Евгений Бочковский

Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало

© Бочковский Е., текст, 2023

© Алифанова С., дизайн обложки и иллюстрации, 2023

© ООО «Феникс», оформление, 2024

© В книге использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Введение, в котором ценность истины не выглядит безусловной

– Подлинное. Всё подлинное, – негромко повторял старичок, сдержанно кивая.

– И это?

– Всё. Я же говорю вам, всё здесь…

– Извините, может, я неправильно выразился. Я понимаю, что эти экспонаты родом из времен, когда, как говорится…

– Эти экспонаты, как вы изволили выразиться, не просто могли бы принадлежать кому-то из них. – В голосе старика явственно зазвучали саркастические нотки, напомнившие о его неуживчивости в менее преклонном возрасте, про которую Хьюз уже слышал. – Это их личные вещи, поймите уже наконец!

– То есть Шерлока Холмса и доктора Уотсона?

– Не только. Некоторые предметы из той самой квартиры принадлежали ее хозяйке. Посуда, например.

– Да, я видел.

– Но и это еще не всё. Пройдите наверх. Отдельная комната посвящена инспектору Лестрейду. После него тоже осталось немало занятного.

– А скрипка? – Хьюзу, почти не интересующемуся детективами, более всего из сюжетов о Холмсе запомнились скрипка и химические опыты.

– Здесь вы меня подловили, – улыбнулся старичок, поворачиваясь к висящему на стене за стеклом инструменту. – Каюсь, из всего комплекта только смычку посчастливилось бывать в руках Шерлока Холмса. Скрипка не сохранилась. Почему – отдельная история. Мне подумалось, просто повесить один смычок… как-то не смотрится, не правда ли? Полагаю, я нашел изящное решение, дополнив его скрипкой, которая, как вы теперь понимаете, никакой исторической ценности не имеет.

Дэниэл Хьюз, репортер скромной газетенки «Финчли-ньюс», решивший написать статью об очаровательном захолустном музейчике Шерлока Холмса, начинал подумывать, что, возможно, более увлекательным получится отчет об удивительном факте безумия его владельца.

И ведь его об этом прямо предупреждали. Ближайший сосед Лестрейда, преподаватель физики в местной школе, на вопрос Хьюза, в правильном ли направлении он движется, скептически заметил, что, мол, и да и нет. Он, конечно, туда попадет, только зачем?

– Ах, из газеты, – усмехнулся он в ответ на пояснение представителя прессы. – Тогда, пожалуй, стоит ввести вас в курс дела. Разговаривая с ним, твердо держите в уме, что имеете дело с умалишенным.

– В каком-то роде да, я понимаю, – с детства приученный к вежливости, с улыбкой закивал Дэни. – В его положении он просто обязан быть немножко тронутым.

– Вы не поняли. Не в каком-то роде, а в самом что ни на есть очевидном. Одним словом, настоящий псих. Поверьте, я не преувеличиваю. Впрочем, не беспокойтесь, – добавил приверженец точных наук, заметив замешательство на лице репортера, – он неопасен. Вы ничем особо не рискуете. Хлопот и серьезных проблем вам это не доставит. Максимум повеселите нас. Свежий анекдот в наших местах – довольно редкая штука.

Предупреждение своим своеобразием порядком смутило Хьюза, но он поблагодарил и полюбопытствовал:

– И давно это с ним?

– Когда он свихнулся? Трудно сказать, но точно не вчера. Подозреваю, еще в детстве, как только осознал, что имеет ту же фамилию, что и инспектор из книжек про Холмса.

– Его фамилия действительно Лестрейд?

– Да. И это точно не пошло ему на пользу. Вот увидите, все его усилия сведутся к тому, чтобы убедить вас, что он потомок того самого Лестрейда, с которым то ли состязался, то ли делил славу сам Шерлок Холмс.

– То есть, – осторожно улыбнулся Дэни, – я не совсем понял…

– Нет, вы всё правильно поняли. Так что, дабы не свалять дурака, держите ухо востро.

Несмотря на то что физик никак не походил на любителя розыгрышей, Хьюз покинул его с ощущением, что только что подвергся изощренному издевательству с неясной целью. А спустя четверть часа уже прохаживался по комнатам, превращенным руками хозяина в демонстрационные залы, и с интересом выслушивал комментарии. Впрочем, залы – неподходящее холодное слово для таких крохотных и уютных пространств, напичканных самыми разнообразными предметами.

Хьюз принадлежал к той части журналистской братии, за которой стойко закрепилась репутация самой поверхностной категории человечества. Будучи твердо убежденным, что для освещения вопроса вовсе не обязательно в нем разбираться, и ни во что не погружаясь хоть сколько-нибудь глубоко, он быстро забывал даже то немногое, что успевал ухватить, прикоснувшись к какой-либо теме. Ничего не понимал он и в собирательстве. Особенно если речь шла о такой причудливой области. Он мог только догадываться, сколько усилий и находчивости требовалось приложить, чтобы воссоздать в мельчайших подробностях обиход знаменитого сыщика и его верного помощника. Некоторые детали были так тонко и остроумно подмечены, что невольно вызывали у него смех восхищения. Даже в том, как они были подобраны и расставлены, ощущалась невероятная любовь и доскональное знание предмета, приобретенное за долгие годы ценой вдумчивости и упорства. Едва ли не впервые в жизни столкнувшись с проявлением подлинного ревностного служения, он вдруг осознал, что у него язык не поворачивается назвать этого человека коллекционером. Исключительно благодаря особым качествам его натуры, в числе которых первой стоило заподозрить одержимость, этот скромный по размерам дом превратился в музей, своей коллекцией не уступающий знаменитому лондонскому коллеге. А в чем-то, в смысле изобретательности, оставивший старшего собрата позади.

Удивительно, но о существовании этого замечательного дома Хьюз узнал совершенно случайно. Музей не приобрел не то что славы, даже скромного признания. Молва, что должна была распространить весть о нем во все стороны, упорно это дело откладывала. Неведение отдаленных мест отчасти вытекало из отношения соседей. Лестрейд с его детищем пользовался в округе той особой известностью, что окружает сомнительную достопримечательность, похваляться которой никому не придет в голову. В первые годы, отмеченные его неспокойным темпераментом, ее трудно было проглядеть, поэтому вместо признания соседи платили ему плохо скрываемой неприязнью. Мало того что занятие его находили малопривлекательной и бессмысленной забавой, так он еще и взялся утверждать, что персонажи полюбившихся рассказов жили на этом свете, да так, что некоторые оставили потомство, к которому он принадлежит. И при этом единственный в королевстве располагает доказательствами. Еще бы не единственный! Хорошо еще, что так, потому что сумасшествие Джосайи Лестрейда особенно отталкивало тем, что не вписывалось в общепринятые представления об этих самых сумасшествиях.

Принято думать, что всякая уважающая себя психиатрическая лечебница при всем неповторимом сочетании индивидуальностей, пребывающих в ее стенах, обязательно располагает хотя бы одним Наполеоном. Возможно, в некоторые из них каким-то чудом затесались редкие Шерлоки Холмсы. Но уж точно невозможно вообразить себе, что в компанию к столь блистательным фигурам станет набиваться такое неприметное создание, как одна из незадачливых ищеек Скотленд-Ярда, или уж тем более его правнук. Зачем съезжать с катушек в такую уничижительную сторону? Что мешает свихнуться более выразительно? В основе помешательства, по крайней мере на взгляд обывателя, всегда лежит громкое заявление. Те, кто полагает себя нормальными, убеждены, что психи – еще те хвастуны. Колеблясь между формами безумия, всякий, кто уже тронулся и приближается к состоянию чокнутости, всегда мучительно выбирает между Наполеоном и Цезарем, но уж точно не рассматривает кандидатуру одного из адъютантов первого или безымянного участника массовки из толпы убийц второго.

В итоге эксцентричный чудак, чьи настойчивые попытки привлечь внимание к очередной сногсшибательной находке давно не вызывали даже вежливого любопытства, превратился в посмешище, постыдную нелепость, вдобавок ко всему еще и с норовом, что вряд ли прибавляло чести простому краю земледельцев с их суровым размеренным бытом. Они, гораздо более прозаичные, чем он, полагая Холмса исключительно плодом вымысла, тем не менее не могли стерпеть надругательства над его именем и были возмущены тем, как безумный коллекционер оскверняет легенду, уверяя, что его предок в соперничестве с Холмсом нередко добивался успеха. Но Джосайя Лестрейд и не помышлял о богохульстве. Более всего раздражало то, что он выглядел человеком, превыше всего ценящим истину. Ему не было дела до «их» Холмса, если легенда не имела ничего общего с действительностью.

Хьюз застал старика уже на излете. Постарев и давно утратив надежду преодолеть насмешливое недоверие циников, правнук инспектора доживал свой век в гордом одиночестве хранителя сокровищ, осмеянных глупцами. Пыл, с каким он прежде одолевал нечастого посетителя, изрядно поубавился. Смирившись со всеобщим отчуждением, старик утешался тем, что воздает по заслугам предку своим образом жизни и тем самым с честью исполняет долг благодарного потомка.

«Действительно очаровательно, что бы там ни случилось с хозяином», – размышлял Хьюз, пока взгляд его медленно переходил с одного предмета на другой. Он уже не ломал голову, есть ли во всем этом хоть капля истины или ему довелось попасть в мастерскую фокусника, и просто наслаждался сказочной обстановкой, напрочь позабыв о расписании поездов и прикидывая, какими фразами передать эту особенную атмосферу поселившегося в тиши провинции волшебства. «Дух времени, несомненно, – кивал он себе, припоминая подходящие шаблоны. – Да-да, воздух буквально пропитан характерами героев, словно оживших со страниц…»

И вид у всего такой, какой он себе и представлял, если речь шла о давно минувших временах. Впрочем, кто поймет? Как должен выглядеть плащ, если, с одной стороны, за ним тщательно ухаживали, а с другой, в нем же бегали по болотам за собакой или от нее? Даже имея смутное представление о деталях баскервильской истории, Дэни всё же понимал, что в любом случае собака бегает лучше и надо радоваться, если при таком раскладе хоть что-то осталось. Как говорится, есть на что посмотреть, так стоит ли придираться? Или вот охотничья шапка. По словам старика, та самая, из Мейрингена. Холмса? Нет, к сожалению, доктора. Свою Холмс уронил в водопад вместе с профессором Мориарти. При упоминании имени великого злодея Дэни оживился еще больше, однако тут его ждало разочарование. Профессор улетел в пучину застегнутым на все пуговицы, так что музею от него ничего не перепало.

Кепи Холмса, хлыст, кресло, каминная решетка. И конечно же, его знаменитые трубки. Сразу несколько, «на разные случаи сложности», последняя такая длинная, что Дэни едва не принял ее за клюшку для гольфа.

– А где же армейский револьвер доктора? – решил блеснуть своими познаниями Хьюз.

– У него его не было, – ответил мистер Лестрейд. – И не могло быть. На самом деле доктор Уотсон не только не служил в армии и не бывал на Востоке, но и, строго говоря, не являлся доктором.

– То есть как? – опешил Дэни.

В сказку приятнее даже не верить, а играть только при условии, что соблюдены все нюансы. В применении к игре это означало строгое следование ее правилам. Но хозяин не желал подыгрывать. Несоответствия только требовательнее заявляли, что сказка – и не сказка вовсе.

– А так. Это одно из расхождений авторского замысла с действительностью. Их не так мало, как может показаться. Обо всем этом можно узнать здесь.

Он указал на какие-то бумаги, лежавшие в специальном ящике со стеклянной крышкой. Хьюз присмотрелся и понял, что это тетради. По виду старые, с потемневшими обложками, без подписей.

– Что это?

– Дневники.

– Современников?

– Шутите, – покачал головой мистер Лестрейд. – Вы так и не поняли, куда попали. Вам дорога в Лондон. На Бейкер-стрит. Ничего не стоящих побрякушек там предостаточно.

И Хьюз отправился, но не в Лондон, а к себе. Писать статью и вспоминать свою, как оказалось, последнюю встречу с правнуком инспектора Лестрейда. Задуманное не клеилось. Выходил сумбур, так как он не мог определиться, что в его работе будет основополагающим. На чем сосредоточиться, что поставить во главу угла: сказочный мир «лавки древностей», не менее диковинный мирок в голове владельца, угрюмое неодобрение соседей? Понимая, что всё это важно и тесно переплетено друг с другом, но не сумев разобраться в причинах и последствиях, он попытался охватить всё, но в результате получил жуткую кашу из разрозненных кусков с неуклюжими переходами от одной бессвязности к другой.

Промучившись пару недель, Хьюз решил еще раз посетить мистера Лестрейда. Но опоздал. Неожиданно для всех старик умер, и Дэни застал в доме троих мужчин. Тот, что выглядел моложе всех и назвался Питером, оказался дальним родственником по черт-те какой линии. Его гораздо больше интересовали дом с землей, поэтому все свои вопросы он адресовал тому, в ком Хьюз сразу же угадал поверенного. Третий, низенький и щуплый, но при этом на удивление самый приметный, в отсутствие внимания остальных вовсе не скучал. Подвижный, хоть уже далеко не молодой, чем-то напоминающий покойного хозяина, с живыми смеющимися глазами, он расхаживал среди столов с витринами, улыбаясь и крякая от удовольствия. Не назвав Хьюзу своего имени, он представился экспертом, прибывшим по просьбе наследника с единственной целью. Питер, чей взгляд, пробегая по обстановке, мгновенно скучнел, желал получить ответ, можно ли что-нибудь выручить за весь этот хлам.

«Эксперт! – недоумевал Дэни. – В чем именно? И чем займется? Экспертизой чуда?»

Наследник, обсуждая что-то с юристом, то уходил наверх, то возвращался вниз. Эксперт, больше интересующийся мелкими вещицами под стеклом, не разгибая спины, перетекал от одной витрины к другой. Стеклянные крышки открывались, вещицы с тем же кряканьем вертелись в руках и подносились к носу. С лица эксперта не сходила добрая и одновременно лукавая усмешка. У тетрадей он застыл надолго. На Хьюза никто не обращал внимания. В присутствии этих людей, каждый из которых по-своему являлся исследователем, очарование безмолвного волшебства исчезло. Ему стало некуда себя деть, но и уходить не хотелось. Он топтался, словно пережидая. Чего – сам не знал.

«Прочность стен, высота потолков, качество отделки, деревянные панели…» Обрывки фраз доносились до него, перебиваемые деловитым вышагиванием. «Раньше, чем через полгода, не получится», – вторил юрист. Неужели Питер собрался продавать дом?

Человечек наконец выпрямился с оханьем, чтобы дать отдых натруженной спине.

«До чего же этот тип похож на хозяина! – подивился Хьюз, присмотревшись к нему. – Если бы Джосайя Лестрейд знал о его существовании, он бы изменил завещание. Вот кому здесь самое место!»

Их глаза встретились, и Дэни, не умевший молча выдерживать чужой взгляд, спросил, сам не зная что:

– Ну, и?..

– Простите?

– Общее впечатление, – пожал плечами Хьюз, используя этот вспомогательный жест всякий раз, когда руки находились в карманах.

– Ну, если только самое общее! – улыбнулся человечек. – Да и то нет смысла. Поскольку очень скоро это всё перейдет…

Он посмотрел наверх, и Дэни, послушно проследовав глазами, увидел, как Питер разматывал рулетку и указывал поверенному, где зафиксировать конец.

Эксперт с задумчивым видом вернулся к витрине с бумагами, и Хьюз последовал за ним.

– Для газеты, – брякнул он, испытывая неотвязное состояние беспомощности рядом с этим самодостаточным умником.

– Понимаю, – неожиданно с одобрением кивнул человечек. – Если хотите мое мнение, тетради – самое любопытное из всего. Когда вам случится повстречать дневники тех времен, вы убедитесь, что они составлены именно на таких тетрадях. Так что даже если это и подделка…

– Что значит «если»? – оторопел Хьюз.

– Видите ли, я вынужден говорить так, потому что слышал краем уха, под каким соусом всё это великолепие преподносилось покойным. Это, конечно, в высшей степени забавно, что и говорить! – рассмеялся эксперт негромким, но искренним смехом. – Как бы то ни было, его старания заслуживают самой горячей похвалы. Честное слово, на меня всё, что я увидел, произвело глубочайшее впечатление. Но я здесь по другому поводу. В любом случае не мне судить о том, персонаж ли только Холмс или реальное историческое лицо, поскольку серьезно я никогда этим вопросом не занимался. Мое дело – вот… – Он слегка провел пальцем по одной из обложек. – Состав бумаги и чернил, качество сохранности, так сказать, состояние под воздействием времени. Но уже сейчас, если вам интересно, могу осторожно допустить, что эти записи сделаны отнюдь не вчера.

– Как это? Ну… не вчера… А насколько не вчера?

– Настолько, что может статься, их автор – современник Конан Дойла. – Человечек снова с удовольствием рассмеялся. – И потом, фальсификации, знаете ли, порой куда симпатичнее подлинников. Почему бы и нет? Главное, чтобы прослеживался вкус.

Против воли Хьюз, как муха в сиропной ловушке, всё крепче прилипал душой к этой сладостной обманке. Фикция, перевертыш, да что угодно – не всё ли равно, если внутри всё обмирает от счастья!

Покончив с делами, двое мужчин спустились и молча присоединились к ним. Склонив голову так, что подбородок почти упирался в грудь, Питер раскачивался на носках своих блестящих ботинок. Глаза его пытливо ощупывали содержимое ящиков, и то же положение рук – в карманах – нисколько не мешало общему ощущению прижимистой собранности, исходящему от его фигуры. Не то что у Хьюза, который пихал туда руки, когда не знал, куда деть и их, и всего себя.

– Удалось определиться? – спросил наследник, не подняв головы и глядя прямо перед собой как человек, которому не особо интересно наблюдать на лицах окружающих реакцию на его слова.

– Молодой человек из газеты, – улыбаясь, начал человечек, доброжелательно подмигнув Дэни, – мистер…

– Хьюз.

– Мистер Хьюз предложил любопытную идею. Посвятить этой замечательной коллекции что-то вроде описательного репортажа или рецензии. Мы взялись решить, что для этого лучше всего подойдет. Но для начала необходимо ваше одобрение. Как вы на это смотрите?

Молчание нового хозяина казалось Хьюзу невыносимым, но эксперт, похоже, лучше разбирался в оттенках безмолвия Питера Лестрейда. Он бойко перечислял нужное, Хьюз же, понимая, что лучше не вмешиваться, чтобы не испортить, отвернулся и как зачарованный смотрел на дневники. Более его ничто не интересовало. Без них всё теряло смысл. Настолько, что не хотелось и браться.

– Ну вот. Если договорились, тогда вроде бы и всё.

Хьюз прослушал, о чем же в итоге договорились.

– Вы какую газету представляете, мистер Хьюз? – впервые подал голос поверенный.

– «Финчли-ньюс», – отозвался Дэни как можно небрежнее, хотя сердце его сжалось.

– Угу, – промычал без энтузиазма юрист. – Я так понимаю, это не в Лондоне.

Остальные переглянулись с одинаковым выражением. Впрочем, здесь подобрались люди тертые, и никто особо не надеялся, что ответ превзойдет ожидания. Дэниэл Хьюз не походил на лицо из «Таймс» или «Гардиан».

– Итак, мистер Хьюз, – обратился к нему эксперт, добавив своему напутствию ту малость торжественности, какую допускала его неубиваемая ирония. – В общих чертах всё обговорено. Можете приступать, и, пожалуйста, чувствуйте себя свободно. Я здесь тоже еще некоторое время побуду.

– Нам с мистером Карвером уже пора, – сказал Питер и повернулся к эксперту. – Ключи оставляю вам. Мой адрес вам известен.

– А бумаги? – Дэни взялся двумя пальцами за краешек одной из тетрадей хоть и аккуратно, но так отчаянно, будто пытался зацепиться якорем за дно спасительной гавани. – Как насчет них?

Эксперт тоже выжидающе посмотрел снизу вверх на Питера, и у Хьюза екнуло в душе: «Самое важное-то не выяснили!»

– Что вы имеете в виду? – уклончиво отозвался Питер.

– Вы позволите ознакомиться? Возможно, это стоит опубликовать. – Голос Хьюза лишний раз подтвердил то, что и так уже было известно. Ни один лондонский журналист не опустился бы до столь молящих интонаций. – Хотя бы отрывочно.

Питер пожал плечами, что означало, что он раздумывает.

– Поймите, если удастся привлечь к ним интерес, от этого все только выиграют. И больше всех – вы.

– Мистер Лестрейд, вам предлагают дело, – вкрадчиво-протяжно, словно размазывая мягким нажимом на собеседника собственный тон, добавил человечек.

Питер вновь пожал плечами, что означало, что ему всё равно.

Через несколько дней «Финчли-ньюс» со всем своим провинциальным усердием разразилась долгожданной статьей. Долгожданной для Дэни, измучившегося страхами, что приземленный мистер Харрис не клюнет, сочтя его идею бредовой. Конечно, главному редактору полагается быть во многом житейским и будничным, ведь на его плечах груз стольких забот. И всё же мистер Харрис, как бы выразиться поточнее, дитя глуши, сугубо местечковый продукт, что ни говори, он слишком узок и безнадежно прозаичен, чтобы оценить прелесть его, Дэни, затеи.

Но мистер Харрис клюнул. То ли оказался недостаточно приземленным, то ли неуклонное падение и без того скромного тиража довело его, наконец, до состояния, когда остается возлагать надежды лишь на авантюры. Так или иначе, мистер Харрис одобрил идею продолжительной публикации заманчиво-сомнительных материалов и вдобавок, опасаясь, что в такой ответственный момент его неопытному сотруднику не хватит средств по-настоящему выплеснуться на читателя в ретивом духе открывателя сенсаций, лично написал предисловие.

Скрепя сердце Дэни прочел чужой текст, предваряющий работу, которую ему еще только предстояло проделать. Доктор Уотсон, инспектор Лестрейд… Очень скоро заговорят и они, и, по счастью, совсем иным языком. Теперь уж сомневаться не приходится, ибо дорога не только расчищена, но и снабжена крикливым указателем. Погрузившись в чтение тетрадей, Дэни почти мгновенно осознал, что с такими сокровищами на руках у него просто нет иного пути, кроме как сделаться миссионером. Предвкушение отчетливо рисовало перспективы. Это будет пиршество для истосковавшегося читателя. Приз, ради которого стоит продраться и через такое:

«Так уж случилось, что в распоряжении редакции оказался настоящий сундук с сокровищами. Да простят нам читатели столь выспреннее выражение, но речь идет о материалах, имеющих прямое отношение к самой известной части творчества величайшего нашего соотечественника сэра Артура Конан Дойла, то есть к приключениям Шерлока Холмса. В случае подтверждения назревающей сенсации в скором будущем пред изумленным взором всего мира предстанут документы, являющиеся ни много ни мало реальными записями людей, которые при всей любви воспринимались нами лишь в качестве вымышленных персонажей.

