на веревке кто-то сверху спускается.

Ему говорят: «Тсс!» – и он ползет обратно. Спрашивает, когда первый троллейбус, и начинает одеваться, роняя на нижний балкон туфли.

Из шкафа вылезает кто-то.

Туда тут же заползает пара.

Маленький мальчик не может пописать, ходит с горшком, стучится.

К утру приходит сын и, не раздеваясь, сразу садится завтракать.

Баба Яга

Звонок в шесть часов утра.

Я снимаю трубку.

– Позовите, пожалуйста, Бабу Ягу.

– Что? Кто? Какого дьявола?!

– Нет-нет, дьявола не нужно. Именно Бабу Ягу.

– Это кто звонит?

– Это Баба Яга? Это мама одного нехорошего мальчика.

– Эй, это кто? Чего? Какая мама, какого мальчика?

– У меня мальчик балуется. Звать Сёмочка. Это Баба Яга?

– Какая тебе Баба Яга! У вас что там, мозги повылетали? Я артист. Я только лег.

– Это Баба Яга? Как хорошо, что вы сразу взяли трубку.

– Да. Это я взял трубку. Я забыл отключить телефон. И вы меня наказали тут же! Тут же!

– Здравствуй, Баба Яга.

– Чтоб ты перевернулась! Я сейчас положу!..

– Не кладите, пожалуйста, трубку, Баба Яга. Мальчик капризничает, не хочет кушать, балуется. Он очень избалован, Баба Яга, он черной краской разрисовал белые стены. Мы не можем смыть. Он развинтил настольную лампу, а папа включил – папу ударило, папа лежит...

– Вот пусть током ударенный папа им и занимается. Я артист. Я не сплю ночами. Я принял снотворное.

– Алло, Баба Яга…

– Еще раз так назовешь…

– Баба Яга! Прошу тебя, поговори с Сёмочкой…

– Я его, паскудника, по стене размажу.

– Да-да, вот-вот…

– Что «вот-вот»?

– Вот это и скажи ему, Баба Яга.

– Чего это вы в шесть утра не спите, как все нормальные? Воскресенье...

– Вот-вот. Я даю ему трубку.

– Постой, постой! Если я ему два слова скажу, он весь год говорить не сможет, я за то, что вы меня разбудили, прокляну всю его молодую жизнь, и мать его, и отца его, и семью его.

– Вот-вот. Я ему даю трубку.

– Чтоб ты сдох, придурок! Я тебе рожу переверну и на задницу надену! Ты у меня по утрам не то что порядочных людей, ты своей мамы будешь бояться. Ты всех людей будешь избегать.

– Это Баба Яга?!.

– Чтоб ты сдох, идиот! Я тебе все твои вонючие ручонки повыдергиваю!

– Это Баба Яга?!.

– Ты что, не слышишь, подонок? Иди, сволочь, петухом работай в курятнике, а не буди артиста, кретин поганый. Артист спит днем. У артиста рассвет в три часа дня.

– Тетя, так вы Баба Яга?

– Артист полнокровно живет только ночью, гаденыш мелкий.

– Тетя Яга…

– Какая я тебе «тетя», подонок? Посмотрел бы ты на мое лицо. У меня борода с тебя, показать?

– Нет! Нет! Не надо!

– Не надо? А кто будет смотреть? Почему все мне достается? Посмей еще кого-нибудь разбудить, крыса однозубая. У тебя свисток есть?

– Да.

– Знаешь, куда я тебе его вставлю? Во сне будешь свистеть. Сам себя будешь будить свистом. Минуты спать не будешь. Дернешься и свистнешь! Не трожь артиста, обглодыш! Артист – существо возвышенное, и если вломит один раз – всю жизнь отхаркиваться будешь. Иди реви к маме! Не реви мне в ухо!

– Ой, это я, мамина Сёма, то есть Сёмина мама. Спасибо, Баба Яга, не знаю, что вы ему сказали, он в угол забился.

– Там ему и место. Забейся тоже. Все углы забейте.

– Нас трое.

– Котом своим забейте.

– Спасибо, Баба Яга.

– Свою маму в угол забей, мамина Сёма. Кто тебе мой номер дал?

– Я случайно набрала, но я никогда не видела Сёму таким тихим. Можно я буду звонить вам по утрам?

– Стой! Стой! Мамина Сёма, дай свой телефон, у меня тоже проблемы есть...

Больничный коридор

Две медсестры

– Вы такая нервная.

– Я не нервная!

– Нет, вы нервная!

– Я не нервная!

– Вы нервная!

– А вы не нервная?

– Я не нервная.

– А чего же вы кричите?

– Я кричу?

– Да, вы кричите!

– Я кричу?

– Вот вы кричите!

– Я… кричу?

– Вот-вот-вот кричите! И всё!

– Это вы с криком меня спросили. Вы просто крикнули, что я кричу. Жутким криком крикнули.

– Я не крикнула.

– А чего же я вздрогнула?

– Потому что вы нервная.

– Это я нервная?

– Да, вы нервная. Вы вздрагиваете даже в темноте. Вы издерганная и истеричная.

– Это потому что вы кричите.

– А я вот сейчас шепотом: «Вы нервная. Как собака-шпиц».

– И я шепотом: «Я не нервная. А ты нервная. Как жеребец на переезде, куриный помёт».

– Ты меня на «ты»?

– А на что еще тебя? Кто еще тебе «ты» скажет? Кроме меня шепотом правду в рожу-мать?

– Видите, вы сами себя заводите. Вы – псих-канцероген.

– А хочешь, я вцеплюсь тебе в волосы, что на роже твоей растут?

– Нет.

– Почему?

– Ты спросила. Я ответила.

– Тогда я тебе вырву нос.

– А я тебе выдавлю глаз.

– Ты кричишь?

– Нет… Просто выдавлю, и всё.

– Даже дотронуться не успеешь, психованная клизма.

– Это я клизма?

– Психованная! Посмотри в зеркало. Если доживешь до него. Что ты увидишь? Рожа красная. Шея как аккордеон. Зубы шатаются, как клавиши.

– Зачем же мне в зеркало смотреть? Вот оно передо мной. Клизма психованная развесная. Патлы торчат, нос облез, изо рта разит болотом. Зубов сейчас не будет.

– Тебя когда в последний раз стулом огревали?

– Была одна покойница. Увлеклась. Всем классом хоронили.

– Вторая будет. Сейчас будет. Вот я сейчас на твоей роже большое удовольствие получу.

– Только дотронься – вырву педикюр. Вот, смотри.

– Та!

– Та!

– Та!

– Та!

– Та!

– Та. А-а-а-а-а-а-а!

– И это всё?!

– Нет.

– Та-та-та-та! Вот теперь всё.

– Нет, не всё! Та-та-та! Вот теперь всё!

– Ошибаешь… Та-та-та… Вот где всё! Вот где всё!

– Нет – вот где, вот где, вот где!

– За всё! За ведро, за два матраца и вот это за низкую температуру в коридоре. Да и за седуксен из реанимации! Эх!

– А-а-а-а…

– За перевязочные материалы. Эх!

– А-а-а-а…

– За физраствор!

– А-а-а-а…

– Вот теперь всё!

– Ошибаешься… Эх! Эх! Вот где всё! Вот где всё!.

Входит врач с санитаром:

– Давай в перевязочную. Веди их. Только халаты с них сними. Уже третья драка. Правда, они друг друга перевязывают. Так что мы не вмешиваемся. Очень опытные работники.

Всю жизнь в ресторане

Вы говорите, тридцать лет в «Аэрофлоте».

А представьте – всю жизнь работать в ресторане.

Бегать то быстро, то медленно.

Говорить то тихо, то крикливо, то вежливо, то матом.

Подавать, убирать, подавать.

Вытирать, разливать, поливать.

Трясти, выбивать, стирать.

Считать, подставлять, принимать.

Убеждать, убирать, закрывать.

Не сидеть, не вставать, не лежать.

На ногах, на ногах, на ногах.

В выходной ходить в другой ресторан и там издеваться над официантами.

Воспоминание

– Вы будете жить у нас только до тринадцатого, – объявила нам администратор.

Мы, надеясь на что-то, вселились.

Двенадцатого нам принесли извещение, что завтра утром мы должны покинуть гостиницу.

С утра мы сели за телефон.

С утра мы развили судорожную деятельность.

Через мужа знакомой договорились с инженером соседнего ресторана о том, что он пойдет к нашему директору и будет его уговаривать.

Инженер сказал:

– Понимаете, ему сейчас трудно. Понимаете почему? У него же делегаты. Но два этажа у него как раз будут свободны. Но от этого еще трудней. Понимаете почему? Потому что начальство велит ему вселять своих. А куда? У него всего два этажа. Лучше бы их вообще не было. Понимаете? А они знать ничего не хотят. «Давай моих». Понимаете? Я зайду к нему, вы здесь постойте.

Через час он вышел.

– Вы надолго хотите?

– Дней на десять.

Через час он вышел.

– Вы где, в шестьсот третьем?

– В шестьсот двадцать третьем.

Через два часа он вышел.

– С ним надо еще выпить. Купите все и зайдите.

Мы купили и зашли.

Выпили. Поцеловались. Познакомились.

– Живите у нас. Все в порядке. Я сказал!

Дыша благословенным перегаром, мы втиснулись в окошко администратора.

– Мы хотим заплатить. Леонтий Михайлович вам говорил?

– Ничего он мне не говорил. Вы выселяетесь.

К концу дня мы нашли директора.

– Как же? Она говорит: «Выселяйтесь». Вы ей не сказали?

– Живите, живите. Мы вас трогать не будем.

День мы прожили.

На следующий день была суббота. Мы пытались оплатить.

– Вы из какого номера? Шестьсот третьего?

– Шестьсот двадцать третьего.

– Вы выселяетесь!

– Так как же? Директор нам говорил, что он вам говорил...

– Ничего он нам не говорил. Сегодня суббота. Он уже ушел домой. А вы выселяетесь. Собирайте вещи. Вы давно выселены.

– Так как же? Куда же мы пойдем?

– Всё! Кончено!

Мы узнали фамилию директора. Узнали его адрес. Но на поездку к нему не было сил и желания пить. Пусть выселяют. Куда идти? Пошли в кино. К вечеру вернулись… Живем… Утром живем... Пошли платить.

– Никакой оплаты. Вы выселяетесь.

Вернулись… Живем… Не платим… Живем… Командировка кончилась... Пошли платить. Нам сказали, что мы выселены еще с тринадцатого числа.

Мы уехали.

Социализм…

Воспоминание-2

– Ребята! У нас проблема. Кто пригласил ее на свадьбу? Зинаиду, бывшего администратора гостиницы? Она, оказывается, теперь пьет еще больше и пьянеет еще раньше. Она уже набралась. Надо ее выключить. Я чувствую, у нас проблемы.

Зинаида:

– Что ты шепчешь? Ты вообще должен мне руки целовать.

– За что?

– За то, что я молчу. Нет, кого у меня в гостинице не было, так это Виктора. Виктор здесь?.. Его нет?.. Так вот, и он у меня был. Мамочки мои... Но я молчу. Сначала они делали вид, что меня нет. Потом они делали вид, что меня не знают.

– Зинаида, ну что ты.

– Не надо делать вид, Игорь. Ты тогда был большой начальник. Ты и сейчас. Ребята, ну что мы, незнакомы, что ли?

– Зинаида, ну помолчи. Ну кто тебя пригласил? Ну ты отдыхаешь – отдыхай. Какая сволочь ее пригласила?

– Так, комсомольцы, что это за выражение «помолчи»?! Теперь свобода слова. Ты-то чего беснуешься, Петрович? Я и сейчас твоей жены не знаю. Я уверена, что ты был с ней... Он же с вами был?.. А с кем? Темно-зеленое платье с опушкой из белки – было у вас такое платье?.. Вот... Вот она с тобой и была... А с кем?.. Постой. А ты не путаешь, Петрович?.. Как, ты с ней у нас не был?.. Тихо, ребята! А с кем она была?.. Разве не с тобой?!. Ладно, гуляем. Я всех рада видеть... Особенно этого. Вот кто у нас душу отводил... Вот кто телом крепкий, душой мягкий! Да, товарищ Ерофеев Андрей Петрович. Не Андрей Петрович Ерофеев, а Ерофеев Андрей Петрович. Разница страшная, кто понимает.

– Ребята, кто ее привел? Я его повешу.

– Да молчу, молчу! Он точно с женой был. Мы глаз на нее не поднимали. Я в темных очках, он в темных очках, она в темных очках... Но так, очертания видны!.. Манекенщица, да? Фигурка точеная. Жена, конечно. У такого человека! Что с пузом и задом в гостиницу возить?!

– Зинаида, заткнись!

– Да молчу. Но вот кого я действительно рада видеть – вот этого! Сережку! Вот у кого паспорт просрочен... А мы же прописываем... Мы же москвичей не имели права. Но я его любила. Ты единственный, кому бы я в ключе отказала. Переживала. А он с этой... Да молчу... Такая клизма. Зад выше головы... Кто?.. Она? Здесь?.. Это жена здесь. А той же нет. Я думала, кого он к нам привел? Я хоть и член партии, но я бы ее заменила. Где ты ее взял? Она что, брилась в ванной?

– Ребята!

– Все, молчу! Молчу! Сколько они женаты?.. Десять лет. Ну, значит, это было одиннадцать лет назад, не, десять с половиной. Все... Ах они двенадцать лет женаты...

– Зинаида Максимовна! Хватит. И память у вас слабеет. Вы уже и лица путаете.

– Путаю, да. Страшно путаю. Вот у тебя паспорт XI римские, АК № 567125. Выдан 3-м отделением милиции Черемушкинского района.

– Да ладно, Зинаида!

– Ну тогда вначале мы к тебе милицию вызывали. Потом нас к тебе в милицию вызывали. Если бы не мы... Если бы мы сообщили на работу...

– Да ладно! Ну Зинаида, ну праздник сегодня. Ну ты что?

– Я и говорю. Ты бы до сих пор праздновал. Ну лет десять бы праздновал.

– Ну кто ее позвал? Ну можно что-то сделать?..

– Да я молчу. Разве я говорю? Это я молчу. Просто у вас скучновато. Вы какие-то напряженные все. А если бы я заговорила... Я б атмосферу разрядила. Мы б тут хохотали как зарезанные. Я же веселю вас. Вон он там сидит... Вон на том конце стола, тот с которым... Да не красней!

– Зинаида Максимовна. Это моя жена. Если ты... Я за себя не ручаюсь.

– Что ты торопишься? Я же молчу. Просто смешной случай. Он себе в номер обед заказал, правда, Косантин? Об этом обеде у нас легенды. Да я молчу... Чтоб одной порцией борща весь потолок...

– Зинаида!..

– А это пюре? На телевизоре, в телевизоре. В патроне вместо лампочки кусок отварного мяса прямо ввинчен. А лампочка, наоборот, в тарелке... в пюре... А в постели!.. Да молчу. Но чтоб такое в постели, я еще не видела... Убийство. В крови все. Компот вишневый, или ликер, или варенье... Или они кого-то обмазывали, или облизывали, а впечатление: зарезали. И нож столовый рядом. Тут же в этом джеме ложка и солонка. Убивали и солили... Шоколад рядом давили... Да нет, задом его так не вотрешь... Да, гуляли... Фужеры на пластинку. На ком остановится, того они и, условно говоря, целовали. Снизу клиент сразу съехал. На него натекло в трех местах. Они говорят – шампанское. Что мы, шампанское не знаем?..

– Ну Зинаида, ну уймись. Дайте мне к ней пройти!..

– А я чего, я молчу. Я в смысле – вот где был праздник! Гулять умели. Горничная сразу уволилась, сказала: ухожу санитаркой в сумасшедший дом, зарплата выше, а главное – чище. Да... Ни одного абажура непрожженного. В люстре окурок на высоте трех метров. В ванной только унитаз чистый – стерильный. Именно к нему никто не прикасался. А раковина! Как они туда... подсаживали друг друга, что ли? А чем расписывались на зеркале!.. Да какая там помада?!.

– Зинаида, ну такой срок прошел.

– Да, срок хороший. А мог быть еще больше.

– Дай я ее бутылкой прикончу!

– А что такое? Столько лет я молчала... А теперь все пишут мемуары... Каждый козел с книгой воспоминаний, и мне надо быстрей, пока живы все участники... Юрий Аркадьевич, как ты говорил: «Мы, евреи, тихие, Зинаидочка, мы непьющие. Мы всего боимся».

– Все, Зинаида, прекрати. Кто ее привел? Убить подонка.

– Да, тихие... Кто в этой стране тихий? Вышел в Кишиневе хлеба купить и через час из Москвы звонит: «У меня все в порядке, не волнуйся. Я тебя обожаю». Трубку клал и крестился – еврей.

– Так, ребята. Где она сейчас работает? Сообщим на работу. Пусть ее арестуют.

– Да на пенсии я, на пенсии. Сорок долларов в месяц. И все-таки было светлое пятно. Была у меня радость. Вот он, Леонард Эдуардович. Хотя по паспорту Григорий Яковлевич, VI БЕ № 351254 выдан 8 о/м Ленинграда 25 июля 1973 г. Такая чистота, такая деликатность. Так тихо в ресторане сидели с каким-то балетным пареньком из ансамбля сибирского танца. Этот его о чем-то просит, тот отказывается. Тишина. Покой. Даже не знаю, о чем они говорили. Я же не слушала. Ну про то, что это настоящие чувства и что это не сравнить с любовью к женщине. Что это гораздо выше. В общем, я ничего не слышала и ничего не поняла, да, Леонард?

– Цыц.

– Я ж сказала: я не поняла. Тот сказал: я не умею. Этот сказал: я тебя научу. Тот сказал: мне это не понравится, этот сказал: ты это полюбишь, только попробуй. Тот сказал: я голоден. Этот сказал: я тебя накормлю. Тот сказал: мне холодно. Этот сказал: я тебе куплю пальто. В общем, я не поняла, о чем они говорили, но тот стукнул кулаком. Эх, говорит, Ангара, мошкара!.. Ладно, ставь бутылку и веди. Дальше я не поняла. Этот отвечает: ты что? Ты что?.. Ты, говорит, что, хочешь ничего не чувствовать? Тот говорит: да! Этот говорит: я тебе не баба, в пьяном виде ты со мной не будешь! В пьяном, говорит, виде – это животные. Мне, говорит, такие чувства не нужны.

– Ложь, господа. Я только с женщинами... Заткнись!

– Заткнулась! Леонард ему купил часы в киоске, коробку духов, парфюм. Ладно, говорит тот, ну хоть потом бутылку поставишь? Потом, говорит этот, я тебя на ужин поведу в Эрмитаж и перстень бриллиантовый. За что, я так и не поняла. Взяли у меня ключ. Вот их портреты я бы у себя повесила. Лучшие жильцы всех времен и народов. Сколько раз им ключ давала. Хоть бы салфетку в номере сдвинули. Хоть бы покрывало откинули. Что они там? Как они там? Чем они там? Мы всей командой проверяли. Ниточка как лежала, так и лежит. Перышко специально положили. Даже ветром не сдуло. Движения воздуха не было. Не шевелились они там. Ни звука. Ни дуновения. И входили туда на глазах у всех. И выходили. Вот это любовь. Вот это чувство. Правда, Леонард?

– Не было этого.

– Конечно, не было. У меня ни одного доказательства, кроме записей в регистрации. Все, я больше на пенсии не сижу – я писать начинаю. Документальный роман. У меня же все документы, справки, все метрики. Мне в издательстве обещали 5000 у. е.

– Господа, скидываемся ей на аванс. Тут же, сейчас! Это терпеть нельзя и откладывать нельзя. Всё как в издательстве: за ненаписание такой-то от такого-то такого-то документального романа на столько-то листов под условным названием «Гостиница» такая-то получает от таких-то гонорар в шесть тысяч.

– В семь тысяч.

– В шесть с половиной тысяч.

– В семь с половиной тысяч.

– В семь.

– В восемь.

– Все! В восемь тысяч удавленных, то есть условленных единиц. В случае нарушения сволочью такой-то договора все коробки, асфальты, черепицы, заборы, паркеты, все, что приобрела на взятках и подарках за сдачу номеров без прописки, сообщая в органы ложь и непрерывно пьянствуя в каптерке у дежурных…

– Ребята, я же молчу.

– И мы молчим. Об этом и контракт.

Папа и сын

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю.

– А я тебя люблю больше.

– А я тебя еще больше.

– А я тебя еще больше.

– А я тебя еще и еще больше.

– А я тебя еще, еще и еще больше.

– Сейчас как дам по голове, – сказал сын.

Папа замолчал и вышел.

Переход детей в родители

Дочь и мать

Господи, постепенно дети переходят в родителей, родители в детей.

– Ну вот, мама, ты хотела в гости, вот мы пришли. Ну, разговаривайте. Ну, говори.

Только вы ей сладкое не давайте. Она ела сегодня. Ей нельзя. Она сейчас съест. Она не понимает. В каждом доме ей дают сладкое. Она ест. Она же не понимает.

А люди такие ужасные, особенно подруги ее: «На еще тортик, съешь коржик». О себе думают. Главное, чтоб выглядеть хорошо самим. А что я по ночам имею? Если бы они знали. И давление я имею у нее. И приступы удушья я имею у нее.

Нет!.. Я говорю: хватит. Она ела сегодня бублик. Хватит, нельзя мучное. Ну, она не понимает, а вы подкладываете. Уберите бублик.

Ей шестьдесят четыре. Этого что, мало? Мне этого хватает. Я говорю: она чай уже пила. Она сама не понимает.

Мама, не смей. Я весь февраль бегала к ней в больницу.

Не надо ей жареного. Выплюнь! Выплюнь сейчас же! Какая ты противная.

Фу! Не буду с тобой в гости ходить. Фу! Фу! Я сказала! Фу! Я сказала. Кому я сказала! Положь на тарелку.

Всё! Не для тебя! Пусть все жрут вокруг. А ты – фу! Фу! Я сказала! Брось вилку!

Отойди от стола! Брось сейчас же. Конечно, она будет есть все, что вы ей положили. Дома же ей этого не дают. Там она знает свое место!

