Лео Максим

Герой со станции Фридрихштрассе

Лео Максим

Герой со станции Фридрихштрассе

Der Held vom Bahnhof Friedrichstraße

Maxim Leo

01

Муха села на руку Хартунга, вырвав его из раздумий. Ну как раздумий. Это было скорее нечто вроде комы, в которую он иногда впадал, когда сидел за прилавком в ожидании. Ну как в ожидании. Как будто он всерьез рассчитывал, что сегодня в его видеотеке хоть что-то произойдет. Правда состояла в том, что он ничего не ждал. Хартунг мог сидеть так часами, окруженный восхитительным ничем.

Беата, которая жила через дорогу и раз в неделю брала напрокат какой-нибудь романтический фильм, недавно поведала ему о своем курсе медитации. Если он правильно понял, смысл медитации в том, чтобы отпустить свои мысли и наблюдать за ними со стороны, как за проезжающим мимо трамваем. Люди отдавали много денег за это ощущение проезжающего трамвая. И, по словам Беаты, у большинства из них так ничего и не получалось, потому что это чертовски сложно.

«Да я, должно быть, гуру медитации», — думал Хартунг. Отпускать мысли — это он умел. Пожалуй, даже это было одно из его главных умений. Правда, он не представлял, как это получается. Так выходило само собой. И, откровенно говоря, приносило ему только проблемы.

Муха переливалась синим и зеленым, Хартунг чувствовал ее лапки на своей коже. Он посмотрел на часы: десять минут седьмого, снаружи уже стемнело. В салоне стояло два старых торшера, тускло освещавших узкое пространство. Это была идея Беаты: она посчитала, что видеотека должна быть как гостиная — уютная и тесноватая. Что же, здесь и правда было тесно, а вот насчет уюта Хартунг сомневался. Его взгляд скользнул по волнистому линолеуму, затем по икеевскому стеллажу с облупившимся шпоном.

— Наконец-то самая приятная часть дня, — пробормотал Хартунг и пошел к стеллажу с детскими фильмами. «Сокровище Серебряного озера» или «Банда Ольсена»? Недолго думая, он остановил свой выбор на «Жандарме из Сен-Тропе», вставил дивиди-диск в дисковод ноутбука и открыл пиво.

Хартунг любил фильмы, которые позволяли путешествовать во времени. Он будто снова оказывался на коричневом диване, слева отец, справа мать, напротив черно-белый телевизор, от которого после включения пахло жженой пылью. Хартунг находил невероятно успокаивающим тот факт, что с тех пор еще что-то осталось. Эти фильмы были шпагатом, прочно связывающим его жизнь.

Виннету, Эгон Ольсен и Луи де Фюнес были спасателями, к которым он порой обращался. Добрые друзья всегда приходили на помощь. Сложно сказать, что сейчас тяготило Хартунга больше: гадкая осенняя погода или расставание с Карин. Или же то письмо, в котором управление недвижимостью сообщало, что задолженность за аренду помещения видеотеки надо погасить до конца месяца. И чем ему оплачивать эту гребаную аренду? Ведь никто не приходит, кроме местных и Беаты, живущей через дорогу, да парочки персонажей, которые находили особый шарм в том, чтобы продолжать пользоваться устаревшей культовой техникой вроде дивиди. Конечно, Хартунг был рад наличию этих преданных клиентов, но все же считал их странными. Если бы не видеотека, он давно бы уже оплатил подписку на «Нетфликс».

Но такого, разумеется, он не мог сказать вслух. Ведь официально он был большим ценителем арт-хауса. Джим Джармуш, Феллини, Ларс фон Триер, Шаброль, Михаэль Ханеке, все в таком роде. И это тоже была идея Беаты. Она считала, что нужно предлагать людям нечто особенное. Пять лет назад в результате банкротства другой видеотеки Хартунг за бесценок приобрел коллекцию артхауса. Несколько раз он садился смотреть эти фильмы, но находил их слишком нудными и чересчур гнетущими. Поэтому он прочитал краткие описания сюжетов на оборотной стороне футляров, отметил для себя пару деталей о режиссерах и теперь мог восхищенно воскликнуть, когда клиент интересовался, например, «Разомкнутыми объятиями» Альмодовара: «Прекрасный выбор! Этот фильм великолепно совмещает в себе мелодраму и нуар. Настоящее удовольствие для любителей кинематографических реминисценций». И, надо сказать, это работало, хотя Хартунгу потребовалось время, чтобы научиться выговаривать «кинематографические реминисценции».

Да уж, если бы он знал это все, когда Маркус предложил ему стать владельцем «Кинозвезды»! «Это верняк», — сказал тогда Маркус и даже обиделся, когда Хартунг усомнился. «Я тебе первому предложил, потому что ты уже давно здесь работаешь. Будешь жить безбедно до самой пенсии», — сказал он. И попросил назвать хоть одну причину, по которой люди однажды перестанут смотреть фильмы дома. Когда Хартунгу после долгих раздумий так ничего и не пришло на ум, Маркус победно воскликнул: «Старик, это золотая жила, ты по гроб жизни будешь мне благодарен!»

Маркус укатил со своей новой девушкой в Португалию, после того как Хартунг подписал договор, что в течение пяти лет будет отдавать Маркусу половину всей прибыли, так сказать, в качестве отступных за фильмы и картотеку постоянных клиентов.

И первые годы дела шли довольно неплохо. «Кинозвезда», конечно, не была золотой жилой, но выручки хватало на все. Пока однажды не появились стриминговые сервисы, и Хартунг понял, что жить безбедно до самой пенсии у него вряд ли получится. Наоборот, ему придется изрядно постараться. А стараться он не любил.

Так Хартунг стал жертвой технологического прогресса. Не в первый раз, надо сказать. Отношения Хартунга и технологического прогресса не задались сразу. Все началось в 1976 году: Хартунг только прошел обучение, чтобы стать дежурным по переезду и стрелочником на немецком рейхсбане, с общей оценкой «удовлетворительно» и с оптимизмом смотрел в будущее. Но спустя всего несколько месяцев в ГДР представили новую советскую технику релейной централизации, что стало революцией для железных дорог Восточной Германии и сделало знания и умения Хартунга бесполезными.

За отсутствие трудовой дисциплины (спал и пил пиво на работе) Хартунг был уволен и отправлен отбывать условный срок в Бервальд на Лужицкий буроугольный бассейн. Там он переучился на экскаваторщика. Через несколько лет Стена пала и наступила свобода. Как следствие, большинство восточных немцев предпочло отапливаться чистым природным газом, а не вонючими брикетами, и добыча бурого угля прекратилась.

Последующая карьера Хартунга в качестве торгового представителя фирмы спутниковых антенн в берлинском Хеллерсдорфе резко оборвалась, когда кабельное телевидение начало свое победное шествие по федеральным землям. Очередная попытка совершить наконец профессиональный рывок казалась многообещающей: при помощи школьного приятеля Майка Фишера Хартунгу удалось влиться в торговлю портативными сотовыми телефонами. Это были аппараты размером с чемодан. В начале девяностых ими пользовались прежде всего западные пособники восточной реконструкции и русская мафия. Хартунг продавал их целыми грузовиками, на его визитных карточках значилось «заместитель директора», и ездил он на темносинем «БМВ-Купе». «Наконец-то судьба мне благоволит», — думал он. А несколько лет спустя на рынке появились первые мобильные телефоны и полностью разрушили его бизнес-модель.

Так и получилось, что с годами у Хартунга сложились скорее фаталистичные отношения с прогрессом, из-за чего летом девяносто седьмого года, когда Маркус, с которым он был знаком по телефонному бизнесу, предложил ему работу в «Кинозвезде», он сперва отказался. Хартунг хотел любой ценой избежать новой технологической революции. «Ты уверен, что у видеокассет есть будущее?» — спросил он Маркуса. Тот не понял вопроса, но срочно нуждался в сотруднике и предложил Хартунгу немыслимые две тысячи немецких марок в месяц за полную занятость.

С тех пор Хартунг сидел за прилавком этого почти не изменившегося видеопроката. За исключением того, что вскоре видеокассеты на полках сменили дивиди и блюрей-диски, но это не было проблемой, поскольку Маркус заработал на «Кинозвезде» столько, что легко мог позволить себе переход. В каком-то смысле этот успешный скачок в эпоху цифрового видео даже смягчил технологическую травму Хартунга и укрепил его веру в будущее — напрасно, как оказалось.

Два года назад произошла очередная перемена, связанная не столько с технологическим прогрессом, сколько с финансовым положением Хартунга. Она вынудила его очистить заднее помещение (где стояли ужасы и порнофильмы), чтобы освободить место для кровати, шкафа и душевой кабинки с пластиковой перегородкой. Так он не только экономил на квартплате, но и, благодаря сокращенному пути до работы, каждое утро спал на полчаса дольше, что для Хартунга было веским аргументом. В общем, одни плюсы. Он даже спрашивал себя, почему раньше до этого не додумался.

Хартунг отхлебнул пива из бутылки и сосредоточился на фильме. На экране Луи де Фюнес ехал по набережной Сен-Тропе в своем открытом «ситроене». Сейчас начнется одна из его любимых сцен, где жандарм Крюшо с коллегами прогоняют нудистов с пляжа. Хартунг откинулся на спинку стула, муха слетела с его руки.

02

Дверь «Кинозвезды» открылась. В магазин вошел мужчина, которого Хартунг прежде не видел.

— Моя фамилия Ландман, я работаю в новостной газете «Факт» и хотел бы взять у вас интервью.

Хартунг снова перевел взгляд на экран ноутбука, где происходила великолепная сцена погони жандарма Крюшо в сопровождении ликующей монахини.

— Я очень занят, в чем дело?

— Как вы наверняка знаете, через шесть недель будет тридцать лет со дня падения Стены.

— Угу.

— Мы готовим спецвыпуск, и у меня есть к вам пара вопросов. Речь о бегстве со станции Фридрих-штрассе двенадцатого июля восемьдесят третьего года. Городская электричка уехала на запад. Массовый побег. Да вы и сами знаете.

— Ну и?

— Я просмотрел документы Штази: вас тогда арестовали как главного подозреваемого, организатора побега.

Хартунг нажал на паузу — Луи де Фюнес застыл в приступе ярости — и поднял взгляд на журналиста, стоявшего перед ним с широкой улыбкой.

— Организатор? Я?

— Вы же в то время были дежурным стрелочного поста рейхсбана на станции Фридрихштрассе?

— Заместителем дежурного.

— Да, как скажете. В документах указано…

— Вы интересуетесь кино?

— Да, а почему вы спрашиваете?

— Потому что здесь видеотека, а не справочное бюро.

— Я всего лишь хотел задать вам несколько вопросов.

— А у меня сейчас дел невпроворот. Вы уже бывали у нас?

— Нет, я хотел только…

— Тогда для начала заполните этот формуляр, вступительный взнос восемьдесят евро.

— Да зачем мне… восемьдесят евро?!

— Чтобы я мог говорить с вами в свое рабочее время. Вы также можете выбрать премиум-членство за сто двадцать евро. Тогда я смогу уделить вам чуть больше внимания.

Журналист с раздражением посмотрел на Хартунга, но покорно стал заполнять формуляр.

— Но здесь ни слова о вступительном взносе.

— Его ввели совсем недавно, должен же я как-то сдерживать наплыв клиентов.

Журналист, смиряя гнев, оглядел пустой салон.

— Ладно. Где расписаться?

Довольный Хартунг принял заполненный формуляр и выдал квитанцию о получении ста двадцати евро.

— Что же, теперь можем и поговорить.

— В документах написано, что вы работали на организацию, оказывающую помощь беглецам, но вашу причастность не смогли доказать.

— Глупости.

— Что тогда произошло? В тюрьме в Хоэншён-хаузене?

В голове Хартунга начали всплывать воспоминания. Светлая столешница с отколотыми краями. Мутные стеклоблоки в оконных проемах. Широкое, не лишенное сочувствия лицо следователя. Хартунг покачал головой:

— Это было очень давно.

— Расскажите.

— Все, что я знаю: меня забрали, я сидел в камере, отвечал на дурацких допросах, через несколько дней снова вышел. Ничего особенного.

— В документах написано, что вы умышленно перевели стрелку, из-за чего поезд со ста двадцатью семью гражданами ГДР уехал в западную часть.

— Ну, раз написано…

— Господин Хартунг, у меня теперь премиум-членство, вы не забыли? Вас же арестовали не просто так.

— Понятия не имею, за что меня арестовали. Что-то случилось с проклятой стрелкой.

Хартунг вдруг снова почувствовал тот запах: смесь машинного масла, дегтя, пыли и нагретого солнцем металла. Он снова почувствовал, как дрожат рельсы под тяжелыми колесами городской электрички. Услышал дребезг колесных подшипников, визг тормозов, гулкие помехи громкоговорителей. Все вдруг вернулось, как будто в его голове для этих воспоминаний была отдельная каморка, куда он давно не входил. Воспоминания казались странными, как из другой жизни, но в то же время такими отчетливыми, будто он только вчера стоял на щебне стан ции Фридрихштрассе, в темно-синей форме рейхсбана, с сигнальным фонарем в руке.

— Господин Хартунг! Так что случилось со стрелкой?

Хартунг очнулся от воспоминаний и увидел журналиста, который с интересом уставился на него.

— Я уже не помню. Это все равно что спросить, в красном или синем платье была девушка, с который вы впервые поцеловались.

— Какое глупое сравнение!

— А мне так не кажется, — возразил Хартунг.

— Она была в брюках.

— Благопристойный поцелуй или с языком?

— Какое вам дело до этого?

— Вот видите, и я все это время задаюсь тем же вопросом.

— Ладно, господин Хартунг, кажется, я понимаю, к чему вы клоните. Я с удовольствием стану первым платиновым клиентом в вашей видеотеке. Я заплачу четыреста евро, если вы наконец расскажете мне свою историю.

— Восемьсот.

— Шестьсот.

— Хорошо.

Хартунг достал из холодильника еще одно пиво, поставил бутылку перед журналистом. Он попытался напрячь память — обещанные деньги необычайно его воодушевили. Кто бы мог подумать, что он получит шестьсот евро — что эквивалентно тысяче двумстам немецким маркам, а это соответствовало примерно шести тысячам восточных марок — только за то, что расскажет несколько старых железнодорожных историй.

— Был такой предохранительный болт, который следовало выкрутить вручную, чтобы потом с помощью электропривода перевести стрелку. Стрелка была на шестом пути — тридцать восьмой электроящик.

Хартунг был поражен, что до сих пор помнит такие мелочи. Тридцать восьмой электроящик, черт возьми! В воспоминаниях всплывали все новые картинки. Мастерская внизу пультовой. Тиски, металлическая стружка. Как же часто он сидел в этой мастерской, на деревянном табурете возле шкафа с инструментами. Хартунг вспомнил телефон с зеленой и красной кнопками. Рацию со сломанной антенной. Чугунную печь, которую зимой топили сгнившими шпалами.

— Чем так важна была та стрелка?

— Она использовалась, когда поезда, которые ремонтировались в восточной части, возвращались в Западный Берлин.

Журналист достал блокнот и ручку и начал записывать.

— Я думал, железнодорожная сеть Восточного Берлина была полностью изолирована от западно-берлинской.

— Так и было, — подтвердил Хартунг. — Но был один стрелочный перевод на станции Фридрих штрассе — туда прибывали восточные поезда. Обычно стрелка стояла так, чтобы поезда прибы вали к восточной платформе. Если стрелку пере во дили, поезд шел по второму пути дальнего следования в западном направлении.

— Поэтому на переключателе был тот предохранитель?

— Да, болт.

— Так что же случилось в ту ночь на двенадцатое июля восемьдесят третьего?

— Была моя смена. Я дремал в мастерской, когда позвонили из пультовой. Было сказано снять предохранитель со стрелки на шестом пути. Такие распоряжения поступали редко, и обычно о них сообщали заранее, так что я удивился. Я вышел на пути, хотел выкрутить болт, но его заклинило. Тогда я попробовал открутить его гаечным ключом и сорвал резьбу.

— А потом?

— По-хорошему, мне следовало тут же сообщить об этом, но тогда пришлось бы посреди ночи искать новый болт. Я подумал, что спокойно разберусь с этим завтра, а пока стрелку можно было перевести, и это главное.

— Вы перевели ее?

— Нет, электрические стрелки управлялись из пультовой. Я сообщил коллегам, что предохранитель снят. Затем вернулся в мастерскую и снова задремал.

— Но вы же были на дежурстве.

Хартунг рассмеялся:

— И что? В ночном дежурстве на рейхсбане всегда главным было слово «ночное», а вовсе не «дежурство». И без необходимости никого не будили. В семь утра меня сменили, я поехал домой, там снова лег, а уже днем у моей двери стояли люди из Штази.

Журналист взволнованно ходил по салону.

— Получается, вы почти до самого вечера ничего не знали о массовом побеге?

— А откуда? Я же спал. Мне обо всем рассказали агенты Штази. Они были на взводе, что неудивительно — битком набитый поезд спокойно проехал через строго охраняемую государственную границу. И якобы я был в этом виноват.

— А разве не были? В документах написано, что из-за сломанного предохранительного болта стрелку заклинило. И позже пути не перевелись в обратное положение, чего ваши коллеги в пультовой, очевидно, не заметили.

— Они и не могли заметить. Мои коллеги только нажимали на кнопку. И обычно все исправно работало.

— Но не в ту ночь, когда первая электричка, в четыре ноль шесть прибывшая с Маркс-Энгельс-плац на Фридрихсштрассе, проследовала на запад.

— Да уж, глупо вышло.

— Это все, что вы можете на это сказать?

— Конечно, в ту ночь я действовал не совсем по предписаниям. Но это была дурацкая оплошность, как говорится, неблагоприятное стечение обстоятельств. Никакого умысла. И в какой-то момент в Штази это поняли, иначе бы меня не отпустили.

Хартунг взял из холодильника еще две бутылки пива. От долгих разговоров пересохло в горле. Он чокнулся с журналистом.

— За рейхсбан! — воскликнул Хартунг, его настроение становилось все лучше.

— Господин Хартунг, — сказал мужчина, глядя ему прямо в глаза, — я понимаю, никто не станет вот так просто выдавать тайну, которую хранил много лет. Я читал в документах, что с вами делали Штази. И если вы молчали тогда, несмотря на все пытки, с чего бы вдруг вам рассказывать обо всем сейчас, верно?

— Пытки?

— Все здесь. — Журналист постучал по лежащим перед ним бумагам. — Цитирую: «Несмотря на два месяца спецобращения, обвиняемый упорно настаивал на том, что у него не было сообщников или координаторов». — Он глубоко вздохнул и, многозначительно кивая, сказал: — Я знаю, что значит «спецобращение». Передо мной можете не притворяться, господин Хартунг, ваша железная воля и мужество вызывают у меня огромное уважение.

«— Совершенно не понимаю, о чем вы, — признался Хартунг.

— В тюрьме Штази в Хоэншёнхаузене под этим подразумевалось систематическое лишение сна, психическое истощение, изоляция, голод. И все это на протяжении двух месяцев — такого никто не выдержит. Но вы, очевидно, не сдались, для меня вы, если позволите, настоящий герой.

Хартунг был в полном недоумении. Изоляция? Психическое истощение? Да, его держали в одиночной камере, и единственным, кто составлял ему компанию в эти дни, был следователь. Он помнил длинные коридоры, в которых гулко отдавались шаги, с грохотом закрывались тяжелые металлические двери. И, конечно, ему было страшно, страшно до одури. Он никогда раньше не сидел в тюрьме, и понятия не имел, чего от него хотят. Проведя там две ночи, он решил, что больше никогда оттуда не выйдет.

Но голодом его точно не морили. Да и спать он мог сколько угодно. Следователь даже подарил Хартунгу пачку сигарет, расспрашивал о локомотивах и технике сигнализации — тот парень был настоящим фанатом железных дорог. И, в общем-то, это все, что Хартунг смог вспомнить. Или он о чем-то забыл? Хартунг знал, что его разуму свойственно вытеснять неприятные воспоминания, приукрашивать события и постфактум представлять свою жизнь в лучшем свете. Но забыть о двухмесячных пытках не смог бы даже он.

Все эти годы он почти не вспоминал о том эпизоде своей жизни. Разве что в одну из годовщин падения Берлинской стены, когда рассказывали о самых нашумевших акциях побега. Тогда по телевизору показали фотографии людей, которых летом 1983 года поезд неожиданно привез в Западный Берлин. Как ни странно, этот побег никогда по-настоящему не интересовал Хартунга. Он казался ему нереалистичным, будто старая сказка.

Однажды он услышал по радио, что разыскиваются очевидцы событий железнодорожного побега. Но Хартунгу и в голову не пришло выйти на связь.

Этот случай стал историей и ничего не значил для него. Вероятно, дело было в «резкой монтажной склейке», как назвал это следователь. В ушах Хартунга снова раздался его голос, спокойный, почти любезный и вместе с тем угрожающий. Следователь стоял почти вплотную, Хартунг чувствовал его дыхание, видел волосы в носу, бородавку над верхней губой. «А теперь слушайте меня предельно внимательно, господин Хартунг, — сказал следователь. — Отныне вы начинаете новую жизнь, вы не обсуждаете, что случилось той ночью на станции Фридрихштрассе. Вы не обсуждаете, что происходило здесь, в Хоэншёнхаузене. Никогда! Ни с кем!»

Через два дня после того, как Хартунга выпустили из тюрьмы, перед его домом остановился серый «баркас». Водитель помог собрать вещи и отвез в Бервальд, саксонскую деревню на берегу Шпрее, всего в нескольких сотнях метров от карьера — нового рабочего места Хартунга. Он уже забыл, что чувствовал тогда. Он помнил только, что вскоре произошло нечто гораздо более важное. То, чего он никогда не забудет, что и по сей день затмевает все: он встретил Таню.

Он влюбился в ту же секунду, как впервые увидел ее в кабинете бригадира. Этот ее насмешливый взгляд, эти длинные светлые волосы. Она сказала: «Смотри-ка, новенький». А когда он, растерявшись, не смог по-быстрому придумать ответ, громко рассмеялась. О, этот смех. Как говорил бригадир, будто козе щекочут копыта. А Тане было все равно. Потому что, если уж она смеялась, то смеялась от души.

И если ругалась, то ругалась от души. И если любила, то любила всей душой. Она была бесстрашной и искренней, как ребенок, не познавший зла. Она не шла на компромиссы, могла наслаждаться, не думая ни о чем. Рядом с ней Хартунг нередко чувствовал себя трусом.

Спустя три месяца он переехал в ее двухкомнатную квартиру в новостройке, с балконом и мусоропроводом. Через год родилась Натали, в подарок от бригады они получили коляску и стиральную машину. По выходным ели яичницу, купались в озере, пили домашнюю сливовицу и слушали трагичные песни о любви, написанные одним поющим экскаваторщиком из Хойерсверды. Хартунг часто просыпался по ночам и, лежа в постели рядом с Таней, прислушивался к ее размеренному дыханию и гадал, как скоро она поймет, что он для нее недостаточно хорош.

Журналист откашлялся. Это был крепкий лысый мужчина с очень волосатыми руками, которые, словно два мертвых зверя, лежали перед ним на прилавке.

— Не торопитесь, господин Хартунг. Должно быть, трудно об этом вспоминать. Если хотите, сделаем перерыв.

— Все в порядке. Но вы должны знать, что ничего ужасного со мной не случилось. Разумеется, тюрьма не была летним лагерем, но со мной обходились по-человечески. И пробыл я там не два месяца, а от силы четыре дня.

Журналист кивнул:

— Понимаю, господин Хартунг, это все последствия травмы. Так бывает у многих жертв: они отрицают пережитый опыт, чтобы защитить свою психику.

Демонстративная участливость журналиста начинала раздражать Хартунга. Что за чушь он несет? Да еще таким тоном, будто имеет дело с умственно отсталым. Если бы не деньги, Хартунг давно бы вы ставил его за дверь. А репортер все не умолкал, говорил, что прочитал соглашение о неразглашении, которое Хартунгу тогда пришлось подписать.

— Я знаю, вам было велено молчать о времени, что вы провели в заключении. Но сейчас вы на свободе, в безопасности! Все в прошлом, господин Хартунг, Штази вам больше ничего не сделает! Вы можете говорить!

— Ну, если честно, я уже сказал все, что мог. Деньги у вас с собой?

— Господин Хартунг, возможно, вы сами еще не осознаете, но ваша история особенная. Ваш отважный поступок подарил свободу ста двадцати семи людям, жившим за Стеной, за колючей проволокой.

И никто об этом не знает! А ведь это великолепная история! Немецкая общественность должна ее узнать, история вашей жизни — это историческое наследие!

Хартунг попытался вспомнить, когда в последний раз слышал термин «историческое наследие». Вероятно, на уроках обществознания, в десятом классе. Историческое наследие Маркса, Энгельса и Ленина. Его итоговой оценкой по этому предмету стала двойка. Не потому, что он ставил под сомнение историческое наследие Маркса, Энгельса или Ленина. Нет, он высыпал зудящий порошок за шиворот своей соседке по парте Надин Зоммер, отчего та с криком выбежала из класса. Все смеялись. Все, кроме госпожи Зоммер, которая была не только матерью Надин, но и учительницей обще-ствознания. Она написала характеристику к его итоговой аттестации, что едва не стоило ему обучения в рейхсбане: «У Михаэля большие проблемы с социализацией. Он подает дурной пример одноклассникам». Как госпожа Зоммер отнеслась бы к тому, что через сорок пять лет жизнь Михаэля Хартунга объявят историческим наследием?

— Вы же понимаете, что я не смогу написать о вашей истории, если вы мне не доверитесь?

— По мне, так и не пишите. А лучше выясните, кто на самом деле стоял за побегом. Я бы тоже хотел знать.

— Господин Хартунг, зачем вы все усложняете? — Журналист взглянул на него растерянно и вместе с тем с упреком, но потом вдруг расслабился. — Все из-за денег, не так ли? Вы совершенно правы. Подобная история, да к тому же такой эксклюзив, безусловно, стоит гораздо больше. Мне нужно позвонить в редакцию, но думаю, гонорар за информацию в размере двух тысяч евро вполне вероятен.

Хартунг загорелся: две тысячи евро — как раз хватит на аренду. Но что рассказать этому человеку? Не выдумывать же. Какие у него были причины отправить поезд на запад? Тем, кто помогал осуществлять подобные побеги, то есть зарабатывал на чужих страданиях, он бы точно не стал содействовать, Тем более что сам он даже не был в том поезде. Каким безрассудным глупцом надо быть, чтобы рискнуть своей задницей ради побега в Западный Берлин, а самому остаться в Восточном?

Тут он подумал о Каролине, самой красивой из всех его женщин. Хотя на самом деле они и не были по-настоящему вместе. Ей нравились его ухаживания, нравилось держать его в неопределенности, время от времени давая частичку себя, а потом снова исчезая. Он тогда думал, что так и должно быть, когда влюбляешься в такую потрясающую женщину. Он наслаждался завистливыми взглядами мужчин, когда шел с ней по улице.

Она была балериной и не шла, а парила. Ее кожа была почти прозрачной, а стан таким стройным и хрупким, что Хартунг порой опасался, что ее унесет ветром. Они познакомились в общественном парке теплым сентябрьским вечером. Он пригласил ее на танец, какой-то рок-н-ролл. Хартунг умел танцевать рок-н-ролл, его научила старшая сестра. В парке он, уже немного подвыпивший, подошел к Каролине, поклонился и вытащил ее на танцпол.

Каролина в то время только окончила знаменитую дрезденскую балетную школу и мечтала только об одном: танцевать в бродвейском мюзикле. Поэтому она отказалась от предложения Берлинской государственной оперы и в восемнадцать лет подала заявление на выезд из ГДР. Заявление отклонили, новых приглашений не поступало, так что она переехала в Берлин, где давала частные уроки танцев и ждала, когда что-нибудь изменится.

Годом ранее Хартунг начал работать стрелочником на станции Фридрихштрассе, и однажды Каролина полушутя спросила, не знает ли он, случайно, о железнодорожном туннеле, ведущем в западную зону. Он даже поговорил об этом с Рони, опытным коллегой, который иногда отправлял поезда в Западный Берлин. Рони сказал: «Не ввязывайся в это, Миха, пристрелят». И он не ввязался. Каролина его бросила, а через год вышла замуж за западного берлинца, который наконец отвез ее в Нью-Йорк.

Да, Каролина могла бы стать причиной. Он не переставал думать о ней, то и дело искал ее имя в интернете и однажды узнал, что она действительно попала на Бродвей, но пару лет спустя погибла в автокатастрофе.

Хартунг посмотрел на журналиста, который на улице говорил по телефону, и пробормотал:

— Не ввязывайся в это, Миха.

Деньги на аренду он как-нибудь найдет.

Журналист вернулся в салон.

— Хорошие новости, господин Хартунг: редакция непременно хочет заполучить вашу историю, договорились на две тысячи евро. Мы уважаем ваше нежелание раскрывать подробности сейчас. Но одно нам нужно знать наверняка: вы помогли совершить побег той ночью? Скажите просто: да или нет.

Хартунг подумал о двух тысячах евро, подумал о Каролине и сказал:

— Да.

03

Александр Ландман сидел в большом конференц-зале редакции «Факта», на тринадцатом этаже издательского дома в Гамбурге. В панорамных окнах виднелись вдалеке мосты через Эльбу, подъемные краны в контейнерном порту на блеклом осеннем солнце отбрасывали длинные тени. До десяти часов оставалось восемь минут; кроме Ландмана, еще никого не было. Он нервно подергивал правым коленом, еще раз прокручивая в голове историю, которую собирался представить издателю. На самом деле он не мог думать ни о чем другом с тех пор, как два дня назад вернулся из Берлина. Он даже успел составить черновой набросок статьи под рабочим названием «Герой со станции Фридрихштрассе».

Ландман знал, что это хорошая история, в ней было все, чего только можно пожелать: во-первых, историческая и политическая значимость, что уже послужило бы отличным трамплином для статьи. Во-вторых, столь грандиозное место действия — станция Фридрихштрассе, место стыка востока и запада, место разлуки и слез, но также надежд и мечтаний. В-третьих, сам Хартунг — неразговорчивый, скромный мужчина, простой человек из народа, который совершенно бескорыстно рисковал своей жизнью ради чужой свободы. В-четвертых, документы Штази, неискаженный взгляд за кулисы кровавой системы. Документы, которые наконец попали в руки Ландмана в результате бесконечных поисков. По словам сотрудницы архива Штази, они не числились ни в одном реестре и были обнаружены скорее случайно при реорганизации фонда. И поскольку женщина знала, как долго Ландман работал над этой историей, он увидел их первым.

Каких только язвительных комментариев не выслушал Ландман от коллег, пропадая в этом архиве, потому что чувствовал, что однажды что-нибудь там найдет. «Ну что, Ландман, снова был в темном царстве Штази?» — с ехидной улыбкой спрашивали они. Почти все его коллеги родились в западной зоне, и восточная казалась им невероятноунылой. Каждый раз, когда приближалась очередная годовщина падения Стены, редакторы зевали. Опять «осень поворота», гэдээровцы, «трабанты», едущие к свободе. Неужели это никогда не закончится? Уже тридцать лет одно и то же: мирная революция, пресс-конференция Гюнтера Шабов-ски, восточногерманские купания нагишом, забытые правозащитники и размышления о том, является ли уродливая одежда и дурная музыка причиной того, что восточные немцы стали такими расистами. Тема ГДР себя исчерпала, с этим были согласны все.

Но Лэндману нравились истории из странного, все еще такого далекого востока. Оттого многие коллеги думали, что он сам оттуда, что, в принципе, было верно, но лишь отчасти. В начале семидесятых Ландман вместе с родителями, братьями и сестрами переехал в Германию из Казахстана. В то время таких называли поздними переселенцами. Или русскими немцами, хотя Казахстан, по сути, никогда не являлся Россией. Но с высоты тринадцатого этажа гамбургского издательского дома это было скорее малозначительной деталью.

Семья Ландмана приехала в Германию почти без гроша. Четыре года они жили в лагере для беженцев, и только когда отец устроился на шинный завод, а мать в прачечную, смогли позволить себе собственную квартиру — три комнаты на шестерых. Он был единственным, кто смог поступить в гимназию, единственным, кто выучился и выбился в люди. Куда бы он ни пошел, везде был первым. Он выделялся, потому что говорил немного иначе, потому что мыслил немного иначе. Но привлекал к себе внимание, вероятно, тем, что боялся выделиться.

К нему присматривались, его поощряли, хвалили. Со стороны его жизнь походила на доказательство того, что в этой стране можно прижиться. Порой он и сам так видел свою жизнь, но чаще всего нет. Чаще всего он чувствовал, что должен прикладывать больше усилий, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Если другие им были довольны, сам он себя не признавал. Он радовался, когда его хвалили, и в то же время у него было чувство, что говорят о ком-то другом.

Ландман долго злился на восточных немцев. Думал, они получили все, чего русские немцы никогда не получали. Прежде всего внимание. После падения Стены все говорили только о бедных восточных немцах. Об их страданиях, их борьбе, их мужестве. Ни слова о русских немцах, живших еще глубже на востоке.

Но потом все изменилось. Западные немцы стали считать восточных неблагодарными и раздражающими, и вскоре злоба Ландмана утихла, потому что он понял: восточным немцам на самом деле ничуть не лучше, чем ему.

Конференц-зал постепенно заполнялся. За столами, расставленными большим прямоугольником, расположились руководители отделов, газетчики, главные редакторы, выпускающие редакторы и члены правления. Позади руководящей гвардии кругом сидели заместители руководителей отделов, простые редакторы и внештатные сотрудники. Ландман устроился в самом конце, у двери. «Вот черт, — думал он, — и почему хотя бы сегодня я не выбрал место получше?» Но было уже поздно что-то менять, в зал вошел издатель, и все резко смолкли.

— Дамы и господа, — начал издатель, — прежде чем мы приступим к работе, давайте обсудим спецвыпуск к девятому ноября. Тридцать лет со дня падения Стены. Что у нас есть? — Он посмотрел в сторону двух редакторов, имевших восточногерманское прошлое, так сказать, экспертов по ГДР.

Они рутинно представили свои предложения.

— Скучно, — заключил издатель.

И тогда выступил Ландман:

— Что ж, у меня тут есть кое-что… — Он коротко рассказал историю Хартунга, полную интриги, с налетом философской глубины, приправленную шутками, щепоткой эмоций и с многообещающим финалом. Низкий голос Ландмана заполнял зал. Он чувствовал, как коллеги, еще недавно скучавшие, теперь завороженно слушали его. — Это был один из самых масштабных и сенсационных побегов за время существования ГДР. До сих пор действующие лица оставались в тени, и никто не знал предыстории. Но я нашел человека, который все это спланировал и осуществил.

Издатель одобрительно закивал:

— Отлично! Ландман, да это же сенсация!

Ландман с облегчением откинулся на спинку стула. Ему необходим был сенсационный материал. У газеты дела шли неважно, ожидались сокращения. Чертов медиакризис. И такой успех сейчас как нельзя кстати.

— Кто он, наш герой со станции Фридрихштрассе? Для чего он это сделал? — спросил издатель.

Ландман замялся. Этот вопрос, к сожалению, все еще оставался открытым. Но дело решаемое. Хартунг продолжал отвечать сдержанно, хотя Ландман уже дважды звонил ему. Чутье подсказывало: Хартунгу просто требуется еще немного времени, чтобы довериться. Логично, что такое не рассказывают первому встречному журналисту. В принципе, то, что Хартунг не сразу все выболтал, только говорило о его серьезности. А до спецвыпуска еще шесть недель, и к тому времени надо получить от Хартунга больше подробностей. Ландман откашлялся.

— Он действовал во имя свободы. Ради нее он даже был готов сам остаться в неволе.

Одобрительный гул прошел по конференц-залу. Слово взяла главный редактор отдела культуры: — Хартунг действовал в согласии с христианскими ценностями. Не было ли это протестом богобоязненного человека против безбожного государства?

Ландман тяжело вздохнул:

— Не исключено.

По залу вновь прокатился шепот.

— Каков наш герой внешне? Можем ли мы поместить его фото на первую полосу? — спросил издатель.

— Непременно, — отозвался Ландман.

— Скольких людей он спас?

— Сто двадцать семь человек за раз!

Издатель вновь закивал:

— По мне, так это… история какого-то восточногерманского Оскара Шиндлера. — Он на мгновение задумался. — Думаю, надо выпускать ее прямо сейчас. Нельзя ждать еще шесть недель. Ландман, вы же не против?

Ландман оторопел. Ему следовало бы сказать, что он собрал еще не всю информацию. Что мотивация до сих пор неясна. Но ему будто сковало горло. Поэтому он просто кивнул.

— Значит, так и сделаем. И хочу еще раз похвалить вас, Ландман. Такими расследованиями и живет журналистика. Большая история, которая формирует маленькую судьбу. Решения, принятые сердцем. Отважные христиане, решительно восставшие против зла!

Коллеги с воодушевлением застучали по столам, а Ландман обессиленно рухнул на стул.

04

Хартунга разбудил телефонный звонок. Голова гудела. Вероятно, бутылка бренди после пива вчера вечером была лишней. С другой стороны, когда еще представится такой повод выпить с приятелями? А поступление двух тысяч евро на счет — отличный повод. Самый что ни на есть лучший повод. Хартунг нащупал телефон, лежавший на полу возле кровати. Он сразу узнал голос Натали и тотчас проснулся.

— Пушистик, вот это сюрприз!

— Пап, не называй меня пушистиком.

— Ладно, прости. — Хартунг попытался вспомнить, когда Натали в последний раз звонила ему. Должно быть, в прошлом году на Рождество. Она жила под Нюрнбергом, в маленьком городке, названия которого он все никак не мог запомнить. Что-то с «бах» на конце.

— Алло, пап, ты еще тут?

— Да-да. Как ты? Что-то случилось?

— Я прочитала статью о тебе. Это же… поверить не могу.

— Ты прочитала? Я даже не знал, что статью уже опубликовали.

— Ты на первой полосе, пап! Герой со станции Фридрихштрассе. Почему ты никогда об этом не рассказывал? Обо всех этих людях, которых ты нелегально вывез.

— Ну, ты немного преувеличиваешь. Я только помог…

— Пап, не скромничай. Кстати, в статье упоминается, что ты очень тихий и сдержанный. Наверное, поэтому тебе удавалось так долго сохранять свой план в секрете, да?

— Мой план?

— Больше всего меня впечатлило, что ты так долго все готовил и терпеливо ждал подходящей ночи, ни на секунду не забывая о своей цели. Никогда бы не подумала, что ты такой.

— А какой я, по-твоему?

— Ну, такой… немного… не особо целеустремленный, что ли…

— Это тебе так мама сказала? — Хартунг почувствовал, как внутри нарастает печаль. Натали было семь, когда Таня от него ушла. Они договорились, что он может видеться с дочерью когда захочет. Но как это было возможно, если они жили так далеко друг от друга? В первые годы он ездил к ним почти каждый месяц — восемь часов туда, восемь часов обратно. Потом он начал останавливаться в маленькой гостинице неподалеку от дома с гаражом на две машины, где жила Таня со своим новым парнем. Но вскоре Натали уже не хотела приезжать к нему в ту дурацкую гостиницу. Оно и понятно, она привыкла к особняку с садом, куда Хартунгу вход был заказан, потому что новый парень Тани был против.

Так или иначе, его поездки в Баварию стали реже, а потом совсем прекратились. Натали выросла, а он этого не увидел. Для него она навсегда осталась маленькой девочкой, которую он катал по квартире на плечах, которую учил плавать в озере на месте карьера и которой по воскресеньям разрешал есть перед телевизором оладьи с яблочным пюре. А он оставался для нее папой, который жил где-то на востоке, имел странную работу, много пил, часто менял девушек и рассказывал старые анекдоты о рейхсбане.

Тогда все случилось очень быстро, Таня ушла ни с того ни с сего. Хотя, наверное, это было не так уж неожиданно, просто он долгое время не замечал проблем в их отношениях. В его глазах все было идеально, он боготворил эту женщину и отдал бы за нее все. Но в какой-то момент Таню это перестало устраивать. «Ты так мало хочешь», — однажды сказала она. «Ты — все, чего я хочу», — ответил он, и Таня грустно улыбнулась.

— Я так горжусь тобой, пап. Тем, что ты всегда добровольно вызывался на ночное дежурство, чтобы в темноте работать над стрелкой. Лучи пограничных прожекторов проносились прямо у тебя над головой! Когда я читала об этом, у меня дух захватывало от страха за тебя!

Хартунг был ошарашен. Не от небылиц, которые явно насочиняли в статье. Его малышка Натали переживала за него! Она им гордилась! Пришлось взять себя в руки, чтобы как-то продолжать разговор.

— Ах, пушистик, все кончилось хорошо и давно уже позади.

— Да, папа, ты прав, но, прочитав эту статью, я поняла, как мало о тебе знаю. Так жаль, что вы с мамой… что мы так мало общаемся. Мне бы хотелось это изменить. Ты не хочешь приехать к нам в гости в ближайшее время?

— С радостью приеду, — ответил Хартунг. И даже после того, как Натали повесила трубку, он еще долго держал телефон в руке, не веря тому, что сейчас произошло.

05

Стоило Хартунгу открыть дверь круглосуточного магазина Бернда, ему сразу стало ясно: что-то изменилось. Обычно Бернд даже не поднимал глаз, когда Хартунг входил в магазин за «мужским набором», как здесь называли упаковку из шести бутылок берлинского пилзнера. Сегодня же Бернд взволнованно бросился к нему, держа в руках новостную газету с его фотографией.

— Черт возьми, Миха, я как раз тут читал статью. Может, по пивку?

Обычно Хартунг не пил раньше двенадцати, но исключительные обстоятельства требовали исключительных мер. К тому же научно доказано, что пиво справляется с похмельной головной болью лучше аспирина. Он чокнулся с Берндом и спокойно стал читать статью.

Пару раз посмеялся, пару раз сглотнул от нелепости преувеличений и выдумок. Особенно его поразила концовка, где этот Ландман не постеснялся написать: «После вопроса о задержании Михаэль Хартунг вздрагивает. Он опускает взгляд, перед его внутренним взором проносятся ужасные воспомимания: тюремная камера без окон, постоянный полумрак, гневные крики следователя. Тяже, тая свят ка ключей у охранника, который по ночам каждые три минуты стучит в дверь камеры, не давая уснуть. Сфальсифицированное Штази письмо от матери, в котором она якобы умоляет его признать вину. Все эти воспоминания разом предстают перед Ми хаэлем Хартунгом, будто это было вчера. Он говорит, что пытается зарыть их поглубже в сознании, что часто мечтает о том, чтобы ничего этого не было и он мог бы жить нормальной, беззаботной жизнью, не преследуемый призраками прошлого почти каждую ночь. Но затем на лице Михаэля появляется застенчивая улыбка. Он рассказывает о том дне, когда его вели на очередной допрос и он увидел паука на стене длинного тюремного коридора. „И тогда этот маленький паучок на миг стал для меня символом жизни“, — тихо говорит он, едва сдерживая слезы. В тот день Михаэль Хартунг решил выстоять, решил оставаться сильным во что бы то ни стало. Неслучайно он и по сей день относится к паукам с особой любовью. И теперь, задумываясь, как жить дальше вопреки этому ужасному опыту, он вспоминает высказывание Нельсона Манделы, написавшего после своего освобождения из тюрьмы во времена апартеида: „Выходя из тюремной камеры на свободу, я знал, что должен оставить позади всю горечь и ненависть, иначе так и останусь узником на всю жизнь“ „Эти слова великого южноафриканского борца за свободу всегда были мне утешением“, — сказал Михаэль Хартунг и замолчал».

Что за ахинея, подумал Хартунг. Нельсон Мандела? Этот Ландман умом тронулся? Хотя написано недурно, во время чтения Хартунг на мгновение даже позабыл, что это его собственная история, и почти растрогался. А если уж он был тронут рассказом, зная, что это выдумка, то как отреагируют другие? От этой мысли ему стало тошно. Не позвонить ли ему сейчас же в редакцию и не опротестовать ли фальсификацию своей жизни? Мысли роились в голове Хартунга. Если он сейчас пожалуется, они непременно захотят забрать назад свои деньги. Деньги, которые он вчера вечером перевел арендодателю. А если не пожалуется, вся эта ложь станет его ложью. И что, если кто-то, прочитав, догадается, что вся история — небылица и приукрашивание? Тогда-то он уже не сможет утверждать, что ничего такого не говорил.

Бернд, кажется, заметил его беспокойство и, не говоря ни слова, поставил перед ним еще бутылку пива. Хартунг выпил ее залпом. И следом еще одну.