В настоящее время найденные дневники и письма проходят тщательную проверку на подлинность. Предстоит перетряхнуть сверху донизу не один архив, чтобы не только определить время, в которое они были созданы, но и установить действительную причастность к их появлению лиц, принимавших участие в событиях более чем вековой давности, а значит, под вопрос подпадает и достоверность самих событий. В создавшемся положении было бы наивным рассчитывать на скорое прояснение пока еще весьма запутанной ситуации, в связи с чем мы оказались перед непростым выбором.

Разумеется, никому из тех, кто знаком с нами по-настоящему, не только не придет в голову упрекнуть нас в стремлении к дешевой сенсационности, в служении вульгарному культу сплетен и испорченному воздуху ажиотажа, но и выразить хоть ничтожное сомнение в отношении ответственности, с которой мы подходим к изложению даже самых невинных фактов. Одному из наших читателей, вполне уважаемому историку журналистики, принадлежит мнение, пусть пока и не нашедшее признания за пределами нашего города, но не лишенное разумных доводов и потому имеющее право на существование, что известные всем базовые принципы журналистской этики много лет назад сложились и утвердились внутри негласного кодекса существовавшей уже тогда „Финчли-ньюс“, после чего были подхвачены и приняты на вооружение уважающими себя изданиями всего мира. Что ж, вполне может быть. Во всяком случае, нам этот довод опровергнуть нечем. И сейчас, по прошествии стольких лет, мы так же свято чтим славные традиции честной прессы, заложенные, как выяснилось, здесь же, в связи с чем бескомпромиссной проверке подвергается в том числе и информация в кроссвордах, размещаемых на последней странице, и присылаемых нам домашних рецептах. Многим памятна история с начинкой для рыбного пирога одной домохозяйки, сделавшей всё возможное для того, чтобы ее имя никогда впредь не нуждалось в упоминании. Исключительно по прихоти особы, в чьем представлении скандальная известность и признание неразличимы, газета оказалась втянута в изнурительную судебную тяжбу на предмет плагиата, но, подчеркнем, то был осознанный шаг с нашей стороны, продиктованный убеждением, что никакие издержки несопоставимы с репутацией.

Казалось бы, эти же самые принципы, приверженностью к которым дышит каждый абзац любого нашего выпуска, требуют хранить молчание и сейчас вплоть до момента, когда, как говорится, всё утрясется и истина будет установлена окончательно. Но вместе с тем в сложившейся ситуации мы не можем не задаться вопросом: к чему нас приведет такое чисто формальное и бездумное соблюдение этих принципов, которые в отсутствие осознанности неминуемо обратятся в бездушные препоны, прутья клетки, сковывающей, словно пойманную птицу, сам дух свободы и гласности, свойственный настоящей журналистике? Иными словами, до чего мы докатимся, если будем следовать им слепо, без учета всех нюансов сложившейся ситуации? Ответ очевиден. С такой чрезмерной, неуместной и явно показной щепетильностью газета не имеет права на самоуважение. Вырваться на передний край информационного фронта только лишь затем, чтобы безвольно устраниться, отступить в безмолвные ряды безнадежных аутсайдеров, строчащих о событиях позавчерашней недели и освещающих темы, чья свежесть может конкурировать разве что с археологией!

Даже если бы мы скрепя сердце решились обречь себя на такую постыдную роль, от последнего шага в этом направлении нас удержала бы мысль о наших читателях. Как это ни ужасно, бывают в жизни случаи, требующие поступков во вред себе, но ничто не заставит нас наплевать на тех, ради кого мы вкладываем всю душу в свое дело. Разве этого они заслужили? Узнать о реальном существовании Шерлока Холмса с непростительной задержкой, то есть примерно на полторы-две недели позже, чем могли бы, то есть одновременно с какими-нибудь лондонцами или ньюйоркцами, – что может быть унизительнее, тем более в ситуации, когда замалчиванием в отношении практически уже проверенной информации занимается не кто-нибудь, а родное издание, которое они поддерживали в столь трудные для него времена! В положении, когда помалкивать, что называется, в тряпочку означает, по сути, лгать или красть, мы говорим: „Нет и еще раз нет!“

Те, кто сохранил нам верность, должны быть возблагодарены правом и через пятьдесят лет вспоминать, что именно их город, превратившись в одночасье в разворошенный улей, стал той точкой, откуда один из самых оглушительных фактов британской истории, выплеснувшись из пабов и парикмахерских, начал свое распространение по свету.

Поэтому с твердым пониманием всей щекотливости создавшегося положения мы находим для себя единственно возможным и уместным представить записи наших героев пока в качестве литературного произведения. Ценность их заключается прежде всего в том, что они содержат новый и весьма неожиданный взгляд на события, описанные в цикле произведений о Шерлоке Холмсе.

Откроет наш цикл фрагмент из записей инспектора Лестрейда. Следует признать, против репутации этого документа, как, впрочем, и остальных, выступает то обстоятельство, что, по всей видимости, автор не пытался опубликовать свои записи в то время, когда труды его были завершены, – во всяком случае о таких попытках ничего неизвестно. Отдадим должное инспектору. Вместо того чтобы воспользоваться возможностью самолично переписать историю на удобный лад и выставить себя как угодно лицеприятно, он, увлекшись откровенностью, нет-нет да и проговаривается о некоторых, довольно шокирующих особенностях своей деятельности на страже закона. Это больше исповедь, нежели подчищенные и приглаженные мемуары для публики, в чем и заключается особое значение воспоминаний инспектора. И всё же, при очевидной их ценности, нельзя не учитывать известную всем предвзятость автора в отношении своего вечного визави. Наша публикация вышла бы непростительно однобокой, если бы мы полностью доверились инспектору и не предоставили бы слова одному из его принципиальных соперников. А потому объективности ради, отстаивая честь великого друга, эстафету подхватит доктор Уотсон. Наш цикл будет построен на чередовании эпизодов из записок инспектора и дневника доктора, так что читатели получат уникальную возможность напряженно следить за увлекательным диалогом, в котором ни один выпад не останется без достойного ответа. Следить, оценивать и, быть может, принять чью-то сторону. Почему бы и нет? Мы будем счастливы и горды, если предоставленного материала им хватит, чтобы составить собственное мнение о приключениях Шерлока Холмса.

Для лучшего понимания происходящего мы рекомендуем освежить в памяти интерпретацию тех же событий А. К. Дойла и перечитать его замечательные рассказы: „Скандал в Богемии“, „Союз рыжих“, „Установление личности“, „Голубой карбункул“, „Тайна Боскомской долины“, „Человек с рассеченной губой“, „Берилловая диадема“, „Палец инженера“, „Пять апельсиновых зернышек“, „Медные буки“».

Глава первая, в которой обида выдает себя желчью

Из записей инспектора Лестрейда

Просматривая свои записи, в том числе и самые ранние, двадцатилетней давности, я убедился в необходимости своеобразного вступления, без которого совершенно неясно, как и откуда возник этот человек. Подчеркну, не явление, о котором предостаточно рассказано и без меня, а сам Холмс, потому что сей субъект принялся маячить перед носом полиции задолго до рождения его странной славы и бытующее среди обывателей мнение, будто Холмс ворвался в криминальную жизнь Лондона в одночасье, не имеет под собой никаких оснований. Несмотря на частые пересечения с ним, некоторое достаточно продолжительное время в своих записках я обходился без упоминаний о нем. Не из гордости, как многие могли бы подумать. Просто до поры его присутствие в среде криминалистов было слишком незначительным, как мелкое облачко или одно из многочисленных деревьев на дальнем плане в пейзаже художника, чтобы имелся хоть какой-нибудь смысл отводить ему здесь место. Разве что курьезный, однако желания разбавлять комическими сюжетами серьезное чтение, каковым просто обязано являться свидетельство инспектора криминального департамента Лондона, я в себе не находил.

Так продолжалось до тех пор, пока его вмешательство в наши дела не стало настолько навязчивым, что зачастую оказывало определенное влияние на исход событий, обойти вниманием которое без ущерба целостности картины уже не представлялось возможным. Таким образом, в деле ограбления «Си Эс банка» (City&Suburbanbank. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»), или, как его прозвали некоторые любители громких заголовков, в истории «Союза рыжих», впервые в мою письменную речь проник данный персонаж, и тогда же ситуация почти мгновенно переменилась. Начиная с летних дней девяносто первого года весь последующий период моей деятельности полностью совпал с пиком популярности этого проходимца, а потому пытаться оспаривать достоверность слухов, связанных с его именем и сначала пышно расцветших среди улиц Лондона, а затем захвативших Англию и весь мир, было невозможно. Газетчики, а с их помощью и публика с удовольствием подхватили и развили глубоко симпатичную им мысль о бездарности и лени полицейских, чью работу оплачивает общество, и тотальном превосходстве над ними гениального самоучки, бессребреника, распутывающего зловещие загадки за символические деньги, исключительно из потребностей своего ненасытного до работы ума. Во многом причиной такого враждебного отношения к полиции служил особый склад ума британца, в особенности лондонца, видевшего в полисмене посягателя на его гражданские свободы, чуть ли не шпионящего за людьми и их частной жизнью. Едва наметившемуся улучшению ситуации сильно повредил коррупционный скандал в Скотленд-Ярде, случившийся в конце семидесятых, когда лучшие люди суперинтенданта Уильямсона были застигнуты за получением взятки от мошенников, орудующих на тотализаторе. Этой атмосферой недоверия к официальному уголовному сыску вполне успешно пользовались частные сыщики, коих развелось предостаточно. Но их успех заключался отнюдь не в результатах деятельности – отсутствие профессионализма, организации, системы сбора информации и многого другого остро сказывалось на качестве их работы. Такие сыщики отрабатывали частные заказы и не совались в дела полиции. Холмс стал первым, кто бросил открытый вызов Скотленд-Ярду. Он пытался сделать себе имя, нарочито пересекая нам дорогу и стремясь превратить поиск и поимку преступников в нелепое соревнование одиночки с полицией, в котором таланты первого непременно должны были обеспечить ему победу.

Ничего не могу сказать о его так называемой агентуре из уличных мальчишек. Подозреваю, что ее не было вовсе и новости он узнавал обычным способом – из газет. Но иногда до его ушей долетал слух о том, что возле такого-то дома по такой-то улице в толпе зевак с тревогой и возбуждением обсуждают прибытие детективов с набережной Виктории, и в самый разгар нашей работы, когда производился осмотр места и опрос очевидцев, он успевал не просто примкнуть к любопытным, но еще и самоуверенно вторгнуться в самый центр, преодолевая оцепление с помощью важного вида и уверений, что «полиция отчаянно нуждается в его помощи». Появившийся через пару лет доктор Уотсон составил ему компанию – вероятно, для внушительности и от собственного безделья. Теперь топтаться на месте преступления, затирая важные следы и улики и отвлекая нас глупыми замечаниями, они стали вместе. Доктор, правда, больше молчал, но умудрялся как-то особенно неудачно путаться под ногами. Мне ничего неизвестно о его восточном прошлом, возможно, он действительно когда-то принадлежал армии. Во всяком случае, будет справедливым признать, что то непередаваемое достоинство, с которым он ухитрялся занять всякий раз самое неподходящее место, действительно отчасти присуще отставным военным. Судить здесь не возьмусь. Добавлю только, что, когда его пытались сдвинуть с такого места, он, не сразу уловив, чего от него хотят, в конце концов дружелюбно кивал и, переместившись, наступал на ногу инспектору Грегсону, а однажды по рассеянности и вовсе встал прямо на труп.

Холмс тем временем поражал нас акробатическими этюдами собственного сочинения, лазая по потолку и раскачиваясь на люстре в поисках следов и прочих улик. Эксперименты на открытом воздухе отличались не меньшей ловкостью и также имели бы неплохие шансы произвести должное впечатление, если бы не их результаты. Даже мне, цинику, невозможно было избежать чувства глубокого восхищения Холмсом, когда он с кошачьей грациозностью, доступной только ему, вскарабкивался на деревья и заглядывал в гнезда птиц, внимательно с лупой осматривая их. Оставалось непонятным только, почему, по его мнению, улики следовало искать в таких труднодоступных местах, но никто из нас не был настолько любопытен. На моей памяти только однажды инспектор Джонс позволил себе некоторую несдержанность, когда Холмс, предположив, что застреленного на самом деле утопили в луже, а только затем застрелили для верности, потребовал осушить или вычерпать эту лужу, уверяя, что обнаружит на ее грязном дне отпечаток ноздрей жертвы. Джонс предложил перепоручить это занятие солнцу с уверением, что оно справится не хуже. Удивительно, как Холмс умудрялся всё неимоверно усложнить и запутать. По-видимому, обычные преступления, регулярно свершавшиеся повсюду, ему были скучны и потому он всегда выдвигал фантастические версии, в изрядной мере льстя преступникам своим ожиданием от них такой же невероятной изобретательности, какую выказывал в собственных измышлениях. Отравитель в его фантазиях никогда бы не снизошел до банально подсыпанного в бокал цианида. Вместо этого он швырялся ядовитой змеей, предварительно разозленной добела долгим раскручиванием за хвост, стрелял отравой из револьвера, метал с десяти ярдов заправленные ядом шприцы, словно дротики, использовал сам обиход жертвы, его образ жизни и окружающую обстановку, присылая в подарок ценителю прекрасного отравленные гобелены, расставляя в парке отравленные капканы, подсовывая собаке отравленную палку, чтобы она, облизав хозяина, перед собственной смертью успела стать его убийцей. Тем же успехом у него пользовались ножи, не оставляющие ран, огнестрельное оружие, стреляющее бесшумно, безгильзно, а иногда и беспульно, то есть черт-те чем. Но и этого ему было мало, так что особое место в его теориях занимали совсем уж экзотические способы убийства, таковые, что искусно скрывали сам факт насильственной смерти, а потому, по его мнению, не попали под наше подозрение, но были когда-то успешно им раскрыты.

При всем расположении к его неиссякаемой фантазии и несомненному таланту рассказчика, вдохновляющего его самого в такие моменты до некого подобия веры в собственные разглагольствования, слушателю пришлось бы на слово поверить в такие случаи из его практики, как, например, убийство испугом, когда немилосердный губитель, зная о нежной привязанности жертвы к разведению георгинов, уничтожил несчастного умышленной ложью о бесцеремонном вторжении соседских овец, вытоптавших всех обитателей его клумбы. Или не менее жестокое убийство нескончаемым смехом. Циничный наследник в том примере использовал целую серию заготовленных уморительных шуток. Жестокосердный произносил их с ледяными глазами и не позволил собственному хохоту сбить себя с намеченной цели, так и не допустив ни малейшей паузы, пока сотрясающееся, словно суфле, тучное тело его престарелого родственника окончательно не замерло в кресле под анекдот о сеттере, освоившем игру в карты, но так и не научившемся блефовать из-за виляющего хвоста. Были в его арсенале и случаи умерщвления щекоткой, вопросом, поставившим в тупик, парадоксальным афоризмом, не только разрывающим сознание, но и физически уничтожающим сам мозг, отвратительным пением и черт знает чем еще.

Первое время, пока эти господа лишь игрались в сыщиков в свое удовольствие, нас это до некоторой степени развлекало. В Ярде посмеивались над манерой Холмса театрально запахиваться в плащ после очередного «резюме», внезапно резко разворачиваться и быстро покидать место преступления, лихо сдвинув кепи набок. При этом старина доктор, замыкавший гордое шествие, часто оглядывался на нас с каким-то многозначительным прищуром, стараясь, вероятно, придать взгляду своих добрых и глупых глаз побольше сарказма и сожаления по поводу нашей ограниченности. Поначалу он так восхищался своим патроном, что зачастую не мог сдержаться, чтоб не пригласить нас присоединиться к его восторгам, толкая меня в бок или настойчиво стуча зонтиком по спине, если я, склонившись над трупом или сосредоточившись на каких-то деталях, пропускал мимо ушей блестящие заключения его друга. Его бесконечное и вечно невпопад «Холмс, это гениально!» нередко выводило меня из себя, пока наконец до доктора не стало постепенно доходить: что-то не совсем так если не с его другом, то как минимум с результатами его усилий. Раз за разом доктор Уотсон убеждался в том, что, пока Холмс, к примеру, вставал на голову, чтобы определить, достаточно ли тверда в этом месте почва и можно ли было получить характерную ссадину на макушке при вертикальном падении из кэба, само преступление тем временем вполне обыденно раскрывалось осмеянной им полицией. После этого доктор поскучнел и при всяком новом появлении этой парочки перед нашими глазами просто грустно слонялся неподалеку.

В Ярде еще продолжали смеяться, когда начиная с июля девяносто первого года в журнале «Стрэнд мэгазин» стали появляться рассказы, подписанные именем некого Артура Конан Дойла, а затем вышел целый сборник – «Приключения Шерлока Холмса». Первые же номера «Стрэнда» сделались невероятно популярными, и многие из нас не удержались от того, чтобы прочесть эти рассказы, и вот тогда никто в департаменте уже не знал, смеяться ли дальше или возмущаться, потому что их содержание вызывало шок. Записи Дойла неприятно поразили всех нас совершенно бесстыдным выпячиванием роли человека, лишь изредка, благодаря исключительной удаче вносившего хоть какой-то вклад в работу по изобличению и поимке преступников. Если бы героем книги был вымышленный персонаж, всё было бы воспринято нами гораздо благодушнее – что взять с домыслов фантазера, тем более талантливо создавшего симпатичный и выразительный образ. Не исключено, что со временем это стало бы для некоторых из нас любимым чтением. Но недотепы с Бейкер-стрит и раньше пытались рекламировать свою работу, размещая крикливые объявления в газетах. Поэтому не было никаких сомнений в том, для каких целей родилось на свет это дрянное развлечение для публики, являющееся одновременно и пасквилем на полицию.

Домыслы, подстегнутые этим сенсационным изданием, были подхвачены общественным мнением почти мгновенно. Скотленд-Ярд в сознании лондонского обывателя превратился в сборище забавных в лучшем случае ротозеев. Эта мысль налогоплательщикам оказалась удивительно близка. Они давно подозревали, что содержат на свои деньги ораву бездельников. Едва мы прибывали на место преступления, родственники жертвы первым делом принимались придирчиво вглядываться в наши действия и без стеснения их обсуждать. Сбор сведений, обычный опрос людей превращался в какое-то безобразное выяснение отношений и определение ими степени нашего профессионализма. Нам постоянно приводили в пример Холмса и сокрушались, что, к сожалению, похоже, их дело не вызвало у него интереса или он слишком занят другой умопомрачительной головоломкой, коль не смог появиться у них. Иногда нам объясняли чуть ли не у дверей, что специально вызвали нас, потому что не сумели застать Холмса у себя. И, поскольку полиции-то должно быть известно, как связаться с ним, нас просили не тратить попусту время и поскорее вызвать на сцену главное действующее лицо. Некоторые благодаря рассказам посчитали себя настолько грамотными в методике расследования, что уже и сами готовы были примерить плащ и кепи легендарного сыщика. По крайней мере, считали, что без советов с их стороны нам уж точно не обойтись. Всё это сильно затрудняло проведение следственных действий и отнимало немало времени. В Ярде ломали голову над тем, кто скрывается за именем Артура К. Дойла, и некоторые из моих коллег склонялись к выводу, что это не кто иной, как доктор Уотсон, тем более что повествование в рассказах всегда велось от его лица. Но я с самого начала скептически смотрел на это, потому что гораздо чаще остальных имел с ним дело и успел достаточно неплохо изучить его, чтобы иметь здесь собственное мнение. Господин, единственный выглядевший более-менее джентльменом в этой компании, еще мог бы заблуждаться по поводу так называемых талантов своего друга, но он никогда бы не опустился до вульгарных и необоснованных поношений организации, охраняющей порядок на территории Ее Величества. Кроме того, при всей безупречности поведения доктора, особенно заметной и благоприятной на фоне откровенного нахального высокомерия Холмса, и моих некоторых симпатиях в связи с этим я имел достаточно четкое и нелестное представление о его умственных способностях.

Чтобы разгадать авторство, мне пришлось тоже ознакомиться с этой гнусной поделкой. Ее изучение я находил для себя полезным по нескольким причинам. Во-первых, в рассказах достаточно подробно и методично излагалась система Холмса, которая выглядела, должен признать, весьма эффектно и убедительно. Но при нашем общении он никогда не приводил своих доводов, никаких логических цепочек и тому подобного, а лишь пытался огорошить очередным «окончательным выводом». Поэтому мы не имели никакого представления о том, на чем основаны его «заключения». Почему Холмс в действительности не добился никаких успехов с помощью своего волшебного дедуктивного метода? Может, он хорош только на бумаге? Может, это чистое теоретизирование и практические трудности разбивают все эти великолепные мыслительные конструкции? Или же никакого метода у него не было, и он работал бессистемно и потому так неудачно? Тогда зачем автор, кто бы он ни был, наделил Холмса наблюдательностью и исключительными способностями аналитического мышления? Приложить столько труда для восхваления бездарного выскочки, вместо того чтобы попытаться извлечь из этого выгоду для себя, – если у автора хватило ума придумать такой метод, почему он не попытался собственноручно взяться за увлекательную, полную азарта работу по поимке воров, убийц и прочих преступников? Ни Холмс, ни доктор Уотсон, естественно, не могли придумать такой метод. У них на двоих не хватило бы мозгов даже просто им воспользоваться, познакомь их кто-то с этой системой. Но тем не менее именно эти двое, и в особенности, конечно, Холмс, получали всю выгоду из сложившейся ситуации. У них появилась клиентура. Люди, начитавшись Дойла, теперь предпочитали обращаться к «великому сыщику» либо наряду с официальным заявлением в полицию, и тогда после высокомерного заявления Холмса, что они действуют по поручению своего клиента, мы работали параллельно, либо и вовсе не связываясь со Скотленд-Ярдом. В таких случаях до нас доходила лишь некоторая информация постфактум, и то далеко не всегда. Мне сейчас трудно даже представить себе, сколько мимо нас прошло дел, о которых в полиции даже никогда и не узнали.

Во-вторых, просто-таки изумляла глубокая осведомленность автора по поводу реальных уголовных дел и действий полиции в связи с ними. Конечно, до некоторой степени их освещала пресса, но той информации, что появлялась в газетах, было явно недостаточно. Чем дольше я размышлял на эту тему, тем более склонялся к мысли, что этот самый господин Дойл по каким-то своим причинам не имеет возможности принимать участие в расследованиях. Он может быть ограничен болезнью и вынужден пребывать в стенах собственного дома или лечебного заведения. Возможно также, что в действительности он нетерпим к различным проявлениям насилия: например, ему невыносимо видеть кровь или у него трясутся поджилки при виде распростертого тела. Кроме того, частные сыщики, пусть и значительно реже, чем полиция, все-таки порой сталкиваются с нешуточным риском – не всегда ведь их дело ограничивается определением личности преступника. Жажда славы, а порой и невозможность связаться с нами в условиях нехватки времени толкает их на активное участие в его поимке. У Холмса и доктора Уотсона при всей их ограниченности (а может, и благодаря ей) вполне хватало духу на такое, хватало даже с избытком, достаточным для всяческих неурядиц. В моей голове постепенно складывалась картина такого союза между тандемом рыскающих по Лондону посредственных самоучек и талантливым писателем, лихо рекламирующим их работу и получающим за это от Холмса часть гонорара от очередного впечатленного клиента. Не могу знать, пытался ли Дойл привить им свой метод. В любом случае его следов в действиях Холмса я по-прежнему не наблюдал. Но было абсолютно ясно, что он создал им грандиозную известность, и, по-видимому, предприятие с Бейкер-стрит должно было щедро делиться с ним своими доходами.