Фу! Я сказала! Я кому сказала?! Заберите у нее эту рыбу. Рыбу ей вообще нельзя. Она так подавилась у своей подруги!.. Жаль, я не видела. Без меня пошла. Из дому выскочила. Вскочила в трамвай, а когда мы бросились – ищи-свищи.

Ну и они там наобедались. Завалилась чуть ли не в час ночи. Перегар изо рта. Пояс на туфлях. Женщина, называется. Я не хотела открывать. А пусть на улице ночует! Так она так билась в дверь. Так билась. Дети повыскакивали. Открываем – бабка пьяная, с цветком, с пивом, с таранкой. И давай сначала петь, а потом давай спать среди всех. Ну а наутро я все имела. Весь букет. Давление. Тошнота. Рвало ее. На дом рвало, на мебель, на родных, на город рвало. С тех пор без меня никуда. Или дома сиди, или со мной...

Нет! Нет! Слезы – платком, а рот – салфеткой. Ни черта не доходит. Слезы салфеткой, рот платком.

Кашляет в рукав. Рот так разевает, чтоб в зубе ковырять, что почки видны.

Передовиком была. Ни черта не знает. На унитазе сидеть не умеет. Ударница. Деньги ей не возвращают. Я ей кричу: «Где ты такую компанию нашла?» Не понимает даже, о чем кричу. Даже почему кричу, не понимает. А жить уже не научишь. Как не умела, так и живет.

Государству, которому всегда верить нельзя, верит. Людям верит. Компаниям верит.

«Я, – говорит, – в людях разбираюсь». Да. Пока их нет. Никто в людях не разбирается. Уж на что собака нюхом чует, а в каждом ошибается. К кому ни подойдет – все пнут.

Скольким она денег одалживала! А ей никто. Как от меня удрала – думала, поддержат. Денег дадут. Никто не дал.

Ну что? Мамка моя, кто-то дал тебе грош? Клавдия твоя золотая, куда ты бегала по субботам, что сказала?

Ну говори!..

Правильно. Дети у тебя есть, и сиди там.

Квартиру хотела продать свою ударницкую двухкомнатную. Аж тридцать два метра в обеих комнатах.

Без меня побежала, договорилась. Компанию себе подобрала.

Где эта компания теперь? Где эта квартира? Где этот нотариус? Где эта подруга? Попропадали с доверенностями, с завещаниями, с прописками.

Там теперь притон в ударницкой квартире. И ее никто не узнает.

Эта говорит: «Я хозяйка»...

Ну ложись, хозяйка, покажи, что умеешь, ударница труда...

Нет! Нет! Я говорю: салфеткой – рот! А слезы – платком! Вот. А в зубы когда щепкой, рот прикрывай!

Не тащи пальцем изо рта.

Отвернись!

Кашляешь – отвернись! Не кашляй на общество!

Ни черта не знает. Учишь, учишь...

Что мы с ней на Кипре имели! Из туалета не выходит. Воду не спускает. Стоит, кнопку ищет. Из душа сухая выходит. Не знает, где горячую воду включать. Спросить стесняется. Член горкома немытый. Из какой-то кружки себя поливает.

А арбуз как ест? Ой-ой! Весь Кипр сбегался.

Муж мой ей цепочку подарил. Чтоб что-то на ней было. Так она ее под матрац спрятала. А мы уже в аэропорт ехали, а она вспомнила, а ей плохо стало, а она не говорит, а она стесняется.

Уже думали, не дотянет до взлета.

Он сбегал, такую же купил. Сказал, что послал скоростное такси в гостиницу.

Наше спасение, что она всему верит. Если б не верила, разве они б ее в горком партии взяли?

Фу, я сказала!.. Вилку – в левой!

Сними руки со стола!

Вилку – в левой!

В левой – вилку!.. Значит, не можешь?

Значит, не ешь, пока не научишься.

Сын и отец

– Ну сынок, ну пожалуйста. Ну я очень прошу.

– Папа, прекрати! Я тебе сто раз давал ключ. Никуда я больше не пойду. И Таня никуда не пойдет. Нам надоело. Чересчур. Мы не можем по три раза в день гулять.

– Сынок, ну ты можешь давать мне ключ днем. Сынок, ну Вадим, ну дай мне ключ!

– Ну была бы хотя бы одна... Ну нельзя так. Каждый раз новая. Папа, перестань! Мы не будем тебя покрывать.

– Маме расскажешь?

– Да нет, просто дам ей второй ключ.

– Сынок, Вадим Петрович! Умоляю, я тут с двумя телками, такие продвинутые!..

– Ты что плетешь? Я твой сын.

– Ну и что? Испугал. Дай ключ, козел!

– Снимай хату. Хату снимай. Работать иди!

– Всё, наработался. Теперь вынь мне в месяц сорок долларов и положь. Гуляю.

– На сорок?

– Да, на сорок.

– А если я тебе не дам?

– На алименты подам. Ну, короче, Петрович, давай. Я б себе давно завел дубликат... Там хитроватый заусенец.

– Второй замок врублю. Хватит тебе на рассвете заваливаться. Самый сон – и тут ты в перьях, в помете, в окне… Я тебе сказал: заканчивай! Ты же в молодости так не бегал.

– Так сейчас жизнь совсем другая: женщины с ума посходили. Им чем старше, тем лучше. Слушай, они совсем не выдерживают материальных затруднений. Конечно, им есть что предложить. Но в таком количестве… И явно ниже себестоимости. Я стал поклонником рыночной экономики. Ты же меня знаешь, я долго был за большевиков. Но я им, сукам, аморалку простить не могу. Все эти разборки на партбюро: кто с кем спал… Импотенты проклятые. Аж слюни текли.

– А ты?

– И я. Я тоже живой был. Конечно интересно. Поймаешь и разбираешь. Сволочь я был, Петрович. Я, сынок мой обеспеченный Вадим Петрович, вычеркиваю сорок лет, как из тюрьмы, как со срока. Мне сейчас двадцать один год, цыпленок мой орлиный. Ты от орла произошел. Двадцать один год. Если б тогда были такие презервативы, мы б с тобой не разговаривали. Ты б меня не знал. То есть лучшего в своей торговой жизни ты б не видел.

– Так я, батяня, тут смотрю, вы все раздухарились.

– Ты, сынок, метро видел? А родник? А ветер? А спиртоводочный завод? Что их объединяет? Не останавливаются ни-ко-гда. Ты видел людей, что из лагерей пришли в 54-м? Вот люди пришли! Из тюрем! В семьдесят – как в двадцать восемь.

Любовь же дозой отмерена. Ей все равно, что ты с нее начнешь, что ты ею закончишь. Когда ты эту дозу израсходуешь – ей все равно. Любви. Счастью. Коленям, истертым от росистой молодой травы. Как она эти колени целовала!..

А я тебе скажу, сынок, большевики – они забрали в тюрьмы импотентов, а выпустили мужиков.

Они им накопили.

И нам всем, которых в партбюро набрали. Но женщин, конечно, исказили машинным маслом, мозолями, шпалами, опоками… Через партбюро мужей искать?

Короче, Петрович, это все поэзия. Я вчера с двумя телками забрел к одному товарищу по партии.

– Ты что? Ты куда? Ты что мою фамилию позоришь?!

– Он еще меня помнит по моей.

Слушай. Ну он в этом обкомовском доме на Тенистой.

Я ему говорю: «Петр Иванович, идите погуляйте. Оставьте нас. Вот вам ключ от вашего подъезда».

Ну слушай, он когда палку взял, очки надел – там 50 диоптрий, приближающих встречный транспорт… А от его рыка вся область тряслась. Куда, я думаю, он пойдет? В этих очках, как с биноклем на мостовой. Собьют. «Ладно, – говорю, – Петр Иванович, берите телку, посидите в прихожей». – «Что я там увижу!..». – «Ну потрогайте. Это вам подарок от первичной партийной ячейки».

Вот где его судьба незавидная. Сгорел на работе. Зерновые поднимал. И больше ничего не поднимал…

Они там сидели… Она что-то хихикала. Он рыкал. Ну, потом рассказал ей, кем он был. И все!

А он все еще страшный, даже через закрытую дверь. Умели кадры подбирать.

Я ему говорю: «Петр Иванович, если эта не подошла, я вам еще пятерых вызову из фирмы “Сосульки”». – «Да нет, – говорит, – у нас с ней откровенный разговор был. Она меня на выборах поддержит. Ей моя кандидатура понравилась». – «Так может, она в темноте ее не разглядела?» – «Нет-нет, все в порядке».

Политик он, мамочка, большой. Но просил, сука, без предварительного звонка больше не приходить. Такая сволочь. Выключить свет сил не имеет, а без предварительного звонка…

– Так ты все, что я тебе даю, на женщин спускаешь?

– Их, курочек, инвестирую. Им даю ссуды твои безутешные, безвозвратные. Распределяю твой доход. Ты бы видел их личики!.. Тоже, правда, безвозвратные. Но как они сияют, уходя. Это лучший визит – приходишь несчастный, счастливый уходишь.

Не выносят они материальных затруднений и грубой работы в порту.

Как мы их здорово учили строить, прокладывать, перегружать, а чуть отпустили – все у филармонии собрались.

– А там же биржа, отец.

– Да, биржа легкого труда и приятного поведения. И я там под именем Пантелеймон – веселый мастер эпизодов и околесиц. «Старый ящур ищет молодую сибирскую язву».

Они, оказывается, за деньги любят так же.

Не все равно – она за деньги выйдет замуж или за деньги переспит. Сила чувств одна и та же, а сумма делится соответственно.

– Папа, ключ я тебе не дам. Ты знаешь, мое сыновье слово твердое. Я тебе, старый бесенок, на номерок подброшу. В гостинице.

– И на горничную, чтоб не убирала. Мне главное, чтоб не убирала. Тогда у меня силы не убавляются. А в убранном – как все заново. Как в первый раз.

А можно – я с оркестром в номере? Копейки стоит. А ужин при свечах? При дамах, при оркестре?

– Ну на первый раз.

– Ну на первый раз. А провожаем под FM 106,5, увеселяющая классика, утяжеленный рок, толковый запоздалый секс.

– Отец, чтоб ты знал: никто и никогда не будет любить тебя так, как я. Береги меня.

– Вы, дети, должны трудиться, чтобы мы, родители, могли наслаждаться бурной старостью. За бурную старость!

Отъезд в другой город

Старички-супруги на перроне перед отъездом.

Он. Билеты у тебя? Квитанция у меня. Деньги у тебя? Паспорта у меня. Ключи у тебя? Номерки у меня. Где паспорта, паспорта где?

Она. У меня.

Он. Очки, очки?

Она. У меня.

Он. Мои, мои?

Она. У меня. Все очки у меня.

Он. А паспорта?

Она. Паспорта у тебя.

Он. Да… У меня. А билеты?

Она. Билеты у меня.

Он. Проверь.

Она. Проверяла. А деньги?

Он. Деньги у тебя.

Она. Нет! Нет у меня.

Он. Ну значит, у меня. Да. Вот у меня. А ключи, ключи где?

Она. У меня.

Он. А газеты? Газеты?

Она. У тебя.

Он. Где?! Где?! Я без них...

Она. Вот.

Он. Есть… Так, теперь адреса… Где адрес Бориса?

Она. У тебя.

Он. У меня нет.

Она. Значит, у меня… Постой, у меня нет…

Он. И у меня нет... Куда же мы едем?.. А его телефон у тебя?

Она. У тебя. У меня ничего нет.

Он. У меня?.. Постой… Ты же записала.

Она. У меня нет. Он у тебя.

Он. У меня?.. У меня нет!..

Она. Как у тебя нет?

Он. У меня нет. У меня нет. Я ничего не писал. У меня ничего нет. Куда мы едем? Мы выйдем на перрон, и нас арестуют. У нас нет ни адреса, ни телефона. Мы пропадем!

Она. Поищи в боковом кармане.

Он. Там нет. Я смотрю, вот я смотрю, тут ничего нет. Вот пенсионная книжка, вот паспорта – и никаких телефонов.

Всё, домой! Искать! Поезд уйдет! Мы пропали!

Она. Посмотри среди газет.

Он. Всё, пропали. Поехали домой. Кому мы нужны? К чертовой матери эту жизнь. Эту голову. Эту поездку… Есть!

Она. Что?

Он. Телефон и адрес.

Я не могу, я все помнил, я знал наизусть «Муху-Цокотуху», я решал в уме сложнейшие задачи, я играл в шахматы вслепую... Где ключи?

Она. У меня.

Он. Плащ?

Она. Здесь.

Он. А часы, часы?

Она. У тебя на руке.

Он. Все забывал сказать. Я тебя люблю… Очки, очки?

Она. У меня.

Он. Куда я без тебя? Кому я нужен? Сода?

Она. Здесь, здесь. С продуктами.

Он. Паспорта?

Она. У тебя.

Он. Деньги?

Она. У меня. Ложись… Попробуй уснуть.

Он. Снотворное?

Она. В лекарствах.

Он. Очки?

Она. У меня.

Он. Билеты?

Она. Мы уже едем.

Он. Газеты?

Она. На полке.

Он. Валокордин?

Она. Вот.

Он. Все… Где сон? Сон где?..

Что возмущает и от чего возмущаются

Где-то в 82-м году я въехал в квартиру на Малом Комсомольском.

Большая однокомнатная квартира.

Соседи были только под полом, над потолком и за стеной на кухне.

Довольно удачно.

Высокие потолки, две стены на улицу.

И за стеной кухни интеллигентная профессорская семья.

От чего я страдал и страдаю всю жизнь – от шума соседей.

Я живу тихо.

Я тихий.

Я одинокий.

Я часто лежу.

Я ничего не пилю и не сверлю.

Не передвигаю.

Я только страдаю, страдаю от всего этого у других.

Я получил эту однокомнатную квартиру на Малом Комсомольском.

Только стена моей кухни соприкасалась с квартирой соседей.

Я один.

Я и передвигаюсь бесшумно.

Меня позвал сын соседей, показал эту самую общую стену.

– Я сплю здесь, – сказал он. – А у вас там кухня, – сказал он… – Я все слышу. Стена такая тонкая. Видимо, гипсокартон. Нельзя ли потише?

Он был прав.

Я стал еще тише…

Он был очень интеллигентен – программист-математик-эмигрант – очень интеллигентный парень.

Он позвал меня.

– Михаил, – сказал он. – Давайте вы ложитесь на мою кровать, а я подвигаюсь у вас на кухне.

Я лег.

Я лежал.

Он там двигался.

Звякал.

Журчал.

Ничего особенного.

Мне показалось терпимо.

– Я один там, – сказал я.

– Но к вам же приходят.

– Но редко.

– Но приходят.

– Но я не могу совсем…

– Но мы должны сотрудничать. Мы же интеллигентные люди.

Он посадил меня на то место, где лучше всего слышно.

Я послушал. Да... но ничего страшного.

И мы опять разошлись по квартирам.

– Если вам будет громко – стучите, – попрощался я.

И я стал терпеть.

Я не шевелился.

Я шагну, он постучит.

Я звякну, он стукнет.

Потом пришел знакомый военком.

Потом Сташкевич.

Потом Андрей-писатель.

Потом подруги...

Мы выпивали.

Он постукивал.

Потом мы пили – он стучал.

Потом мы спорили – он колотил...

Потом в котле варили.

Потом друг друга угощали.

Он стучал поленом.

Чем-то надо было заглушить его стук.

И мы врубили музыку.

– Танцуйте с нами, – я крикнул в вентиляционную трубу.

А как же жить? А как же жить?…

Мы пили, пели, танцевали и стучали в стену.

Он стучал, и мы стучали.

И было весело.

И мы напились вдрабадан.

Андрей-писатель с чужой подругой спустились из моей квартиры вниз в парадную, потом вернулись:

– Как выйти? У тебя там код.

– Сейчас открою, – сказал я и стукнул в стену молотком: – Какой там код? Там код какой?.. Да, код.

Я был опешимши:

– Но это ж код снаружи, а мы внутри.

– Но я ж его не знаю, – сказал мой друг Андрей, писатель интеллектуальной прозы.

– Код? – постучал я в стену.

– Сто сорок три.

Они опять ушли и не вернулись, видимо, набрали с той стороны.

Музыка ревела.

Часть осталась.

Часть ушла.

Мы перед утром в стену бахнули котлом.

И разошлись.

Он больше не стучал.

Я больше не шумел.

Он эмигрировал.

Я переехал.

Летом на веранде

Склероз

Софья Львовна. И тогда я Милочке сказала, что мне все равно. Пусть будет как есть. Но ты же не можешь жить одна. «Мама, почему одна?» И мы пошли к Татьяне Ефимовне. Вы ее знаете, женщина очень интеллигентная. Она Мишу знает и любит. Я у нее видела книгу воспоминаний этого… Ну, вы его читали, Миша. Ну, мама знает. Он чудесно пишет, и на фотографии такое умное лицо.

Моя мама. Это наша родственница, Миша… Татьяна Ефимовна. У нее своя дача, она нам сливы приносила. Очень вкусные.

Софья Львовна. Да. Он очень умный. Пишет в основном о своих встречах с писателями, о знаменитых артистах, очень хорошо пишет, очень спокойно, достойно. Я б хотела, чтоб вы прочитали, Миша. Вот она. Я вам специально принесла с собой. Нет. Это я взяла ключ для закрутки. Ха-ха. Ой! Этим летом необычно большой урожай абрикос, и слив, и яблок, и груш. Я хочу, чтоб вы у нас побывали с мамой и с Мишей. У нас сосед разводит вьетнамские кабачки. Он нас угостил, но это для питания скотов, крупные косточки, а Милочка говорит: «Ты, мама, не беспокойся. Значит, я рожу от какого-то мужчины». (Плачет.) «Главное для меня ребенок. Я хочу иметь ребенка». Я говорю – как же? Но я уже понимаю, что теперь другое время. И ваш товарищ мог вполне прийти к нам.

Мама. Это Толик.

Софья Львовна. Да. Он. Математик одинокий.

Мама. Он бегает по утрам.

Софья Львовна. Ну что делать. Ей уже тридцать семь лет. Он, наверное, плохой человек.

Миша. Да нет, что вы, прекрасный.

Софья Львовна. А почему вы сказали «будь он проклят»?

Миша. Когда?

Софья Львовна. Минуту назад, Мишенька. Вы сказали: «Ну и мерзавец»…

Миша. Да что вы?! Как я мог?! Это мой друг детства! Нас всего пятеро. Мы всю жизнь. Да что вы…

Мама. Нет. Он этого не говорил.

Софья Львовна. Милочка говорила – он математик, ему сорок с лишним, он преподает, и он должен был к нам прийти. Познакомиться. И я вам скажу, этот ваш друг математик или физик…

Мама. Это Толик.

Софья Львовна. Вы о нем хорошего мнения?

Миша. Да. Это мой друг детства. Нас всего несколько человек. Мы еще с пятого класса. Он закончил физмат, преподает математику.

Софья Львовна. А правда, что он холостяк?

Миша. Правда.

Софья Львовна. А почему он вам не нравится?

Миша. Он мне очень нравится. Он мне не может не нравиться. Мы дружим с детства. Нас пятеро или шестеро. Мы так и дружим. Он очень хороший человек.

Мама. Он бегает по утрам. Он морж. Купается зимой.

Софья Львовна. Да. Ну что делать, что делать, если она одна. И она говорит: «Мама, ну что делать, ну что делать, если я одна». Я отвечаю: «Да, Милочка, что делать, если ты одна. Тебе уже тридцать семь лет». Выглядит она прекрасно. Они сегодня пошли в театр, и я хочу, чтоб вы у нас побывали. В этом году необычайный урожай.

Мама. Софья Львовна специально пришла в темноте, чтоб тебя повидать. Это очень трогательно. Сейчас темно.

Софья Львовна. Да. Я чуть не упала, но здесь недалеко.

Мама. Мы вас проводим. Обязательно, и речи быть не может.

Софья Львовна. Что вы, не стоит беспокоиться.

Мама. И речи быть не может. Ты слышал, я не хочу ничего слышать. Обязательно проводи. Знать ничего не хочу.

Софья Львовна. Да. И я хочу, чтоб вы у нас побывали. В этом году необычайный урожай. Так много слив, абрикос. Вы обязательно должны у нас побывать. У меня такой чудесный зять. Милочка его очень любит. У них двое детей.

Мама. Это у старшей?

Софья Львовна. Да. Они чудесные такие дети. Они без меня не могут. «Бабушка, бабушка!» Они рисуют меня. Все время меня рисуют. Который час?

Миша. Четверть двенадцатого.

Софья Львовна. Они уже спят. (Переходит на шепот, хотя разговор у нас.) Милочка мне говорит: «Мама, они так крепко спят…» Но я не могу на нее смотреть без слез – умница, начитанная, ее нельзя назвать красавицей, но мила бесконечно. Мне обещали познакомить ее с одним математиком. Довольно молодой, лет сорок пять. Спортсмен, читает физику, бегает, плавает, в общем, очень современный. Пусть познакомятся, пусть даже поживут, я уже тоже стала современная. Мне говорили, очень хороший парень. И я выяснила, что это ваш друг, Миша.

Мама. Это Толик.

Софья Львовна. Я специально пришла, чтоб расспросить вас о нем.

Мама. Да. Мы вас проводим обязательно. Софья Львовна шла одна в темноте. Обязательно, и я ничего не хочу слышать. Сейчас же.

Софья Львовна. Сейчас Миша мне расскажет о нем.

Миша. Он мой товарищ. Мы дружим с детства. Нас где-то всегда было пятеро или шестеро. Как когда. Он прекрасный человек. Ему сорок пять. Холост. Читает математику.

Софья Львовна. Пусть познакомятся.

Мама. Пусть познакомятся.

Миша. Пусть познакомятся.

Софья Львовна. Да, пусть познакомятся.

Мама. Он спортсмен. Бегает по утрам. Плавает зимой. Прекрасно выглядит.

Софья Львовна. Да. Что делать, какой уж есть. Ей уже тридцать семь лет. Она не красавица. Да, я очень хочу, чтоб мы посидели у нас. Я даже найду, чем вас угостить. Милочка испекла чудесные пончики с яблоками. И чай. Сейчас я поставлю. Миша, вы должны попробовать.