06

Закинув ноги на письменный стол, Александр Ландман в третий или четвертый раз перечитывал написанное от руки письмо издателя, где тот расхваливал Ландмана и между строк даже обещал должность главного репортера. Вместе с письмом издатель прислал бутылку шотландского односолодового виски сорокалетней выдержки. Ландман налил себе стакан янтарной жидкости с ароматом торфа и славы.

Помимо своих, с выходом статьи его поздравили коллеги из других газет. Даже Маттиас Колецкий, легендарный репортер «Взгляда», обычно столь беспощадный в суждениях, осыпал его комплиментами. Колецкий, входивший в жюри Немецкой журналистской премии, дал понять, что текст Ландмана с большой долей вероятности будет номинирован в следующий раз.

Ландман сделал большой глоток виски — в желудок полилось чудесное тепло, голова стала приятно легкой. Так вот каково это, когда приходит успех, думал он. Иногда он представлял себе, что чувствовал бы, оказавшись однажды в свете софитов. Он, маленький мальчик из Казахстана, на большой сцене. В мечтах все было однозначно: торжество не ведало сомнений, счастье не имело трещин.

Сейчас же, помимо радости, он почувствовал страх. Страх, что все это лишь случайное недоразумение. Страх, что он потеряет все так же быстро, как и получил.

Он посмотрел на свое отражение в окне, взял стакан и прошептал: «Старик, расслабься. Наслаждайся успехом, ты его заслужил». Потом он сделал еще один большой глоток. Внешне Ландман всегда старался излучать спокойствие и уверенность. Жена называла его «моя скала», не без доли иронии, но вместе с тем не совсем в шутку. Крепкое телосложение, холодные голубые глаза и низкий голос придавали непоколебимости его образу. Других он умел убеждать легче, чем себя.

Телефон Ландмана зазвонил: это был Хартунг, его герой из Восточного Берлина.

— Что за чушь вы там понаписали? — послышался из трубки крик.

Ландману потребовалось немного времени, чтобы вынырнуть из своего облака счастья.

— Так, спокойно, — сказал он. — О чем речь?

— Вы всю историю от начала до конца высосали из пальца, все, что вы написали, — ложь!

— Постойте-ка, моя статья основана исключительно на документах и ваших словах.

— В ваших документах все вздор, я же вам объяснял. И я говорю так не из-за психологической травмы и не потому, что боюсь Штази. И с чего вы вообще взяли, что я люблю пауков?

Ландман спустил ноги со стола и сел прямо.

— Паук — всего лишь стилистический прием. Это чтобы показать вас, дорогой мой Хартунг, сострадательным и человечным. Моя жена прослезилась на этом моменте.

— Ах вот как? А на моменте с Нельсоном Манделой она тоже прослезилась?

Ландман сделал глубокий вдох.

— Знаю, я немного перестарался, пока писал, позволил себе лишнего, признаю. Хотя аналогия мне очень нравится, в конце концов, вы же оба в некотором смысле борцы за свободу…

— Довольно! Свяжите меня с вашим начальником, я хочу, чтобы статью исправили. Я не позволю выставлять себя дураком!

На спине Ландмана выступил холодный пот. Он был готов поспорить на что угодно, что Хартунг обрадуется этим незначительным преувеличениям. Разве ему не льстит оказаться в одном ряду с Нельсоном Манделой? И вообще, разве не за счет его выразительной манеры письма людям полюбился этот герой?

— Господин Хартунг, давайте спокойно поговорим. Мне жаль, если я вас обидел. Статья должна была стать одой, я хотел, чтобы люди вас полюбили.

— Вы меня даже не слушали. Еще до того, как вы пришли ко мне, у вас в голове уже была готовая статья. Вы понимаете, в какое положение меня поставили? Мне позвонила дочь, она восхищается мной за то, чего я никогда не делал!

— Глупости, Хартунг. Это вы сломали предохранительный болт и заблокировали стрелку. Без вас тот поезд не поехал бы на запад.

— Но это вышло ненамеренно. Я ничего не планировал.

Ландман оторопел:

— Погодите, господин Хартунг, вы же подтвердили, что помогли людям сбежать.

— Потому что вы настаивали. — Хартунг откашлялся и тихо добавил: — И потому что мне нужны были деньги.

— О боже, так, значит… Вы вообще не… Вы мне солгали?

— Да, и очень сожалею об этом, — сказал Хартунг.

— А теперь еще раз по порядку. Вы обвиняете меня в том, что я переписал вашу жизнь, при этом сами сказали мне неправду?

— Я сказал вам то, что вы хотели услышать. Простите, это была моя ошибка. Я же не знал, что вы все так раздуете.

— И вас правда не пытали в Хоэншёнхаузене?

— Нет, все было ровно так, как я вам говорил.

Ландман пытался осмыслить услышанное. Если в ту ночь у Хартунга действительно не было никакого плана, тогда он никакой не герой. А без героя нет истории. Если это выяснится, ему конец. И прощай, должность главного репортера. Прощай, журналистская премия. Мало того что его тут же уволят, дорога в журналистику будет закрыта. Источники не проверены, мотивация неясна, зато мишуры понавешано — этого достаточно для увольнения. И тут уж он может сколько угодно ссылаться на документы, слова Хартунга и свое чутье, которое его ни разу не подводило.

— Н-да, — наконец выдавил из себя Хартунг, — похоже, мы оба серьезно подставили друг друга. Мне нужна была история, вам нужны были деньги. Если об этом узнают, мы потеряем и то и то.

Несколько секунд оба молчали. Ландман слышал взволнованное дыхание Хартунга.

— Значит, об этом не должны узнать? — наконец спросил Хартунг.

— Не должны, — сказал Ландман, надеясь, что его облегчение было не слишком заметно. — Если мы оба с этим согласны, то я уж не знаю, кто может засомневаться в этой истории. Люди из Штази? Вряд ли, а если и так, у нас все еще есть документы.

— И что же теперь будет?

— Да ничего. Самое позднее через две недели обо всем забудут. В нашем деле так всегда и бывает.

— Ладно, — сказал Хартунг, — нужно выпить бутылочку пива.

После окончания разговора Ландман еще долго размышлял, сидя за своим столом. Как так вышло? Как он мог так просчитаться? Опасность пока что миновала, но мог ли он быть уверенным, что последствий не будет? Он включил компьютер, полистал новостные порталы. Пока никто не взялся за его историю. Ландман надеялся, что так оно и останется.

Он налил себе, не жалея, еще виски, но эффект уже был не тот. Если раньше Ландман словно летал на облачке, теперь его охватила сильная усталость.

Чем дольше он размышлял, тем больше нестыковок видел в этой истории. Еще можно понять, что Штази выставили случайную оплошность Хартунга организованным побегом, чтобы найти виноватых и отвлечь внимание оттого факта, что полусонный служащий рейхсбана смог сломать всю систему безопасности станции Фридрихштрассе. Однако почему же Хартунга арестовали как организатора, чтобы в конце концов просто отпустить? Почему в протоколе упоминалось спецобращение, которого, по словам Хартунга, не было?

Ландман зевнул, выключил свет и побрел к лифту, где двое коллег из спортивного отдела встретили его одобрительными возгласами: «Отличная статья!» Ландман натянул улыбку, но радости не почувствовал.

07

Когда Хартунг на следующее утро, около одиннадцати, открыл дверь «Кинозвезды», на тротуаре уже собралась приличная толпа. Правда, были это вовсе не клиенты, желающие взять напрокат фильм. Стоило Хартунгу выйти на улицу, к нему тут же бросилась женщина с синим микрофоном в руке. Мигом подтянулись и остальные, и вскоре его окружили фотографы и операторы. Репортеры держали наготове свои блокноты, свет камер слепил глаза.

— Господин Хартунг, — заговорила с ним женщина с синим микрофоном, — как вы себя чувствуете?

Репортер в красном пуховике выкрикнул:

— Это самый масштабный побег за всю историю ГДР! Почему вы так долго молчали? Не хотели огласки? — При этом репортер попытался протиснуться поближе к Хартунгу, отпихивая женщину с микрофоном. Женщина сопротивлялась. Между ними завязалась небольшая потасовка, которой воспользовался мужчина в бежевом плаще, сунув под нос Хартунга диктофон:

— Что вы чувствуете, оказавшись сегодня на станции Фридрихштрассе?

Хартунг стоял в изумлении, думая о том, как часто видел подобные сцены по телевизору — когда журналисты осаждали знаменитостей. Ему всегда казалось, что быть в центре внимания, должно быть, великолепно, а теперь понял, какое это ужасное чувство. Тем более что все эти репортеры не выглядели по-настоящему заинтересованными. Скорее агрессивными, матерыми, ультимативными, как банда малолеток, желающих отнять у тебя бумажник.

Хартунг юркнул обратно в магазин и запер за собой дверь. Из-за прилавка он наблюдал за толпой журналистов: они разговаривали по телефону, курили, покупали кофе в магазине Бернда. Бернд давал развернутый комментарий перед камерой. Ну вот что ему не молчится? Хартунг набрал номер Ландмана и объяснил ситуацию, не спуская глаз с репортеров, которые тем временем удобно устроились на бетонных вазонах напротив «Кинозвезды». — Что мне делать? — прошептал Хартунг. — Они заваливают меня вопросами.

— Без паники! — сказал Ландман, чье беспокойство было слышно даже по телефону. — Ваша история разошлась по всем крупным новостным порталам, так что, очевидно, радио и телевидение не хотят оставаться в стороне.

— Но что мне им говорить? — спросил Хартунг. — Ничего не говорите. Оставайтесь на месте, не отпирайте дверь. Я сейчас же выезжаю в Берлин, вместе решим, что делать дальше.

Хартунг сел за прилавок, в дисководе ноутбука все еще был «Жандарм из Сен-Тропе» — как раз то, что нужно, чтобы отвлечься. Когда на экране появилась блондинка Николь, дочь жандарма Крюшо, Хартунг подумал о Натали. Одна отрада во всем этом деле — дочь позвонила ему.

Примерно через час в заднюю дверь постучали. Теперь эти приставалы начнут осаждать со всех сторон, подумал Хартунг, но, к счастью, это был всего лишь Бернд, прихвативший с собой пару банок пива.

— Миха, там такое творится, будто папа с визитом приехал, — с радостной улыбкой сказал он.

Хартунг устало кивнул:

Что ты им рассказал?

— О, они хотели знать о тебе все. Все, что я узнал о тебе за время нашей дружбы.

— Дружбы?

— Ясное дело, я говорил о тебе только хорошее.

— Что ж, это обнадеживает, — сказал Хартунг.

— Ты же, в конце концов, мне первому поведал эту историю.

— Что?

— Ну, помнишь, пару лет назад мы решили опробовать тот новый вишневый ликер, тогда-то ты и рассказал мне о рейхсбане.

— Должно быть, я сказал, что работал там, но на этом, пожалуй, и все.

— Я тоже деталей уже не припомню, но о Фридрихштрассе речь точно заходила. И об этих стрелках, которыми ты должен был управлять. Все это я вспомнил, прочитав статью. Кстати, еще раз спасибо за доверие. О таком ведь не каждому расскажешь, верно?

— Верно, Бернд, только самым близким друзьям, — смиренно согласился Хартунг, и они вместе досмотрели, как жандарм Крюшо ловит бандитов, укравших картину Рембрандта. Но Хартунг никак не мог сосредоточиться на фильме, его мысли постоянно улетали прочь. И почему он все-таки не настоял на том, чтобы Ландман исправил статью? Конечно, возвращать деньги было бы очень неприятно, но только ли в деньгах дело?

В заднюю дверь вновь постучали — Беата принесла тарелку с булочками.

— Для нашего героя, — прощебетала она, подошла к Хартунгу и посмотрела на него так, будто видела впервые. — Знаешь, а я совсем не удивлена, что ты способен на такие поступки, — сказала она. А поскольку Хартунг не успел среагировать, продолжила оживленно восхищаться характерной брутальностью восточногерманских мужчин, которые предпочитают делать, а не чесать языком. Прямо как ее бывший парень Мирко, музыкант из Галле, который обожал котлеты, мог сам поменять вентили на батарее отопления и предпочитал мочиться на открытом воздухе. — С Мирко я чувствовала себя как за каменной стеной, он был таким… Сильный, простой, настоящий мужчина. Не какой-то там дохляк.

Хартунг машинально кивнул, он прекрасно помнил Мирко, бахвалистого мачо, паразита, полгода прожившего за счет Беаты, прежде чем бесследно исчезнуть. Пока Беата зарабатывала на новую гитару Мирко, тот периодически захаживал в видеотеку и брал напрокат порнофильм. Всегда один и тот же, на протяжении месяцев. Из чистого любопытства Хартунг тоже решил его глянуть. Если он правильно помнил, сюжет развивался вокруг паренька, заблудившегося в горах и нашедшего пристанище у пышнотелой горной крестьянки, которая ублажала его на своей прочной крестьянской кровати. Вот тебе и брутальность восточногерманских мужчин, думал Хартунг.

— Ну же, попробуй, — сказала Беата и многозначительно улыбнулась.

Беате было за сорок, она родилась в Гельзенкирхене и скорее случайно, чем намеренно, попала в Берлин в конце девяностых. Она работала помощницей руководителя мебельной фирмы и была приятнейшим человеком из всех, кого знал Хартунг. К несчастью, Беата имела ужасный вкус относительно мужчин, и это привело к тому, что как-то раз она оказалась и в его постели. Оба сразу поняли, что совершили ошибку, и без лишних слов постарались забыть об этом как можно быстрее.

С тех пор они поддерживали друг друга во время «жизненных неурядиц», как говорил Хартунг. Сам он прекрасно понимал, что склонен скорее причинять страдания другим, чем страдать сам. Женщины любили его, потому что с ним было весело, и за счет густых волос и мальчишеского озорства в глазах выглядел он моложе своих лет. Как и любой мало-мальски сообразительный мужчина, Хартунг в какой-то момент вывел теорию своей личной жизни, суть которой заключалась в том, что с тех пор, как Таня от него ушла, он не мог подпустить к себе никакую другую женщину. Он был навеки меченым, его великое страдание ни за что не могли перевесить страдания помельче, которые он причинял время от времени из соображений самозащиты. Таким образом он сохранял баланс своих страданий.

А Беата иногда по-дружески напоминала ему, что с момента коварного предательства Тани прошло уже двадцать семь лет и что он тем временем достиг возраста, когда в отношениях уместна определенная зрелость чувств. Да, она была крайне дипломатична и ждала той же чуткости от Хартунга, чтобы тот не рушил ее самообман окончательно.

— Спасибо за булочки, — сказал Хартунг.

— На здоровье. — Она снова загадочно улыбнулась.

— Что случилось? Ты какая-то странная, — заметил Хартунг.

— Я тронута и взволнована, Михаэль, не буду скрывать. Я плакала, читая, что они делали с тобой в тюрьме. Я больше никогда и ни за что не смогу на тебя злиться. Наверное, я и прежде не могла, но теперь-то подавно. — Беата замолчала, не в силах говорить из-за подступивших слез.

— Ну, ну, — успокоил ее Хартунг.

Он обнял Беату. Она прижалась к нему, ее лицо горело. Хартунг чувствовал себя предателем, он не заслуживал ее сострадания. И в то же время он был тронут ее эмоциями и, вероятно, даже готов был бы рассказать ей что угодно, лишь бы она снова заплакала, переживая о нем. Он не гордился этим, но не мог ничего с собой поделать.

08

Уже поздним вечером Ландман подъехал к «Кинозвезде». Репортеры давно разошлись, оставив после себя лишь несколько пластиковых стаканчиков на тротуаре как напоминание о журналистской своре, протолкавшейся здесь целый день. Ландман остановился, взглянул на затянутое облаками ночное небо, пытаясь собраться с мыслями. Всю дорогу в поезде до Берлина он размышлял. Ему стало ясно, что в одиночку Хартунг не справится с давлением и вниманием журналистов, которые теперь уже не оставят его в покое. Героический эпос о Хартунге продолжал распространяться как лесной пожар, в том числе благодаря социальным сетям. Если вчера Ландман считал, что история скоро забудется, то теперь у него было подозрение, что она только набирает обороты.

Без его помощи у Хартунга, вероятнее всего, сдадут нервы, он проболтается или запутается в показаниях. Упадет еще быстрее, чем поднялся, и утащит с собой на дно Ландмана. По сути, у Ландмана был выбор: либо сейчас же во всем сознаться, либо взять дело в свои руки.

Но сознаваться уже поздно. Даже грамотное признание будет стоить ему карьеры. Поэтому оставалось только наступление. Он не станет безучастно наблюдать за развитием событий. Он сам задаст им верное направление. У него есть документы и есть протагонист. Если им с Хартунгом действовать сообща, все получится.

Но как раз тут и начинались проблемы, поскольку Ландман совершенно не знал Хартунга. Он понятия не имел, как тот ведет себя в стрессовых ситуациях, насколько хитер, насколько изобретателен. И захочет ли вообще участвовать в его затее.

Ландман прекрасно осознавал, что ставки высоки. Он либо окажется на вершине, либо с треском провалится. Возможны даже оба варианта. Но не лучше ли так, чем действовать взвешенно и осторожно и бесконечно оставаться середнячком? Сколько раз Ландмана обгоняли коллеги ничуть не талантливее его! Все потому, что у них было достаточно наглости, потому что они шли напролом. Ландман как-то смотрел документальный фильм о Ники Лауде, который на вопрос о секрете своего успеха ответил: «Нужно решиться быть великим человеком. Потому что иначе вы так и останетесь маленьким». Отныне это станет его девизом. Ландман вдохнул прохладный ночной воздух и почувствовал прилив сил.

Он постучал в дверь видеотеки, Хартунг открыл не сразу.

— Ну что, все успокоилось? — спросил Ландман.

Хартунг зевнул — по всей видимости, уснул за прилавком, на левой щеке виднелся отпечаток скрепки.

— Мне жаль, что мои коллеги вам докучали, — продолжил Ландман, — такого я не ожидал. Если позволите, отныне я буду все координировать.

— Что вы собрались координировать?

— Ну, к примеру, интервью. Я уже подготовил список.

— Вы сказали, мне больше ничего не нужно делать и через две недели обо мне забудут!

— Да, я так думал, но интерес к вашей истории колоссальный, что, по сути, должно вам льстить: только подумайте, для вас сейчас открыты все двери…

— Мне все равно. Не вам же придется выставлять себя идиотом, а мне. Я думал, эти репортеры меня задавят.

— Поэтому мы и должны выбирать. По одному СМИ в каждой области, тогда получится сохранять эксклюзив и запрашивать гонорары.

— Гонорары?

— Да, не горы денег, конечно, но по пятьсот евро за интервью гарантирую. Одно для ежедневной газеты, одно для женского журнала, одно для радиостанции, одно для телевидения и одно для он-лайн-портала. Как вам идея?

— Ну… — замялся Хартунг. — Тогда ведь… что ж, это надо обдумать.

— Нам заранее присылают вопросы, мы вместе по ним проходимся, репетируем ответы. Вот увидите, такие интервью — всего лишь вопрос практики. И никто не упрекнет вас в непрофессионализме. Наоборот, вы будете выглядеть более обаятельным и убедительным, чем если бы вели себя уверенно.

— А если я не смогу ответить на какой-нибудь вопрос?

— Тогда скажете: «Мне не хотелось бы об этом говорить». Или: «Это слишком личное». Что больше подойдет, в зависимости от ситуации. Вас поймут.

— А вы будете на интервью? — спросил Хартунг.

— Это покажется… странным, я ведь журналист, а не пресс-секретарь.

— А если мы скажем, что я настаиваю на вашем присутствии? Потому что вы лучше ориентируетесь в документах и я не хочу ничего напутать;

Ландман задумался. Почему бы и нет. Таким образом он будет стоять у руля и сможет вмешаться, если вдруг возникнут лишние вопросы, с которыми Хартунг не справится.

— Ладно, это можно устроить. Главное — придерживаться того, что написано в статье.

— Даже того, что не совсем… ну вы понимаете?

— Вы имеете в виду незначительные искажения?

— Да, именно их.

— Не стоит мучиться угрызениями совести, господин Хартунг. Вы не лжете, вы просто недоговариваете — это большая разница. Вы сломали предохранительный болт на стрелке — факт. Сто двадцать семь граждан ГДР попали на запад — факт. Вы сидели в тюрьме Штази — факт. А все остальное — детали.

— А паук?

— Отвечайте: «Это слишком личное, мне тяжело об этом говорить». Или что-то в этом роде.

— И на этом все кончится?

— Непременно. Завтра мы подготовимся, послезавтра у нас день на все интервью. Каждый получит, что хочет. И вас оставят в покое.

Хартунг, казалось, расслабился. Он взял в холодильнике две бутылки пива, мужчины выпили. Ландман тоже почувствовал, что волнение утихает. В последние несколько дней он почти не спал, был напряжен и раздражителен. Все вокруг вертелось, приходилось незамедлительно реагировать и все время быть начеку. Этим вечером он впервые почувствовал, что контролирует ситуацию.

Все пройдет замечательно, — сказал он больше себе, чем Хартунгу. — Интервью ведь не экзамен, можете говорить о чем хотите. О жизни в ГДР, например. О том, как вы страдали.

— Ну что значит страдал. Было плохое и было хорошее, наверное, как и везде.

— Но не везде ты заперт за Стеной, за тобой следит Штази и нельзя купить джинсы.

— Это верно, — согласился Хартунг, — но о таком думаешь не каждый день. Да и привыкаешь ко многому. Порой мне кажется, что вся наша жизнь — одна большая привычка.

— Это очень интересная мысль, господин Хартунг, почти философская. Но было бы лучше, если бы на интервью вы рассказали немного о ваших страданиях. Именно этого ждут на западе, понимаете?

— Да, понимаю. Но это сложно…

— Нет, прошу, только не усложняйте. Просто, конкретно, коротко. Истории из детского сада, например. Как вам приходилось красить танки, петь русские песни и синхронно писать в горшок. Это растрогает людей, это запоминающиеся образы: маленькие невинные детки, которых муштруют, готовят к будням социализма.

Хартунг задумался о своем детсадовском времени, но не припомнил ни танков, ни походов на горшок по команде. Вспомнилось только, что иногда можно было выпить безалкогольного «Фасс-браузе» со вкусом ясменника, что на спортивные состязания он по какой-то причине нарядился ковбоем и это, разумеется, не повысило его шансы в забеге на шестьдесят метров. Он вспомнил роте грютце с ванильным соусом, штрейзелькухен прямо с противня. А главное — грудь госпожи Нучке, его воспитательницы. У нее была очень большая грудь, которая впечатлила Хартунга прежде всего потому, что его мать — когда-то единственный для него ориентир в плане груди — была сложена совершенно иначе. Он чувствовал мамину грудь, только когда сидел, прижавшись, у нее на коленях. Ощущения же от сидения на коленях у госпожи Нучке были совсем другие. Его голова будто лежала на большой теплой подушке. А еще госпожа Нучке пела с ним веселые песенки, в основном о животных, не похожих на других. Хартунгу особенно запомнилась песня о медвежонке, который не любил мед, из-за чего его все дразнили. Когда госпожа Нучке пела, ее тело вибрировало. Свитер пах стиральным порошком и сладкими духами, а на ногтях был вишневый лак. Именно так в то время Хартунг представлял себе счастье.

Однако ему каждый раз приходилось добиваться счастья заново, потому что госпожа Нучке брала к себе на колени не всех, а только самых непослушных. Хартунг быстро это понял и, когда группа начинала петь, дергал девочек за волосы или бил мальчиков кулаком в живот. Если это не помогало, он горланил что было мочи «Зайчик в норке», пока остальные не смолкнут и раздраженная госпожа Нучке наконец не посадит его к себе на колени. В детском саду Хартунг считался агрессивным и жестоким, многие родители опасались за своих детей. А это был всего лишь его способ занять местечко получше. Можно сказать, крик о любви.

— Что ж, — сказал Хартунг, — если подумать, немного я все же страдал.

Ландман понимающе кивнул.

09

Женщина с рацией провела Хартунга в гримерку для VIP-персон, где, помимо двух массивных кожаных диванов и огромного плазменного телевизора, был еще столик с закусками. Нарезанный ананас на кубиках льда, бутерброды с лососем на серебряных подносах, маленькие пирожные со взбитыми сливками и многое другое, что Хартунг не сразу смог опознать. Но больше всего его удивила стеклянная миска со сладостями: мишки «Харибо», «Смартис», «Твикс», «Марс», «Баунти», «Риттер спорт», «Ханутас» в таком количестве, которое могло бы осчастливить не одну ясельную группу.

— Вот, господин Хартунг, это ваши владения, — сказала женщина с рацией, после чего закрыла дверь и Хартунг остался один в комнате, показавшейся ему настолько прекрасной, что он застыл на месте как вкопанный.

В углу стоял холодильник со стеклянной дверцей с различными сортами вин и шампанского, соками и минеральной водой в бутылках. Хартунг остановил свой выбор на баварском пиве, сел на один из диванов и подумал, что правильно согласился, когда Ландман рассказал ему о звонке из мюнхенской редакции «Вечерней Моны», самого популярного ток шоу в стране. Им предложили сделать эксклюзивный выпуск с Хартунгом. Полтора часа беседы, перемежающейся вставками съемок исторического вечера падения Стены, репортажем с юбилейной гонки «трабантов» в саксонском городе Пауза, репортажем о том, как со временем менялась легендарная Мейсенская фарфоровая мануфактура, и о женщине из Саксонии-Анхальт, которая родилась девятого ноября 1989 года и теперь, по случаю своего тридцатилетия, собирается пройти пешком от Таллина до Лиссабона, в память о свободе, подаренной ей при рождении. Называться программа будет «Цена свободы».

В качестве соведущей пригласили Катарину Витт. Золотая Катти, подумал Хартунг, вспоминая, как впервые оказался вместе с бабушкой Бертой на соревнованиях по фигурному катанию на арене Вернера-Зееленбиндера, и в то время еще совсем юная Катарина Витт вышла на лед с прической как у принцесс из русских фильмов-сказок и в юбочке, трепетавшей на ветру. Тогда бабушка указала на эту принцессу в костюме с пайетками и шепнула ему на ухо: «Девчушка-то особенная!» И она оказалась права, его бабушка, для которой фигурное катание было всем. Порой, когда по телевизору показывали произвольные программы Олимпийских игр или чемпионатов мира, он заходил к ней в гости, в дом на Кавальерштрассе в Панкове, где пахло мастикой и подгоревшим маслом. Они вместе сидели на веранде и смотрели, как катается принцесса. Бабушка Берта все твердила, что звук можно и вовсе выключить. А во время двойных акселей, в особенности поражавших ее, она с наслаждением прищелкивала искусственной челюстью.

Знала бы бабушка Берта, что через два часа он окажется на ток-шоу вместе с Катариной Витт! К сожалению, ни в Бога, ни в рай Хартунг не верил, а значит, не верил и в возможность того, что бабушка Берта наблюдает за ним с небес. Но если бы в эту минуту в его гримерную зашел бы священник и заверил бы его, что бабушка Берта видит его прямо сейчас, он бы немедленно покрестился, позволил бы совершить помазание и, может быть, даже съел бы гостии вместо мармеладных мишек.

К слову о еде, Хартунг прихватил со стола бутерброд с лососем и парочку маринованных огурцов. И запил это все бокалом хорошо охлажденного пино-гри. А все благодаря Ландману — тот умеет вести переговоры. Ландман показывал ему договор, в котором, к примеру, было прописано, какие напитки, помимо стандартного набора, должны быть в VIP-гримерной. Сам Хартунг из соображений экономии брал в основном пилзнер «Штернбург». Вино он тоже любил, но, поскольку не мог позволить себе дорогое, от вина у него часто болела голова. Поэтому он растерялся, когда Ландман спросил его о пожеланиях относительно выпивки. «Ну, наверное, белое вино», — ответил он, и именно Ландман тогда посоветовал ему французское пино-гри. В самом деле, хороший выбор, уже ради одного этого бокала стоило поехать в Мюнхен. Вдобавок Ландман договорился о гонораре. Три тысячи евро! Немыслимо! Хартунг летел бизнес-классом, и отель на сегодняшнюю ночь с виду был не из дешевых. В общем, сейчас он чувствовал себя, как сказала бы бабушка Берта, китайским императором. Довольно приятное чувство, надо сказать.

После второго бокала пино-гри он попробовал креветки в кунжутной панировке. Его желудок наполнился, и Хартунг во хмелю развалился на диване. Просто не верится, думал он, сколько всего случилось в последние две недели. Взять хотя бы несколько интервью, которые прошли замечательно, по крайней мере так сказал Ландман, а уж он-то в этом понимает. Сначала Хартунг очень нервничал, говорил слишком тихо или тараторил. Все это было так непривычно. Микрофоны, репортеры с их витиеватыми вопросами и чрезмерным панибратством. Скорость, с которой все происходило. Ему даже казалось, будто никому нет дела до того, что он говорит. Скорее их заботило, чтобы его лоб не блестел и звук был в порядке.

На интервью было запланировано три дня, а из-за большого спроса добавилось еще несколько встреч, что не сильно обременило Хартунга, потому что Ландман поднял гонорар до шестисот евро. Уже на третий день от его растерянности не осталось и следа, он поймал ритм, стал увереннее в деталях, подробнее в описаниях. Ландман распределил интервью таким образом, что самые крупные СМИ шли в конце. Журнал «Взгляд», таблоид «Молния», тележурнал «ТВ-плюс» и первый государственный телеканал. Вся эта суета перестала смущать Хартунга. Ему все лучше удавалось следовать главному правилу интервью, разъясненному Ландманом: не обращать внимания на вопросы, а говорить то, что и без того собирался сказать. А чтобы это не бросалось в глаза, переходить к ответу плавно. Сказав, например: «Я тоже не раз задавался этим вопросом». Или: «Хорошо, что вы об этом спросили». Это, по словам Ландмана, льстит журналисту и он напрочь забывает, что, собственно, хотел узнать.

Позже Ландман сказал, что сильнейшими моментами были те, когда он рассказывал о ночи побега. Неудивительно, именно их они репетировали больше всего. Ландман объяснил Хартунгу, что тот должен представлять себе эту ночь как фильм, рассказывать сцену за сценой. Он заверил, что важнее всего передать атмосферу: лай овчарок вдалеке, скользящие по рельсам, словно призрачные пальцы, лучи прожекторов пограничных вышек. Каким теплым был воздух в ту ночь. Ветер от поезда, мчавшегося на запад благодаря его героическому поступку.

Это приводило журналистов в восторг. Казалось, им было все равно, как именно работает релейная стрелка. Зато они без конца спрашивали Хартунга о его чувствах и мыслях в той или иной ситуации. Поскольку этого они не репетировали, Хартунгу приходилось немного импровизировать. Помогало то, что в самих вопросах репортеров достаточно четко были сформулированы ожидаемые ответы. Например, журналист спросил: «Господин Хартунг, что происходило у вас в голове непосредственно перед тем, как вы перевели судьбоносную стрелку?

Вы вообще могли ясно мыслить или вас охватил страх? У вас дрожали руки? Вы представляли себе, что будет, если что-то пойдет не так?» На что ему достаточно было ответить: «Хорошо, что вы об этом спросили. Знаете, я, когда переводил судьбоносную стрелку, едва ли мог ясно мыслить, меня буквально сковал страх. Руки дрожали, и, конечно, я все время спрашивал себя: что же будет, если что-то пойдет не так?»

Как ни странно, Хартунг получал удовольствие. Это было похоже на игру. Это и было игрой. Игрой, в которой он сам устанавливал правила и в которой заработал много денег и признание. В которой все остальные любой ценой хотели ему подыграть.

В гримерную вошел Ландман, иронически отвесил поклон и уселся на диване возле Хартунга.

— Ну что, готовы к великому моменту? — Он пытливо посмотрел на Хартунга, стряхнув кунжут с его нового синего пиджака.

О костюме тоже позаботился Ландман. Они обошли несколько магазинов, но так ничего и не подобрали. При этом Хартунг не совсем понимал, что именно они ищут. «Вы должны выглядеть аутентично, — сказал Ландман. — По-восточногермански и скромно, разумеется. По-восточногермански, но со свежим общегерманским обаянием. То есть одновременно по-западному и по-восточному, понимаете?» Хартунг кивнул и просто надел то, что дал ему Ландман. «По поводу цвета все ясно, это непременно должен быть насыщенный синий, — сказал Ландман. — Синий, как небо, как морские глубины. Синий, как свобода, Хартунг!» В конце концов они нашли костюм, у которого был не слишком современный крой, не слишком примитивный материал, с пуговицами, похожими на те, что были на форме рейхсбана. Образ получился гармоничным.

К ним вошла женщина с рацией.

— Пятиминутная готовность!

Визажист еще раз припудрила Хартунгу лицо. Из-за открытой двери он слышал, как публика в студии репетирует аплодисменты. Ассистент звукооператора закрепил микрофон на лацкане его пиджака.

— Кстати, — сказал Ландман, — приехала ваша дочь Натали со своей семьей, я посадил их в первом ряду.

У Хартунга пересохло во рту, на ладонях выступил холодный пот. Женщина с рацией втолкнула его через черный занавес в ослепительно-светлый зал, публика зааплодировала, ведущая в красном платье встретила его распростертыми объятиями. Рядом с ней стояла Катарина Витт с почти такой же красивой прической, как на восточноберлинской арене Зееленбиндера. Хартунг вылетел к ним из-за занавеса, словно споткнувшись.

— Дамы и господа, встречайте, герой со станции Фридрихштрассе! — воскликнула ведущая, публика радостно затопала ногами.

Обе женщины пожали Хартунгу руку, Катарина Витт улыбнулась ему — выглядела она потрясающе.

— Рады приветствовать вас, господин Хартунг! Как вы себя чувствуете?

— Ну, даже не знаю, — заговорил Хартунг, — я чувствую себя как на церемонии совершеннолетия: на мне тогда тоже был новый костюм и я сильно волновался.

Катарина Витт засмеялась, публика засмеялась. Хартунг поверить не мог — неужели он только что начал разговор с шутки? Вокруг него бесшумно скользили телекамеры, ступенчатые ряды зритель ного зала перед сценой были заполнены людьми. Волнение постепенно отпускало. В первом ряду он увидел Натали с детьми, которые уже очень выросли.

— Разве что к освещению надо привыкнуть, — прибавил Хартунг. — Прожекторы тут ярче, чем на полосе смерти Берлинской стены.

Катарина Витт снова засмеялась, снова засмеялись зрители.

— А вы герой с чувством юмора, — заметила ведущая.

Хартунг не верил своим ушам. Он понятия не имел как, но слова сами слетали у него с языка. Он видел, как смеется Ландман, стоя в углу зала. Но все-таки решил пока больше не шутить. Он снова почувствовал сухость во рту, потянулся к стакану с водой на столике, но рука так дрожала, что он тут же ее отдернул.

— Господин Хартунг, — сказала ведущая, — прежде чем вы объясните, как вам удалось перевезти сто двадцать семь человек через самую охраняемую границу в мире, хотелось бы послушать, как жилось при диктатуре. В неволе, под постоянным наблюдением. За многими из граждан ГДР следили их собственные супруги, даже дети были приставлены шпионить за своими родителями. Люди жили в постоянном страхе, одно неосторожное слово — и ты в тюрьме. Сейчас подобное и представить сложно, особенно тем, кто родился после падения Стены.

— Ну да, — сказал Хартунг и задумался. Он хотел было сказать, что за ним шпионила его кошка. Вероломная рыжая кошка — агент Штази мурлыкала, чтобы завоевать его любовь и в конце концов предать. Но он же собирался покончить с шутками, да и ведущая могла бы воспринять все всерьез.

Ландман был прав, жители запада любили расспрашивать о страданиях жителей востока. Они обожали чувствовать благоговейный трепет, который охватывал их, когда они нарекали ГДР страной ужаса. Возможно, подумал Хартунг, таким образом жители запада могут бесконечно убеждать самих себя в том, что они на правильной стороне.

Все как с его футбольными приятелями из Западного Берлина, Штефаном и Рене, которым он рассказал, как проводил выходные на даче у бабушки Берты. Как забирался на вишневое дерево, как они с друзьями воровали у соседей ежевику, как обливали друг друга из желтого садового шланга. «Все точно так же, как у вас, — сказал он. — Мы жили ради семьи, сада, футбола по выходным, поцелуя с красивой женщиной. А не ради какого-то там общественного строя». На что Штефан лишь недоверчиво покачал головой, а Рене спросил: «Но при этом вы все равно находились в заключении, разве нет?» В какой-то момент Хартунг просто перестал спорить.

Несколько лет назад он случайно проходил мимо дачных участков, где у бабушки Берты был свой садик. Издали он увидел то самое вишневое дерево. И задался вопросом, какая эта вишня теперь — восточная или уже западная? Или ни та ни другая?

Публика в студии забеспокоилась, ведущая выжидающе смотрела на Хартунга.

— Наверное, вы правы, — сказал он, — сегодня уже невозможно представить себе подобное. Когда я теперь рассказываю молодежи о ГДР, на меня очень странно смотрят. О некоторых вещах помнят, но их больше не дано понять. Это как сказка со счастливым концом.

— В ночь, когда состоялся побег, — сказала ведущая полным драматизма голосом, — вы в одиночку пошли против десятков пограничников и агентов Штази, чьей задачей было предотвращать подобные побеги. Вы не боялись?

— Конечно же, я боялся, — ответил Хартунг. — Бояться нормально, потому что страх держит в тонусе и заставляет быть осторожным. Вот только нельзя позволить ему тебя сковать. Я понимал, что будет только одна попытка. Должно было получиться сразу. — Такой же ответ, почти слово в слово, он дал неделю назад журналу «Ванесса», только последнее предложение немного изменил. Примечательно, что чем чаще он говорил эти фразы, тем больше он ими проникался, тем больше в них верил. Тем правдивее они звучали.

— Я прочитала, — взяла слово Катарина Витт, — что вы неделями тренировались идти по путям к стрелке, не попадая под прожекторы пограничников. Вы что, разработали настоящую хореографическую технику?

Черт, подумал Хартунг, снова эта придуманная Ландманом чушь. Якобы пограничники на станции Фридрихштрассе все время вертели какими-то там прожекторами! Вероятно, Ландман видел нечто подобное в шпионских фильмах. На самом же деле на железнодорожном полотне с восточной стороны вокзала по ночам была кромешная тьма, поэтому они всегда носили с собой фонарики, чтобы не переломать ноги о шпалы или не поджариться на контактном рельсе.

— Что ж, вы все верно прочитали, — сказал Хартунг. Он понятия не имел, что говорить дальше. — Не могли бы вы налить мне воды? Во рту пересохло, а руки трясутся от волнения.

Катарина Витт по-матерински тепло посмотрела на Хартунга и налила ему воды. Хартунг пил, выигрывая время. Он вспомнил один из фильмов о банде Ольсена: там героям предстояло взломать сейф в хранилище, утыканном датчиками движения. Слепая зона была только в узком коридоре. Преступники тренировались с помощью двух стульев со связанными ножками.

— Путь до стрелки был нелегким, — начал Хартунг. — Каждые десять секунд по рельсам проносился луч прожектора. Чтобы меня не заметили с наблюдательной вышки, приходилось ложиться на щебень возле рельса всякий раз, как приближался свет. То есть я на бегу считал от одного до восьми, на девяти падал, а на десяти появлялся луч прожектора. Затем я вскакивал и снова бежал, не переставая считать. Через полминуты у меня уже были ободраны колени, я почти выдохся. При этом было важно держаться в узком коридоре шириной где-то в полметра между путями и контактным рельсом. Если бы я коснулся семисотпятидесятивольтного контактного рельса, то мгновенно погиб бы.

Зрители в зале взволнованно забормотали. Хартунг выдержал небольшую паузу.

— К счастью, я несколько недель тренировался дома.

— И как же вы тренировались?

— С двумя стульями, перевязав ножки. Если касался одной из веревок, начинал заново. Лучшее упражнение, которое я делал.

Зрители зааплодировали, ведущая изумленно кивнула, а Катарина Витт, с лица которой давно исчезла насмешливая улыбка, подлила Хартунгу воды. Он почувствовал облегчение, но при этом и сильную усталость, будто в самом деле только что прополз через пути. Хартунг посмотрел на Натали, она слезно хлопала в ладоши, и краем глаза увидел Ландмана, который тоже выглядел растроганным.

— Господин Хартунг, — сказала ведущая, — до сих пор вы не раскрыли мотив своего героического поступка. В интервью «Взгляду» вы сказали, что первопричина для вас слишком личная и слишком болезненная. Поэтому вы не в силах ее обсуждать. И, разумеется, мы уважаем ваше решение. Если только вы не передумали. Я уверена, что говорю сейчас не только от своего лица и лица присутствующих здесь в студии, но и от лица миллионов телезрителей: прошу, хотя бы намекните, что вами двигало в ту июльскую ночь восемьдесят третьего года.

Хартунг оторопел. Он посмотрел на Ландмана — тот помотал головой. Они не раз обсуждали, как долго смогут скрывать эту часть истории. Не слишком ли подозрительно раскрывать в интервью все до мельчайших деталей, но ключевой вопрос оставлять без ответа? А что он мог сказать? От Ландмана он знал, что полиция Западного Берлина составила в то время список всех ста двадцати семи беженцев. Он не мог просто выдумать имя, ложь моментально вскрылась бы.

С другой стороны, ему хотелось наконец дать людям ответ, они, как он думал, имели на это право. Ему импонировали те, кто присутствовал в студии: они страдали вместе с ним, вместе с ним пробирались вдоль путей к стрелке, волновались за него.

— Я не хотел бы называть ее имя, поскольку знаю, что ей бы это не понравилось. Она была… моей первой большой любовью. Танцовщица, она порхала по жизни и позволила мне попорхать немного вместе с ней. Мне было двадцать четыре, ей — двадцать. Вам, наверное, знакомо это чувство, когда встречаете человека и понимаете, что уже не сбежать, что бы вы ни делали, он всегда будет для вас важен. Вот так с ней и было. Она казалась такой хрупкой, мне хотелось все время носить ее на руках. Знаю, звучит банально, но я чувствовал себя каким-то глупым принцем из сказки.

Все в студии притихли. Хартунг вспомнил, как впервые увидел танцевавшую в парке Каролину, вспомнил ее вопрошающий взгляд, низкий хрипловатый голос, совершенно не сочетавшийся с ее внешностью.

— Правда же в том, что она вовсе не была хрупкой, — сказал Хартунг. — Она была стойкой и сильной, в отличие от меня. Иначе, наверное, и не получилось бы грациозно прыгать по сцене со стертыми в кровь ступнями. Она всегда добивалась своего, чего не скажешь обо мне. Если она принимала решение, то шла напролом. И она приняла решение: в восемнадцать окончила балетную школу второй в потоке и получала приглашения от лучших оперных театров ГДР. Она подала заявку на выезд из страны.

Ведущая отложила карточки с заготовленными вопросами и с интересом ждала продолжения. Хартунг сделал глубокий вдох: он чувствовал энергию зала, он чувствовал желание людей открыть свои сердца. Он подумал, какое это необычное и потрясающее ощущение. Потому что сейчас его сердце тоже было широко открыто, больше ничто не стояло между ним и зрителями. Он понимал всю странность этой мысли, учитывая обстоятельства, но все равно думал, что это один из самых искренних моментов в его жизни.

— Потому что у нее была мечта, что тоже звучит весьма банально. Она хотела в Нью-Йорк, хотела танцевать в бродвейских мюзиклах. Это была не просто мечта, а навязчивая идея, она хотела добиться этого любой ценой. Представьте себе, как отреагировали ее преподаватели и все остальные.

В ГДР государственной собственностью были не только заводы, но и люди. Выпускники знаменитой Школы танцев Палукки в Дрездене считались элитой страны, их никуда не выпускали. Несколько месяцев ее обрабатывали преподаватели и Штази. Ей объясняли, что она никогда не достигнет своей цели, а если не успокоится, то поплатится за это. И не только не сможет выехать из ГДР, но и никогда больше не выйдет на сцену.

По студии пронесся ропот, сопровождаемый нервным кашлем некоторых зрителей. Хартунг оглядел присутствующих.

— Ей запретили выступать, она переехала в Берлин и тайно давала частные уроки танцев. Ни жилья, ни работы, ни будущего. Прежде всего ее хотели лишить всякой надежды. Но она не сдавалась, она знала, что сможет осуществить свою мечту.

— Тогда вы с ней и познакомились? — спросила ведущая, которая, по всей видимости, решила вернуть контроль над ходом передачи.

— Да, как раз тогда, в сентябре тысяча девятьсот восемьдесят второго.

— За год до побега.

— Все верно, хотя эта тема всплыла гораздо позже. Потому что она из тех, кто считает, что свои мечты надо осуществлять самостоятельно. Прошло много времени, прежде чем она рассказала мне о своих проблемах. Тогда я уже работал на рейхсбане на станции Фридрихштрассе. Однажды мы заговорили об этом, и она спросила, смог бы я, если бы захотел, сбежать на запад по рельсам. Я объяснил ей, как все работает. Объяснил, что любой, кто попытается сбежать, будет расстрелян или арестован.