Пора было поставить этих молодчиков на место. Для этого следовало разгадать тайну их взаимоотношений, и я решил подробнее заняться Дойлом. Казалось бы, чего проще выйти на него через редакцию «Стрэнд мэгазин»! Но сей господин оказался хитрее и многое предусмотрел. Так, выяснилось, что лично он ни разу там не появлялся. Рукописи приносили случайные люди, нанятые им за небольшую плату чуть ли не на улице, всякий раз разные. Такой человек оставлял материал и озвучивал требование владельца. Если содержание редактора устраивало – а так всегда и было, – им подписывался чек на предъявителя и посетитель уносил его с собой. Хитрец не случайно стремился сохранить инкогнито. Я уже не сомневался, что имя автора – псевдоним. Он здорово разозлил всех нас в Ярде, а больше всего меня, и, безусловно, допускал, что попадись он на глаза – и с ним не станут излишне церемониться. Всему есть предел, и даже честному полицейскому, всегда образцово исполняющему свой долг, вполне по силам состряпать дельце, по которому суд присяжных спровадил бы молодца в Пентонвилль или другое подобное место, где у всякого, даже самого талантливого писателя неизбежно случился бы продолжительный творческий кризис. И, коль речь зашла о честном полицейском, лично я не видел причин, по которым он стал бы себя сдерживать.

Глава вторая, в которой доктору Уотсону открывают глаза на его талант

Из дневника доктора Уотсона

12 апреля 1891 г.

Сегодня я попытался вспомнить, как давно меня захватило уныние, и не смог. Мой день начинается с хандры и плавно перетекает в тоску, такую же серую и беспросветную, как и промозглая лондонская весна за окном. Да, я уже научился отличать одно от другого, благо времени освоить столь печальное искусство у меня было предостаточно. И будет, подозреваю, еще вдоволь. Так что всякому желающему я вполне обстоятельно разъясню, что хандру сопровождает апатия. Равнодушие, сухое и холодное, когда нет даже самых скромных желаний, стало отличительным признаком моего утра. В отсутствие Холмса я поглощаю свой завтрак в молчаливом одиночестве. С употреблением каждого следующего сэндвича тарелка передо мною пустеет, обнажая свою белизну, и это отражается во мне глухим ворчанием вывода, неизбежного для человека, которому некуда и незачем идти. Вывода, одергивающего после абсолютно излишнего в таких условиях взгляда в зеркало. Действительно, зеркало. Я про тарелку. Я так же пуст, холоден и бел. Во мне чистота невинности, сохранившейся за ненадобностью даже самому скромному пороку, и аккуратность изгоя, которого обошла веселая суета праздника. Я не пригодился никому и ничему. Пока не встретил Холмса, этого великого человека. Посторонний сочтет, что такой громкий эпитет в адрес моего друга явная крайность, в которую мне суждено было скатиться из-за необъятности своего отчаяния. Нет, это не так. Сложно объяснить это тому, кто незнаком с особым характером Холмса, но я точно знаю, что не хватался за спасительную соломинку. Всё произошло совсем иначе.

Думаю, есть определенная справедливость в том, что именно мне, человеку исключительно скромному в смысле природных талантов, суждено было составить компанию тому, кто является в этом роде полной противоположностью подавляющему большинству человечества. Преданность – всё, что я могу себе позволить, чем я могу отплатить ему со всей возможной искренностью. И это прекрасно. Как чудесно быть обыкновенным скромным малым рядом с гением! Моя простота (не хочется говорить «серость») не оставляет шансов собственному самолюбию, и потому всё свое внимание я могу сосредоточить на том, кто этого достоин. Убежден, Холмсу просто суждено выйти за границы личности и превратиться в явление. Собственно, он уже явление, просто без соответствующей известности, которую давно заслужил. Внимать и запоминать – вот моя задача, потому что рано или поздно настанет необходимость передать потомкам это первое в хронологии столь блестящей судьбы знание, опыт его первых шагов. И моих – бесшумных и благоговейных, ступающих рядом. Такова судьба всех летописцев. Я – тень, меня почти нет. Это и есть подлинное служение великому: утратить себя напрочь, превратиться в трепетного наблюдателя, не спускающего взора с фигуры на сцене.

Но я отвлекся, потому что сложно не поддаться воспоминаниям тому, у кого ничего, кроме них, нет. Итак, мой день начинается с хандры, и кажется, иначе и быть не может. Но надежды берут свое. Опять же благодаря Холмсу. С их приходом хандру сменяет тоска. Вот и вся разница. Ежедневно наблюдая невероятный потенциал Холмса, я не могу не питать самых честолюбивых ожиданий. Это представляется единственно возможным развитием событий, абсолютно логичным. И событий-то вроде вполне хватает, а вот с развитием что-то… Я уверен, всё дело в удивительном невезении, которое преследует нас. Моему замечательному другу никак не удается ухватить удачу за хвост. Невооруженным глазом видно превосходство его ума над серыми и безликими инспекторами Скотленд-Ярда – такими одинаковыми Лестрейдами, Грегсонами и прочими. Одним словом, пилерами (одно из ранних прозвищ британских полицейских, связанное с именем министра внутренних дел Роберта Пила, основателя лондонской полиции. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»). Наблюдать за Холмсом – одно удовольствие. Он артистичен. Его догадки всякий раз поражают своей необычностью, хоть и оказываются порой неверными. Его трюки с переодеванием и провокацией всегда эффектны, а манера производить осмотр и идти по следу захватывающе динамична. Господи, но почему же злой рок так неустанно преследует наше предприятие?!

Холмс, молодец, всё равно полон оптимизма, как и год назад, когда мы познакомились и он заразил меня своей нескончаемой энергией. Он постоянно верит в успех и нисколько не смущается своих осечек. Он говорит, что нарочно пытается сделать все ошибки, которые только возможны, и сделал их уже столько, что в ближайшем времени при всем желании просто не найдется вариантов оплошать, и тогда останутся только правильные решения.

Но иногда и на него ложится тень меланхолии, и тогда наши дни проходят под знаком общего занятия – молчаливого сидения перед камином, бессильным пред холодом застывшей в пустоте безнадежности души.

А как здорово всё начиналось, когда мы с Холмсом сняли эту квартиру! Неужели то время, когда я радостно предвкушал будущую славу этого великого человека и мое скромное ее свидетельство, – неужели оно никогда не придет?

4 июля 1891 г.

Сегодня произошло невероятное событие. Холмс после утренней прогулки с переодеванием, слежкой и преследованием (без определенной цели, просто чтобы не терять форму) оживленный вбежал в гостиную и как-то игриво стал посматривать на меня. Будучи застигнутым за завтраком, я настороженно подобрался, потому что давно уже не видел такого выражения на лице своего друга. Наконец-то! Новое дело! Последнее, когда зеленщик потерял свои ключи, было уже более месяца назад. Однако я не угадал.

– Ватсон, вы ничего не хотите мне поведать? Признаться, например?

Он, подшучивая, называл меня Ватсоном, и я давно уже свыкся с тем, что фамилия Уотсон не устраивает его слишком уж обыденной распространенностью. Я застыл в изумлении, ощущая всё неудобство, причиняемое застрявшими в усах крошками жареного хлеба.

– А вы умеете притворяться, дружище! – продолжал изумлять меня Холмс. – Соглашусь, ваша идея прекрасна, хоть и весьма рискованна. Но в нашем положении ничего, кроме риска, не остается.

– Вы о чем, Холмс?! – Впервые мне показалось, что он сошел с ума. Я слышал, что с гениями такое случается нередко, и испугался за него.

– Бросьте делать вид, что ничего не знаете, – настаивал он на своем, склонив голову набок. – Я вас недооценивал, признаю. Но когда вам пришла в голову эта блестящая задумка? И почему вы не предупредили меня о своих планах? Право, я бы только поддержал вас.

Я продолжал молчать, так как от растерянности не находил нужных слов. В моих планах на ближайшие дни присутствовало лишь посещение парикмахера, но я не думал, что это нуждается в предупреждении, в том числе и потому, что не сомневался в поддержке Холмса в этом вопросе.

– Всё еще отмалчиваетесь? Ладно. – Он бросил на стол свежий номер «Стрэнд мэгазин» с таким видом, будто это всё объясняет. – Вас напечатали, Ватсон. Откройте на шестнадцатой странице.

Я лихорадочно пролистал до нужного места и прочел: «Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии».

Упоминание о скандале заставило меня поежиться. Я не люблю крикливые заголовки, потому что побаиваюсь всего, что связано с нездоровым ажиотажем. А еще я не люблю репортажи из незнакомых мест, потому что не представляю себе, как относиться к тому, что происходит в сказочном мире или во сне. Одновременное присутствие двух фобий загадочным образом не удваивает, а удесятеряет тягостное впечатление. Шумиха в загадочной стране, чье название запомнить с первого раза мне не удалось, – что может быть неприятнее, если вам говорят, что вы имеете к этому самое непосредственное отношение!

– Надеюсь, ничего страшного? – спросил я, стараясь сохранить ровный тон, одновременно опасливо шаря глазами по строчкам в поисках собственного имени. – Всё уже улеглось, не так ли? В любом случае, что бы ни случилось, думаю, эта… м-м-м… милая территория знавала и худшие времена.

– Вы меня восхищаете! Такая выдержка! И не подумаешь, хитрец вы этакий, что вам прекрасно известно, о чем я говорю.

– Я и не утверждал, будто думаю, что мне известно, о чем вы говорите, Холмс. Напротив…

– Бросьте скромничать! Вы пишете о нас, и хорошо пишете. Даже адрес не забыли указать. А то, что взяли псевдоним, еще лучше. Создается впечатление, будто этот Дойл, или как вас там, рассказывает о нас со стороны. Мы успешно разрешаем этот ваш скандал…

– Послушайте, Холмс, уверяю вас, я нигде не скандалил…

– …в этой вашей Богемии… не перебивайте, пожалуйста, а лучше поверьте, скоро так и будет на самом деле. После такой рекламы к нам побегут клиенты со всего Лондона.

Я уже не слушал эти дикости и впился глазами в текст. Действительно, там были наши имена, и выходило, что я веду рассказ! Строчки прыгали у меня перед глазами (прошу прощения за эту избитую пошлость), в ушах шумело (еще раз прошу прощения)… Что за мистификация?! Кто нас разыграл и зачем?! В рассказе упоминалась какая-то Ирен Адлер… Хотя имя вроде бы знакомое. И тут я вспомнил.

Два месяца назад нам действительно был сделан заказ выкрасть письмо из дома некой Ирен Адлер. Заказ поступил, конечно, ни от какого не короля Богемии, а от обычного лондонца, светского шалопая, желающего замести следы своей интрижки перед предстоящей свадьбой. Любой другой посредственный исполнитель просто залез бы в дом в отсутствие хозяйки и перерыл бы его. Но Холмс, артистичная натура, задумал провернуть это дело красиво, и я, заинтригованный, поддержал его. Решено было соблазнить мисс Адлер, влюбить ее в Холмса до беспамятства, чтобы, получив легальный доступ в дом и полное доверие, он мог без спешки и угрозы быть схваченным спокойно обнаружить и изъять письмо. Холмс – мужчина видный, с моей точки зрения, – и так имел превосходные шансы впечатлить мисс Адлер. Его коронный способ знакомства на улице, неизменно начинавшийся учтивым вопросом о том, который сейчас час, никогда не давал сбоя, по крайней мере у женщин, извлекающих скромную пользу из своей общительности в Ист-Энде. Но для гарантии успеха мы придумали два подвига, которые мой друг должен был совершить на глазах у интересующей нас молодой леди. Оба поступка представляли собой решительное спасение жизни мисс Адлер средь бела дня и не оставляли ей шансов избежать зарождения в ней горячей признательности и бурного увлечения фигурой и без того блистательного Холмса.

Во-первых, прямо перед домом упомянутой леди с помощью нанятых людей устраивалась безобразная драка с тем расчетом, что, когда карета мисс Адлер подъедет к крыльцу (подать сигнал о ее приближении было поручено мне), взаимные претензии разбушевавшихся драчунов, как будто бы получив новый повод для раздражения, а на самом деле строго следуя инструкциям Холмса, объединятся и перенесутся в направлении интересующей нас особы. Эти люди были подобраны нами со всей тщательностью, так, чтобы их манеры не только произвели на девушку предельно отталкивающее впечатление, но и вызвали у нее однозначное ощущение опасности. Такой момент, по нашему мнению, более всего подходил для своевременного, хоть и выглядящего со стороны абсолютно случайным, появления спасителя. С лицом спешащего по делам прохожего Холмс выскакивал из-за угла и бросался, образно говоря, разгонять нависшие над девушкой грозовые тучи, то есть тех смутьянов, что еще держались на ногах после его первых ударов. Выложив перед ногами мисс Адлер в качестве то ли подарка, то ли вступительного взноса груду поверженных тел, Холмс брал девушку на руки и, распахнув дверь пинком ноги, вносил в дом, где завязывалось поверхностное знакомство. Чтобы побыстрее углубить его, а также на случай, если первое спасение пройдет не совсем гладко и убедительно, мы приготовили про запас второе проявление героизма. Для этого Холмс, уже находясь в доме, должен был, улучив минуту, в разгар радушного приема открыть окно. Мне же, караулившему этот момент возле дома, следовало бросить в распахнутое окно дымовую шашку и сразу же после этого несколько раз как можно выразительнее выкрикнуть: «Пожар!» В поднявшейся панике, когда все думали только о собственном благополучии, Холмсу, единственному сохранившему невозмутимость, по тому же маршруту и так же на руках предстояло вынести мисс Адлер обратно на улицу. Круг как бы замыкался, подобно этому сознание девушки окончательно и бесповоротно замыкалось на личности Холмса.

Однако с самого начала наш выверенный до мельчайших деталей сценарий ощутил на себе катастрофическое воздействие неучтенных случайностей. Первая попытка потерпела неудачу исключительно по моей вине. Взглянув на подъезжающую карету, я был так поражен красотой сидевшей в ней девушки, что не только потерял дар речи, но и позабыл даже элементарные азы жестикуляции. Не дождавшись моего взмаха рукой, наши громилы прозевали нужный момент для вступления. Попытка Холмса выправить положение, чтобы мисс Адлер успела-таки оказаться спасенной с первого раза, привела лишь к тому, что драка завязалась уже после того как прелестница скрылась за дверями собственного дома, и, утихнув, едва не вспыхнула вновь, когда Холмс не без смущения сообщил участникам постановки, что действие прошло вхолостую. Посрамленный таким провалом, я дал себе слово, что в следующий раз не поддамся чарам роковой красавицы. И сдержал его. При виде знакомой кареты я сжал в кулак всю свою волю, и нужный сигнал был подан вовремя. Бузотеры, у которых чесались кулаки проявить свои актерские способности, приступили к баталии, и с того места, где я стоял, Холмс, высматривающий из-за угла подходящий момент для вмешательства, выглядел очень убедительно, то есть походил на случайного прохожего как две капли воды. Но беда нагрянула с другой стороны. Мало того, что карета оказалась не той, что нужно, хоть и очень похожей. В ней оказалась еще и не та пассажирка, напротив, имевшая совсем мало общего с мисс Адлер. То есть, если уж совсем откровенно, это была дама весьма преклонного вида, то есть абсолютно пожилая и безнадежно почтенная, что, вероятнее всего, и помогло мне устоять перед сокрушительной силой женской красоты. Более того, почтенная леди если и собиралась выйти, то уж точно не там, где было задумано. То есть, проще говоря, она намеревалась проехать мимо, однако уже хорошо размявшиеся джентльмены запыхавшимися голосами и в крепких выражениях велели лошади и кучеру остановиться. На наше счастье, Холмсу немедленным вмешательством удалось пресечь безобразие за считаные секунды до того, как непричастную старушку едва не выволокли из кареты на свежий воздух. Собственно, этот инцидент был единственным происшествием, которое в силу некоторого выхода за границы приличий могло подсказать автору рассказа такое название, да и то только первое слово, так что с Богемией по-прежнему ничего не ясно, так как район проживания мисс Адлер назывался по-другому. Все последующие эпизоды, смею думать, при всей своей экспрессии всё же не вызвали в округе какого-либо заметного резонанса и потому могут считаться локальными, пусть и драматичными событиями внутри нашей команды.

Следующую попытку необходимо отметить особо, так как в ней мы приблизились к совершенству. Едва только экипаж показался вдали, улица огласилась боевыми звуками. На мой взгляд, наши здоровяки даже чуточку переигрывали. На такой мирной сонной улочке, как Серпентайн-авеню, стоны раненых и предсмертные хрипы вперемежку с изрыгаемыми проклятьями если и вызывали оторопь, то больше от недоумения. Недоставало только артиллерийской канонады. И всё же вряд ли эти помарки явились причиной того, что наша подопечная не оценила представление по достоинству. Судя по всему, оно застало ее в состоянии глубокой задумчивости. Не обратив ни малейшего внимания не только на признаки масштабного сражения, но и на то, как эффектно Холмс одним взмахом своей накидки разметал, будто кегли, обступивших ее забияк, мисс Адлер, по-прежнему погруженная в свои мысли, прошмыгнула через парадные двери в дом, оставив нас в глубочайшем разочаровании. Ясно, что с каждой такой неудачей нанятые удальцы приобретали некоторую порцию нервозности и постепенно пришли в такое состояние, что уже были готовы разнести витрины всех расположенных по соседству заведений. Этому также способствовал отказ Холмса оплатить все неудачные попытки. Вдобавок ко всему примерно через неделю ситуация осложнилась еще и тем, что возник слух, будто перед одним вполне пристойным домом, расположенным, в общем-то, в благополучном районе, тем не менее постоянно толкутся подозрительные личности и раз за разом устраиваются драки. К дому даже был приставлен полисмен, который, хоть и просиживал свое дежурство по большей части в кабачке, всё ж таки дополнительно накалял атмосферу внутри нашего сообщества. Вероятно, всё перечисленное и послужило причиной того, что случилось в заключительный день. Когда, наконец, всё сошлось – и карета, и сама мисс Адлер с ее настроением совпали с нашими ожиданиями, – забияки, пресытившись однообразием повторяющейся раз за разом рутины, выказали неожиданное стремление к импровизации. Такое случается в театре, когда актеры напьются. Как только до боли знакомый экипаж в который уже раз подъехал к дому, они вместо того, чтобы изображать драку, увлеклись правдоподобием и перешли тонкую грань, отделяющую изобразительное искусство от одержимости. Прежний гомон, как и прочие элементы имитации, был отброшен. Презрев кривлянье, участники побоища в единодушном молчании предпочли уделить всю свою энергию физическим упражнениям. В жуткой тишине до меня доносились яростное сопение, хруст переламывающихся костей и дробный стук выбитых зубов, скачущих, словно мелкие камушки по мостовой. В такой всепоглощающей сосредоточенности один из головорезов совершенно забыл, что от легкого соприкосновения с Холмсом должен отлететь далеко на клумбу и переломать там все розы. Вместо этого он переломал нос Холмсу, как впоследствии установил хирург, в четырех местах одним ударом. Мой несчастный друг, истекая кровью, упал навзничь. Головорезы перепугались и предпочли удрать, тем более что финансовая сторона дела их больше не удерживала. Днем ранее угрозами по-настоящему, а не шашкой поджечь дом мисс Адлер и все остальные на той же стороне они вынудили-таки Холмса заплатить им аванс, остаток и премиальные за один из дней, пришедшийся на какой-то церковный праздник.

Меня охватил ужас. Пока я, застыв на месте и нервно покусывая кончик шашки, гадал, в сознании ли Холмс, мисс Адлер, добрая душа, не растерялась и распорядилась, чтобы слуги занесли раненого в дом.

Я остался снаружи, и все мои мысли вертелись только вокруг этих двоих, ни о чем другом я больше не мог и думать. Эта девица никак не хотела подстраиваться под наши планы, что не могло не вызывать раздражение. Что, скажите на милость, теперь делать? Как спасать от неприятностей того, кто не только избежал их, но и странным образом навлек на спасителя? Стоит ли возиться дальше с таким человеком, не лучше ли переключиться на того, кто уже пострадал за свое благородное намерение защитить от беды такую неорганизованную женщину?

Наступал черед второго этапа нашего плана, но я колебался, потому что не мог сообразить, в действии ли он всё еще, пусть и с некоторыми изменениями, или полетел ко всем чертям. Холмс никогда не отменял задуманного и приучил меня к своей твердости, которая передавалась мне от одного только вида его несгибаемого профиля. В то же время я отдавал себе отчет в том, что никогда еще на моей памяти этот великолепный профиль не подвергался такому испытанию. Возможно, он уже приобрел изгиб, во всяком случае по тому, как он выглядел, когда его вместе с хозяином заносили в дом, можно было допустить, что задуманное напрочь вылетело из головы Холмса, даже не успев отмениться. Даже если Холмс помнит, что в запасе для строптивой девушки припасено еще одно бедствие, позволят ли ему его повреждения хотя бы избежать его распространения на него самого, не говоря уже о спасении мисс Адлер? Поймет ли он в своем нынешнем состоянии, что вряд ли стоит брать на руки девушку только для того, чтобы залить ее собственной кровью с ног до головы и тут же рухнуть вместе с нею? Кроме того, я могу помешать и мисс Адлер, если в данную минуту она занята спасением Холмса. Точнее, мог бы, если бы кто-нибудь открыл окно. Интересно, если постучать и попросить об этом перед тем, как бросить шашку… Ладно, допустим, я ее брошу. Способна ли завязаться пылкая страсть, если мисс Адлер вынесет Холмса на руках? Обилие неразрешимых вопросов парализовало меня. Я осторожно пробрался к окну и заглянул в него. Увиденное подтвердило мои самые мрачные опасения. Слуги, да и сама хозяйка, метались по гостиной так, как это редко бывает при обычном визите. И хоть из-за их суеты мне не удалось рассмотреть того, кто лежал на софе и чья нога всё время конвульсивно подергивалась, меня охватило гнетущее подозрение, что я знаю, чья это нога.

Прошло немало времени, когда я наконец отбросил последние сомнения. Решено значит решено. Брошу шашку прямо в закрытое окно. Звон стекла, рассуждал я, создаст еще большую неразбериху, и на этом тревожном фоне поступок моего друга при удачном стечении обстоятельств будет смотреться только выгоднее. Я вдруг страшно занервничал, потому что, будучи образцом законопослушности, никогда не совершал даже мелких проступков в отношении порядка. Рука с шашкой отказывалась начинать замах, я бесконечно озирался, хотя уже почти стемнело и никого поблизости не было. Продолжая оглядываться и почти не целясь в сторону окна, я кое-как заставил себя сделать бросок. Удивительно, как я не промахнулся. Еще удивительнее то, что шашка так и не влетела внутрь.