Миша. Нет, нет.

Мама. Не беспокойтесь, Софья Львовна. Здесь такая темнота, я не знаю, как вы добрались.

Софья Львовна. Что делать. Мне же надо было узнать об этом математике. Но у нас на воротах выключатель, я, когда иду, всегда зажигаю, и полпути мне светло. Миша, когда будете выходить, зажжете.

Мама. Что вы, что вы.

Софья Львовна. Обязательно. Вы слышите, Миша? Справа на столбе.

Голос Миша. Я найду.

Мама. Он включит, и мы пойдем.

Софья Львовна. Да. Прекрасный вечер.

Мама. Чудесный. Жаль, скоро лето кончается.

Голос Миши. Я включил, пошли.

Софья Львовна. До свидания, я уже иду...

Мама. До свидания. Мы пошли...

Софья Львовна. Заходите обязательно.

Мама. Я вас провожу.

Миша. Где мы находимся?..

Номер телефона

Я у них родственником.

Они обе экономят деньги. И правильно.

Дочь в Германии, а мама уже плохо слышит.

Мы уже ей покупали слуховой аппарат.

Я уже его цеплял на себя. Чтоб показать в действии. Регулировал на себе. Потом вставлял ей в ухо. Ей очень понравилось, но носить отказалась.

А тут дочь, попавшая в Германию по состоянию здоровья, зная состояние здоровья мамаши, позвонила мне и быстро продиктовала свой телефон, чтоб мама ей позвонила.

И сэкономила этим огромные деньги.

Я взялся сообщить этот телефон ее маме, своей родственнице, отказавшейся от слухового аппарата категорически.

Здоровье уже не то…

И дело не в том, что я не могу кричать. Когда вырубается микрофон, а в зале полторы тысячи, а тебе нужно еще заглушить смех, чтобы сказать дальше – я с этим справлялся.

Но там же не переспрашивают.

И для них это не так важно…

Ну пропустит букву, спросит у соседа.

А здесь мы оба понимали, причем она тоже понимала...

Причем я говорю из Одессы.

Дочь в Германии.

Она в Москве.

И я не могу поехать и вставить ей в ухо аппарат.

Эта там одна.

Эта тут одна.

Эта там ничего не понимает по-немецки.

А эта здесь ничего не слышит по-русски.

И я их должен связать.

В больнице в Германии все в порядке, и питание четыре раза в день, и меню, как в ресторане – только жидких четыре выбора, и уколы – укус комара, и чистота… Но телефонный номер у них – пятнадцать цифр плюс сказать «плииз» плюс номер палаты «111» сказать уже по-английски, потому что по-немецки сказать… во всей Одессе…

Ну разъехался народ.

Английский оставшиеся как-то выучили по этикеткам.

Я же тоже не могу о здоровье передавать через Одессу из Германии.

Через мужчину не все передашь. Он искажает все равно…

Так что… Какой выход? Ну какой?..

Это уже сейчас, когда восстановился голос, я вдруг подумал, что можно было кому-то переслать по почте номер такой печатными цифрами. Слова по-английски русскими такими большими буквами, зуммер описать словами на бумаге.

Я, к сожалению, пытался устно объяснить, что не подряд, а через этот зуммер.

Вот там у нас первая стычка и произошла… Причем она даже не поняла, что я обиделся. Попытался объяснить, за что я обиделся, а потом продолжал номер диктовать...

Вот лучше было бы ей все это написать, послать кому-то факсом, чтоб ей занесли. Об этом я подумал дней через пять. У меня голос до сих пор не восстановился.

И кстати, только что… Ну только что… Я вспомнил... Она же не открывает посторонним, потому что не слышит дверной звонок.

Это я должен был из Одессы ей звонить, чтобы она открыла дверь, и объяснить, кто придет, что принесет и как этим пользоваться…

Друзей таких близких и терпеливых у меня не осталось, а нагружать посторонних… Нет… Есть какие-то рамки… Даже если он мне чем-то обязан. Нет… Значит, я все делал правильно.

Там телефон 8-10-49-208-309-46210, добавочный 111.

Вот этот добавочный, конечно…

Он меня, собственно, и вырубил.

Самого меня.

Аккумулятор в трубке садился дважды.

Ей хорошо, она на проводе.

А у меня радиотелефон.

Я бы на проводе не потянул.

Меня уже на шестой цифре мотало по квартире, било об стекло.

Я потом уже, когда очнулся, смотрю – холодильник открыт… Кофе с окурками… А я не курю… Я его в пепельнице заварил… Что-то ел вроде, уже не помню… Газ включен… Вот ужас… Ну, правда, не полностью… Кот несчастный… И, конечно, вырваны розетки… И телефон, и электричество…

Она же за границу никогда не звонила.

Она и в другой город не звонила.

Экономия всё, и аппарат у них старый, как ридикюль.

И район стал уже центральным…

Ну они там живут уже сто лет.

У них еще диском набирают.

Она говорит, что в кнопочном ничего не слышит. Да…

А в этом слышит, видимо…

Да…

Где-то на восьмой цифре у нас погас свет.

В Одессе вырубают веерно.

Так что я перезванивал через час.

На пятнадцатой опять погас свет.

У нас два раза в сутки веерно…

Сейчас прохожу по улице – все здороваются.

Немецкий номер мне кричат.

Слышно было по всей Каманина.

Аж в первых домах.

Дети смешнючие, особенно этот «плииз», потом «ван-ван-ван».

И когда я выкрикивал «ноль двести восемь»...

– Не ноль двести и восемь, – кричал я, – а просто ноль двести восемь. (Это дети мне рассказали.) Ноль два ноль восемь, – кричал я.

– Нет, не ноль два нуля восемь. А раньше ноль, потом два, потом ноль и только потом восемь.

– Почему потом? – кричал я. – Не потом набирать, набирать надо сразу. Не надо раньше. Нет, ноль два ноль восемь. Это не три нуля… Это ноль, потом ноль, потом восемь.

И тут я вспомнил, что первый ноль набирается только внутри Германии.

Снаружи его нет.

Вот тогда я, наверное, и заварил кофе в пепельнице…

Да…

Пить я начал на шестой цифре. Как все, по чуть-чуть.

А вдрабадан ушел, когда просил ее повторить, что она записала...

Нет… Я и сейчас… Уже столько дней прошло… Даже не знаю, что это было… Какая-то глубокая депрессия…

Я сейчас не могу не выпить.

Как вспомню ее вариант...

Восемь – один – десять – ноль – два нуля – двести.

Потом восемь – три нуля – девять – сорок шесть. Потом двести.

Потом зуммер…

Она думала, что «зуммер» – это фамилия, его надо пригласить. Потом сказать «плииз» зуммеру и в конце «ван-ван-ван».

Да… Это «ван-ван-ван»…

Самое главное, что она куда-то звонила.

С кем-то говорила.

Спросила, как там себя чувствуют.

Там сказали: «Хорошо».

Спросила, когда приедут, там сказали: «Скоро». С кем она говорила, не знаю.

Они сейчас обе в Москве, благодарят меня.

О немецкой больнице рассказывают с восторгом.

Но эмигрировать больше не хотят.

Она с собой несла три радости: приезд, пребывание и отъезд.

– Вы к жене равнодушны?

– Мне вообще люди не нравятся.

Что ты его ведешь в кино?

Там зажжется экран – и каждая лучше тебя.

Веди его в парк.

Акула в Севастопольском океанариуме ест шоколадные конфеты, танцует на хвосте...

Унижается.

Нам в зоопарке приказывают: добейтесь, чтоб у вас слоны размножались.

Я говорю: как они в таких условиях могут размножаться?

Слон дореволюционный.

Слонихи нет.

А вы добейтесь.

И мы добились…

Но они не размножаются.

Я так скажу: добиться можно – заставить нельзя.

В клубе знакомств силами самих несчастных проведена проводка и вымыты полы.

– Чего это они всю Одессу перекопали?

– Метро ищут.

Я – за любовь.

Но когда это происходит под большим свисающим куском штукатурки – это не любовь.

Шел суд над директором филармонии, которая находилась в долгах.

Суд в филармонии.

Дима Козак сказал: «Надо было во Дворце спорта судить и продавать билеты, может, из долгов вылезли бы».

Жара – плюс тридцать семь. Поезд шел сорок четыре часа вместо тридцати. Вопрос к проводнице:

– Как люди перенесли жару в вагонах без кондиционеров?

– Ой! Людям было плохо. Ой, плохо! Люди падали в обморок. У людей были сердечные приступы. Людей в буквальном смысле откачивали. Я уже не говорю о пассажирах.

Я не та касса, которая не дает сдачи.

– Ей было тридцать девять.

– А! Тридцать девять! Такая молодая!

– Тридцать девять – температура. Ей двадцать восемь.

В Одессе когда-то было столько интеллигенции, что когда один спрашивал, который час, – трое отвечали: «Спасибо».

Но были бережливы.

Когда одна старушка спросила, который час, ее подруга одернула:

– Вот же у меня часы.

Та сказала:

– Спрячь! Еще пригодятся.

До того напились, что сработала сигнализация.

– Алло! Это ты? Запоминай: сегодня в восемь у банка. Ты подходишь к милиционеру и набрасываешь на него петлю. Я затыкаю рот. Ты берешь его пистолет, вскакиваешь в машину…

– А кто это говорит?..

– А Игоря нет? А когда Игорь будет?.. Хорошо…

Когда я работал в порту, самое печальное было сравнивать себя.

Ты бегаешь, а пароходы стоят.

А когда остановился ты – уходят они.

В Африку, в Индию, в Сингапур.

А ты стоишь, где стоял.

И только смотришь и не понимаешь или понимаешь.

Сумерки обещали вечер.

Вечер обещал ночь.

И ничто не предвещало утра.

– В Кремль не опаздывают. Если вы опоздаете, вас не впустят, представляете?

– Да. Представляю. Вот как впускают, не могу себе представить.

Англичанин довольно сносно говорил по-русски.

Но оказалось, что это мат.

Смеяться и плакать

Тишина

Как все устроилось, и не предполагал.

При таком обилии изображений – нечего смотреть.

При таком количестве радио – нечего слушать.

При таком количестве газет – нечего читать.

Вот и славно.

Проступают голоса людей, скрип снега, вопли тронутых авто.

Внутри закрытых кранов куда-то течет вода.

Наверху вечно и мучительно сверлят.

Подо мной страдают от моих шагов.

Мусоропровод грохотом провожает кого-то вниз.

Эти скрипы, вопли, стуки и лай называются тишиной.

Мы шли к этой тишине через всю телеканализацию, катастрофы, вой «скорой», визг тормозов, стрельбу, сексуальные и больничные стоны. Через аплодисменты парламента, предвещающие кровавое обострение. Через нескончаемую войну на Кавказе, через падающие небоскребы, через предвыборные грязи, через десятки комментаторов, придающих однозначному многозначительность. Через тоскливую сексуху, через чужую дебильную личную жизнь.

От чего молчание кошки кажется остроумным.

И все это как бы по нашим заявкам.

И все это для какой-то нашей радости.

Мы прошли через унизительные игры «угадаешь букву – дам денег».

Мы видели чужую жадность, похоть, предательство.

Розыгрыши людей с участием настоящей милиции.

Попробуй тут не разыграйся.

Мы прошли через споры обо всем, кроме того, что нужно: как жить и как выжить.

Чужая ненависть к мужу и жене лезет в нашу кровать.

Политические обозреватели бессмысленно уязвляют всех. Диким воплем заблудившегося перечисляют события недели, известные всем. Только узнайте меня! Запомните меня! Я буду комментировать криком, воплем, подтрунивая, подхихикивая, подпевая, подвывая – только запомните меня!

Мы прошли через диспуты, глубина которых ограничивается дном кастрюли, а в концовке одна великая фраза: «Наше время истекло».

Это главный вывод всех дебатов.

Истекло их время.

Они говорили, говорили и, не попав на мысль, вывод, пожелание – на то, что ждешь от нормального человека, чтоб понять, ради чего он это затеял, – перешли к тому, ради чего их время кончилось – на перхоть, прокладки, трупы и пистолеты.

И как будто оно и не начиналось.

Что же я привязался все к тем же?

Да не к ним – к той жизни, что начинается после восемнадцати ноль-ноль, без искусства, без выдумки и без таланта.

В газетах, о которых нельзя сказать плохого слова, самое заметное – письма читателей.

Там жизнь, ум, лаконизм – наслаждение.

Газета, которой нечего сказать, – толще всех.

Заголовки в стихах и анекдотах.

Девицы задают вопросы звездам: как спали, чего ели и о чем вы бы себя сами спросили, если бы я иссякла?

Нельзя критиковать радио, нельзя ругать газеты, и они дружно желтеют.

И впервые нам становится понятно, как в условиях конкуренции они становятся одинаковыми.

Вот вам нельзя умываться грязной водой.

Нельзя есть пережеванное.

Я не верю, что это по нашим просьбам.

Даже если это так, я не буду искать другую страну.

Я просто подожду.

Я все выключу и подожду.

Все займет свое место.

Тупой должен слушать тупого по специальному тупому радио.

И такое радио будет или уже есть.

Темный пусть хохочет на своем канале.

Озабоченный пусть мается ночами с пультом в руках вместо жены.

Кто ненавидит своего мужа – пусть ищет свой канал.

Остальных просят обождать.

Если меня не подводит интуиция – кроме секса, почесухи, политики и Ирака что-то должно быть еще…

Даже что-то уже было.

Как это все называлось?

То ли талант.

То ли интеллект.

То ли порядочность.

То ли вкус.

Ведь и те, кто хохочет, чувствуют, что чего-то не хватает.

Как бы сформулировать, чтобы поняли все…

Или не стоит, если все?..

К чему тогда стремиться?

Может, оставить что-то непонятное, там теорию относительности или чеховскую грусть и одного человека, чтобы побыть с ним.

Чтоб посмотреть мир его глазами, послушать его ушами и прогуляться с его сердцем.

А я люблю просто смеяться

– Михал Михалыч, я так люблю смеяться. Я использую любой повод, чтобы смеяться, а чуть больше – и хохотать.

Так что вы в себе не сомневайтесь.

Мы разницу чувствуем.

Просто посмеяться хочется.

Хочется – и мы хохочем над чулком на голове, над пародиями, над кривлянием.

Мы же не думаем, как вы: это смешно, это не смешно.

Если бы нам платили за прослушивание, никто бы и не улыбнулся.

Хохотать можно, только если за это платишь сам. И когда хочешь хохотать, когда все обрыдло и ты идешь развлекаться, и ты благодарен любимому артисту.

Пусть говорит, пусть штаны снимает, пусть похабничает.

Лишь бы не грустить, лишь бы не думать, не вспоминать август.

Хватает всего, Михал Михалыч.

А вы что, не видели людей: палец покажи – обхохочется. И со слезами и с судорогами.

Но предварительно надо сказать: «Граждане, это – комедия».

Люди, может, и сами поймут, но вначале много времени потеряют и актеров обидят лицами…

Или сразу сказать: «Сейчас будет грустное», – чтоб кто-то не захохотал.

Он не тупой, просто он с работы пришел, а не с репетиции.

Он весь день за баранкой, он не обязан с лету раскусить.

Вы его честно предупредите.

Не стесняйтесь.

Может, жена у него сразу схватила, она посвободней, а он молчит.

И ей за него стыдно.

Она его щипает. А он от щипания еще натужнее становится.

Вы на публику никогда не обижайтесь.

Мало ли кто откуда пришел.

Который с репетиции – врубился сразу.

А тот, кто из операционной – тупо сидит, хоть и хирург.

Он очень хочет посмеяться.

Дайте ему, помогите ему, подскажите ему, повторите ему.

Помедленнее.

Он даже насмешке над собой рад.

Они же вас любят.

Не раздражайтесь.

Тот, кто не смеялся, запомнит ваше слово.

Тот, кто хохотал, запомнит вас.

В зале смеются одинаково, а дома говорят по-разному.

Но как все любят хохотать!

И особенно я, Михал Михалыч.

Я любой повод ищу.

А найдя, хохочу на всю катушку…

Вы ведь тоже, правда, Михал Михалыч?

– Нет, моя любимая. Я как раз люблю плакать, а чуть больше повод – и порыдать. Но что мне делать, если от этого все смеются...

Под шапками

Под многими и разными названиями я жил.

Часть жизни – «идущий на медаль».

Потом – «комсорг веселый».

Потом – «сменный механик-юморист».

Потом – «красивые волосы».

Потом – «артист на производстве».

Потом – «бабник».

Потом – «Мишка-хохмач».

Потом – «Ты смотри, сколько он имеет. Это что, ему Райкин плотит?.. А кто – государство? Ты смотри… За эти хохмы… Да я б гроша ломаного… Ну, им виднее. Может, он еще стучит на кого?»

Потом я долго был «не писатель».

Потом – «одесская скороговорочка».

Потом – «провинциальный хохмач». «И что он имеет против нашего народа?»

Потом я был русофобом, потом антисемитом.

Потом – «самый народный».

Потом – «феномен, но не писатель».

Потом – «наш популярный сатирик».

Потом – «наш известный сатирик».

Потом – «да какой он сатирик – дешевый хохмач!»

Потом – «некий символ».

Потом – «доперестроечный гений».

Потом – «сальные шутки сальным ртом».

Потом – «перманентно пьяный выползает с бокалом и лезет в объектив».

Потом – «гениальный затачиватель каменных стрел». «Допотопный гений».

Потом – «поразительно, как у него всё это не кончается?»

– Что?

– Да всё это!

– Он знаменитый?

– Какой знаменитый? Известный.

Потом – «Его забудут еще до того, как меня в школах начнут изучать». «И как ему не стыдно, что на него так смотрят?»

– Как?

– С обожанием.

– А что он должен?

– Ну как-то прекратить. И пусть мой сосед им гордится, если ему больше нечем.

Потом это – «читать глазами невозможно».

– А чем?

Потом – «поверхностная дешевка».

Потом – «что он несет, если его не понимают?»

– Кто?

– Люди.

– А что там понимать?

– Да на хрен… Я лучше поржать пойду!

– А где ты будешь ржать?

– Да в Кремлевском… Там этот… Против Америки…

Вот так и колебался от поверхностного хохмача до «Не пойду я на него. Там думать надо. Потеть».

Такие вот колокола.

И я все это сижу слушаю.

Конечно, пусть говорят.

Конечно, пусть спорят.

Но я-то это все переживаю.

Благодарность

Самое мерзкое чувство – благодарности.

Приходится его чувствовать.

Приходится благодарить.

Действительно – тебе подарили, тебе посвятили, для тебя работали и привезли.

И вот ты, получив эту коробку, ходишь дней десять благодарный. Мерзкое состояние… И надо звонить и отмечаться. Даже если там не хотят, но ты-то благодарен. Ты обязан.

Другое дело – обида, – полная противоположность благодарности.

Святое чувство. Наслаждение.

– Меня забыли. Не звонили. Не поздравили. Все молчат. Они не спрашивают, где я… Вы что, не видите, что меня нет? Вы что, не слышите, что я молчу? Вы не могли хотя бы весточку-звоночек-цидульку-малявочку-письмецо-записку. Мол, так и так. Мол, любим-помним. Я уже не говорю о подарке. Я не скажу, о чем мечтал. Я не желаю видеть эту коробку. Всё! Я обиделся.

Мне сладковато больно.

Я пробую кончиком языка.

Я расшатываю и страдаю.

Я ковыряю пальцем ранку.

Я не даю ей зарасти, срываю корку. А под ней опять… Опять…

– Как они могли?

Нет. Как они могли…

Уже одно то, что я это предвидел.

Я знал, с кем имею дело.

Ну и черт с ними.

И черт со мной.

Плевать.

И вдруг звонок, потом дверной.

Внесли коробку…

Господи… Да это ж то, о чем мечтал.

Ушли…

И я опять стал благодарен.

А было так мучительно приятно.

Народный характер

Я, конечно, виноват.

Я сам не пойму себя.

Когда я слышу вокруг пафос, я говорю иронично.

Слышу вокруг иронию – говорю высокопарно.

Когда вокруг грустно – говорю смешно.

Слышу: «Бог! Бог!»

Говорю: «Бога нет».

Слышу: «Бога нет».

Говорю: «Есть».

Бьет сильный – болею за слабого.

Когда мне кричат: «Давай! Давай!» – шепчу: «Сам давай…»

А что делать?

Тупо присоединяться?!

Шутка

Я в молчаливой компании всегда колебался: шутить или не шутить.

Хотелось помочь людям.

А потом поумнел настолько, что понял – можно и не шутить.

А потом еще поумнел и понял – лучше не шутить.

А потом понял: попытка хуже, чем шутка.

В молчании и ум, и юмор, и отношение к женщине, и образованность, и точка зрения, и интерес.

В общем, т-с-с…

Пишу детектив

– Почему бы вам не написать что-то серьезное?

– Пишу… Вы меня как раз оторвали…

– Что пишете?

– Детектив, где участковый инспектор раскрывает убийство и не может никак раскрыть.

– И что же? Он раскрывает в конце?

– Нет. Не может.

– Так… Простите… А где происходит действие?

– У нас.

– А в чем детектив?

– Вот в этом.

– А у него улики есть?

– Все. И отпечатки пальцев, и пистолет, и гильзы. И труп.

– А убийца?

– А он и не прячется.

– Так в чем же дело?

– Вот в этом.

– А в чем интрига?

– В родственниках убитого. Они борются за наследство, а все наследство украдено.

– Так в чем интрига?

– Ну, ходят они в милицию, пристают, обрыдли всем. Их в конце посадят.

– А убийца?

– А что убийца?

– Он прячется?

– А зачем? Он же убил с согласия участкового и по его наводке.

– Так где же интрига?

– Как где? Здесь, у нас, в Москве.

– И чем вы хотите заинтересовать читателя?

– А чем я могу его заинтересовать? Денег у меня нет.

– А правда восторжествует?

– А я откуда знаю? Сам жду.

– Но вы же автор!

– Ну и что?

– Значит, у вас так… Милиция преступление раскрыть не может. Убийца на свободе. Семья убитого в тюрьме. Участковый – соучастник… В чем же детектив?

– Вот в этом.