— Ваша девушка планировала сбежать?

— Думаю, это намерение было довольно расплывчатым. Она хотела выбраться из ГДР, но не знали, как это осуществить. Конечно, были легальные способы — например, выйти замуж за западного немца. А она все повторяла, что верит: каким-то образом все получится. Она не хотела утратить оптимизм, но я замечал, как ей плохо, как она страдает.

— Она тогда еще танцевала? — спросила Ката рина Витт.

— Она занималась каждый день, вернее, каждую ночь в спортзале соседней школы. Комендант впускал ее тайно, свет включать было нельзя, и ей приходилось танцевать в темноте. Но вместо того чтобы жаловаться, она говорила: «Это же хорошо, что я могу танцевать вслепую, значит, при свете я буду танцевать еще лучше». Но она, конечно же, понимала, что теряет уровень, что каждый месяц без профессиональных тренировок сказывается на ее технике.

— Это было спустя два года после окончания школы…

— Да, пришла пора что-то предпринять. Я знал, что она никогда не попросит меня о помощи, поэтому сам начал думать о том, что можно сделать. Мне помогло происшествие на городской железной дороге весной восемьдесят третьего. Поезд в Кёпе-нике на полном ходу врезался в тупиковый упор из-за неправильно установленной стрелки. Пятеро человек погибли. Позже выяснилось, что болт, который закреплял положение стрелки, сломался… Так я и придумал свой план.

Хартунг слышал себя и поражался, как логично все звучало. Прежде он не вспоминал об этом происшествии в Кёпенике, а тут оно вдруг пришло на ум и удивительным образом вписалось в его историю. Все, что он рассказал, было на самом деле: темный спортзал, отчаяние Каролины, авария с поездом, сломанный в дальнейшем болт на станции Фридрихштрассе. Ложь заключалась лишь в том, что между этими событиями не было никакой связи. Эта мысль необычайно успокоила Хартунга. По сути, он был не лжецом, а скорее рассказчиком. Для чего люди читают книги? Для чего ходят в кино и в театр? Не за правдой же. А за тем, чтобы помечтать, чтобы познать себя через чужую историю. И он, Хартунг, им в этом помогал.

— Насколько вы были уверены в том, что план сработает? — спросила ведущая.

— Потребовалось время, чтобы все просчитать. До тех пор я ни о чем ей не говорил. Не хотелось давать ложных надежд. Шансы, конечно, были, но предстояло учесть много деталей. А я беспокоился, как бы с ней или со мной что-нибудь не произошло, если план провалится. Нужно было, чтобы все выглядело простой случайностью, чередой совпадений. Поэтому никто не знал о наших отношениях. Потому что если связь не установлена, то, получается, я совершенно случайно сломал предохранительный болт, а она совершенно случайно оказалась в том поезде. Вот и все.

— Значит, остальные сто двадцать шесть человек, ехавших в том поезде, попали на запад, сами того не желая? — спросила Катарина Витт. — Не слишком ли безответственно с вашей стороны было, так скажем, вынудить стольких людей сбежать только ради вашей девушки?

Что за глупый вопрос, подумал Хартунг. Как ей такое вообще в голову пришло? Он вспомнил фотографии из гэдээровских журналов, на которых Катарине Витт в футболке с логотипом Союза свободной немецкой молодежи вручает цветы Эрих Хонеккер. Ясное дело, Золотая Катти в то время была на другой стороне. Ей не нужно было сбегать, она и без того могла отправиться на запад.

— Что ж, все зависит от того, считать ли побег из ГДР наказанием или подарком судьбы, — ответил Хартунг.

Зрители зааплодировали, это хорошо, но Хартунг хотел пойти дальше, чтобы его не посчитали безответственным.

— Тем не менее вы совершенно правы, госпожа Витт, — сказал он, пытаясь подобрать слова, которые могли бы привести его к цели. — Так, если уж подходить к обсуждению основательно, с моральной точки зрения…

Черт возьми, думал Хартунг, надо было ограничиться кратким ответом. Он привык, что в нужный момент приходит нужная мысль, и стал совсем беспечным. Можно даже сказать — глупым. Очень глупым. Проклятье, что я несу, мелькнуло в голове Хартунга. Лучший выход — сказать какую-нибудь общую фразу и сменить уже поскорее тему. И тут услышал свой голос, звучавший уверенно и спокойно:

— Конечно, я думал о том, что станет с остальными пассажирами. Иначе мой поступок был бы действительно безответственным. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году произошел один любопытный случай: самолет польской авиакомпании LOT, следовавший из Гданьска в Восточный Берлин, угнали двое граждан ГДР и приземлились в Западном Берлине, в Темпельхофе. Так в Восточном Берлине стали шутить, что аббревиатура LOT расшифровывается как «Лучше остановимся в Темпельхофе».

Катарина Витт улыбнулась.

— Не слышала такой шутки, — сказала она.

Да откуда бы, не от Хонеккера же, подумал Хартунг. Но тут же призвал себя собраться, так как чувствовал, что теряет концентрацию и становится все раскованнее.

— Тем не менее из пятидесяти граждан ГДР на борту лишь семеро решили остаться в ФРГ. Остальные на автобусе вернулись на восток без каких-либо последствий, ведь они не несли ответственности за угон самолета. Так что я посчитал разумным вовлечь всех, кто июльским утром восемьдесят третьего по воле случая оказался в том поезде. И, насколько я знаю, ни с кем из них ничего плохого не произошло. А кто-то воспользовался возможностью и остался на западе.

— Господин Хартунг, — сказала ведущая, — странная ирония: вы организовали побег, а сами при этом остались на востоке. То есть вы подарили свободу женщине, которую любили, но сами остались в неволе.

— Что ж, к сожалению, другого выхода не было, потому что я не мог установить стрелку, находясь в поезде. К тому же это было мое прикрытие. Даже Штази, которые сперва считали, что я преступник, позже меня отпустили. Не только потому, что мне нечего было предъявить, — они не могли даже вообразить себе, что кто-то станет так рисковать ради другого.

— Вы еще когда-нибудь виделись с той девушкой?

— Нет, больше я о ней не слышал, мы так договорились, чтобы меня не раскрыли.

— Но через шесть лет Стена пала, она же могла дать знать о себе.

— Вообще-то… — Хартунг сглотнул, его голос надломился, подбородок задрожал. На него навалилась печаль. Оттого, что Каролина его бросила, оттого, что она умерла. Он взглянул на Катарину Витт сквозь пелену слез, ведущая вложила ему в руку носовой платок. Публика зааплодировала, Хартунг потупился, а когда спустя несколько мгновений вновь собрался с силами и посмотрел на зрителей, он увидел много наполненных слезами глаз. Задержаться на Натали он не осмелился, иначе, наверное, заплакал бы снова.

И кто бы в последующие недели ни говорил об удивительном Михаэле Хартунге, он вспоминал, что этот герой может плакать.

10

В то утро Гаральд Вишневский увидел в зеркале ванной комнаты человека, которого не видел уже очень давно. Щетина превратилась в седые, похожие на мох заросли, покрывавшие его лицо. Ясные зеленые глаза блестели, как островки юности в дебрях подступающей старости. Так странно, что глаза не стареют, подумал Вишневский. В них он до сих пор видел себя молодым.

Идея отрастить бороду пришла к нему две недели назад в среду, после заседания правления фонда «Против забвения». Целый день шли разговоры о подготовке к тридцатилетию падения Берлинской стены. Прежде всего, конечно, о торжественной речи, которую ему предстояло произнести в бундестаге. На девятое ноября было запланировано только три спикера: федеральный президент, канцлер и заслуженный восточногерманский правозащитник Гаральд Вишневский.

Все в правлении согласились с тем, что это выступление — величайшая честь для их фонда. И для самого Вишневского это было, разумеется, самым ярким событием в жизни. Если не апофеозом. Хотя ему не очень нравился такой расклад, потому что он означал, что до этого в его жизни не было ничего выдающегося.

Вишневский недовольно покачал головой. Почему он всегда заостряет внимание на негативе? Ему следовало бы с нетерпением ждать великого дня, когда он сможет высказать свои мысли о падении Стены и мирной революции. Отсюда и борода: он хотел выглядеть как раньше, когда еще был активным борцом за гражданские права.

Жена сочла идею глупой. Она сказала, что его борода такая же удручающая и серая, как и ГДР. Это было типично для нее, другие жены лопнули бы от гордости, если бы их мужьям выпала честь выступить в бундестаге.

В течение нескольких недель он каждый день работал над своей речью. Разумеется, следовало обязательно упомянуть дух мирной революции и народ, смело восставший, чтобы снести стены. Эта часть, включая его личный опыт с неодолимыми, казалось бы, диктатурами, у него уже имелась, потому что в течение тридцати лет он практически ни о чем больше не говорил. Но речь должна быть более сложной. Из-за нарастающего экстремизма правых и левых ведомство канцлера предложило подчеркнуть значимость свободы и демократии и не пренебрегать аспектом гражданского мужества. К тому же в совете директоров фонда давно шел разговор об исторической памяти, оставшейся от уже не существующей ГДР. И жена его считала, что не стоит постоянно говорить о прошлом. Что с востоком сегодня? Почему жители востока разочарованы? Все это Вишневскому предстояло уместить в десять минут, ни минутой дольше, потому что церемонию будут транслировать по телевидению в прямом эфире.

Словом, огромная ответственность. Вишневский уже довольно давно работал над своей речью, но не особо продвинулся. Собственно, он застрял на первом предложении. Тон и содержание первого предложения определяют всю речь, так что у него не было права на ошибку. Только вчера Вишневскому в голову пришла идея, которую он посчитал весьма неплохой. Он написал: «Дамы и господа, любой конец — это также и начало, этому нас научила историческая осень тысяча девятьсот восемьдесят девятого года». Непринужденно и в то же время с глубоким смыслом. Конец и начало. Инь и ян. Китайцы называют это даосизмом, учением о противоположных, но связанных, дополняющих друг друга силах. Прямо как восток и запад.

С другой стороны, подумал Вишневский, а что, собственно, изменилось после падения Стены? К сожалению, конец ГДР не стал началом чего-то нового, как хотелось бы Вишневскому. Знаменитый третий путь, нечто среднее между капитализмом и социализмом. И виной тому, откровенно говоря, пресловутое падение Стены. На том и завершилась революционная игра, это чудесное время анархии, когда все казалось возможным.

О, когда Вишневский думал о том времени, ему становилось еще тоскливее. То время, начавшееся в сентябре 1989 года, когда они с помощниками основали «Новый форум», несомненно, было лучшим периодом в его жизни. Никогда больше он не чувствовал себя таким сильным, никогда больше мир не казался таким податливым. Никогда больше реальность не была так близка к мечте. Опьяненные счастьем, они ходили по улицам, узнавали друг друга по улыбкам, следовали за своей энергией и инстинктами. Не задавались постоянно вопросом, насколько это все осуществимо. Просто делали: полный вперед, побеждает самый смелый.

Любой, кто испытал нечто подобное, мог считать себя счастливчиком, потому что не каждый же день рушится целая мировая система. И в то же время та осень навсегда стала для Вишневского проклятием, потому что за ней последовало только разочарование. Никто не хотел идти по третьему пути, и хотя таких людей, как Вишневский, повсеместно превозносили как отважных революционеров, им также давали понять, что их время вышло. Они в одночасье стали историческими персонами, восточногерманскими восковыми фигурами, задачей которых было произносить речи в дни памяти, а в остальном в них не было никакой надобности.

— Завтрак готов! — сказала жена Вишневского.

Он напоследок посмотрел в зеркало, ободряюще кивнул поросшему мхом мужчине и пошаркал на кухню, где жена как раз приготовила кашу из полбы, которую доктор порекомендовал ему против расстройства желудка.

— Глаза б не видели эту дрянь. Как писать важнейшую в жизни речь, когда в животе полба? — жалобно простонал Вишневский.

— Ах, какой ты невежа, — сказала жена. — Всем известно, что Аристотель и Уинстон Черчилль питались чуть ли не одной полбяной кашей. Наверняка именно потому они и были великими ораторами.

Вишневский улыбнулся:

— Спасибо, что подбодрила. Ну, по крайней мере, попыталась… Но, наверное, я в самом деле слишком глуп.

Его образование, или, вернее сказать, отсутствие образования, всегда было его самым слабым местом. Все понимающе кивали, когда Вишневский говорил, что в ГДР ему как диссиденту не дали получить аттестат, но тем не менее, если оказывалось, что он не знает каких-то элементарных вещей, ему не удавалось избежать пренебрежения. Он был самоучкой, которому после тюрьмы пришлось все наверстывать самому.

Вишневскому был двадцать один год, когда его арестовали за распространение на Александерплац листовок с призывом ввести в ГДР альтернативную военную службу. Хотя те бумажки, которые они напечатали на машинке в четырех экземплярах, было сложно назвать листовками. Раздавать их вызвался только Хайко — он был слегка чокнутый и собрался выйти в одиночку. Вишневский посчитал, что это будет неправильно, и пошел с ним.

Он и не думал, что за такое можно получить три года. Три года за несколько паршиво пропечатанных машинописных страниц, которых даже никто не увидел, поскольку их арестовали, едва они вышли на площадь. Тогда-то и наступил конец его образованию. После освобождения из тюрьмы Вишневский работал в общественной библиотеке. Там он в рабочее время мог читать сколько угодно книг, но это нельзя было назвать настоящим образованием. И теперь он мгновенно робел, встречая людей, чей жизненный путь оказывался более прямым.

Он налил себе чашку жасминового чая. По радио рассказывали о мужчине, который в восьмидесятых перенаправил поезд городской железной дороги с востока на запад. Вишневский вспомнил статью, где этот человек рассказал о своем заключении в Хоэншёнхаузене и дружбе с пауком: «Все это время я разговаривал с пауком, чтобы не сойти с ума». Удивительно, подумал Вишневский, он скорее принял бы за сумасшедшего того, кто беседует с пауками. Но что он мог знать о таких вещах.

История этого человека-паука все никак не выходила у него из головы. Вишневский порой сам чувствовал себя пауком, застывшим в янтаре. Он застрял в прошлом, и за настоящим ему было уже не угнаться. Тогда он мог бы начать все сначала. Когда Стена пала, ему было за тридцать, в то время мир наполняли возможности. Но он не знал, чем заняться, и в конце концов с облегчением принял хорошо оплачиваемый пост руководителя фонда «Против забвения», а позже и заместителя руководителя некоммерческого объединения «Мирная революция». Вишневский консультировал музеи относительно исторической оценки ГДР, выступал с докладами на форумах и конференциях, давал интервью. Поначалу он находил все это захватывающим, ему нравилось внимание, поездки. Но чем больше он рассказывал свою историю, тем неправдоподобнее она ему казалась. Он стал чувствовать себя переводной картинкой, карикатурой на человека, которым когда-то был. Вечным свидетелем прошлого.

После завтрака Вишневский поднялся в свой кабинет. На нем до сих пор была синяя полосатая пижама и коричневые войлочные тапочки. Еще до того, как сесть за компьютер, он знал, что сегодня в работе над речью он опять никуда не продвинется. В его голове отдаленным эхом снова и снова звучала одна-единственная фраза: «Дамы и господа, я паук».

11

Прилавок «Кинозвезды» был заставлен бокалами и тарелками. Беата испекла свой знаменитый шоколадный торт, Бернд пожертвовал целый ящик «Штернбурга», а Ландман принес из марокканской закусочной на углу улицы лаваш и маринованные овощи. Еще на прилавке стояла миска с мармеладными мишками, драже и вафлями, которые Хартунг привез из Мюнхена.

— За нашу телезвезду! — сказала Беата и подняла бутылку пива.

— За нового любимчика Катарины Витт! — воскликнул Бернд.

Хартунг смеялся, бутылки звенели, а Ландман, только что предложивший ему перейти на «ты», рассказывал последние новости: два издательства обратились к ним с предложением выпустить книгу о герое со станции Фридрихштрассе. Звонили также из ведомства федерального президента и сообщили, что президент хочет познакомиться с Хартунгом за частным ужином во дворце Бельвю.

А компания «Баутцнер» прислала ящик горчицы и предлагала Хартунгу стать их амбассадором.

Последнее предложение особенно обрадовало Хартунга. Эту горчицу он всегда любил. Бернд тоже воодушевился, потому что рассчитывал получить несколько ящиков для своего магазина.

— Я мог бы продавать «Геройские колбаски» с баутцнерской горчицей, — сказал Бернд.

— И речи быть не может, — возразил Ландман. — «Баутцнер» же сразу начнет ассоциироваться с тюрьмой Штази. Михаэль, это совсем не вяжется с твоей сопротивленческой биографией.

Хартунг не принял возражений Ландмана.

— Горчица — это горчица, а тюряга Штази — это тюряга Штази. Здесь, на востоке, это никого не смутит.

— На востоке, наверное, и тюрьма Штази никого не смущала, — сказал Ландман. — Для жителей запада Баутцен — место жестокости и бесчеловечности. Никто не будет думать о колбасках, разве что… о кровяных.

— Ладно. Но неужто так важно, что подумают обо мне какие-то люди с запада? — спросил Хартунг.

— Если хочешь прослыть всенародным любимцем, то, конечно, важно. Я тут навел справки: сеть супермаркетов «Лидл» все еще в поиске лица для своей кампании «Тридцать лет назад пала Стена, а наши цены падают всегда». Я поговорил с начальником их маркетингового отдела, тот сразу же тобой заинтересовался.

— Не люблю «Лидл». Они душат фермеров и травят нас своей дешевой дрянью. Проклятые кровопийцы.

— Свиньи-капиталисты! — воскликнула Беата.

— Они сводят на нет весь малый бизнес, как мой, например, — вторил Бернд.

— Хорошо, — простонал Ландман, — теперь понимаю, почему говорят, что осей такие сложные.

— Я из Гел ьзенкирхена, — уточнила Беата.

— Ладно, Михаэль, тогда скажу начальнику маркетингового отдела «Лидл», что тебе неинтересны двадцать тысяч евро, которые они предлагают.

— Двадцать тысяч евро? — переспросил Хартунг. — Плюс купоны на покупки, плюс мероприятия в филиалах, которые оплачиваются дополнительно.

— Хм, если так… стоит это обсудить, может же быть такое, что «Лидл» вовсе и не… в конце концов, крупные предприятия ведь тоже могут меняться.

— Не изменяй себе, Михаэль! — вмешалась Беата. — Настоящие герои отличаются стойкостью и верностью своим принципам.

— Понятное дело, — согласился Хартунг. — Но мне же надо на что-то жить.

— Но не за счет своих идеалов, — сказала Беата.

— Да что вам известно об идеалах господина Хартунга? — резко спросил Ландман. — Для него свобода всегда была превыше всего. В том числе свобода делать то, что он хочет!

Хартунг с интересом слушал обоих. Его поражало то, что люди вдруг увидели в нем. Он вспомнил супружескую пару пенсионеров, которые подошли к нему два дня назад. Увидев Хартунга по телевизору, старик почувствовал, что кто-то наконец его понял. «Вы высказали все, что было у меня на душе, но я не мог выразить это словами», — признался он.

А женщина сжала его руку, говоря: «Так держать! Расскажите всю правду о нас!» При этом она смотрела на Хартунга так, будто он был самим Иисусом Христом, Искупителем, отчего Хартунгу стало не по себе. Хотя он и был польщен.

Он не знал, как справиться со всеми возложенными на него в одночасье ожиданиями. Он подумал о людях из «Ассоциации жертв социализма», которые обратились к нему с просьбой стать попечителем их организации. «Вы сами были жертвой, поэтому понимаете, о чем идет речь, — писали они. — Вам знакома паника, ощущение бессилия и чувство, что вы никогда не будете в безопасности. Вы не понаслышке знаете, что значит терпеть гнет со стороны государства. Вы знаете, как разрушает человека бессердечная идеология».

Совсем иначе звучали слова депутата бундестага от Левой партии, которая в своей приветственной речи, сопровождаемой букетом красных гвоздик, говорила, что их фракция «с удовлетворением отметила, с какой гордостью и уверенностью вы, дорогой господин Хартунг, противостояли высокомерию и предубеждениям, с которыми запад до сих пор относится к нам, восточным немцам. Нам нужны такие люди, как вы. Такие, кто был смелым тогда и остается смелым сегодня. В вас, уважаемый господин Хартунг, мы видим товарища по оружию, как и мы, желающего положить конец наглому восхвалению западных немцев, которое совершается за наш счет на протяжении десятилетий».

Красные гвоздики Хартунг позже подарил Беате. Это напомнило ему, как в Международный женский день они со школьным классом всегда посещали шефскую бригаду на мебельной фабрике. Он вспомнил темную мастерскую: там пахло клеем для дерева и дезинфицирующим средством. Работницы стояли в синих дедероновых спецовках, держа в руках бутылки с водкой и конфеты с коньяком, которые начальник подарил им на праздник. Школьники должны были вручить каждой из них по красной гвоздике. Руки у женщин были грубые и мозолистые. И не успели школьники сесть за столы, на которых стояли пластиковые стаканчики с теплым чаем и пластиковые тарелки с ассорти печенья, как женщины начали пить за свой день прямо из бутылок. Через полчаса они уже не держались на ногах и еле ворочали языком, разговаривая со своими подопечными. Позже, когда заходила речь о прогрессивности и равноправии в трудовой жизни ГДР, Хартунг вспоминал о пьяных работницах мебельной фабрики с крепким рукопожатием, героинях труда, как их называли.

Телефон Хартунга завибрировал: это было сообщение от Натали, которая, как и обещала, прислала ему фотографии своей семьи. Ах, Натали! После ток-шоу в Мюнхене она пришла в его гримерную, они обнялись, он обхватил ладонями ее лицо, провел большими пальцами по бровям, как делал раньше, когда успокаивал после ночного кошмара или встречи со страшной соседской собакой. Натали без умолку говорила о своих подругах, которые обзавидовались тому, что ее отец — герой, о своем свекре Хофрайтере, владельце строительной фирмы, который непременно хотел пригласить его в Баварию. Таня тоже передавала ему привет, она следила за всем по телевизору.

— Марко уже бесится, потому что мама все время только о тебе и говорит, — сказала Натали.

Хартунг не мог вымолвить ни слова, он завороженно слушал дочь, смотрел в ее карие с желтыми крапинками глаза, видел, как шевелятся ее губы, видел разом маленькую девочку и взрослую женщину, чувствовал легкость и приятную усталость.

Когда Натали ушла, он сел на большой диван и допил остатки французского пино-гри, наслаждаясь тишиной в своей голове. Он так и сидел бы всю жизнь, застыв в состоянии счастья. Так же и теперь, в этот вечер в «Кинозвезде», он предпочел бы, чтобы его всегда окружали смех Беаты, низкий голос Ландмана, звон пивных бутылок и аромат шоколадного торта.

Дверь открылась, и в магазин вошла стройная темноволосая женщина.

— Видеотека сегодня не работает, у нас тут небольшой корпоратив, — сказал Хартунг.

Женщина направилась было к выходу, помедлила и снова повернулась.

— Я пришла не за фильмом, — тихо произнесла она. — Вообще-то, я хотела вас поблагодарить.

Хартунг подошел к ней, женщина мяла руки, подыскивая слова.

— Извините, я сейчас уйду.

— Вы нам нисколько не помешали, — сказал Хартунг. — Что вы хотели сказать?

— Вы изменили мою жизнь… — Женщина осеклась, подняла взгляд, нервно провела рукой по голове. У нее были шелковистые волосы до плеч, они обрамляли ее лицо и казались совершенно нетронутыми. Как будто никогда не развевались на ветру, не приминались шляпой, не впитывали запах лука или дождя. Хартунг сперва даже подумал, что это парик, но потом заметил: в этой женщине все выглядело новым и совершенным. — Мне не стоило приходить, извините, — сказала она и выскользнула за дверь в темноту.

Немного помедлив, Хартунг выбежал за ней: женщина уже была на другой стороне улицы.

— Постойте! Почему вы убегаете? — крикнул он ей вслед.

Женщина остановилась, и он догнал ее.

— Что случилось? Я сделал что-то не так? — спросил Хартунг.

Женщина покачала головой:

— Это моя вина, я… я тоже не понимаю, что со мной.

Они молча стояли друг против друга, в темноте он едва различал ее лицо.

— Понимаете ли, не так уж часто ко мне заходят красивые женщины, чтобы поблагодарить. Поэтому я бы очень хотел узнать, в чем дело.

— Я была вместе с родителями в поезде, который уехал на запад. Мы остались там. Но так и не смогли понять… как это могло произойти, — сказала она. — Почему именно мы? Почему именно в тот день? Вы изменили нашу жизнь, за это я и хотела вас поблагодарить.

— Я рад этому, но думаю, что не я изменил вашу жизнь, а вы сами, когда решили остаться на западе. Ведь многие вернулись.

— Да, бол ьш инство вернулись на восток в тот же день. Моим родителям непросто далось это решение. Времени на раздумья было мало, что, впрочем, к лучшему.

— Куда же вы с родителями направлялись в такую рань?

— Мы перепутали и сели не на тот поезд, а вообще-то планировали ехать с Маркс-Энгельс-плац на Восточный вокзал, то есть в другую сторону. Мы собирались на Балтийское море, от папиной фирмы получили путевку в пансионат в Герингсдорфе. Поэтому у нас были чемоданы с купальниками и пляжными полотенцами. Это все, что мы взяли с собой из прошлой жизни. — Робость в голосе женщины постепенно исчезала, теперь она даже осмелилась взглянуть Хартунгу в глаза.

— А вы тоща хотели на запад? — спросил Хартунг.

— Мне было четырнадцать, не уверена, что я могла всерьез чего-то хотеть. Не уверена, что вообще знала, в чем разница между востоком и западом. Знаю только, что впоследствии у меня всегда было чувство, будто я что-то потеряла.

— Вашу прежнюю жизнь?

— Да, мне казалось, будто я в какой-то видеоигре перешла на следующий уровень и все начала сначала. Новый город, новые друзья, новая одежда, я даже думала о новом имени.

— Вы сменили имя?

— В итоге нет. Но хотела. Мне казалось, что старое имя не подходит к моей новой жизни… Но что-то я совсем заболтала вас своими историями, извините, обычно я не такая, но сейчас…

— …Вы растеряны?

— Как только я увидела вас по телевизору все эти воспоминания снова всплыли. Но у вас гости, а вы тут мерзнете. Я лучше пойду.

— Нет, не уходите! — неожиданно громко сказал Хартунг. — Вы спокойно можете остаться.

— Не стоит.

— Но хотя бы скажите, как вас зовут.

— Паула.

— Хорошее решение.

— Какое?

— Оставить это имя. Паула… Красивое. — Хартунг смущенно замолчал.

Она смотрела на него с удивлением:

— Что ж, тогда я пойду.

— Я бы хотел встретиться с вами еще раз, Паула… Ну, по поводу истории с поездом, у вас наверняка осталось еще много вопросов… — Он протянул ей визитную карточку видеотеки: — Тут мой номер.

— Я позвоню вам, когда более-менее приду в нормальное состояние.

— Кхм, мне вполне нравится и ваше ненормальное состояние, — сказал Хартунг.

Она снова бросила на него пронзительный, испытующий взгляд, помахала рукой на прощание и, не оглядываясь, ушла.

12

Мелкий дождь моросил с серого неба в то утро, когда заслуженный правозащитник Гаральд Вишневский вышел на улицу.

— Подходящая погода для революции, — буркнул он.

Вишневскому нравился тяжелый туман, запах влажной земли, похожий на выстрелы звук каштанов, падающих на крыши автомобилей. Ему казалось совершенно логичным, что по-настоящему поворотные события мировой истории происходили, как правило, в это время года. Осень была временем перехода, упадка и смены вех.

Ни одному здравомыслящему человеку, думал Вишневский, не взбредет в голову устроить революцию летом. Лето слишком теплое и вялое. Зима тоже далеко не идеальна для революции, потому что дни совсем короткие и люди неохотно покидают свои дома. Весной же хочется наслаждаться ароматом яблоневого цвета, влюбляться. Всякого рода гормоны, как говорил Ленин, губят революцион-нын настрой. Или это был Троцкий? Неважно, в лю бом случае остается только осень.

Для профессионального свидетеля времени, та кого как Вишневский, это был пиковый сезон. Его приглашали читать лекции не реже четырех раз в неделю. Дважды по сорок пять минут с перерывом. Или, в сжатой версии, шестьдесят минут без перерыва. Тема его лекций не менялась с девяностого года: «Моя жизнь при диктатуре». Сегодня на десять часов пятнадцать минут в его расписании стоял пятый класс начальной школы имени Германа Гессе в Кёпенике. Как уже выяснил Вишневский, проводить беседы о политике с пятиклассниками было настоящим адом. Так же как и с шести-, семи-, восьми-, девяти- и десятиклассниками. Длительность концентрации внимания у школьников составляла не больше десяти минут, остальное время они либо играли в телефонах, либо болтали. И хотя Вишневский никогда бы не произнес ничего подобного вслух, для себя он отметил, что такой вопиющей недисциплинированности во времена ГДР не было.

У здания школы его встретила госпожа Мёкель, учительница пятого класса. Госпожа Мёкель была очень взволнована. И очень молода. Возможно даже, подумал Вишневский, она родилась намного позже падения Стены.

— Замечательно, что вы пришли, господин Вишневский, исторические личности такого масштаба у нас еще не бывали!

— Ну какая уж там историческая личность… Вы преувеличиваете.

— Нет, вовсе нет! Это же так здорово — вживую увидеть человека, который был там, где творилась мировая история. Я уже все уши директору прожужжала, что необходимо пригласить свидетеля тех событий. Вот в школе имени Мендельсона во Фрид-рихсхагене недавно был выживший узник концентрационного лагеря. Это еще более захватывающе, то есть… не поймите меня неправильно…

— Ну что вы, я понимаю…

— Но этих выживших узников чрезвычайно сложно заполучить, нужно отправлять приглашение за несколько месяцев. Конечно, их осталось совсем мало. Вот почему я так обрадовалась вам, господин Вишневский. Сейчас, в историческую осень, даже правозащитники на дороге не валяются, если позволите так выразиться…

Вишневский вдруг почувствовал сильную усталость, он сосредоточился на одной точке у себя внутри, пока скрипучий голос госпожи Мёкель не стал тише и в конце концов совсем не заглох до невнятного бормотания. Он смотрел, как ее рот неугомонно открывался и закрывался, будто у карпа, выброшенного на берег. Этой технике приглушения Вишневский учился годами на бесконечных заседаниях, форумах, вечерах памяти и конференциях. Он назвал ее методом дельфина, потому что, подобно этим умным животным, он разработал своего рода сонар, позволявший даже из самого глубокого погружения в себя распознавать вопросы, обращенные к нему, и быстро выходить из спящего режима.

Эта техника зарекомендовала себя не только в работе, но и помогала Вишневскому в долгих разговорах с женой. Он считался хорошим слушателем как в профессиональной, так и в приватной сфере.

Главное было не расслабиться слишком сильно и не уснуть, как случилось однажды на заседании правления исторического общества Панкова, почетным членом которого он являлся уже десять лет. Требовалось оставаться бдительным: погруженным в себя, но при этом всегда начеку. Вот сейчас, например, госпожа Мёкель слегка повысила голос, что неизбежно указывало на вопрос. Вишневский мгновенно вернулся к беседе.

— Один вопрос, господин Вишневский, мне немного неловко, но… не разрешите ли до вас дотронуться?

— Что, простите?

— Ну, можно ли мне потрогать, например, вашу руку? — Не дожидаясь ответа, госпожа Мёкель приложила ладонь к левому предплечью Вишневского и горящими глазами взглянула на него. — Вы не представляете, господин Вишневский, что это ятя меня значит. В прошлом году мы с мужем были в Индии и встретили там старого монаха, он приложил к моему лбу руку, и это было так мощно, так самобытно…

Вишневский опешил. К счастью, госпожа Мёкель убрала руку, и они продолжили путь по длинному школьному коридору. Перед тем как открыть дверь в класс, она сказала:

— Мы с ребятами уже немного затрагивали тему разделения Германии, но не ожидайте от них слишком многого.

Парты в кабинете были составлены в большой круг. Госпожа Мёкель попросила Вишневского сесть на стул в центре класса, а потом обратилась к ученикам:

— Итак, на прошлом уроке я уже рассказывала вам, что Германия раньше была разделена стеной. По одну сторону от стены люди жили свободно и в достатке, а по другую — в неволе и нищете. Помните, как называлась неблагополучная часть?

Одна девочка подняла руку.

— Да, Мелани, — сказала госпожа Мёкель.

— Восток.

— Правильно, это была восточная часть. Но как называлась страна, дети?

В классе стояла звенящая тишина, ученики со скукой смотрели в пустоту.

— Ну же, давайте, мы же с вами это обсуждали, — сказала госпожа Мёкель. — Ладно, я вам помогу, эта страна называлась ГДР. И господин Вишневский, который сегодня нас посетил, жил в той стране и был очень недоволен и опечален тяготами жизни в ГДР. Но господин Вишневский был очень храбрым и боролся против злых правителей той страны.

Руку поднял мальчик:

— А как вы боролись?

Вишневский немного подумал.

— Словами.

— А-а, — разочарованно сказал мальчик.

— Я раздавал листовки на Александерплац, за что меня арестовали и бросили в тюрьму. А случилось это потому…

— И как вам было в тюрьме? — спросила девочка.

Вишневский со страданием в глазах оглядел класс, он решил думать о чем-то приятном, о чем-то, что могло бы придать ему сил. Вот только в голову ничего не приходило. Девочка все еще смотрела на него.

— Я… ну, это было… было тяжело. Я был совсем один и очень боялся.

Руку поднял другой мальчик:

— Вас пытали?

— Нет, к счастью, нет, но…

— По телевизору недавно показывали человека, который тоже жил в ГДР и сидел в тюрьме. Его пытали, — сказал мальчик.

— Да, очень жаль того мужчину, я…

— Ему не давали спать и не кормили, а еще избивали. Но он все равно никого не сдал.

— Это достойно восхищения, не каждый подобное выдержит.

— А вы, значит, кого-то сдали? — спросил мальчик.

— Йонас! — вмешалась учительница. — Что за вопросы? Я же сказала, что господин Вишневский был очень храбрым.

— А вы раньше были нищим? — спросил следующий мальчик.

— Нет, нищим я не был.

— Но ведь госпожа Мёкель сказала, что у вас там все жили в нищете.

Вишневский начинал злиться. На эту учительницу, на этих школьников, на этот день и эту осень. На самого себя. Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться.

— Может, мы и были беднее некоторых людей с запада, но у нас не было ни безработных, ни бездомных. Жилье и еда обходились дешево. Дети ездили в летние лагеря, а в школе на переменах нам давали клубничное и шоколадное молоко.

Вишневский, к собственному удивлению, вдруг заговорил классическими аргументами ностальгирующих по ГДР, обычно это не входило в его программу. Но подобные вопросы его раздражали. К тому же ему правда очень нравились перерывы на молоко в школе. Ему казалось странным, что все эти сопляки с непереносимостью лактозы, включая их нервозных родителей, объявили чуть ли не ядом старое доброе цельное молоко. Вишневский готов был поспорить, что в ГДР не существовало никакой непереносимости лактозы. Да, было много других проблем и форм нетерпимости. Но никто не дрожал от страха перед стаканом молока.

— К слову, давали еще и ванильное молоко, — сказал Вишневский, — оно было самым вкусным. А на обед в школе нас сытно кормили, после чего мы играли на продленке, а не торчали в одиночестве дома за компьютером, как сейчас. Мы играли в футбол в парке, общались, целовались на площадке для настольного тенниса. Мы не были одни, мы всегда были вместе. Не существовало частных репетиторов, мы сами помогали друг другу с уроками.

Отличное было время! — Вишневский вдруг почувствовал себя очень хорошо.

Девочка подняла руку:

— Если тогда было так хорошо, почему же вы боролись против всего этого?

— Да не против этого я боролся! — прикрикнул Вишневский. — Не против этого! Я боролся против узости мышления, против принуждения, против запрета на инакомыслие, против всей мерзости! Вы и представить не можете, каково жить при диктатуре! Хотя порой мне кажется, что вы тоже живете при диктатуре — при диктатуре своих смартфонов, лайков и фальшивых друзей! И, честно говоря, прошлая диктатура мне нравилась больше! Удивлены, да?! Удивлены?!

Вишневский смотрел в испуганные лица детей. На мгновение в классе воцарилась полная тишина. Пока госпожа Мёкель не сказала:

— Что ж, это было очень оживленное погружение в историю. Благодарю, господин Вишневский.

13

Черный лимузин подъехал к «Кинозвезде» на десять минут раньше установленного времени, чтобы отвезти Хартунга к дворцу Бельвю. Хартунг как раз гладил костюм — тот самый, синий, который был, по утверждению Ландмана, в общегерманском духе. Хартунг чувствовал себя некомфортно оттого, что этот огромный автомобиль стоял перед его видеотекой. Что подумают люди? Он увидел, как Бернд вышел из своего магазина и с видом знатока стал рассматривать хромированные выхлопные трубы. Водительская дверца открылась, из машины выбрался водитель в белой рубашке. Бернд пожал ему руку. Вдвоем мужчины стали ходить вокруг автомобиля, с нежностью его разглядывая. Водитель что-то объяснял Бернду, тот кивал. Когда Хартунг наконец управился, те двое стояли над двигателем, открыв капот.

— Эй, Миха, представляешь, ты поедешь к президенту на машине с двенадцатицилиндровым двигателем с турбонаддувом, — сказал Бернд.

— Да, здорово, — сказал Хартунг. — Мы уже можем ехать?

— Еще минутку, этот любезный господин собирался показать мне генератор.

Хартунг ждал. На третьем этаже дома напротив открылось окно, откуда ему помахала Беата:

— Удачи, Михаэль! Не забывай, маленький бокал — для вина, большой — для воды!

Хартунг помахал ей в ответ и обрадовался, когда они наконец тронулись. За тонированными стеклами проносились дома его района, которые вдруг показались ему чужими и далекими. Он откинулся на мягкую спинку, провел рукой по кожаной обивке сиденья. Неудивительно, подумал он, что, когда слишком часто ездишь на таких машинах, теряешь связь с окружающим миром. Здесь было так спокойно и тихо, так душисто и амортизированно. Водитель указал на встроенный в центральную консоль мини-бар:

— Виски, шампанское, что вам угодно.

Хартунг с благодарностью отказался. Ему хотелось насладиться моментом, когда ничего не происходит, когда не надо ничего делать и ничего говорить. Прямо как раньше. Хотя его новая жизнь длилась не более четырех недель, они казались ему вечностью. При этом ему не на что было жаловаться, разве только на то, что все случилось так внезапно. Что в его новом распорядке почти не осталось места для старой жизни.

Иногда, просыпаясь утром, он ненадолго забывал обо всем, что произошло. Или спрашивал себя, не приснилось ли ему это. Но не позже девяти звонил Ландман обсудить расписание на день и новые предложения. Со среды по пятницу он все время проводил с Лэндманом из-за интервью для своей биографической книги, которая должна была выйти в ближайшее время. Издательство из Гамбурга уже готовило для него тур по городам Германии. Параллельно велись переговоры с кинопродюсером, который запланировал снять шестисерийный телевизионный фильм под рабочим названием «Поезд к свободе», поэтому Хартунгу приходилось как минимум раз в неделю встречаться с режиссером, который работал над сценарием.

Беата настаивала, чтобы Хартунг думал о себе, а не плясал под дудку Ландмана и чтобы иногда говорил «нет». «Ты главный герой, тебе и решать, чему быть», — говорила Беата. И, конечно, была права. С другой стороны, Ландман оказался очень надежным и ценным партнером. У Хартунга не было ощущения, что тот его использует. Конечно, Ландман на нем зарабатывал, но сам Хартунг зарабатывал еще больше. Это была, как говорили в ГДР, взаимовыгодная сделка.

Порой Хартунг забывал, что за всем этим стояла ложь. Хотя старался избегать этого слова даже в мыслях, поскольку оно казалось ему слишком надуманным и чересчур негативным. Все же его случай был намного сложнее, он предпочитал называть это «моя правда». Этот термин казался ему подходящим: может, эвфемизмом, но верным по своей сути. Потому что правды как таковой вообще не существовало. Каждый видел то, что хотел видеть, и понимал все так, как хотел понимать. Жизнь — игра воспоминаний и забвений.

Он уже так часто рассказывал свою историю, разбивая ее на множество деталей и образов, что некоторые из них стали казаться ему реальнее угасающих воспоминаний о том, что было «его правдой» еще месяц назад. К тому же всегда говорят, что судить человека нужно не по словам, а по поступкам. Ну так вот, его поступок заключался в том, что он заблокировал стрелку, благодаря чему сто двадцать семь человек нашли путь к свободе. Это факт, поэтому для угрызений совести не было ровным счетом никаких причин.

Так ему это виделось.

Но иногда в голову Хартунга закрадывалось и другое видение. Когда он не мог заснуть или только что проснулся, когда круг красивых аргументов, который он выстроил вокруг себя, как телохранителей, на мгновение размыкался. Тогда чувство вины уже невозможно было стереть. И к нему снова приходило осознание того, о чем он никогда не забывал.

Черный лимузин свернул на освещенную дорожку к дворцу, охранник отдал честь проезжающему мимо Хартунгу. У главного входа служащий во фраке открыл дверцу автомобиля и сопроводил Хартунга по красной ковровой дорожке в фойе. Хартунг шел по светлому мраморному полу, и его шаги отдавались гулким эхом. Что самое удивительное, он совсем не волновался.

Две недели назад, когда Ландман сообщил, что федеральный президент приглашает его на частный ужин во дворец Бельвю, только от мысли о том, что он будет сидеть за одним столом с таким важным человеком, у Хартунга учащался пульс. «О чем мне с ним говорить? — спросил он Ландмана. — Да еще есть придется как-то элегантно».

Ландман заверил, что он может вести себя расслабленно, потому что никто и не ожидает от него знания этикета и владения искусством непринужденной светской беседы. Именно потому его и пригласили: он был другим. «Можешь делать там все что пожелаешь, Михаэль, — сказал Ландман. — Есть вероятность, что встреча с тобой станет самым интересным событием в графике президента на этот месяц. Он будет тебе благодарен уже за одно это».

Беата все же объяснила ему основные правила поведения за столом. Что салфетку нужно класть на колени. Что, когда по бокам тарелки лежит несколько ножей и вилок, начинать нужно с крайних, последовательно двигаясь к тарелке. Не брать тарелку у официанта из рук и не протягивать ему бокал. Маленький бокал предназначен для вина, а большой — для воды.

Они даже провели генеральную репетицию на прошлой неделе. Беата устроила настоящий прием в своей квартире, готовила, сервировала стол красивой посудой с золотой каймой. При этом Хартунг узнал, что Беата на самом деле была из состоятельной семьи предпринимателей и в их среде считалась отступницей, потому что жила на съемной квартире и была наемной работницей. «Если бы я осталась в Гельзенкирхене, то сейчас, вероятно, была бы уже замужем за отпрыском какой-нибудь другой семьи предпринимателей и вела бы смертельно скучную жизнь в загородной вилле с ухоженным садом», — сказала она. И у Хартунга сразу возник вопрос: неужели жизнь сорокалетней незамужней женщины в берлинском Пренцлауэр-Берге была лучше? Но он оставил его при себе.

Они провели чудесный вечер вдвоем. Вот только она то и дело заговаривала о его героическом прошлом, чем ставила в затруднительное положение, потому что хотела знать детали, о которых не спрашивал еще ни один журналист. Что он рассказывал родителям, когда вышел из тюрьмы? Как он до сих пор может помнить, что предохранительный болт сломался именно в два двадцать семь? Хорошие, логичные вопросы, на которые у него не было хороших, логичных ответов. Нужно было говорить расплывчато, но убедительно. В какой-то момент ему даже показалось, будто Беата видит его насквозь, хотя по ее виду нельзя было так сказать, что успокоило Хартунга. В то же время в глубине души ему хотелось, чтобы она раскусила его ложь.

Он чувствовал потребность в ком-то, с кем можно поделиться своими тайнами. Тайнами, число которых росло с каждым днем. Он хотел, чтобы рядом был кто-то, кого не нужно опасаться. Конечно, у него был Ландман, который, в принципе, знал всю историю, но и с ним он не мог говорить откровенно о «небольших искажениях», как они хитро называли истории, многие из которых были целиком выдуманы. Между ними возникло нечто вроде негласного соглашения, что, даже находясь наедине, они не отклонялись от официальной версии. Как будто выдумка станет реальностью, если почаще ее повторять.

Мужчина во фраке привел Хартунга в зал с зеркальными стенами. У зажженного камина стояло два дивана.