Оказывается, решительный Холмс и не думал сдаваться. Дождавшись, когда ноги у него окрепли и перестали дрожать, он, вопреки восклицаниям встревоженной мисс Адлер, что, мол, надо бы еще полежать, осторожно доковылял до окна, чтобы подышать немного свежим воздухом и прийти в себя. Когда он отворил створку, шашка ударила его в лоб и отскочила наружу, шлепнувшись в клумбу с нетронутыми розами. Я не дождался, чтобы посмотреть, дымится ли она, и слово «Пожар!» уже кричать не стал. Откровенно говоря, я даже забыл поджечь ее, благодаря чему лоб Холмса избежал ожогов, на нем осталась только небольшая и не очень глубокая зарубка от рассечения. Но тогда я, разумеется, не вспомнил о своем упущении, однако интуиция подсказала мне, что в этот вечер всё как-то не очень хорошо и в точности получается. Поэтому я предпочел больше не рисковать. Резвым бегом переполненного надеждами любителя приключений я направился в нашу квартиру на Бейкер-стрит и стал там дожидаться известий.

Холмс появился через два дня и рассказал, что всё это время пролежал в этом замечательном доме, полном добрых людей. И пробыл бы еще дольше, если б душевная мисс Адлер не застала его случайно за перетряхиванием содержимого ее бюро. Девушка очень опечалилась и призналась Холмсу, что, ухаживая за ним, успела проникнуться к нему глубокой сердечной симпатией. Холмс объяснил ей, что та дубина, прилетевшая в окно, представляла собой в общем-то нешуточную угрозу даже в незажженном виде, и мисс Адлер пришла в восторг от того, как ловко мой друг точным движением головы спас ее дом от пожара. Это был первый пример беспримерного мужества, представший перед ее глазами. До того она только читала о подобном в романтических книжках и не слишком верила, что способный на подвиги герой может заглянуть в ее жизнь. Тем более не верила, что такой герой может заглянуть в ее личные вещи, рыться в них. Это ее так огорчило, что она потребовала объяснений. Холмс просто и с достоинством заявил ей в ответ, что он не грязный вор, а уважаемый частный детектив, честно выполняющий свою работу. Напомнив девушке о ее чувствах к нему, он попросил не марать и не растаптывать их, то есть обойтись без вызова полиции, и тотчас покинул дом.

Когда через неделю хирург снял с головы Холмса повязку, ничто больше не напоминало нам об этих событиях. Единственное, пришлось вернуть заказчику задаток за невыполненное поручение. Но кто-то прознал об этой истории и почему-то подал ее в совершенно измененном виде, еще и выставив меня рассказчиком выгодной для нас небылицы. Я не знал, что и подумать, и в растерянности перечитывал «Скандал в Богемии».

Холмс тем временем набросился на свой завтрак с жадностью, в которой голод состязался с возбуждением от свалившейся на нас удачи.

– Лестрейд лопнет от злости! Уже ради одного этого стоило ввязаться в вашу авантюру. Славный день. Я верю, Ватсон, что это хорошее предзнаменование. Увидите, нас ждут великие дела! Вы разбудили во мне Холмса, какого еще не знали.

Пребывая в смятении и так и не придумав, как убедительнее поприветствовать это пробуждение, я сослался на головную боль и, с трудом переставляя ватные ноги, поднялся к себе.

Глава третья. Все проблемы в голове, тем более если она рыжая

Из записей инспектора Лестрейда

9 августа 1891 г.

Некогда жирные щеки побледнели и отвисли. Лицо, перенесшее лишения, тем не менее сохраняло некоторые основополагающие черты присущей внешности. Передо мной душераздирающее зрелище, превзойти которое в его трагизме суждено не многим воплощениям страдания. Джабез Уилсон – не то чтобы толстяк, но явный любитель вкусно и плотно поесть, еще недавно благополучно упитанный, а теперь волей жестокой судьбы принужденный к длительному воздержанию от пищи. В состоянии истощения и обморока он был доставлен в госпиталь, где мне не сразу удалось уговорить врача позволить беседу с единственным пока свидетелем по делу, которое газетчики, едва только станет об этом известно, в своей крикливой манере несомненно нарекут «ограблением уходящего века».

Конечно, из гуманных соображений стоило бы дать ему время прийти в себя, но сейчас время – непозволительная роскошь. Да и роль этого несчастного нуждается в прояснении, так что судить о его непричастности пока рано.

Три часа назад в кобургском отделении «Си Эс банка» была обнаружена пропажа крупной суммы. Тридцать тысяч французских наполеондоров исчезли через дыру в полу подземного хранилища, аккуратно прикрытую придвинутой на место плитой. По счастливой случайности (если так можно выразиться в подобной ситуации) в выходной день возникла срочная необходимость попасть в хранилище, иначе исчезновение обнаружили бы только в понедельник, на что, конечно же, делался расчет. Мистер Мерриуэзер, нервический господин, возглавляющий пострадавший филиал, не нашел ничего лучше, как призвать на помощь сразу обе конкурирующие фирмы – полицию Сити и Скотленд-Ярд. Наши соперники, у которых банк располагался практически под носом, прибыли раньше нас и первым делом ринулись в хранилище. Мы застали их уже на выходе изрядно озадаченными. Встреча прошла под знаком сдерживаемого неприязненного недоумения инспектора Джилларда, олицетворяющего собой силы Сити, возможно лучшие. Он решительно не понимал, что мы делаем на его территории. Признаться, я тоже, и осознание нашего двусмысленного положения принуждало меня помалкивать, пока немалая часть энергии и невымышленных способностей Джилларда отвлекалась на болезненную ревность в наш адрес. Последний шанс разрядить воинственную атмосферу был упущен, когда Джиллард категорически отказался объединить усилия и сформировать единое следствие, настояв при этом еще и на своем преимуществе во всех смежных аспектах, где неизбежно пришлось бы делить или совмещать полномочия. Первым примененным на деле стало его право первоочередности в проведении всех процедур дознания, для чего он уединился с управляющим в его кабинете. Нам не оставалось ничего иного, как спуститься в хранилище, которое Джиллард уже обследовал, и тут неожиданно судьба выказала притесняемым свое великодушие. Из всей массы прибывших полицейских, по обыкновению крупных и рослых, именно среди моих людей нашелся единственный щуплый человечек – детектив-сержант Трэйси, чьи узкие плечи позволили ему протиснуться в инженерное сооружение удачливых грабителей. Трэйси, ни разу не застряв, проследовал по обратному маршруту похитителей, и тесный тоннель привел его в погреб дома. Там в одной из комнат им был обнаружен несчастный узник. Это был владелец дома Джабез Уилсон. Вывеска с его именем над входом сообщала, что здесь находится и ссудная касса, а ниже ее, на двери, в вершинах невидимого прямоугольника, расположились четыре мелких бумажных клочка – таких, которые оставляет за собой по углам оторванный лист бумаги. Кое-кто из соседей оказался поблизости и подтвердил, что несколько последних дней на двери Уилсона красовалось написанное чернилами объявление, в котором сообщалось, что касса временно не обслуживает и выдача ссуд возобновится только в пятницу, седьмого числа. Разумеется, в тексте не было ни слова о том, что деятельность кассы приостановлена, так как ее владелец намеревается просидеть все эти дни крепко привязанным к стулу, с заведенными за спину руками, с кляпом во рту и завязанными глазами. Как бы то ни было, именно в таком положении он и был обнаружен, причем невольник продлил свое отсутствие дольше заявленного на два дня с лишним. Голова его свисала к груди, и, когда Трэйси взялся оказывать ему необходимую первую помощь, он почти не реагировал и не отзывался на вопросы. Как Уилсон показал позже, в таком положении его продержали несколько дней. Кляп вынимали лишь на минуту, чтобы дать воды. Беднягу не кормили вовсе, на шее соорудили хитроумную удавку, затягивающуюся от малейших попыток пошевелиться. Иными словами, он пережил жесточайшее заточение, в сравнении с которым пребывание в Нью-Гейте или в Пентонвилле покажется восхитительным отпуском, в память о котором обязательно привозят открытку с запечатленным на ней видом благостных мест. Напряжение неудобной позы, голод и длительная неподвижность изнурили пленника до бесчувствия, и, когда его обнаружил Трэйси, он был в состоянии, близком к помешательству. Вернуться к банку Трэйси предпочел уже по улице, но ему хватило такта и сообразительности проделать это и сообщить мне о своих достижениях незаметно от рыскающих поблизости подчиненных Джилларда.

Дом Уилсона находился на Сакс-Кобург-сквер, всего в какой-то сотне ярдов от банка, но, преодолев их, мы оказались в районе совершенно иного рода. Впрочем, подобная перемена неудивительна для Лондона. Здесь, на таком смешном отрезке, вполне свободно умещаются контрастные миры наполненных шумным гомоном центральных артерий Сити со снующими по ним юркими кэбами и степенными омнибусами и тихих непрезентабельных закутков вроде той же Сакс-Кобург-сквер с чумазыми домишками и клочками облезлой растительности.

Даже не принимая в расчет кодекс джентльмена, соображения элементарной порядочности подразумевают ответственное отношение к собственным обязательствам, к числу которых принадлежит своевременный возврат долга. Чувствуя себя в определенной степени задолжавшим инспектору Джилларду, я решил не тянуть с оплатой по счету и предпринял все нужные меры, чтобы вынос неспособного передвигаться самостоятельно Уилсона из дома и его переезд в экипаже в больницу прошли мимо внимания людей из полиции Сити. Я прекрасно понимал, что у них нет выбора, кроме как пройти путем Трэйси, ради чего они в настоящий момент перетряхивают свой штат в поисках агента подходящей комплекции. И тем не менее, стоя в погребе Уилсона и поглядывая на вход в лаз, я сумел удержать себя от искушения забаррикадировать его массивным ящиком, дабы спущенный в нору со стороны хранилища крот конкурентов вернулся назад ни с чем. Тем более что лазутчику, не имевшему возможности развернуться, пришлось бы проделать обратный путь задним ходом, в том числе и умудриться таким способом преодолеть почти вертикальный подъем к выходу из норы. При этом я, конечно, осознавал, что являюсь не первым, кому пришлось побороть такой соблазн. Грабители тоже в некотором роде пошли против своих интересов. Они не только не умертвили Уилсона, но и сделали всё, чтобы он был вовремя обнаружен. Вовремя для его спасения. Такое благородство оставляло нам шансы отыскать их и выразить им признательность за столь редкое в их среде качество. Досадно было осознавать, что я себе позволить такую же душевную щедрость к Уилсону не могу. Одежда Трэйси пришла в полную негодность, и я не имел права потерять добытую такой ценой фору перед Джиллардом. Этим и объяснялась бесцеремонность, с какой я настоял на скорейшем допросе свидетеля. Впрочем, мне особо не препятствовали. Уилсону уже полегчало настолько, что он отведал бульона и попробовал занять историей своих злоключений сиделку. И всё же передо мной был еще крайне измученный человек, нуждавшийся в паузах, из-за чего разговор порядком затянулся, так что детектив-сержант Пратт, составивший мне компанию, не испытывал проблем с протоколированием полученных показаний.

– Что с вами случилось? – был мой первый вопрос, на который пострадавший отозвался стоном жалости к самому себе. Вопрос взывал к воспоминаниям, мгновенно пробудившим слезы.

– Кто вы? – всхлипнув, отозвался он так тихо, что мне пришлось придвинуться.

– Инспектор Лестрейд, Скотленд-Ярд.

– Полиция! – простонал он почти так же беззвучно, но с таким отчаянием, что мне стало не по себе. – Почему я сразу не обратился к вам?!

– А могли?

– Что? – то ли не понял, то ли не расслышал он. Мне это начало надоедать.

– Вас обнаружили связанным в одной из комнат вашего дома. Как это произошло, вы можете рассказать?

– На меня напали.

– Кто?

– Сполдинг. – Упоминание им самим имени виновника вызвало гнев, придавший ему сил, и он заговорил гораздо громче, почти с жаром: – Он оказался негодяем, инспектор! И еще – мистер Росс. Они все заодно!

– С кем?

– Друг с другом. Это всё одна шайка. Вы должны их поймать, инспектор! И как я раньше не догадался?!

– Вы назвали имена, Уилсон. Откуда вы знаете этих людей?

– Сполдинг служил у меня помощником.

– Там же, на Сакс-Кобург-сквер?

– Да. У меня ссудная касса. Он помогал мне управляться с делами и подменял в мое отсутствие. Такой расторопный, так мне нравился! Кто бы мог подумать!

– Давно он у вас?

– Несколько месяцев.

– Точнее.

– Почти три. Я нанял его через объявление.

– Вы его нашли или он вышел на вас? Чье было объявление?

– Мое. Меня подкупило, что он вошел в мое непростое положение и согласился на скромное жалованье. Вполовину меньше, чем просили другие.

– По-видимому, участливый человек, – предположил я. – Скажите, объявление, что висело на вашей двери, о том, что на то время, пока у вас во рту кляп, ссуды выдаваться не будут…

– Я сам его написал, – ответил он. – И повесил утром во вторник.

– Но не срывали?

– Нет.

– Уточните, какой вы указали период.

– С четвертого по шестое. Седьмого в пятницу я собирался открыться. – Упоминание о несбывшихся планах снова выдавило наружу злые слезы, словно сок из некогда спелого и идеально круглого фрукта. – Негодяи!

– Давайте о втором из них.

– Вы про мистера Росса?

– Кто он такой?

– Он… – Уилсон запнулся. Я подумал, что он утомился, но причина была в другом. – Понимаете, инспектор, как бы объяснить… Я знаю, это прозвучит довольно странно, тем более теперь, но… В общем, я его знаю как управляющего лондонским филиалом «Союза рыжих».

– Как вы сказали?

Хоть он и произнес последние слова довольно четко, мне подумалось, что я просто обязан был что-то неправильно расслышать.

– Точнее, отдел по переписыванию «Британской энциклопедии», – добавил он, уже с большей уверенностью, свое ценное пояснение.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил я после паузы, в течение которой мой собеседник без малейшего смущения смотрел на меня, как всякий, кто внятно и толково ответил на заданный вопрос.

– Более-менее.

– Вы уверены?

– Я понимаю, о чем вы думаете, инспектор. Мне сейчас ужасно стыдно. Из меня сделали идиота.

– А теперь вы пытаетесь поделиться этой ролью со мной? Что еще за «Союз рыжих»?

– Организация, созданная мистером Хопкинсом.

– Я должен знать его?

– Говорят, это знаменитый миллионер.

– Кто говорит? Мистер Росс?

Молчание подтвердило мое подозрение, что управляющий отделом по переписке являлся единственным источником информации о миллионах знаменитого в его кругах мистера Хопкинса.

– Что-то у нас не очень получается, мистер Уилсон.

– Повторяю вам, инспектор, мне ужасно стыдно за свою глупость. Но я уже, как видите, расплатился за нее сполна.

– Вы-то, может, и да. Или передали как вексель дальше.

– Как это передал?

– То есть вам ничего неизвестно о том, что случилось?

– Бог мой! – Оказывается, от испуга могут вытаращиться и такие мелкие глазки. – А что случилось?

– Если я расскажу, вам станет не только стыдно.

– Господи!

– Поэтому надо поспешить. Ваши знакомые насолили не только вам. Я понимаю, вы сейчас в ужасном состоянии, но я прошу вас, соберитесь.

– Хорошо, мистер… э-э-э…

– Итак, на вас напали и связали, верно?

– Да.

– Когда и как это случилось? Пожалуйста, поподробнее.

– А какой сегодня день?

– Воскресенье. Девятое.

– Значит, четыре дня назад. Это было в среду.

– Всё это время вас держали связанным?

– Да.

– Вам не объяснили причину?

– Я думал, меня ограбили.

– С этой стороны вы не пострадали. Ваш дом не тронули. В кассе обнаружены деньги.

– Так в чем же дело? – недоумевал он, испытывая одновременно громадное облегчение.

– Что вас связывает с Россом?

– Я же сказал: я работал у него. Переписывал «Британскую энциклопедию».

– Зачем?

– Не знаю, хотя я тоже задавался этим вопросом. Но если б вы знали, инспектор, как трудно было заполучить эту работу! Такой конкурс! Немудрено, что я был горд, когда добился ее. Когда вам говорят, что вы подходите больше всех…

– И чем же вы так приглянулись? Почерком?

– Признаться, почерк у меня не слишком красивый, хотя разборчивый, конечно.

– Тогда чем?

– Тем, что я рыжий.

– Я прошу вас отнестись серьезнее к нашей беседе, иначе мы перенесем ее на набережную Виктории.

– Я абсолютно серьезен, инспектор. Я оказался самым рыжим из всех, и вы не можете не признать, что цвет моих волос довольно редкий по своей насыщенности.

Мало-помалу я вытянул из него всю историю. Немыслимо! Встречаются же еще такие идиоты! Хотя, судя по тому, что, по его словам, творилось на Флит-стрит в день конкурса, таковых в Лондоне по-прежнему немало. Впрочем, ничего удивительного. Он и сам признал, что кожей чуял аферу, но его волновало только одно – не пострадает ли он сам. Осторожно, день за днем, не переставая изумляться дармовому заработку, он заглатывал крючок всё глубже. Осторожность принюхалась к постоянно витающему в воздухе духу мошенничества и уже не замечала опасности, а недалекий ум примирился с мыслью, что есть, видимо, какая-то вполне законная надобность в порученном ему занятии. Злость вытеснила из меня всё сочувствие к его незадачливости, и я не собирался сдерживаться.

– Быстро же вы успокоились, Уилсон. Едва только получили свои первые четыре фунта в подтверждение, что услышанное на собеседовании вам не приснилось.

– Нет, сэр! Поверьте, я терзался всё это время. Чувствовал неладное. В конце концов я решил принять меры и обратился к сыщику.

– Что еще за сыщик?

– Самый лучший, – произнес этот страдалец с гордостью, будто рассказывал о собственном приобретении. – Тот, вокруг которого сейчас столько шума. Шерлок Холмс.

Такой ответ мало чем мог помочь моему настроению. Стоило ли объяснять этому глупцу, позарившемуся на слухи, куда следует обращаться в таких случаях! Я чувствовал, что скоро число таких любителей моды значительно увеличится.

– Когда вы к нему обратились?

– В прошлое воскресенье.

– И что он? Тоже принял меры?

– Он сказал, что всё выяснит, но для этого ему нужно меня заменить.

– В переписывании «Британской энциклопедии»?

– Да!

– Как же вы могли перепоручить такое ответственное дело постороннему?!

– Я-то, черт с ним, согласился, – мистер Уилсон искренне купился на мою интонацию, – а вот мистер Росс, я боялся, на это не пойдет. Я сказал ему, что мне нужно уехать из Лондона по делам на три дня.

– И он уступил?

– Да. Мы переговорили в понедельник, в мой последний рабочий день, – дрогнувший голос Уилсона напомнил мне, что и носорог иногда нуждается в сострадании, – а уже во вторник мистер Холмс отправился туда.

– А вы остались или уехали?

– Остался у себя.

– Один?

– Нет. У меня еще есть помощница. Девочка-подросток. Она готовит и убирает мое холостяцкое жилье. Сполдингу же я сказал, что уезжаю и что касса в эти дни будет заперта. Так потребовал мистер Холмс.

– А девочка? Почему вы не спровадили и ее? Насколько я понимаю, Холмс велел вам на это время очистить дом от посторонних. Ей некуда было податься?

Он как-то забеспокоился, как будто потерял понимание, как следует себя вести, а потом неохотно признался, что не знает, одна ли она в Лондоне.

– Послушайте, Уилсон. Если вы не знали точно, есть ли у нее кто-нибудь из близких в городе, почему даже не попытались выяснить это?

– А кто бы тогда занимался домом?! Я подумал, коль остаюсь, мне нужна обслуга.

– Ясно. – Лень и тупость довершили дело, приведя его к закономерному провалу. – Вы всё испортили, Уилсон. Ну и каковы результаты Холмса? Он сообщал вам что-нибудь о своей проверке?

– Не успел. Мы больше не увиделись. В среду незадолго до полудня я услышал, как в дверь позвонили. Я открыл и, к своему изумлению, увидел, что это Сполдинг, а с ним… кто бы вы думали?

– Некогда гадать. Просто скажите.

– Мой работодатель – мистер Росс, вот кто! Я удивился ужасно, но еще больше мне стало неловко. Обман раскрылся.

– Зачем же вы открыли, если изображали отсутствие?

– Не знаю. Не подумал. Позвонили, я и…

– Каким образом они узнали, что вы никуда не уехали?

– Не знаю! – в который уже раз всхлипнул пострадавший. – Я взялся было оправдываться, что моя поездка сорвалась, но они даже не слушали. Затолкали меня в дом, а там уже набросились вдвоем и связали. Пока мне не заткнули рот, я успел крикнуть: «За что?!»

– Они объяснили?

– Да, если это можно считать объяснением. Сполдинг – мой помощник, когда-то верный, но по-прежнему расторопный, по крайней мере в обращении с веревкой, – наклонился и прошипел мне в ухо: «За то, что вы такой жалкий лгунишка, мистер Уилсон! Сами напросились на взбучку, так получайте же!» Но согласитесь, даже если я сказал им неправду, это ж еще не значит, что со мной можно обращаться как…

– А девочка? Где в тот момент была она?

– Отсутствовала.

– Но вы же сами сказали, что оставили ее подле себя.

– У нее есть кое-какой приработок недалеко от доков. Там работал ее отец, пока с ним не случилось несчастье, и ее там помнят с тех пор. С утра она уходит и возвращается только вечером. Тогда же и стряпает.

– Значит, в среду вечером она, как обычно, должна была вернуться?

– Выходит, да.

– Так что? Вернулась?

– Я не знаю. Мне заткнули всё что только можно: глаза, рот и уши. Я ничего не знаю с тех пор!

– Но вам же давали воду. Кто вас поил?

– Росс. Изредка Сполдинг.

– Понятно.

– Послушайте, если вы думаете, что она с ними заодно, то ошибаетесь.

– Во всяком случае, ее не было и тогда, когда вас обнаружили. Она или не возвращалась вовсе, или…

– Или что? Говорю вам, она не могла быть с ними. Я ее знаю давно.

– Вовсе не обязательно с ними. Но вы спровадили Сполдинга, а ее оставили в доме. Этим вы себя и выдали.

– Каким образом?

– Вы посылали ее с поручениями?

– Ну так… В лавку к бакалейщику, может еще в пару мест. Сейчас не вспомню.

– А предупредили держать язык за зубами?

Он промычал что-то невразумительное, но картина прояснилась и без этих красноречиво бегающих глазок. Затеяв слишком серьезное дело, чтобы полагаться на его слова, они понаблюдали со стороны за домом, заприметили выходы девчонки и сообразили, что к чему. Возможно, остановили и разговорили ее. Могла ли она заподозрить неладное, если проживала бок о бок со Сполдингом все последние месяцы?

Он подтвердил, и дальнейшее уместилось в несколько фраз. Его оставили сидеть привязанным к стулу в комнате. Сколько он ни прислушивался, до него доносились лишь редкие неотчетливые звуки. Затем было забытье, затем – появление Трэйси.

Я решил отложить разговор с мистером Мерриуэзером ради встречи с Холмсом и отправился на Бейкер-стрит, размышляя по пути о том, насколько убедительным в своем горе предстал передо мною Джабез Уилсон.

Глава четвертая, в которой заботам клиента можно только позавидовать

Из дневника доктора Уотсона

2 августа 1891 г.