– И все это ничем не кончается?

– Назначают нового министра МВД.

– Вот. И что он?

– У его жены угоняют машину.

– По его наводке?

– Да.

– Он находит преступников?

– Нет.

– А кто наказан?

– Прохожие.

– И для чего это все нужно писать?

– Чтоб их всех избрали в Государственную Думу.

– И изберут?

– Обязательно.

– Почему?

– Ну, у меня в романе население ошибочно считает, что лучше избрать преступника, чем милиционера.

– И вы думаете, вашу книгу будут раскупать?

– Уже раскупили.

– Кто?

– Избирком.

– Так вы ж еще не закончили?

– Они сами закончат.

– Ну поздравляю. Это серьезная работа.

– Спасибо. Они тоже так сказали.

– А что вы потом будете писать?

– Комедию.

– Тоже детектив?

– Обязательно.

– Что происходит?

– Все пьют.

– Где?

– Здесь.

– Я надеюсь, следить будет интересно?

– Нет.

– Смешно?

– Нет.

– А чего же писать?

– А чего же не писать?

Я у себя нашел

Когда мне сказали, что у меня плохой характер, я у себя нашел.

Когда сказали, что я талант, я у себя нашел.

Сказали, что бездарен, я у себя нашел.

Сказали, что хороший человек – я нашел.

Болтлив – нашел.

Молчалив – нашел.

Жаден – нашел.

Нуден – нашел.

Весел – нашел.

Пью – нашел.

Не пью – нашел.

Писатель – нашел.

Не писатель – нашел.

Видимо, я что-то среднее.

Вот кем быть не хочется.

Уле-уле-цып-цып

А вы мне ничего не рассказывайте.

Я ничего не хочу знать.

Как вы считаете, я могу жить без новостей?

Уле-уле-уле… Цып-цып-цып…

Я подбрасываю камешки.

Я не желаю знать, какой у нас сегодня строй.

Не мое это дело.

Не желаю знать, как возникает диктатура.

По желанию окружения, по выбору народа, по стрельбе сверху.

Она возникает – и все.

Может, из моих протестов.

Причины пусть интересуют специалистов.

Хотя их нет.

Есть предсказатели, которые безапелляционно ошибаются.

Я их смотрю без звука.

Их уверенный вид меня успокаивает.

Без звука мне все нравится.

Экран без звука очень хорош.

Вы заметили, весь ужас Голливуда – в звуке.

Я был очень нервным.

Сейчас прохожу лечение.

В беззвучности всех сообщений – огромный смысл.

Природа же к вам в уши не лезет с сообщениями.

Разгадывай.

Как это мудро.

Цып-цып-цып… Уле-уле-уле… Кис-кис-кис…

Как это благородно.

Цып-цып-цып… Гав-гав.

Ты большой пес.

Ты не трогай маленькую собачку.

Тяв-тяв-тяв.

Она маленькая, она лает только из-за спины хозяина.

Если у вас в руках газета, сверните мне кульком.

Я пшено насыплю цыплятам.

Как кто-то мне, так я кому-то.

Уле-уле-уле… Цып-цып-цып…

Поклюем все вместе.

Вся птичья общественность.

Где-то тут телевизор работает... Мальчик, дай кирпич.

А самолет большой-большой.

А птичка маленькая-маленькая.

Он догоняет птичку, а птичка ему в мотор раз – и наплевала.

…И он тихо развалился.

Врач сказал: «Все хорошо».

Если что-нибудь случится, он заранее предупредит.

Все известия через врача.

Он мне сказал, что новый самолет, у которого отказали новые двигатели, великолепно опустился на изумительную лужайку.

Пассажиры в ожидании вертолета развлекались ловлей комаров.

Плохих новостей нет.

– Доктор, а закончилась дискуссия, чей пол сильней?..

Долго. Это ж когда выяснят...

А кто угадал расцветку коровы?..

А вместе придумали название новой помады?..

Уже?

А в футболе?..

Это же надо, такая огромная страна… и нет...

Всё-всё-всё!

Я опять чувствую сердце.

Отворачиваем, отворачиваем.

Всё, доктор, всё.

Скажем мягче – абсолютная бюрократия, смягченная песнями попсы и шутками «Аншлага». Это перец с повидлом. Керосин с вареньем.

Вкус отвратительный, но люди едят.

Там все-таки повидло…

Большинство уже забыло вкус.

Едят, чтобы жить…

На навозе вырастает только навозный жук.

И эта куча – его малая родина.

Всем кажется, что вдали сияет классика.

Но подползи – и там непросто.

Там развились нравы попсы уже на классическом материале.

Бетховен ни от чего не спасает.

С Достоевским под мышкой отсуживают такие куски земли!..

Цитируя Гоголя, выбрасывают из квартиры инвалида, сопровождая матом по-английски.

Не-не-не. Народ овладел.

И ради хорошего куша перечитает Толстого и выучит Солженицына.

Все, кто разбогател на общих недрах, свободно говорят по-английски.

Так что куда бежать – неизвестно.

И еврейский язык не обязательно ведет к деньгам. А иногда обратно. Что ярко демонстрирует своим жителям еврейское государство.

Физический труд тем не менее дает неплохой постоянный доход, что демонстрирую я своим появлением и красотой.

* * *

Ребята!

Все мы живем в первый раз.

И опытные, и неопытные, и даже те, кто помогает нам жить.

Поэтому смешно видеть тех, кто мешает, – они это тоже делают впервые и так же бестолково.

Человек жил-жил и впервые умер.

Ведь как интересно.

А не рассказать.

И каждый вынужден повторить, чтоб разобраться.

Голову нагнул – и туда.

И нет, чтоб вернуться и рассказать…

Только свет, свет, яркий свет.

Где? Что? Как?

А может, есть другой путь?

Кто-нибудь пробовал?

Так что не мешайте. Я рискну.

Как шутить?

– Михал Михалыч, научите меня шутить. Ну хотя бы в компании. Дома я обойдусь.

– Ну значит, так. Для этого должно быть хорошее настроение.

Для хорошего настроения необходимо, ну чтоб здоровье там было нормальное, чтоб в семье было все в порядке или чтоб кто-то пошутил до того, как вы вышли из дому.

Или чтоб в стране все было хорошо. В общем, надо прийти в хорошем настроении.

Можно выпить чуть-чуть, но не добавлять.

Выпить, чтоб пошло.

В принципе хорошо, если идет с утра. Тогда, где бы ты ни оказался, будет идти и идти. Значит, хорошее настроение – это раз.

Да, чтоб компания была с юмором. Чтоб было кому смеяться. Об этом нужно позаботиться заранее. И чтоб у вас уже был какой-то авторитет. Либо чтобы первая шутка была удачной. Для этого нужно хорошее настроение.

То есть чтоб со здоровьем было хорошо, в семье было хорошо, в стране было хорошо и чтоб пошло с утра. С утра – это очень важно, чтоб к вечеру быть в хорошем настроении.

Да. Шутка должна родиться тут же. Чтоб не была видна работа ума. Работа ума убивает компанию.

Работа пусть будет видна у стоматолога.

В ответ на вашу шутку.

Ваша шутка произнесена сразу и тихо. Без обдумывания.

Шутите тихо. Чтобы все обратили внимание, должно быть плохо слышно. Но кто-то рядом с вами должен громко захохотать.

Ну как этого добиться, я уже говорил: у вас должно быть хорошее настроение. Для этого должно в семье быть хорошо, в стране быть хорошо, в городе не так все плохо, день – ясным, море – теплым, встречные – не хамы, милиция – не жлобы, желудок с утра молчит. Газеты не пришли. И с утра пошло.

Вы это уже проверяли в потном автобусе. Там уже кто-то вас пнул, чтоб вы не отвлекали его от давки.

Вечером, когда возле вас кто-то громко захохочет, он будет привлекать внимание. Чем вы тише говорите, тем он громче хохочет. У вас теперь нет забот привлекать всеобщее внимание. Он все сделает сам.

Ничто не вызывает такую зависть, как хохот. Ну может, деньги. Да, деньги.

Когда у вас есть деньги, вашим шуткам улыбаются все. Когда же у вас много денег, вашим шуткам все смеются.

Но деньги вызывают смех одобрительный, заискивающий, смех одалживающий или просто любящий смех.

Но не хохот. Хохот обижает мецената. Он понимает, что не заслужил такого, и ему чудится издевка. И всё. Денег нет. Хотя хохот есть.

Хороший смех вызывает хорошая шутка.

Долгий смех вызывает хорошая и веселая шутка.

А нарастающий до визга, до слез, до «у меня плохо с сердцем» – шутка, развивающаяся по спирали.

Для этого у вас должно быть очень хорошее настроение. Ну то есть в стране все хорошо, в городе все хорошо, в трамвае все хорошо, дома все хорошо, на душе все хорошо, а со здоровьем не просто хорошо, а очень хорошо, и коньяк должен быть хорошим, и жизнь интересной, потому что хохот нарастающий, визгливый до самых «не могу» вызывает уже не шутка, а ваша жизнь, заканчивающаяся шуткой.

Если вы хотите вызвать хохот с визгом, вы должны рассказать о себе. Тогда возле вас двое-трое будут падать, визжать, сгибаться, просить вас перестать. Тут уже все не выдержат...

Кроме того, кто шутил до вас – это наш враг. Он будет держаться до последнего. Он будет сидеть спиной и шепотом спрашивать: «Что он сказал?»

Но когда он развернется – все, ваша взяла. На его печальном лице вы прочтете вот эти слова: «Я не могу».

Шутите дальше. Вы должны сломить его. Нет-нет, вашей шутке он не засмеется. Его сломит хохот вокруг. Хохочут все, а он один печален.

Вот тут все скажут: он идиот. У него нет юмора. Это у того, кто веселил всех годами. Тут ваша взяла окончательно. Теперь шутить годами придется вам.

Ну для этого, как я уже говорил, надо всегда иметь интересную жизнь, быть в хорошем настроении, надо, чтоб всегда шло с утра, чтоб всегда собирались люди с юмором и чтоб у вас всегда было прекрасное настроение. Для этого должно быть все хорошо в стране. Инфляции нет. Случай холеры единичный, то есть ниоткуда не заразился и никого не заразил. В городе сухо. На душе хорошо. Хорошо дома, то есть жена, которая пришла утром, заявила, что поняла, что любит вас и что такого мужчины, как вы, больше все-таки нет... Хорошо на работе. Хорошо на юге. Единственное, я не могу подсказать, как именно пошутить в первый раз. Ну это несложно решить на месте.

P. S. Да, чуть не забыл. Дома не шутят. Настоящий шутник – шутит на стороне. Дома он борется за существование. Любая шутка и одинокое веселье мужа указывают на наличие любовницы. Отсюда скандалы, слежка и испорченное настроение, а для вас, как шутника, это опаснее всего.

Юмор плюс доброта

Пусть из норы, куда вы углубились, струится пар. Своей, пусть небольшой...

По мыслям вас узнают.

По женщинам – оценят.

Вы знаете, что первые всегда они.

Они оценщицы!

Они телами обозначают дорогу к ценности.

Мужчины сойдутся позже и попробуют.

А женщины уже здесь побывали и разошлись, облизываясь и улыбаясь.

Мои оценщицы, мои гиены, мои молочные волчицы.

Ты распростертой застаешь ее.

Она распростертым покидает тебя.

Но каков их вкус!

Какое тонкое желанье красоты.

Какая тонкая оценка юмора – «лиричный».

Юмор и доброта.

Вот что она ищет, вот что она считает главным.

В этом душа.

В юморе и доброте.

Мол, там и ум, и благосостояние.

Ну что же, та, что так сказала, великолепна.

Вот и тропа.

Но не все сразу, мужики!

Я побегу.

Узнаю…

Если это правда… про юмор...

Мы бросим временно футбол и штангу, виагру и автоматы, должности и деньги… Нет, нет, не надо с деньгами торопиться.

Вдруг она ошиблась.

Потому что я деньгами довольно многих… Ну, не буду зря трепаться.

Значит, я бегу и узнаю подробно.

Если все так, и им от нас нужна лишь доброта и юмор, я не вернусь.

Если меня нет месяц – это серьезно.

Бросайте всё и по моим следам, по сломанным кореньям, обрывкам брюк бросайтесь вслед.

Там будет хорошо.

Если же я вдруг вернусь – не надо спрашивать.

Готовьте деньги, доллары, браслеты и оставайтесь на местах.

Они увидят.

У них есть способ подавать сигналы.

Они увидят и соберутся.

И будет так, как было.

…Но какова идея?!

Какая красота ума.

Немного юмора и доброты.

Бесплатно всё.

Так распалить мужской бомонд – мужское пролетарское единство.

Тс-с-с!..

Мне кажется, нас слушают.

Я жестами…

Вы здесь…

Я там…

Т-с-с…

Всё!

Пополз.

Определитель номера

С этими определителями номеров жить стало гораздо веселей. У меня звонок, милый женский голосок:

– Алле!.. Кто это?

– А это кто? – говорю я с напором.

– А вы мне звонили…

– Когда? – интересуюсь.

– А только что.

– Да?! И что же я хотел?

– Вы ничего не успели.

– Да.

– Вы, видимо, только позвонили.

– Да.

– А я не успела взять трубку.

– Да.

– Я положила телефон в прихожей, и, пока добежала, вы так быстро отключились.

– Да.

– Надо было чуть подождать. Вы для чего звонили?

– А у вас большая квартира?

– А у вас терпения нет?

– Да. Нетерпелив я. Так вы кто, девушка?

– А вы кому звонили?

– Ну вам же. А теперь вы мне.

– Нет, молодой человек, если вы звонили, значит, вы чего-то хотели.

– Да. Мы все чего-то хотим. Но я не звонил вам.

– Вот же ваш номер у меня высветился.

У нее такой милый голос.

– Да. Я звонил. Я хотел узнать, как вы живете. Куда ходите. Что с вами происходит вечером. Или сегодня или завтра. У вас такой милый голос... Меня зовут Миша. Я вполне...

– А меня Катя… Я сейчас вам перезвоню.

– А как?

– Ну, у меня же есть ваш номер. Я с удовольствием посмотрю на вас.

– Хорошо, Катя, я тогда знаете что буду делать?

– Что?

– Ждать вашего звонка.

– А я расчищу сегодняшний вечер. И сейчас перезвоню.

Я ждал долго.

И еще чуть-чуть.

И понял.

Я же ей не звонил.

У нее высветился не мой телефон. Она просто ошиблась в наборе. Попала в меня.

И я не догадался. И она не догадалась.

И в этом мире цифр мы потерялись навсегда.

Не кричи «Прощай!»

У нас много дверей.

И когда кто-нибудь после обиды кричит: «Прощай, ты меня больше не увидишь!» – он еще появляется на веранде, видит меня в комнате, кивает, появляется у соседей, говорит: «Здравствуйте», врывается в туалет, говорит: «Ой!», появляется на кухне, его спрашивают: «Вам к кому?», вбегает на веранду, видит меня в комнате, плачет… Тогда я вывожу его на улицу, целую прямо в слезы и говорю: «Не кричи “Прощай!”, пока не убедишься».

Автопортрет

Он опасался часов всю жизнь, и они натикали.

Смешно, да?

Скакать, скакать, прыгать, вертеться, целовать, выпивать, писать, читать, плакаться, утешать, улетать, прилетать, зачеркивать, притом стараться не оглядываться.

Главное – не оглядываться.

Ибо столько пройдено.

Столько съедено, столько читано, столько налётано.

Главное – не оглядываться, ибо долгий путь...

И вот оглянулся.

Он там же!..

Смешно, да?

Кому нужно, да?

Кто поймет, да?

Да, да.

Все расстояние от того, что не понял, до того, что понял.

Из слов сделал профессию.

Профессию сделал, специалистом не стал.

Нельзя быть специалистом при словах.

Ты не рассматриваешь опытным глазом чужую слюну и говоришь: «Вот они. Вы больной. Плевать запрещаю, даже чтоб не сглазить. Вот лекарство – семь дней не плевать».

Ты специалист, когда ты видишь, что создала природа, и делишь, и сочетаешь, и находишь...

А здесь ты видишь то, что создал сам.

Какой же ты специалист?

Кроме тебя, никто этого не знает.

Смешно, да?

Письмо:

– Заглянул на ваш сайт – расстроился.

– Прочел ваш ответ – расстроился.

– Прочел ваш вопрос – расстроился.

Не читай – и не расстраивайся. Тьфу!

Ищешь радость.

Идешь, идешь, бежишь, бежишь, летишь, летишь…

Смешно, да?

И люди к тебе все лучше, а ты отступаешь от них в себя.

И раз в неделю выйдешь из себя, и все видят, кто ты на самом деле.

И ты на самом деле такой.

Ты же не стал лучше, ты там же, ты тот же, ты просто меньше говоришь.

Но это ты.

Смешно, да?

А еще эти попытки судорожно набрать эрудицию.

Срочно: Ницше, Спиноза, Шопенгауэр, Павич, Кундера, снова Гоголь, снова Чехов и для досады – детектив.

Ну да, ну все игра в бисер, в чужой, тяжелый, внутренний бисер.

Проникновение за семь печатей.

Проклятия в свой адрес...

И Чехов, Чехов...

Ну как же, для культуры, для языка, для стиля...

Казалось бы, уж сколько читано, уж сколько пройдено. Оглянулся – ты там же.

Как будто не читал.

Хоть бы стал лучше, сволочь.

По-прежнему, чтоб не обидеть, приходит вовремя.

Денег не одалживает ни сам, ни самому.

Прочитанное стирается ввиду ненужности.

Как английский.

Хотя три раза ходил на курсы – «лэгс», «хэнд», «ай си», «май хард» – и ни черта.

Выветрилось, как математика, как пунктуация, как второй юношеский по гимнастике.

Жизнь требует другого.

Отложил книгу, слез с кровати, вышел из читальни – и опять там же на радость Президенту.

Смешно, да?

В «аспекте койки» – как сказал мой друг Ганапольский актрисе Светлане Крючковой – все без изменений!

Курица прожила свое и бульоном укрепила здоровье автора.

Столько сменилось дней рождения!

Столько отмелькало международных женских дней!

Столько просвистело секретарей ЦК и президентов!

И так мало изменилось.

Смешно, да?

Скорый поезд отправился в дорогу, тепловоз гудит, ветер свистит, за окнами мелькает, вышел из вагона – там же.

Смешно!

Игра на время, не на расстояние.

Ты вышел из вагона таким, каким вошел, но встретили тебя уже другие люди.

Здравствуйте, спасибо, что пришли.

Смеркалось

А тут товарищ пришел – без кола, без двора, без денег, без семьи и без одежды.

– Ты так ничего и не достиг, – сказал он мне. – Берись за что-нибудь серьезное. Возьмем меня…

Его брать не хотелось… Кого угодно...

– Тогда возьмем тебя…

Взяли меня и выпили… И обсудили мои дела, мои несчастья, моих детей, мою жену, мой дом, просто потому что они были.

Хотели перейти к нему.

Не перешли… Он не представил предмета обсуждения…

Снова приступили к моим делам.

Пошли в кафе, продолжили.

К нам подсели… За нас платили.

Мы обсудили только половину моих дел.

Мешали. Целовали. Вспыхивали.

Спрашивали:

– Кто это?

Я говорил:

– Мой друг.

Я был весь в блестках от животиков.

– Так нельзя, – сказал он, очищая мое лицо от блесток. – Создай хоть что-нибудь серьезное... Ты гибнешь…

Я ему поверил. Он все прошел… Три дня я пил. Поссорился с женой. Тошнило… Сел за стол и написал: «Смеркалось…»

Потом валялся… Потом пил. Потом валокордин… Потом рассол… Потом отраву одной тетки с ведрами, потом был мануальщик с нехорошими руками, мял тело серое…

От «смеркалось» у меня мутилось, колебалось, и тошнилось, и рвалось… Другого начала так и не придумал…

Смеркалось… Темнело… Розовело… Валялось…

Когда интригами не мыслишь и никого не отравил, не убивал старух от пуза веером из автомата, не давил мужчин бульдозером, не писал сверху на толпу, не занимался сексом в людном месте – пустая жизнь. Ни вспомнить, ни продать.

Конечно, хочется не только выступать, но и руководить, и быть деловым, и строить, и производить, и обучать, лечить.

Но я-то, к сожалению, умею лишь одно.

И, к счастью, это делаю.

Другого нет.

И страдаешь.

И переживаешь.

И тянешься, и учишься, а не умеешь.

И сколько раз я начинал серьезный труд, я выводил: «Смеркалось» – и ждал слов.

Они не приходили.

Или: «Однажды голубым воскресным утром» – и снова ждал.

Уже дошел до стука в дверь.

То есть: «Однажды утром вдруг постучали».

Долго возился со словом «вдруг». Если стучат, конечно «вдруг».

Я уже доходил до фразы: «Знойное лето сменилось дождливой осенью» – и ждал, что подскажет этот необычный оборот.

Кроме продолжения: «Дождливая осень сменилась снежной зимой, прохожие скользили на работу. А на работе все замерзло. Только рассвело – давай смеркаться… То есть смеркалось весь день. Стало опасно... Федор взял разводной ключ и вышел на улицу».

Это уже опасно. Когда выходит Федор, всегда опасно. Даже когда он не выходит, а просто берет разводной ключ.

Сколько он этим ключом натворил… После его ключа не работает кран, телевизор, жена, сосед. Федор сел в тюрьму. Ключ перешел к сыну.

Федор сидит, я сижу. Ждем продолжения.

Смеркалось, мать его… По-прежнему… Нет, светало… Да, светало. Снежная зима сменилась холодной ветреной весной.

А Федор все сидит…

И правильно.

Принесли баланду – выпил.

Картошки вытряс в рот.

Сидит. Ждет, что будет дальше…

И я жду…

Ему хуже, он в тюрьме.

Пора освобождать…

Слова все не идут. Сюжета нет…

А он сидит…

Как я подумаю, что ему еще сидеть и ждать меня…

А я валяюсь на диване, жую, пью кофе, жду вдохновения – а он сидит.

К чертям!

Я так народу перебью невинного…

И эти тоже застыли в поцелуе в саду весной, когда смеркалось…

Уже светает, уже теплеет, а они стоят…

Я даже в их положение не хочу входить.