— Господин президент прибудет с минуты на минуту, — сообщил мужчина и указал на один из диванов.

Хартунг сел и тут же вскочил: в зал вошел президент, полноватый мужчина с эспаньолкой и галстуком-бабочкой. Президент с улыбкой поспешил к Хартунгу, протянул ему руку и сказал:

— Наконец-то и я познакомлюсь с человеком, о котором говорит вся страна!

Хартунг покраснел.

— Наш герой еще краснеет. Отважный и скромный. В наше время такое сочетание на вес золота!

Президент, который вживую оказался намного ниже, чем выглядел по телевизору, тяжело дыша, рухнул на диван. По бокам от него сели ассистентка, опрятная дама в желтых очках, и пресс-секретарь, словно тень повторявший движения начальника. Рядом с Хартунгом устроился седой господин, представившийся министром внутренних дел при ведомстве федерального президента. Мужчина во фраке подал сухое игристое с земли Рейнланд-Пфальц, и они подняли бокалы за встречу.

— Все очень хотели познакомиться с вами, господин Хартунг, и мы рады, что вы посетили нас! — торжественно сказал президент, как будто Хартунг был папой или лидером китайского государства.

— Это большая честь для меня, — пролепетал Хартунг.

— Оставим формальности. Знаете, я рос в семье железнодорожников. Мой отец сорок лет ремонтировал тепловозы в бохумском депо, дед был путевым обходчиком в Нойсе. Мы с вами почти коллеги, Хартунг! Это одна из причин, по которой вы мне сразу понравились. Железнодорожники — люди не слова, а дела, я прав?

— Ну, вообще-то я уже давно не работаю на железной дороге…

— Знаю, знаю, у вас видеотека. Если честно, я и не думал, что в наше время они еще существуют. Хотя, говорят, виниловые пластинки и даже кассеты снова пользуются спросом у молодежи.

— Да уж, думаю, это ностальгия по прошлому.

Президент внимательно посмотрел на него:

— Да, интересно. Как вы думаете, откуда взялась эта ностальгия?

Хартунг помедлил с ответом: ему казалось странным обсуждать с главой государства виниловые пластинки и ностальгию. С другой стороны, он часто об этом размышлял, уж точно чаще, чем о европейской политике Германии.

— У меня есть подозрение, что чем прогрессивнее и сложнее становится мир, тем больше людям хочется вернуться к прежней, простой жизни. Моя соседка Беата, например, делает дыхательную гимнастику в лесу и смотрит только мелодрамы, которым не меньше тридцати лет, потому что, по ее словам, любовь в то время была намного красивее.

— Верно! — воскликнул президент. — Любовь тогда была красивее, по крайней мере в кино. Представьте себе, мои внуки смотрят «Бум» с Софи Марсо, который я смотрел еще в молодости.

— А кто не смотрел? Софи Марсо… Я, наверное, пересмотрел все фильмы с ней. Она же просто…

— Бомба, — сказал президент с мечтательной улыбкой.

Его ассистентка раздраженно закатила глаза.

— Какой ваш любимый фильм, господин Хартунг?

— Сложный вопрос для владельца видеотеки. Это все равно что спросить отца, какую из дочерей он любит сильнее. — Хартунг на мгновение задумался. — Хотите честный ответ?

— Непременно!

— «Жандарм из Сен-Тропе».

— Не может быть! — воскликнул президент. — Это же один из моих самых любимых фильмов. Луи де Фюнес, этот народный комедиант, для франкогерманской дружбы сделал чуть ли не больше, чем все министры иностранных дел, вместе взятые.

Хартунг не верил своим ушам. Они с президентом оказались родственными душами! Такого от этого вечера во дворце Бельвю он совсем не ожидал.

— Дорогой Хартунг, наш разговор только укрепил мою уверенность в одной мысли, которая возникла у меня при просмотре ток-шоу с вашим участием. Как вы знаете, в этом году мы отмечаем тридцать лет со дня падения Стены. Но кажется, будто никому этот праздник не нужен. Все жалуются, люди разочарованы, подавлены, злы. Мы забыли, какой подарок преподнесла нам история, снова объединив нас, немцев, после стольких лет разделения. Подумать только, Хартунг, как же нам повезло! Но никто этого не видит и не чувствует. Людям не хватает любопытства, вдохновения, а прежде всего — примеров для подражания. И тут, Хартунг, появляетесь вы!

— Что?

— Давайте я вам объясню. Я увидел вас по телевизору, и вы захватили мое внимание, вы затронули мою душу, в конце я чуть было не заплакал. Можете спросить у моей жены, она подтвердит. В истории вашей жизни, дорогой мой Хартунг, есть все, чего нам так не хватает сегодня: сила духа отбросить все кажущиеся непреодолимыми препятствия; стремление к свободе; вера в любовь. Нам нужны такие герои, нам нужны такие истории. Заразите нас своим примером, Хартунг!

— Хорошо, но как вы себе это представляете?

— Все должно остаться строго между нами, господин Хартунг, — сказал президент, его ассистентка кивнула, а пресс-секретарь приготовил блокнот. — Наша проблема состоит в том, что все тридцать лет на виду были одни и те же восточногерманские проходимцы. Все эти священники, физики и молекулярные биологи, ставшие тогда лицами мирной революции. И не поймите меня неправильно, господин Хартунг, но, по-моему, лица не самые приятные.

Ассистентка хихикнула, седой министр одобрительно хмыкнул. Хартунг глотнул игристого вина.

— Не хочу умалять достижений этих людей, но они, на мой взгляд, не лучшим образом представляют восточногерманский вопрос. Нам нужна новая энергия, нам нужны незаезженные герои. И вот мое конкретное предложение: готовы ли вы, дорогой господин Хартунг, выступить с речью в немецком бундестаге на официальной церемонии, посвященной юбилею падения Стены?

Хартунг, который только-только полностью расслабился, вздрогнул. Выступление в бундестаге? От одной этой мысли у него пересохло в горле.

— Только вообразите, — сказал президент, — помимо депутатов и министров, будут, конечно же, и представители бывших стран — участниц коалиции. Президент Франции, возможно, лично посетит церемонию. Горбачева тоже пригласили. А потом, господин Хартунг, к трибуне выйдете вы, железнодорожник из Восточного Берлина с отменным вкусом в области кино. Вся Германия будет слушать вас. Ах, да что там, вся мировая общественность! Мой дорогой Михаэль, ухватитесь за полу пальто мировой истории!

Хартунг потерял дар речи, он чувствовал, что все зашло слишком далеко. До сих пор все это было игрой, рискованной, но игрой. Вот только одно дело — появиться в развлекательной программе с Катариной Витт, совсем другое — выступать на международной сцене вместе с французским президентом и Горбачевым. Он не мог взять на себя такую ответственность, не имел права так, обманом, пролезть в мировую историю. И что будет, если однажды его обман раскроют? Так ли уж незначительны были искажения правды? Он опозорит не только себя, но и всю страну.

— Понимаю, — сказал президент, — вас немного шокировало мое предложение, ведь это такая большая ответственность. Но подумайте о том, какое воздействие это окажет: простой восточногерманский мужчина возьмет слово и поставит на место всех тех, кто утверждает, что простые люди, в особенности восточные немцы, так и не были услышаны. Вы станете живым доказательством подлинности и прозрачности нашей демократии.

— Это нисколько не снижает давления ответственности, — сказал Хартунг, к которому вернулся дар речи. — Это огромная честь для меня, господин президент, но, боюсь, я не смогу этого сделать. Я не выдержу нервного напряжения, да и не знаю, что мне там говорить.

— Расскажите о себе. Я всегда рассказываю людям о себе, сыне рабочего из Бохума, вступившем в СДПГ без аттестата о среднем образовании, а теперь заседающем во дворце Бельвю в качестве главы государства. Мне кажется, подобные истории говорят о нашей стране больше всяких абстрактных социологических исследований.

— У меня тоже нет аттестата, и это, безусловно, стало причиной того, что сейчас я работаю в почти разорившейся видеотеке. Не думаю, что могу служить примером для подражания.

— Вы проявили смелость в нужный момент!

— С тех пор прошло уже тридцать шесть лет, и я был не смелым, а влюбленным.

— Но это одно и то же, Хартунг! Нужно иметь смелость, чтобы так влюбиться!

Хартунг глубоко вздохнул:

— А что, если я на самом деле никакой не герой?

Что, если все это просто… недоразумение? Президент доброжелательно улыбнулся:

— Только истинные герои могут задаваться такими вопросами, или, как сказал бы Гёте: «Истинное величие начинается с понимания собственного ничтожества». Это мне в вас и нравится, господин Хартунг. Ваша честность.

Хартунг одним глотком осушил бокал.

— Но что, если… если на самом деле я ничего такого не хотел, что, если я просто оказался в нужное время в нужном месте?

— Тогда я бы сказал: добро пожаловать в клуб.

Покажите мне героя, который появился не по воле случая, который точно знал, что делает. — Президент встал и утешающе положил руку на плечо Хартунга: — Я понимаю, что все это очень пугает вас, но дайте себе время свыкнуться с этой мыслью. Человек привыкает ко многому, знаете ли. Ваши дети и внуки будут рассказывать об этом выступлении, поверьте мне.

Президент провел Хартунга через зал Лангганса. — А вы знали, что это единственный зал во дворце, который после войны был восстановлен в своем первоначальном виде?

Хартунг следовал за президентом по скрипучему паркету. Он был растерян и не знал, стоит ли радоваться тому, что здесь никто ни капли не усомнился в его героизме.

Они сели за празднично накрытый стол, президент рассказал, что его супруга вывихнула лодыжку, из-за чего не смогла присутствовать на этом вечере. Бокалы наполнили красным вином, и Хартунг заметил, что они в самом деле меньше стоявших рядом бокалов для воды. Президент произнес тост: «За скромных героев и за любовь», при этом подмигнув Хартунгу. А тот тем временем снова расслабился.

Они говорили о красоте отреставрированных восточногерманских городов, о том, сколько денег ушло на гранитные камни и брусчатку. Президент рассказал о пешеходной зоне в Бохуме, которую считал самой уродливой в мире.

— Каждый день я молюсь, чтобы никто из моих земляков не заехал в Лейпциг, Дрезден или Шверин и не увидел, какой рай мы там отстроили. При этом кажется, что жители Лейпцига, Дрездена и Шверина скорее недовольны немецким единством. Можете вы это как-то объяснить, господин Хартунг?

— Полагаю, красивых мощеных тротуаров недостаточно, чтобы сделать человека счастливым. Особенно если ему постоянно твердят, что он должен быть за все это благодарен.

— Но что же тогда сделать, чтобы осчастливить восточного немца?

— Тут как в фильме о любви, — сказал Хартунг, — все дело в чувстве. Чувстве, что тебя принимают. Чувстве единства. Может быть, стоит начать с того, чтобы больше не говорить о восточных и западных немцах. Ну вот какое отношение житель Гамбурга имеет к жителю Верхней Баварии? А мекленбуржец к саксонцу? Пора перестать обвинять и поучать друг друга. Гораздо важнее осознать, например, что все мы когда-то были влюблены в Софи Марсо.

Президент с улыбкой поднял бокал:

— Выпьем за нее. За Софи Марсо, богиню немецкого единства!

Когда подали второе блюдо — медальоны из шорфхайдской оленины с капустой и рагу из белых грибов, — президент снова поднял бокал «за нашего гостя и, надеюсь, будущего оратора в бундестаге!» И на этот раз Хартунг не стал отнекиваться, а молча поднял свой бокал в ответ, отчего седой министр внутренних дел впервые за вечер нерешительно заговорил:

— Кхм, думаю, это замечательная идея — дать господину Хартунгу выступить на церемонии, но просто хочу напомнить, что у нас уже запланировано выступление восточногерманского правозащитника.

— Ах, да? Кого же это? — спросил президент с явным недовольством.

— Гаральда Вишневского, председателя фонда «Против забвения». Несколько месяцев назад его кандидатуру предложила канцелярия, — сказал министр внутренних дел.

— Вишневский, Вишневский… ах, он… как раз один из тех… Господин Хартунг, сейчас серьезно — строго между нами, ладно? Но не может же канцлер бесконечно продвигать своих старых революционных дружков. Этот Вишневский — он же уже произносил речь на двадцатилетие, разве нет?

— Нет, то был Горбачев, — сказал министр.

— Ладно, уточню этот вопрос. А вы, дорогой гос подин Хартунг, вы подумайте на досуге о моем предложении. Уверен, вы не упустите такую возможность.

Когда через час Хартунг ехал домой на черном лимузине, удобно развалившись на кожаном сиденье, с двойным виски из президентского минибара, ему пришло эсэмэс с незнакомого номера: «Дорогой Михаэль Хартунг, не знаю, помните ли вы меня, я та женщина, которая недавно нагрянула в вашу видеотеку. Женщина, чью жизнь вы изменили. Я бы хотела увидеться с вами снова. Паула».

Теперь Хартунг окончательно убедился, что оставаться героем было правильным решением.

14

Хольгер Рёсляйн, начальник Центра документации неправового государства ГДР, сидел в своем кабинете на улице Глинки в центре Берлина и смотрел ютьюб-канал Ивонн Каттерфельд. Не потому, что он считал Ивонн Каттерфельд представительницей неправового ГДР, а потому, что хотел выучить тю-рингский. Певица, родившаяся в Эрфурте и обычно говорившая на литературном немецком языке, записала видео, в котором рассказала об особенностях своего родного диалекта. «Мы произносим „п“ как „б“, — объясняла Ивонн в своем видео. — Окончание — тихь у нас превращается в — ч. А „е“ и „э“ меняем местами. Получается, например: „Ета бублика тибе доконаить*. А теперь повторим это предложение три раза».

— Ета бублика тибе доконаить. Ета бублика тибе доконаить. Ета бублика тибе доконаить, — бормотал Хольгер. Ему казалось, что он уже весьма преуспел. Он давно мечтал говорить на тюрингском, только не знал, как к нему подступиться. Специальных тюрингских языковых школ не было. По крайней мере, в Берлине. Поэтому он был счастлив, открыв для себя две недели назад обучающие видео от Ивонн. Всякий раз, когда он слышал ее речь, его охватывало теплое, не поддающееся описанию чувство, частично объяснимое легкой влюбленностью в свою новую учительницу. Но главное, что он чувствовал давно утерянную связь.

Хольгер Рёсляйн был уроженцем Тюрингии. Он родился в Айзенахе в 1951 году. Его отец владел заводом по изготовлению винтов, основанным еще его дедом. Неподалеку от завода, на холме у реки, дед построил семейный особняк — похожее на замок здание, окруженное парком.

Когда Хольгеру было три года, родители вместе с ним бежали на запад. Отец больше не мог выносить того, как с ним обращались «чертовы коммунисты». После войны у них отобрали все: сперва автомобиль, потом завод, а следом и особняк. К тому же отец отсидел в тюрьме за то, что винты с его завода во время войны использовались для танков вермахта. И ненастной октябрьской ночью они всей семьей прошли двадцать километров до границы, которую без происшествий пересекли при помощи одного контрабандиста.

Они поселились в Нюрнберге; там отец занялся торговлей скобяными изделиями, и дела его шли неплохо, однако их семья так и не приблизилась к уровню жизни, который был в Айзенахе. Сколько Хольгер Рёсляйн себя помнил, родители тосковали по Айзенаху. Жизнь, которую они там вели, с каждым годом, с каждым десятилетием становилась в их воспоминаниях все чудеснее. Что опять же только разжигало ненависть к «чертовым коммунистам» и отравляло отцу любую радость.

Сам Хольгер Рёсляйн не помнил Айзенаха, тюрингский рай жил в его сознании только благодаря рассказам родителей. Когда отца не было дома, мать показывала ему пожелтевшие фотографии особняка и прибрежных лугов, на которых она выгуливала Бальдо, их бельгийскую овчарку. Отец не должен был знать об этих ностальгических фотовечерах, потому что воспоминания его страшно злили. Хольгер помнил багровое лицо отца с выпученными глазами, когда тот однажды кричал при нем. «Он злится, потому что не может позволить себе грустить», — как-то раз сказала ему мать.

Гнев и тоска, связанные с тем местом по другую сторону границы, определенным образом повлияли на жизнь Хольгера. Чем старше он становился, тем сильнее ненавидел «чертовых коммунистов», отнявших у него не только родину, но и семейный покой.

Телефон Рёсляйна зазвонил, вернув его в реальность. Видеоролик с Ивонн Каттерфельд все еще продолжался на экране компьютера. Она говорила: «Боезия и еротика — ет уж извэчная любовная ба-рочка». Звонила секретарша, у нее на линии был правозащитник Гаральд Вишневский, которому срочно понадобилось поговорить с Хольгером.

— Не сейчас! — рявкнул он в трубку. — Я занят важным делом, скажите Вишневскому, пусть перезвонит через полчаса.

Рёсляйн отмотал часть видео, которую пропустил, и трижды повторил за Ивонн: «Боезия и еротика — ет уж извэчная любовная барочка». И снова на душе у него потеплело. Вот уж точно, волшебство тюрингской речи.

Все эти годы в нюрнбергской эмиграции Хольгеру разрешалось говорить исключительно на литературном немецком, потому что, по словам отца, пути назад уже не было. Даже мать пыталась изба виться от диалекта, и все же в ее голосе всегда сохранялась мягкая, нежная мелодичность, ненавязчивая любовность, свойственная, наверное, лишь уроженцам Тюрингии. Хольгер почти не виделся с матерью, с тех пор как родители разошлись, потому что она больше не могла выносить уныние мужа и переехала в другой город с другим мужчиной. Сына она с собой не взяла, полагая, что отца нельзя оставлять одного. Хольгеру тогда было четырнадцать лет. После развода отец стал еще менее разговорчивым, а если и говорил, то, как правило, всего одну фразу: «Теперь чертовы коммунисты забрали у меня и жену!»

Позже Хольгер Рёсляйн пошел изучать историю: ему хотелось разобраться, как получилось, что это неправовое государство разрушило его семью. Он стал специалистом по ГДР, экспертом по диктатурам. Он прочитал все об этой стране, но ни разу там не бывал — боялся, а еще не хотел расстраивать отца, который всегда предостерегал его от поездок на ту сторону. Ему и не нужно было туда ехать, он и без того понял все об этой стране. Среди коллег-историков его считали консервативным приверженцем жесткой линии. Но они-то не знали, они-то понятия не имели, как коммунисты разрушали жизни, как отравляли своим ядом все хорошее.

Когда Стена пала, Хольгер Рёсляйн долго не раздумывал, он знал, что его долг — помочь свергнуть диктатуру и пересажать всех чертовых коммунистов. Так возник Центр документации неправового государства ГДР. Рёсляйн ходил по архивам, собирал материалы — не только документы Штази, но и партийные досье, тюремные и судебные протоколы. У него были влиятельные сторонники, которым нравился его радикальный взгляд. Они добивались финансирования центра из федерального бюджета и позволяли распоряжаться кадрами. Разыскная сеть Рёсляйна становилась продуктивнее, он работал не покладая рук, рано поседел, его долговязое худощавое тело постоянно находилось в скрюченном положении, отчего он вскоре стал похож на старого ворона.

Многие опасались его знаний и секретных досье, которые он всегда держал наготове, чтобы в нужный момент обнародовать и уничтожить того или иного неугодного. Поэтому с ним предпочитали советоваться, прежде чем принимать какие-либо кадровые решения. Рёсляйн консультировал правительство, писал экспертные заключения и определял, кто должен входить в попечительские советы мемориальных комплексов, консультативные комитеты музеев, экспертные комиссии конференций министерства культуры и советы фонда политических образовательных учреждений. Он видел своей задачей сохранить память о преступлениях восточногерманской диктатуры. Он боролся со всеми примирителями, ностальгирующими и забывчивыми.

А потом вдруг с ним произошло нечто странное: трансформация, суть которой он сам еще не до конца понимал. Все началось два года назад, когда умер его отец, и даже мать не пришла на похороны. Рёсляйн стоял у незарытой могилы вместе с домработницей, которая последние двадцать лет заботилась об отце. Смотрел, как гроб из светлого бука исчезает под землей, и чувствовал, что настало время возвращаться к своим корням.

Тогда он впервые поехал в Айзенах, прогулялся по берегу реки к особняку, прошел через парк, увидел свою фамилию, темной лепниной по светлому фронтону. Поговорил с людьми, которые рассказали ему о прошлом, отправился в архивы, как всегда, и вскоре обнаружил, что истории, которые рассказывал ему отец, были лишь малой частью правды. В нем росло желание примириться. С прошлым, с Айзенахом, с самим собой. Он больше не испытывал злости, больше не хотел мстить. Он был уставшим бойцом, жаждущим покоя. Уставший боец встал с офисного кресла и оживленно воскликнул:

— Боезия и еротика — ет уж извэчная любовная барочка.

В дверь постучали, Рёсляйн вздрогнул от неожиданности, опустился обратно в кресло, резко захлопнул ноутбук и жестом пригласил Гаральда Вишневского, который нерешительно вошел в кабинет. Выглядел он как-то иначе, заметил Рёсляйн, как будто бы старше. Вероятно, дело было в густой седой бороде, почти доходившей до груди.

— Гаральд, если ты готовишься к конкурсу двои ников Карла Маркса, мой голос однозначно твой, — сказал Рёсляйн.

Вишневский, проигнорировав это замечание, сел на стул напротив Хольгера и грустными глазами посмотрел на него.

— Хольгер, мне звонили из канцелярии, они больше не хотят, чтобы я произносил речь к тридцатилетию падения Стены, меня кинули, — заикаясь, сказал Вишневский.

— Так, давай-ка помедленнее, Гаральд, что случилось?

— Я не знаю. Они сказали, им нужны свежие лица, новые истории, чтобы оживить память о мирной революции. Что это вообще значит? Тридцать лет я задницу рву за демократию, борюсь с забвением, и тут вдруг я им больше не подхожу!

— Ты уже отправлял им текст своей речи?

— Нет, речь, вообще-то, еще не готова. Не хватает пары мелочей. Я собирался начать с фразы: «Дамы и господа, прошлое — это всегда и будущее», но потом задумался, а что, если сказать по-другому, то есть, отталкиваясь от будущего, заново найти прошлое… А впрочем, это уже и не важно, меня забраковали, выкинули, как старый ботинок. Говорю тебе, жертва однажды — жертва всегда…

— Ну не преувеличивай, Гаральд, ты же знаешь, как бывает. Скорее всего, с тобой это решение никак не связано. Я тебе не говорил, потому как скромность мне не позволяет хвалиться, но я сделал все, чтобы продвинуть твою кандидатуру. Изначально канцелярия хотела, чтобы речь произиосила женщина.

— Женщина?

— Да. Они считают, что мягкую, ненасильствен ную революцию, идущую из людских сердец, лучше представит именно женщина.

— С каких это пор наша революция вышла из сердец? У нас были конкретные цели…

— Я знаю, Гаральд, я то же самое им сказал, но в наше время много внимания уделяется гендерному вопросу, мол, не все же мужчинам быть в первых рядах.

— Назови-ка мне хоть одну женщину, сыгравшую роль в то время. Ты не вспомнишь ни одной, кроме, возможно, Бербель Болей, да и та больше раздражала. Поверь, если бы тогда наша революция была женской, она бы вообще не осуществилась!

— Я-то с тобой согласен, но сегодня подобные мысли лучше не озвучивать.

— Прямо как раньше, тогда тоже о многом приходилось молчать, — прошипел Вишневский. — Мне иногда кажется, что все возвращается, все эти запреты на другое мнение. Зачем мы тогда выходили на улицу? За свободу думать и говорить, о чем хочется!

— Именно так. Но скажи, Гаральд, кто же теперь будет произносить речь?

— Тот олух из видеотеки, который направил поезд на запад. Они только-только о нем узнали и считают крутым, он ведь такой незаезженный, такой интересный…

— Да-да, читал о нем на днях. Интересная исто-риядо есть, не пойми меня неправильно, твоя история не менее интересна, но…

— Но ты ее уже слышал, знаю!

— Гаральд, ну не сердись, я тоже считаю, что это безобразие — так с тобой поступить. В конце концов, это же я тебя рекомендовал. И я обещаю разобраться. А что говорят остальные? Кто-нибудь знаком с этим, как там его зовут?

— Михаэль Хартунг. И никто никогда о нем не слышал. Похоже, сам он не хотел публичности, но его откопал один журналист из «Факта». И этот человек получил больше внимания прессы, чем все правозащитники, вместе взятые, за последние десять лет. Все потому, что он действовал ради любви, представляешь? Как в каком-то дешевом романчике!

— Любовь и алчность, — сказал Рёсляйн.

— Что?

— Главные движущие силы человечества. Ваша революция ведь тоже не исключение. Или ты всерьез думаешь, что подавляющее большинство твоих дорогих соотечественников боролось за свободу? Они хотели «левайсы» и «Опель-Корсу».

— У нас в мирном кружке…

— Знаю, у вас были другие цели. Но сколько людей вас поддерживало, мы увидели на первых свободных выборах в Народную палату. Сколько вы там набрали? Две целых девять десятых процента?

Вишневский растерянно молчал.

— Хольгер, можем ли мы с этим что-то сделать? Если так и дальше пойдет, скоро от нашей прекрасной культуры памяти ничего не останется.

Рёсляйн задумался. Конечно, Вишневский был прав. Странно, что какой-то тип, о котором никто раньше не слышал, в одночасье стал лицом восточногерманского сопротивления. С точки зрения политики памяти, этот герой возник в крайне неудачное время, размышлял Рёсляйн, который столько лет помогал последовательно выстраивать исторический образ ГДР. Конечно, этот образ не был идеальным, всегда находилось что подправить. Рёсляйна также не раз критиковали за то, что этот образ чересчур схематичный. Однако он был убежден, что чем проще и однозначнее картина прошлого, тем легче ее донести до сознания. Что толку людям от истории, которая стала настолько сложной, что они едва ли могут ее понять. Главное-то в любом случае — мораль, которую они извлекут. Какой урок вынесут из развала преступной системы. Больше никакого коммунизма! Вот и все, что люди должны уяснить.

Как дипломированный историк Рёсляйн ясно понимал, что наличие хорошего героя облегчает донесение истории. Но такой герой должен созреть, ему необходима достаточная доля харизмы и, что самое главное, по-настоящему хорошая история. У поляков был работник судоверфи Лех Валенса, у чехов — писатель Вацлав Гавел. У восточных немцев не было никого. А если и появлялся кто-то, кто мог бы стать героем восточногерманской революции, вскоре находили его досье Штази.

С годами Рёсляйн пришел к выводу, что восточные немцы не обладали талантом к героизму. Они были слишком скромны, слишком наивны и честны. Им просто не хватало амбиций, нарциссизма и легкости. Восточногерманские революционеры были коллективистами, предпочитали совещания и не доверяли индивидуалистам.

Нда, думал Рёсляйн, одно вытекает из другого. Совершенно логично, что без убедительного героя будут сложности даже с ключевыми историческими моментами. Всем знаком образ красноречивого Дантона, призывавшего к штурму парижской Бастилии. Всем знакомо изображение Ленина перед только что взятым Зимним дворцом в Петербурге, когда выстрел крейсера «Аврора» возвестил начало русской революции. И, конечно, всем известна фотография Фиделя Кастро и Че Гевары в джунглях, сразу после того, как они достигли кубинского побережья на яхте под названием «Гранма».

Единственным историческим восточногерманским соло осени 1989 года, которое приходило на ум Рёсляйну, была пресс-конференция, на которой Гюнтер Шабовски в сером костюме робко пробормотал себе под нос: «Насколько мне известно — сейчас, безотлагательно». При этом Шабовски не был революционером и не понимал, что делает. И уж точно Шабовски не был героем.

Такой вопиющий дефицит восточногерманских героев и героических историй, естественно, дал дорогу всяким проходимцам, взять хотя бы этого появившегося из ниоткуда владельца видеотеки с его, надо признать, весьма неплохой историей любви. Больше всего Хольгера Рёсляйна раздражал тот факт, что при всей своей компетенции он упустил такого героя. Могли вообще быть героем кто-то, кого он не знал?

Рёсляйн смотрел на сидевшего перед ним Вишневского, бородатого и такого жалкого. И хотя он всегда поощрял Вишневского и даже симпатизировал ему, в эту минуту почувствовал глубокое презрение к этому человеку. С такими конкурентами, думал Рёсляйн, неудивительно, что этот Хартунг пробился вперед.

— Не волнуйся, Гаральд, я внимательно изучу этого Хартунга. Ты же знаешь, на всех можно что-нибудь найти.

— Спасибо, я знал, что могу на тебя положиться.

После ухода Вишневского Хольгер еще какое-то время просидел неподвижно. Подумывал о том, чтобы досмотреть видео Ивонн Каттерфельд до конца, но настроение уже было не то. Он решил отправиться в архив — проснулся охотничий азарт.

15

Они договорились встретиться у главного входа. Там, где Фридрихштрассе исчезала под мостом городской железной дороги, где в темноте эхом отдавался грохот трамваев и гул проезжающих машин. Где все немного напоминало о прошлом, даже смешанный запах выхлопных газов, жареных колбасок и мочи. Хартунг давно здесь не бывал, это Паула, фамилии которой он до сих пор не знал, предложила место встречи. «Там, где все закончилось», — сказала она по телефону. «Или где все началось», — ответил он. После чего оба некоторое время молчали.

Хартунг волновался, сам не зная — из-за места встречи или из-за Паулы. Он пытался вспомнить ее лицо, но не мог. Перед глазами были только шелковистые волосы, светлый джемпер и тонкие пальцы. С тех пор как она внезапно появилась в видеопрокате, не прошло и недели, и, конечно, он потом пару раз вспоминал о ней, но и не думал, что она действительно позвонит.

Хотя этот звонок ни в коем случае не следовало ложно истолковывать. Скорее всего, она хотела видеть не его, а дежурного работника рейхсбана, изменившего ее жизнь в июле 1983 года. Это историческое следопытство, ностальгия, твердил себе Хартунг. Не более того.

Он увидел ее издалека — на ней было темносинее шерстяное пальто и черные сапоги на высоких каблуках. Она выглядела безупречно, и чем ближе подходила, тем красивее казалась. Хартунг старался держаться непринужденно.

— Ну здравствуйте вам, — сказал он и тут же захотел дать себе пощечину за такое нелепое приветствие.

— Я бы не отказалась от чашечки кофе, — сказала она.

— Конечно, кофе отличная идея, — сказал Хартунг.

Они поднялись по ступенькам в вестибюль вокзала и пошли вдоль освещенных витрин.

— Раньше здесь были туалеты, — сказал Хартунг и подумал, что это уже вторая глупая фраза за две минуты.

Но Паула, кажется, совсем его не слушала, она шла, озираясь по сторонам.

— С тех пор я ни разу не была на этой станции, даже проездом, — призналась она.

— Почему же? — спросил Хартунг.

— Отец внушил мне, что нельзя ездить на восток. Поговаривали, что здесь перехватывали людей, сбежавших из ГДР, и волокли в какой-то туннель. Это настолько отложилось в моем сознании, что я больше ни разу сюда не приезжала.

— Даже потом, после падения Стены?

Паула покачала головой:

— Знаю, звучит безумно, но этот вокзал всегда был для меня каким-то зловещим местом. Как будто здесь меня снова могло перекинуть из одной жизни в другую без моего желания.

— Почему же тогда вы захотели встретиться именно здесь?

Она подумала немного.

— Наверное, вы разрушили мой страх. Поскольку теперь я знаю, что наш поезд поехал на запад неслучайно, знаю всю предысторию, никакой тайны больше нет. И все же находиться здесь странно. Но я вам за это благодарна.

— А как ваши родители? Они решились вернуться сюда?

— Родители умерли в прошлом году. Сперва отец, а через семь месяцев мать. Мама была еще вполне здорова, просто не хотела продолжать жить одна.

— Мне очень жаль.

— После побега родители полностью зациклились друг на друге. Даже меня к себе толком не подпускали. Говорили, что желают мне лучшего и не хотят запирать в семейной тюрьме, что я должна быть свободной и стряхнуть с себя прошлое.

— Но вам это не помогло?

— Нет. Я чувствовала себя брошенной. Меня выгнали из ГДР, выгнали из семьи… О боже, господин Хартунг, мы еще даже не выпили кофе, а я уже загрузила вас своими проблемами.

— Это честь для меня.

— Знаете, из вас вышел бы хороший психотерапевт.

— Не думаю. Простите, что спросил об этом, наверное, это слишком личное.

— Так и есть, но почему-то мне легко с вами об этом говорить. Наверное, все дело в том, что вы сами открыты и не обходите стороной горькую правду. Мужчины редко бывают настолько честны в своих чувствах.

— Ну… не знаю, так ли это. Но мне нравится вас слушать. Очень нравится.

Она улыбнулась и отвела взгляд.

— У меня к вам две просьбы, — сказала она. — Давайте перейдем на «ты»? И не мог бы ты меня обнять?

Хартунг растерялся.

— Я… тебя?

— Да, если можно.

Хартунг обнял ее и осторожно прижал к себе. Она попыталась положить голову ему на плечо, но не доставала, поэтому он опустил левое плечо чуть ниже. Так они и стояли, два незнакомца, в объятиях друг друга. У Хартунга из-за скрюченной позы уже свело плечо. Но он не смел шевельнуться, боялся испортить момент. Боль в плече усиливалась, и Хартунг стиснул зубы. Наконец Паула оторвалась от него.

— Спасибо, мне стало легче, — сказала она.

И они пошли дальше мимо освещенных витрин. Паула спрашивала, как здесь все выглядело раньше, и Хартунг вспоминал.

В течение трех лет он каждый день приезжал сюда на работу, спускался по лестнице с перрона и через вестибюль шел к служебному входу, который находился слева возле туалетов. Он до сих пор помнил, как неоновый свет отражался в светлой плитке на стене, помнил запах чистящего средства, помнил, что в окошках билетных касс задергивали желтоватые шторки, когда кассы закрывались.

Хартунг огляделся. Вокруг были свежеоблицо-ванные зеленым матовым стеклом стены, новые потолки из полистирольной плитки — вся станция упакована в современную оболочку, в пленку прогресса, под которой исчезло прошлое. Ему было непросто сориентироваться среди множества магазинов и ресторанов быстрого питания. А старых стен, разделявших вокзал на восток и запад, больше не существовало. На столбе висел рекламный плакат с надписью: «Посетите музей ГДР. Окунитесь в жизнь ГДР».

Он привел Паулу в вестибюль, куда прибывали жители запада. Раньше там была дверь из рифленого металла с ручкой только с одной стороны, окруженная ограждениями, за которыми граждане ГДР ждали появления заветных западных гостей. Иногда Хартунг по полчаса стоял у этих ограждений, представляя, как западный гость с большими сумками и шуршащими полиэтиленовыми пакетами идет именно к нему. Представлял, как дома распаковывает ароматный кофе, новые джинсы и леденцы.

Теперь он стоял на месте того вестибюля. Почему не повесили хотя бы маленькую табличку?

Здесь, где когда-то можно было пройти сквозь стену.

Хартунг говорил, а Паула смотрела на него серьезно и сосредоточенно. Он все никак не мог лове рить, что только что обнимал ее. Может быть, она просто нуждалась в утешении? Чувствует ли она сейчас то же напряжение? Хартунг никогда не понимал, чего хотят женщины. На какие знаки можно опираться. Чаще всего он не решался проявлять инициативу, потому что намеки казались ему слишком неочевидными, и только намного позже понимал, до чего все было прозрачно на самом деле.

Была, например, история с одной девушкой, имя которой он, к сожалению, забыл. Очень красивая девушка, насколько он помнил. Они познакомились на вечеринке у друга. Ему было семнадцать или восемнадцать, и он не отводил от нее глаз. В какой-то момент она предложила ему вдвоем пойти на крышу, вид оттуда, дескать, чудесный. Они поднялись по лестнице на чердак, протиснулись через узкий люк и молча стояли на теплом вечернем воздухе. Но тогда он не знал, что делать, может, она в самом деле хотела показать ему вид? Однако никакого вида там, по сути, не было, крыша заканчивалась серым брандмауэром, на который они несколько минут смотрели, судорожно пытаясь придумать, чем разбавить неловкую паузу. Пока наконец не спустились обратно. Хартунгу до сих пор хотелось стукнуть себя за ту историю. Каким идиотом, наверное, она его считала. Но что было, то было.

С Паулой все гораздо запутаннее, потому что не исключено, что она здесь только затем, чтобы избавиться от травмы. Чем больше он думал над этой версией, тем правдоподобнее она ему казалась.

Они поднялись к путям дальнего следования, по которым поезд уехал на запад. Солнце заливало станцию теплым светом сквозь стеклянную крышу. Хартунг вспомнил, как раньше под этой крышей на помостах стояли пограничники с автоматами. Вспомнил стальную стену, отделявшую восточную платформу от двух западных. От нее остался лишь небольшой кусочек, на котором теперь дремали голуби. Все казалось таким естественным, таким мирным, будто никогда и не было иначе.

Они прошли до конца платформы, вдали возвышалась телебашня. Хартунг показал на стрелку, где пути ответвлялись от восточной линии и диагональной рельсовой нитью соединялись с линией дальнего следования.

— Сигнальный ящик номер тридцать восемь, — сказал он, — на этой стрелке вы тогда и свернули.

Паула, проследив за его взглядом, смотрела на блестевшие на солнце рельсы.

— Кстати, зачем ты выдумал ту историю с женщиной, ради которой якобы перевел стрелку? — вдруг спросила Паула, не отрывая взгляд от рельсов.

Хартунг оторопел:

— С чего ты взяла, что я ее выдумал?

— Я адвокат и вижу, когда неопытные в этом деле люди лгут. К тому же эмоциональная логика подводит.

— Что не так?

— Твои чувства непоследовательны. Человек, рискнувший всем, чтобы вывезти на запад любимую женщину, попытается найти ее при первой возможности. Значит, либо ты не любил ее по-настоящему. Либо на самом деле ее не было в том поезде.

Как ни странно, Хартунг совсем не испугался, он держался спокойно.

— Ты права, ее в поезде не было. Двумя годами ранее она вышла замуж за западного берлинца, и тот отвез ее в Нью-Йорк.

— Тебя мучило, что ты не смог осуществить ее мечту?

Не знаю. Может быть.

— Поэтому ты плакал на ток-шоу? Было обидно, что ты ей стал уже неинтересен?

— Из тебя тоже вышел бы неплохой психолог.

— Ах, это просто жизненный опыт. Большинство мужчин плачут о себе. Но если твоей подруги не было в поезде, тогда кого ты отправил на запад?

Хартунг хотел было рассказать Пауле обо всем, но не решился. Такое нельзя делать спонтанно, нужно все тщательно обдумать. Он не знал, можно ли ей доверять. Отвернется ли она от него, когда поймет, что он не может объяснить ее судьбу. Потому что в ту ночь на смене он оказался так же случайно, как и она в поезде. Но одно решение Хартунг в тот момент все же принял: если у них с Паулой сложится, он все ей расскажет.

Он посмотрел на нее, неловко улыбнулся:

— Все просто: тогда я почувствовал, что в поезде едешь ты. Я знал, что мы еще встретимся. Конечно, я и предположить не мог, что это случится через тридцать шесть лет и что ты окажешься такой красивой.

— Михаэль! — смеясь, воскликнула она.

— Сейчас я не могу тебе все рассказать, Паула. Мы слишком мало знакомы. А в деле замешаны и другие люди… все сложно.

Региональный экспресс до Потсдама подошел к станции. Волосы Паулы развевались на ветру. Тормоза заскрипели, Хартунг почувствовал ее руку в своей.

16

Александр Ландман приехал на парковку у тюрьмы на двадцать минут раньше. Перед ним были стены с колючей проволокой, караульные вышки, из-за которых виднелось громоздкое здание с фасадом из желтого клинкерного кирпича и решетками на окнах. Интересно, за каким из них сидит Евгений? Ландман содрогнулся при мысли, что его брат провел здесь пять лет. Он ни разу не посещал его, и на то были причины, однако при виде этих могучих стен они вдруг показались Ландману смехотворно ничтожными.

В любом случае он был рад, что пришел сюда хотя бы сегодня, в день освобождения Евгения. Ландман сомневался, стоит ли идти, конечно, еще и потому, что находился в постоянном стрессе и с трудом нашел время. Но прежде всего он боялся. Евгения, этой встречи, отчужденности, которую он чувствовал, когда думал о старшем брате. Боже, сколько же они не виделись. Он понятия не имел, как Евгений со всем справился. Какой он теперь.

Для родителей Евгений умер в тот день, когда в квартиру вломилась полиция из-за того, что их сыну взбрело в голову хранить наркотики в основании кухонного шкафа. Нашли два килограмма кокаина. В доме родителей, для которых единственным наркотиком была бутылка казахской ра-кии в лыковой оплетке, и то они открывали ее только на семейных торжествах. «Он мне больше не сын, а тебе не брат», — сказал отец сразу после ареста, и Ландман почувствовал его боль, которая была сильнее разочарования.

В детстве они с братом были похожи как две капли воды, только Евгений старше на полтора года. Оба светловолосые, голубоглазые, они единственные из всей сельской школы пробегали шестидесятиметровку меньше чем за девять секунд. Такая скорость, вероятно, объяснялась тем, что им уже в шесть лет приходилось присматривать за отцовским стадом овец. Все лето братья гоняли скот по пастбищам и степям Горного Алтая. Они без устали носились за упрямыми животными, как две пастушьи собаки.

Зимой, когда плоскогорье было покрыто снегом и овцы оставались в овчарне, Александр и Евгений, как и другие дети, ходили в сельскую школу. Одноклассники обзывали их баранами и кричали «бе-е-е-е!», когда мальчики входили в класс. Александр замкнулся и старался не привлекать к себе внимания, в то время как его брат перешел в наступление. Евгений колотил одноклассников до крови, выворачивал им пальцы, кусался. Вскоре над ними уже никто не издевался, а Евгений стал главарем школьных хулиганов. Александр же был братом главаря.

Евгений заставлял свою банду воровать яйца, черешню и клубнику. Однажды они даже разбили ящик для пожертвований в сельской церкви и на эти деньги купили сигарет и водки. Александр наблюдал за всем со стороны. Пока остальные под предводительством его брата слонялись по селу, он сидел в овчарне и читал книги, которые ему дал учитель. Это были легенды Горного Алтая, сказки о благородных юношах и злых горных духах.

Однажды, когда Евгению было двенадцать, а Александру десять, отец объяснил им, что они неслучайно так быстро бегают и неслучайно у них такие светлые волосы и голубые глаза. «Дело в том, что вы немцы!» — с гордым видом заявил отец. Все потому, что именно его предки привнесли в род немецкую кровь, а не предки его жены, которых он с пренебрежением называл казахами. Пару месяцев спустя они с родителями переехали в Германию, где уже жили сестра отца и двое его двоюродных братьев.

В немецкой школе им дали понять, что, несмотря на немецкие паспорта, их по-прежнему будут считать казахскими крестьянскими мальчишками. Основной причиной было то, что они не владели языком и не знали, что такое Commodore 64. Братьев называли русскими и смеялись над их гортанным акцентом. Пока Евгений не начал отвешивать тумаки, разбивать носы в кровь, выворачивать пальцы и кусаться. Вскоре в немецкой школе Евгения стали бояться и уважать. И Александра, как его брата, тоже.

Евгений встретил других ребят-земляков, которые уже неплохо освоились в Германии: торговали крадеными магнитолами, гашишем и поддельными сигаретами, за что выручали приличные суммы. Александр записался в городскую библиотеку, читал Германа Гессе и старался избавиться от акцента.

Спустя четыре года Евгений впервые попал в колонию для несовершеннолетних, а Александр — в гимназию. Когда кто-то спрашивал его, как могло случиться, что Евгений стал уголовником, а он приличным человеком, Ландман смущенно пожимал плечами.

Годами позже на суде за вымогательство, осуществленное группой лиц, между братьями случилась ссора, потому что Александр не понимал, что Евгений делает со своей жизнью. Почему он такой. На что Евгений ответил, что точно так же не понимает своего младшего брата, но готов смириться, если они будут уважать друг друга. Поскольку они навсегда останутся братьями, несмотря ни на что.

Вот только от уважения со временем совсем ничего не осталось. В том числе и потому, что Евгений постоянно пытался втянуть Александра в свои грязные делишки. А когда родители оказались на улице из-за того, что владелец квартиры не захотел больше сдавать ее наркоторговцам, тут уже и братские узы не помогли. В комнате для свиданий тюремной больницы Гельзенкирхена, куда Евгений попал, потому что, спасаясь от полиции, выпрыгнул из окна третьего этажа и переломал обе ноги, Александр отрекся от брата. Он сказал, что не желает больше видеть Евгения, пока тот не образумится.