Чудеса и не думают заканчиваться. Как и угадал Холмс, к нам пошли клиенты. Мы с энтузиазмом бросились раскрывать их дела, и не беда, что пока не очень получается. Плохо только, что в последнее время у нас стало совсем туго с деньгами. Дело в том, что Холмс, по-прежнему считая меня непризнавшимся автором «Скандала в Богемии», предложил прокутить мой авторский гонорар от «Стрэнд мэгазин» за рассказ. Никаких денег, естественно, у меня не было, но мне не хватило духу признаться, и я попросил миссис Хадсон одолжить мне два фунта. Холмс долго ворчал, что скупердяи из «Стрэнда» заплатили мне гроши и в следующий раз я должен потребовать более выгодных условий. Я не мог сказать Холмсу, что больше двух фунтов миссис Хадсон никогда бы не дала, поэтому ограничился уклончивым высказыванием насчет того, что следующий раз, возможно, наступит нескоро. И в то же время пришел в ужас от мысли, что после каждого рассказа этого странного мистера Дойла мне придется идти на поклон к нашей хозяйке и просить у нее денег. И каким образом отдавать долг?

Холмс пребывает в отличном расположении духа. Особенно сегодня, в воскресенье, после только что закончившегося визита. Я сразу же, пока не забыл, бросился записывать все связанные с ним подробности в свой дневник, который отныне, надеюсь, навсегда избавится от роли печального свидетеля наших неурядиц. Великие дела, как и обещал Холмс, действительно не за горами. Точнее, они уже здесь. Сегодняшнее – из таких. У нас побывал клиент с любопытной и весьма привлекательной в финансовом плане историей. Правда, таковой она стала во многом благодаря хитроумию Холмса. Но обо всем по порядку.

Этот человек, Джабез Уилсон, не слишком симпатичный тип, надо признать. Недалекий и жадный, с соответствующей отталкивающей внешностью. Но – удивительное дело! – этому неопрятному толстяку своими короткими, как обрубки ветвей, руками повезло дотянуться до невероятно удачного места. Он устроился в общество, основанное богатым американцем, ныне покойным, под названием «Союз рыжих». Голова у него и впрямь сияет, как начищенный медный кофейник на подоконнике в солнечный день, так что ничего удивительного тут нет. Странна лишь цена, которую определил этот союз за его усердие в переписывании «Британской энциклопедии». Повременная работа – с десяти до двух, то есть всего четыре часа в день, – приносила ему четыре фунта в неделю! Почти два месяца он трудился над этим не покладая своих волосатых рук, меньше всего подходящих писарю, пока вдруг однажды не заподозрил неладное. Он так и не сумел толком объяснить, что именно возбудило в нем тревогу. Вероятно, понемногу накапливалось то странное впечатление, что возникло сразу же от одних только удивительных условий его контракта.

– Я боюсь, мистер Холмс, – признался обеспокоенный мистер Уилсон, беспрестанно шевеля своими червяками-пальцами, – как бы мне не оказаться втянутым в какую-нибудь аферу. Деньги слишком уж приличные. Кто бы отказался! Это и манит, и одновременно пугает. Вот уже почти два месяца я там, и вроде бы всё тихо и мирно. Казалось бы, пора уж мне успокоиться, а нет же, мое недоумение только растет. Сегодня я не выдержал. Поверьте, я очень прилежно отношусь к своей работе, но во мне всё сильнее растет убежденность, что мистер Росс не очень-то интересуется моими результатами.

– Мистер Росс – это…

– Тот господин, что нанял меня. Так сказать, исполнитель воли мистера Хопкинса, того самого миллионера.

– Но вы не пошли в полицию? – спросил Холмс как можно более бесстрастным голосом, чтобы скрыть свое удовольствие от этого факта.

– Верно, – кивнул толстяк, звякнув цепочкой на шее. – Слишком уж деликатное дело. А вдруг всё чисто и я только зря подымаю шум? Полицейские заявятся с вопросами да еще скажут, что по моей просьбе, а может, и обыск учинят. Получится очень нехорошо.

– Понятно. Вы не хотите рисковать.

– Конечно! – воскликнул мистер Уилсон. – Такое место! Ни за что не прощу себе, если потеряю его. Вот я и подумал, что вы могли бы аккуратно, так сказать, разузнать и всё такое.

– Ясно. – Холмс снял ноги со стола, давая понять, что пришел к определенному решению. – Вот что мне пришло в голову. Разузнать – это вы точно подметили. Но для этого мне нужно как-то попасть в этот ваш союз. Вы согласны?

– В общем, да, – протянул посетитель с сомнением. – Но как же это сделать?

– Насколько я понимаю, связаться с ними не так-то просто. Это их единственный офис в Лондоне?

– Точно так. Они сами дают о себе знать, если нуждаются в людях. И пока такой возможности…

– Вот и я о том же. Остается единственный выход – подменить вас.

– Меня?! – Мистер Уилсон так перекосился от ужаса, будто уже потерял свою драгоценную работу.

– Другого варианта я не вижу. Естественно, на время. А потом, если всё пройдет гладко, вы вернетесь к своим обязанностям.

– Подождите-подождите! – заторопился с возражениями посетитель. – Мне категорически запрещено прерывать свой… э-э-э… трудовой стаж. Это первое, о чем меня строжайше предупредили. Ни болезни, ни дела – ничего!

– Но случаются же в жизни непредвиденные обстоятельства. Болезни и дела – еще ладно, а вот, допустим, смерть близких… Неужели вам откажут и в этом случае?

– Не хотел бы я шутить с такими вещами, мистер Холмс, – покачал головой мистер Уилсон. – Так и беду накличешь.

– А вы не подумали, что нехорошая шутка затевается именно с вами и что до беды, если оставить всё как есть, совсем недалеко? И потом, вы же не бросите работу, никого не предупредив. Кинем пробный шар и посмотрим на их реакцию.

– Но у меня, мистер Холмс, нет на примете никого, кто бы помер в подходящий для вас момент. Я давно один.

– Надеюсь, им это неизвестно? Или они интересовались вашими родственными связями?

– Нет. Таких вопросов мне не задавали.

– Прекрасно. Значит, и о вашем горячо любимом дядюшке они не знают.

– О каком еще дядюшке?! – оторопел мистер Уилсон. И не только он: меня неожиданный выпад Холмса ошарашил не меньше, однако это было только начало.

– Которого вы только что утратили. А завтра вы поведаете о его скоропостижной смерти мистеру Россу, как бы вам ни претила эта тема, – лаконично, без малейшей попытки смягчить удар пояснил Холмс и, не обращая внимания на то, как мы с мистером Уилсоном дружно подались вперед, добавил: – С печальным лицом, не забудьте.

Шок от услышанного парализовал нас, однако, как ни было велико потрясение, я нашел в себе силы повернуться к мистеру Уилсону и выразить ему как можно тактичнее свои искренние соболезнования и теплые слова поддержки.

– Что-то я не пойму, – начал было мистер Уилсон, не обратив на меня внимания, но осекся, изменившись в лице. К моему удивлению, оно сделалось отнюдь не таким, какое посоветовал ему Холмс, а глаза его не то чтобы просияли, однако их новое выражение свидетельствовало, что с этой внезапно свалившейся утратой наш гость странным образом что-то приобрел.

Холмс тем временем продолжал как ни в чем не бывало:

– Дадите ему понять, что положение безвыходное и вы вынуждены взять на себя все хлопоты по погребению, ведь у покойного в Йорке никого нет.

– В Йорке?

– Именно. Нужно услать вас из Лондона. Здесь за вами могут проследить. Проверим, сработает ли наша уловка. Если вас не отпустят, что ж, мистер Уилсон, тогда вы преспокойно вернетесь к своим обязанностям, а я займусь изобретением чего-нибудь другого.

– А если отпустят?! – застонал неожиданно тоненьким голоском мистер Уилсон. – Что ж теперь, мне еще и отправляться в Йорк?! Такие расходы! И потом, у меня же касса. Нет, мистер Холмс, решительно я не могу бросить дела.

– А я и не требую от вас таких жертв. Главное – создать видимость, чтобы ваше начальство поверило в ваш отъезд и не принялось наводить справки. А там как хотите, можете оставаться у себя.

– Но вы даже не рыжий!

– Пусть это вас не волнует, у нас еще есть время это поправить. – Холмс потянулся к камину, чтобы вытряхнуть трубку. – Определимся со сроком. Завтра понедельник, и, как обычно, вас там ждут, не так ли?

– Да.

– Так вот. Утром вы явитесь, поведаете о своей утрате и скажете, что вам срочно необходимо уехать из Лондона на три-четыре дня.

– Лучше два-три! – взмолился мистер Уилсон.

– Хорошо, пусть будет…

– Или один-два, – осторожно добавил мистер Уилсон, стараясь как можно вежливее перебить Холмса.

– Вы не находите, что при таких сроках похороны вашего горячо любимого дядюшки выходят слишком галопирующими? – спросил довольно ехидным тоном Холмс, не замечая, как содержимое трубки просыпается на пол. – В таком случае, может, условимся сразу, что я лишь разок подменю вас на пару часов?

– Эх, мистер Холмс, – одутловатое лицо гостя чуть подправилось слабой, но искренней улыбкой, – если б моему дядюшке хватило ума и совести испустить дух в пределах Лондона, я б управился и за такое время!

– Догадываюсь. Похоже, вас с ним связывали чрезвычайно нежные чувства.

– Даже более чем следовало бы, если учесть, что я только минуту назад узнал о его существовании.

– И всё же вынужден разочаровать вас, – отрубил Холмс. – Мне потребуется три дня. Не меньше.

– Ладно, – сдался мистер Уилсон, грустно посмотрев на носки своих ботинок.

– Скажете мистеру Россу, что на это время подыскали сменщика. Человека надежного, с безукоризненным почерком, не имеющего привычки слюнявить грязный палец при перелистывании страниц солидных изданий.

Мистер Уилсон кивнул медленно и осторожно, будто боялся вытряхнуть из головы усвоенное с таким трудом.

– А мы уж постараемся, чтобы вы не попали в беду. – Холмс явно желал поддержать поникшего гостя. – Веселее, мистер Уилсон. Вы обратились по самому нужному адресу.

– А деньги?

– Что деньги?

– За те три дня, что я пропущу. – Шмыгнув носом, мистер Уилсон нашел в себе силы посмотреть прямо в глаза Холмсу. – Они уйдут по тому же адресу?

– Вы имеете в виду…

– Да, самый нужный, – довольно ехидно усмехнулся наш клиент.

– Их получит тот, кто выполнит за вас вашу работу, – спокойно пояснил Холмс. – Это справедливо. К тому же за это мы частично снизим для вас размер нашего гонорара.

– Ах да! – Напоминание о том, что будет еще и гонорар, лишило мистера Уилсона остатков настроения, и он покинул нас совсем уже удрученным.

– Послушайте, Холмс! – воскликнул я, едва дождавшись ухода осиротевшего буквально у меня на глазах племянника. Как ни терзало меня любопытство, проявить его на фоне только что разразившегося горя было бы крайне нетактично. – У меня сложилось впечатление, что вы до сегодняшнего дня не были знакомы с Уилсоном.

– Не только у вас, Ватсон. У меня точно такое же впечатление, да и у Уилсона, насколько можно судить.

– То-то и оно.

– То есть?

– Мне тоже показалось, что Уилсон увидел вас впервые.

– Разумеется, – подтвердил Холмс. – Но вас что-то беспокоит?

– И с Йорком вы никак не связывались?

– С Йорком?

– Не посылали запроса? – уточнил я.

– Запрос в Йорк? – связал Холмс два моих последних вопроса.

– Вижу, что не посылали, – сдался я. – Тогда объясните мне, в конце концов, как вы узнали, если даже сам Уилсон не знал!

– Что не знал?

– Что у него есть дядя, что! Был, вернее…

– У Уилсона?

– Только не надо сейчас изображать изумление, Холмс! – не сдержался я, поскольку эта повторяющаяся интонация начала действовать мне на нервы. – Да, я соображаю медленнее вас…

– Ну зачем вы так!

– …значительно медленнее, вынужден признать. Но даже я кое-что заметил, а именно – что сначала он сказал, что у него никого не осталось… Включая дядю, разумеется… А потом – что минуту назад узнал о его существовании. Выходит, это вы открыли ему глаза?

– Ну…

– Вот я и хочу понять, как вы, впервые увидев человека, догадались, что у него есть родственник, который только что покинул наш мир. Да еще вдали от Лондона. По каким таким признакам?

– Вообще-то…

– И главное, как вам удалось убедить его в этом? – добавил я еще один горячо интересующий меня вопрос. – Я заметил, он особо и не спорил с вами, хотя не шибко-то доверчив.

– Дело в том, Ватсон…

– Или он знал про дядю, но скрывал, а вы приперли его к стене, что тоже про дядю знаете? – попытался предугадать я хоть что-нибудь из предстоящих объяснений Холмса.

– Видите ли…

– Кстати, этот черствый чурбан нисколько не расстроился. Так сильно не расстроился, что даже не захотел отдать свой долг покойному в Йорке. Извините, Холмс, больше вас не перебью. Просто это так поразительно!

– Ну, в этом-то как раз нет ничего странного, – пожал плечами Холмс. – Когда за минуту узнаешь сначала о существовании и тут же о смерти, просто не остается времени привязаться душой. Однако, признаюсь, я тоже в некотором смысле поражен.

– Еще бы!

– Ватсон, вы меня сейчас не разыгрываете?

– Я? – удивился я неожиданному вопросу.

– Не станете же вы утверждать, что ваше изумление не притворно. Несомненно, вы и сами догадались, что никакого дяди у него нет.

– Естественно, раз он помер. Об этом нетрудно догадаться.

– И не было, – уточнил Холмс. – Его пришлось придумать, чтобы у Уилсона появился повод потребовать отпуск.

– Придумать дядю?! – охнул я, не веря, что на такое можно замахнуться.

– Сначала дядю, потом – его скоропостижную кончину…

– Так просто! – простонал я.

– Не скажите, – обиделся Холмс. – Двухходовая комбинация, по сути.

– И про Йорк выдумали?

– Трехходовая, значит, – поправился Холмс.

– Бог мой, я думал, вы как-то догадались! – Я всё еще не мог поверить своим ушам, но всплеснул руками. – Так элементарно!

– Вот всегда вы так! – вскипел в ответ Холмс. – Сначала восхищаетесь, но стоит только раскрыть перед вами всю логическую цепочку, весь ход мыслей, как вы снова принимаетесь за свое: «Так просто! Я бы тоже смог!»

– Просто я никак не ожидал, что ваша логическая цепочка дотянется до кладбища, где вдобавок обнаружится пустая могила. Мой ход мыслей куда скромнее.

– Настолько, что остается единственный выход, – саркастически усмехнулся Холмс. – Или вывод, объясняющий всё. Что я каким-то таким непостижимым образом должен был догадаться! Каким – неважно. Так проще, чем допустить, что из нас двоих я наделен куда большим воображением.

– Я просто подумал, ну… не знаю, – замялся я. Трудно объяснить кому-то, как именно он должен догадаться о том, о чем ты сам не догадываешься. – Что вы как-нибудь рассмотрели. Прочитали по его виду, по тому, как он себя вел…

– Да как он себя вел?! Обычно он себя вел, вот как!

– Нет уж! Вы заметили, как он шевелил пальцами всё время? Разве это так уж обычно?

– И что? Шевелил точно в направлении дяди? Или, быть может, в сторону Йорка? – язвительно поинтересовался Холмс. – Послушайте, дружище. Вижу, вы, написавшись и начитавшись «Скандала в Богемии», решили поучить меня теоретическим аспектам своего метода. Не спорю, ваш рассказ по-своему прекрасен, в чем-то совершенен и, что куда важнее, служит очень полезному делу, хотя я нахожу не слишком красивым втихомолку пересчитать ступеньки, чтобы потом пенять мне, что я не знаю, что их – надо же! – семнадцать.

– Бог с вами, Холмс! – возразил я, сообразив, какой эпизод имеется в виду. – Наоборот, это же вы указываете мне на их количество.

– В вашем рассказе – да! Но вы его писали, прекрасно зная, что я не стану тратить внимание на такие глупости. Тем самым вы меня поддели, что я мог бы это знать, раз уж я такой наблюдательный; а чтобы я не смог вас упрекнуть в ответ за такую придирчивость, хитро вывернули всё так, будто я настолько мелочный, что не только пересчитал зачем-то эти дурацкие ступеньки, но еще и хвастаюсь этим и тычу вас носом за такое катастрофическое упущение. Запомните, все те фокусы, что вы описали, существуют для простофиль. И пусть! Здорово, как вы их заставили развесить уши. Но вы же, надеюсь, не рассчитываете включить в их компанию меня? На практике работают совершенно иные законы и методы. Понадобился план – я его придумал.

После этих слов он вернул свое длинное сухопарое тело в глубину кресла, вытянул ноги и замолчал. Я же, уязвленный тем, как легко меня провели с этим чертовым дядюшкой, примерно около часа обиженно помалкивал, пока, наконец, не решился задать терзающий меня вопрос:

– Скажите, Холмс, как вам кажется, этот неотесанный барышник догадался, что его дядя выдуманный?

– Всё в порядке, Ватсон, – безмятежно ответствовал Холмс из своего кресла. – Состояние мыслей Уилсона полностью соответствует моим намерениям.

Такой уклончивый ответ меня не удовлетворил, так как из тождества двух неизвестных сложно сделать какой-либо вывод. Попытавшись путем собственных размышлений добиться ясности и не достигнув цели, я попробовал чуточку иначе сформулировать вопрос:

– Дайте-ка угадать, Холмс…

– Ватсон? – Холмс вздрогнул так, что его кресло отозвалось скрипом, и я понял, что он успел немного задремать за это время.

– Я хочу попробовать пройти вслед за вами…

– В настоящее время я никуда не собираюсь.

– То есть я имел в виду вслед за вашими мыслями повторить вашу логическую цепочку, чтобы свести воедино ваши намерения и состояние мыслей нашего клиента.

– Что ж, если необходимость в этом возникла именно сейчас…

– Для меня это важно, ведь я стараюсь тянуться за вами насколько возможно.

– Тогда с удовольствием послушаю.

– Итак, – начал я, польщенный его проснувшимся интересом. – Прежде всего я исхожу из того, что твердо помню следующее: в своей хитроумной выдумке про дядю вы, Холмс, признались мне напрямик, без экивоков, так сказать начистоту, лишь после ухода не менее выдуманного, таким образом, племянника. Который про то, что он выдуманный, не знал, как и я, следует признать честно.

– Простите, – с едва уловимой неуверенностью отозвался Холмс. – Еще раз, пожалуйста.

– Ну, то есть сам Уилсон, конечно, не выдуманный, но вот то, что он племянник, выдумано, поскольку всякий племянник вытекает из положения про дядю, а дядя в данном случае выдуманный.

– Так, – задумчиво подтвердил Холмс, взвесив мои слова в течение минуты.

– Так вот, если вернуться к первому постулату, здесь крайне важно то, что про самого дядю вы признались еще при Уилсоне, и он, то есть дядя, тогда еще был настоящий, даже когда умер, поскольку вы, Холмс, тогда еще помалкивали, что его придумали, и признались только после его ухода.

– Ухода дяди?

– Ухода Уилсона.

– Ах да! Прошу вас, продолжайте, очень интересно.

– Дальше я формулирую задачу, – продолжил я, еще более приободрившись. – Она звучит так: ключевой момент состоит в том, чтобы разобраться, понял ли сам Уилсон, что его выдумали, что он никакой не племянник, или он пребывает в том же заблуждении, что и я до того момента, пока вы мне не раскрыли свой секрет.

– Ваша логика оттачивается с каждым днем, Ватсон. Но разве я вам не ответил уже на этот вопрос?

– Вы сделали это завуалированно, так сказать намекнули, чем подстегнули во мне азарт самостоятельно найти решение. И я вам рассказываю ход своих мыслей.

– И каков же итог?

Вопрос Холмса неожиданно вызвал у меня затруднение. И не потому, что я не знал ответа. Просто мне всегда неудобно себя хвалить. Поскольку образ покойного возник в этой комнате, когда мы беседовали втроем, выходило, что Холмс своей выдумкой заморочил головы нам с Уилсоном примерно в одинаковой степени, так что я практически не сомневался, что этот грубый недотепа сумеет выказать не больше сообразительности, чем я. Во всяком случае, мне этого очень хотелось, что, отчасти, и способствовало моей уверенности в том, что Уилсону для ясности потребуется куда более очевидная подсказка, чем мне. Что называется, в лоб, прямым текстом, не оставляющая и тени двусмысленности. Таковой подсказки он не получил, потому что у него, в отличие от меня, не хватило ума спросить у Холмса, как это он догадался (про дядю), по каким таким признакам.

Глупо хвастать, но еще глупее отворачиваться от очевидного, пусть и приятного. Сравнение нас с Уилсоном на моих глазах оборачивалось явно не в его пользу. Если я не догадался только про то, что дядя выдуманный, но сообразил, как вытянуть из Холмса признание, то Уилсон не догадался про всё, про что только можно не догадаться. Поэтому закономерно остается в плену заблуждения насчет как минимум одного представителя своей родни. И сейчас не находит себе места. Не от мысли, что за всю жизнь так и не повидался с таким близким для себя человеком, а от осознания, что на сей раз, по-видимому, от этого не отвертеться. Разумеется, Уилсону ужас как не хочется отправляться в Йорк, но соображения родственности могут заставить даже такую бесчувственную скотину сняться с места, и тогда… Я даже зажмурился, представив себе, что может получиться.

– Только не обижайтесь, Холмс, я всегда ценю ваши методы, однако мне кажется, в данном случае использование агента втемную не сулит ничего хорошего.

– Втемную? – переспросил Холмс. – Ночью, что ли?

– Ну, то есть когда он действует, будучи дезориентированным ложной информацией, – торопливо пояснил я. – Если Уилсон доберется до Йорка и не найдет там дядю… ни живого ни мертвого… вообразите, какой поднимется скандал!

– Как в Богемии? – хихикнул Холмс, вытянув шею из своего кресла, но мне было не до шуток.

– Нам несдобровать, я серьезно. Следующий рассказ разнесет нас в пух и прах.

– Не собираетесь же вы опуститься до публичного покаяния? – посуровел мгновенно Холмс, и, только взглянув на него, я вспомнил, что он в отличие от меня так и продолжает считать меня Дойлом. – Этого я от вас, признаться, не ожидал услышать. Запомните, что бы ни случилось впредь – с Уилсоном или еще с кем, – вы уже в дебюте сумели поймать нужный тон, стиль и прочее. Такое мало кому дано. Вы настоящий талант, Ватсон, состоявшийся литератор, так извольте держаться избранной линии и никуда не сворачивать.

Растерявшись окончательно, я торопливо пообещал Холмсу никуда не сворачивать. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Особенно в литературе.

– Не переживайте, Ватсон, – смягчившись, в свою очередь, решил успокоить меня Холмс. – Я же сказал, всё в порядке. Разумеется, он понял.

– Что понял?

– Что нет никакого дяди.

– И что не было?

– Конечно. Он понял, что ему следует просто обмануть своих нанимателей. Надеюсь, у него это получится.