Столько суток в поцелуе – это ж потом не видеть, не хотеть, не целовать всю жизнь всех женщин…

А тут родители жены приехали… Да нет… Ко мне… Мы тут собрались за столом. А те стоят… А тот сидит. А автор пьет…

Не лезь в чужие судьбы… Пусть сюжетом им будет жизнь. И даст ее им женщина… Они сейчас и пишут, и рожают…

Опять смеркалось – хотя уже я в этом не уверен…

Не смеркалось, а реальный день клонился к вечеру, и солнышко сияло, и море синее, и крики отдыхающих, и все сияет празднично, а я пишу: «Смеркалось» – и тяжелею от натуги…

Ну, что дальше? Но!.. Вперед, кобыла… Ей от вечного «смеркалось» тоже тошно… И Федора бы надо выпустить, и тех двоих...

И ни черта…

Ну пусть стоят… А тот сидит… А автор спит…

Может, приснится... Берег. Ночь. Туман. Маяк. Весло. Багор.

И женщина, укутанная в шаль. Милиция. Патруль. Мужчина схвачен. Юноша в кустах. И на песке предмет, что утром будет найден студентом Гришей.. От чего он и скончается…

Вот от чего?..

Вот от чего?

Опять смеркалось…

Всё невпопад!

Я читал стихи и отвечал на звонки.

Я держал трубку, я читал в трубку.

И вечный бой.

Покой нам только снится.

И пусть ничто не потревожит сны.

Седая ночь,

и дремлющие птицы

Качаются от синей тишины.

– Птенчик, почему же ты не звонишь?

– Почему я не звоню, я звоню.

Простите нас.

Мы до конца кипели,

И мир воспринимали, как бруствер.

Сердца рвались. Метались и храпели.

Как лошади, попав под артобстрел.

. . . . . . . .

– Чего ж ты замолчал?

– Что, читать дальше?…

– Почему не звонил? Что делаешь?

– Ничего. Так…

– Чего это ты странный такой?

– Я не странный.

– Нет. Ты странный. Что произошло?

– Ничего.

– Ты что-то скрываешь.

– Нет, ничего, честное слово.

– Ну, что ты мне скажешь?

– Ничего… – Я прочел в трубку:

...Скажите ...там

чтоб больше не будили.

Пускай ничто

не потревожит сны.

...Что из того,

что мы не победили,

Что из того,

что не вернулись мы?..

. . . . . . . .

– Что ты там делаешь?

– Ничего. Просто…

– Я еду к тебе.

– Понимаешь… Я сейчас…

– Кто у тебя?

– Никого нет. Честное слово.

– Я тебе не верю. У тебя женщина.

– Нет, нет. Честное слово.

– Почему же ты не хочешь, чтобы я приехала?

– Почему я не хочу, я просто… Ну просто. Ну, я же читал тебе только что.

– Всё. Я еду.

– Ну Катя!

– Я еду…

– Приезжай…

Чужая душа…

Мусор

Я создан на потребу.

Для чьего-то удовольствия.

Для чьего-то огорчения.

Сижу в хламе.

Возвращаюсь в хлам.

Создаю мусор и погружаюсь в него.

Засыпаюсь и засыпаю.

Из дневного мусора в вечерний.

И возвращаюсь в свои слова.

Мусор – это то, во что не веришь.

А как все просто оказалось.

Все мертвое.

Компьютеры, автомобили, телевизоры, самолеты.

Всё корпуса, пока ты не войдешь и не заполнишь собою.

Круглое и прямоугольное.

Ты только примешь его форму.

Они продали только форму.

Они кричат нам – заполняй ее собой.

Вы имеете повтор себя.

И даже не повтор себя, а отпечатки своих слов и мыслей.

Но разлинованных, но собранных.

И это всё?

И это всё.

А это значит, что опять я должен в одиночестве без этого всего…

Без этого всего…

Без этого всего…

Без этого всего…

О чем я говорил.

Сидеть под шум волны и думать.

И переживать.

Смотреть на сына и переживать.

Его недетские желания.

Его прыщи.

Его неправду.

Его взгляд на меня.

Защиту его матерью.

Фальшивые звонки друзей.

И перебои пульса.

И шепот: «Мама, мама!»

И боль в своих ногах.

И красоту чужих.

И мысленно оглаживая их округлость.

И то, что они теплые, в отличие от всех фарфоровых и мраморных.

Да, просто теплые, прекрасные и теплые. Чужие.

И у щеки дыхание.

Вдруг. И по щеке губами медленно…

До рта. До губ. До мягких.

Из чужих в родные.

И плечи Митьки, когда он замирает: «Ну тискай, только побыстрей».

И солнце жарит.

И пахнет лес в жару.

И выжженный ковыль.

И разный запах лета севера и юга.

И это все набрать, почувствовать, понять и для чего-то поместить туда, в «компьютер».

И заплатить за форму.

За перелет всех впечатлений, всех несчастий.

Вот вам коробка – заполняйте.

Наполните, опустошая.

Да. Дорого. Заполнить.

Из мусора я отбираю.

Пускай и мне так отберут.

Зачем же мне такой же мусор?

Или нас мало, тех, кто отбирает?..

А ждать никто не хочет.

Все заполняют.

Все сыпят мусор мне в корзину.

Опять, как в древности, написанное превратилось в лепет.

И будем заново взрослеть.

По крайней мере, те, кто должен.

Дар

Этот дар тебе от Бога…

Ты себя им можешь поддерживать и защищать.

Он освежает тебя.

Он вылечивает тебя.

Он делает тебя независимым.

Я не знаю, заслужил ли ты его.

Все, что ты приобрел и достиг, не стоит того, что имеешь с детства.

Через тебя говорят с людьми.

Тебе повезло. Ты сам радуешься тому, что говоришь.

Ты понятен почти каждому.

А кто не понимает, тот чувствует, и чувствует, что не понимает.

Перестань переживать и сравнивать себя.

Или переживай и сравнивай.

Ты и сравниваешь, потому что не понимаешь дара.

И не понимай.

Господи! Как ты проклинаешь свою мнительность, впечатлительность, обидчивость, ранимость.

Как ты проклинаешь себя за вечно пылающее нутро. Эту топку, где мгновенно сгорают все хвалы и долго горят плохие слова.

Как ты проклинаешь память, что оставляет плохое.

Как ты проклинаешь свое злопамятство, свой ужас от лжи.

Ты не можешь простить малую фальшь и неправду, а как людям обойтись без нее?

Ты же сам без нее не обходишься…

Как неприятен ты в своих нотациях и поучениях.

И как сражен наповал ответным поучением.

Как ты труслив в процессе и неожиданно спокоен у результата.

Как ненавистно тебе то, что ты видишь в зеркале.

Ты все время занят собой.

Ты копаешь внутри и не можешь перекопать.

Существует то, что волнует тебя.

И те, что волнуют тебя.

Ты так занят этим, что потерял весь мир.

Ты видишь себя со стороны.

Ты слышишь себя со стороны.

Ты неприятен окружающим, которым достается результат этой борьбы.

Ты внимателен только к тому, что нужно тебе.

Ты вылавливаешь чужую фразу или мысль и не можешь объяснить себе, почему именно ее. Как гончая, как наркоман, как алкаш, ты чуешь запах чьей-то мысли.

И ничего не можешь объяснить.

Ты молчалив и ничтожен за столом.

Все охотятся за тобой, а ты охотишься за каждым.

Но ты профессионал.

Они не подозревают, что твои одежды сшиты из их лоскутов.

К тебе невозможно приспособиться – ты одновременно приспосабливаешься сам. Перевитое вращение червей.

И этого требуешь.

И это ненавидишь.

Ты издеваешься над глупостью, над жадностью.

А кто сказал тебе, что это они?

И кто может существовать без них?

Ты их распознаешь по своему подобию.

Ты передразниваешь манеру собеседника вслух, делая его врагом.

Ты уверен, что разгадываешь обман, от этого обманут и бит сто раз на дню.

Тебе забили рот простым комплиментом и всучили, что хотели.

Не зная, что из всех этих несчастий выгоду извлекаешь ты.

Весь этот ужас дает тебе возможность писать и волновать других.

И весь этот ужас люди называют талантом.

Весь этот ужас переходит в буквы, представляешь!

Просто переходит в буквы, которые передают только то, что могут.

И вызывают ответы.

Хорошие сгорают мгновенно.

Плохие горят долго, сохраняя жар в топке, называемой душой.

P. S. Автор – единственный, кто может стать лучше, прочитав это!

Я и время

Главное для меня – истечение времени.

Хотя время пролетает не мимо меня, а сквозь меня.

Оно выхватывает куски.

Трудно пропускать сквозь себя время.

Как я был счастлив...

Я сказал:

– Толюня, давай сегодня выпьем. Сегодня понедельник.

Он сказал:

– Сегодня воскресенье.

– Сегодня понедельник.

– Сегодня воскресенье, – сказал он.

Разговор стал бессмысленным.

Я позвонил специалистам в университет.

– Да, – сказала вахтерша, – сегодня воскресенье.

Я пил. Я ел. Я был счастлив. Я выиграл у жизни один вечер.

Век тела

Я обречен на роман пожилого с юной.

Как бы я ни старался, что бы ни придумывал, мне не вывернуться из этой мерзости, презираемой обществом заслуженно и откровенно.

Куда же я, мерзавец, денусь?

Пройдя – задень, скажи.

Противная попытка знакомства пожилого с юной. Разврат и возраст тут слились.

Заговори и говори.

И все увидят, как он пристает, и оплетает, и дурманит.

Чем, спрашивается, кроме денег, может быть полезен?

Вино, икра, коньяк?

Что он такого хочет от нее?

Вот именно.

Загадка полная.

Что в ней его прельщает?

Как он берет морщинистой рукой ее ладошку – ужас!

Но у него другой ладони нет.

И пожимать морщинистой рукой ему приходится, и прижимать к морщинистой щеке, и щекотать холодным носом.

Ну нету ничего другого.

Все износилось.

Только голосом и лишь по телефону он может завершить свой умысел.

Уже не мысль, не замысел, а умысел.

Он обречен, куда бы ни пришел: в тусовку, дискотеку, ночной клуб.

Приход зачем-то пожилого человека.

Уход зачем-то пожилого человека – знак всей компании, что можно веселиться.

На танцах старше всех.

В автобусе – садись.

В больнице – свой.

На все, что он вещает, – взгляд пожилого человека.

А кто их любить обязан?

А кто обязан обнимать бесплатно, кроме детей?

А что они такого сделают, чтоб их не только полюбили, но и продолжили любить?

А этот век – не мысли век, а тела.

Век XXI – век короткий.

Короче всех.

Век мысли – бесконечен.

Век тела – сорок лет.

И даже двадцать.

Вычеркиваем детство, старость!

Модели, модели, модели, модели!..

Весь мир заполонили модели.

Хочется подражать.

Но чем и как?

Как научиться этому?..

Вот если б знать чему, то можно было б научиться.

Модели-модели.

А он?

Что б ни сделал он в ответ?

Ответ немолодого человека неинтересен даже пожилым.

Модели-модели!

Галстук от Версаче.

Сорочка от Армани.

Внешность от папы.

Глупость от мамы.

Походка от Гуччи.

И ничего своего.

Модели-модели.

Хочется подражать.

Хочется так выглядеть.

Хочется так одеваться.

Хочется так танцевать.

Все перенять, и ничего своего.

Свое оставить дома.

Неповторимость не нужна.

Что нам надо?!

1. Вкусно есть и быть худым.

2. Мало работать и хорошо зарабатывать.

3. Быть любимым и не любить.

4. Видеть свои советы исполненными кем-то.

Пилотируем

Пилот должен быть молодым, а механик – пожилым.

Давнее правило авиации.

Вот я и говорю:

«Ребята, вы летите. Выворачивайтесь, сражайтесь, рискуйте, но за спиной у вас все должно работать надежно, бесперебойно.

Это буду я».

Нас не так интересует истина, как собственная проницательность.

Любовь и ненависть – одно и то же.

Потому что без этого человека жизнь теряет смысл.

Все лето в Москве погода винно-водочная.

Дождь. Туман.

Чем разгонять стихию?

Одним способом…

Ну, хоть научились.

А то самолеты облака какой-то гадостью посыпали.

Ну и толк? Людям-то что от этого? Какая радость? Хоть и солнце, а погода плохая.

А если целево против тумана примешь... Только четко и целево.

Тут и погода, и настроение...

И туман отступает.

Можно так пытаться утешить бездарного, что слово «успех» приспособить к этим графоманам.

И появляются определения.

Полный успех.

Подлинный успех.

Настоящий успех.

Проверенный успех.

Успех у интеллигенции.

Успех у народа.

Успех у критиков.

Открываешь кран с надписью: «Юмор» – оттуда черт-те что мутно-желтого цвета.

– Для меня, – говорила она остроумно, – лучше заплатить рубль и видеть вас только на сцене.

– Чтоб вы все знали, вторая жена – это протез.

Я не спокойный, граждане. Я молчаливый.

Умом Россию не понять.

Мозги здесь не помогут.

Здесь надо чем-то другим думать.

Есть люди, которые повсюду иностранцы.

Это они – евреи.

Мир настолько тесен, что тот, кто умер, тоже недалеко отъехал.

Что женщина делает днем?

Она ждет вечера.

Что делает мужчина днем?

Он ждет ночи.

Что делает ребенок ночью?

Он ждет утра.

Раздайте им то, что они хотят.

Что можно делать восемь часов подряд?

Только спать и работать.

Кушать, пить, любить, танцевать – невозможно.

Я остановился на показаниях врача, утверждающего, что я здоров.

Вот ведь сатирики – святые люди: вроде у него все есть, а он все выступает и выступает. Что ему еще надо?

Советую жить не торопясь, плыть легкими облаками и в конце пролиться вот таким маленьким дождем.

Если спросят: «Что он пишет?» – скажите: «Тексты к размышлениям».

Кто-то сказал, цитируя меня: «Я не знаю, жив автор или умер. Это неважно».

«Важно, важно! – закричал я, – Очень».

Мне не идет всё, поэтому покупки не вызывают затруднений.

На самом деле мой талант в том, чтобы не говорить те шутки, что вертятся у меня в голове.

– Он не писатель!

– А чего же он пишет?

– Он не пишет. Он доказывает, что он писатель.

– Кому?

– Врагам.

– Разве им можно доказать?

– Нет.

– Тогда у него много работы.

Я сова.

Ободряюсь к вечеру.

Ем ночью.

К старости взбодрюсь окончательно.

Гуляйте, совы, ночь близка!

Да нет… Чего хотел, того добился… Но как мало хотел?!

Этой ночью мне приснилось, что я пою.

Просыпаюсь – полная квартира людей.

А я-то петь не умею.

Такой конфуз был.

– Вы такой талантливый. Мы вас так любим. Как жаль, что вы уезжаете.

– Да нет – я только что приехал.

– Ну что ж... Да, жаль, жаль… Счастливо.

Блеск фальшивых драгоценностей, фальшивых улыбок, фальшивой доброты, фальшивой заботы, фальшивых цветов...

Ура!

Артисты приехали!

Истории вкратце

Какой кошмар!

Он сидел, смотрел телевизор и кричал:

– Тьфу! Ерунда! Ну, чушь!

И смотрел.

– Ну, гадость!

И снова смотрел.

– Какой кошмар! Это издевательство!

Он выключал и включал.

– Ну нельзя же так. После криков «Я счастлива» – она попадает в аварию. После «Мы счастливы» – война. Война возникает, когда нужно. «Ты только будь жива, мама», – умоляет сын. Она, конечно, тут же умирает.

– Ну нельзя же так. Это же гадость! – кричал он и выключал и включал.

Это действительно была гадость.

Но дома было еще страшнее.

* * *

Девушка лет тридцати, хороших родителей.

Сама зарабатывает.

Не была замужем.

Сосед предложил:

– Давай сосватаю.

Пришел с товарищем.

Она с утра готовилась. Прическа. Стол.

Они выпили. Стали говорить о работе. Распалились.

Ушли с трудом.

Он ей предложил другого.

Опять прическа. Стол.

Говорили о работе.

Ушли с трудом.

Так сосед с друзьями пил месяц.

Пока их не разоблачили.

Дружба

Оба грязные.

Ободранные.

Два скелета.

В мазуте, в тряпье.

Два друга.

Автокран и крановщик.

От автокрана остались: голый мотор, трос, стрела, крюк.

От крановщика: румынские босоножки, трусы, нос, майка и одна ветошь для карбюратора, рук и лица.

Оба работают.

Оба обожают друг друга.

Крановщик сидит прямо на механизмах. Кабина сгнила, как зубы у хозяина.

Чем один жует, а другой поднимает – неизвестно.

Никогда не видел, чтоб из выхлопной трубы у одного из них шел непрерывный огонь.

Полчаса его друг бегал – тушил траву, ящики, но не глушил.

Одежды на обоих никакой.

Жара. Рев.

Оба взяли выходной.

Постояли день.

Один влез, второй завелся.

Стали нормально работать.

Строят в Одессе.

Частный отель. «Дель Мар» называется.

Кто первый

Что касается приоритета.

С фотографии перечерчиваем шведский гидромотор.

Перечертили, но не могли понять, что там за загогулина такая.

Через два года после того, как насос не работал, догадались, что это клапан.

По журналам что-то крали у англичан.

Улучшили все материалы, достали дефицитные металлы, усовершенствовали конструкцию, а он не работал.

Недаром Сталин приказывал тем, кто копировал «В-29»: «Только ничего не совершенствуйте, копируйте до последней дырочки, иначе расстреляю».

И он летал под названием «ТУ-29».

Свободу Ж...

В Одессу был назначен новый секретарь обкома.

Козырь. Имя не помню.

Вдруг я был приглашен на беседу Козырем, как бы поклонником.

Мне была сказана редчайшая фраза: «Какие проблемы, товарищ Жванецкий?»

Вы догадываетесь, что значит эта фраза, какие последствия для всей жизни.

И когда еще вам повезет услышать такое от хозяина области.

И вот я, вместо того чтобы просить проволоку, столбы, телефон, квартиру, что-то конкретное и понятное для секретаря, я попросил свободу.

Тихо, робко... не для всех.

Для себя.

Он при мне записал в перекидной календарь: «Свободу Ж…»

Записал где-то на конец недели с шестнадцати тридцати после встречи с передовиками производства.

Потом он пропал надолго, фигурируя повсюду.

Потом я его встретил на концерте, с трудом к нему пробился и спросил: «Как там мои дела?»

Он сказал, что не забыл, вот пройдет пятидесятилетие, вот пройдет съезд компартии, вот пройдет пленум ЦК, вот пройдет отъезд-приезд и слет…

И тогда немедленно.

И что он помнит, и чтоб я не забывал.

И уж если он записал…

И хотя сейчас как раз с этим тяжело…

Но «я догадываюсь, что вы значите для города…»

И я уходил окрыленный, и я ждал, ждал, ждал, как жду… Как ухожу от них окрыленный…

Еще бы… Не отказал.

Великие мастера…

Задом тушат свет

Мы в одесской квартире, когда принимаем знакомых, раздвигаем стол.

И когда все сидят, протискиваясь, дамы задом тушат свет.

Зина прошла – потух.

Галя прошла – потух.

Циля прошла – навсегда потух.

Соня прошла – горит.

– Софочка, поздравляем, вы похудели…

Я говорю маман:

– Давай еще к стене придвинем, пусть спортом занимаются.

Приезжий в Одессе

– Где у вас почта?

– Пошлите со мной.

– У меня письмо.

– Пошлите со мной.

– Откуда вы знаете куда?

– Пошлите со мной. Я знаю куда.

– Я по почте хотел.

– Да нет. Пошлите со мной.

– Не пошлю.

– А как же вы узнаете, где почта?

* * *

Сидим, смотрим ТВ.

Там следователь звонит в дверь.

Мама говорит:

– Слушай, звонок, как у нас…

Тот опять звонит.

– Ну точно наш звонок.

Там следователю открыли, а у нас звонки продолжались. Когда мы открыли, в двери торчала записка: «Как вам не стыдно!»

* * *

В воскресенье. Зимой.

Она собрала все деньги.

Положила в кошелек, кошелек в сумку, сумку в кошелку.

И пошла на толчок.

Давка страшная.

Мужчина продает сапоги.

Она хотела купить дубленку, но сапоги очень хороши.

Она их примеряет.

Надевать трудно.

Кошелка под мышкой.

Он говорит:

– Ну давайте, я подержу.

Она ему:

– Что вы. У меня здесь деньги. Я дубленку ищу. Я не могу доверить.

Он говорит:

– Ну вам же неудобно. Я же стою здесь. Интеллигентный человек.

Она после долгих колебаний дает ему кошелку.

Придерживает ее рукой.

Надевает сапоги.

Поднимает голову – его нет.

Ужас!

Убитая горем женщина в этих проклятых сапогах, которые стоят сто пятьдесят, а в кошелке было восемьсот, возвращается домой.

Дома муж.

Она садится одетая за стол.

Муж говорит:

– Как же ты купила сапоги, ты же забыла дома кошелек?!

* * *

В Одессе летом все спали во дворах, а воры с них снимали одеяла.

Тогда один из жильцов по прозвищу Янкель Хухым положил рядом с кроватью ломик.

Он проснулся без одеяла – от удара ломиком по ногам.

* * *

В Одесском областном сумасшедшем доме проживал больной, который все время пел: «Не нужен мне берег турецкий…» – и останавливался.

«Не нужен мне берег турецкий…» – и останавливался.

Его долго лечили. Объясняли, что там еще есть слова.

Наконец вылечили.

Через некоторое время его доставили этапом с турецкой границы и снова поместили в сумасшедший дом.

* * *

В автобусе № 135 битком.

Едет мрачный народ после работы.

Вдруг водитель заговорил с пассажирами нежно и шутливо:

– Ну, какая будет следующая остановка, кто догадается?

– Лесная, – ответил ребенок.

– Правильно, Лесная. Выходите осторожно: на остановке гололед. Ногами раскатали снежные кочки.

Это было так непривычно. Люди улыбались.

Кто-то открыто. Кто-то скрывая. А кто-то опустил лицо в книжку. И улыбался себе в книжку.