И теперь мать попросила Александра забрать брата из тюрьмы. На протяжении всех этих лет она втайне от мужа писала ему. «Твой брат изменился», — сказала мама, но видно было, что сама она в это не особенно верит.

Тюремные ворота открылись, и оттуда вышел Евгений. Ландман зашагал к нему навстречу, он почувствовал радость, ему захотелось броситься к брату. Евгений поставил чемодан на землю, раскинул руки, Ландман немного помедлил, но мгновением позже оказался в крепких объятиях Евгения. Было радостно слышать его дыхание.

— Ты приехал, — сказал Евгений.

— Да, я хотел, не знаю, почему я не…

— Ты здесь, остальное неважно.

Они отправились выпить пива и говорили так, будто виделись только вчера. Не было ни отчужденности, ни стыда, они остались теми же Александром и Евгением — светловолосыми братьями с Горного Алтая. В тюрьме Евгений, по всей видимости, внимательно следил за деятельностью брата в течение последних недель.

— Горжусь тобой. Молодец, что откопал такую историю. Этот тип теперь знаменитость. И ты тоже.

— Ну, я всего лишь делал свою работу. И мне просто немного повезло, — сказал Ландман.

— Ты все такой же скромный, Алекс, предпочитаешь не отсвечивать. Пора бы уже ставить себя на первое место.

— С чего ты взял, что мне это нужно?

— С того, что я твой брат.

— Да прекрати, мне вполне достаточно того признания, что я получаю сейчас.

— А ты сам не хотел бы стать героем?

— Я не герой.

— Тот тип тоже, просто притворяется. Я видел его по телевизору, он врет, точно тебе говорю.

Ландман удивленно посмотрел на брата:

— Почему ты так думаешь?

— Жизненный опыт. Я слишком часто видел, как люди врут. Некоторые из страха, некоторые из наглости, некоторые просто по привычке.

— У тебя что, встроенный детектор лжи? — раздраженно спросил Ландман.

— Да, можно и так сказать. У меня нюх на вранье. При моей работе ошибаться нельзя. Был один тип, который, как мне казалось, меня обокрал. Я уже хорошенечко начистил ему морду, а он все не хотел признаваться. Тогда я отрубил ему палец, потому что это обычно помогает вывести на чистую воду. А позже выяснилось, что он в самом деле был не виноват. Представляешь, как мне было неловко?

Ландман в ужасе смотрел на брата.

— Конечно, Евгений, прекрасно тебя понимаю. С кем не бывает! Всякий может отрубить другому палец по ошибке. Наверное, потому у людей и десять пальцев на руках, никогда ведь нельзя исключать такую глупую оплошность!

— За что ты на меня злишься? — спросил Евгений.

— Потому что я был очень рад снова увидеть брата и совсем забыл, что он преступник!

— Ладно, ладно, прости. Я просто хотел сказать, что твой тип набрехал. Надеюсь, у тебя не возникнет из-за него неприятностей. Просто предостережение от старшего брата, не больше.

— Я проверил историю, все сходится, — резко ответил Ландман.

— Ой ой, братишка!

— Ну что?

— Мой встроенный детектор лжи сигнализирует, что и ты врешь. Что случилось? Не пытайся обмануть свою плоть и кровь.

— Я не вру! — сказал Ландман так громко, что окружающие посмотрели на них. — Мой мир устроен иначе, чем твой, я не такой, как ты!

— Ладно, успокойся, — примирительно сказал Евгений, — я тебе верю, брат.

Но Ландман понимал, что это неправда. Все последующие дни сомнение старшего брата висело над ним грозовой тучей.

17

Обычно Хольгер Рёсляйн сторонился бывших сотрудников Штази. Встречи с ними были для него неприятны и тревожны. Большинство этих людей, особенно из старших офицерских чинов, очень умны, а некоторые даже симпатичны. Что осложняло дело. С ними приходилось быть предельно осторожным, чтобы не поддаться манипуляциям, поскольку в этом они были очень хороши. Рёсляйн предпочитал составлять собственное мнение о событиях по документам. Конечно, бумаги тоже могли лгать, но с годами он выработал определенное мастерство, когда дело касалось вылавливания правды из пыльных папок восточногерманской бюрократии.

К сожалению, это не всегда срабатывало, всплывали и запутанные случаи, в которых увязал даже он. Дело Михаэля Хартунга было как раз из таких. Рёсляйн уже прочитал все, что имелось на этого человека в архиве. Личные дела работников рейхсбана. Документы Штази, заведенные во время общей проверки безопасности в сентябре 1980 года — Хартунг тогда только начал работать на Фридрихштрассе, — в которые было подшито весьма объемное дело «Мертвый рельс», как Штази обозначали в документах массовый побег 12 июля 1983 года. Следом шли досье заключенных в Хоэншёнхау-зене и отчеты для политбюро и для товарища генерального секретаря Эриха Хонеккера.

Чем дольше Рёсляйн копался в этом деле, тем сложнее оно становилось. Правительство ГДР в то время публично преуменьшало значение успешного железнодорожного побега. Тем тяжелее было докопаться до истины. Хонеккер был в бешенстве, он неоднократно вызывал к себе министра госбезопасности Мильке. Протоколы, отчеты, анализы и корреспонденция по этому делу занимали два двухметровых стеллажа в архиве Штази. И несмотря на это, Хольгер Рёсляйн так и не смог составить полную картину этого побега. Слишком много противоречий, слишком много несовпадений.

Из документов следственного изолятора Хоэн-шёнхаузена, где Хартунг, согласно заключению, провел два месяца, выходило, что было всего несколько протоколов допросов. Пять, если быть точным. Михаэля Хартунга держали два месяца в строгом режиме, очевидно, с целью измотать и заставить дать показания. Тогда почему же его неделями не допрашивали? В отчетах политбюро говорилось о ежедневных допросах. И почему Хартунга отпустили просто так, без признания?

Еще больше Рёсляйна сбивало с толку личное дело с карьера в Бервальде, куда Хартунга отправили отбывать условный срок. Дело было открыто 21 июля 1983 года. Кадровик карьера сделал пометку, что разнорабочего Михаэля Хартунга накануне проинформировали о правилах пожарной безопасности. А массовый побег произошел всего за неделю до этого, и официально Хартунг должен был находиться под стражей в Берлине.

Рёсляйн был в замешательстве. Эта история настолько подстегнула его любопытство, что он в конце концов решил пойти против своих принципов и попросить о личной встрече бывшего начальника службы безопасности станции Фридрихштрассе, подполковника Фрица Тойбнера. Это решение далось ему нелегко. С Тойбнером у них был публичный конфликт, и тот однажды даже назвал его одержимым ненавистником ГДР. И, конечно, Тойбнер тут же рассмеялся ему в трубку: «Гляньте-ка, какая честь! У великого искоренителя Штази есть ко мне вопросы!»

Рано утром Рёсляйн приехал в Мёеллензее, деревню с развалинами замка, пожарной частью и домиками из красного кирпича в пятидесяти километрах от Берлина. Тойбнер расписал ему маршрут: в конце деревни свернуть налево, затем по грунтовой дороге к озеру. Это было типичное место обитания бывших штазистов: немного на отшибе, хорошо контролируемый въезд, большие финские деревянные дома в сосновом бору, прямой выход к озеру. У кого на востоке могли быть такие? Только у «своих», думал Рёсляйн.

Рёсляйн припарковал свою «тойоту» у ржавого шлагбаума и остаток пути проделал пешком. Он глубоко втянул в себя влажный осенний воздух, словно ищейка, почуявшая след. Ресляйн понимал, что здесь он на вражеской территории, ему даже казалось, что мужчина в коричневом спортивном костюме подозрительно наблюдает за ним. А в самом конце дорожки, широко расставив ноги, стоял Тойбнер с голым торсом и полотенцем на плече. Рёсляйн направился к нему. Тойбнер не двинулся с места, ждал, когда он сам подойдет, и пристально следил за каждым его движением. Он совсем не выглядел на свои семьдесят восемь, и его грудные мышцы были как у десятиборца.

— Не холодно ли для купания? — спросил Рёсляйн, подойдя к Тойбнеру.

— Ну вы же знаете, настоящие чекисты холода не боятся, у нас кожа как у буйволов, а зубы как ножи.

— Наслышан, — сказал Рёсляйн.

Они вошли в дом, и пока Тойбнер заваривал чай на кухне, Рёсляйн осматривал гостиную. На стенах висели охотничьи трофеи, семейные фотографии и грамота, удостоверяющая золотой орден «За заслуги перед Отечеством».

— Ох уж эти штазисты, неисправимы, да? — сказал Тойбнер, заходя в комнату с подносом, на котором стоял чайник и тарелка с печеньем. — Угощайтесь, печенье не отравлено, хотя я и подумывал об этом.

— Спасибо, что согласились принять меня, господин Тойбнер, очень великодушно с вашей стороны.

— О, мне стало крайне любопытно. Это профессиональное. Я так много слышал о вас и так часто о вас говорил. Когда я сказал жене, что сам Хольгер Рёсляйн пожалует на чай, она, кажется, подумала, что я окончательно сошел с ума.

— Меня волнует массовый побег восемьдесят третьего года, когда поезд ушел на запад. Я изучил документы и, честно говоря, так и не понял, что там на самом деле произошло.

Тойбнер рассмеялся:

— Я знал, что у вас хорошее чутье. Если бы родители ваши тогда не уехали, вы бы многого добились у нас. Даже если бы ваш отец был против.

Рёсляйн опешил. Еще по дороге сюда он размышлял, что сказал бы отец на то, что его сын встречается с бывшим офицером Штази. Неужели Тойбнер читает его мысли? Он напрягся, но старался не подавать виду. Разумеется, Тойбнер тоже подготовился к этой встрече.

— Поздновато для вербовки, — сказал Рёсляйн, — но благодарю за комплимент.

— Зачем мне вам помогать, господин Рёсляйн? Прошу, назовите мне хоть одну причину.

Рёсляйн ожидал такого вопроса и тщательно подготовился.

— Потому что тогда у вас будет одно желание. Как в сказке. И я сдержу обещание и выполню его.

— Чего же мне у вас попросить?

— Уважения, снисходительности, понимания, когда понадобится. Вы же в курсе, что со мной часто консультируются по поводу бывших сотрудников министерства госбезопасности. Например, когда речь заходит о пенсионных выплатах. Или об арендованных у государства участках земли в отдаленных сосновых лесах.

Тойбнер пристально посмотрел на него, и Рёсляйн понял, что попал в точку.

— Любопытно, — сказал Тойбнер. — Я вас недооценил. Даже не думал, что вы пошли на сделку с дьяволом.

— Почему бы и нет? Если дьяволу есть что мне предложить.

Тойбнер походил кругами по комнате, остановился у окна и посмотрел на озеро.

— В прошлом году у меня в саду завелся крот и попортил мне весь газон. Сперва я думал, как бы его прикончить. Но потом у меня появилась идея получше: я набрал дождевых червей, порезал их и закопал за участком. С тех пор крот роется там, а мой газон оставил в покое.

— Прекрасная история, очень образная. Думаю, вас устроит, если я скажу, что вам больше не придется беспокоиться о вашем газоне.

Тойбнер опустился в кожаное кресло, посмотрел Рёсляйну прямо в глаза и бодро кивнул. Это скрепило их сделку, и Рёсляйн рассказал о несоответствиях и противоречиях, которые обнаружил в документах.

— Что ж, у вас и правда отличный нюх, — заметил Тойбнер после того, как внимательно выслушал гостя. — То, что я вам сейчас расскажу, нельзя предавать огласке. Используйте эту информацию как вам угодно, но делайте это тихо.

Рёсляйн кивнул.

— Этот так называемый железнодорожный побег не лучшая страница нашей истории. Лично для меня это был самый черный день в карьере. Чтобы во всем разобраться, надо знать некоторые детали.

Рёсляйн пил чай и внимательно слушал.

— Как вы, наверное, знаете, немецкий рейхсбан отвечал за всю сеть берлинской скоростной железной дороги вплоть до восемьдесят четвертого года. Если в западном секторе ломался вагон, для ремонта его перегоняли в депо на Шёневайде, а после возвращали с востока обратно на запад. Это можно было сделать по единственному пути — через Фридрихштрассе. Там была стрелка, соединявшая обе железнодорожные сети.

— Полагаю, эта стрелка была под особой охраной.

— Разумеется. Пропустить через нее неодобрен-ный поезд было невозможно.

— Ну, как оказалось, все-таки возможно.

— Терпение, господин Рёсляйн, я же как раз объясняю. Там была многоступенчатая система безопасности: первым делом требовалось переключить стрелку перед шестой платформой, куда прибывали поезда с востока, она была зафиксирована предохранительным болтом. Когда стрелку переводили, в диспетчерской путей дальнего следования загоралась сигнальная лампа. По протоколу безопасности дежурный диспетчер обязан был обратиться к командиру пограничного пункта. И только если командир давал добро, разрешалось пустить ток по контактному рельсу путей дальнего следования.

— Это открывало дорогу на запад?

— Не совсем. Даже если бы нарушителю каким-то образом удалось миновать все ступени защиты и пройти Фридрихштрассе, наши люди все еще могли отключить электричество прежде, чем поезд добрался бы до государственной границы.

— Я думал, станция Фридрихштрассе и была границей.

— Нет, там мы сделали таможенный контроль, фактическая граница была в полутора километрах от станции, у Гумбольдской гавани. На поезде это одна минута сорок секунд.

— Значит, если бы кому-то удалось прорваться на поезде, у вас была бы минута сорок секунд, чтобы остановить беженцев?

— Именно. Потому-то и невозможно было сбежать на запад по железной дороге. Ничего бы не вышло!

— Так почему же все-таки вышло?

— Ну почему вышло? — Тойбнер в отчаянии покачал головой. — Потому что мы посодействовали, невольно, разумеется. Это была катастрофа…

Рёсляйн молчал, он чувствовал, что не должен сейчас напирать. Тойбнер, казалось, все еще слишком близко к сердцу воспринимал этот случай.

— В ту ночь, — продолжал Тойбнер, — мы проводили учения на Фридрихштрассе. Проверяли четкость соблюдения субординации. Часть учений состояла в тестировании системы безопасности при перегонке поездов с востока на запад. В три сорок утра через Фридрихштрассе должен был пройти пустой поезд. Регулярное движение на то время было остановлено.

— Кто знал об этих учениях? — спросил Рёсляйн. — Только командир пограничного пункта. В три тридцать он отдал приказ снять предохранительный болт стрелки на пути номер шесть. Человек, которого сегодня все считают героем, из-за которого, собственно, вы сейчас здесь, пошел выполнять приказ.

— Михаэль Хартунг?

— Да, он. Но вместо того, чтобы аккуратно снять болт, этот идиот его сорвал. Тем не менее стрелка была переведена. После этого в диспетчерской загорелась сигнальная лампа, и дежурный диспетчер доложил командиру. Командир дал зеленый свет, диспетчер включил контактный рельс… Но тестовый поезд не пришел.

— Это было частью учений?

— Нет, к сожалению. Тестовый поезд задерживался, застрял где-то в Руммельсбурге, поэтому командир отдал приказ перевести стрелку в обратное положение. На всякий случай. Чтобы какой другой поезд не проследовал по открытому маршруту. Командир также проинформировал диспетчера о задержке.

— Все было по правилам?

— Да, абсолютно. Но тут командир совершил ошибку: он отдал приказ диспетчеру пропустить опоздавший поезд без повторного согласования.

— Почему же он отошел от протокола?

— Потому что время поджимало. Было уже три сорок пять, первый регулярный поезд из Эркнера ожидался в четыре ноль шесть. Учения к этому времени следовало завершить. Но к четырем часам тестовый поезд так и не прибыл, и командир решил прервать учения. Теперь основной задачей было предотвратить запланированное появление тестового поезда на Фридрихштрассе, поскольку это заблокировало бы пути для регулярных поездов. Его удалось остановить на станции Александерплац.

— Значит, все обошлось.

— Ничего не обошлось. Из-за всей этой суматохи командир забыл сообщить диспетчеру, что учения прерываются.

— И в чем же проблема? Он ведь ранее перевел стрелку обратно.

— Да, командир так думал. Он же не знал, что кусок болта, который этот идиот Хартунг сломал, застрял в переключателе. Стрелка была заблокирована.

— Путь на запад остался открыт…

— Вот как все случилось: в четыре ноль шесть поезд из Эркнера прибыл к нам на Фридрихштрассе, но вместо того чтобы, как обычно, подойти к шестому пути, он свернул на стрелочном переводе на путь дальнего следования. Машинист, конечно же, был в замешательстве, затормозил, но диспетчер велел ему ускориться. Машинист даже переспросил, точно ли ему продолжать путь, на что диспетчер прокричал в рацию: «Проезжай уже! Сначала опоздал, теперь еще телишься!» Вот так поезд со ста двадцатью семью ни о чем не подозревавшими гражданами ГДР прибыл в Западный Берлин.

— По прямому распоряжению дежурного диспетчера…

Тойбнер встал, взял из серванта бутылку и два стакана.

— Мне нужна водка, — сказал он.

Рёсляйн отказался, но Тойбнер объяснил, что в его кругу не принято доверять людям, которые не пьют водку.

— Ну ладно, только совсем немного, — сдался Рёсляйн, и Тойбнер налил ему до самых краев.

Они подняли стаканы.

— На здоровье! — сказал Рёсляйн по-русски, на что Тойбнер неодобрительно покачал головой:

— Знаю, на западе думают, что это у русских такой тост. Но в России так говорят только в ответ на благодарность за угощение.

— Но звучит все же красиво.

— Конечно. Вот же наглость, да? Осей осмелились отличаться от стереотипных представлений весси!

— Ладно, ладно, я понял. И как же говорят настоящие русские?

— «За любовь». Или «на счастье».

Они выпили, водка как по маслу залилась в горло.

— Мягкая и ласковая, как котенок, — заметил Тойбнер, и Рёсляйн подумал, что лучше и не скажешь.

— Вы первый, кому я это все рассказываю. Странно, не правда ли? Что я вообще с вами говорю! С охотником на штазистов. Знали бы товарищи!

— И почему же вы со мной говорите?

— Почему-то я вас уважаю. Вы преданны своему делу, вы честный враг, не какой-нибудь изворотливый оппортунист или мнимый сторонник. Еще вы до сих пор верите в добро и зло. Прямо как я когда-то.

— Вы больше ни во что не верите?

— Мы проиграли, а вы оставили нас в живых, во что же я должен верить? — Тойбнер снова наполнил стаканы.

— За любовь! — воскликнул Рёсляйн. — Для врага вы слишком любезны.

Тойбнер молча кивнул.

— В ту июльскую ночь, — сказал он, — мы растеряли много удали, я тогда впервые подумал, что мы можем проиграть бой. Вы только представьте, что тогда у нас творилось. Кадры со всеми этими пассажирами по западному телевидению, самый массовый побег в истории — партия была вне себя. И мне как начальнику безопасности, разумеется, пришлось особенно скверно, хотя меня там не было и все случилось только потому, что не соблюдался разработанный мной протокол.

— Но вам все же удалось избежать наказания. — Мы, чекисты, держимся вместе, что бы ни произошло. Я не сдал своего командира. Даже товарищу министру. Мильке со своими людьми в шесть утра уже стоял у нас на пороге. Кричал так, что стены тряслись. «В пятидесятые таких бездарей, как вы, расстреливали!»

— В документах об этом ни слова не сказано.

— Ясное дело. Когда Мильке немного успокоился, он распорядился, чтобы за пределами министерства никто не узнал, что именно случилось в ту ночь на станции Фридрихштрассе. Даже партия, даже Хонеккер не должен был узнать. Это бы выставило нас посмешищем и разрушило весь наш авторитет, как сказал Мильке. А потому официально тот случай стал массовым побегом. Что тоже, конечно, плохо, но не настолько, как правда, заключавшаяся в том, что мы сами себя одурачили.

— Не было опасений, что правда вскроется?

— Об этом знала лишь горстка людей, а если мы что и умели, так это держать что-то в секрете. Мы быстро начали официальное расследование, министр каждый день отчитывался перед Хонекке-ром. По нашим первым официальным выводам, мы имели дело с бандой профессиональных контрабандистов, контролируемой из Западного Берлина, предположительно, при поддержке американских спецслужб. Вот только была загвоздка: почти все из ста двадцати семи пассажиров хотели вернуться назад в ГДР. Наша задача состояла и в том, чтобы по-тихому вернуть их домой. А Хонеккер в какой-то момент все-таки спросил, кого же это банда пыталась незаконно провезти, раз почти никто не остался на западе.

— И правда весьма удивительно, — заметил Рёсляйн, — что все захотели вернуться. До падения Стены оставалось всего шесть лет, ГДР была уже практически на грани существования. Казалось бы, люди должны были выбрать свободу.

— Свободу? Да не смешите! Я знаю, это звучит привлекательно, но кто действительно хочет быть свободным? Почему люди по много лет работают на одну компанию? Почему женятся? Почему обза водятся огородом, на который потом ездят каждые выходные? Почему каждый год бронируют дом на Балтийском море? Неужели потому, что хотят свободы? Человеку нужна рутина, а не постоянная необходимость делать выбор и принимать решения. Свобода — это тяжелая работа, равно как и демократия. Это замечательные слова, но, думаю, две трети жителей, в том числе и с запада, на самом деле к ним не готовы. Людям нравится, косца за них решают, еще и потому, что тогда у них есть на кого свалить вину за свои неудачи. В остальном же люди хотят, чтобы их просто оставили в покое и они могли сосредоточиться на Бундеслиге или на занятиях йогой.

— Господин Тойбнер, вы что-то завелись! Вы во всем правы. Вот только, мне кажется, вы не понимаете истинного смысла свободы. Да, многие люди воспринимают свободу в сослагательном наклонении. Им достаточно знать, что теоретически можно поступать так или иначе. Но это не значит, что они бы отказались от этих возможностей, не значит, что их можно просто отнять.

— Так, значит, верх свободы — ее отсутствие? Честно говоря, меня удивляет, что капитализм дожил до наших дней.

— Чего не скажешь о социализме. Но теперь все-таки расскажите, что вы ответили Хонеккеру, когда он задал вполне логичный вопрос: кого же все-таки должны были везти на запад в том поезде?

— Что ж, это было непросто. Требовалось найти виноватого. Кого-то не из наших, кого-то, кто был как-то причастен, но совершенно точно не имел к делу непосредственного отношения.

— Кого-то вроде Михаэля Хартунга.

— Именно. Этот разгильдяй и пьяница как раз подходил на роль подозреваемого, а мы могли выиграть время, создать видимость работы и в конце концов по-тихому замять дело. Мы планировали пару недель постращать его в Хоэншёнхаузене и затем отправить куда-нибудь в глубинку.

— Почему же вы не оставили Хартунга в тюрьме? Так было бы безопаснее.

— Потому что ГДР была правовым государством, пусть вам и неприятно это слышать. Но у нас тоже были законы, и мы сами должны были им подчиняться. Чтобы мы могли посадить Хартунга, он должен был предстать перед судом. Представьте себе публичный суд со всеми участниками, свидетелями, западной прессой и всем прочим. Был слишком велик риск, что мы запутаемся в показаниях и в итоге все выяснится. Поэтому все понимали, что нельзя делать из Хартунга виноватого. Наоборот, он должен был оказаться настолько невиновным, что даже люди из партии в какой-то момент сказали бы: «Ладно, отпустите уже парня».

Еще раз для ясности: Хартунг не сидел два месяца в Хоэншёнхаузене, как написано в документах? Не было изолятора и особого обращения?

— Нет, мы лишь припугнули его слегка, ничего серьезного. Вот только Хартунг и этого не выдержал. Через два дня он признал свою вину.

— Что-что он сделал?

— Да, он взял всю вину на себя. Это был полный провал. Следователь пытался его вразумить, но Хартунг хотел сотрудничать любой ценой. Такое случается, когда люди сильно напуганы.

— Но ведь тогда вы могли спокойно его засудить.

— Слишком опасно. Он даже не мог объяснить, как и от чьего имени действовал. Он был измотан и напуган. И мы решили, чем быстрее уберем его из поля зрения, тем лучше.

— Сколько Хартунг провел в Хоэншёнхаузене?

— Дня три или четыре, затем мы отправили его на карьер. Хартунг дрожал от страха, был готов на все, даже хотел работать на нас. До ужаса жалкий тип! Вот почему мне так смешно оттого, что сейчас он вдруг стал великим героем.

— Как вы могли быть уверены, что он ничего не разболтает?

— Да он ничего и не знал. Ни об учениях, ни о том, что не было никакого побега. Но мы все равно за ним наблюдали. Одна наша внештатная сотрудница в Бервальдском карьере внимательно за ним приглядывала, если можно так выразиться.

— Вы про его жену?

— Они не были женаты, но, насколько я знаю, у них есть дочь.

— Теперь и мне нужна водка, — сказал Рёсляйн.

Тойбнер наполнил стаканы, они молча выпили. — А почему, собственно, вас так интересует этот Хартунг? — спросил Тойбнер.

— Этот человек должен произнести речь по случаю юбилея падения Стены на официальной церемонии в бундестаге, — сказал Рёсляйн.

Тойбнер рассмеялся:

— Хартунг… в бундестаге?

— Но я собираюсь предотвратить это недоразумение и сообщить в соответствующие органы, кто этот Хартунг на самом деле.

— Помните, что вы мне обещали.

— Общественность не узнает настоящую историю, мы будем действовать осторожно. К сожалению, больше нет карьеров, чтобы убрать этого Хартунга с глаз долой.

— Ну, я мог бы что-нибудь придумать…

— Господин Тойбнер, я этого не слышал.

— Меня зовут Фриц.

Они снова подняли стаканы.

— За знакомство! — по-русски сказал Тойбнер.

— Что это значит?

— За то, что мы познакомились.

— Фриц, я изрядно пьян, могу ли я где-нибудь ненадолго прилечь?

— У меня есть идея получше — прыгнем в озеро. Вмиг протрезвеешь.

— Ты спятил, Фриц! Я не прыгал в озеро с самой юности, особенно при минус десяти градусах на улице.

Через час Хольгер Рёсляйн с мокрыми волосами садился в свою «тойоту», чтобы поехать назад в Берлин. Уже давно у него на душе не было так легко и радостно. Почему никто никогда не говорил, как весело голым и пьяным купаться в Бранденбургском озере? С головой окунаться в ледяную воду, с раскрасневшейся кожей вылезать на берег и скорее бежать обратно в дом вместе с подполковником Штази, который перед отъездом накормил его бутербродами с ливерной колбасой и домашними маринованными огурцами. Рёсляйн усмехнулся, включил радио. Играла песня Ивонн Каттерфельд, он сразу узнал ее голос. Она пела: «Guten Morgen Freiheit, es tut so gut, dich wieder mal zu sehen»[1].

18

Вечеринка была уже в самом разгаре, когда Паула зашла в магазин Бернда. Две парочки танцевали дискофокс у стеллажа со сладостями, остальные гости с бутылками пива в руках и сигаретами окружили Бернда, который по-королевски сидел у кассы на своем белом пластиковом стуле и смущенно улыбался. Это был шестидесятый день рождения Бернда, и он объявил свой магазин банкетным залом, и это означало, что каждый мог брать с полок все, что пожелает. Некоторые гости выглядели уже изрядно захмелевшими, с потолка свисал быстро вращающийся диско-шар, а из колонки гремел диджей Отци.

Паула сразу поняла три вещи: она слишком разоделась; ее подарок, вероятно, неуместен; надолго она здесь не задержится. Михаэля она не видела. Это было их второе свидание после встречи на станции Фридрихштрассе, и обычно пары идут в кино или даже в театр, думала Паула, потом в какой-нибудь милый ресторанчик и беседуют при свечах. Вместо этого они торчат в круглосуточном магазине с диско-шаром и слушают всякое старье.

К ней подошла женщина: она представилась Беатой и протянула бокал холодного пунша. Сказала, что Михаэль придет с минуты на минуту, после чего женщины немного пообщались, в основном о Михаэле. Паула узнала, что все невероятно рады тому, что они с Михаэлем теперь вместе, и это показалось ей удивительно четким обозначением статуса их отношений. И, собственно, кто такие эти «все»?

Между собой статус их отношений они еще не обсуждали, потому что это подразумевало бы их наличие. Неужели все зашло так далеко? У нее давно не было полноценных отношений. Недостатка во внимании она не испытывала, но большинство мужчин, которые ею интересовались, совсем не интересовали ее. Хотя она не смогла бы сказать наверняка, что именно ее привлекает в мужчинах и какой типаж ей нравится. Она только понимала, подходит ей мужчина или нет. И в основном ей просто никто не подходил.

С Михаэлем было иначе: в нем имелась та мужественная простота, из-за которой все, что он делал, казалось совершенно естественным. Он поступал так, как считал нужным, будто бы не было альтернатив, не было вопросов. Будто бы жизнь была детской игрой. При этом он не излучал особенной уверенности или радости. Он просто был тем, кем был.

Наутро после их встречи на Фридрихштрассе Михаэль позвонил, спросил ее адрес и четверть часа спустя стоял у ее двери с двумя стаканчиками кофе. Он внимательно осмотрел ее квартиру, будто бы собрался к ней переехать уже на следующий день, починил кран на кухне и в какой-то момент молча уложил ее в постель.

Но больше, чем поведение Михаэля, ее удивляло, что она ему содействовала. Обычно такие мужчины вызывали у нее панику, и она бы давно сбежала от подобной прямоты и отсутствия сомнений. Но от него ей бежать не хотелось, даже более того, радом с ним она чувствовала себя странным образом защищенной и расслабленной. Когда он смотрел на нее своими светлыми спокойными глазами, ей передавалась его уверенность и она на мгновение забывала, насколько все сложно на самом деле.

Беата подцепила ее под руку и потянула к стеллажу со сладостями, где как раз образовался полонез — форма коллективной радости, которую Паула всегда ненавидела. Но, похоже, здесь до этого никому не было дела: она почувствовала на своих плечах ладони Беаты, сама уцепилась за спину плотного мужчины в кожаном жилете и отдалась всеобщему порыву. Они сделали круг по всему магазину, протанцевали мимо ящиков с пивом и мимо кошачьего корма, свернули к стеллажам с чипсами, сделали крюк через туалетную бумагу и чистящие средства и вернулись к сладостям.

— Еще кружок! — закричали все в один голос, тем временем заиграла песня АВВА, и Паула поймала себя на том, что подпевает во все горло. Пунш ударил в голову. Паула вся взмокла, она и не помнила, когда в последний раз так веселилась.

Вскоре наконец пришел Михаэль и, кажется, даже не удивился, увидев ее танцующей между стеллажей с совершенно незнакомыми людьми. Он представил ее Бернду, и тот нашел подарок Паулы (аюрведическую свечу с индийским эфирным маслом розы) чрезвычайно полезным, потому что надеялся с ее помощью скрыть запах плесени, витавший в магазине последние несколько недель.

Михаэль и Беата подготовили игру — колбасную викторину, суть которой заключалась в том, что Бернд с завязанными глазами должен был пробовать разные колбаски и определять их происхождение. Две колбаски взяли в магазине Бернда, одна была собственноручно приготовлена мясником Герлахом, торговавшим за углом, и, конечно, одна ростокская — любимый сорт Бернда. Именинник оказался непревзойденным экспертом: колбаски из своего магазина он узнал уже по запаху, остальные с легкостью определил с первого укуса.

Слепая дегустация Бернда вызвала столько смеха, что у гостей пересохло в горле и пришлось прерваться на пилзнер. Кроме того, у Беаты еще оставался пунш. Танцы продолжались. Было так весело, так легко и беззаботно, что в Пауле на мгновение проснулась зависть. Почему у нее не такие друзья? Почему у нее не такая жизнь? В ее жизни было все так серьезно, рационально и по-взрослому. Здесь же ее окружали люди как минимум на пятнадцать лет старше, и при этом она чувствовала себя родительницей на детском утреннике.

Она так боролась за эту взрослость, столько лет металась между идиотскими мечтами, сильнейшей тоской и страхом потеряться в дебрях своих эмоций. Странно, подумала Паула, каким нереальным все это стало, как стремительно утекает время, когда ты о нем забываешь. Саломе Дюбуа — так она называла себя, когда ей было двадцать. Почему именно так? Она и сама не знала. Носила берет, купила старую камеру «лейку». Она много фотографировала, но, к сожалению, те снимки не передавали ее чувств. Почти все время она проводила в парижском баре среди людей, в той же степени желавших быть кем-то другим. Вскоре усилия быть в чем-то уникальной стали настолько утомительны, что она бросила это дело.

А потом решила попробовать снова и, пусть и ненадолго, посвятила себя икебане — японскому искусству создания цветочных композиций. Она стала называть себя Акико, дитя осени, потому что родилась в сентябре. Правда, ее икебаны, которые она делала в основном для друзей и знакомых, выглядели мрачновато. Она любила использовать черные розы, высушенный папоротник и сухие ветки березы. Позже терапевт объяснил, что это были сигналы, которых никто не понял.

Однажды она стала снимать квартиру вместе с Филиппом, с той поры в ее жизни началось то, что она позже назовет спасением. Филипп учился на юриста в Свободном университете Берлина, носил синие рубашки поло, делал по пятьдесят отжиманий в день и каждое утро готовил ей мюсли и кофе с молоком в постель. Иногда она гоняла его по вопросам перед экзаменами, подмечая при этом, насколько логична и упорядоченна система немецкого правосудия. Ее восхищал трезвый взгляд, систематичность в рассмотрении дел, элегантная простота Гражданского кодекса. В этом юридическом мире рубашек поло и мюсли все было прозрачно и обоснованно. Только аргументы, проверяемые факты, неопровержимые доказательства, комплексные выводы. В этом мире не было места чрезмерным эмоциям или иррациональным суждениям.

Она поступила в тот же университет, что и Филипп, с которым они стали парой или вроде того. С ним было комфортно, он оставлял ей личное пространство, а по мнению Паулы, большего от мужчины и не надо.

Первый и второй государственные экзамены она сдала на отлично в рекордно короткие сроки. Это далось ей легко. Через два года она стала партнером «Ротер и Шустер», что также было рекордом. К своему удивлению, она обнаружила, что ей нравится выступать в суде. Там она могла быть кем-то, кем никогда не была наедине с собой. Вскоре Паула стала вызывать восхищение и страх. Она с беспощадной меткостью разносила в пух и прах свидетелей, но в то же время с большим трудом поддерживала непринужденные беседы на вечеринках.

Это привело к тому, что Паула почти не вылезала из офиса и свела к минимуму личную жизнь. Даже Филиппу в какой-то момент ее стало мало, они расстались, и Пауле пришлось искать новую квартиру. Которая, по сути, ей была не нужна, потому что в офисе стоял диван, на котором она все чаще ночевала. Это казалось странным даже ее коллегам. Они запретили Пауле работать допоздна и заботливо приглашали ее на ужин к себе домой, но для Паулы это был сущий кошмар.

На одном из таких вечеров она познакомилась с Гюнтером. Он был психотерапевтом и имел пагубную привычку влюбляться в женщин, чьи случаи находил интересными. Его помощь и множество скучных сессий с годами привели к тому, что теперь она могла танцевать полонез в восточноберлинском магазинчике и чувствовать себя при этом необычайно живой.

Хотя она догадывалась, как Гюнтер отозвался бы о Михаэле. Он бы в мгновение ока доказал, что отношения с этим человеком для нее токсичны. Потому что Гюнтер, конечно же, сразу бы понял, что это вовсе не любовь, а любительский способ преодолеть травму. Что было совершенно не так!

Она столь многому научилась за эти годы, что не позволяла себе использовать мужчин в качестве терапии. Конечно, Михаэль подозревал, что именно этим она и занимается. Но она знала лучше. И, главное, чувствовала лучше. Глупо было отрицать, что Михаэль странным образом попал в ее детские травмы, но дело было вовсе не в этом.

Совершенно точно не в этом!

К двум часам ночи Бернд был настолько пьян, что уже не мог встать со своего белого пластикового стула. В колонках играла Careless Whisper, уже почти никого не осталось, а Паула и Михаэль, прижавшись друг к другу, продолжали кружиться среди стеллажей.

19

Памятный митинг на станции Фридрихштрассе проходил недалеко от места, где неделю назад стояли Хартунг и Паула. Вдоль второй платформы вмонтировали стальную ленту медного цвета. Генеральный директор немецкой железной дороги «Дойче бан» сказал: «Этот мемориальный рельс станет напоминанием будущим поколениям о поезде, промчавшемся к свободе в июле тысяча девятьсот восемьдесят третьего года». Почетными гостями были федеральный министр транспорта и правящий бургомистр Берлина. А канцлер прислала приветственное письмо.

Хартунг стоял на небольшом подиуме, в форме рейхсбана, предоставленной ему Техническим музеем. Идея с формой принадлежала Ландману, он посчитал, что она будет смотреться более аутентично и понравится фотографам. Вот только человек, носивший когда-то эту форму, был явно выше и плотнее. Хартунг тонул в темно-синей суконной ткани, пропахшей нафталином настолько, что першило в горле.

Федеральный министр транспорта сказал:

— Вы, господин Хартунг, открыли путь, по которому поезд истории прошел в светлое будущее. Гости зааплодировали, фотографы защелкали затворами.

После этого Хартунга попросили спуститься на пути и встать к той самой исторической стрелке. Он возразил, что железнодорожные пути уже давно перестроены и теперь, должно быть, лежат уже не так, как раньше. Но фотографы загалдели, что это не беда, главное, чтобы была стрелка. Так что Хартунг встал возле первой попавшейся стрелки. Но фотографы загалдели, что он выглядит слишком пассивно для героя. Пускай, мол, делает что-то со стрелкой, он же использовал тогда трубный ключ, чтобы ослабить предохранительный болт. Ему тут же раздобыли трубный ключ, с которым Хартунг должен был возиться у стрелки. Фотографам это понравилось, потому что выглядело очень натурально.

В какой-то момент Хартунгу все надоело. Измученный и злой, он взобрался обратно на платформу, где его уже ждала дама из журнала «ДБ-Мобиль», чтобы взять интервью о его любимых железнодорожных маршрутах Германии. И это тоже была инициатива Ландмана. Все из-за большого тиража журнала. «Вот увидишь, это будет хорошим подспорьем нашей книге, мы продадим еще плюс как минимум двадцать тысяч экземпляров», — аргументировал он.

Хартунгу надо было поговорить с Ландманом, и основательно. Так больше не могло продолжаться. Эти бесконечные интервью, дурацкие выступления и мероприятия — Михаэль чувствовал, как его интерес ко всему этому угасает, и даже деньги его больше не мотивировали. Заработанного хватит на весь следующий год или даже два, а большего ему и не надо было.

Паула, разумеется, тоже сыграла свою роль. С ее появлением все остальное ушло на задний план. Ее недоверчивый взгляд, хрупкие чувства, умные вопросы, прямая челка, чрезмерная серьезность, девичий аромат и красивая печаль пленили Хартунга. Рядом с ней его охватывало то пьянящее счастье, то страх — когда он вспоминал, что все возлюбленные в конце концов его бросали.

Так как Хартунг растерял былой пыл, Ландман чувствовал это и реагировал раздражением. Для кого он все это делает, спрашивал он. Поблагодарил ли его Хартунг хоть раз? «Вы, осей, вечно недовольны, — ворчал Ландман. — Вам то мало внимания, то слишком много. То жалуетесь на нехватку денег, то говорите, что деньги не важны».

Конечно, Хартунг был ему благодарен, но при этом его не покидало ощущение, будто Ландману все это нужно больше, чем ему. После того как Ландман получил журналистскую премию, он совсем разошелся. Он, как сказал член жюри в своей хвалебной речи, «воздвиг поэтический памятник разделенной душе Германии». С тех пор Ландман не снимая носил черный шарф, каку художника, и полагал, что следующая крупная литературная премия ему обеспечена.

На вчерашнем ужине с управляющим директором «Лидла» по поводу предстоящих съемок рекламного ролика Ландман пафосно заявил: «Герой со станции Фридрихштрассе — это Спартак наших дней: он сбросил с себя оковы и восстал против тирании!» Очевидно, он уже забыл, как именно стал героем восточногерманский Спартак.

Хартунг уже собирался покинуть платформу, когда к нему подошла седовласая дама в элегантном бежевом костюме. Она представилась Ариадной фон Шульценбург-Глохау, профессором новейшей истории и научным консультантом правления «Дойче бан».

— Я позабочусь о том, чтобы на платформе установили мемориальную доску.

— Мемориальную доску? — обессиленно переспросил Хартунг.

— Да, мы думаем о простой литой пластине, восемьдесят на восемьдесят сантиметров, из того же материала, что и на вокзале Груневальд, вы, наверное, знаете, мемориал депортированным евреям.

— То есть, по-вашему, восточные немцы и евреи — это каким-то образом сопоставимо?

— Нет, что вы, господин Хартунг, мы ни в коем случае не хотели сравнивать или давать оценку, с исторической точки зрения это было бы неправильно. Ваш поезд мчался к свободе, а те поезда… — Ариадна фон Шульценбург-Глохау скорбно сомкнула перед собой ладони. У нее была очень светлая кожа, из-под которой проглядывали синие жилки.

Хартунг вспомнил свою учительницу общество-знания, госпожу Зоммер, которая называла дворян паразитами голубых кровей. Интересно, подумал Хартунг, как люди оценивают тех, с кем даже не знакомы.

— Если вы, госпожа фон Шульценбург-Глохау, не хотите сравнивать, тогда зачем делать мемориалы похожими?

— Речь идет об осязании диктатуры. Каково зло и бесчеловечность на ощупь? Литая сталь подходит как нельзя лучше. Холодная, твердая и в то же время хрупкая и недолговечная. Сталь ржавеет, со временем покрывается красивой патиной и выглядит очень… исторично.

— Так, значит, диктатура ГДР и нацистская диктатура для вас примерно одно и то же?

— Нет же, господин Хартунг, как я уже сказала, мы имеем в виду совсем не это… хотя, конечно, некоторые параллели все же присутствуют, что уж скрывать.

— Тогда, может быть, не стоит скрывать и того, что Глобке, секретарь канцелярии Аденауэра, был соавтором Нюрнбергских расовых законов. Что федеральная служба внешней разведки была организована бывшими эсэсовцами и преступниками из гестапо. Что в Западной Германии не было органа власти, где на руководящих должностях не сидело бы ни одного нациста. — Злость так и рвалась из Хартунга вместе со всеми красивыми аргументами, выученными еще в школе в качестве обоснования причин, по которым ФРГ унаследовала фашизм и для чего так необходима эта антифашистская защитная стена. Он знал, что все это правда. И неправда одновременно. Но это и не важно, потому что Хартунга смутили не заржавевшие аргументы времен холодной войны, а то обстоятельство, что сейчас он стоял перед женщиной в бежевом костюме и защищал ГДР.

Ариадна фон Шульценбург-Глохау смотрела на него с интересом. Мягким, примирительным тоном она сказала:

— Было такое замечательное эссе у Имре Кертеса, в котором он писал о дожде, который в конце концов разрушает стальной тюремный замок, капля по капле. Вы, господин Хартунг, такая капля. В этом все дело.

— Капля?

— Да, капля воды на стали диктатуры. Капля, оставляющая след на иллюзорно неуязвимой поверхности. — Она улыбнулась, взялась за его предплечье своими покрытыми синими венами руками. — Кстати говоря, я понимаю вас лучше, чем вам может показаться. Мой отец, один из участников заговора против Гитлера, был казнен в Плётцензее. Вы правы, Федеративная Республика строилась в том числе руками старых нацистов, и это было невыносимо, по этой причине я и стала историком. Но в конце концов страна пришла к демократии, а вот антифашистская ГДР всегда оставалась диктатурой.

Хартунг почувствовал, как его злость утихает. — Мемориальные доски слишком окончательны, — сказал он. — А вдруг однажды выяснится, что настоящая история была совсем иной?

Женщина скрестила руки на груди:

— Вы знаете, история всегда совсем иная. Она сложная, запутанная, противоречивая. В ней нет одной правды. Большинству с этим трудно смириться, людям хочется ясности и однозначности, хочется, чтобы история была логичной и простой, чтобы из нее можно было извлечь какие-то уроки. Для этого и придумали памятники и мемориалы.

— Но для вас, как историка, такое упрощение должно быть ужасно.

— Не так ужасно, как сложность. Представьте, если мы, историки, выйдем и заявим, что на самом-то деле тоже толком не можем ничего утверждать. Что бы тогда началось? Возникли бы жестко конкурирующие учения, наше общее прошлое погрузилось бы в произвол, рассыпалось бы в прах. Кто не знает своего прошлого, не может знать, кто он есть. Нам необходим рассказ о нас самих, иначе мы пропадем.

— И этот рассказ не должен быть правдивым?

— Он должен быть правдивым, чтобы мы могли найти в нем себя. Это миф, который помогает нам стать самими собой.

— И каков же миф восточных немцев?