– Вы уверены? – спросил я упавшим голосом.

– Я же сказал, надеюсь. Неизвестно, насколько он хороший актер.

– Я про другое. Вы уверены, что он понял, что по-прежнему один-одинешенек, без подсказки?

– Я уже не уверен, что понимаю вас, – озадаченно посмотрел на меня Холмс, уловивший в моем тоне нотки разочарования вместо ожидаемого успокоения.

– Вы действительно видите смысл затесаться в штат этого самого «Союза рыжих»? – предпочел я сменить тему. – Что за необходимость такая?

– Значит, вас ничто в его рассказе не удивляет?

– Не то чтобы, – пожал я плечами. – Просто я привык к обилию сумасшедших в нашем обществе и не имею ничего против безопасных. Здесь, как видно, тоже затесалось явное безумство, но, как мне кажется, вполне невинное.

– Хотите сказать, мало ли на свете свихнувшихся миллионеров?

– Вот именно. Американцы – что с них возьмешь! А завещание, сами знаете, такая штука – хочешь не хочешь, а приходится исполнять.

– Не всё так безобидно, мой друг, – разом посерьезнев, заключил Холмс. – Уж если даже до нашего бегемота дошло, что здесь что-то не так, мы тем более обязаны насторожиться. Какие версии вам еще приходят в голову, Ватсон, помимо безумного завещателя Хопкинса?

– Ну… – замялся я, потому что не был готов переключиться на «помимо». Мне не хотелось расставаться с мыслью, что все заокеанские богачи законченные психи, так как она была удобна во многих отношениях; кроме того, что являлась, по моему убеждению, и причиной, и следствием их успеха, она оправдывала, увязывала и согласовывала всё непонятное, несуразное и противоречивое в событиях, в которые мы решили вмешаться. – Хорошо. Раз вы так просите…

– Ну-ну?

– Возможно, это какая-нибудь странная секта.

– Интересно, – улыбнулся Холмс. – И чему же они поклоняются? Апельсиновым коркам? Кирпичной пыли? Что из рыжего у них возведено в культ?

– Вот вы смеетесь, Холмс, – укоризненно заметил я, – а мне вдруг пришла в голову мысль пострашнее.

– Очень надеюсь. – Тон Холмса был как никогда серьезен, но я-то знал, как часто за ним прячется ирония. – Обожаю, знаете ли, пощекотать нервы.

– Я подумал, Холмс, – пронзившая меня догадка своей близостью к ужасающей истине заставила голос задрожать от волнения, – это могут быть якобитые недобиты.

– Недобитые якобиты?

– Тьфу ты! – смутился я глупейшей оговорке. – Да!

– Зачем же им «Британская энциклопедия»?

– Допустим, они хотят исказить историю нашего славного отечества.

– Вот как? – Глаза Холмса заблестели уже неподдельным интересом. – Какая необычная мысль! И каким же образом?

– Издадут фальшивые копии, где не будет ни слова о суровом Гарри и англиканстве.

– Даже так? – немного оторопел Холмс.

– Именно так! Открываешь в нужном месте, а там сразу про брак Марии и Филиппа! И всё у них чудненько по-католически! Потом подадут запрос в парламент: мол, если ничего такого не было, то что это у нас за ересь сейчас творится?! Куда смотрит архиепископ Кентерберийский и что он себе позволяет?!

– Sola scriptura? – подхватил Холмс, как мне показалось, одобрительно, хотя тогда, еще не подсмотрев в словаре, я не совсем понял, что он сказал.

– Вроде того! – согласился я, стараясь хотя бы примерно на слух запомнить то, что он сказал. – И почему главенство королевы, а не папы? А кто усомнится, тому под нос «Британскую энциклопедию», а там глядь – и вправду ничего такого нет!

– Выходит, по-вашему, это тайный план возвращения в лоно Ватикана, – подытожил мой друг. – Зачем же переписывать? Печатай сразу сокращенные копии, и дело с концом.

– Это вызовет подозрение, Холмс! – Азарт, вызванный тем, что истина открылась прямо в ходе беседы, захватил меня. – Придется вычеркивать из готового набора, понимаете? Гранки или что там, я не очень разбираюсь… Это сразу заметят.

– Понимаю-понимаю, – поспешно отозвался Холмс, приподнявшись в кресле.

– А так перепишут всю энциклопедию, извлекут всё необходимое и подадут рукописи печатать в типографию. Скажут, мол, поступил заказ переиздать. И никто не сообразит, что кое-чего уже и нету! Томас Мор жив-живехонек, и король его слушается! Да так счастлив с Екатериной, что и Анна Болейн ему вовсе не нужна.

– Как и потомкам – Елизавета! – заключил Холмс.

– И заполонят этими переиначенными энциклопедиями всю страну! Прежние будут брать в библиотеке, мол, почитать, и не вернут. Скажут, потеряли. – Я ощутил странный раскол внутри себя, будто что-то из моих органов принадлежит не мне. Мои уши, ошеломленные, со смятением внимали ужасающему пророчеству, исторгаемому моими устами. Так, наверное, чувствуют себя медиумы.

– Штраф пустяковый, – отозвался Холмс с такими же, судя по тону, ошеломленными ушами.

– Вы всё поняли, Холмс. – Против воли меня, обычно скромного, охватила гордость. Простительная, конечно, ведь моя догадка произвела впечатление на превосходящего умом не одного только меня человека. – Они готовят грандиозную подмену. По сути дела, это переворот.

– Но если так, то им еще долго дожидаться Уилсона. Он только собирается приступить к букве «Б».

– А почему мы решили, что это дело поручено одному Уилсону? Слышали, сколько у них филиалов?! По всей Англии сидят и строчат, каждый свою пару-тройку букв, ничего не ведающие глупцы, чьими руками готовится смена власти.

– М-да, – задумчиво уперся взглядом в камин Холмс, сцепив пальцы в замок и водрузив на них свой выдающийся подбородок. – И не сегодня, так завтра всё вдруг закончится. Когда у них соберутся переписи всех букв, перед Уилсоном и остальными извинятся и расторгнут контракт. А дальше…

– Мы должны остановить это, Холмс! – воскликнул я. – Будьте готовы, что вас будут поторапливать. Мол, чего копаетесь, переписывайте побыстрее! Им же не терпится. Так что вы со своей стороны затягивайте этот пагубный процесс, насколько возможно.

– Хорошо, – заключил Холмс. – Давайте-ка подумаем еще. Не упускаем ли мы чего из виду? Ваша версия интересна, спору нет, но возможны и другие.

Это предложение поставило меня в тупик, но неожиданно Холмс пришел мне на помощь, взявшись с энтузиазмом развивать это направление:

– Между прочим, Ватсон, ваша мысль вовсе не дурна, с поправкой только, что мы берем ее в более общем виде. Времена воинствующих католиков давно сошли на нет, но, допустим, возникла некая политическая организация, тайная и, возможно, не чурающаяся резких методов. По крайней мере, ее члены не брезгуют прибегать к отвлекающей бутафории, всей этой рыжей пелене, за которой простаки не увидят главного.

– Чего же, например?

– Кто знает? – прищурив глаза то ли от дыма, то ли от снедающей его тревоги, уклончиво заметил Холмс. – Не забывайте и о шпионаже, в наше время всё возможно. Я вот всё думаю об этом бессмысленном на первый взгляд переписывании. Может, это зашифрованные послания? Знаете, такие, когда сам пишущий не догадывается, что посылает секретный сигнал. Пишет себе мирно про ассигнации или про Армагеддон, а сам, того не ведая, отдает приказ сжечь мост где-нибудь в Ричмонде или заколоть прежде срока свиней на ферме в Сассексе.

– Секретный шифр?

– Что-то вроде. Кстати, а вам не приходило в голову, что разгадка такой странной заинтересованности в Уилсоне может заключаться в самом Уилсоне?

– То есть как?

– А так! Самая кричащая дикость во всей этой истории, несомненно, так называемый конкурс. Это же очевидно! Вообразите себе такую картину. Толпа всевозможных Руфусов заполнила улицу, но наш герой пробивается сквозь всю эту беспокойно шевелящуюся и горланящую ржавчину – мы-то знаем, каков норов у этих рыжеголовых! – и берет приз. По сути, без усилий, если не считать, что его проволок едва ли не за шиворот его работник в ссудной кассе Сполдинг. И конкурс тут же сворачивают. Чудеса, да и только!

– Значит, всё это устроено, чтобы заманить Уилсона в союз? – спросил я, чувствуя, как мурашки побежали по моей спине.

– Очень похоже.

– И Сполдинг с ними заодно?

– Пока непонятно. Он прочел объявление в газете, как все, и не мог не показать его хозяину. Это естественно. Да, он протащил его через желтоволосое скопление, но это только на первый взгляд кажется подозрительным и вполне может объясняться его природной настырностью. И заметьте, он не набивался в сопровождающие, Уилсон сам его об этом попросил. Но мы учтем и Сполдинга на всякий случай. Он не будет знать, что хозяин останется в Лондоне.

– Но вот вопрос: зачем им понадобился Уилсон? – воскликнул я. – Он же так прозаичен! В связи с ним на ум не приходит ничего не то что загадочного, даже просто нескучного. Сидел себе в своей кассе, а теперь сидит в союзе. Что изменилось?

– Вот это мне и предстоит выяснить. Он может не догадываться, что получил наследство, и его там удерживают.

– Но эта проволочка бессмысленна, – возразил я. – Душеприказчики всё равно его отыщут.

– Удерживают не для того, чтобы потянуть время. Допустим, они как-то воздействуют на его сознание, чтобы он впал в детство и забыл себя. Кто знает, вдруг он подвергается там скрытому гипнозу? Возможно, его потихоньку травят или лишают рассудка. Вдруг слишком продолжительное общение с такой мудреной книгой приводит к маразму? Никто ж не пробовал месяцами листать энциклопедию. Нагрузка-то нешуточная.

– Холмс! – вскричал я. – И вы собираетесь поменяться с ним?! Я не позволю вам впасть в детство, слышите?! Мир не перенесет этого!

– Я утешаю себя мыслью, что ваше предположение насчет безобидного сумасшествия старика Хопкинса тоже выглядит весьма правдоподобно и имеет неплохие шансы оказаться правдой. Мирное разрешение всех странностей тоже не повредило бы нам. В любом случае не вижу причин упускать такой случай. Помимо клиента, платит еще и объект подозрений, и как платит! Где еще такое найдешь?! Может, удастся удержать Уилсона подальше от союза на больший срок, а там уже кто знает – если я приглянусь Россу и всё у них окажется законно, можно будет попытаться убедить его отказаться от Уилсона вообще и остановить выбор на нас. Субъект он не слишком располагающий. Думаю, это будет не так уж сложно.

– Как же вы отвернете Росса от Уилсона? Он наш клиент. Наверное, не очень честно так обойтись с ним.

– А так! Если Уилсон прав и с союзом дело нечисто, то мы, как и обещали, избавим его от неприятностей. Выведем эту шайку на чистую воду и заработаем свое вознаграждение. А если Уилсон напрасно заподозрил мистера Росса, то такое отношение к честным людям не делает ему чести. Полагаю, я вправе сообщить тому, кто нанял Уилсона и тем самым доверился ему, о том, что и Уилсон в свою очередь доверился и нанял… Главное, не увлечься и не проболтаться Россу, кого именно Уилсон нанял! Иначе он нам не доверится и мы потеряем выгодное место. Достаточно будет просто намекнуть ему, что его рыжий подопечный взялся вынюхивать, словно какая-нибудь ищейка.

– Вам будет скучно день за днем заниматься бесконечным переписыванием. Это не для вас, Холмс.

– Вот именно. Так что тренируйте руку, Ватсон. Если только станет ясно, что профессия писаря-энциклопедиста вполне мирная, замените меня уже на постоянной основе.

– Холмс… – немного запнувшись, начал я. – Если подтвердится моя версия…

– О контрангликанстве?

– Да. Так вот. И если мистер Росс предложит вам работать у него на постоянной ставке…

– Не просто работать, а прилично зарабатывать, Ватсон!

– Да, и если нам уже будет известно об их страшном намерении, мы же не пойдем у них на поводу? Мы же презреем… презрём… пренебрежём… в общем, отринем эти грязные деньги и разоблачим их деяния, ведь так?

– Разоблачим, но не отринем. Разоблачим, кстати, тоже не бесплатно. Одно с другим прекрасно сочетается. Пока вы будете дописывать последнюю букву из тех, что вам доверят, я подам сигнал о возникшей угрозе основам нашего главенствующего вероисповедания. Вас мы вовремя выведем из-под удара, снова подсунув Уилсона. Он будет только рад. Нужно подгадать так, чтобы не сделать это слишком рано. На то время у вас успеет накопиться соответствующий опыт переписывания и вы сами поймете по тексту, что осталось всего ничего. Запомните, Уилсона следует вводить в последний момент, всего на один день работы, чтобы до предела снизить величину нашей упущенной выгоды.

Глава пятая, в которой инспектор не уверен, что его не надули

Из записей инспектора Лестрейда

9 августа 1891 г.

У каждого без исключения инспектора Скотленд-Ярда в запасе найдется как минимум одна история, которую он предпочтет оттуда не вынимать. История о том, как он был начисто одурачен вполне искренним и простоватым с виду проходимцем. Я не исключение, так что все россказни о нашем умении заглянуть едва ли не в душу и отличить на слух проникновенный голос правды от фальшивого тона лжеца – не стоящая и пенса чушь, с которой обыватель после появления уже откровенно мифической фигуры Холмса всё охотнее расстается, чтобы сродниться с куда более дикими сплетнями и фантазиями, относимыми уже на его счет. Мы можем и обязаны полагаться только на факты, и исходя из этого мне следовало рассмотреть все возможные версии, касающиеся роли Уилсона в этой истории.

Первая. Джабез Уилсон невиновен, и его рассказ – правда от начала и до конца. В пользу этой версии сразу несколько фактов. Сам Уилсон ощутимо пострадал. Пусть и с опозданием, но он попытался на свой лад предотвратить преступление, обратившись к одному из самых известных в настоящий момент сыщиков. Он довольно старательно описал своих обидчиков, и, хоть их имена, ясное дело, вымышленные, именно данный им подробный портрет одного из них подтверждает, что его описания не только не лживы, но и полезны, поскольку этот портрет нам уже достаточно долгое время хорошо знаком. Это Джон Клей, который на сей раз проявил себя под фамилией Сполдинг. Действуя по обыкновению ловко и скрытно, он блистательно провернул дело, бесшумно и незаметно скрылся в никуда и оставил нам издевательский привет, промелькнув в запоздалом раскаянии своего незадачливого хозяина. Распознав в Уилсоне его главную черту – жадность, серьезно затрудняющую способность мыслить, – он, в отличие от прежних случаев, не озаботился сложностью ухищрений и без смущения подсунул ему самую примитивную наживку из возможных.

Вторая. Уилсон – соучастник преступления. Будучи членом шайки, он предоставил свой дом для подкопа. Поэтому следует выяснить, давно ли он его приобрел и не в связи ли с этим. Однако незадолго до ограбления, когда всё уже было почти готово, он что-то не поделил со своими компаньонами. Возможно, с приближением решающего дня занервничал. Все-таки место, откуда брал начало тайный лаз, рано или поздно установили бы, и он оказывался единственным из шайки, о ком в распоряжение следствия попадала вполне конкретная информация. Не исключено, что он изменил свое мнение и стал требовать за повышенный риск увеличения своей доли. Это привело к конфликту, и сообщники своеобразным способом исключили его из дела. Пока Уилсон сидел связанный, ему пришло в голову сочинить нелепую историю о смехотворном союзе. Нелепую, потому как скороспелую и поскольку автор не большой мастер сочинять. Пока непонятно, как с этой версией сочетается то обстоятельство, что взбунтовавшегося Уилсона оставили в живых. Джону Клею уже случалось убивать. Не то чтобы он делал это охотно: его не назовешь жаждущим крови душегубом. Скорее, холодным прагматиком, и все те случаи, когда он покушался на чью-то жизнь, были, что называется, крайними и вынуждали его к этой мере. Но по той же причине, осознавая такую необходимость, он никогда не знал жалости, и Уилсону, видимо, просто повезло, что в данном случае Клей не посчитал для себя опасным, если бывший сообщник даст показания. Уилсону, если такая версия подтвердится, видимо, слишком немногое известно, чтобы он мог помочь нам выйти на след Клея и его сообщника.

Третья версия самая необычная и сложная. Она, в общем-то, схожа со второй, но ее принципиальное отличие состоит в том, что здесь уже подразумевается более тонкий и хитрый замысел. Джабез Уилсон также виновен, но никакого конфликта с подельниками нет. История, рассказанная им, лжива и задумана шайкой заранее для его алиби. Действительно, тот факт, что его дом является своеобразным штабом и отправным пунктом грабителей, обусловливает его уязвимость. Они не могли не понимать, что их компаньон Уилсон первым подпадет под подозрение, поэтому следовало подготовить ему защиту. У них было предостаточно времени исполнить всё как надо, поэтому, не сомневаюсь, все необходимые подтверждения рассказанной им истории, заботливо расставленные, будут нами обнаружены. Выяснится, что «Союз рыжих» существовал не только на словах, и, покопавшись в выпусках «Монингкроникл» за последние месяцы, мы действительно найдем там пресловутое объявление о конкурсе на вакансию. Найдем также и соискателей, которые подтвердят, что их обошел человек, в шевелюре которого обнаружились какие-то специфические признаки, определившие его превосходство перед остальными. Остроумие этой затеи заключается еще и в том, что Джабезу Уилсону даже не пришлось лгать, когда он рассказывал мне о своем невероятном успехе, позволившем добиться выгодной работы. Он умолчал только об одном. А именно – что во всей необъятной рыжей толпе, запрудившей Флит-стрит, он единственный не был наивным простачком и прекрасно знал, для кого затеяна вся эта комедия. Конкурс должен был выиграть он, и уже не важно, сидел ли он для отвода глаз все последующие дни в конторе фальшивого союза или помогал дружкам рыть подкоп. Главное, вполне надежно складывался образ одураченного простофили, над которым представителям Скотленд-Ярда предлагалось посмеяться, после чего в свою очередь уже они – в их числе и я – превращались в достойных осмеяния идиотов, а Уилсон, когда всё уляжется, спокойно получал свою долю похищенного. Но как тогда быть с описанием так называемого Сполдинга, данным владельцем ссудной кассы? Не станет же он показывать на собственного главаря. Получается, ограбление – дело рук совсем других людей, и приметы Клея нарочно подброшены нам Уилсоном, чтобы направить по ложному следу. То есть они знают Джона Клея, что, в общем-то, не так уж странно. В своей среде он в последнее время сделался настоящей знаменитостью, и прикрыться им для своих целей представляется вполне разумной идеей.

Рассматривая эту третью версию так и эдак, я вынужден признать, что в нее мне верится меньше всего. Во-первых, я, что бы ни говорил, не могу не учитывать то жалкое впечатление, что произвел на меня владелец ссудной кассы. Если он лишь изображает обманутого тугодума, то его актерские способности следует признать гениальными, а я по причине склада своей натуры сам факт наличия чужого гения воспринимаю крайне недоверчиво и неохотно. Во-вторых, против этой версии выступают все те доводы, что работают в пользу первой. Нельзя отвернуться от факта, что Уилсон был обнаружен в весьма плачевном состоянии. Стали бы его соучастники причинять столь существенный вред его здоровью, если требовалась только лишь видимость его непричастности? Стоило ли держать его связанным несколько дней? Изнурять голодом? Врач, осмотревший беднягу в госпитале, подтвердил, что попавший в его руки больной доведен до истощения. Второй довод, смущающий меня, заключается в том, что Уилсон обратился к Холмсу. Если он действительно ловкий и хитрый вор, зачем в тот момент, когда все приготовления уже почти закончены, ставить под удар собственное предприятие?

С другой стороны, при более пристальном рассмотрении эти доводы уже не кажутся столь однозначными. Тот же врач уверенно утверждает, что измождение пациента не достигло стадии, подвергающей риску его жизнь. Опять же, прижимистый мистер Уилсон предпочел обратиться к Холмсу, чьи услуги платны, вместо того чтобы пойти в полицию. Говорит, боялся потерять место, если мы подойдем к делу слишком рьяно. А Холмс, значит, образец деликатности? На это он не нашел что ответить. Я же со своей стороны, зная подлинную цену способностям Холмса и учитывая то обстоятельство, что этот разрекламированный дилетант в итоге не предотвратил преступление, вполне готов допустить, что и для Уилсона с сообщниками не составляла секрета шириною в пропасть разница между возникшим в одночасье образом гениального самоучки и его жалким прототипом. Понимая, что Холмсу это дело не по плечу, так ли уж они рисковали, обратившись к нему за «помощью»?

Обо всем этом я раздумывал по дороге из больницы. Сержанта Пратта я отправил опрашивать обитателей Сакс-Кобург-сквер. Вопросов предостаточно. В настоящий момент неизвестно даже время, когда было совершено ограбление. Далее. Сколько человек в шайке? Когда и на чем похищенные ценности были вывезены из дома? Нанимали ли они экипаж или имели собственный? Каковы их дальнейшие планы? Поделить добычу и разойтись или и дальше действовать сообща? Впускали ли кого-нибудь в дом в то время, пока касса была заперта? Возможно, Росс появлялся там. По словам Уилсона, он поначалу довольно часто проверял, на месте ли новоиспеченный писарь, но потом такие проверки случались всё реже. Если рук не хватало, вполне возможно, что Росс помогал Клею в рытье лаза. Сорванное объявление – случайность? Когда это произошло? Упомянутый свидетель не сумел указать день, когда оно исчезло.

Наконец, сбыт похищенного. Золото – одновременно и привлекательная, и непростая добыча, в особенности столь специфическая, как французские наполеондоры, тем более в таком количестве. Куш крупный, что и говорить, но повозиться придется, и здесь им, безусловно, пригодится опыт Клея. Для мошенников такого калибра, как он, давно не секрет, что Ярд пытается если не прибрать к рукам черный рынок, то уж хотя бы иметь максимум информации о теневых сделках. Монеты с континента слишком приметны, риск допустить утечку до ушей наших осведомителей, коих в той среде предостаточно, особенно при таком объеме оборота, слишком велик. Некоторые из теневых маклеров, известных Клею не понаслышке и готовых провернуть такую сделку, находятся под нашим наблюдением, которое теперь только возрастет. Клей, естественно, и это обязан учесть. Выходит, украсть – лишь половина дела. Как они будут решать эту задачу, сопряженную с такими трудностями, а главное – когда? Безопаснее всего было бы разбить сделку на части, припрятав большую часть золота на потом в надежде, что когда-то шум всё равно уляжется и Ярд снизит бдительность.