И так стало тепло в автобусе.

И люди заговорили вдруг между собой.

Заговорили о том, что скоро Новый год.

И шампанское дорогое.

И скоро праздник. И кто-то засмеялся.

А кто-то сказал:

– Нет, девушка, это вы напрасно…

– И откуда вы знаете? Может, и мне туда же.

А кто-то сказал:

– А здесь будет баня.

А кто-то сказал:

– Вот сейчас бы – эх!

– Эх, – сказали, – так ведь ванна.

– Разве ванна – это баня?

– Баня – это праздник.

– Баня – это коллектив.

– Баня – это свобода.

– Баня – это мужики.

– В баню идешь одним, выходишь другим.

– А здесь – автобус…

– Да, а баня будет. Лужков сказал – значит, будет.

А мне раньше. Я поднялся и посадил на свое место женщину.

Она была не одна, а с двумя кошелками.

И уговорила, вот уговорила меня на ее кошелки поставить тяжелый портфель.

Так мы и наградили друг друга и ехали – кто 20, кто 25, кто 40 минут – без злости и подозрений.

Каждый может стать артистом, когда люди уже собрались.

* * *

– Вы знаете, – говорила милая девушка, – я наивный человек. Я повесила свое платье сушить, а его украли.

– Это что, было единственное платье?

– Да.

Все засуетились.

* * *

– Тетя Света, – сказала девушка лет семнадцати женщине лет сорока…

– Катенька, – сказала женщина лет сорока девушке лет семнадцати. – Не говори мне «тетя», не делай меня старше, просто говори «Света».

– Тетя Света, – сказала девушка лет семнадцати женщине лет сорока. – Если я вам буду говорить просто «Света», я буду такая же старая, как вы. А я еще успею, поэтому, тетя Света, выйдите и закройте дверь.

* * *

Во дворе толпились люди.

Я вошел.

Посреди двора гроб.

В нем венки «Наташе», «Наташеньке».

Старушки на стульях:

– Яму уж дадуть! Лет шесть дадуть. Вон уже третий ящик наверх потащили.

– Водки?

– Водки.

– Может, за счет интерната?

– Да уж так и будить за счет интерната. Вон шестой ящик потащили…

Над гробом склонились три сестры в черном.

– А как она умерла?

– В походе. Мальчишка ее убил. Из пугача, что ли…

– У нас один из пугача сам себя убил.

– Ну тот сам себя. Того не жалко. Они у костра сидели. Он ей в голову выстрелил.

– Автобусы пришли. Оркестр вылезает. Военные все.

– Седьмой ящик наверх потащили.

– Водки?

Оркестр. Военные летчики лет семнадцать-восемнадцать-девятнадцать-двадцать.

Дирижер старшина.

Построившись и, глядя на гроб и на дирижера, начали облизывать губы.

Дирижер поднял руку с надписью: «Не забуду мать», и оркестр тихо начал.

Рыдания усилились.

Началась давка.

Мальчишки полезли на дерево.

На заборе индонезийского посольства повисли сумеречные дети.

Посол лично глядел из окна.

Плакали незнакомые тетки.

Интернатские выстроились вокруг гроба.

Кто-то фотографировал.

– Отойдите. Станьте так. Девочки, поближе. Подруги, положите руки на гроб. Мальчик, не мешай.

– Восьмой ящик наверх потащили.

– Да. Яму уж дадуть. Лет пять-шесть в лагере.

– Он же не хотел.

– Да тут уж чего хотел, чего не хотел. Все одно.

Давка усилилась.

Я представил свои похороны, и мне стало жалко маму и всех.

С трех сторон напирали девочки в слезах.

Я все равно ее не знал.

Но ей было шестнадцать. А мне пятьдесят.

Три таких с половиной.

Я выбрался.

На душе тяжело.

Дома обнаружил, что у меня в толпе сперли сто двадцать рублей.

Нет. Стоит жить, чтобы найти гада.

Жизнь продолжается.

* * *

Мальчик лет 15, чудный, тихий, начитанный, вышел из дома на часок прогуляться.

И пошли звонки из милиции, из «скорой помощи», из МЧС...

Плохо, что при нем какой-то документ был.

Деньги он где-то добыл. Так что отпустили.

Он вернулся, прошел тихо к себе, включил торшер и лег книжку дочитывать – смешную и поучительную.

* * *

Мой друг Аркадий очень умен.

Пришла девушка чинить слуховой аппарат для бабушки.

Девушка была очаровательной.

Мой друг был виртуозом.

Он починил аппарат специально на два дня.

В четверг к шести мы ждали ее снова.

Он ремонтировал.

Я говорил.

После третьего свидания мы пошли в ресторан.

* * *

Он в кафе попросил поменять бифштекс.

Потом долго раздавался крик:

– Дайте первый бифштекс.

– Верните первый бифштекс. Я пошутил. Как вы не понимаете? Нет. Это не он. Тот все-таки можно было… Вон, вон, третий снизу… Да… Это он. Спасибо.

* * *

Он ей сказал:

– Вы мне нравитесь.

Я могу на вас жениться.

Но при условии: вы перестанете красить брови и губы.

Вы расстаетесь со своими подругами.

Родители к вам могут приезжать только в заранее согласованные сроки.

Вы приходите в наш дом со своей посудой, так как мой отец религиозен.

Вы поняли мои условия?

– Да. Но вы мне не нравитесь.

– Как?

– Даже не знаю. Не нравитесь.

– Так значит?..

– Конечно…

– А как же?.. Мы же…

– У меня были какие-то желания. Теперь их нет.

– Ну может быть, насчет посуды я был излишне категоричен.

– Нет. Все правильно.

– И насчет родителей можно как-то согласовать.

– А помада?

– Ну, в сущности, не страшно.

– А то, что вы мне не нравитесь?

– Ну, это исправимо.

– Вот и исправляйтесь.

И ушла.

* * *

Он все время говорил в рифму.

Плевался, негодовал.

Но ничего не мог сделать.

«Забота моя такая. Работа моя такая. Жила бы страна родная. А я уже как-нибудь. Приходите, приносите, не забудьте, уносите».

Как он проклинал себя, но исправиться не мог.

И, что интересно, стихи у него не получались.

* * *

Он ей очень нравился.

Она позвонила ему и сказала, что у нее есть два билета в театр.

Билеты сейчас дорогие.

Он пошел с ней.

У театра она сказала, что пошутила, что нет у нее никаких билетов.

Он честно сказал:

– Вас сейчас оставить или проводить куда?

Она сказала: «Оставьте сейчас».

И он ушел.

А билеты у нее, конечно, были…

* * *

Телеграмма и муж пришли одновременно.

Жена читает телеграмму:

«Приехать не могу! Встречать не надо. Не знаю, когда выеду. Тут такое произошло. Я не вернусь. Устраивай свою жизнь. Успокой детей. Андрей».

– Как хорошо, что ты приехал. А когда ты послал эту телеграмму?

– Не обращай внимания.

– Ну слава Богу.

* * *

Она любила задавать сразу несколько вопросов.

Он ухитрялся отвечать.

– Ну где ты? Как ты? Что с тобой? С кем ты сейчас? Как мама? Где Митя? Почему не звонишь? Как погода? Много ли людей в Аркадии? Как музыка?

– В Одессе! Так же. Ничего. С той же. Приболела. В спортзале. Через день. Пасмурно. Не так много. Ревут, сволочи.

Она долго пыталась соотнести ответы.

Потом говорила «тьфу» и бросала трубку.

Так он ее перевоспитал.

* * *

Они встретились случайно.

Прошли.

Стали оглядываться.

Улыбаться.

Опять подошли друг к другу.

Улыбаются.

– Где я вас видел?

– Вы арестованы.

* * *

По утрам я и он читали газеты. Прочитав газеты, брались за книги.

Потом я писал. Он решал кроссворды.

В час дня мы обедали.

После обеда спали.

Я у себя.

Он у себя.

Хотя ему было неудобно.

Дело в том, что я был в санатории, а он сидел в кабине крана напротив, и ему страшно мешали рычаги.

Все это происходило в советское время отдыха.

Санаторий был имени Орджоникидзе.

А стройка называлась «Ударный труд».

* * *

Позвонил он как-то себе домой 156-86-32.

И в шутку спросил:

– Жванецкий дома?

Женский голос ответил:

– Да. Сейчас позову.

Он побелел.

Ему ответили:

– Да. Я вас слушаю… Алло…

– Э-это Жванецкий?

– Да. Что вам?

– Ничего. Я насчет текста для выступления.

– Завтра позвоните в одиннадцать.

– Хорошо.

На завтра тот от встречи отказался, но монолог прислал по электронной почте. Монолог явно в стиле. И, что самое страшное, очень неплохой.

«Теперь нас двое», – подумал он и записался на прием к психиатру.

* * *

Как я умирал на одном концерте.

Я на сцене.

В первом ряду пара.

Он и она.

Я начинаю говорить – они начинают говорить.

Я замолкаю – они замолкают.

Я им шиплю: «Замолчите!»

А они и после этого говорят.

Я чуть не заплакал, испортил все произведения, проклял все на свете, ушел со сцены, спросил: «Кто это?»

Мне сказали: «Это иностранец с переводчицей».

Неловкость

Что такое неловкость? Я хотел бы вам рассказать. Он подошел ко мне в Сан-Франциско в ресторане, в красивом костюме, в галстуке. Обаятельный. Интеллигентный, богатый, молодой. Боже мой!

– Я обожаю вас, – сказал он мне, а не я ему. – Я с двенадцати лет вас слушаю. Я вырос на ваших произведениях.

– Ну приходите на концерт, – сказал я, а не он.

Господи! Как он скис, Господи!

– Да? А когда? Сейчас я запишу... У меня нет ручки...

– Вот у меня...

– Сейчас...

Мы разошлись, как и сошлись – ликуя.

* * *

Он подсел за столик, где сидела симпатичная одинокая девушка над чашечкой кофе.

Он был примерно моего возраста, примерно моего роста, звали его примерно так же, и говорил примерно, как я.

Ничего нового он ей не предложил.

Он угостил ее вином, шоколадом.

Они познакомились.

Он заказал что-то еще и еще что-то и спросил телефон.

Она неожиданно громко продиктовала свой телефон, и свое свободное время, и когда и куда она выезжает, и где остановится, и как ее зовут. И где ее искать.

Он обернулся.

Еще человек пять записывали эти данные.

Ему опять стало тошно, потому что он опять заплатил за всех.

– До свидания, Мариночка, я пойду.

– Вы не записали мой телефон.

– Я у кого-нибудь перепишу.

И он опять ушел.

* * *

Рассказ начальника Херсонского порта.

Когда я еще был маленьким инженером, меня направили в министерство выбивать деньги на строительство жилого дома для портовиков. Я набрал две полных сетки рыбы: тараньки, балыка, копченых, вяленых лещей – и сетку коньяка «Каховский».

Приехал в Москву. Остановился у знакомых и утром пошел в министерство.

Сел в садике у Большого театра, раскрыл кошелку – Господи! Рыба червями покрылась!

Я стал перебирать.

А вокруг народ собрался.

– Не продаешь?

Я кричу:

– Нет!

Разгоняю.

Одни сменяют других.

Перебираю рыбу и разгоняю людей.

Перебрал. Пошел в министерство.

К замминистра. Такая мощная фамилия на дверях.

Встретил главного инженера ЧМП Енгибаряна:

– Что у тебя?

– Рыба.

– Ты с ума сошел! Сиди!

Я сел... Он вошел... Выходит:

– Заходи.

Сидит зам с тремя очками на столе.

Для чтения, смотрения и разговора.

– Что у тебя?

– Да вот жилой дом...

– В кошелках?!

– Рыба. Коньяк.

Нажал кнопку:

– Скворцов и Беляев пусть зайдут ко мне.

Ну, думаю, милиция...

Вошли два здоровенных бугая.

– Что у вас у руках?

– Рыба.

– Раскройте!

Я ни жив ни мертв.

Открыл.

И началось.

Они пьют. Я чищу и подношу.

Через два часа – гора шелухи и пять пустых бутылок.

Этот берет очки для чтения.

– Чего хотел?

– Деньги на строительство жилого дома.

Кнопку нажал.

– Клава! Найди ему пятьсот пятьдесят тысяч.

Она ушла.

Пришла.

Дает бумажку.

Я только в Херсоне и рассмотрел ее – шестьсот шестьдесят тысяч.

А вот и дом. Слева. Мы как раз проезжаем...

* * *

Он потерял тысячу рублей.

Он стал думать, что бы он мог на них сделать.

Пропил бы.

В ресторан с незнакомкой.

А что, по 500 рублей на человека – можно было бы классно посидеть.

Или одному.

Вдруг нашел деньги.

И вспомнил, что их надо отдать.

* * *

Он присылал ей письма.

Он часто уезжал.

Он все время в разъездах.

Письма с разных концов страны.

Мой друг Чиж.

Он рассылал друзьям.

Они пересылали ей.

Они жили счастливо.

Пока он не умер.

И умер, кстати, на руках любящей семьи.

А письма, к сожалению, приходят.

* * *

Она посмотрела на часы:

– Ой! Уже десять. Что скажет мама?

И тут же успокоилась.

Через час опять случайно посмотрела:

– Ой! Уже одиннадцать, что скажет папа?

И успокоилась…

Как только ее взгляд падал на часы:

– Ой! Уже шесть! Что скажут на работе?

Крики повторялись каждый час. Потом она забылась легким, праздничным, дачным сном.

* * *

Они лежали.

Вдруг звякнул звонок.

– Муж!

Они вскочили, стали лихорадочно одеваться.

Он, полуодетый, выглянул на лестничную площадку с носком в руке.

Никого.

Он облегченно обернулся.

В комнате стоял такой же полуодетый мужчина с носком в руке.

Двое с носками в руках.

Тот приехал ночью домой.

Хотел незаметно войти.

Этот хотел незаметно выйти.

20 лет прошло.

Ужас в его сердце до сих пор.

* * *

Он умер, так и не узнав, что ему идет бородка…

Жаль.

* * *

«Мама! Сижу пост ГАИ, тридцать девятый километр Оскоярве. Телеграфируй пять пятьсот. Машину угнали. Все здоровы. Целуем, Миша, Витя, лейтенант Васильев».

* * *

Я стоял посредине пустой улицы в Ульянке и рассматривал закат, и вдруг осторожно постучали в спину:

– Разрешите пройти!

– Пожалуйста, – я отодвинулся, и он прошел, с трудом сохраняя вертикальное положение.

* * *

Господи! А мы-то все, оказывается, из воды...

И даже наш Президент.

И даже олигархи.

И даже железнодорожники.

И даже генералы.

И даже депутаты.

И когда одно ведро воды кричит на другое:

– Ты не та вода! Ты живи среди своих!

– У нас вода другая!

– Понаехало чужое Н2О...

А если вода из нас выйдет, останется 20 кг сухих костей, которым все равно, где валяться и кто на них будет валяться после нас.

Маленькие домашние

* * *

Песик японский пекинес умер от инфаркта, когда перед ним внезапно открыли зонт.

Он увидел мир в черном цвете.

* * *

Купили попугая.

А в доме была кошка Санта-Барбара.

Персидская, очень добрая и спокойная.

Попугай скончался в клетке.

Она лежала наверху.

Он внутри скончался от инфаркта.

* * *

Другой попугай стучал клювом в зеркало, кричал: «Программа “Время” – и хохотал: – Ха-ха!»

Скончался от инфаркта.

* * *

Наша кошка Фелиция, преданная, но мрачная красавица, принесла Наташе в постель половину мышки.

Я думаю, лучшую половину.

Она очень любит Наташу.

И не могла понять, отчего шум, гам, беготня.

Она шептала:

– Позвольте! Извините. Неужели после колбас, сосисок вам не хочется чего-то свеженького? Это деликатес.

Все кричали:

– Забери! Унеси!

– Ох, – вздохнула Фелиция. – И как их понять, если они сами себя не понимают. Не хотите есть свежую, можете отварить.

– Убери немедленно, гадкая тварь!

– Да уберу, уберу! – говорила Фелиция. – Лично я предпочитаю живую дичь. Это еда аристократов. Это во-вторых. А во-первых, ты ее поймай! Подежурь с мое, погоняй по дому, а потом ори. Ничего не видела отвратительней хозяина в очках с соленым огурцом во рту.

Отойди. Дай пройти.

Дикари!

* * *

Можно ненавидеть друг друга. Можно входить в метро, не глядя друг на друга. Можно ехать в вагоне, уткнувшись в журнал.

Но стоит запищать десяточку голосков в корзинке у девушки.

Стоит заглянуть туда...

А там, прикрытые сеточкой, копошатся желтенькие, как солнышко, цыплятки.

И все перестанут думать о себе.

И все скажут: «Цып-цып-цып!»

И просветлеют.

И никто не спросит, куда их везут, чтоб тактично не испортить себе настроение.

* * *

У меня живет паук по имени Исаак.

Работяга.

Поставишь ведро – тут же привяжет к умывальнику.

Письменный стол – к трубе.

Сковородку – к газовой духовке.

Меня привязывает к стулу и письменному столу: «Сиди, пиши, чего ты носишься!..»

Исаак... Хозяин!

Тишка-Тихон-Тишка

Огромный черный грязный одесский кот.

И Фелиция – москвичка с белым носиком, белыми лапками, чистенькое, ароматное создание.

Ее берут в Одессу на лето.

Тихон – местный бабник.

Кот со стальными нервами.

Даже присутствие чужого рыжего кота Аркадия его не волнует.

Он влюблен в холодильник.

Он трется возле него.

Он нежно мяучит:

– Давай заглянем… На секундочку… Мы не будем ничего оттуда брать. Мы просто откроем, заглянем и закроем. Я забыл, что там. Я, кажется, туда что-то положил вчера. Кажется, сосиску. Да. Точно. Вспомнил. Я положил сосиску. Такую розовую. Приятную Да. Точно. Мы сейчас откроем. Глянем – есть ли она там, и тут же закроем. Мр-р-р-… А-а-а… Ну кто здесь хозяйка? Наталья Валерьевна, на одну минутку… Кто там рычит? Фелиция? Не обращайте на нее внимания.

Фелиция с подоконника:

– Ну мразь! А вы ему верите. Он туда сосиску положил? Эта жадина? Ненавижу. Эти одесситы – такие лжецы, предатели, хитрюги… Мы, русские… То есть вот у нас в Москве… Ну конечно, холодно. Мы почти не выходим. И грязь, и снег. Не очистишься… Но мы все чистые. А этот – посмотрите на его зад. В паутине. И смотрите, что с ним творится!

Где он был всю ночь?! Шерсть скаталась, плешь между ногами. Представляете – протер…

У нас с едой нет проблем. Потому что мы не жадные.

Вы посмотрите на него! Пш-ш-ш! Пошел вон!

Отвратительный мужик! И запах от него…

Пш-ш-ш! Пошел вон!

Я просила его кастрировать. Я в ногах валялась. Отрежьте ему. Я вот это его видеть не могу.

Всё! Выпустите меня! Я оттуда полюбуюсь на мучения этого лжеца.

Сосиску он подбросил!..

Не давайте ему ничего. Я сама видела – он спит с собаками! Вот пусть и жрет их кости!

Всё! Я пошла на концерт! Там чудный мюзикл «Кошки». Сейчас я мелодию оттуда вспомню – «мр-р-р… я-я… мр-р-р…» Из-за этого мерзавца только про солдат – «он солдат, мама, на границе…» Нет… М-р-р… Тьфу… Вы все мне неприятны. На концерт, на концерт...

Собака Даша

Собака Даша у нас страдает.

В будке, на цепи, на проволоке.

Молодая, длинноногая, ласковая, но печальная.

Ночами воет. Будит. Беспокоит.

Встал я утром. Пришел утром к ней.

– Ты чего воешь по ночам? – спросил я Дашу. – Я же молчу, хотя верчусь, храплю, страдаю. А ты воешь, Даша, воешь. Ты чего?

– Душа болит.

– Вот не знал, что у собак душа.

– Но мы же воем.

– А мы хохочем.

– Я думала, что это лай.

– Нет, хохот. Это когда мы слышим не то, что видим. Мы начинаем хохотать. А вам кажется, что лаем. Но посмотри, я тебе и будку, и загончик, и еду...

– Нет, – сказала Даша. – Материально ничего. Но эти ночи… Ты когда-нибудь однажды ночью на цепи сидел?

– Боюсь, что да!

– В мои-то годы?

– Боюсь, что нет!

– Что же ты всего боишься, босс?

– Я каламбурю, пёс.

– А я и туда не могу. И здесь не могу. Вот, что ты сделал со мной, мой хозяин.

– Снять ошейник?

– А я уже сбегала. Музыка там. Кафе. Таких, как я, ханыг голодных…

– А я и не знал.

– А я вернулась. Я и сейчас из ошейника выдергиваюсь, смотри… А вот так надеваю…

– Значит, и сбегать не хочешь?

– Нет… Валяюсь и вою. Как луна по краю облака ударит серебром – не могу, не могу… Я не могуууу…

– Ты выть мне перестань, собака.

– А ты теперь прикинь: мне сколько?

– Год примерно. Это много?

– Да уже немало. Ты о детях что-нибудь слышал?

– Ха!

– Нас было шестеро. Нам было хорошо.

– Ну, вам и есть там было нечего.

– Зато все свои. Вот у тебя еды много, а свои есть?

– Ха…

– И меня ты вырвал, посадил на цепь. Налил миску и попрекаешь.

– Хочешь назад?

– Нет. И туда не хочу, и обратно. Конечно, здесь супы, уколы, прививки…

– Ты всем мешаешь.

– Ну выгони.

– Ты успокойся.

– Я спокойна.

– Завтра поедем знакомиться. Есть тут один… Полюбишь.

– Лучше его сюда.

– Нет… Он слишком дорогой. Так что сиди. Молчи. Нет. Нет! Молчи… Молчи…

Я вышел и сторожу приказал затянуть ей ошейник.

Как страшно развит в человеке хватательный инстинкт, сколько мужчин падают в магазинах во время примерки брюк.

Теряют равновесие, падают, ломают головы.

Казалось бы: выпусти брюки из рук, наступи.