— Таков, что они освободили себя от стен и колючей проволоки.

— А потом были съедены западными немцами…

— Сосредоточьтесь на первой части, в которую вы тоже внесли свой вклад, господин Хартунг.

— Значит, мы сами придумываем наше прошлое?

— А разве мы не делаем так всегда? Задумайтесь, как мы поступаем с нашей личной историей. Что мы забываем, а что помним. Есть ли хоть один человек, который был бы беспощадно честен во взгляде на свое прошлое? То же самое и с нашей общей историей: важно лишь то, о чем хочет помнить большая часть общества. Вам же наверняка знакомо высказывание: «История — это ложь, с которой все согласны».

— Но возьмем историческое событие, например падение Стены. Есть объективные истины, с которыми нельзя спорить.

— Да, безусловно, есть. Но здесь тоже много неясностей. Почему рухнул режим ГДР? Кто-то говорит, что отчаявшийся народ отвоевал свободу. Кто-то говорит, что на это повлияла лишь горстка борцов за гражданские права. А кто-то — что все стало возможным благодаря выжидательной тактике Горбачева. Каждое из этих утверждений в какой-то степени верно, все определяет лишь подход. — Историк оглядела вестибюль станции. — В конце концов, господин Хартунг, историю всегда пишут победители.

Спустя несколько часов после того, как дама в бежевом костюме скрылась в вокзальной сутолоке, когда Хартунг уже давным-давно сидел у Берн-да за вечерней бутылкой пива, когда от синей формы рейхсбана остался лишь зуд на шее, эта последняя фраза историка все еще эхом отдавалась в его голове.

20

Когда заслуженный правозащитник Гаральд Вишневский в то утро зашел в кухню, по радио играла песня Манфреда Круга «Когда за окном зеленеет». Это была одна из немногих песен, которой Вишневский мог подпевать практически без ошибок. Хотя сначала он только мычал себе под нос на строчках: «Когда за окном зеленеет, я думаю только о любви». Раньше, еще с маленькими детьми, они часто слушали Круга за неторопливым воскресным завтраком. Однажды Вишневский схватил половник, как микрофон, и принялся танцевать вокруг жены, пока та не воскликнула: «Гаральд, что подумают соседи!» Не было, пожалуй, ни одной другой песни, которая даже в хмурый осенний день вызывала бы на душе весну. И не успел Вишневский опомниться, как достал из кухонного ящика половник, поднес его ко рту и пропел: «В прекрасный месяц май, когда распускаются почки».

К счастью, жена уже ушла на работу. Она, вероятно, и на этот раз испортила бы ему радостный миг. И уж точно была бы против трех яиц в стакане с беконом и шнитт-луком. С его уровнем холестерина такой завтрак не был полезен, зато отлично поднимал уровень дофамина.

Несколько дней назад Хольгер Рёсляйн по телефону поведал ему в общих чертах настоящую историю владельца видеотеки Михаэля Хартунга. «Похоже, ты снова в игре, Гаральд», — сказал Рёсляйн. Вскоре после этого с Вишневским связались из федеральной канцелярии и пригласили на встречу с главой департамента политического планирования Антье Мунсберг. «И убедись, что твоя речь готова», — добавил Рёсляйн, который также должен был присутствовать на сегодняшней встрече.

После такого неожиданного поворота событий Вишневский почувствовал свою силу и величие, чего не случалось уже давно. Справедливость все-таки восторжествовала, думал он. К счастью, он не успел сказать ни людям из фонда, ни жене, ни кому-либо еще, что его отстранили, беспощадно забраковали эти бюрократы и только теперь наконец поняли, кого теряют. Никаких свежих лиц! Никаких новых историй! Они бы не отмылись от позора, если бы выпустили этого Хартунга выступать перед бундестагом!

А ведь еще недавно Вишневский был в таком отчаянии, что даже порывался сбрить бороду. Свою прекрасную революционную бороду, которая тем временем стала такой же густой и пышной, как в лучшие годы его юности. Даже молоденькая научная сотрудница фонда оценила его бороду. Она сказала, что он выглядит лучше всяких напыщенных хипстеров, потому что на нем она смотрится естественно. При этом она ему улыбалась. Давненько он не слышал комплиментов от девушек. Что ж, думал Вишневский, пусть будет, раз так.

То же самое было и с речью, которую он наконец дописал за один день. Не раздумывал, не ломал голову, просто сел и сделал. Мысль неслась потоком, он едва успевал печатать. Речь получилась очень личной, первое предложение звучало так: «Что вчера было будущим, сегодня стало историей». Вишневскому пришлось признать, что частично эта фраза принадлежит Удо Линденбергу, но он надеялся, что тот будет не в обиде.

Вишневский ел ложкой вареные яйца из стакана, закусывал куском поджаренного белого хлеба и тихонько постанывал от удовольствия. Позже, в такси по дороге в канцелярию, он заметил, что значительная часть его завтрака застряла в бороде. Он попытался вычесать пальцами из жестких волос затвердевший желток. Уже в фойе канцелярии он понял, что его темные костюмные брюки в районе бедер все в крошках желтка, и попытался оттереть следы, но стало только хуже. И тогда у него закралось подозрение, что полоса везения закончилась. Но он быстро отмел эту мысль, заменив ее Манфредом Кругом и распускающимися почками.

Чья-то рука сзади тронула его за плечо — это был Хольгер Рёсляйн, он заговорщицки улыбался Вишневскому:

— Вот видишь, Гаральд, я все уладил.

Но не успел Вишневский еще раз поблагодарить его за помощь, как один из сотрудников повел мужчин на третий этаж, где их ждала доктор Антье Мунсберг, высокая рыжеволосая дама в сером брючном костюме. Они сели на диваны, расположенные кругом, в центре которого стоял аквариум, где плавали сиамские петушки, как с ходу определил Вишневский, который сам некогда разводил декоративных рыбок.

Доктор Антье Мунсберг сразу перешла к делу и заговорила о неловком положении, в котором все они оказались по вине господина Хартунга. Она отметила, что ее не обрадовали действия федерального президента, который, собственно, и предложил господина Хартунга на роль оратора. Вишневский сидел под неудобным углом к Антье и мог видеть ее лицо только через аквариум, где в этот момент на уровне ее носа проплывала рыбка.

Глава департамента напомнила, что канцелярия нисколько не сомневалась в его кандидатуре и довольно давно выбрала Вишневского оратором на девятое ноября.

— На мой взгляд, вы, господин Вишневский, сочетаете в себе все качества, которые можно ассоциировать с мирной революцией: отвагу со смирением, выдержку с нетерпением, сомнения с… — Она замолчала, задумавшись.

— Оптимизмом? — поспешил на подмогу Холь-гер Рёсляйн.

— Хм-м. — Антье Мунсберг пристально посмотрела на Вишневского сквозь аквариум. — У вас новая борода?

Вишневский смущенно откашлялся.

— Не совсем новая, это, так скатать, старая борода… в новом обличим или, вернее, новая борода в старом…

— В любом случае нам очень жаль, что вас, дорогой господин Вишневский, вычеркнули из списка ораторов в результате этого досадного вмешательства.

— Что ж, теперь-то все встало на свои места, — сказал Вишневский. — Кстати, я захватил с собой речь. Может, нам стоит всем вместе ее глянуть, чтобы понять, соответствует ли она вашим представлениям?

Но Антье Мунсберг покачала головой:

— К сожалению, мы уже ничего не можем изменить. Федеральный президент неоднократно публично высказывался о господине Хартунге в положительном ключе и даже предложил наградить его орденом «За заслуги перед Федеративной Республикой». Канцлер отправила ему приветственное письмо. Его имя уже указано во всех объявлениях, официальных приглашениях и пресс-релизах. Нам всем будет неудобно вновь менять выступающего.

Вишневский не мог поверить своим ушам, он посмотрел на Рёсляйна — тот явно был в ступоре.

— Вы собираетесь выпустить этого лжеца и афериста произносить речь в бундестаге?! — воскликнул Вишневский.

— Осторожнее, господин Вишневский, в юридическом смысле он не аферист. Согласно всему, что нам известно — и этому не противоречит даже расследование господина Рёсляйна, — в ту ночь он заблокировал стрелку на станции Фридрихштрассе, из-за чего и оказался в тюрьме Хоэншёнхаузен. Без его действий тот поезд не уехал бы в Западный Берлин, или я неправа, господин Рёсляйн?

— Нет, все верно, — сказал Рёсляйн, — но он сделал это ненамеренно, по неосторожности и никогда не думал организовывать побег. Все произошло лишь благодаря цепочке случайных событий.

— Да, бывает в жизни так, что случай играет свою роль. Я хочу прояснить одну вещь: Михаэль Хартунг не аферист. Потому что афериста никогда не допустили бы выступать в бундестаг. Его действия неоспоримо достойны похвалы. Непонятны только мотивы.

— Вынужден возразить, — сказал Вишневский. — Этот негодяй запятнал память о мирной революции, это насмешка над всеми, кто бросил вызов режиму. С коммеморативной точки зрения это было бы безответственно.

— Я вас прекрасно понимаю, — мягко ответила Антье Мунсберг, — ситуация неприятная, в этом я с вами абсолютно согласна. Но с коммеморативной точки зрения было бы катастрофой, если бы герой, которого боготворит вся страна, включая высшие политические круги, вдруг перестал быть героем. Представьте, какие сомнения это посеет среди людей. Поставив под сомнение этого героя, можно будет поставить под сомнение и всех остальных. В том числе и вас, господин Вишневский!

— Но ведь речь идет о правде! — возмутился

Вишневский. — За что мы боролись, срывая маску с преступного режима? За правду! Почему мы уже тридцать лет как занимаемся мемориальной деятельностью? Чтобы люди не забывали правду!

— Вы абсолютно правы, господин Вишневский, но смотрите: есть малая правда. И есть правда большая. Малая правда может быть не совсем верна. Но большая правда верна всегда: добро побеждает зло. Правое дело побеждает неправое. Свобода побеждает диктатуру. Двенадцатого июля тысяча девятьсот восемьдесят третьего года сто двадцать семь человек вырвались из тисков коммунизма в свободный демократический строй. В конечном счете только это имеет значение. Речь не о нас, господа, речь о великом деле!

Эта фраза показалась Вишневскому очень знакомой: в ГДР тоже всегда твердили о великом деле. О большой правде, ради которой можно пренебречь правдой малой.

Хольгер Рёсляйн откашлялся и монотонно заговорил:

— В том поезде было сто двадцать семь человек, примерно сто двадцать из которых в тот же день добровольно вернулись на восток. Вот вам и стремление восточных немцев к свободе.

— Кто вам такого наговорил? — спросила Мунсберг.

— Подполковник Штази, помогавший тогда людям вернуться.

— И вы в это поверили, господин Рёсляйн? Вы меня удивляете. Это же чистая пропаганда! Не ожидала, что вы поведетесь на такое. Я даже засомневалась, что финансируемый правительством Центр документации неправового государства ГДР находится в нужных руках!

Тут Вишневскому стало ясно, что дискуссию пора заканчивать. Он подумал о предстоящем заседании правления фонда «Против забвения», на котором через две недели должны были утвердить бюджет на следующий год. Его фонду тоже не прожить без федеральных средств, одно слово Антье Мунсберг — и всему конец.

— Что ж, господа, — сказала Антье, — чувствую, мы достигли согласия по этому вопросу. Осталось прояснить один момент: кто еще знает детали этой истории?

Хольгер Рёсляйн все еще пребывал в ступоре.

— Лишь бывшие агенты Штази, которые занимались тем делом, — сухо ответил он, — хотя они будут только рады, если никто не узнает об их фиаско.

— А журналист? Этот Ландман из «Факта»?

— Вероятно, знает больше, чем написал, но он в первую очередь не заинтересован саботировать собственную статью.

— Хорошо, — сказала Антье. — Таким образом, если эта история выйдет наружу, я буду знать, что это сделал кто-то из вас двоих. И если вдруг я недостаточно ясно выразилась: любое ваше неосторожное слово будет иметь крайне неприятные последствия!

Антье смотрела на Вишневского. Он перевел взгляд на рыбок, мирно плавающих по аквариуму. У самца хвост и плавники были темно-красные, у самки — желтоватые. Вишневский знал, что этих рыбок можно содержать исключительно парами, потому что они крайне агрессивны к сородичам своего пола. Порой они нападают даже на собственное отражение. У самого же Вишневского раньше были гуппи, чрезвычайно миролюбивые создания, которые только ели и размножались. Возможно, подумал Вишневский, с рыбками так же, как с собаками. Они похожи на своих хозяев.

21

Еще на подъезде Хартунга посетило дурное предчувствие. Дорожка, окаймленная факелами, деревянные таблички с надписями «Тропа лилий» и «Сиреневый путь», несколько назойливый запах дров, ветряные колокольчики, мечтательно звенящие в темноте, и вдобавок эта театральная луна над озером, естественно покрытым туманом. «Как романтично!» — восхищалась Паула, в то время как его не покидало чувство, будто они оказались в декорациях низкопробной мелодрамы. Но он, конечно, этого не показывал, а только кивал и с умным видом оценивал качество напольного покрытия террасы перед их коттеджем, как здесь называли бунгало с фахверковым фасадом.

Это была их первая совместная поездка, можно даже сказать, первый серьезный выход в свет в качестве пары. Между этой поездкой и юбилеем Бернда были еще два похода в кино, воскресная прогулка по лесу Шорфхайде и концерт, на который они опоздали.

Романтический отель «Озеро счастья» был логичным шагом, по крайней мере так утверждала Беата, с которой Хартунг советовался по вопросам их с Паулой отношений. Беата была здесь несколько лет назад на йога ретрите и посоветовала это место Хартунгу. «Идеально для влюбленных парочек», — сказала она с немного грустным видом.

Паула отперла дверь коттеджа. Настенные лампы создавали полумрак, пахло сандалом. На кроватях лежали свернутые в форме сердец полотенца, подушки украшали лепестки роз. Хартунг вдруг почувствовал давление завышенных ожиданий: все здесь было таким напускным, искусственным, но, возможно, так виделось только ему, а Пауле нравилось. Он глубоко вздохнул, предстояло как-то выдержать следующие сорок восемь часов. В конце концов, именно он выбрал этот отель.

Паула села на кровать.

— Михаэль, я разочарована! — сказала она.

— Почему же?

— Оглядись, ты притащил меня в этот отель, явно предназначенный для возрастных пар, желающих немного освежить свою сексуальную жизнь после долгих, мучительных лет брака. Конечно, мы с тобой тоже возрастная пара, но все-таки еще пока в той фазе, когда не нужны все эти шоколадные сердечки, зеркала и ароматические свечи. Достаточно придверного коврика или кустов за парковкой.

В этот момент Хартунг понял, что эта женщина еще великолепнее, чем он думал. Она в самом деле это сказала? Неужели она только что озвучила его мысли, да так, как он, вероятно, никогда не осмелился бы? Ему захотелось обнять ее прямо сейчас, вдохнуть ее коричный аромат и прикусить мочку уха. Но вместо этого он молча стоял, как посыльный отеля в ожидании чаевых.

— Ах, прости, — сказала Паула, — я тебя, наверное, обидела. Ты организовал все это для меня, а я высмеиваю.

— Нет, ты только что меня очень обрадовала, — ответил Хартунг. — Нужно изрисовать здешние стены черепами и включить хеви-метал, чтобы разбавить эту липкую романтическую атмосферу.

Паула рассмеялась:

— А я уж испугалась, что тебе здесь и вправду нравится.

— На самом деле я проверял твой вкус. Поздравляю, ты прошла проверку!

— Что было самым романтичным в твоих отношениях?

— Ты правда хочешь знать? Не будешь ревновать?

— Я не ревнивая.

— Постой, ты не ревнивая, тебе не нравится вся эта романтическая дребедень, ты вообще женщина?

— А ты? Плачешь по телевизору и любишь лепестки роз, и к тому же ты мне так и не ответил.

— Самое романтичное, что было у меня в отношениях? — Хартунг призадумался. — Я свалился с дерева с Сюзанной Гайслер, моей второй девушкой.

— Да брось.

— Правда! Мы сидели на такой вышке на дереве, из которой охотники устраивают засаду на дичь, целовались, и в какой-то момент эта вышка обвалилась.

— И что же в этом романтичного?

— Мы лежали на обломках, моя рубашка порвалась, плечи исцарапаны в кровь, Сюзанна вывихнула руку. Но мы посмеялись над нелепостью ситуации, а потом переспали.

— Кровоточащие раны, вывихнутое плечо — любовная игра, на которую способны только мужчины из Восточной Германии.

— Да, мне нравится, когда что-то идет не по плану, но все равно получается круто. Даже лучше, чем ожидалось. Если бы вышку увивали цветы, на нас были бы льняные одежды, бутылочка французского пино-гри отражала бы свет закатного солнца, скорее всего, этот вечер давно бы забылся.

— А вот теперь я ревную. Может, хотя бы сломаем кровать?

Хартунг вскочил на матрас и, изображая игру на гитаре, запрыгал по кровати так, что позавидовал бы Ангус Янг из AC/DC. Паула присоединилась к нему, ее волосы взлетали вверх. Хартунг с Паулой держались за руки, смеялись и визжали, пока потные и запыхавшиеся не рухнули на кровать.

— Думаю, мы изгнали романтического дьявола, — отдышавшись, сказала Паула.

— А что там насчет придверного коврика?

— Этим займемся завтра.

— А кусты за парковкой?

— Не переусердствуй, мой восточногерманский герой.

22

Доктор Антье Мунсберг двенадцать лет возглавляла департамент политического планирования в федеральной канцелярии. Предугадывать события, как можно меньше удивляться, предупреждать кризисы будущего уже сегодня — в этом заключалась ее работа. Знания при этом играли второстепенную роль. Гораздо важнее чутье. Антье Мунсберг служила сейсмографом, она чувствовала толчки задолго до их проявления и предугадывала разломы в самых неожиданных местах. Предсказывать проблемы и предполагать наихудший сценарий в любых ситуациях — в этом состояла ее основная задача. После беседы с Хольгером Рёсляйном и Гаральдом Вишневским ее беспокойство выросло многократно. Не нужно было обладать сейсмографическими навыками, чтобы понимать, что владелец видеотеки Михаэль Хартунг уже в ближайшем будущем может стать серьезной проблемой. Весь мир умрет со смеху, если выяснится, что официальный оратор на тридцатой годовщине падения Стены в бундестаге вовсе не герой, а ленивый бездарь.

Одни неприятности от этих осей, а потом удивля ются, что мало кто из них попадает на руководящие должности, думала Антье Мунсберг.

Если бы она могла действовать по своему, проблема давно была бы решена. Она бы намекнула лжегерою, что знает правду, и заставила бы по-тихому уйти из публичного поля. Например, заболеть или сослаться на тяжелую утрату в семье. Все это еще можно провернуть, не привлекая лишнего внимания.

Но ей ясно дали понять как в канцелярии, так и в ведомстве федерального президента, что по политическим причинам от Хартунга избавляться нельзя. Якобы новый герой должен благотворно повлиять на процесс воссоединения. Редкое явление, чтобы восточный немец завоевал такую симпатию на западе. Благодаря его впечатляющей истории тема падения Стены вернулась в сознание людей совершенно положительным образом. А что касается сомнительных деталей его рассказа, то, как говорится, от добра добра не ищут.

Таким образом, ее задача была ясна: сделать так, чтобы это рискованное мероприятие прошло гладко. До церемонии оставалось чуть меньше двух недель, и за это время Антье Мунсберг должна была свести риски к минимуму. Ее люди как раз выясняли, знают ли бывшие коллеги Хартунга, что на самом деле произошло в ту ночь на станции Фридрихштрассе. Вдобавок она надавила на федеральное ведомство по вопросам недвижимости, и длившийся годами правовой спор с бывшим подполковником Штази Фрицем Тойбнером об использовании лесного участка в каком-то поселке в Бранденбурге наконец разрешился. Еще четверо бывших офицеров Штази получили радостные известия от пенсионного фонда.

Она договорилась с главой архива Штази, что все документы по делу Хартунга с этого момента уберут из общего доступа. Материалы дела хотя и подтверждали версию Хартунга, но содержали слишком много нестыковок и противоречий. Хольгер Рёсляйн, признанный эксперт по диктатуре ГДР, любезно согласился написать короткий меморандум о деле Хартунга с научно-исторической точки зрения. Главный тезис заключался в том, что массовый побег, инициированный Хартунгом, внес значительный вклад в дестабилизацию режима Социалистической единой партии Германии. Рёсляйну также посчастливилось найти двух прежде неизвестных свидетелей, работавших в то время в дирекции рейхсбана, которые подтвердили рассказ Хартунга до мельчайших деталей. Этих двоих сегодня также ждали радостные вести: урезанные из-за их близости к государственной службе пенсии с января следующего года будут выплачиваться в полном размере.

Правозащитник Гаральд Вишневский, поначалу так рьяно ратовавший за мораль, наконец одумался, после того как канцелярия пообещала существенно увеличить финансирование его фонда. Самым большим фактором риска, с которым Антье Мунсберг еще предстояло разобраться, был сам Михаэль Хартунг. Насколько стабилен этот человек? Хорошо ли он ориентируется в собственной легенде? Похоже, Александр Ландман, репортер газеты «Факт», как следует поработал над этой историей. Правда, кое-где он перестарался, что, впрочем, не было проблемой.

Чтобы лучше оценить Михаэля Хартунга, она пригласила его поговорить. Официально они должны были обсудить выступление и разработать идеи для речи. Он ни в коем случае не должен был заподозрить, что его разоблачили. Важно было упрочить его уверенность в своей роли, чтобы он чувствовал себя в ней максимально комфортно. Михаэль Хартунг должен спокойно довести начатое до конца, и как только церемония завершится, его плавно предадут забвению.

В 14:40 с проходной сообщили о прибытии Хартунга. Антье Мунсберг заставила его подождать и еще какое-то время понаблюдала за ним через видеокамеру, установленную в приемной. В элегантном костюме и без галстука, Хартунг выглядел хорошо для своего возраста и, казалось, был спокоен.

Через десять минут она велела впустить гостя и с улыбкой встретила его в дверях.

— Господин Хартунг, как я рада вас видеть! — с утрированным воодушевлением сказала она, продемонстрировала впечатляющий вид со своей террасы на Рейхстаг и предложила сесть на один из диванов у аквариума.

— Ну, господин Хартунг, как у вас дела? Судя по тому, что пишут в газетах, вы, должно быть, теперь очень заняты.

— Да на самом деле довольно утомительно, к тому же все еще непривычно быть в центре внимания.

— Но вам же нравится?

— Ну, хороший вопрос. С одной стороны, мне нравится это больше, чем я ожидал. С другой — я жажду прежнего спокойствия. Но в целом, думаю, я был бы счастлив, если бы этот ажиотаж прошел.

— Так и будет, господин Хартунг, не сомневайтесь, и нет ничего плохого в том, чтобы иногда позаботиться о себе, иначе вы сломаетесь еще до выступления.

— Вы правы. На выходных я был в шикарном отеле с сауной и массажем и этими теплыми ваннами с бурлящей водой…

— Джакузи?

— Именно. Хотя я всегда относился к ним настороженно из-за всяких микробов. Например, если есть открытая рана…

— Так вы уже успели обдумать свою речь? Есть какие-то идеи, на которых вы хотели бы сосредоточиться?

— Честно говоря, я до сих пор сомневаюсь, что имею право произносить эту речь.

— Почему же?

— Ну, эта церемония, иностранные гости, все так важно и значимо, что меня мучает вопрос, а достоин ли я? Иногда я чувствую себя… самозванцем.

Антье Мунсберг заволновалась.

— Что вы, господин Хартунг, вы не должны так думать, а тем более говорить… Это абсурдные мысли. Вы совершили важный, храбрый поступок, вы заслужили место среди ораторов.

— Я не уверен, но это могло бы стать отличной темой для речи.

— Что именно?

— Сомнение. Люди ведут себя так, будто во всем есть непреложные истины. Нужно выбирать женщину на всю жизнь, профессию, лучшего друга и партию для страны. Историю, из которой необходимо вынести урок. Любить либо кошек, либо собак. И что демократия по логике вещей лучше всего остального. А в яблочной кожуре витаминов больше, чем где-то еще. Но если копнуть чуть глубже, все мигом посыпется, потому что на самом деле никакой уверенности быть не может, понимаете, о чем я?

Если в начале разговора у Антье Мунсберг было хорошее предчувствие, то теперь беспокойство росло с каждой секундой. Что за ерунду он несет? К чему этот натиск экзистенциальных вопросов? Собаки? Кошки? Яблочная кожура? Насколько она могла судить, их восточногерманский герой, очевидно, находится в своего рода экзистенциальном кризисе. Так или иначе, о психической стабильности и связной мыслительной структуре не могло быть и речи. Они правда хотят, чтобы этот человек целых десять минут выступал перед всем миром?

— Я познакомился с одной женщиной, — сказал Хартунг, — она была в том самом поезде. Они с родителями ехали к Балтийскому морю и вдруг оказались на западе. На свободе, как многие говорят. Но она по сей день не уверена, что это положительно повлияло на ее жизнь, потому как она потеряла детство. Эта женщина до сих пор боится сесть в поезд на Фридрихштрассе. Так вот, что есть хорошо, а что — не очень? Что есть удача, а что — неудача?

Ох, подумала Антье Мунсберг, дело плохо. Теперь он уже и в свободе сомневается. Возможно, этот Хартунг принадлежит к правым популистам — надо срочно проверить. Но даже если прямой связи и не было, идеи демократии и свободы не успели прочно укрепиться в умах восточных немцев, так что тут не стоило питать иллюзий. Они прожили в одной стране тридцать лет, но, если встанет такой вопрос, осей скорее выберут Путина, чем западные ценности.

— Если бы люди чуть больше сомневались, — продолжал Хартунг, — многих проблем вообще бы не было. Раскол в обществе все больше и больше, вся эта ненависть в интернете, узость мышления и уверенность в собственной правоте со всех сторон, нежелание слышать друг друга. Ведь такие вещи связаны с уверенностью многих, что именно они обладают непреложной истиной.

— Все это очень интересно, господин Хартунг. Однако не думаю, что это соответствует теме нашей церемонии. И мирная революция как-никак случилась главным образом потому, что у народа не осталось сомнений, что они готовы восстать против режима. Люди не скандировали: «Может быть, мы — народ». Нет. Они скандировали: «Мы — народ!» Тут нет сомнений, господин Хартунг.

— Не согласен! Что стало началом мирной революции? Народ усомнился в правительстве!

— Ладно, господин Хартунг, признаем, что сомнение — довольно важная вещь. Но как насчет отваги? Не лучше ли взять ее за основу для вашей речи?

— Да, я знаю, звучит красиво, но мне кажется, что большинство революционеров не отважны, они в отчаянии. Кстати, вы замечали, что слово «отчаяние» отталкивается от слова «чаяние», надежда? Отчаяться — потерять надежду?

Антье Мунсберг, чье отчаяние росло, покачала головой:

— Нет, не обращала внимания. Но что заставило лично вас выйти на улицы в восемьдесят девятом?

— Я не выходил.

— Что-что, простите?

— Я жил в саксонской деревне возле угольного рудника, у нас не было демонстраций. А даже если бы и были, я бы вряд ли пошел. Я работал на карьере по четырехсменному графику, моя жена тоже, и это с маленьким ребенком на руках, который постоянно болел. У нас просто не было времени на подобные занятия.

— Не было времени?

— Пускай сегодня это звучит странно, но были вещи и поважнее. Моей главной заботой была семья.

— Ах, я поняла, после тюрьмы вы боялись, что вас снова могут посадить?

— Нет, это ни при чем. У меня были совершенно другие опасения: у нас тогда сломалось отопление, ноябрь выдался довольно холодным, а у нашей дочки обострилась пневмония. Только вдумайтесь, мы работали на карьере по добыче бурого угля, но не могли отопить дом. Ну вот я и мотался все время между жилищным управлением и детской больницей, туда-сюда, а в довершение всего еще и ужасно травмировал руку во время ночной смены.

Антье Мунсберг сидела в ужасе. Она представила, что было бы, если бы Михаэль Хартунг девятого ноября в зале пленарных заседаний бундестага вот так, между делом, обмолвился представителю международной прессы или одному из почетных гостей, что осенняя революция 1989 года его не интересовала и к тому же у него не было на нее времени. Потому что у него сломалось отопление! Как можно рассказывать такую захватывающую, пусть и довольно лживую историю и при этом быть таким отрезвляюще честным?

— Не хочу прерывать вас, господин Хартунг, но давайте договоримся, что личные воспоминания о революционной осени вы опустите. Это только запутает людей. Сосредоточимся на побеге. Не лучше ли начать речь с описания того момента, когда вы стояли у стрелки и принимали историческое решение.

— Ой, я уже столько раз об этом рассказывал.

— Но не на этой сцене и не для этой публики, это ведь не какая-нибудь, а…

— Могу ли я сам решить, о чем буду говорить?

— Да, естественно. Конечно, есть некие рамки… Я имею в виду, что вас пригласили оратором, чтобы вы рассказали о своем личном опыте, но, разумеется, желательно, чтобы поезд к свободе играл в вашей речи центральную роль.

— Иными словами, я не могу говорить, о чем хочу?

— Я бы не была так категорична, я лишь хотела сказать, что было бы лучше, если бы…

— …я говорил то, что вы хотите услышать?

— Разве это проблема? Вы на протяжении нескольких недель рассказываете примерно одну и ту же историю. И у вас отлично получается, люди любят вас за это.

— Да, понимаю, люди… Я надеялся, что смогу наконец сказать что-то еще. Утомительно, знаете ли, снова и снова повторять одно и то же.

— Понимаю.

— Вообще, я очень устал. — Хартунг закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. — Я вас разочаровал?

— Нет, разве что несколько удивили…

— Я думаю, вы вправе разочароваться. Вы очень обходительны со мной, открываете мне дорогу на большую сцену, а я только и делаю, что ворчу. Поэтому у меня есть идея, — сказал Хартунг, выправился и посмотрел Антье Мунсберг прямо в глаза. — Вы напишете мне речь, какую сочтете нужной. Добавьте в нее сколько угодно отваги и пафосных слов о принятии исторического решения. А я обещаю произнести ее безоговорочно и с полной отдачей. В общем, обещаю в этот день быть образцовым героем из Восточного Берлина. Я вас не подведу. Но прошу, потом оставьте меня в покое, ладно?

Антье Мунсберг стало жаль этого мужчину, который оказался совсем не таким, каким ей представлялся. Она также почувствовала глубокое облегчение, ее внутренний сейсмограф показал, что Хартунг настроен серьезно.

— Так мы и сделаем, — сказала она.

— Извините меня, я нес какую-то чушь, — произнес Хартунг.

— Ничего удивительного, учитывая, в каком вы стрессе. К тому же ваша новая женщина, которая не знает, повезло ей или нет.

— Откуда вы знаете, что мы с ней…

— Вы же сами сказали, что были в спа-отеле. Холостые мужчины не ездят в такие места без веских причин.

Хартунг кивнул:

— Вы правы, для такого надо влюбиться до беспамятства. А когда я до беспамятства влюблен, все остальное становится совсем неважным, совершенно незначительным. Понимаете?

— К сожалению, нет, — сказала Антье Мунсберг, удивляясь, как такое признание могло ускользнуть от ее внимания. — Кстати, весьма любопытно, что в том поезде ехала и женщина, которую вы тогда любили, и женщина, в которую влюблены сейчас.

— Да, — улыбнулся Хартунг. — Поразительное совпадение, не правда ли?

23

На улице уже стемнело, когда Гаральд Вишневский вышел из метро на станции Эберсвальдерштрассе. Он шагал по подземному переходу под рельсами и чувствовал, как массивные стальные опоры вибрируют под тяжестью поездов, проезжающих станцию наверху. Уличные музыканты, бездомные, молодые туристы с бутылками пива, перебегающие дорогу. Он давно здесь не был.

На светофоре Вишневский остановился, посмотрел на узкий угловой дом на Паппельаллее, который, словно нос пятипалубного корабля, выступал на перекресток. В этом доме он прожил много лет, в боковом крыле на четвертом этаже. Санузел на лестничной площадке он делил с пожилой госпожой Больман, ему приходилось подниматься на полпролета, а ей на полпролета спускаться. Стены в доме были тонкие, жильцы знали друг о друге все. Когда госпоже Больман стало тяжело ходить, она кричала: «Милок, мне опять надо!» Тогда Вишневский поднимался к ней, она цеплялась за него, и так они брели до двери туалета. И он ждал до тех пор, пока госпожа Больман не закричит: «Милок, я весь день тут сидеть должна?» Когда госпожа Больман совсем перестала ходить, он носил ее до туалета, что было нетрудно, поскольку госпожа Больман почти ничего не весила. Однажды утром он пришел к ней и застал старушку, маленькую, бледную и неподвижную, в постели, и на лице ее больше не было недовольства.

После воссоединения Германии у каждого появился свой санузел, что поначалу Вишневскому казалось чрезмерной роскошью. Вдобавок в доме установили лифт на месте прежних туалетов. Ключи от лифта получили только те, кто за него заплатил. То есть только владельцы новой мансардной квартиры — семья из Бремена. Они, как поговаривали соседи, поднимались на лифте прямиком к себе в гостиную.

Вишневский шагал по мокрому асфальту Пап-пельаллее. Он долго перебарывал себя, прежде чем наконец решился поговорить с Михаэлем Хартунгом вопреки протестам жены, которая всеми силами пыталась помешать ему. «Ты разрушишь нашу жизнь», — преувеличивала она.

Конечно, игнорировать предостережение канцелярии было неразумно. Он мог бы радоваться дополнительному финансированию фонда и забыть об оскорбительном отзыве приглашения на церемонию в бундестаг. Но ни радость, ни забывчивость никогда не были присущи Вишневскому. И то, что другие считали умным, он по большей части находил глупым. «Вечно ты ведешь себя как глупый честный житель востока», — сказала его же на, на что он лишь устало кивнул.

И дело было вовсе не в том человеке, который заменил его в бундестаге, это не было игрой уязвленного самолюбия, маскулинной борьбой с конкурентом. Хотя, есл и быть честным, то и в нем тоже.

Но не только.

Больше всего Вишневского раздражало то, как обращались с этим человеком. Насколько неважной оказалась в итоге его история, настолько неважной оказалась история самого Вишневского. Настолько неважной оказалась вся история этой полностью исчезнувшей страны. На самом деле они оба были всего лишь статистами, источником аргументов для других. И хотя в глубине души он всегда это понимал, но роль, отведенная ему на этот раз, была настолько унизительной, что он просто не мог больше в этом участвовать.

Он свернул на Раумерштрассе, прошел мимо круглосуточного магазина и через два дома увидел синюю вывеску. «Кинозвезда» — какое громкое название для крохотной видеотеки, подумал Вишневский, преувеличение, сравнимое с раздуванием оплошности до масштабов героического подвига. Вишневский замедлил шаг: он решил сперва разведать обстановку. Возможно, Хартунга не было на месте, у него же теперь столько дел. Вишневский поймал себя на том, что втайне надеялся не застать Хартунга. Он боялся.

Света в видеотеке не было. Вишневский остановился у витрины, но ничего не смог разглядеть. Что ж, подумал он, по крайней мере, я попытался.

Он подошел к другой витрине с черно-белым плакатом, на котором мальчик со свирепой гримасой направлял пистолет на девочку. Вишневский прислонился к стеклу и смог разглядеть в темноте очертания стеллажей, а в глубине помещения — включенный монитор компьютера.

Тут он услышал чей-то голос за спиной:

— Господин Хартунг не дает интервью, если вы пришли за этим.

Вишневский обернулся и увидел стоящего у круглосуточного магазина невысокого полного мужчину в синем рабочем халате.

— Или вы хотите взять напрокат фильм? — спросил мужчина. — Тогда приходите завтра днем.

Вишневский кивнул, буркнул себе под нос извинение и поспешил уйти, чувствуя разочарование и облегчение одновременно.

24

Хартунг стоял у полки с детскими фильмами, ведя пальцем по пыльным футлярам с дивиди-дисками, и в итоге остановился на «Сокровищах Серебряного озера». Но уже на пути к прилавку он засомневался в своем выборе, вернулся к полке и задумался. Он надеялся немного отвлечься, как раньше. Хотя не был уверен в уместности слова «раньше», когда речь шла о событиях, которые происходили лишь пару недель назад. «До всего» — так правильнее.

До всего «Сокровища Серебряного озера» были бы, несомненно, верным выбором. Хартунг погрузился бы в увлекательный, утешительный мир индейцев, где самый страшный момент — когда Сэм Хокинс снимает парик, обнажая выпуклые шрамы. Но сейчас у Хартунга вдруг возникло ощущение, что кино больше не спасает. Оно утратило свою магию. Проблема была, конечно же, не в кино, а в нем самом. Он слишком устал, в его голове роилось слишком много вопросов. Возможно, он стал слишком взрослым для того, чтобы найти утешение в детском фильме.

Дверь открылась, и вошел бородатый мужчина. Тот самый, который вчера вечером стоял у его магазина. Хартунг проверял свою почту, когда этот бородач прижался лицом к стеклу витрины. Наверняка это был один из свидетелей Иеговы: они всегда приходили осенью — должно быть, потому, что в это гнетущее время легче всего убедить в приближении конца света.

— Добрый день, меня зовут Гаральд Вишневский, я к вам по важному делу.

— Извините, но ни в сатану, ни в конец света я не верю. И пожалуйста, не пытайтесь спасти мою душу, возможно, у меня ее просто нет.

Вишневский удивленно смотрел на него.

— Ой, вы не из свидетелей Иеговы? — спросил Хартунг.

— Нет, но то, что вы сказали о вашей потерянной душе, может кое-что прояснить. Господин Хартунг, вы не знаете меня, и я вас тоже не знаю, но все же наши пути пересеклись… Придется начать издалека, чтобы все объяснить.

Вишневский рассказал о речи, которую, вообще-то, должен был произносить он, о своей работе в фонде, запрещенных листовках, годах тюрьмы. Он рассказал о расследовании Хольгера Рёсляйна по делу Хартунга, о реакции федеральной канцелярии, о договоренности хранить молчание и невозможности соблюсти эту договоренность. Вишневский говорил тихо, было видно, что он волновался.

— Я здесь не затем, чтобы навредить вам, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы знали, какая ведется игра. И потому что я не выношу такого отношения к правде.

Хартунг слушал молча, потупив взор. Эмоции захлестывали его, он испытал страх, стыд, облегчение и снова страх. Он думал о Пауле, о Натали, о Ландма-не. Не говоря ни слова, он пошел к холодильнику, взял бутылку пива и, залпом осушив ее, попытался собраться с мыслями и совладать с чувствами.

— Вот дерьмо, — выдал он в конце концов.

— Это все, что вы можете сказать?

— Что вы хотите услышать? Вы выиграли, я проиграл. Вы герой, я подлец. Но вы это и так знаете. Чего же вы ждете? Добейте меня!

— Это не моя цель.

— Ах, точно, вас волнует только правда.

— Серьезно, я не хочу мстить. Я хочу, чтобы эта циничная игра прекратилась. Вы не имеете права. Это оскорбительно, обидно… — На глазах Вишневского вдруг выступили слезы.

— Я этого не хотел, — сказал Хартунг, — все началось само собой… и набрало обороты.

Но Вишневский, казалось, уже не слушал, он стоял, закрыв лицо руками. Хартунг принес стул, на который Вишневский со всхлипом опустился. Он сидел так несколько минут, пока Хартунг отчаянно ломал голову над тем, как быть теперь.

— Может, чаю? Или шнапса? — спросил он.

Вишневский помотал головой, всхлипы стали тише.

— Простите… я не справился с чувствами, — пробормотал он надломленным голосом.

— Это я должен перед вами извиняться.

— Не знаю, что на меня нашло, наверное, в последнее время было слишком много стресса.

— Да уж, наверняка, — тихо сказал Хартунг. — Уверены, что не хотите шнапса?

Вишневский отмахнулся:

— Не пью, желудок…

Они посидели молча какое-то время.

— Извините меня, — сказал Хартунг, — я не хотел вас обидеть, я все это время думал, что никому не наврежу. Да я даже с этой дурацкой речью выступать не хотел, но они вцепились мертвой хваткой. Меня это не оправдывает, но я чувствовал, что им совершенно плевать, кто я на самом деле.

— Знакомое чувство, — сказал Вишневский. Он встал и ходил вдоль полок. Взял один из дисков. — Вам нравится «Тутси»?

— Эта комедия о том, как выдавать себя за другого?

— Дастин Хоффман переодевается женщиной, чтобы получить главную роль в сериале. Меня всегда поражала эта история: он прикидывается другим человеком и вдруг становится всеобщим любимцем.

— Вы сейчас сравниваете наш случай с этим фильмом? Сравниваете меня с мужчиной, переодетым женщиной? — спросил Хартунг.

— Думаю, мы все в каком-то смысле носим маски, чтобы нас любили. По большому счету я тоже всего лишь играл роль, прямо как вы. С одной только разницей — я этого не замечал.

— А еще вы на самом деле были храбрецом и сидели в тюрьме.

— Я не был храбрецом, — сказал Вишневский, — я был глупцом. Эти понятия часто путают, потому что храбрость и глупость зачастую приводят к одному результату.

— Но вы же сами только что рассказали, как раздавали листовки и за это были арестованы.

— Да, это правда. Но разумнее было бы этого не делать. Я хотел помочь кому-то, кто еще глупее меня. Но выбрал не то время и не то место. Я не осознавал, что творил, и не осознавал, насколько это опасно. Я вышел и не успел ничего сделать, как меня повязали. Не добился ничего и за это просидел три года за решеткой. Так герой я или дурак?

— Вы слишком строги к себе.

— Нет, разве что наконец-то честен. Как вы и сказали, никого не волновало, кто я на самом деле. Важно было лишь то, что они хотели увидеть. Дураков на востоке и без того было достаточно, а вот героев не хватало, так что меня объявили заслуженным борцом за гражданские права.

— Господин Вишневский!

— Я думаю, наши истории похожи. Вы без умысла сломали стрелку путей, я без умысла пошел раздавать листовки. Мы оба угодили в тюрьму. И если бы Штази не испугались отдать вас под суд, вы просидели бы даже больше моего. Так что вы абсолютно легально могли стать еще более заслуженным правозащитником.

— Ерунда, это нельзя сравнивать. Вы состояли в мирном кружке, напечатали эти листовки, только неграмотно подошли к их раздаче, но разве можно вас в этом упрекнуть? В отличие от вас, у меня и в мыслях не было помогать кому-то.

Вишневский снова опустился на стул и прошептал:

— Это не имело никакого смысла. Никакого. Хартунг осторожно коснулся его плеча:

— Господин Вишневский, это я напортачил, не вы.

— Ха, знали бы вы! — воскликнул Вишневский. Он выправился и посмотрел на Хартунга: — Был у нас в евангелическом мирном кружке один на голову двинутый, его звали Хайко. Он говорил очень медленно и действовал всем на нервы. Но мы, поскольку были христианами, делали вид, будто Хайко нормальный. Но он не был нормальным, нет, он был чертовски ненормальным! Какой нормальный человек пойдет на Александерплац с листовками в руках? Даже полиция это поняла и не стала его арестовывать. В итоге меня, как организатора, упекли за решетку, а Хайко просто вернулся домой.

— Вы пожертвовали собой ради него!

— Я был так зол на Хайко. Почему он пошел туда? Почему вынудил меня пойти за ним?

— Никто вас не вынуждал, господин Вишневский, вы сделали это потому, что вы, очевидно, хороший человек.

— Идиот! — вскричал Вишневский. — Я чертов идиот! И предатель. Я обвинял Хайко на допросах, всю вину перекладывал на него. Только спустя годы я узнал, что его судили по этому делу, отправили в закрытую психлечебницу, где он и умер. Ну что, господин Хартунг, все еще считаете меня хорошим человеком?

Хартунг подавленно молчал, потом встал и принес из морозильной камеры, стоявшей возле прилавка, два мороженых со вкусом малины в вафельных рожках. И они сидели молча, облизывая мороженое.

— Давно я ничего подобного не ел, — прервал молчание Вишневский.

— Мое любимое, — сказал Хартунг. — Эта история с Хайко ужасна, и ее, конечно, непросто принять. Но это не меняет моего мнения о вас.

Вишневский устало кивнул.

— Знаете, я представлял вас совсем другим.

— Каким же? — спросил Хартунг.

— Ну, знаете, настоящим мошенником. Изворотливым, безжалостным. Совсем не таким приятным.

— Вы так говорите только потому, что хотите еще мороженого.

Вишневский громко рассмеялся.

— Вы сказали, что пришли, потому что вам невыносимо видеть, как обращаются с правдой. Как же, по-вашему, мне теперь следует поступить?

Вишневский глубоко вздохнул:

— Откажитесь от речи, закончите эту игру. Не обязательно во всем сознаваться публично, просто исчезните на время.