И последнее. Исчезновение девочки – совпадение или ключевая деталь? Что-то в поведении Уилсона мне не понравилось, когда речь зашла о ней. Как и сам Уилсон. Жадный, недалекий и при этом одинокий, а рядом – девочка. В самой незащищенной стадии жизни, физически не совсем уже ребенок, но психически всё такая же зависимая. Повзрослевшая ровно настолько, чтобы привлечь к себе похоть этого вдовца и чтобы не успеть вырастить в себе защиту от таких благожелателей. «Кое-как стряпает и метет пол». Непохоже, чтобы он был ею доволен, как, впрочем, и всем остальным. И тем не менее этот человек, во всем ищущий выгоду, держал ее при себе. А затем под именем Сполдинга появился Джон Клей. Даже если Уилсон, занятый своим трудом в другой части Лондона, так ничего и не заподозрил, рытье лаза заняло несколько месяцев. Да, девочка уходила каждое утро на заработки, но неужели за столь долгое время ни разу не получилось так, что увлечению Сполдинга фотографией открылась истинная причина? По своему опыту я знал, как часто обидные случайности вторгаются в самые хитроумные планы. Если подобное имело место, почему она продолжала молчать? Подкуп? Обман? Может, ее запугали? И жива ли она?

Глава шестая, в которой каждый доказал, что способен на поступок

Из дневника доктора Уотсона

3 августа 1891 г.

Что это, черт возьми, такое, Ватсон?! По-вашему, я посылал вас за этим?

Конечно, я допускал, что Холмс может закапризничать, потому что мой вариант несколько разошелся с его ожиданиями. И всё же я возвращался на Бейкер-стрит с чувством оптимизма и уверенности, что моя идея, пусть и не сразу, ему понравится и он оценит то, как находчиво я выкрутился из почти безвыходного положения. Столь категорическое неприятие с его стороны явилось для меня досадным сюрпризом.

– В конце концов, Холмс, вы не можете отрицать, что это тоже парик. И как раз того самого цвета, что вы просили.

– Мой друг, вы, верно, издеваетесь. – Холмсу потребовалось заметное усилие, чтобы взять себя в руки. – Это шутка, не так ли? Я подразумевал парик, который будет выглядеть как настоящие волосы. Если вы еще не догадались, мне требуется сойти за рыжего человека. С этой целью, поскольку мои собственные волосы, как вы могли заметить, подходят больше под определение густо-темных или даже черных, я просил вас приобрести в магазине косметических принадлежностей Шермана парик соответствующего цвета, окраса – называйте как угодно… В общем, рыжий парик! То есть, если мои разъяснения всё еще не до конца понятны вам…

– Я понимаю, Холмс.

– И всё же на всякий случай добавлю: у Данкана Росса должно сложиться ощущение, что я не в парике, хоть я и буду в парике. Вы серьезно переоцениваете мои возможности, если думаете, что я смогу добиться от него такой иллюзии, напялив вот это! – Он потряс в воздухе, словно тряпкой, тем, что я так бережно нес с собой сквозь туманную морось Лондона. – То, чем вы меня решились осчастливить, называется аллонж или бинет, я не разбираюсь, но в любом случае, Ватсон, это декоративный парик. Видите: букли, пудра, лента на хвостике.

– Вижу, Холмс, – терпеливо признал я и этот довод. Гению позволено многое, если не всё. И это правильно. Моя же задача – донести до него свой взгляд, оберегая при этом то хрупкое душевное равновесие, в котором гений способен не только брюзжать, но и творить великие дела. – Прошу вас, выслушайте сначала…

– Такое носили при Стюартах и Ганноверах. Тогда ношение париков было модой, и никому не пришло бы в голову это скрывать, но я не могу быть рыжим по моде двухвековой давности. Союз требует природной рыжины!

– Если некто (не обязательно вы) явится в этом замечательном рыжем парике, согласитесь, это не будет означать, что под ним этот некто обязательно не рыжий. Вы дадите ему честное слово, что в вашем случае это именно это и не означает!

– Тогда зачем он мне? Как я объясню это Россу?

– То, что вы и без парика рыжий, не означает, что в характере у вас непременно должна отсутствовать эксцентричность. Парик вам приглянулся хотя бы потому, что он красивый. Дело не в цвете, поведаете вы ему немного смущенно, а в том, что вам за всю жизнь не отрастить таких волшебных завитушек. Это ваше личное дело, Холмс, и мистеру Россу вовсе не обязательно…

– Еще как обязательно! Вы слышали, какую проверку он устроил Уилсону? У того аж слезы из глаз брызнули.

– Вот именно, Холмс. И в обыкновенном парике вы бы такую проверку не прошли. А в этом – только поглядите…

– Да что глядеть!

– Эти букли, что вам не понравились, такой длины, что их можно прекрасно завязать под подбородком. Сколько ни дергай, вам его фокусы нипочем!

– Чем бы еще завязать подбородок, а лучше всё лицо, чтобы не было видно завязанных буклей?!

– Не кипятитесь, Холмс. В конце концов, можно держать подбородок чуть наклоненным книзу. Еще есть время додумать.

– Нет, еще есть время выкрасить волосы хной. Это всё, что остается, благодаря вашему старанию, Ватсон.

– Ужасно! – воскликнул я, потрясенный его готовностью к самопожертвованию. – Неужели вы сделаете это, Холмс?!

– А что еще мне остается?! Если б вы принесли один из тех париков из магазина…

– Но я же говорю вам: там не было рыжего!

– Я бы покрасил его, а так мне придется издеваться над собственными волосами. Зря я положился на вас.

Меня крайне огорчил итог нашей беседы. Особенно после тех усилий, что я приложил для решения усложнившейся задачи.

Всё началось несколько часов назад, когда мистер Уилсон, выполнив вчерашние инструкции Холмса и добившись согласия мистера Росса на подмену, в начале вечера явился к нам, чтобы сообщить об этом. Как мы и ожидали, единственное категорическое условие заключалось в том, чтобы сменщик обладал не менее убедительной в смысле цвета растительностью на голове. Холмс выглядел весьма довольным.

– Итак, мистер Уилсон, договорились. Эти три дня не высовываете носа из дому.

Заметив, как сокрушенно покивал временно отстраненный от службы работник союза, мой друг, дабы поддержать его, добавил ободряюще:

– Ну же, не унывайте! Как рассчитываете провести выпавшие каникулы?

– Просижу у себя в кассе, как же еще!

– Ни в коем случае! – строго заметил Холмс. – Кассу придется закрыть.

– То есть как?! – едва не возопил мистер Уилсон. – И тут убытки?

– Ничего не поделаешь. Нужно создать у них абсолютную уверенность, что вы покинули Лондон. Наверняка они захотят проверить, не обманываете ли вы их.

– Хорошо. – Упрямый тон гостя подсказывал, что до капитуляции еще далеко. – Тогда пусть клиентов обслуживает Сполдинг. Он смышленый и прекрасно обходится без меня. Я объясню ему, что отвечать, если будут справляться обо мне. Меня никто не увидит, клянусь вам!

– Вы не поняли. Ваш Сполдинг, может, и смышленый… – Холмс твердо выдержал гневный взгляд не на шутку разошедшегося Джабеза Уилсона и прибавил многозначительно: – Может, даже слишком.

– Что вы хотите сказать?

– Только то, что мы ничего о нем не знаем. Наша выдумка потеряет всякий смысл, если мы не сохраним ее в секрете. Скажите, если б вам взаправду пришлось уехать на три дня, доверили бы вы Сполдингу кассу?

– Как-то не думал, такого еще не случалось, – озадаченно почесал в затылке мистер Уилсон. – Думаю, я бы всё же запер ее. Так надежнее.

– То-то и оно. Так что Сполдингу скажете то же самое, что и Россу. Вы в отъезде, касса на замке, а он – в трехдневном отпуске. Ему есть куда податься на это время?

– Да, у него родственники в Баттерси.

– Вот и прекрасно. Всего вам наилучшего, мистер Уилсон.

Выпроводив норовистого клиента, Холмс немедленно взялся за все необходимые приготовления. Уже завтра утром ему предстояло проникнуть в логово самой загадочной в мире организации. Воинствующие католики, аферисты или просто диковинные сумасшедшие – какая разница! Каждый вариант заключал в себе нечто непредсказуемое, а возможно, и таящуюся опасность. Осознавая, как мало в его распоряжении времени, я вызвался помочь в той части, что доступна моему скромному пониманию. Тогда-то он и придумал для меня это поручение – приобрести в косметическом магазине огненно-рыжий парик. Но там такого не оказалось. Напрасно я примерял один за другим белый, черный и фиолетовый, надеясь, что при определенном свете тот или иной будет иногда хоть отдаленно напоминать нужный оттенок. Мистер Шерман скептической гримасой лично подтвердил мои опасения. После нескольких коротких экспериментов у прилавка, в коих он любезно согласился принять участие, мы пришли к единому мнению: только при выключенном свете, то есть в абсолютной темноте, я еще мог хоть как-то сойти за рыжего в любом из предложенных им экземпляров. К сожалению, вынужден отметить, что идея с покраской нас не осенила. Однако я недолго ломал голову над проблемой. Блестящая мысль посетила меня почти сразу же, и я отправился в свой любимый маленький театрик, расположенный в одном из бесчисленных переулков поблизости от Сохо. В последнее время там давали комическую постановку «Тридцать две, Карл!» о свободных нравах при дворе самого веселого короля в истории Англии. Разумеется, речь о Чарльзе Втором и его любвеобильности. Я с удовольствием посмотрел пьесу несколько раз, вероятно, потому мне запомнилась деталь, имеющая к делу самое прямое отношение. Ведущий актер труппы, почтенный, но бодрый старик Фредерик Крамблфитчер, по обыкновению прибирающий к рукам все главные мужские роли, в данной постановке играл короля и в течение всего действа щеголял на сцене в роскошном рыжем парике. Требовалось поспешить, и я во всю прыть понесся в Сохо.

Вечер готовился уступить место ночи, когда я заскочил в переполненный зрителями тесный зальчик. Представление уже началось. Мой план идеально соответствовал местным условиям. В скудности выделенного театру помещения сцена и зрительный зал жесточайше конкурировали между собой за малейший клочок пространства, наступая друг на друга так, что между подобием рампы и первым рядом зрителей оставался совсем ничтожный проход. Успех любой охоты напрямую зависит от выбранного места. Мое подразумевало первый ряд, желательно в самой середине. Весь ряд был занят, но я не унывал. Отличающая актеров труппы фривольная манера игры в наше викторианское время далеко не всем по вкусу, поэтому во все свои посещения я наблюдал одну и ту же картину. Набитый битком к началу представления зальчик уже в середине второго акта заметно пустел из-за оттока недовольной части публики. Так случилось и на сей раз. Я уселся в самый центр, попросив соседа подвинуться. Он с удивлением посмотрел на меня, но повиновался, не догадываясь, что уже в тот момент я был занят не вздорной прихотью, а тщательным прицеливанием. Строго выверенная диспозиция с артиллерийской точки зрения означала верный поворот ствола, чтобы, когда актеры стройной шеренгой выйдут кланяться публике, оказаться четко напротив старика Фредерика. Выбор местоположения облегчался тем, что мистер Крамблфитчер как главное лицо всех спектаклей всякий раз занимал центр растянувшейся за руки цепи, сияющей в каждом звене одинаковой счастливой, чуть благосклонной улыбкой.

Я рассчитал верно. И с местом, и с моментом. Удержав свое нетерпение от преждевременной активности, я дождался, когда голова сэра Фредерика, достигнув самой нижней точки траектории поклона, на миг замрет в ней, прежде чем начать обратное движение, и четко выбросил руку вперед, так что выдающийся служитель Мельпомены выпрямился уже с обнаженной головой. Но одним лишь этим моя ловкость не ограничилась. Требовалось быстро и незаметно вернуть руку с трофеем в темноту, чтобы не обнаружилась причина утраты аксессуара. Что я и сделал. Инстинктивно протагонист дернулся руками к лысине, но вовремя одернул себя, сообразив, что суетливые телодвижения только подчеркнут его конфуз. Комедийность его персонажей не вытравила из Крамблфитчера непререкаемой серьезности в отношении собственной персоны. Меньше всего он желал быть застигнутым в нелепом положении, однако ему хватило чутья если не самому обратить всё в шутку, то хотя бы подхватить ее видимость, когда догадка о ней возникла в сознании публики. Те из зрителей, кто заметил мою проделку, решили, что это часть представления, невинная попытка труппы пусть на миг, но продлить удовольствие зала, вкусившего великолепную комедию, и радостно зааплодировали. Старик же решил, что парик упал в проход между сценой и первым рядом, и, принужденно улыбаясь, махнул рукой, отчего все одобрительно рассмеялись. Всё встало на свои места и для соседа справа, несмотря на то что его согнали с собственного. И сейчас он поглядывал на меня лукаво, мол, уже сразу после моей просьбы он раскусил, что я подставное лицо. Чтобы не застрять среди протискивающихся к выходу до поры, когда в проходе начнутся поиски реквизита, я и тут не стал мешкать – встал, повернулся к залу и, свободной рукой помахав зрителям (другая подмышкой удерживала трофей), боком засеменил вдоль сцены к дверям. С гордостью могу подтвердить, что мне хлопали едва ли не громче, чем участникам спектакля.

Естественно, ни о какой краже речи не шло. Парик я намеревался вернуть, как только в нем отпадет надобность, но я не ожидал, что это произойдет так скоро. Идти за хной не пришлось. Ее предоставила миссис Хадсон сразу же, как только Холмс заикнулся об этом. Лицо нашей хозяйки как-то странно подергивалось, пока я не сообразил, что она делает мне тайные знаки, приглашая к разговору наедине. Я оставил Холмса разбираться в тонкостях обращения с природными красителями и проследовал за миссис Хадсон на кухню.

– Доктор, как хотите, но вы должны остановить это! – без обиняков решительно начала она. – Вы теперь известный писатель, он должен вас послушаться.

– Вы о чем, миссис Хадсон? – не понял я.

– Его преклонение перед вами заходит слишком далеко, разве вы не видите?!

– Преклонение?! – обомлел я.

– Он каждый день перечитывает ваш рассказ, и я слышу, как он восхищается чуть ли не всеми репликами, что вы ему отвели. Кстати, мне рассказ тоже нравится. У вас несомненный талант.

– Но вы же не могли не заметить, что он подписан…

– Естественно, псевдонимом! – кивнула она с энергичным пониманием. – А как же иначе! Я надеюсь, вы не думали всерьез кого-то этим ввести в заблуждение? Не спорю, поистине замечательно, что вы не выставляете себя напоказ, но не забывайте: скромность украшает до тех пор, пока удерживается в скромных пределах. Не увлекайтесь, а то, глядишь, это станет позой.

– Спасибо, вы очень любезны, – смущенно пробормотал я, сжавшись при мысли, что всякий комплимент является превосходным вступлением к разговору, если речь пойдет о возвращении долга. Коль и она считает, что «Скандал в Богемии» – дело моих рук, то и дальнейший ход размышлений, избегнув существенных расхождений с версией Холмса, приведет ее к неизбежному выводу об авторском гонораре. Любопытно, сколько, по ее мнению, мне отвалили в редакции «Стрэнд мэгазин»? В любом случае существенно больше, чем я позаимствовал у нее. Проклятье!

Не замечая моего уныния, миссис Хадсон деловито развивала всё то же направление и не спешила переходить к самой неприятной теме:

– Да, доктор. Несомненный успех. Кто бы мог подумать, что за непримечательной наружностью может укрыться такое дарование. Все мои знакомые обсуждают вас, и я с гордостью заявляю, что пригрела под своей крышей настоящего новеллиста. Видели бы вы, как мне завидуют! Неудивительно, что и мистер Холмс впечатлен. Но, согласитесь, это еще не повод так слепо подражать вам во всем, тем более когда речь идет о внешнем облике.

– Что вы имеете в виду?

– А то! Сегодня он решил выкрасить волосы в цвет как у вас, и это притом, что рыжий ему совсем не идет. Завтра он надумает отрастить такие же усы. Это черт знает что такое, скажу я вам! Фанатизм, одним словом. Да что там – идолопоклонничество, не иначе!

Я понял, что ей неизвестна причина столь радикального решения и она по-своему мило и трогательно истолковала происходящее. Я грустно улыбнулся. Эх, миссис Хадсон!

– Поверьте, я пытался его отговорить. Может, вы попробуете?

Миссис Хадсон вздохнула и, поджав губы, направилась в гостиную, а оттуда – по лестнице в комнату Холмса. Послышался негромкий, но настойчивый стук. Дверь открылась, и почти тут же до меня донесся изменившийся голос нашей хозяйки:

– Поздно, доктор! Полюбуйтесь сами. Впрочем, если вы слабонервный, то, быть может, лучше и не…

Окончания я уже не слышал. Вообще-то до сегодняшнего дня я был уверен, что с нервами у меня всё в порядке. Но после увиденного… Как описать такое? Рыжий-рыжий Шерлок Холмс! Непередаваемо огненный, невозможно оранжевый, полыхающий так, что мог бы осветить комнату получше керосиновой лампы, а возможно, и согреть ее не хуже камина. В конце концов, можно было подобрать более щадящую глаза концентрацию.

– Холмс, вы уверены, что правильно истолковали инструкцию? – воскликнул я срывающимся голосом. – Неужели это союз настолько рыжих?!

Мой друг оторвал полный отвращения взгляд от зеркала и повернулся к миссис Хадсон, заставив ее вздрогнуть.

– Скажите, миссис Хадсон, как долго, по-вашему, продержится на мне этот своеобразный цвет?

– Не уверена, что смогу составить конкуренцию вашим познаниям в химии, мистер Холмс…

– Мои познания в химии распространяются на ту ее часть, что связана с криминалистикой. Насколько мне известно, хной еще никого не сжили со свету. Она популярна у женщин, а не у отравителей, так что в этой мирной области я вполне готов довериться опыту одной из них.

– Что ж, вынуждена разочаровать вас, мистер Холмс, – последовал ответ. – У вас очень неподходящие волосы для такого подражания. Вы – брюнет, и краска продержится недолго.

– А точнее? – с загоревшимися светом надежды глазами произнес уже гораздо воодушевленнее Холмс.

– Думаю, не более месяца, но если вы захотите закрепить эффект, то я знаю способ…

– Месяц?! – возопил Холмс, обхватив пальцами еще мокрые виски, отчего их подушечки мгновенно сроднились цветом с головой. – То есть в некотором роде эта мерзопакость еще и мерзостойкость?!

Я не знал, куда деться от его мечущегося по стенам взгляда, и, когда его глаза остановились на мне, предпочел уткнуться собственными в пол.

– Ватсон! Завтра же – не забудьте, завтра с утра! – пойдете туда, куда я вас уже посылал.

– К Шерману?

– Да. И купите то, о чем я вас уже просил. Черный парик.

– Черный? – удивился я. – Но теперь-то нет смысла красить парик, коль вы уже выкрасили волосы, Холмс!

– Вы не поняли. Никто и не говорит о покраске. Теперь-то он подойдет в самый раз.

– Позвольте, никак не возьму в толк, – растерялся я. – Вы же собирались идти в…

– Я что, по-вашему, должен круглые сутки торчать пред глазами Данкана Росса?! Черт возьми, в моей жизни остается немало часов, не связанных с пребыванием в «Союзе рыжих»! И мне бы хотелось провести их с некоторой долей комфорта, без опасений наткнуться на зеркало или ваш виноватый взгляд. В противном случае, ручаюсь, атмосфера этого дома существенно ухудшится.

– Завтра же, когда вы вернетесь, клянусь, Холмс, вас будет ожидать самый черный, словно вороново крыло, парик!

– Превосходно.

– Только…

– Что?

– Умоляю вас, Холмс! – взмолился я. – Скажите, что вам уже хотя бы чуточку лучше.

– В каком смысле?

– Ну, что вы уже можете хоть немножечко не злиться на меня.

– Ах, вы об этом! – усмехнулся мой благородный друг. – Пустяки. Видимо, придется свыкнуться с тем, что красивые истории на бумаге и ситуации из жизни – слишком разные вещи. Взять хоть ваш рассказ. Вы не только изобрели свой детективный метод…

– Дедуктивный.

– Пусть так. Вы еще и превосходно описали его, и я никак не возьму в голову, почему, Ватсон, когда доходит до дела, его применение вами на практике приводит к столь непредсказуемым результатам. Кстати, когда возьметесь за «Союз рыжих»…

– То есть как? – Сердце мое в ответ на эти ожидания упало к ногам.

– Но вы же, надеюсь, не собираетесь ограничиться единственным рассказом? Тем более когда у вас, по крайней мере в теории, всё так здорово получается. Так вот, про сегодняшний эпизод с моей покраской упоминать не стоит. Ни к чему.

Глава седьмая, в которой полицию убеждают, что сделано всё возможное и даже больше

Из записей инспектора Лестрейда

9 августа 1891 г.

Переполняемый такими разными мыслями и так и не склонившийся в пользу какой-то одной линии, я добрался до адреса, в популярности которому ныне в Лондоне не уступают разве что Букингемский дворец и Вестминстер. После чопорного сообщения, что меня примут через несколько минут, пришлось дожидаться в небольшой прихожей, радуясь, что столь скромному гостю позволили явиться без предварительной записи. Затем хозяйка квартиры, благообразная женщина преклонных лет, довольно чинно препроводила меня в гостиную. Атмосфера торжественной церемонности, охватывающая буквально с порога, вызвала мысль, что на аудиенции в упомянутых выше местах едва ли мне пришлось бы столкнуться с большей напыщенностью.

Когда я вошел, оба эти господина находились ровно в тех местах и позах, что упоминались в героическом эпосе, вышедшем в «Стрэнде» месяц назад. Рассказ носил соответствующее скандальное название и упоминал малоизвестную местность на континенте. Похоже, прототипы были очарованы списанными с них персонажами не меньше рядового обывателя. И похоже, из его содержания у них создалось ощущение, что оба героя эти самые места и позы никогда не покидают. Те же кресла у камина, тот же глубокомысленный обмен репликами. Читатель, увидев такую картину, непременно восхитился бы ее абсолютной тождественностью с тем, как это описал Конан Дойл, и даже воскликнул бы, что герои словно сошли сюда со страниц любимых рассказов или же, наоборот, что автор, удивительно точно подметив всё до малейшей детали, перенес их в свое повествование. Я же выражусь проще. Оба эти субъекта, польщенные эффектностью своих литературных образов, теперь, распираемые самодовольством, изо всех сил копировали своих персонажей, гнались за их успехом, стараясь ухватить то немногое, что лежало на поверхности и потому было ими хоть как-то понято и воспринято как важное, а именно все сплошь внешние признаки, манера поведения и тому подобное. Своим механическим подражанием они превращали каждый упомянутый их прародителем жест в кривлянье и уморительные ужимки обезьян. Холмс, раньше встречавшийся мне с непременной папиросой в зубах, теперь, конечно же, курил трубку, а рядом лежало еще несколько – «на разные по трудности случаи». Мне даже показалось, что претерпел неуловимые изменения сам его вид. Его волосы, всё такие же, тем не менее выглядели как-то иначе. Я присмотрелся и пришел в изумление. Парик! Вот до чего дошло, и это явно не имело отношения к излюбленной конспирации, поскольку изображать подвыпившего конюха в данном случае необходимости не было.