Не выпускает, прыгает, прыгает, падает, ломает кабину, валяется голый среди зала.

Но брюки держит стальной хваткой.

Не в силах руки разжать.

А мы хотим, чтоб он о стране думал.

Граждане, если хотите спросить вопрос, можете спросить, а пока прослухайте объявление.

По-советски: в первой половине жизни глотать все оскорбления, во второй отвечать на них.

Хорошо пить.

Хорошо не пить.

Хорошо кушать.

Хорошо не кушать.

Хорошо путешествовать.

Хорошо не путешествовать…

Может показаться, что вообще все хорошо?

Нет!

– А река Сена в Париже есть?

– А как же!

– Значит, правильно говорили.

Алло! Вы куда звоните?.. Нет. У меня 292-28-55, а вы попали 292-28-45. Перезвоните.

Что значит «вежливость» в Одессе.

Он заглянул во врачебный кабинет. Там группа врачей делала даме укол в ягодицу.

Он сказал ей потом:

– Какое у вас было прекрасное лицо!

Мой друг в Одессе пришел домой в шесть утра.

Тихонечко стал раздеваться.

Но жена-то проснулась:

– Аркадий, ты что, только что пришел?

– Ты с ума сошла, я иду за молоком для ребенка.

Оделся и вышел.

Крик на базаре:

– Ну что вы?! Они ее с таким удовольствием едят и дохнут. Смотреть приятно.

– Вы о ком?

– О тараканах.

Оркестр, альт, Башмет.

Октябрьский вечер.

Октябрьский зал.

Мужчины и женщины.

Соединяются в музыку.

И распадаются после музыки на женщин с длинными и короткими ногами, на мужчин лысых и кудрявых, на начальников, отдающих приказы, на оркестрантов, пакующих свои вещи, и на Башмета, дрожащими руками собирающего инструмент.

По телефону женский голос:

– Привет! Как живешь?

– Прекрасно!

– Ой! Простите, я не туда попала!

– Туда-туда! – закричал я, но она повесила трубку.

Он попросил подписать мою фотографию: «Только напишите – Олечке от Аркадия».

– Доктор, чем это вы мне накапали в глаз?

– Т-с-с…

Мысли бегут

Мысли бегут

Что с мыслью?

Не появляется!

Ощущения возникают, недомогания есть, походка видна.

Мысль не появляется.

Когда-то они пробегали по две-три хорошего размера и упитанности.

Не появляются.

Сижу там же. Смотрю туда же.

Терпения не теряю. Жду. Думаю о жизни.

Мыслей нет.

Думаю о смерти.

Никого.

О войнах между людьми.

Проскочила. Маленькая, банальная: «Как только кто-то говорит: “Это моё”, так начинается».

Еще одна проскочила: «Просто грабят».

Еще одна пронеслась: «Всегда всё просто. Пьют, насилуют, убивают. Придумали врага, придумали друга и получают удовольствие с риском для жизни. Самое острое».

Еще одна проскочила: «Как всё просто. А как всё представлено!.. А просто получают удовольствие от войны».

Еще одна маленькая метнулась: «Кто-то на этом же крупно зарабатывает. Даже если не деньги…»

Не бог весть какая мысль.

Но кто-то крупно обогащается.

Как всегда на святом, как всегда.

Эти воюют, потому что эта земля была в двадцатом ихней.

А другие воюют, потому что она в девятнадцатом веке была ихней.

А в восемнадцатом – не ихней.

А в семнадцатом – ихней.

Но в шестнадцатом – нет.

Дошли до пятнадцатого и начали врать:

– Мы – коренные. Вы – оккупанты.

– Нет, мы – коренные, вы – оккупанты.

Каждый был коренным, и каждый был оккупантом.

Кто сегодня коренной, выяснится только на войне.

Убитых много, а прояснения нет.

Еще надо пару тысяч прибить.

Должно выясниться.

Страдает мирное население, которое и воюет.

Это же надо, с какой радостью ввязались.

– На чьей территории идет война?

– На нашей.

– Но она была нашей.

– Вот тогда и надо было воевать.

– Ничего, мы сейчас повоюем.

Воевать никогда не поздно.

Разошлись. Начали.

– Победа будет за нами.

– Ни хрена.

– Будет-будет.

– Ни хрена, ни хрена.

– Та-та-та-та-та-та.

– За что папу? Папу за что? Отомстим. Сынок, отплати.

– Отплачу, папаня.

Отплатил. Теперь избегает людных мест.

Еле-еле проползла очень старая мысль: «Почему всё так тупо?»

А с другой стороны, как быть, если тебя оскорбляют?

Упорно и долго.

Бить или не бить?

У кого-то не выдерживают нервы, и мы возвращаемся к мысли о выяснении, кто коренной.

А тут еще древние напутали.

Мотались с места на место вслед за скотами впереди ледников.

Кто же тут жил?

Не верю, чтоб люди в Москве искренне бились за Шикотан, как когда-то «Руки прочь от Зимбабве!» или Никарагуа.

«Отдали им нашу Германию. Отдали им нашу Польшу. Теперь отдадим им наш Шикотан?»

Кто же это может столько заглотнуть?

Лежу, вцепившись в одну шестую часть земного шара: «Моё!»

Да продай ты подороже, ты ж вон вещи из дома продаешь, когда жратвы нет, а когда выпить хочешь – рубаху снимешь.

Что ты мне рассказываешь, какой ты патриот.

Бандитов в квартиру жить пускаешь, когда выпить нечего.

Что тебе те острова?

Договорись конкретно, возьми что тебе надо и отдавай их.

Всю жизнь в империи жил.

Всю жизнь из столицы колбасу возил.

Всю жизнь гнулся перед начальниками.

Опять они полезли на шею.

«Голодай, а не отдавай!»

Ни нефть, ни лес, ни пустынные острова.

«Родину распродают!»

Да! Родину мертвецов.

Хорошо, кто-то бородатый просчитывает, на чем капитал поиметь можно.

Опять простенькая мысль, шустрая:

«А девушки все деловые.

А мальчики все деловые.

А женщины все деловые.

А дикторши все взбудоражены.

Хотя, говорят они, кое-где хорошо, но всюду плохо и всем плохо.

Хотя кому-то, к сожалению, хорошо».

А мысль опять простая: «Если движемся, это чувствуется по желудку».

Если движемся.

А мы всем миром порешили двигаться, вырваться наконец из пункта А и прибыть наконец в пункт Б, где легче со жратвой и одеждой.

И если мы движемся и кончаются запасы, так что же: останавливаться или назад поворачивать, или вперед идти?

Каждый гусь знает – вперед.

До места лететь надо.

Не поворачивают гуси и рыбы.

Вперед. Сзади мы своих мертвецов похоронили.

Живые хотят вперед.

Для детей, для женщин, для матерей, которые светлого дня не видели, для рабочих, для крестьян, для больных и здоровых – надо вперед идти.

Тем более, что мы все знаем куда.

Тем более, что там уже много людей живет.

Рождение

Полусонное состояние.

Пока не попадешь на мысль.

Так львы в пустыне. Спят, или лежат, или дремлют.

И вдруг она появляется вдали.

Ничего не предвещает.

Она внезапна.

Он прекрасен.

Поймать, разделать – честь профессионала.

А усвоить?

А выдать в своем стиле и виде?

А привести еще этим в восторг друзей?

Чем?..

Этим! Этим!

Ни у кого так не получается.

Вот это переработка, вот это конечный результат!

Все в восторге.

И поляна помечена.

Мысль подсыхает.

Уходит все лишнее.

Теперь надолго.

Самого уже нет, но каждый, кто попадает на эту поляну, чувствует – «он был здесь».

Следы, то есть мысли, ведут туда, на юг.

Вот слышен рев.

Избавился еще от одной.

Быстрей, быстрей, мы их всех застанем.

Правда о себе

Как узнать правду о себе? У кого?

Спросить у тех, кто тебя любит? Они разве скажут правду о тебе?

Они же тебя любят.

Значит, надо искать тех, кто тебя не любит.

Да что же их искать?

Их полно.

И что они тебе скажут? Разве это будет правда о тебе?

Они же тебя не любят.

Значит, те, кто любит, не скажут правды о тебе, и те, кто не любит, не скажут правды о тебе.

Остались те, кто не знает.

А что они вообще могут сказать?

Как их можно спрашивать?

Они же тебя не знают.

Как же узнать правду о себе?

А как жить, не зная правды о себе?

А как все живут?

Каждый так и живет, не зная правды о себе. И умирает от другого.

Свидетельство на крупную мечту

О чем бы он хотел…

О беспрерывном поступлении баксов от какого-то бизнеса где-то в Южной Америке, раскрученного каким-то талантливым управляющим, не берущим ничего себе.

Колумбийский дядя Ваня.

Или мюзикл, непрерывно идущий на Бродвее с его же музыкой и женой.

Оттуда яхты, бассейны и собственный, ядрена вошь, аппарат «ядерно-магнитный резонанс» плюс стоматологический кабинет для вольнонаемных:

– Вот что мы можем: все коренные без наркоза, теперь поговорим о протезах.

Свой офтальмологический кабинет для призыва:

– Нет, это не буквы! Это вообще не буквы! Это мы микробы увеличили. Годен, мерзавец! Официальная справка: умственный труд вреден, физический противопоказан.

Что еще мы видим в зеркале, граждане депутаты?

Лень, бьющую в лицо, следы лежания на лице.

То есть на лице – следы лежания на спине.

Толщину, выходящую за пределы зеркала и рентгеновского снимка.

Характерный прикус, нацеленный на достоинство собеседника.

Жадность, сразу после насыщения переходящая в любопытство, а после голодания – обратно в жадность.

Низкая рыночная эрудированность.

Ему хочется подарить мотоцикл. Но некому.

То есть дарить некому.

То есть нет того, кому дарить.

То есть нет того, кто подарит, и нет того, кто примет.

Какой бедный язык.

Судя по роже, очень нуждается в хорошей литературе, как своей, так и чужой.

Слезы бессмысленного пьянства.

Отсутствие ответа на вечный вопрос: «Почему ты меня не читал?»

Почему я тебя читал, а ты меня не читал?

Я тут всех читал, а меня – никто.

Ну хоть за то, что я всех читал, прочтите одного меня.

Почитайте меня!

Ну хоть откройте меня!

Хоть полистайте меня!

Хоть назовите меня!

Уважайте писателя, подонки!

Прочтите! Начало вас захватит... Не оторвать...

Ужас! Атакован во время атаки, подорван во время подрыва.

– Офицер, помогите встать! Вы что, неприятельский офицер? Извините. Но все равно, дайте руку, противник!

Прими ты, Господи.

Обопритесь, Господи.

Так, кажется, взял бы и написал бы.

Но ни того ни другого.

Слово под контролем.

В последние годы не пил, не бабствовал.

Все в меру.

Не допьяна, не теряя головы.

Он любит пьяный разговор.

Приобрел короткие дни и длинные ночи.

И так много потерял, что остаток совести, души, таланта, жизни вырос, выручая и покрывая нехватки, давая наслаждение больше, еще больше, еще больше, чем раньше.

Зубы заменяет слюна, желудок – кастрюля, одежду – горячая вода.

Пришел на помощь организм, который стал жить отдельно от внешности, от дружбы, от семьи.

Пришел и принял эстафету.

Вот он и не виден в зеркале. С кем говорить, Господи!

Почитайте же меня, как я читал вас всех.

Что удивительно – умный...

Все время слышишь: мы тут разговаривали с этим певцом, и, что удивительно, – умный парень.

Оказывается, чтобы это узнать, нужно, чтобы он перестал петь хоть на минуту.

Зачем же он поет, вызывая у всех уверенность, что он дурак?

Сорок лет – и ни одного умного слова со сцены. Только дома.

Это ж надо попасть к нему домой.

А кто ж попадет, не зная, что он умный? Кто захочет рисковать?

Удивительно, почему не хотят говорить с дураками?

Но они же должны с кем-то говорить?

Его скорее выберут в губернаторы, чем пригласят в гости. Представьте, зашел губернатор или премьер.

– Мы вот тут газ проводим.

– Да. Хорошо.

– А хорошо будет с газом?

– Да. Хорошо.

– А если асфальт положим?

– Да. Тоже хорошо.

– Потом будем телефонизировать.

– Ну... Хорошо…

– Так вы своим городом довольны?

– Чего?.. Да… Тут… А как же…

– Может, жалобы есть?

– На кого?

– Вообще…

– Чего вообще?

– А вам до поликлиники далеко?

– Далеко.

– А если болеете?

– Далеко.

– Я слышал, есть пожелание построить здесь поликлинику.

– Да.

– Что да?

– Ну да.

– Город же большой?

– Большой.

– Ну легче станет.

– Кому?

– Вам легче.

– Чего легче?

– Ну жить…

– Ну жить?

– Жить, чем раньше, легче станет?

– Чего легче?

– Вы где работаете?

– Да здесь…

– Довольны?

– Чем?

Разговор двух идиотов по приговору избирательной комиссии.

– Вы тут счастливы, коряки на побережье?

– Кто?

– Вы.

– Как это?

«А я говорил с губернатором, и, вы знаете, что удивительно, – умный человек».

– Да?.. – И все обалдели.

– А как же! Умный.

Главный его враг тот, кто вспомнит, что он обещал.

«Они ненавидят наш регион, наш город», – кричит он.

Как будто можно ненавидеть Тихий океан…

Теперь надо его слушать.

Опираясь на микрофон, как на костыль… Зовет!

Куда? Куда нас зовут? Себе в подчинение.

И как просто ловит. Бабе по мужику. Мужику по бутылке. Маме по папе. Папе по маме. Детям по квартире. Офицеру по танку. Капитану по зарплате.

Где ж он все это возьмет?

Он же не говорит: «Выберете меня, будете вкалывать без выходных»

Он говорит: «Дам».

И все говорят: «Дай!»

А кроме группы «На-На» дать нечего…

Дай… Дай… «На-на»!..

Один поет, а все без денег.

Но с фонтаном.

Вот и результат.

Целую всех. Как увидите, за кого я, присоединяйтесь!

Я и буду во всем виноват.

Ослы

Как добиться увеличения поголовья ослов?

Чем их кормить?

Сколько их у нас сейчас и сколько должно быть?

Неверно говорят, что с появлением машин ослы стали не нужны.

Осел крайне неприхотлив. Физически силен. Его кожа идет на барабаны.

Он тянет столько, сколько на него положат.

Но к каждому ослу нужен человек, чтобы его погонять и направлять. Вот в этом проблема.

Пуля

А не удивительно ли, что такая маленькая пуля убивает человека?

Как изобретательны люди.

На таком расстоянии. Неизвестно откуда.

Может, шальная.

Летают пули вместо пчел.

Предупредительный свист.

Даже не предупреждает.

Уведомляет.

И…

Полная тишина наступает в двух случаях.

Если нет всех.

И если нет тебя.

Что совершенствуется?

Спички – не меняются.

Лампы – не меняются.

Велосипед – не меняется.

Оружие – каждую секунду.

И вы требуете, чтобы оно не применялось?

Мое время

Я ненавижу час!

Не воспринимаю полчаса…

Их не надо мне предлагать.

Неплохо – три часа.

Четыре – ни к чему. Бесцветно.

Я уважаю два.

И люблю два с половиной.

Это время для всего.

Для отдыха и для работы.

Из минут я люблю семь.

Дальше – бессмысленные пятнадцать-двадцать минут.

И те самые издевательские полчаса.

Решимость

Человек подчиняется своему решению, когда услышит свои слова.

Ему кажется, что их произнес командир.

И он подчинился.

Скажите что-нибудь себе.

Вас потянет исполнить...

Целую.

Кто я такой, чтоб не пить?

В конце концов, кто я такой, чтоб не пить?!

Что я из себя корчу?

Что за выпендреж?

Нет, мол, извините, мне спиртного нельзя. Мне стакан сока.

Бери водку, не умничай!

Посмотри вокруг.

Пенсионеры голодают.

Педагоги бастуют.

Молодежь без перспектив.

А тебе спиртного нельзя.

Пусть все передохнут, а я, значит, буду трезвым.

Пусть все окоченеют, а я, значит, на брусьях?..

В Америке сибирская язва, а я даже не выпью, я даже с друзьями не посижу.

Мне, значит, нельзя.

А остальным, значит, можно.

Они, значит, берут на себя, где-то сидят, у кого-то собираются.

А мне, представьте, нельзя.

Кто же тебе поверит, Михаил?

Сейчас такое время, сейчас такая эпоха.

Принял командирские 100, или лучше 300, или, чего мелочиться, 500 – и ничто тебе не страшно.

А не хочешь участвовать – собери людей, ставь стол, попрощайся и уезжай... Но ставь стол!

И мы справимся.

Нам пить можно.

Не купил

Итак. Что я сегодня сделал?.. Пройдем по порядку.

Пальто немецкое шикарное на меховой подстежке, причем мне идет и по цвету, и по росту, и на зиму, и на осень, ну то, о чем мечтал, – не купил, это 1100 долларов.

Ботинки осенние итальянские скромные прочные на толстой подошве – мимо прошел, 220 долларов.

Итого уже 1320 долларов.

Установка стерео, видео, то есть музыкальный центр с дистанционным управлением и тремя колонками – даже не остановился, это 575 долларов.

Итого 1895 долларов.

Куртка непромокаемая в спортивном фирменном, непродуваемая. На меня, и по цвету, и горло закрывает так, что ни ветерка, ни снежинки. Мерял дважды, все сказали: «Идеально, вы в ней родились». Рукава чуть-чуть длинноваты. Но когда манжеты застегнуты, класс, – 320 долларов.

Итого 2215 долларов.

Ну к этому брюки нужны утепленные – 175 долларов.

Одно тянет другое.

Кроссовки «Reebok» – 75 долларов.

И часы, настоящие, спортивные, хронометр, с погружением в воду на 130 метров, черный светящийся циферблат – 620 долларов.

Ну там носовые платки, шарф, разная мелочевка на 50 долларов.

Итого на 3135 долларов. Удержался. Мимо прошел.

А так экономить каждую неделю?..

А я раз в неделю выбираюсь.

А так каждую неделю?.. Ну!.. Пачка... Причем в валюте.

Кстати, я телевизор смотрел, классный, не очень дорогой, «Sony», 900 с чем-то.

Тоже не взял.

Так что если каждую неделю по 4135 баксов… Экономить!..

Это в месяц – 4135 умножить на четыре... Сейчас... Это 16540...

А в год – умножить на двенадцать... Это... 198480.

Можно и квартиру в хорошем районе и за год.

За год!

А за два таких года можно пять лет жить. Не шикарно, но вполне. С мясом, со спиртным и с отдыхом в Испании.

Это ж пять лет… Не… Нормально. Вполне.

Скулить поменьше. Сдерживать себя.

Не по мелкому, а по крупному.

Не купил.

Отложил.

Живи!

Рядом с другим

Что происходит с человеком?

Человек знакомый может с человеком незнакомым:

а) лежать;

б) стоять;

в) сидеть;

г) говорить

и д) молчать.

То есть незнакомые могут сидеть рядом, допустим, в театре молча и смотреть на сцену.

Они могут лежать рядом, допустим, на пляже молча. И смотреть в небо.

Они могут стоять рядом, допустим, в очереди молча и смотреть в спину.

И у меня вопрос: почему они, не к столу будь сказано, не могут идти рядом?

По улице молча?

Незнакомые!

Вы заметили, что творится с человеком идущим (это по латыни), если с ним поравнялся такой же идущий другой? И не обгоняет, и не отстает. У первого начинают метаться глаза, он фиксирует карманы, бумажник, озирается, замедляется, убыстряется, накаляется. Во всем облике от ботинок до очков: «Кто вы такой? Что вам надо?»

Если попробуете продержаться рядом одну минуту – убьет!

Убьет человека человек за простое тротуарное поравнение...

Повторяю: незнакомые

а) сидеть рядом они могут;

б) лежать рядом могут;

в) стоять рядом могут.

Что происходит?

Неужели один человек боится движения другого человека? Хотя от неподвижного, не к столу будь сказано, опасность та же.

Что происходит?..

Думаю над этим.

* * *

Я того же мнения.

Но только потому, что он мне страстно говорит то, о чем я думаю, я начинаю возражать и тоже говорю страстно то, о чем он думает!

Кто из нас прав?

Кто отделит слова от тона, тот сохранит...

Тревоги наши

Собака смотрит на все с одинаковым интересом.

Ты же человек.

Тебе же чего-то не хочется.

А? Как ты думаешь?

Тебя же что-то не интересует?

Или тебя интересует то, что ты не хочешь?

Что-то не должно тебя интересовать.

Что именно?

Вот вопрос.

Что именно оставит тебя равнодушным?

Путем тщательного отбора нужно это определить и оставить тебе то, что не вызывает у тебя интерес. Чтоб ты был спокоен, хоть полчаса в день.

Держи ноги в ведре с холодной водой.

Ведро – в сарае, а ты – в ведре.

Что он тебе сказал?

Если тебе так противно, что ты ходишь за ним?

Ну он опять тебе что-то скажет.

У него иначе не получается.

Любая радость у него выглядит несчастьем.

Шторм во Владивостоке он зачисляет на твой счет.

Прекрати разговаривать с ним.

Выбери то, что тебя не волнует, и живи с ним.

И спи с ним.

И слушай его.

И ешь его.

И целуй его.

Мы же не говорим о радости.

Ее как-то давно нет.

Мы говорим о сокращении тревог наших бессмысленных.

Скуки не бывает

Что я написал когда-то?

«Господи! – писал я в 75-м ночью в ужасе. – Сорок один через месяц».

«Через месяц, – писал я, – сорок один» – прописью.

Зажжешь свет – полегче.

Ни семьи, ни детей, ни путешествий, ни любви.

Я никого не встречаю после работы.

И не скучаю…

И не спешу…

«Вот так, – писал я трагически, – вот так».

Чего мне тогда не хватало?

Как быстро я это все нахватал.

Просто обсыпан плодами.

По три урожая в год, и все это в третьей половине жизни.

И меня встречают кому не лень.

И я провожаю кого попало.

Выключаешь-включаешь свет – никто не исчезает.

Все на местах.