— И вы не обличите меня?

— Я пообещал канцелярии держать рот на замке. Если проболтаюсь, мне самому придет конец. Я не был героем в молодости, и на старости лет мне им не стать. Кроме того, какая мне польза вас разоблачать? В таком случае на одного разочаровавшего запад жителя востока станет больше.

— Вы выступите с речью?

— Я планировал. Но теперь мне уже не хочется. — Вы еще можете передумать. Я был бы рад видеть вас в бундестаге. Вы это заслужили.

— С той речью, которую я написал, — сказал Вишневский, — я теперь выступать не хочу. А на другую у меня не хватит смелости.

— О чем была бы ваша речь, будь вы смелее?

— О человеке, который больше не хочет быть памятником.

— Хм, жаль, я бы послушал, — сказал Хартунг. — Вся моя смелость ушла на то, чтобы прийти сюда. Если об этом узнает госпожа Мунсберг, она бросит меня на съедение своим бойцовым рыбкам.

— Она не узнает, обещаю.

— Что вы теперь собираетесь делать? — спросил Вишневский.

— Посмотрю первые полчаса «Сокровищ Серебряного озера».

— А потом?

— Может быть, вторые полчаса.

— Господин Хартунг!

— Мне надо подумать. Все очень сложно, сегодня еще презентация книги…

Вишневский собрался уходить, они кивнули друг другу на прощание. Через стекло витрины Хартунг смотрел, как печальный мужчина с бородой исчезает в темноте.

25

Ландман долго думал, какие запонки лучше подойдут на этот вечер: лаконичные овальные из серебра с его инициалами на внутренней стороне или праздничные золотые, инкрустированные малахитом? В конце концов, это была его первая книжная презентация — и сразу в берлинском театре «Фолькс-бюне». Почти тысячу билетов распродали мгновенно, а такое случалось лишь с большими литературными звездами. Конечно, такой резонанс был связан с темой книги. За восемь дней до годовщины падения Стены реконструкция крупнейшего побега в истории ГДР была невероятно актуальна. Буквально вчера издательство прислало Ландману новые данные о продажах, которые превзошли все ожидания. Уже через неделю после выхода его книга занимала седьмое место в списке бестселлеров.

Значительную часть успеха Ландман приписывал своей работе над историей. Это была не обычная документальная проза, он попытался сделать из нее роман. И сам не ожидал, насколько легко ему это далось. В одной из рецензий отметили литературные достоинства его произведения. Ландман даже начал подумывать о продолжении писательской карьеры. С таким дебютным успехом за плечами перед ним открывались все двери.

Ландман посмотрел на себя в большое зеркало, висевшее сбоку от двери его гостиничного номера. Последние несколько недель он часто задумывался о том, сколь многое в жизни подчинено случайности. Человек считает себя хозяином своей судьбы, как будто направление, которое он избрал на великом перекрестке жизни, зависело от его решения. Но что было бы, если бы он не наткнулся на Хартунга? Что, если бы не произошло этого грандиозного недопонимания? Он так бы и остался репортером средней руки, вероятно даже не испытывая особого недовольства, потому что не подозревал бы, какие возможности имел.

Но вместо того, чтобы радоваться удаче, восхвалять богов случая и с оптимизмом смотреть в будущее, Ландман все больше мучился мыслями о том, какие великие возможности он упустил в прошлом. Какие окольные пути могли привести его к еще большим целям. Иногда он просыпался посреди ночи и прокручивал в голове важные жизненные решения, ход за ходом разбирая их, как шахматную партию.

Конечно, Ландман понимал, что глупо предаваться таким мыслям, принижать собственную жизнь и большими сомнениями отравлять маленькое счастье. Но, начав однажды, он уже не мог остановиться, потому что ему не свойственно было доверять удаче. Его мать считала, что это как-то связано с его казахской душой. С тоской и недоверием, которые несли в себе предыдущие поколения. Но в то же время это проклятое недоверие надежно оберегало его от разочарований, потому что пережить неудачу гораздо легче, если не веришь в успех.

С недавних пор у Ландмана поя вил ось средство, помогавшее выбраться из пучины тяжелых мыслей. В нижнем ящике стола в мягком конверте лежала хвалебная речь председателя жюри журналистской премии, напечатанная на бумаге ручной работы. В этой речи, например, говорилось: «Своим блестящим текстом Александр Ландман подводит нас к вопросам человеческого бытия. Он открывает нам силу свободы, способную уничтожить даже самого могущественного диктатора». Когда Ландмана одолевали сомнения, достаточно было провести пальцем по конверту. Это был своего рода обряд изгнания казахского духа недоверия.

Ландман все еще стоял перед большим зеркалом. Он скрестил руки на груди, немного наклонил голову и на мгновение показался себе именно таким мужчиной, каким хотел быть. Наконец он остановил выбор на запонках из гладкой буйволовой кожи, которые ему на день рождения подарила жена. Натуральная элегантность буйволовой кожи показалась Ландману наилучшим воплощением интеллигентной сдержанности, которую начинающий писатель вроде него должен излучать на дебютном вечере. Запонки отлично подходили к его темно-синей фланелевой рубашке и твидовому пиджаку.

Около шести часов вечера Ландман вышел из гостиницы и поехал на такси в сторону Пренцлауэр-Берг забрать Хартунга. По опыту он знал, что перед важным мероприятием необходимо поддержать его, мотивировать и порадовать. Поэтому по дороге он решил заехать в пекарню на Данцигер-штрассе, где, по словам Хартунга, делали лучший в мире штрейзелькухен. Хотя Ландман восхищения не разделял: он пробовал этот пирог и не нашел в нем ничего особенного. После Хартунг объяснил ему, что особенность пирога заключается в том, что на вкус он точно такой же, как раньше. Снова эта зацикленность осей на прошлом, думал Ландман. Однако их можно понять — они потеряли свою страну и хотели сохранить хотя бы свой пирог.

Такси свернуло на Раумерштрассе. Ландман надеялся, что сегодня Хартунг будет более собранным, чем во время их последней встречи три дня назад. Все мысли Хартунга теперь занимала та женщина, и его влюбленность была утомительна для окружающих. При этом сейчас только начиналась решающая фаза: книга готова, снимают фильм, рекламный ролик крутят, поступает бесчисленное множество предложений как внутренних, так и международных. Ландман уже давно не успевал за всем следить, поэтому с некоторых пор за лицензионные права и мерчандайзинг отвечало агентство. Только вчера он утвердил модель миниатюры скоростного поезда «Михаэль Хартунг» для игрушечных железных дорог «Мэрклин» в масштабе один к восьмидесяти семи. Он также ознакомился с дизайном футболок от С&А, совместно с которым известные французские художники разработали логотип с изображением поезда, проходящего сквозь стену.

Но когда Ландман рассказывал об очередном проекте, Хартунг, вместо того чтобы радоваться, обычно закатывал глаза. У этого человека не было абсолютно никаких амбиций, при этом он имел баснословные доходы, практически ничего не делая. На днях Хартунг всерьез заявил, что не знает, на что ему такие деньги. Дескать, не пора ли потихоньку закругляться? А когда Ландман по-дружески указал ему на отсутствие пенсионных накоплений, тот пренебрежительно посмеялся, как будто не пристало думать о таких вещах.

Такси остановилось напротив «Кинозвезды», свет внутри не горел, дверь была заперта.

— Черт возьми, ну что опять стряслось! — выругался Ландман. Он увидел в дверях записку, развернул ее и прочитал: «Извини, не смогу сегодня быть, позже объясню. Михаэль».

26

Здание уголовного суда в Моабите даже издалека выглядело внушительным памятником правосудия. Похожие на крепостные стены, высокие башни, мощные колонны и порталы заставляли прохожих ощутить абсолютную силу и важность закона. А тот, кто по какой-либо причине попадал в фойе, поднимался по парадной изогнутой лестнице под могучий купол, не мог не чувствовать себя виновным, нечестивым человечишкой в этом соборе правосудия.

По крайней мере, Хартунг чувствовал себя именно так, что, вероятно, было связано не только с впечатляющей архитектурой, но и со страхом, появившимся с тех пор, как он узнал от Вишневского, что его раскрыли. Конечно, он не собирался тут же предстать перед судом, он всего лишь хотел повидать Паулу. Сегодня вечером у нее было слушание дела, где она представляла клиента, обвиняемого в причинении тяжких телесных повреждений.

Она рассказывала Хартунгу подробности: священник задержал трех грабителей, собиравшихся украсть серебряную крестильную купель из его церкви. Грабители применили грубую силу и про-никли в сакристию, опрокинули фигуру Христа и сломали купель, которую священник давиым — давно получил в подарок от Иерусалимской церковной общины. Священник так разгневался, что позабыл не только христианские заповеди, но и правила безопасности своего клуба по кикбоксингу и хорошенечко избил преступников. Все трое пролежали несколько дней в больнице; к счастью, никто из них серьезно не пострадал. С тех пор в газетах священника называли «отец-кикбоксер».

Дело вызвало широкий общественный резонанс, поэтому слушание проходило в одном из больших залов. Хартунг пообещал Пауле не приходить на слушание, хотя ему до смерти хотелось увидеть, как она будет защищать отца-кикбоксера. Но его присутствие, по словам Паулы, заставило бы ее нервничать. А когда презентацию книги назначили именно на этот вечер, вопрос решился сам собой.

Теперь же обстоятельства изменились, и данное Пауле обещание уже казалось ему не таким обязывающим. Он во что бы то ни стало хотел лично сообщить Пауле правду о своем героизме. Конечно, риск, что она узнает обо всем от кого-то другого, был невелик, но Хартунг не хотел рисковать.

Он уже давно собирался рассказать все Пауле, но страх перед ее реакцией вынуждал его снова и снова откладывать признание. Хартунг думал, что чем крепче будет их любовь, тем незначительнее покажется ложь, которая свела их вместе. Он считал это веской причиной отдалять момент истины. Но теперь, когда он знал, сколько людей уже в курсе, нужно было действовать немедленно.

Слушание уже началось. Хартунг осторожно от крыл дверь и под карающим взглядом сотрудника суда сел в последнем ряду. Паула в черной мантии стояла перед столом судьи и допрашивала одного из грабителей. Ее чистый звонкий голос наполнял зал.

Хартунг спрятался за спинами впереди сидящих, он не хотел, чтобы Паула случайно заметила его и сбилась с мысли. Через просвет между высоким лысым мужчиной и девушкой с пучком на голове он мог наблюдать за Паулой. Она выглядела еще обворожительнее обычного: черная мантия придавала ей строгий вид и отлично гармонировала с прямой челкой и тонко выщипанными бровями.

Хартунг едва мог сосредоточиться на том, что говорила Паула, он просто смотрел на нее, а когда она расхаживала туда-сюда, следовал за ней глазами, стараясь не показываться из своего укрытия. Когда судья наконец закончил заседание, Хартунг вышел ждать ее за дверь. Паула, все так же в мантии, появилась через полчаса. Увидев его, она округлила глаза:

— Что ты здесь делаешь? Я думала, у тебя презентация книги.

— Я должен с тобой поговорить, — сказал Хартунг дрожащим голосом.

Паула испугалась:

— Что случилось?

— Мы можем найти место потише?

Хартунг с Паулой молча вышли из здания суда. Они не обнялись, их руки даже не коснулись друг друга. Она смотрела прямо перед собой, а он вдыхал аромат ее парфюма. В кафе напротив здания суда они нашли столик в самом дальнем углу. Паула сняла мантию, села и вопрошающе посмотрела на Хартунга.

— Яне тот, за кого себя выдаю, — начал он.

— Выкладывай, — тихо сказала она. — Ты женат, у тебя восемь детей, и ты должен вернуться домой к своей семье, которая живет в малонаселенной части Мекленбурга — Передней Померании?

— Нет, все не настолько плохо… а хотя, может, даже намного хуже. Сама решишь.

Она слушала, не перебивая, не сводя с него глаз. Когда он закончил, Паула выдохнула и заказала чашечку ройбуша. Потом посмотрела на Хартунга отрешенно, лицо ее оставалось непроницаемым.

— Паула, я понимаю, что все это очень неожиданно, но прошу, скажи хоть что-нибудь.

— Что я должна сказать? — почти шепотом спросила она.

— Не знаю, что-нибудь. Накричи, если хочешь, но не молчи, меня это убивает.

— Чего ты ожидал? Что я слегка расстроюсь, отругаю тебя, а затем все снова будет хорошо?

— Что я могу сделать? — спросил Хартунг.

— Ничего, — ответила она.

— Черт возьми, Паула, давай поговорим! Все это не имеет к тебе никакого отношения, я не хотел тебе врать. Я начал лгать еще до нашей встречи, это, по сути, и свело нас. Конечно, мне следовало сразу тебе признаться, но поначалу я не знал, сложится ли у нас. А потом, когда сложилось, боялся тебя потерять.

Паула безучастно смотрела в пустоту. Наконец она заговорила — тихо, нерешительно:

— Многие годы у меня были панические атаки. Когда они случались, я не могла шевельнуться, меня будто замуровывали в бетоне. Я переставала что-либо воспринимать, мир вокруг останавливался. Больше всего я боялась, что не смогу дышать и задохнусь. Особенно страшно было по ночам, один раз я думала, что уже умерла.

— Паула, я…

— Я не знала, что это и как с этим бороться, и начала психотерапию. Выяснила, что страх связан с моими родителями. Почему-то я была уверена, что они спланировали побег на запад, только мне об этом ничего не сказали. Это сделало меня подозрительной и недоверчивой, и даже после того, как я узнала, что они так же, как и я, попали на запад случайно, лучше не стало. Меня преследовало ощущение, что в любое мгновение все может исчезнуть, что нельзя привязываться к людям, потому что однажды утром их может не стать. — Она замолчала и потянулась за чашкой.

Хартунг коснулся ее руки, и Паула вздрогнула. — У меня был мужчина, милый, веселый, немного похожий на тебя. Но я не подпускала его близко, хотя очень этого хотела. Он был терпелив, дал мне достаточно времени, но однажды его терпение кончилось, и он ушел. И для меня это стало неким подтверждением, я убедила себя, что он бы в любом случае ушел, как бы я себя ни вела.

— Паула…

— С тобой было совсем по-другому. Не было недоверия и разрушительных мыслей. Я впервые почувствовала себя абсолютно нормальной женщиной, встретившей абсолютно нормального мужчину. А сейчас…

— Паула, я тебя не обманывал. Все, что я говорил о тебе, каким предстал перед тобой, было и остается правдой. Мне плевать на этот глупый героический спектакль, он мне осточертел. Для счастья мне нужна только ты.

— Почему ты не рассказал мне все, когда мы стояли на той платформе на Фридрихштрассе? Я же сразу поняла, что история с танцовщицей, которой ты якобы помог сбежать, выдумана. Хотя, вообще-то, я не предполагала, что все остальное тоже выдумка. Мне казалось, тебе заплатили и ты не хотел в этом признаваться, и, кстати, я не сочла бы это чем-то зазорным.

— Я знаю, мне тогда выпал шанс быть с тобой честным. Но поставь себя на мое место: я только что встретил самую удивительную женщину на свете, которая почему-то тоже мной заинтересовалась…

— …и у которой, как ты знал, есть психологическая травма, связанная с побегом, поэтому ты решил ни в коем случае не говорить ей правду, а, наоборот, использовать этот ее бзик, чтобы еще больше с ней сблизиться.

— Это не так, и я надеюсь, ты это понимаешь.

— Ты знал мое слабое место, ты знал, как важно мне было понять, что произошло на самом деле той ночью на Фридрихштрассе. И промолчал, потому что рассчитывал, что с той историей у тебя будет больше шансов. Может, потом тебя и мучила совесть, но, видимо, не так сильно, чтобы сделать то, для чего требовалось немного смелости и усилий.

— Я думал, что мы сможем прояснить все позже, Паула, я же не знал…

— Что у меня есть этот бзик? Нет, ты не мог не знать! Но, похоже, ты и сейчас неискренен. Ты же не станешь меня убеждать, что совершенно не рассчитывал, что это бремя с годами исчезнет само собой. Что ты сможешь просто обо всем забыть и тебе вообще не придется решать этот вопрос. Да и зачем спустя столько времени? Твой покой для тебя всегда был важнее правды.

— Ты несправедлива.

— Ты не дурак и не бесчувственный невежа. Ты точно знал, как я отреагирую на правду. Ты знал, что можешь меня потерять. Но, вопреки твоим ожиданиям, эта вероятность со временем увеличилась.

— Признаю, я струсил. Но я тебя не использовал.

— Нет, использовал. И ты наслаждался этим и наслаждаешься до сих пор. Для тебя это игра. Хоть раз будь честен, возьми на себя ответственность и признай, что тебе это нравилось. И плевать ты хотел на то, что правда, а что вымысел.

— А если бы я все рассказал тебе обо всем во время нашей встречи на Фридрихштрассе, тогда все было бы нормально?

— Нет, ничего бы не было нормально, думаю, я чувствовала бы то же самое, что и сейчас. Но было бы не так больно, потому что мы еще не так сблизились. Я открылась тебе, показала всю себе. А ты морочил мне голову. Это и есть настоящий обман, неужели ты не понимаешь?

— Но мои чувства к тебе настоящие, тут я ничего не выдумал и не приукрасил. Ты знаешь меня именно таким, какой я есть. Роль я играл с другими, но не с тобой.

— Тебе бы хотелось, чтобы было так, но нет. Ты и со мной играл роль. Ты думаешь, что можешь где-то исказить правду и это не повлияет ни на что другое. Но так не бывает. Ложь пачкает все вокруг.

— Что же теперь?

— Я иду домой.

— Я все исправлю.

— Нет, не исправишь.

Она встала и вышла из кафе, черная мантия, словно траурная лента, свисала с ее плеч.

27

Антье Мунсберг сидела на коврике для йоги и пыталась почувствовать космическую энергию, которая, как сказали, текла через ее тело. Но чувствовала она только боль в спине. Антье на мгновение открыла глаза: все остальные сидели на ковриках, глубоко погруженные в себя. Она бы сейчас все отдала, чтобы так же погрузиться в себя! Но, снова закрыв глаза, только яснее увидела проблемы, от которых, собственно, пыталась отвлечься.

Антье слушала неестественно умиротворенный голос инструктора по йоге и расслабляющую индийскую музыку, чувствовала аромат тлеющего сандала и эфирного масла, которым инструктор намазала ей лоб при приветствии. Все это, к ее собственному удивлению, невероятно раздражало и даже злило. Какого черта она вообще здесь делает? Было всего два занятия, которые по-настоящему помогали ей расслабиться: дойка коров на родительской ферме на Ольденбургской земле и просмотр «Как я встретил вашу маму» с минимум тремя джин-тониками в крови. Все остальное ей было, как сказали бы в их деревне, как с гуся вода.

Слева от Антье сидела Кристиана Теллерсен, возглавлявшая офис канцлера, позади — Бербель Йоханн сен, глава отдела по общественным связям. Обе вечно бредили своей йогой, и, конечно же, Антье Мунсберг была польщена, когда они предложили ей пойти вместе с ними в йога-студию «Скай». Теллерсен и Йоханнсен, прозванные в канцелярии «черными дамами», потому что их гардероб состоял из одного цвета, принадлежали к внутреннему кругу власти. Безусловно, сидеть рядом с ними на коврике для йоги было честью, потому Антье Мунсберг и согласилась на весь этот цирк.

— А теперь переходим к шавасане, позе полного расслабления, — сказала инструктор.

Все легли на спину.

— Чувствуем, как тяжелеют плечи… тяжелеют руки…

У Антье Мунсберг тяжелели только мысли. Она подумала об отце, который уже три недели находился в отделении реанимации ольденбургской районной больницы. Перед глазами стояло его серое лицо, трубки, идущие в живот, мозолистые крестьянские руки, обессиленно лежащие на накрахмаленных простынях.

На днях, когда Антье была у отца, она погладила его по руке, и он удивленно улыбнулся ей. Антье уже не помнила, когда в последний раз они касались друг друга. Наверное, давным-давно, когда отец по вечерам заходил к ней в комнату, чтобы проверить, открыто ли окно и плотно ли укрыты ее ноги. Она всегда притворялась спящей. От отца пахло коровьим навозом, ветром и табаком. Иногда она намеренно высовывала ноги из-под одеяла, чтобы он укутал их. «Держи ноги в тепле, чтобы жизнь была теплой», — всегда говорил отец, а она до сих пор не поняла, что это значит.

С каждым ее посещением отец как будто уменьшался и истончался, словно медленно исчезал. «Все будет хорошо», — прохрипел он во время последнего ее визита, но оба понимали, что хорошо уже не будет. Страшнее всего было бессилие. Обычно Антье могла решить любую проблему, держала все под контролем и могла исправить что угодно. Только для своего отца она не могла ничего сделать, кроме как сидеть у его постели, гладить руку и втайне надеяться, что мучиться ему осталось недолго.

Инструктор по йоге почти бесшумно подошла и помазала виски Антье эфирным маслом.

— Не думай, лети, — шепнула она.

Да, полетать было бы здорово, подумала Антье Мунсберг. Воспарить в небо, оставив все далеко внизу. Но разве можно взлететь с таким весом? Вдобавок на ней грузом висел Михаэль Хартунг, с которым она вот уже несколько дней тщетно пыталась связаться. Он не отвечал на электронные письма и не брал трубку. Сотрудник канцелярии, посланный в видеотеку «Кинозвезда», вскоре вернулся, ничего не добившись. Хартунг пропал бесследно, никто его не видел и не знал, где он может быть. Это сводило ее с ума.

Оставалось всего шесть дней до церемонии в бундестаге, речь для Хартунга была готова и согласована со всеми профильными ведомствами, министерством иностранных дел, федеральной пресс-службой и канцлером, которая лично внесла некоторые правки. По мнению Антье Мунсберг, речь получилась эмоциональной. На ее вкус, даже слишком эмоциональной, но, учитывая повод, вполне уместной. Главный посыл заключался в том, что один-единственный человек своими решениями и действиями может изменить общую картину. Это должно стать призывом против политической апатии и фатализма. Хартунг должен растормошить людей, призвать их: «Посмотрите на меня! Я был простым железнодорожником при всемогущей диктатуре, но сделал все возможное, и другие сделали все возможное, и вместе мы разрушили стены!»

От себя она добавила короткий абзац о европейской интеграции, поскольку считала, что настало время и восточному немцу во всеуслышание высказать свою причастность. В конце концов, именно падение Стены в один миг расширило Европу, хотя Антье Мунсберг и по сей день критически относилась к расширению ЕС на восток. Когда она думала о тех, кого приняли на борт, например об этих ужасных диктаторах из Варшавы и Будапешта, то понимала, что этого не должно было произойти.

Сама она училась во Франции, имела домик в Италии и осенью любила ездить в Грецию на сбор урожая оливок. Ах, Европа, какой прекрасной, изысканной и уютной она была раньше! Антье Мунсберг никогда не была в Польше и Венгрии, да и что ей там было делать? Поговаривали, будто еда там ужасна, женщины разодеты как проститутки, мужчины все поголовно пьяницы. В сравнении с ними восточные немцы еще цивилизованный народ.

Взять, например, этого Хартунга — довольно приятный мужчина, но нет в нем стержня, нет хватки, нет амбиций. Он, видите ли, устал и хочет покоя. Если бы в ГДР все были такими, как он, у власти до сих пор стояли бы коммунисты.

Оставался один вопрос: где он? Может быть, уехал ненадолго, вернулся в тот оздоровительный оазис. Или забился в угол от страха перед мировой политической сценой и многомиллионной аудиторией.

Проблема заключалась в том, что у Антье Мунс-берг не было альтернативного плана. Не могла же она из ниоткуда наколдовать еще одного восточно-германского героя. Вернуть заслуженного правозащитника Гаральда Вишневского, которого она только что вывела из игры при помощи некоторых финансовых вложений, тоже нельзя.

Ситуация была безнадежной, и чутье, на которое обычно Антье могла положиться, подсказывало, что все станет только хуже. Сегодня утром она созвонилась с журналистом Александром Ландма-ном. Даже он не знал, где Хартунг. Ландман пытался преуменьшить значение проблемы и думать оптимистично, но голос выдавал беспокойство. Вдобавок ко всему Хартунг не явился ни на презентацию книги, ни на важную встречу с рекламным партнером.

— Вот черт, — тихо буркнула Литые Муисберг Но. очевидно, недостаточно тихо, потому что Кристиана Теллерсен, будто в коме лежавшая на коврике рядом, удивленно открыла глаза. — Все хорошо, — шепнула Антье Мунсберг, — просто икру свело.

Теллерсен посмотрела раздраженно, как будто ее только что вырвали из состояния нирваны. Наконец Антье Му нсберг задремала и очнулась, лишь когда инструктор мягко коснулась ее руки.

28

Гостиница «Черный вепрь» находилась на главной улице Биберсбаха. На самом деле в этом городке была всего одна улица, от которой вверх к большим и маленьким домам, вплоть до самых виноградников, ответвлялись брусчатые дорожки. Прошло не меньше двадцати лет с тех пор, как Хартунг был здесь последний раз, но казалось, что за это время ничего не поменялось. В его комнате, выходящей на задний двор, стоял тот же сладковато-пыльный запах, что и раньше, матрас так же громко скрипел, клетчатые занавески, может быть, и пожелтели со временем, зато красные пластмассовые герани ничуть не потеряли своего меланхолического великолепия.

В этой комнате он сидел, когда все потерял. Жену, которая теперь жила на вилле с гаражом на две машины у самого виноградника. Дочь, которая, похоже, почти не скучала по нему. Он все еще хорошо помнил свои чувства в то время. Возможно, приехать сюда не такая уж хорошая идея, подумал Хартунг. Он снова мог все потерять. Жизнь — словно дрянная карусель: покрутит в воздухе пару крутое и остановится — и так каждый раз, на одном и том же месте.

Он хотел поговорить с Натали прежде, чем все рухнет. А в том, что все рухнет, Хартунг почти не сомневался. Главным образом потому, что сам не хотел продолжать. Так нельзя, он больше не мог рассказывать эту историю. Паула абсолютно права: ложь отравляет все и всех, кто с ней соприкасается. Теперь поможет только правда, правда — единственное противоядие. Пусть даже оно не подействует на Паулу. Ах, Паула, когда он думал о ней, сердце сжималось и жизненные силы будто покидали его.

Было еще рано, но Хартунг так устал с дороги, что решил лечь спать. Он планировал выспаться и, может быть, прогуляться на следующий день. Вечером ему предстояло поужинать с семьей Натали. Ее мужа, Себастиана, он видел последний раз на их свадьбе двенадцать лет назад. Себастиан был программистом, как и Натали, они познакомились во время учебы. Кстати, для Хартунга было загадкой, с чего это Натали вдруг решила изучать информационные технологии.

В детстве она хотела посвятить себя музыке или танцам, и Хартунгу казалось, что эти занятия ей очень подходят. Натали всегда была очень артистична, Хартунг вспоминал ее выступление в роли тыквы в театральном кружке начальной школы.

У Натали было мало реплик и не слишком удачный костюм, но она играла эту тыкву с впечатляющей самоотдачей. Вероятно, позже она передумала насчет профессии из-за парня, а впоследствии и мужа Тани, Марко, работавшего инженером на городской водопроводной станции.

О супружеской жизни дочери он знал лишь то, что они с Себастианом любили ходить в горы. По крайней мере, об этом говорили открытки, которые он получал от них каждое лето. Их дети, которые, в конце концов, были ему внуками, тоже каждый год присылали ему открытки с одинаковым текстом. «Дорогой дедушка, — писали они, — как у тебя дела? У нас все хорошо. Счастливого Рождества!» Открытки всегда приходили ровно двадцать второго декабря, что наводило Хартунга на мысль, что Натали поставила напоминание в календаре смартфона: «отправить папе рождественскую открытку», после которого дети нехотя усаживались за стол, писали заученный текст — и семейный долг в очередной раз был выполнен.

Из внутреннего протеста против подобной бездушной рутины Хартунг ни разу не ответил на послания из Биберсбаха. Возможно, по этой причине все еще путал и неправильно выговаривал имена своих внуков. Дело было не только в нем, но и в дурацких именах: Табеа и Отис. Они скорее подходили мифическим персонажам, чем отпрыскам баварских программистов. Но в этот вечер Хартунг твердо решил произносить имена внуков правильно. Он даже думал купить им подарки, вот только уже в магазине игрушек понял, что не знает ни их интересов, ни точного возраста.

Иногда, если Хартунг чувствовал себя одиноким, если в очередной раз не мог избавиться от ощущения, что где-то он свернул не туда, он задумывался, как здорово было бы быть настоящим дедушкой. Он представлял, как сидит в кресле с подголовником и читает сказки внукам, которые сидят у него на коленях. Как весело было бы ходить с ними в зоопарк. Или в кино после обеда на очередную экранизацию «Золушки». Но как только все эти клише о настоящем дедушке иссякали, утихало и его желание такой жизни. Чего он действительно хотел, так это быть настоящим отцом, да, он все еще хотел таким стать. Он понимал, что многое упустил, но, может быть, еще удастся кое-что наверстать. Или не наверстать, а начать заново их историю с Натали, которая когда-то была тыквой.

Телефон Хартунга зазвонил: это снова был Ландман. За последние несколько дней он оставил около двадцати сообщений на автоответчике. Все это время Хартунг сбрасывал его звонки или просто не брал трубку. Говорить с Ландманом он совершенно не хотел. Потому что вообще не знал, чего хотел. Потому что боялся этого разговора. Потому что решения, пока они только в голове, ничего не значат.

Но теперь Хартунг был уверен в своем намерении, поэтому решился ответить. Он нажал на зеленую кнопку на экране и услышал сердитый голос Ландмана, почувствовал его еле сдерживаемый гнев. Хартунг попросил Ландмана не перебивать и рассказал о визите заслуженного правозащитника Гаральда Вишневского и об осведомленности канцелярии. Об Антье Мунсберг, которая делала вид, будто ничего не знала. Он даже рассказал ему о Пауле и о поездке в Биберсбах, о комнате в этой гнетущей гостинице, где из-за мрачной ауры разве что вены резать.

Ландман не перебивал его, время от времени Хартунг слышал, как он тяжело дышит.

— Я больше не могу и не хочу, — сказал Хартунг. — Я не стану выступать с этой гребаной речью, вообще больше не стану выступать. Не стану встречаться с рекламными партнерами, открывать мемориалы, ходить на ток-шоу. Герой мертв, его не воскресить.

— Так, Михаэль, успокойся. Я знаю, ты волнуешься. Это правда очень тревожные новости. Но если я правильно тебя понял, канцелярия, как и мы, заинтересована в том, чтобы никто не узнал… об искажении нашей истории.

— Это не искажение, это ложь. И да, канцелярия по какой-то причине эту ложь поддерживает.

— Потому что они тоже замешаны.

— Вишневский сказал, они часто меняют мнение. Эта госпожа Мунсберг без колебаний кинет нас, если это будет выгодно.

— Верю. Но сейчас ей выгодно нас покрывать. И если ты выступишь с речью, так и останется, потому что они будут вовлечены еще больше.

— Сказал же: я не стану выступать, — резко обрубил его Хартунг.

— Не думаю, что сейчас ты способен трезво оценить ситуацию, для этого нужна ясная голова, нельзя действовать в состоянии аффекта.

— Моя голова ясна как никогда.

— Мне так не кажется, и это абсолютно нормально, ведь от тебя только что ушла девушка. Ты разбит и подавлен. Кстати, ушла она, потому что ты без всякой на то необходимости сказал ей правду. А теперь и дочь хочешь потерять? Что ж, вперед. Только я не пойму, зачем тебе это. Да, возможно, мы немного перестарались с приукрашиванием нашей истории, но это же не значит, что нужно впадать в другую крайность и вываливать на всех чистую правду?

— Значит.

— Почему?

— Потому что Вишневский прав. Эта речь будет насмешкой над людьми, которые действительно страдали и боролись. Я не могу на это пойти!

— Это будет насмешкой, только если они узнают, что твоя история — ложь. А если не узнают, какой в этом вред?

— Правда пострадает, все пострадают.

— Ого. Правда пострадает! Кто ты? Ганди или Иисус? До сих пор тебе было глубоко наплевать на правду, ты врал и не краснел. И делал это мастерски, изобретательно, весело, хитро. У тебя настоящий талант.

Хартунг молчал. В наступившей тишине он слышал только еле уловимый треск телефонной линии и взволнованное дыхание Ландмана.

— Михаэль, давай воспользуемся этим шансом, поступим разумно, — забормотал Александр. — Если ты не выступишь в бундестаге, канцелярия сдаст нас с потрохами.

— Почему это? Ты же сказал, они уже глубоко погрязли.

— Да, но если они почувствуют, что теряют контроль, что ты становишься опасным, потому что, как капризный ребенок, вдруг не захотел больше подыгрывать, то дернут стоп-кран. Им будет выгоднее самим тебя разоблачить, чем позволить это сделать тебе самому.

— Вот я и сделаю это сам. Не проблема. Самое важное я уже потерял. Денег у меня и раньше не было, и репутация всегда хромала.

Ландман оставил всякие попытки быть спокойным, деликатным и дипломатичным.

— Черт возьми, да что ты за идиот! — закричал он. — Ты губишь не только себя, но и меня! Ты хоть на секунду задумывался, что будет, если все это выйдет наружу? Я потеряю работу, у меня отнимут журналистскую премию, книгу можно будет выбросить на помойку, и нам, вероятно, придется выплатить издательству компенсацию за то, что мы умышленно распространяли ложь. Кинокомпания подаст на нас в суд, равно как и все наши рекламные партнеры и спонсоры. Нас возненавидят, никто не захочет иметь с нами дел. Вся любовь и восхищение, которыми ты еще можешь наслаждаться, обернутся презрением и ненавистью. Наши дети станут детьми мошенников. Наши семьи станут семьями мошенников. Разве ты не понимаешь, что разрушишь жизни всех нас?

Хартунг был в ступоре. Это правда, он не подумал о столь мрачных последствиях своего внезапного отказа. В то же время в нем зародилось чувство, странным образом сделавшее его глухим к предостережениям Ландмана: смесь протеста, надежды и фатализма. Протест был реакцией на превосходство аргументов Ландмана, фатализм — его привычным отношением к жизни. Удивительной была надежда, заключавшаяся в предположении, что грешник, вернувшийся на путь добродетели, может рассчитывать на некоторое уважение со стороны общества.

— Дело не только в речи, — тихо сказал Хартунг, — мне придется сделать еще много чего. Ты же знаешь график: только до конца этого года у нас запланированы десятки встреч, интервью и всего прочего. Если я их отменю, у людей возникнут вопросы. Однажды правда так или иначе выйдет наружу.

— Прошу тебя, не бросай все! — взмолился Ландман.

— Не могу, я чувствую, как это разрушает меня. Да, может, это и неразумно, но решение принято: я не буду выступать с речью, я ухожу. Потому что если не остановлюсь сейчас, то не остановлюсь никогда. Прости.

Хартунг положил трубку, выключил телефон, откинулся на спинку стула и провел рукой по красному пластиковому цветку.

29

Рука Ландмана дрожала, когда он набирал номер Евгения. Он не общался с братом с тех пор, как забрал его из тюрьмы. От матери Ландман знал, что Евгений живет в Мюнхене и работает в игорном клубе. Он много раз собирался позвонить, но его смущал их последний разговор. В особенности его собственная бурная реакция на сомнение брата в героической истории Хартунга. «Я не вру! — закричал он тогда. — Мой мир устроен иначе, чем твой, я не такой, как ты!»

При этом он понимал, что давно уже стал похож на своего брата. Но понял он это почему-то только в тот день, когда стоял на парковке перед тюрьмой, обнимая Евгения.

Услышав его голос в телефоне, он чуть не заплакал.

— Как жизнь, брат? — спросил Евгений.

— Мне нужна твоя помощь.

— Без проблем, Алекс, что нужно сделать?

Теперь уже Ландман не смог сдержаться, слезы стекали по его подбородку и капали на телефон.

— Не знаю, с чего начать, — сказал он, тихо всхлипывая.

— Эй, малой, все будет хорошо, не переживай. Просто расскажи мне все.

— Я чувствую себя по-свински из-за того, что не поддерживал тебя, пока ты был в тюрьме. Я считал, что я лучше тебя.

— Алекс, ты лучше меня, всегда был лучше. А я был придурком, я это заслужил. Но братья всегда братья, ты это знаешь. Так что давай, выкладывай, что стряслось?

Ландман рассказал брату все, и ему стало легче.

— Потрясная история, — сказал Евгений, — и обнадеживающая.

— Обнадеживающая?

— Ну да, я уж было подумал, что ты в самом деле стал настоящим порядочным немцем, парнем с нимбом, который всегда поступает правильно. Таким папа тебя всегда представлял. А теперь я знаю, что ты такой же человек из плоти и крови.

— Если Хартунг сейчас сделает из себя раскаявшегося грешника, я потеряю все. Не только работу и деньги, но и Симону, ты же знаешь ее, она бросит меня.

— Не хочу умничать, — сказал Евгений, — но ты помнишь, я всегда отговаривал тебя от отношений с Симоной.

— Да, я помню, ты советовал мне найти жену на родине, которая носит платок, не умеет читать и не выходит из дома…

— И которая не бросит тебя в трудную минуту. Братец, я испытал это на собственной шкуре. Немецкие женщины, как стервятники, обгладывают тебя, а при малейшей опасности улетают.

— Пожалуйста, давай не будем сейчас углубляться в эту тему. Что мне делать с Хартунгом?

— Ты должен дать ему понять, что, если он тебя подведет, ему будет ужасно неприятно.

— Да, но как?

— В качестве первого предупреждения мы обычно отрезаем ухо.

— Нет! Только не так!

— Ах, точно, ему же еще выступать с речью. Тогда палец.

— Нет! Мы ничего не будем отрезать. Запугать — да, но это не значит, что надо калечить его!

— Ты у нас босс, я только предлагаю действенные варианты. Для слюнтяя, который боится насилия, пары сломанных ребер будет достаточно. Хотя… тогда он не сможет ходить, это тоже не годится. Не волнуйся, Алекс, я что-нибудь придумаю.

— Пообещай, что не сделаешь с ним ничего ужасного.

— Да, да, я только припугну его. Надо все-таки оставить парочку сувениров, чтобы не забыл тебя слишком быстро. Но не вопрос, пройдусь по нему по бабской программе. А если не поможет, навещу еще разок.

— Знаешь, где эта гостиница?

— Как раз смотрю по навигатору. Биберсбах, да, вот оно. Не проблема, брат, это меньше двух часов на машине. Считай, вопрос решен.

— Спасибо. И, Евгений…

— Да?

— Прости, что сразу не сказал тебе правду. Такого больше не повторится.

— Я знаю.

30

В дверь номера постучали. Это была Натали — она заехала за отцом. Натали спросила, как дела, Хартунг молча ее обшит. Они вышли из пансионата и немного прогулялись по главной улице. Натали рассказывала о спокойной, но вовсе не скучной жизни в Биберсбахе. О мальвах, лабрадоре, белых грибах, которые они собрали вчера в сосновом бору неподалеку от дома. Отец с дочерью прошли мимо супермаркета «Лидл» — на его фасаде висел огромный плакат с фотографией Хартунга: «30 лет назад пала Стена, а наши цены падают всегда». Натали сказала, что проезжает мимо него каждый день и, если никто не видит, машет плакату рукой.

Они свернули на одну из мощеных дорожек, поднимавшихся к виноградникам. Натали рассказала, как этим летом они нашли в саду сойку со сломанным крылом. Себастиан вместе с детьми построил ей домик, а Натали собирала жуков и гусениц и кормила ими сойку прямо с руки. Хартунг отставал от дочери на полшага и, украдкой любуясь ею, наслаждался рассказами.

Извилистая дорожка пролегала через виноградник, и чем выше они поднимались, тем гуще становился туман. Хартунг набрал в легкие влажного воздуха и представил, как туман уносит его все дальше от гостиницы, «Лидла», неприятных телефонных разговоров и рыжеволосых начальниц канцелярии. Натали остановилась и сорвала с лозы пару виноградин, оказавшихся сладковато-горькими на вкус. Она рассказала о знаменитом биберс-бахском ледяном вине, для производства которого виноделы дожидаются первых крепких заморозков. Виноград выжимается уже замороженным и ферментируется в густое сладкое вино, которое местные называют «Кровь ангела».

Хартунг все отдал бы, чтобы продолжать вот так гулять с дочерью в тумане с бутылкой ангельской крови в руках, но вскоре они остановились у деревянного дома в скандинавском стиле, окруженного садом, от которого веяло великолепием дикой природы. Натали открыла дверь, и Хартунг услышал гул множества голосов. Дочь с улыбкой сказала, что они приготовили ему небольшой сюрприз — вся семья была в сборе. И не успел он опомниться от удивления, как его окружили десятки людей. Все его приветствовали, помогли снять куртку, налили знаменитого биберс-бахского ледяного вина и без умолку разговаривали.

К нему подошел пожилой мужчина с густой седой шевелюрой и в зеленом национальном наряде. Это был Ханс Хофрайтер, строительный подрядчик, отец ненавистного Марко. Он потрепал Хартунга по плечу, сказав что-то о немецком единстве, бывших восточных областях и его покойной крестной из Кенигсберга. Хартунг машинально кивнул, осматривая комнату в поисках Тани. И увидел ее в углу комнаты. Она выглядела потрясающе — молодо и женственно. Лучезарно, расслабленно, почти вызывающе счастливой. Рядом с ней стоял Марко со своим приплюснутым собачьим носом и поглядывал на Хартунга. Ханс Хофрайтер продолжал говорить о своей восточноэльбской родне с большими владениями в Восточной Померании, которые присвоил себе «подлый русский». Хофрайтер, по всей видимости привыкший к абсолютному вниманию, все время толкал Хартунга в плечо, если тот слишком надолго отводил взгляд.

— Как видите, — сказал он, — я тоже в некотором роде восточный немец. — После чего рассмеялся так, будто только что отпустил шутку века.

Хартунг усилием воли растянул рот в улыбке.

Наконец Натали вернулась, освободив его от болтливого старика, и познакомила с прыщавым мальчишкой, также одетым в традиционный костюм. Это был Отис, ребенок из мифов и легенд, который с равнодушным, отрешенным взглядом устало пробормотал: «Здравствуй, дедушка», что заставило Хартунга вздрогнуть.

— Прошу, зови меня просто Михаэль, или Миха, или, как мои школьные друзья, Микки-Майк.

Мальчик посмотрел на него как на идиота, на что, как подумал Хартунг, имел полное право. Он предпринял вторую попытку сблизиться с внуком.

— У тебя уже есть подружка?

Мальчик покраснел, и Хартунг понял, что опять облажался.

В очередной раз Натали спасла его и подвела к Тане. Та без лишних слов сразу обняла Хартунга, ошарашив его.

— Ну как ты, герой? — прошептала Таня ему на ухо.

И Хартунг, будто вернувшись в прошлое, испытал то же чувство, что и тридцать шесть лет назад, когда впервые встретил ее в кабинете бригадира в свой первый день на угольном карьере. Этот голос, дерзкий взгляд с доброй усмешкой. Как и тогда, он растерялся и не смог сразу ответить, отчего Таня начала смеяться тем самым дребезжащим, грубым, несколько вульгарным смехом, вызывающим ассоциации со вселенским злом. Хартунг был потрясен. Это даже не дежавю, а воскрешение чувств.

Но, очевидно, не для Тани, которая отвернулась, чтобы салфеткой стереть остатки яичного желтка с уголка рта глупого Марко. А потом снова повернулась поговорить о погоде. Он почувствовал исходящий от нее запах табака, разглядел царапины на шее, чрезмерно накрашенные глаза, блеклые зрачки, которые не могли выдержать его взгляд. Она казалась усталой и печальной. Хартунг был сбит с толку. Почему еще пару минут назад он видел ее совсем другой?

В десять часов Натали повезла его обратно в гостиницу. Туман рассеялся, над ними простиралось чистое звездное небо. Они ехали молча в холоде ночи, оба погруженные в свои мысли.

— Что с твоей матерью? — спросил Хартунг, когда они выехали на главную улицу.

— Сам у нее спроси, — ответила Натали.

— Я бы хотел встретиться с тобой завтра, мне надо сказать тебе кое-что важное.

— По поводу мамы?

— Нет, о другом.

— У тебя проблемы?

— Завтра поговорим.

Натали испытующе посмотрела на него:

— Папа, ты ведь не болен?

— Нет, не волнуйся.

Они припарковались у гостиницы.

— Как тебе вечер, пап?

Хартунг ненадолго задумался.

— Знаешь, я иногда представляю, что было бы, если бы твоя мама не бросила меня. Какими бы мы стали.

— И какими?

— Сегодня я понял, что это меня больше не интересует. Мне гораздо важнее, какой стала ты.

— И какой же я стала?

— Замечательной, красивой, умной женщиной. Натали покраснела.

— Спасибо, — тихо сказала она. — У тебя есть чем позавтракать?

— Нет, но я что-нибудь найду, не волнуйся.

— Доброй ночи, пап.

— Доброй ночи.

Когда Натали уехала, Хартунг сел на скрипучую кровать и включил телевизор. Сейчас он бы с удовольствием выпил пива, но здесь не было минибара. По телевизору шел документальный фильм о нашествии волков в Бранденбурге и Саксонии. Жители запада, вероятно, опять будут говорить, что такое возможно только на востоке, подумал Хартунг. Нацисты и волки — вот это сочетание. В фильме показали овчарню под Гёрлицем, где два волка за одну ночь перегрызли целое стадо овец. «Бессмысленное убийство», — сказал овчар, как будто от волка можно было ожидать разумного по человеческим меркам поведения. Хартунг подумал об угольном карьере, который был где-то там, подумал о Тане и о печали в ее глазах.

В дверь постучали. Хартунг открыл и увидел перед собой крупного мужчину.

— Михаэль Хартунг? — спросил мужчина.

— Да, — ответил Хартунг.

В руке у мужчины что-то блеснуло, Хартунг почувствовал укол в живот, и тут же ладонь незнакомца закрыла ему рот. Гостиничный номер вдруг стал светлее. Хартунг хотел закричать, но не мог выдавить ни звука. Пол зашатался, комната поплыла, и стало темно.

Очнувшись, Хартунг обнаружил, что лежит на кровати, его рот заклеен, а руки связаны за спиной. Перед ним сидел мужчина и смотрел телевизор. Он улыбнулся, когда Хартунг открыл глаза.

— Ну как вздремнул?

Хартунг ответил бы, вот только рот был намертво заклеен.

— А теперь, дружочек, слушай меня внимательно! Один наш общий знакомый очень хочет, чтобы ты выступил с речью. Должно быть, это крайне важная речь. Понимаешь, о чем я?

Хартунг кивнул.

— Хорошо. Похоже, нашему знакомому ты очень нравишься, потому что иначе не досчитался бы уже как минимум одного пальца. Лично я думаю, что ты не заслужил такого хорошего отношения. К тому же отрубать пальцы мне очень нравится, особенно когда нож доходит до кости. И знаешь что? У меня отменный нож. Рубит кости, как куриные крылышки. Но, увы, наш знакомый сказал, что ты парень неглупый и предупреждения будет достаточно.

Хартунг снова кивнул. Он увидел, как мужчина заносит кулак, и почувствовал пронзительную боль в боку, от которой на несколько секунд перехватило дыхание.

— Это твоя почка — поболит пару дней, потому что разорвалась. Операция не потребуется, само срастется, просто боль будет адская. Я понятно объясняю?

Хартунг кивнул и почувствовал следующий удар, на этот раз в живот. От сильной боли он выгнулся, в глазах резко потемнело. Когда он очнулся во второй раз, во рту был привкус крови, а в животе горело так, будто в него воткнули нож.

— А это был хук в печень, — сказал мужчина. — Ты наверняка слышал о таком — относительно бокса, например. Сразу вырубает, а еще чертовски больно, после такого неделю не сможешь полноценно вдохнуть. Но это ничего, правда? Не обязательно же все время делать полный вдох?

Хартунг кивнул.

— Молодец, — сказал мужчина и склонился над Хартунгом. — А теперь к делу. Полагаю, мы договорились: ты сделаешь все, что попросит наш общий знакомый?

Хартунг кивнул.

— И не выболтаешь того, что может навредить нашему знакомому?

Хартунг кивнул.

— И ты понимаешь, что, если мне придется за тобой вернуться, ты труп?

Хартунг кивнул.

— И я найду тебя, где бы ты ни был. Это ты тоже понимаешь?

Хартунг кивнул.

— Кстати, у твоей дочери очень симпатичный деревянный домик там, на холме. При случае я бы взглянул на него поближе.

Хартунг жалобно застонал.

— Ладно, думаю, мы оба молодцы и достигли взаимопонимания. Сейчас я сделаю тебе еще один укольчик, ты уснешь, я освобожу тебя, а когда проснешься, все снова будет как прежде… Если не считать жуткой боли, но за все нужно платить, верно?

Из последних сил Хартунг кивнул, почувствовал, как игла вошла в живот, все поплыло и потемнело.

31

В голове у Хартунга шумело, поэтому он не сразу сообразил, что шум исходит из-за двери. Он повернулся на спину, жгучая боль пронзила внутренности. Не двигайся, подумал Хартунг. Не двигайся. Он попытался открыть рот: язык ощущался шершавой сухой тряпкой. Хартунг смог выдавить из себя только жалобный стон.

— Папа! Папа! — раздался из-за двери голос Натали.

Ответить не получалось. Он аккуратно перевернулся на бок, размышляя, как бы встать, причинив себе поменьше боли. Но стоило ему немного приподняться, как ужасная боль вернулась. Плевать, подумал Хартунг и, опираясь на руки, со стоном встал. Голова закружилась, голос Натали вдруг зазвучал будто издалека. Она ушла? Хартунг сполз на пол и, лежа на спине и отталкиваясь ногами, стал продвигаться к двери. Добравшись, он медленно встал.

— Папа, ты тут? — крикнула Натали.

Он нажал на ручку и осторожно открыл дверь. Дочь с пакетом булочек в руках в ужасе смотрела на него.

— Папа, что случилось? — воскликнула Натали.

Но Хартунг по-прежнему не мог выдавить из себя ничего, кроме кряхтения.

— Мне вызвать врача? — спросила Натали.

Хартунг помотал головой, поковылял обратно и лег на кровать, постанывая от боли. Натали поднесла к его рту стакан воды, он выпил маленькими глотками. Стало легче, теперь он мог шевелить языком, а в горле больше не было ощущения песка.

— Можешь купить обезболивающее? — прохрипел Хартунг.

— Да, конечно, но что произошло, пап?

— Я все объясню, но сначала мне надо прийти в себя.

— Ладно, — сказала Натали, — я скоро вернусь. Уверен, что тебя можно оставить одного?

Хартунг кивнул и закрыл глаза. В голове, словно в густом тумане, начали проявляться первые мысли. Должен ли он рассказать Натали о случившемся? Или этим он подвергнет ее опасности?

Наверное, он задремал. Когда Натали коснулась его плеча, Хартунг подскочил и со сдавленным стоном упал обратно. Натали положила ему в рот две таблетки и приставила стакан воды. Сделав глоток, Хартунг остановился в изнеможении.

— Этот человек… Это было предостережение… Мне придется сделать, что он хочет…

— Тише, тише. Потом расскажешь. — Натали промокнула ему лоб влажным полотенцем, вытерла кровь с подбородка. Хартунг чувствовал руки дочери на своей коже.

Прошло время, прежде чем таблетки подействовали. Боль утихла, и Хартунг снова мог говорить.

Он поведал Натали о событиях последних недель. Она изумленно слушала, гладила его по руке и успокаивала. Когда Хартунг от усталости больше не мог продолжать свой рассказ, дочь дала ему еще две таблетки.

Чуть позже Хартунг проснулся от боли. Он повернулся на бок и увидел лежащую рядом Натали, ее бледное лицо, густые брови. Вспомнил, как воскресными утрами они играли в людоедов. Маленькая Натали лежала между ним и Таней, он был людоедом, а Таня должна была ее спасать. Он вспомнил запах ее нежной детской кожи, вспомнил, как дочь визжала, когда его зубы касались ее шеи.

Натали проснулась, испуганно подскочила, будто очнулась от кошмарного сна, и посмотрела на него так, словно пыталась вспомнить, что произошло.

— Как ты? — спросила она.

— Как танком переехали, — ответил Хартунг.

Она достала из упаковки еще две таблетки и положила ему в рот. Потом выпрямилась и серьезно сказала:

— Папа, я все обдумала. Ты выступишь в бундестаге и сделаешь все, что запланировано. А уже после незаметно отойдешь отдел. Этот Ландман, похоже, готов на все. Конечно, хорошо, что ты теперь так упорно стоишь за правду, но все-таки лучше, чтобы все пальцы остались при тебе.

— Я даже не думал, что он способен на такое.

— Что ж, теперь ты знаешь наверняка. Этот тип потеряет все, если ваша история выйдет наружу, и, конечно, пойдет на что угодно, лишь бы это предотвратить.

— А что, если Ландман никогда меня не отпустит? Что, если мне теперь вечно придется притворяться героем?

— Да, я тоже об этом думала. У тебя должен быть рычаг давления на него.

— Например? Послать к нему громилу, чтобы отрубил ему всю руку?

— Нет, до его уровня мы не опустимся. Я присмотрюсь к этому Ландману.

— Ты что, пушистик, и думать не смей! Ты же сама сказала, что этот человек опасен. А теперь хочешь шпионить за ним? И что ты собираешься делать? Устроишь засаду у его дома?

— Во-первых, не называй меня пушистиком. Во-вторых, я буду действовать своими методами, ты же знаешь, кем я работаю.

— Ну да, что-то там с информатикой.

— Что-то там с информатикой? Папа! Я столько рассказывала о своей работе, а ты никогда не слушал!

— Ну, много ты рассказывать не могла, мы же редко видимся.

— Ладно, тогда еще раз: твоя дочь, которая категорически против, чтобы ее называли пушистиком, работает начальницей отдела информационной безопасности частного баварского банка. Я слежу за тем, чтобы никто не взломал наши системы, чтобы деньги не пропали и чтобы стоял файрвол.

— Что стояло?

— Наша внешняя защита.

— Хорошо, но как это поможет с Лэндманом? Натали вздохнула:

— Я могу защитить наши системы от взлома только потому, что сама знаю хакерские уловки. Из меня получился бы хороший хакер, я бы даже сказала, отличный. Так что я могу посмотреть компьютер Ландмана, может быть, найду что-нибудь интересное.

— Но, Натали, это же наверняка незаконно. Я не хочу еще и тебя впутывать в это дело.

— Избивать моего отца тоже незаконно. И разве ты не говорил, что этот тип знает, где я живу? Кажется, я и так уже впутана в это дело.

Хартунг долго смотрел на дочь.

— Спасибо, что помогаешь.

Натали отвела взгляд.

— Я так ждала, когда ты наконец заинтересуешься мной.

— Что? — воскликнул Хартунг и тут же снова почувствовал пронзительную боль в животе. — Я думал, это я тебе неинтересен, по крайней мере, я так чувствовал каждый раз, когда приезжал сюда.

— Папа, мне было семь лет. Сейчас мне уже тридцать пять, уж за это время можно было найти возможность заглянуть, разве нет?

Хартунг смущенно молчал.

— Ты права, прости. Наверное, я хотел защитить себя от твоей матери. Но я хочу, чтобы ты знала: я всегда думал о тебе, я бы отдал все, что ты была рядом со мной.

— Нет, это неправда. Прежде всего ты хотел спокойной жизни. Ты же сам только что сказал, что хотел защитить себя. От воспоминаний, от мамы. От меня.

— Не от тебя!

— Ладно, пап, как сказала бы мой психотерапевт, случилось трагическое недопонимание.

— Ты ходишь к психотерапевту?

— Ну да, после попытки суицида…

— Что?! Пушис…

Натали рассмеялась:

— Шутка!

Хартунг выдохнул:

— Это совсем не смешно.

— Извини. — Натали склонила голову набок и улыбнулась: — Главное, папа, чтобы сейчас ты был в идеальном рабочем состоянии. У Ландмана не должно быть причин для беспокойства. Когда церемония в бундестаге?

— Через четыре дня.

— Возможно, к тому времени я буду знать больше. Ты сможешь сам вернуться в Берлин на поезде?

— Конечно, — сказал Хартунг. — Железнодорожники не знают боли.

— Давненько я не слышала этой фразы. Хартунг прочистил горло:

— А ты теперь… кхм… Ты сильно разочаровалась во мне? Ты так гордилась мной, а сейчас, когда знаешь, что я никакой не герой…

Натали весело посмотрела на отца:

— Тебя показывали по телевизору с Катариной Витт, твоя фотография висит на стене моего супермаркета. Ты выступишь с важной речью в бундестаге. Для меня ты герой.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Да, я знаю. Ты мой папа. Этого достаточно.

32

Такси свернуло на Раумерштрассе, Хартунг увидел, как цветочницы из магазинчика напротив «Кинозвезды» убирают с тротуара ведра с цветами. Он втянул голову в плечи, скрючился на заднем сиденье, поджав под себя ноги, — это была единственная поза, в которой боль ощущалась не так сильно. Хартунг попросил водителя остановиться в нескольких метрах от видеотеки, заглушить двигатель и подождать. Его план состоял в том, чтобы выйти незамеченным и как можно быстрее скрыться внутри. Он не хотел ни с кем разговаривать, не хотел объяснять, где был и почему так странно ходит. В поезде Хартунг принял две таблетки ибупрофена по шестьсот миллиграммов, что, к сожалению, не помогло от мучительной боли при каждом движении. Одна мысль о том, что вскоре придется выбираться из такси, убивала Хартунга.

Таксист, которого он посвятил в свой план, сказал:

— Господин, все чисто.

И Хартунг начал медленно выпрямляться. В этот момент за стеклом показалась голова Бернда.

— Миха! Что случилось, ты пьян? — окликнул он. Но Хартунг не ответил. Тяжело дыша, он еще какое-то время посидел в машине и наконец медленно и осторожно вылез. При этом ему стоило больших усилий не выдавать страданий.

— Упал с лестницы, — выдавил Хартунг, — ушиб почку.

Бернд довел его до прилавка «Кинозвезды», сбегал в свой магазин, вернулся с двумя бутылками пива и поставил их перед Хартунгом так, словно это было спасительное лекарство. Они чокнулись. Хартунг пил, а Бернд рассказывал обо всем, что произошло за последние дни:

— Господин Ландман был три раза, последний — позавчера около четырех дня. Вчера приезжало японское телевидение. Ах да, еще какой-то хлыщ из какого-то там министерства подъехал на серебристом «мерседесе» S-класса с белыми кожаными сиденьями.

— Спасибо, Бернд, хорошо, что ты всегда на страже, — сказал Хартунг.

— Ну а как иначе! Ах да, Беата заходила в «Кинозвезду», я дал ей ключ. Ей не терпелось посмотреть «Гордость и предубеждение».

— А… Паула?

— Ее не было, уж я бы не пропустил. Первоклассная женщина, Миха, правда, ты сорвал куш. Я же присутствовал при вашей первой встрече и сразу заметил, что вы…

— Было еще что-нибудь?

Бернд вопросительно посмотрел на Хартунга, но понял, что лучше сменить тему, и рассказал не много о последнем домашнем матче «Униома» на стадионе «Ан дер Альтен Ферстерай», где после их перехода в первую Бундеслигу трибуны наводнили всякие пижоны.

— Это больше не мой Берлин, — сказал Бернд, и Хартунг понимающе кивнул.

Вскоре, после третьей бутылки, из-за угла выехал серебристый «мерседес». Автомобиль остановился у видеотеки, и оттуда вышла Антье Мунсберг в антрацитовом брючном костюме, зажав под мышкой папку.

— А вот и вы, господин Хартунг! — воскликнула она, войдя в магазин. — Мы вас обыскались.

— Прошу прощения, я был у дочери в Баварии и там упал с лестницы.

— Вы в порядке?

— Я смогу стоять за трибуной, если вы об этом.

— Что ж, славно. Я принесла вам речь, внимательно прочитайте ее и позвоните, если вас что-то не устроит. Речь получилась объемнее, чем ожидалось, особенно пассаж об уроках мирной революции.

— Каких уроках?

— Просто прочтите, и, как я уже сказала, можем обсудить. Лично для меня особенно важны два абзаца, в которых объясняется, почему вы, всю жизнь боровшийся за демократию, сегодня так рьяно отстаиваете принцип правового государства в Европейском союзе. Это важный сигнал для Варшавы, и, поскольку на церемонии будет присутствовать премьер-министр Польши, надо непременно этим воспользоваться…

— Да, конечно, — пробормотал Хартунг, — если вы хотите послать сигнал Варшаве, то, наверное, надо и…

— В папке вы найдете подробное описание церемонии. Утром за вами заедет водитель, дальше о вас позаботится наш сотрудник — проследит, чтобы все шло по плану. Ах да, вы же будете на банкете с Горбачевым?

У Хартунга гудела голова, в боку болело. Он не ожидал, что все начнется так быстро. Неужели ему обязательно идти на этот банкет? Неужели Варшава не обойдется без его сигналов? С другой стороны, сейчас он обязан быть в строю и излучать положительную энергию. Антье Мунсберг, Ландман, Горбачев — все должны быть им довольны.

— Господин Хартунг? Все в порядке? — спросила Антье Мунсберг.

— В полном, я с нетерпением жду встречи с господином Горбачевым. Знаете, я раньше всегда думал, что родимое пятно у него на лбу имеет очертания Советского Союза.

— Хм, интересно, — сказала Антье Мунсберг.

— Да, это только малая его часть, восточная оконечность. Камчатка и Курильские острова как бы нависают над правой бровью Горбачева. Обратите внимание при случае.

— Обязательно.

— Еще я знаю несколько фраз на русском, это может пригодиться на банкете: «Мой отец — тракторист, моя мать тоже».

— Откуда?

— Изучал русский в школе.

— Ладно, господин Хартунг, у вас еще остались вопросы?

— Вообще-то, нет.

Антье Мунсберг помахала ему рукой из маши ны, он помахал в ответ, отчего боль в боку резко усилилась. Хартунг стиснул зубы и продолжал улыбаться, пока серебристый лимузин не скрылся за поворотом.

33

Натали сидела за своим рабочим столом в офисе банка «Хартман» и смотрела на фотографию, стоявшую возле монитора. На ней она шестилетняя, с мокрыми волосами и в огромном свитере, свисавшем до пола, как платье. Мать рассказывала, что в тот солнечный осенний день они поехали на карьерное озеро недалеко от деревни, где они раньше жили. Натали бежала по причалу, поскользнулась и упала в ледяную воду. Отец бросился за ней, достал и укутал в свой свитер.

Сама Натали не помнила тот день и только по рассказам знала эту историю, всегда казавшуюся ей какой-то сказкой. Отец сидел позади нее и обнимал, чтобы согреть. Худощавый мужчина с веселыми глазами.

Натали вернулась к своим протоколам. Полночи она взламывала компьютер Ландмана, что оказалось не так-то просто. Ландман, по всей видимости, был человеком осторожным: установил антивирус, использовал генератор паролей и довольно сложную программу шифрования данных, что было весьма необычно для частного лица.

Ей все же удалось проникнуть в его компьютер и просмотреть переписку в электронной ломте, панки с документами, фонотеку, фотографии, заметки и историю браузера. Было непривычно ко паться в чужих данных — Натали никогда раньше не занималась подобным. Она была взволнована, испытывала противоречивые чувства. Однако не нашла ничего, что можно было бы использовать против Ландмана. Поэтому она копнула глубже, посмотрела дни, когда он чистил историю браузера, восстановила удаленные станицы и наткнулась на аккаунт с вымышленным именем, нашла пароль и адрес, ведущий на сайт знакомств, обнаружила переписку с некой Моник и наконец несколько видеозаписей, на которых Ландман развлекается с татуированной блондинкой.

Неплохо для начала. Она продолжила поиски, хотя и не знала, что именно ищет. Что мог скрывать такой человек, как Ландман? Отец упомянул, что тот был из русско-немецкой семьи. Поэтому она поискала контакты в Восточной Европе, нашла папку со списком денежных переводов от компании под названием «Интерпром», находящейся в казахской Караганде. Шесть лет назад эта организация дважды переводила Ландману пятизначные суммы, а он в свою очередь пересылал их с фиктивных счетов мюнхенской компании, которая официально занималась производством сантехники. Этой компанией управлял человек по имени Евгений Ландман.

Ну вот, пожалуйста, подумала Натали. Похоже на отмывание денег, возможно, уклонение от уплаты налогов. С этим, в случае чего, можно добиться большего, чем с домашним порно плохого качества. Она перенесла данные на сторонний сервер, где они были защищены от всякого нежелательного доступа.

Теперь оставалось только замести следы. Точно ли она все продумала? Ничего не упустила? Натали прокрутила в голове последние несколько часов, шаг за шагом реконструировала кражу данных из компьютера Ландмана. В общем-то, она все сделала правильно, никто ничего не заметит.

И все же ее начали одолевать сомнения. Не опасно ли ввязываться в конфликт с Ландманом? Гордость, которую она только что испытала из-за того, что смогла найти компрометирующие данные, улетучилась. Было ясно, что эту информацию они смогут использовать только в крайнем случае.

Натали посмотрела на фотографию с озера. Потом позвонила отцу.

34

Давно уже Хартунг не писал писем. Да еще ручкой. На бумаге. Бернд одолжил ему блокнот, в котором под белой страницей лежал разлинованный лист, чтобы строчки не съезжали. Несколько раз он начинал, останавливался, перечеркивал написанное и начинал сначала. Слова казались ему неуклюжими и далекими от того, что он действительно хотел сказать. Спустя два часа Хартунг решил больше ничего не зачеркивать, а дать волю своим мыслям и чувствам. Он написал:

Дорогая Паула!

В детстве у меня была книга, в которой одна фея влюбляла друг в друга людей с помощью волшебной пыльцы. Мне всегда казалось это очень удобным, пока однажды я не понял, что в реальной жизни работу феи люди выполняют самостоятельно. Хотя я до сих пор думаю, что эта фея все-таки где-то существует.

Наша с тобой история похожа на один из тех сюжетов, которые мы читали в школе. Ну ты помнишь, басни о животных, а в конце всегда мораль. В нашем случае лис, который на самом деле был обыкновенным хомяком, влюбился в лебедя, который чувствовал себя уткой.

Ладно, это немного запутанно. Слишком много животных, даже для басни. Но я продолжу писать в надежде, что ты все равно поймешь. Так вот: с помощью лжелиса лебедь понимает, что он не утка. Но лебедь еще не знает, что лис на самом деле хомяк. А когда узнает, снова начинает чувствовать себя уткой, и связь с хомяком становится для него невыносимой.

Паула, я знаю, стало еще запутаннее, но просто читай дальше. Теперь к сути. Главный вопрос: не должна ли эта история читаться совсем по-другому? Разве в огромном, необъятном царстве животных не может существовать такого зверя, как хомяколис, который однажды встречает лебедеутку? И между ними вспыхивает жаркий огонь, а искры разлетаются фейерверком. Потому что они наконец нашли друг друга, эти два промежуточных существа, которые всегда были слишком сложными для остальных.

Мораль у этой истории могла бы быть такой: неважно, кем люди себя считают, главное, что горит огонь и искры любви разлетаются фейерверком.

Хотел бы я сейчас видеть твое лицо, по которому так легко читать мысли. Наверное, на нем сейчас выражение как у волнующейся за пациента медсестры. В лучшем случае ты смеешься, пытаясь представить себе хомяколиса.

Сказать, чего мне больше всего не хватает с тех пор, как я видел тебя в последний раз пять дней и восемь часов назад? Это лишь малая часть, на полный список мне просто не хватит бумаги. Поэтому вот несколько пунктов:

твоей левой подмышки, особенно того красивого маленького пятнышка, которое называют родинкой, блеска в твоих глазах непосредственно перед тем, как ты начинаешь смеяться (кстати, я не знаю никого, до кого бы так долго доходили шутки, но благодаря этому я успевал насладиться блеском); той поразительной заинтересованности, с которой ты слушаешь меня, особенно когда мы лежим на твоем синем вельветовом диване, так забавно сплетаясь ногами. Наверное, если бы возле дивана раздевался Брэд Питт, ты бы и тогда не сводила с меня взгляда (что я нахожу удивительным, потому что на Брэда Питта даже я бы посмотрел);

той ребяческой радости, с которой ты крадешь кусочки салями с моей пиццы. Кстати, спасибо, что ешь салями и разделяешь со мной слабость к мясному фаршу (или, по крайней мере, притворяешься);

того, как ты недавно смеялась над собой (после того, как снова долго не могла понять шутку).

Я с легкостью мог бы продолжать этот список бесконечно, но боюсь, что от такого потока похвалы ты станешь самодовольной гусыней, что только усложнит первоначальную дилемму лебедеутки.

На нашем первом свидании на Фридрихштрассе ты сказала, что до сих пор боишься, что вокзал снова перенесет тебя из одной жизни в другую. Что ж, именно это и случилось со мной в тот день, когда мы стояли на перроне. Что я могу сделать, чтобы не потерять эту новообретенную жизнь? Я готов на все, лишь бы снова быть с тобой.

Напишу по-русски: я люблю тебя.

Твой хомяколис

35

Утром 8 ноября 2019 года правозащитник Гаральд Вишневский взялся за ножницы, которыми обычно вскрывал письма, чтобы срезать свою бороду. Первым делом он занялся растительностью на подбородке, которая уже доставала до груди. Вишневский отступил примерно два сантиметра от подбородка, чтобы одним решительным срезом избавиться от длины. Однако ножницы не справлялись с густыми зарослями, поэтому Вишневский сменил тактику и стал работать с отдельными прядями.

Не прошло и двух минут, как левая половина бороды лежала в раковине седым войлочным комом. Вишневский посмотрел в зеркало. Частично ампутированная борода делала его еще более жалким, поэтому он поспешил укоротить и правую сторону. Потом снова взглянул в зеркало. Без бороды длинные кустистые бакенбарды выглядели по-звериному. Вишневский подумал, что похож на печальную обезьяну.

Торопливыми движениями он стал состригать волосы на щеках и нечаянно порезался. Кровь капала в раковину прямо на войлок. Вишневский стоял, склонившись над раковиной, и чувствовал уста лость и опустошение. А что, если бы он случайно перерезал себе сонную артерию? Так же смотрел бы, как льется кровь? Да, подумал Вишневский, так и было бы. Он стоял бы и не препятствовал судьбе. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и выдохнул, чувствуя, как локти упираются в край раковины и кровь запекается.

Вишневский взял себя в руки, смыл кровь и достал из ящика электробритву. Теплый металл бритвенной головки скользил по коже, пока подбородок и щеки не стали гладкими. Тогда он снова взглянул в зеркало. Уже лучше, подумал Вишневский. С усами и свежей раной на щеке он походил на какого-нибудь неопрятного офицера Австрийской империи из романа Стефана Цвейга, что по сравнению с его предыдущими ассоциациями было уже более обнадеживающим.

Вишневский, хихикая, подстриг маникюрными ножницами усы, оставив лишь тонкую полоску, и превратился в итальянского метрдотеля. Наконец он сбрил последние волоски.

В глубине души Вишневский до последнего надеялся, что ему еще позвонят и попросят выступить с речью. В своем воображении он прокручивал разные варианты телефонного разговора с Антье Мунсберг. Больше всего ему нравился тот, в котором он сперва категорически отказывался, на что Антье Мунсберг многократно перед ним извинялась (в том числе от лица канцлера) и в конце концов умоляла сделать это не ради нее, а ради страны: «Господин Вишневский, Германия нуждается в вас!

Залечите зияющие раны, примирите людей!» И он, Вишневский, после продолжительных раздумий наконец уступал со словами: «Если я нужен стране, так тому и быть!»

Конечно, звучало это смешно, но даже сейчас имело свой эффект.

Вчера на заседании правления фонда он сообщил, что «по организационным причинам» не выступит с речью в бундестаге. Конечно, все и так уже об этом знали, достаточно было читать пресс-релизы канцелярии. Но коллеги были с ним невероятно милы и делали вид, будто эта речь ничего не значит. Говорили, он должен радоваться, что избавился от этого бремени. К тому же этот новый тип обязательно опозорится, и в следующий раз снова позовут Вишневского.

Даже Хольгер Рёсляйн звонил ему и утешал, а между делом упомянул, что в скором времени собирается досрочно уйти на пенсию. «Борьба окончена, Гаральд, мы сделали все, что в наших силах», — заявил Рёсляйн. Он казался спокойным и беззаботным, рассказал, как провел с приятелем выходные на озере в Бранденбурге. А также сообщил, что собирается переехать в Айзенах, вероятно к родственникам. «Не принимай это все близко к сердцу, Гаральд, — сказал Рёсляйн на прощание. — Ты же знаешь, как говорят: хорошо смеется тот, кто смеется последним».

Но даже после слов Рёсляйна в Вишневском теплилась надежда на то, что все может сложиться иначе. Только теперь, когда он наконец сбрил бороду и поставил тем самым точку, душа его успокоилась.

36

Утром 9 ноября 2019 года Хартунга разбудил Дэвид Хассельхоф. По радио играла «Looking For Freedom», и Хартунг подумал, каким же дрянным должен быть день, начавшийся так ужасно. Он даже не успел принять душ, как раздался звонок в дверь «Кинозвезды»: курьер принес финальную версию речи, о которой Антье Мунсберг сообщила накануне вечером. Она добавила чрезвычайно важное предложение об открытии забора на венгерской границе.

Хартунг сходил к Бернду за кофе и двумя шоколадными круассанами и еще раз прочитал речь, которую перечитывал множество раз в течение последних нескольких дней, потому что Антье Мунсберг думала, что только так он сможет проникнуться чужим текстом как своим. По словам Мунсберг, они очень постарались передать специфический восточногерманский взгляд. Хартунг даже представил себе, как бедные спичрайтеры канцелярии сидели и судорожно пытались увидеть мир с точки зрения бывшего железнодорожника из Восточной Германии. Задача не из легких, признал он.

Хартунг выработал установку на сегодняшний день, которая заключалась в том, чтобы дать всему идти своим чередом, не воспринимать вещи слишком серьезно и спокойно ждать вечера, когда можно будет выпить холодного пива. Эта внутренняя установка появилась при значительном содействии Беаты и Бернда, хотя идея принятия и невозмутимости, конечно же, принадлежала Беате, а вот часть с пивом — Бернду. Хартунг был тронут заботой, которой они окружили его накануне вечером. Беата принесла его любимые котлетки с каперсами и шнитт-луком, Бернд открыл банку яичного салата. Как в прежние времена, они сидели втроем на его кровати и смотрели сперва «Лучшего стрелка», а потом «Пунш из жженого сахара». Эти фильмы сочетались друг с другом так же, как пиво с невозмутимостью.

Хартунг пролистал рукопись речи: о некоторые предложения он каждый раз спотыкался, поэтому просто вычеркнул их, что, по его мнению, не сделало большой разницы. «Читайте медленно, — наставляла Антье Муисберг, — и не стесняйтесь время от времени смотреть на аудиторию, это усилит эмоциональное воздействие». Хартунг пробовал отрывать взгляд от текста, но часто возвращался не к той строке, из-за чего фразы путались. Вдобавок он ужасно нервничал, к тому же живот потяжелел и вздулся, как будто Хартунг проглотил автомобильную покрышку, хоть и съел только один из двух шоколадных круассанов.

Он решил попробовать простую медитацию, которой вчера вечером его научила Беата. Нужно было прикрыть веки, зафиксировать взгляд на одном объекте и проговаривать про себя мантру. На прилавке лежал камешек, который Хартунг много лет назад нашел на пляже Рюгена. Это был куриный бог, гладко отшлифованный соленой водой. Прищурившись, Хартунг уставился на куриного бога и забормотал:

— Скоро все закончится. Скоро все закончится.

В самый разгар духовной практики он услышал стук в дверь, поднял взгляд и увидел Паулу.

— Видеотека закрыта, если только вы не пришли за фильмом о любви, — сказал Хартунг.

— Для любви мне не нужны фильмы, — сказала Паула.

— Вот как. Значит, вам повезло с возлюбленным.

— Может быть. А может быть, и нет. — Паула положила на стойку белый конверт. — В любом случае я знаю кое-кого, кто пишет весьма интересные письма, поэтому решила лично доставить ответ.

Не сказав больше ни слова, Паула развернулась и вышла из магазина. Хартунг торопливо вскрыл конверт и стал читать. Закончив, он начал еще раз с самого начала.

37

Фойе Рейхстага было ярко освещено, официанты во фраках разносили подносы с закусками и шампанским, нарядные гости входили в высокие стеклянные двери. Как только появился Хартунг, к нему поспешила Антье Мунсберг сообщить последние изменения в программе и расписание. Он выступал сразу после канцлера. «Апогей мероприятия», — сказала Мунсберг, бросив на него многозначительный взгляд, и снова куда-то умчалась. Хартунг увидел Ландмана, который стоял в углу зала, а теперь, заметив Михаэля, направлялся прямо к нему. Ландман выглядел иначе, каким-то бледным и измученным. Он подошел почти вплотную к Хартунгу и прошептал:

— Михаэль, то, что случилось… Я не хотел, это абсолютно неприемлемо… Я надеюсь, ты сможешь меня простить.

От Ландмана разило перегаром, холодные сероголубые глаза, обычно придававшие ему непоколебимый вид, покраснели от слез.

— Я был в панике, — сказал Ландман, — я не ее дал, что творю.

— А в следующий раз, когда ты запаникуешь, твой друг сперва отрежет мне уши или, может, сразу убьет?

— Клянусь, ничего подобного больше не повторится, поверь мне, Михаэль!

Хартунг смотрел на Ландмана, стоявшего перед ним с мольбой в глазах. Только сейчас он заметил сходство.

— Это же был не друг, а твой брат, верно?

— Да. Но это я виноват, я ему позвонил. До сих пор не понимаю, что на меня нашло.

За спиной Ландмана возникли рыжие локоны Антье Мунсберг.

— Господин Хартунг, я хотела бы вам кое-кого представить, — сказала она.

Рядом с ней стоял крупный мужчина с венцом седых волос вокруг лысины на макушке, Хартунг тут же его узнал.

— Господин Горбачев позже скажет приветственную речь.

Две большие теплые ладони сжали его плечи.

— Добрый день, господин Хартунг, — по-русски сказал Горбачев. Переводчица, стоявшая чуть позади, синхронно вторила ему по-немецки.

— Добрый день, — сказал Хартунг.

Он посмотрел на родимое пятно на лбу Горбачева. Оно оказалось намного бледнее, чем на фотографиях, но, вероятно, оттого, что его кожа была удивительно желтой.

— Я слышал, вы хорошо владеете русским, — сказал Горбачев.

— Ну, я могу сказать, что в Берлине много достопримечательностей и что вчера я ходил в зоопарк с пионерским отрядом. Не знаю, можно ли это назвать владением языком.

— Неплохо для начала, хотя пионеры у нас стали редкостью. Прямо как и герои. — Горбачев подмигнул Хартунгу, отпустил его плечи и скрылся в толпе, где сразу же столкнулся с Вишневским, который был уже без бороды, отчего его трудно было узнать.

Зато к Хартунгу подошла Натали.

— Ну надо же! Мой отец беседует с великим историческим деятелем! Выглядишь довольно свежо, — сказала она.

— Ты же знаешь, железнодорожники…

— …несгибаемы, как рельсы, да-да, пап, я знаю.

Хартунг улыбнулся.

— Ландман только что извинился. За себя и своего брата.

— Который костолом?

— Да. Он выгладит очень подавленным.

— Возможно, сейчас самое время отправить ему одно из видео с татуированной блондинкой.

— Натали!

— Ладно, не буду. Ты волнуешься?

— Как никогда в жизни.

— Все будет хорошо, тебе всего лишь надо прочитать текст. И не забудь упомянуть свою дочь, без которой ты бы не стоял на этой сцене.

Хартунг обнял Натали, поцеловал ее в лоб и увидел маленькие желтые крапинки в карих радужках

— Что такое, пап? Ты странный.

— Я просто рад, что ты здесь.

Специалист по протоколу отвела Хартунга в соседнее помещение, где он мог спокойно подготовиться к выступлению.

— У вас десять минут, — сказала она.

Сердце Хартунга норовило выпрыгнуть из груди. Он осушил бокал шампанского, который держал в руке все это время. Но волнение только усилилось. Он попытался подумать о чем-нибудь, что бы его отвлекло. Беата говорила, что мозг подобен маленькому ребенку, которого необходимо все время занимать, желательно всякими абсурдными, нелепыми вопросами.

Обычно Хартунг не испытывал дефицита в нелепых вопросах, но сейчас, когда они были так нужны, он не мог придумать ни одного. Вместо этого он подумал о рыжих локонах Антье Мунсберг, которая предупредила его, что церемонию будут транслировать по телевидению в прямом эфире. Теперь его волновал вопрос, сколько миллионов людей будут на него смотреть. Надо ли выпить побольше воды, чтобы во время выступления не пересохло в горле? Может ли пересохнуть в горле настолько, чтобы стало невозможно говорить?

На мониторе, висевшем на стене, он увидел канцлера. Она говорила так спокойно и размеренно, что он решил просто послушать ее.

Пришла дама, следившая за соблюдением протокола, и отвела его в зал заседаний, залитый холодным светом софитов. Полукруглый партер и верхние ярусы были заполнены зрителями. Хартунг поднял взгляд на стеклянный купол, похожий на покидающий Землю космический корабль. Канцлер закончила речь, аудитория зааплодировала, двое служащих сопроводили Хартунга к трибуне. Он прошел вдоль первого ряда, где сидели почетные гости, и среди них узнал федерального президента, президента Франции и Горбачева, который ему улыбнулся.

Хартунг прочистил горло, провел пальцами по синей папке, в которой лежал текст его речи. В голове пронеслись воспоминания: Катарина Витт с прической принцессы, толпа шумных репортеров, волосы Паулы, развевающиеся на ветру от проходящего поезда, накрашенные глаза Тани, ухмылка костолома. Так, должно быть, и выгладит смерть, подумал Хартунг. Жизнь проносится перед глазами, прежде чем наступит конец. С тех пор как Михаэль прочитал письмо Паулы, он знал, что к чему все придет. Что этот момент неизбежен и он станет его гибелью. И искуплением. Хартунг почувствовал прилив сил, ноги перестали дрожать, он даже сумел сделать глоток воды, после чего отложил в сторону синюю папку и заговорил:

— Дамы и господа, сегодня вы ожидали увидеть здесь героя. Человека, который в нужный момент поступил правильно ради чего-то большего, чем он сам. Но я вынужден вас разочаровать. Я не являюсь этим человеком. Я вам солгал.

По залу пробежал удивленный ропот, Хартунг увидел вопрос в лице федерального президента, кто-то нервно закашлял и зашаркал ногами.

— Я рассказывал вам историю, местами правдивую, местами частично правдивую, местами полностью выдуманную. За это я хочу попросить у вас прощения.

В зале послышалось взволнованное перешептывание, потом снова все стихло.

— Вам наверняка знакомы мечты о громкой славе, или несметном богатстве, или невиданном успехе. И желательно, чтобы все сразу. Так вот, это обрушилось на меня несколько недель назад. По случайному стечению обстоятельств, которое можно было бы назвать недопониманием — хотя, скорее всего, это было намеренное недопонимание, — я в один момент стал знаменитым, по своим меркам невероятно богатым и безумно успешным. Когда я был еще ребенком, моя бабушка Берта говорила, что у лжи короткие ноги. Наверное, все бабушки говорили это своим внукам. Но я воспринял эту фразу буквально и думал, что у тех, кто врет, на всю жизнь остаются тощие детские ножки, и такая перспектива еще долго меня пугала. А сейчас я обнаружил, что чем обширнее, разнообразнее и красочнее была моя ложь, тем длиннее становились мои ноги. Уверяю вас, я еще никогда в жизни не продвигался вперед так быстро и еще никогда не наблюдал мир с такой высоты. Вы, наверное, спросите, зачем я это рассказываю. Почему не удрал по-тихому вместо того, чтобы портить торжественную церемонию своей пустой историей? Так вот я вам скажу: я полюбил одну женщину. А она полюбила меня. Но, получается, она полюбила героя, которым я не являюсь, что очень усложняет дело… Уверяю вас, это потрясающая женщина и ради нее без сожалений можно испортить торжественную церемонию. Даже две церемонии. И Генассамблею ООН. И саммит «Большой семерки». И саммит Евросоюза…

Кто-то в первом ряду начал хлопать. Это был Горбачев. Он, смеясь, хлопал своими огромными лапами, из-за чего другие люди в зале тоже зааплодировали. Были и те, кто выражал свое недовольство сердитыми выкриками и громким ворчанием.

— Я почти закончил, — сказал Хартунг.

Выкрики и ворчание прекратились. Горбачев ободряюще кивнул. Родимое пятно у него на лбу сияло, как советская звезда на кремлевской башне.

— Эта женщина, мои дорогие слушатели, вдохновила меня на смелость и честность. Между нами говоря, она ясно дала понять, что в противном случае бросит меня. Поэтому я надеюсь, что она сейчас меня видит. И находит достаточно смелым.

Раздались нерешительные аплодисменты, но тут же снова стихли. Хартунг окинул взглядом зал заседаний. Неужели это не сон? Неужели он правда стоит в немецком бундестаге и говорит о своих проблемах в отношениях? Не должен ли он сказать что-то политическое? Что-то важное. Если уж он так и не послал сигнал Варшаве, не поговорил об уроках мирной революции и даже не упомянул принцип правового государства для Европейского союза, который был так важен для Антье Мунсберг.

Но каким должно быть его послание? Хартунг начал вспоминать великие фильмы, в конце которых главные герои говорили что-то важное. В «Запахе женщины» Аль-Пачино говорил о смелости быть честным человеком. В «Рокки Бальбоа» Сильвестр Сталлоне объяснял сыну, что значит отвечать за свою жизнь. В «Обществе мертвых поэтов» Робин Уильямс призывал учеников смотреть на мир своими глазами. А Хартунг — что ему сказать людям? Какую важную мысль простой владелец видеотеки на грани банкротства, только что публично объявивший себя лжецом, может донести до немецкого народа?

— За прошедшие недели я повстречал многих людей, с которыми в своей обычной жизни ни за что бы не пересекся. Политики, историки, журналисты, издатели, кинопродюсеры, рекламщики.

У всех у них были две общие черты: они все родились на западе и хотели разъяснить мне, что такое восток. Но вопросы они тоже задавали. Они хотели знать, почему мы, восточные немцы, до сих пор так отличаемся от них. Почему мы такие неблагодарные? Почему такие необучаемые? Как-то раз телеведущая меня спросила: «Господин Хартунг, не могли бы вы рассказать нам немного об особенностях восточных немцев?» Как будто мы из Папуа — Новой Гвинеи!.

Из зала раздался гул порицания. Кто-то выкрикнул: «Остановись!», остальные захлопали.

— Я спрашиваю себя, почему мы все не можем быть самими собой? Что хорошего в том, чтобы быть одинаковыми? На мой взгляд, большинство браков распадается, потому что люди все время пытаются изменить своего партнера. Мы видим только раздражающие различия и забываем, за что однажды полюбили друг друга. Вы, дамы и господа, наверняка возразите мне, что государство — это все-таки не романтические отношения. И будете правы. Но я думаю, что любые отношения обречены на провал, если они работают по правилам только одной стороны.

Снова послышался гул и свист.

— Мы как братья и сестры, выросшие при разведенных родителях. У нас одна кровь, но нет совместного опыта. Тридцать лет мы ищем правду, которая удовлетворит всех, но чем дольше длятся эти поиски, тем сложнее становятся наши отношения. Иногда мне кажется, что маленькая история любви пойдет нам на пользу. Но, возможно, будет достаточно и просто немного поинтересоваться друг другом. Задать настоящие вопросы и по-настоящему выслушать.

Последовали нерешительные аплодисменты.

— Сейчас я вынужден с вами попрощаться, вы больше меня не увидите, по крайней мере на сцене или телевидении. Я постараюсь не потерять женщину, о которой говорил. Постараюсь больше времени проводить с дочерью, по которой я очень скучал. Постараюсь быть хорошим дедушкой, даже несмотря на то, что у моих внуков странные имена. Я постараюсь с открытым сердцем подходить ко всем, даже к тем, кто носит национальный костюм и пьет сладкое вино. Лично я, дамы и господа, не смогу сделать большего для своей страны.

Но если и вы сделаете то же самое, то все у нас на ладится.

Аплодисменты, раздавшиеся на этот раз, были значительно громче, некоторые зрители даже встали со своих мест. Хартунг на шаг отошел от трибуны, окинул взглядом зал. Горбачев одобрительно показывал большой палец. Федеральный президент, качая головой и бледнея, вжимался в кресло. Антье Мунсберг нервно разговаривала по телефону. Ландман отрешенно стоял в углу зала. Вишневский задумчиво почесывал гладкие щеки. Натали махала с трибуны.

Хартунг на мгновение почувствовал себя легко, словно осенний лист, который ветер вздымает в небо, не давая упасть на землю.

Примечания

1

«Доброе утро, свобода! Рада видеть тебя снова» (нем.).

Content

Лео Максим Герой со станции Фридрихштрассе

Лео Максим Герой со станции Фридрихштрассе

01

02

03

04

05

06

07

08

09

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Примечания