Пришла пора веселья.

Столы, гости, хозяева, тосты.

Очень долго приходится целиться, чтоб не попасть на веселье.

Очень много времени в пробках.

Очень много всего.

Короче – и тогда, и сейчас интересно, невзирая на общий трагизм.

Как хорошо, когда тебя встречают.

И как здорово, когда ты один.

Хорошо, когда убрано, и хорошо, когда все лежит, где ты положил.

Хорошо, когда любишь, мучаешься, спишь с телефоном.

И так же лучше, когда ни любви, ни путешествий.

Все зависит от того, как ты используешь полученное свободное время.

Если сидеть и ждать счастья, не заметишь, что оно уже прошло.

Спроси меня: «Что ты вот сейчас делаешь?»

Я отвечу: «Я сравниваю».

Отец мой говорит

Хочу предостеречь от двух ошибок. Вам что-то подарили, что-то для вас сделали, что-то посвятили совершенно безвозмездно, что-то крайне нужное вам и дорогое. Не распаляйтесь! Да не покажется вам, что у них еще много для вас!

Нет! Там только это.

Спокойно!

Или без или с восторгом, но коротким.

Примите.

Не просите больше ничего.

Не говорите, что вам бы еще вот это и вот это.

Не начинайте бурно дружить.

На большее рассчитано не было.

До свидания, товарищ!

Все понимают, как вы благодарны!

Теперь вас за что-то похвалили.

Не бросайтесь в ответ с объятиями и поцелуями.

Не кричите:

– А у меня еще! А хотите, я вам покажу свои картины?

Бедный, картинами вы испортили впечатление от этой одной удачной шутки.

Все состоит из одного предмета.

И то и другое состоит из одного предмета.

Не торите дорогу в тупик.

Вам – одно, и вы – одно.

Один-один… И всё!

А два-один, а три-один, а пять-один – вы заработаете сами.

Выход

А сейчас все задыхаются в городе, все переезжают за город.

И там опять образуется город.

И надо выезжать уже за этот город.

И нет выхода к морю.

Сейчас строят города в море.

Многие уже с тоской смотрят вверх.

Хотят в небо уйти, чтобы с тоской смотреть вниз.

Послушайте, не должно быть так!

Улица должна быть пустой.

Из города нужно пешком выйти в степь.

Нельзя кишить в таком количестве.

1. Каждому нужно иметь меньше друзей.

2. На день рождения звать меньше гостей.

3. Врачу иметь меньше больных.

У каждого меньше – и станет меньше у всех.

И если будет меньше у всех – будет меньше вообще.

И появится свободный выход к морю.

На верблюда

Я считаю, что кочевники были вот такими людьми!

Класс. Супер.

Какая падла предложила им остановиться, построиться, углубиться, то есть о...– сука-сволочь – ...сесть?

Короче, кто им посоветовал?

Где эта гадина?

Я думаю, его прибили, но было уже поздно.

Уже прислушались.

И началось…

Вот это...

В гости.

Потом – жениться.

Потом – хозяйство.

Заборы, чтоб не видели.

Собак, чтоб сторожили.

Котов, чтоб на руках сидели.

Потом дома с воротами и башнями, чтоб бросаться вниз.

Мосты, чтоб залезать, размахивать плакатами.

И остановки вдоль дороги.

Чуть проехал – остановка.

А там как раз засады развивать и терроризм.

Потом соорудили залы, чтоб один читал, а остальные хохотали, переговариваясь.

– Я расслышал, но не понял.

– А я понял, но не расслышал.

А этот понял и расслышал, но уснул.

Из дома чтоб никто не выходил – поставили ТВ, потом компьютер, потом мобилу, чтоб окончательно не видеть никого.

А людей бы надо бы не только слышать, но и видеть.

Это ж им помогает выглядеть и сохранить фигуру.

Хорошее здоровье в точеной форме – это «объядение», как говорил не помню кто. По-моему, я…

Но это всё прекрасно и у кочевников.

Зачем сидеть?

Давай-давай!

Поднялись, взгромоздились на верблюдов, на лошадей!

А просто по России – на восток.

Уйти из-под правительства в Москве.

По Красной площади и вниз-вниз…

Вперед-вперед на Тихий океан.

На запад мы уже ходили.

Там, кроме жертв и зависти…

Давай направо, на восток.

Пошли все вместе, но не строем…

Не с котелками, а с гитарами.

Верблюд, навьюченный гитарами.

Верблюд с водой.

Верблюд с лекарствами.

Верблюд с ботинками.

Верблюд с Толстым и Достоевским, с Сэлинджером и Антоном Палычем.

Верблюд с чернилами, бумагой, кистями, пюпитрами...

И, помолясь, поднимемся по холодку.

Ну где-то кто-то нас же встретит.

Ну не ждут.

Но встретят.

А может, кто-то двинется навстречу.

Вот это будет зустрiч!

Вот это будет пир!

Ведь люди сердобольные.

Мозоли будут у верблюда.

А у нас промежности ороговеют.

Так им и надо… Пора им дать нагрузку поблагородней.

А ощутить внизу не человека, а животное, которое не просто двигается, а перемещается со скоростью в пространстве, колыхаясь.

Сидеть себе, смотреть, описывать, запоминать, делиться с седоками, кормить верблюдов...

Верблюд со спичками – готовить пищу, верблюд с кастрюлями, верблюд с аппаратурой, верблюд с электростанцией...

Нет-нет, это из прошлого.

К чертям динамо!

Пройти страну…

Увидеть землю…

Говорить лицом к лицу бесплатно, не пытаясь заплатить за вызов.

За входящее начало разговора.

За плевок (чтобы не сглазить).

Не платить за плач перед разлукой, за хохот от удачной шутки, за вздохи женщин, за детский лепет натуральный, не платить за глупость, за неудачный оборот, за пьяный гогот, за бредовую идею.

Зачем платить тому, кто это слышит?

Да если б кто сказал: «Какой ты умница, какой ты глупый птенчик, наша радость», – да я готов переплатить!

Но за муру, за бред козла, что позвонил из Волгограда, за мерзкий женский голос: «Вы неправильно набрали…» Ну, набери сама, паскуда… Какое твое дело… Она не «абонент», она мой друг.

Такому «абоненту» обнять головку и подышать в затылок...

И не твое собачье дело, кто недоступен, кто доступен. Мой – мне доступен.

А ты мне поперек не становись.

Три раза подышали – и карточка закончилась.

Да я тебя не только сам пошлю, а провожу тебя к такой-то маме.

Не сметь мне лезть, мне в душу – ты!

Мой абонент появится, он отдыхает.

Он ножки вытянул и загорает.

И выключил твой сучий телефон.

И я пошел к нему пешком, ведя верблюда с розами, шампанским, и «Шанелью», и кремами для натираний.

А твой мобильник ягодицу ей прожег.

И от его мелодий у нее прыщи и воспаление. По коже!

– Поехали, любимая, нас ждут. Уже все собрались на площади.

Мы трогаемся в шесть пятнадцать…

Не понял… Как не готова?

Но мы собирались кочевать?..

Как не поедешь? Я же звонил...

На чем догонишь, на самолете?

Я на верблюде – ты на самолете. Это кто решил?

Ты так решила?

А ну закройте дверь! Я сейчас устрою перевыборы главы семьи, мажоритарно!

Просто женщины свою науку постигают рано.

И ее достаточно до конца их жизни.

Из всех женщин ему нравились новые.

Наш единственный способ победить противника – пережить его.

Если мы будем заставлять ученых говорить о своих проблемах для нас упрощенно, они не сумеют их раскрыть.

Если же они будут говорить, как им хочется, мы не сумеем их понять.

Разойдемся до лучших времен.

Одесская литература – это богатое мышление и бедный язык.

Когда-то должности врачей, юристов, профессоров занимали очень интеллигентные люди.

Думаем мы по-английски.

А говорим с трудом.

У женщин всегда есть два варианта: либо раздеться, либо одеться.

И всё! И всё!

Вся работа!

А мы-то ради этого на что только не идем: и рисуем, и компании создаем, и тексты пишем…

А она оделась и ушла…

Надо обязательно догнать Америку.

Или всем вместе, или по отдельности.

Вот по отдельности больше шансов.

Или даже попарно.

Многоэтажная жизнь.

Ниже всех сидят шахтеры.

Чуть выше – нищие.

Чуть выше – зрители.

Чуть выше – актеры.

Еще выше – строители.

Еще выше – мэр.

Очень высоко – сидим мы в самолете.

Еще выше – космонавты.

Ну, а выше всех – Господь Бог сидит и перебирает наши пожелания.

Теория вероятности на женщин не действует.

И закон всемирного тяготения.

И гравитация на них не действует.

Поэтому они так нравятся населению.

Август.

Солнечные десять утра. Вы стоите на улице по дороге на пляж и внимательно рассматриваете всех.

Это значит – женщин.

Какое чудесное занятие.

Займитесь этим.

Я расскажу, как это делается.

Главное, что это нравится и вам и им.

Как же в летнее воскресенье обойтись без этого удовольствия?..

Вы думаете, я поставил вопрос в конце?.. Нет. В начале.

Когда мне говорят: «Быть знаменитым некрасиво», я отвечаю: «Много мудрецов говорили много мудрых слов. Ищите то, что вам подойдет».

Мое дело: с большим юмором смотреть правде в глаза.

Как мы выбираем жену

Все начинается с того, что неожиданно потянет организм.

И явно в сторону, не в направлении взгляда.

Вы удивленно оборачиваетесь.

Неприметное существо, веснушчатая мордашка, конопатые ножки, рыжие ручонки, потрескавшийся ротик, белесые реснички…

Все это в пыли, в песке…

Пятнадцать раз вы смотрите в направлении взгляда.

Сверяете мысли с рекомендациями.

А организм, как проклятый, с невиданным до сих пор упорством тянет вас к конопатому созданию…

Все на ней ползет, сползает, перекручивается, все изношено, истоптано, обгрызено и в чернилах, или в краске, или в карболке.

А вот от вас идет на север – чистенькая, ароматная, на ножках, с книжкой, в шляпке и мобильной связью.

Вы, конечно, трезво понимая, готовы догнать и пошутить.

И как-то так, за книжку, шляпку и мобильник цепляясь и перебирая, дойдете до лица, до губ, до телефона, до самого свидания...

Но все это без организма.

Организм ваш там.

Без организма вы никто.

А там еще огромный стимул – там на вас плюют.

В том конопатом месте.

Там вообще не понимают – что вам надо?

Вы тут же превращаетесь в осла, жующего весь день неподалеку.

Вы понимаете всей головой, что надо вам туда, к мобильнику.

Но руки стынут, ноги стынут.

Из морды раздается одно мычание: «Дай, я помогу… Дай, я покрашу этот забор вместе с тобой… Как тебя зовут?»

Лишь бы коснуться, лишь бы вдохнуть этот ковыль, эту полынь, этот белесый жар, и степь, и пыль...

Господи, как отойти? Кто оторвет?

Вы начинаете пастись неподалеку.

Понуро идете следом, вас хлещут, гонят, проклинают – уже родители.

Вы им рассказываете о перспективах, показываете какие-то бумаги, даете им денег в долг, и все это не отрывая рук от конопатой стервы.

Дрожа идете в церковь, в загс, в какой-то частный двор на Молдаванке…

Какой-то брат, какой-то дядя, какой-то пес…

И дикая кровать с периною под низкий потолок.

И вы, оказывается, не первый!..

Вы – второй!

Хоть вы единственный.

Второй всегда единственный.

А сколько было первых – не узнаешь.

И все равно она не понимает, и не чувствует, и с любопытством смотрит:

– Так что мне – лечь?

– Да, – задохнулись вы, – еще бы!

– Ну нате, только не дрожите. Вы какой-то дикий.

– Давай на «ты».

– Я не могу, я вас совсем не знаю.

Она права.

Что вы ей для знакомства предложили?

Измучили, измучились, заснули в этой перине, как в печи.

Проснулись, вышли в эти сени – капусту квашеную рукой из бочки.

Облизали пальцы, схватили малосольный огурец…

И стали озираться: куда попали?

Мозги и сердце в панике.

Вы в ужасе.

А организм, как все предатели, сбежал.

А вот и мама с полотенцем и хлеб-солью.

Пес с рычанием.

Папаша с самогоном и иконой.

Брат с семьей.

Племянник из ГАИ с гармонью.

Дед с козой.

Теперь это все ваше.

Поздравляю!

View

Вы прекрасны!

Вы величественны!

Вы переменчивы!

Вы коварны.

Вас боятся.

Без Вас не могут.

Вы не любите нашу старость.

А скольких юных Вы погубили.

Но рядом с Вами...

Быть только рядом с Вами.

Чтоб Вас любить.

А Вы, как Вы…

Вы прекрасны.

Вы величественны, Вы переменчивы и все с начала.

Хоть Вы солоноваты.

И любишь то несладкое, что в Вас.

И нет взаимности.

Так, иногда погладит ноги, поцелует и уйдет в себя.

Конечно, Вам не до меня.

Топить Вам надо пароходы, бить берега, тошнить людей.

Но что мне нравится – Вы в глубине спокойны.

А этот шум и гам – все на поверхности.

Все для посторонних.

А если я вдруг попрошу: позвольте мне туда, к Вам внутрь...

И успокоиться.

Вернуться в жизнь

Я – профессионал, сижу на стреме, держуся за перо.

Держуся, чтоб не падать.

Потухшим взором провожаю дам, бегущих к югу.

Но провожаю.

Но потухшим.

Душа распахнута.

А ни оттуда, ни туда. Никто не впрыгнул и не выпрыгнул.

Проверим сердце…

Никого.

Стою пою, сижу пишу.

И провожаю взором.

Огонь погас во взоре.

Был небольшой.

В четверть накала.

Хоть не светил, но привлекал.

Обозначал и привлекал сближение.

Сближались – кое-кто.

Терпели кое-как.

И отправляли одного в больницу.

С товарищем.

В мужских заботливых руках.

Стою, однако, провожаю.

– А жизнь не знаете!

– Не знаю. И не хочу. Вы, если знаете, идите с Богом.

И провожаю взглядом.

А чем еще?

Тут как-то обозвали последними словами в комплименте.

Оспорить можно каждое.

Но и на это сил не хватит.

Хватает только проводить глазами.

Маньяк какой-то визуальный.

А мир какой-то виртуальный.

Как интересно, безысходно.

Как и тогда, так и сейчас.

Далее.

Слова ни во что прочное не переходят.

Всё мелочи.

Поется это слово хорошо.

Всё мелочи.

Экран откроешь – мелочи.

Все превратилось и заполонилось.

Скорее превратилось.

Расходы не покрывает.

Душа в расходах.

На депозитах мелочи...

Всё мелочи, всё мелочи, всё мелочи и смерть. И тишина. И список дел.

Двенадцать пунктов выполнил внизу. Другое – для загробной жизни.

Закончить пьесу, повесть, подлечиться.

И спортом, спортом.

И вставать пораньше, и писать получше.

И посмешнее.

Куча, куча дел.

И написать, и почитать.

И повидаться.

Ценители-то там.

И стольких надо повидать!

Я всем читаю – все смеются.

И – «еще-еще»…

– Пожалуйста, еще…

А этот не могу!

Он там остался на письменном столе.

Какие-то там дети куда-то отнесут.

Короче, снова все впереди.

Пока стою и провожаю.

Или сижу и перебираю остатки от людей – визитки.

И обожаю всяческих министров.

Они – для просьб и облегчений.

Без выполнений после просьб.

Я – для копания в себе и ухудшений после всех копаний после просьб.

А в общем, если перейти на прозу жизни...

Друзей и нет, и есть.

Семьи и нет, и есть.

Страны и нет, и есть.

Талант и нет, и есть.

Опять как сам решишь!

Решишь, что есть, – так будет.

Но пользоваться всем пока нельзя.

Стучит сосед на потолке четвертый год.

По-видимому, дачу строит на третьем этаже.

Все молодцы.

Все пилят, строят.

По-видимому, жить хотят в удобстве.

Но как-то больно долго.

Долго больно.

Оттягивают начало жизни.

Вот-вот закончим и начнем.

На Западе уже живут.

А нас видать по взрывам и очередям.

Из автомата в автомат.

И по безлюдию в деревне.

Вот рассчитаемся друг с другом – и заживем.

Ремонт закончим.

Законы примем.

Все выплатим, сошьем, отстрочим, просигналим, подлечимся – и заживем.

Оказывается, конец не там, внизу, а тут.

Примите в жизнь.

Я не один. Ну что вы!..

Нет, конечно… А как же… Он со мной…

И этот, этот… Обязательно… Нет, не забуду…

И его… Да… Извините… Я буду пробовать…

Я напишу… И почитаю… Мы соберемся, мы посмеемся, я вас жду!

Детский мир

Нажми кнопку – и загорится экран.

Нажми кнопку – и сменишь картинку.

Нажми кнопку – и остановишь жизнь.

Нажми кнопку – и корень квадратный.

Кнопку – и тебе расставят запятые.

Кнопку – готово объяснение в любви, только вставь фамилию и выбери, кому послать.

Нажал кнопку – набрал шуток, вышел на сцену.

Как легко. Дети управляются.

Нажимай кнопки – и ты сочинишь песню.

«Энтер» – и ты имеешь чертежи.

«Энтер» – и ты узнаешь о болезни.

Только станешь ли ты композитором, врачом, писателем.

Нажми кнопку и узнаешь.

И обнаружишь, как мало ты хотел!

Жизнь коротка

Жизнь коротка. И надо уметь.

Надо уметь уходить с плохого фильма.

Бросать плохую книгу.

Уходить от плохого человека.

Их много.

Дела неидущие бросать.

Даже от посредственности уходить.

Их много. Время дороже.

Лучше поспать.

Лучше поесть.

Лучше посмотреть на огонь, на ребенка, на женщину, на воду.

Музыка стала врагом человека.

Музыка навязывается, лезет в уши.

Через стены.

Через потолок.

Через пол.

Вдыхаешь музыку и удары синтезаторов.

Низкие бьют в грудь, высокие зудят под пломбами.

Спектакль – менее наглый, но с него тоже не уйдешь.

Шикают. Одергивают.

Ставят подножку.

Компьютер – прилипчив, светится, как привидение, зазывает, как восточный базар.

Копаешься, ищешь, ищешь.

Ну находишь что-то, пытаешься это приспособить, выбрасываешь, снова копаешься, нашел что-то, повертел в голове, выбросил.

Мысли общие.

Слова общие...

Нет!

Жизнь коротка.

И только книга деликатна.

Снял с полки. Полистал. Поставил.

В ней нет наглости.

Она не проникает в тебя без спросу.

Стоит на полке, молчит, ждет, когда возьмут в теплые руки.

И она раскроется.

Если бы с людьми так.

Нас много. Всех не полистаешь.

Даже одного.

Даже своего.

Даже себя.

Жизнь коротка.

Что-то откроется само.

Для чего-то установишь правила.

На остальное нет времени.

Закон один: уходить.

Бросать.

Бежать.

Захлопывать или не открывать!

Чтобы не отдать этому миг, назначенный для другого.

Content

Михаил Жванецкий
Собрание произведений в пяти томах
Том 4
Двадцать первый век

Куда-то в две тысячи... год

Радость нашего времени

Что с раем?

Менеджерам России Речь на съезде

Август

Клубится снизу

Ко Дню юмора

Нарьян-Мар

* * *

Помолчим

Полная порядочность

Итак

Ну клянусь, жизнь стала лучше! Монолог мэра

Круговая порука

ТЭФИ-03

Наше лето

Новые времена, или Игра «Что? Где? Когда?»

Я не знаю, кто я

Кто это?!

* * *

* * *

Защита прав потребителей

Катер «Варна» Одесса. Аркадия. Безлюдный причал

Самолет

Наши изобретения

Наши люди

* * *

Кем хочешь быть, дед?

Сделка в Костроме Одесская скороговорочка

Свобода!

Периферия

Вы запретите, тогда мы скажем

Скоро будет хорошо

Распространение марксизьма

Трансаэро

* * *

Врач по вызову

Мечтаю об Одессе

Громкая дама в санатории

Директор

Как им писать?

Поговорим о тебе

Натан из Балты

Сиэтл

Выезд

Зачем тебе Америка?

Научимся

Шестидесятникам

Я забираю крик обратно

Шестидесятникам

Они и мы

Роману – 65

Личность

Борец с тишиной

Воспитание

Ушел-пришел. В чем дело?

Каждому возрасту – свой оптимизм

Опоздала

Детка, вперед!

А смерти нет

Володину

Линия фронта

* * *

С кем быть!

Подождите… Когда он был… Бормотание

Капризы лысого

Склероз

В гостях у мужчины

* * *

* * *

Владику Петухову!

Эльдару Рязанову

* * *

Очень маленькие трагедии

Ночная жизнь

Баба Яга

Больничный коридор Две медсестры

Всю жизнь в ресторане

Воспоминание

Воспоминание-2

Папа и сын

Переход детей в родители

Дочь и мать

Сын и отец

Отъезд в другой город

Что возмущает и от чего возмущаются

Летом на веранде Склероз

Номер телефона

Смеяться и плакать

Тишина

А я люблю просто смеяться

Под шапками

Благодарность

Народный характер

Шутка

Пишу детектив

Я у себя нашел

Уле-уле-цып-цып

* * *

Как шутить?

Юмор плюс доброта

Определитель номера

Не кричи «Прощай!»

Автопортрет

Смеркалось

Всё невпопад!

Мусор

Дар

Я и время

Век тела

Истории вкратце

Какой кошмар!

* * *

Дружба

Кто первый

Свободу Ж...

Задом тушат свет

Приезжий в Одессе

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Неловкость

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Маленькие домашние

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Тишка-Тихон-Тишка

Собака Даша

Мысли бегут

Мысли бегут

Рождение

Правда о себе

Свидетельство на крупную мечту

Что удивительно – умный...

Ослы

Пуля

Мое время

Решимость

Кто я такой, чтоб не пить?

Не купил

Рядом с другим

* * *

Тревоги наши

Скуки не бывает

Отец мой говорит

Выход

На верблюда

Как мы выбираем жену

View

Вернуться в жизнь

Детский мир

Жизнь коротка