Обмен приветствиями прошел не совсем гладко, поскольку Холмс, и так-то заносчивый с нами, теперь, после того как «Стрэнд» взялся прославлять его имя, держался особенно вызывающе. Его высокомерие приобрело уже какие-то карикатурные формы. Безусловно, его охватило жгучее желание подчеркнуть передо мной и свою убежденность в том, что успех его закономерен и давно заслужен, и свое пренебрежение к Скотленд-Ярду, вытекающее всё из того же, а именно – что жизнь, мол, всё расставила по местам. Несмотря на не меньшую ответную неприязнь, я ощутил, что мне даже немного его жаль. Ему выдался наконец период настоящего счастья, возможно совсем недолгий, если время не станет откладывать с его разоблачением, но одержимость, питаемая давними обидами и завистью, мешает ему наслаждаться в полной мере этим счастливым моментом. Презрительный пафос отвлекает и мучит его избыточностью. Холмс язвит, злорадствует без повода, и я вижу в его глазах, наряду с готовностью биться насмерть за свое возникшее из воздуха реноме, еще какое-то заискивающее выражение и, кажется, догадываюсь о причине. Понимая прекрасно, что журнальная писанина не может восприниматься серьезно в кругу профессионалов и что поэтому потешные описания его подвигов не производят на нас никакого впечатления, он отныне при встрече с людьми из Ярда обречен испытывать еще большее унижение. Оттого он и желал и не желал этой встречи. Вообще впечатление было такое, будто я застал их за оживленным обсуждением какой-то очень важной задачи, а еще такое, будто это старательно изображалось. Что ж, мне не составило труда извиниться за то, что оторвал их от очередной увлекательной головоломки, после чего можно было перейти к делу.

– Скажите, Холмс, вам говорит о чем-нибудь имя Джабеза Уилсона?

Заметив, как он взялся демонстрировать мне свое обращение к памяти и как при этом нервно дернулось его лицо, я добавил:

– При условии, конечно, что ваш клиент назвал вам его.

– Милостивый инспектор, – с усмешкой поглядел он на меня. – Поскольку дело касается, как вы сами признаете, моего клиента, насколько уместным, по вашему мнению, было бы в столь щекотливом случае, когда речь идет о конфиденциальности и связанном с нею доверии этого самого клиента ко мне…

– Очевидно, вы еще не осведомлены о том, что случилось. – Заботы предстоящего дела не способствовали моему терпению, тем более когда меня взялись столь глумливо изводить красноречием. – Я мог бы вообще не являться сюда. Требуется лишь прояснить кое-какие моменты, тогда как основное, касающееся вашего отношения к столь печально закончившейся истории, уже известно. Извольте, я могу сейчас же уйти.

– А что, собственно, случилось? – подхватился он, едва я встал. Спесь в его глазах испарилась, а сами глаза тревожно забегали.

– Упомянутый мною Джабез Уилсон показал, что неделю назад, в прошлое воскресенье, обратился к вам за помощью.

– Возможно, – пожал он плечами. – И что?

– Сегодня он обнаружен нами в состоянии, не оставляющем сомнений, что в отношении него было применено насилие. Он подвергся нападению, но, по счастью, жив. Однако это еще не всё. Теперь уже точно установлено, что та афера, которую вы по его просьбе взялись распутать, привела к куда более масштабному и тяжелому преступлению – ограблению банка. Размер ущерба уточняется, но уже сейчас известно, что он колоссален.

– Господи! – ахнул доктор Уотсон, сжавшись в своем кресле, а Холмс вскочил и зашагал по комнате.

– Это невозможно! Причем здесь банк?! Вы что-то путаете, инспектор! Какое отношение эта чертова энциклопедия может иметь к ограблению?!

– С этим сейчас разбираются. Не вижу смысла посвящать вас в детали. Теперь это уже наше дело, поскольку вы его провалили.

– Ну уж скажете!

– Вы не только не защитили клиента, который вверил вам свою судьбу, но и не сумели предотвратить ограбление, а кроме того, не поставили в известность нас, то есть не передали нам дело, которое вам оказалось не по зубам.

– Я вообще не уверен, что занимался им. – Вышагивая, Холмс набрел на новую возможность выкрутиться и сам от неожиданной встречи с приоткрывшейся лазейкой замер.

Видимо, если ему и была свойственна умственная деятельность, она стимулировалась движением. Этим он напоминал мне некоторых рыб, вынужденных постоянно плыть, чтобы жить, тем более что для него в определенном смысле призвание заменило выживание, сроднилось с ним. Я и раньше замечал, как его хаотическое перемещение давало такие же плоды – спонтанные решения, то в цель, то мимо. Но, конечно же, никакого отношения к приписываемой ему аналитической способности это не имело, хотя именно в этом и должна была состоять вся суть его работы. Он искал приключений, а не ответов, рыскал по Лондону, порой натыкаясь раньше нас на весьма ценные находки и не имея способности их правильно воспринять. Не умея делать должные выводы, он тем не менее находил массу пищи для них. Возможно даже, он был непревзойденным сборщиком информации, мастером проникнуть куда угодно, ловким актером с редкой способностью менять свой облик. Я сам тому свидетель, как он всякий раз представал перед нами в очередном, уже новом образе. Масок было множество, и каждая работала безотказно. Если бы не самодовольство и наивная убежденность, что его качеств вполне и даже с избытком хватает, чтобы превзойти арсенал любого сыщика, он со своей энергией и безудержным любопытством мог бы приносить немалую пользу в качестве особого агента. Но его амбиции, несомненно, простирались выше, что и послужило причиной возникшей между нами конкуренции, всё более приобретающей признаки вражды.

Тем временем Холмс взялся развивать спасительное направление:

– В последнее время я так занят. Как бишь его? Уилсон? Возможно, этот человек что-то напутал и приходил вовсе не ко мне. Или он не застал меня и разговаривал с моим другом. – Холмс обернулся к доктору. – Ватсон, вы всё время здесь, вам знакомо это имя?

– Не стоит, Холмс. – Мои слова больше даже адресовались доктору, готовому из соображений, которые он по неразборчивости воспринимал как неукоснительные обязательства истинной дружбы, поддержать любую, самую безответственную авантюру своего товарища. – Та особа, что впустила меня…

– Миссис Хадсон, – то ли из благодарности, что я остановил его, то ли из вежливости уточнил доктор Уотсон, как будто сейчас это имело значение.

Если Холмс пытался сопротивляться, то испуг доктора напоминал безотчетный ужас ребенка, готового спрятаться куда угодно, хоть под кровать. Едва только услышав про банк, он поднес пальцы ко рту и всё так и продолжал держать их там, нервно кусая ногти.

– Пусть так. Так вот, миссис Хадсон выглядит вполне здраво. Не сомневаюсь, она опознает Уилсона, когда ей его предъявят. Она покажет, что он приходил именно к вам, Холмс. Тем более что он был у вас дважды. Так что вам не отвертеться. Новость об ограблении сегодня же окажется в газетах, снабженная, как положено, комментарием Скотленд-Ярда. Я не вижу смысла утаивать от прессы, какова была ваша роль во всем этом бедствии, а также то, что вы теперь пытаетесь ее отрицать.

– Чего вы от меня хотите?! – взвился Холмс, которого мысль об обещанном скандале перепугала и разъярила одновременно. Теперь, когда их дела так блестяще устроились, было трудно представить себе более неподходящий момент для крушения. – Да, он был у меня. В прошлое воскресенье.

– Мне нужен подробный рассказ, как вы допустили такое. Уилсон показал, что вы, по крайней мере при нем, отнеслись достаточно серьезно к его проблеме и заявили, что она требует проверки…

– Именно так. Я всегда предельно ответственно подхожу к…

– …и что вы намеревались вместо него посетить офис этого общества.

– «Союз рыжих». Так всё и было.

– Рассказывайте по порядку. Мне нужно знать, какие меры вы предприняли и почему они не сработали.

Холмс взял себя в руки и попытался вернуться сразу к двум вещам, утраченным в разгар волнения. Первая – кресло – охотно приняла его назад в свое уютное лоно, но вот вторая – снисходительно-насмешливая манера, взятая заново, – не очень-то сочеталась с тем, что ее хозяину приходилось отчитываться в собственном казусе.

– В понедельник по моей просьбе мистер Уилсон договорился с мистером Россом о том, что со вторника по четверг я буду его подменять. Как он уверял меня, мистер Росс довольно спокойно отнесся к этому, однако же твердо настоял на том, чтобы новый человек на этой должности непременно был рыжим. Я со своим… м-м-м… в общем, с помощью своего метода, с прекрасным изложением которого вы можете ознакомиться, если пожелаете прочесть рассказ мистера Дойла…

– Уже, – буркнул я. – Признаться, не удержался.

– Прекрасно, – улыбнулся польщенный Холмс. – Так вот. С помощью этого метода я сумел предугадать это требование и успел принять все необходимые меры для соответствующей маскировки.

– Понятно. Прошу меня простить за предположение, если вдруг оно окажется нелепым, все-таки мне без дедуктивного метода догадки даются куда как труднее…

– Пожалуйста-пожалуйста, инспектор, не стесняйтесь.

– Возможно, я задам слишком личный вопрос, но просто чтобы это меня не отвлекало… Вы сейчас в парике, потому что были вынуждены выкрасить голову?

– Если уж вам непременно надо это знать, да. Именно так, – поморщился Холмс. – Теперь, по крайней мере, у вас не будет повода упрекнуть меня в том, что я небрежно подошел к делу.

– Безусловно.

– Так вот. Во вторник я явился туда и провел там всё требуемое время. Одновременно с этим мой коллега наблюдал за домом Уилсона на случай, если к нашему клиенту станут проявлять интерес всякие нежелательные личности. То есть, как вы сами можете убедиться, мы взялись оберегать его со всех мыслимых сторон, и то, что в итоге на него все-таки напали…

– Постойте-ка. – Я был слишком удивлен услышанным, чтобы дослушать его заверения о качестве проделанной работы. – Так предметом вашего внимания являлся Уилсон или его дом?

– Естественно, Уилсон. За домом мы были вынуждены следить, покуда он был там, чтобы с ним чего-нибудь не случилось. В то же время я проверил офис, где он работал, на тот случай, если ловушка, куда его заманивают, располагается там.

Такое направление мыслей подействовало на меня самым обескураживающим образом. Возможно, я злоупотребляю мудростью, обретенной задним числом, и мой вывод представляется элементарным после увиденного собственными глазами подкопа, но мне казалось абсолютно ясным то, о чем уже с самого начала можно было догадаться: Уилсона не заманивали, а выманивали, а значит, сосредоточиться следовало не столько на нем самом, сколько на том месте, где он благодаря своей новой работе перестал бывать. Это становилось особенно очевидным после того, как Уилсону вопреки строжайшим условиям с такой легкостью удалось взять отпуск, когда он сообщил, что ему необходимо уехать из Лондона. Отъезд – ключевой фактор, который должен был насторожить Холмса, тем более что он сам его придумал. Почему ему не бросилось это в глаза? Что Уилсону позволялось бывать где угодно – в Попс-корт ли или в Йорке, – лишь бы не у себя на Сакс-Кобург-сквер. Вариант с отъездом был даже предпочтительнее, поскольку в распоряжении мошенников на это время оказывалось не двенадцать часов, а полные трое суток. По крайней мере, после офиса уж точно стоило осмотреть окрестности вокруг жилища клиента. Не исключено, что, наткнувшись на двери «Си Эс банка», Холмс ухватил бы необходимую догадку и решил бы это дело по-настоящему успешно, нам на зависть.

– Ну и что же в офисе?

– На первый взгляд всё вроде бы вполне обычно. Но, понимая, что всё может оказаться тоньше и коварнее, я, поскольку сам утратил возможность там бывать, поручил это дело Ватсону, и он день за днем, как полагается…

– А почему вы утратили эту возможность?

– Видите ли, инспектор, – с неохотой взялся отвечать Холмс, – ко мне во вторник обратился новый клиент, и мне пришлось отбыть по его делам.

– Подождите, я правильно вас понял? – Я отказывался верить собственным ушам. – Едва начав с одним делом, вы взялись за следующее?

– Что значит «едва начав»? – отозвался он раздраженно. – В конце концов, я ж не бросил его. Да, я порой одновременно занимаюсь делами нескольких клиентов. В этом нет ничего предосудительного. Я пользуюсь высоким спросом, если вы не заметили…

– Я заметил.

– Ко мне приходит по нескольку человек за день. Что, прикажете отказывать им? Тогда, когда они так нуждаются в моем участии! Они не хотят идти к вам, инспектор, они желают иметь дело со мной, с Шерлоком Холмсом.

– Хорошо. И вместо себя вы…

– После того как я понял, что обстоятельства вынуждают меня на время покинуть Лондон, я перепоручил дело Уилсона своему верному помощнику Ватсону. Поэтому, как видите, я вовсе не пренебрег взятыми на себя обязательствами. Все остальные дни, вплоть до закрытия их офиса в субботу, Ватсон исправно посещал его и выполнял всю возложенную на него работу. Думаю, вам следует взломать дверь и произвести там обыск. Вы увидите, сколько он успел переписать всевозможных статей на букву «Б», и убедитесь тем самым, что мы сделали всё возможное, чтобы не допустить того, что все-таки, если вы не заблуждаетесь, произошло. Возможно, если б мы взялись за следующую букву, банк был бы спасен. Не смею этого утверждать, поскольку не знаю подробностей ограбления, но в любом случае Ватсон просто физически не успел бы перейти к ней.

Я и раньше замечал, что Холмс странным образом коверкает фамилию своего друга. Это только подчеркивало то ощущение, которое успело у меня сложиться, а именно что их союз даже и близко не представляет собой отношения на равных. Доктор, с его собачьей преданностью, слишком боготворил своего кумира, и божество в ответ предсказуемо платило той же снисходительностью и теми же насмешками, как и везде и со всеми, но сглаженными чем-то вроде милой привязанности, отчего насмешки, не теряя язвительности и гонора, уже казались дружеским подтруниванием. Как известно, легкий шлепок может быть не менее оскорбительным, чем грубый пинок, однако Холмс, придумав доктору шутливое прозвище, искренне полагал, что в этом нет ничего унизительного, тогда как мне со стороны в этом виделось явное пренебрежение. Тем более меня удивило, что, несмотря на вышесказанное, он оказал доктору Уотсону такое доверие, что после него тот проторчал в офисе «Союза рыжих» всю вторую половину недели, убивая драгоценное время. Или здесь что-то не сходилось, или же мне решительно не давалась логика дедуктивного метода.

Тем временем доктор Уотсон, понемногу избавившийся от робости и оживившийся при упоминании о его сыщицкой деятельности в загадочном офисе, счел нужным внести свою лепту и со всей серьезностью обратился ко мне:

– Если вы, инспектор, считаете, что с мистером Уилсоном обошлись так непочтительно оттого, что я, подменяя его сменщика мистера Холмса, не должным образом отнесся к исполнению собственных обязанностей, то я готов настаивать на том, что такое утверждение несправедливо. Я видел и материалы, составленные мистером Уилсоном, и те материалы, что успел оставить после себя мой друг Холмс за свой трудовой вторник. Поэтому, располагая возможностью сравнивать, смею утверждать, что моя работа не уступает им ни в чем в смысле прилежности, разборчивости, аккуратности в обращении с чернилами, бумагой и прочим. Надеюсь, я довел это до вас достаточно вразумительно, чтобы вы приняли это к сведению.

Я понял, что больше ничего здесь не добьюсь, и покинул обещающий в будущем стать еще более популярным дуэт.

Глава восьмая. Внутренний анализ и наружное наблюдение

Из дневника доктора Уотсона

4 августа 1891 г.

– Кто такой мистер Трепов?

Этим вопросом вчера уже поздним вечером огорошила меня миссис Хадсон. Чем едва не испортила мне настроение на весь сегодняшний, такой важный день. Между прочим, хотя Холмсу, а не мне предстоит прокрасться в логово таинственного «Союза рыжих», я сегодня, во вторник, тоже не остался без дела, и речь здесь вовсе не о черном парике, если кто-то вдруг так подумал. Холмс поручил мне следить за домом Уилсона и за теми, кому вздумается тоже следить, как и мне, за нашим подопечным.

– Только не перепутайте, Ватсон. Чтобы не получилось, что проследили за вами. Если нас обнаружат, вся работа потеряет смысл. Заодно проверите, насколько точно Уилсон соблюдает наши инструкции.

Понимая, какое ответственное задание мне выпало и какая огромная концентрация внимания от меня потребуется, я приступил к ее накоплению еще перед отходом ко сну, чтобы проснуться предельно собранным и достигнуть пика сосредоточенности именно тогда, когда приступлю наконец к самому заданию.

И вот в этот момент нашей хозяйке зачем-то понадобилось узнать, кто такой этот Трепов. «Причем здесь я?!» – непременно вырвалось бы у меня в ответ, если б я вовремя не вспомнил, что встречал уже это имя в собственном рассказе, а значит, обязан как вежливый автор, который неравнодушен к судьбе своего тиража, дать обстоятельный ответ одному из самых преданных своих читателей. Смущение бывает и выгодным. Всё зависит от того, как его подать. Мое смущение, безусловно, относилось к невежеству миссис Хадсон. Во всяком случае, я сделал всё зависящее от своего лица, чтобы она именно так и объяснила себе мою растерянность. В наше время всеобщего стремления к образованности стыдно не знать такие вещи, крайне тонко и деликатно намекнул я разинутым ртом и округлившимися глазами, а еще прибавил бровями в сторону Холмса, чтобы наша хозяйка отныне брала пример с того, кто с его кругозором никогда не позволил бы себе столь глупого вопроса. Но оказалось, что она затронула эту тему именно по просьбе моего друга. Холмс уже несколько дней ломал голову над тем, что это за странный человек, в связи с убийством которого его, по моему мнению, вызывали в Одессу. «По мнению мистера Дойла!» – едва не воскликнул я, но снова сдержался. Пообещав миссис Хадсон, что она получит от меня все ответы в свое время, то есть свободное от подготовительных процедур, коих она не замечает, так как ни черта в этом не смыслит, я встал из-за стола, так и не притронувшись к ужину, и, теряя с таким трудом добытую концентрацию и взамен приобретая всё более ощутимое раздражение, отправился к Холмсу.

Мой друг стоял перед зеркалом и так же, только с большим умением, погружался в состояние глубочайшей сосредоточенности, совсем уже, как мне показалось, не обращая внимания на разительную перемену своей внешности.

– Настраиваетесь на завтрашний день? – спросил я.

– Настраиваюсь, расстраиваюсь – какая разница? В офисе союза наверняка есть зеркало, хоть самое простенькое, и, дабы не шарахнуться от собственного отражения в присутствии Росса, мне нужно успеть привыкнуть, что эта отвратительная рыжая шерсть на голове является частью меня. Вы поужинали?

Я ответил утвердительно, подумав, что сыт по горло происходящим и что пора уже, коль всех так одолевает любопытство, выяснить, что это за люди, места и прочие названия, кои так неприятно часто попадаются в моем произведении.

Самое ужасное состоит в том, что из-за обострившейся подозрительности я теперь во всем вижу тайные каверзы, дьявольски упрятанные подвохи. Во всем – значит, в поведении окружающих и особенно в этом чертовом рассказе. Мне всё кажется, что автор наполнил текст двойным смыслом, расположив за героикой насмешки, нависшие молчаливыми, но красноречивыми тенями над общим фоном оптимистичного пафоса.

Я решил, что для начала было бы неплохо выяснить, куда это вызывали Холмса, чтобы подтвердить это в случае чего не абы как, а со знающим видом. Таким, какой появляется у человека, для которого слово «Одесса» не пустой звук, а целый кладезь воспоминаний. Одесса оказалась городом, вернее довольно большим количеством городов с таким названием, расположенных в самых разных местах. Большинство из них – в Новом Свете, а один – в России. Это показалось мне еще более зловещим. При всем желании мы теперь не сможем ответить, куда же именно вызывали Холмса, в какую именно Одессу из такого изобилия возможных.

Гораздо больших успехов я сумел добиться при выяснении личности Трепова. Оказалось, это градоначальник столицы Российской империи. Он умер два года назад своей смертью, но за десять лет до этого на него было совершено покушение. Выходило, что дело это такое запутанное, что спустя столь долгий срок следствие, не добившись результатов, вынуждено было признать свое бессилие, и российские власти пригласили Холмса. А поскольку Трепов за это время успел умереть (причем в самом расцвете сил – он только-только разменял девятый десяток), дело о покушении превратилось в дело об убийстве. Здесь всё сходилось, и я воспрял духом, но самое неприятное ожидало меня впереди. Я выяснил, что фамилия этого политического деятеля происходит от глагола «трепать». В русском языке это довольно двусмысленное слово. В перечень его значений входит и излишняя разговорчивость, если использовать данный глагол в сочетании с существительным «язык». «Молоть чепуху», «нести вздор», «болтать пустое» – вот что вскрылось, едва только я утрудил себя чуть более внимательным прочтением! Это ли не доказательство, что мистер Дойл воспринимает весьма иронично кажущиеся на первый взгляд такими значительными успехи моего друга! И сколько еще подобных намеков на шутливый, комедийный характер его произведения можно отыскать, если только вглядеться по-настоящему!

От тяжелых дум меня оторвала миссис Хадсон, принесшая мне горячего молока на ночь. Она всё еще пребывает под сильным воздействием «моего рассказа», и ей всё труднее удерживать себя в прежних рамках ненавязчивого присутствия поодаль. Она напрямую поинтересовалась, когда же я на деле воплощу то, на что решился в своем произведении, и не является ли упоминание об этом доказательством моей тайной мечты.

С упавшим сердцем я спросил, что она имеет в виду.

– Ну как же, доктор! – воскликнула она. – Конечно же, вашу женитьбу!

И действительно, уже в самом начале чертова рассказа присутствует недвусмысленный намек на мое семейное положение. Я пытался прочесть это место так и эдак, надеясь убедить себя, что оно предполагает свободное толкование, но в итоге был вынужден признать, что наличие слова «женитьба» в значительной мере лишает этот намек тонкости, отчего ему недостает столь желательной мне размытости смысла. Настолько, что предположить женитьбу без жены или что моя женитьба тем не менее подразумевает более тесную жизнь с Холмсом, нежели с супругой, становится весьма затруднительно. Упомянутые «собственный дом», «безоблачное счастье», «семейные интересы» не оставляют сомнений в том, что я чувствую себя прекрасно вдали от Холмса, погруженный в пресную, лишенную опасных приключений идиллию. Это ли не издевательство?! Видите ли, я иногда захожу в гости! Когда мне нечем заняться, от скуки я притаскиваюсь к Холмсу, по сути навязывая ему свое общество. Уже за один только этот мой нелепый образ автор заслуживает крепкого тумака, только где ж его искать?

Миссис Хадсон по-прежнему здесь и, похоже, не замечает моего испортившегося настроения. Следует отдать ей должное, она всё еще старается держаться скромно. Во всяком случае, она хотя бы делает вид, что рада находиться в тени (то есть там, откуда она давно вышла, устраивая мне допрос за допросом). Тень эту на нее отбрасывает псевдоним, что ей присвоил от моего имени Дойл, но она так старательно уверяет меня, что ничуть не обижается за «экономку миссис Тернер», что я впал в уныние. Если оскорбление, по ее мнению, вышло таким непростительным, станет ли она и дальше выручать меня деньгами, если вдруг мои новые творения вопреки моей воле вырвутся из-под моего пера на просторы журнальной беллетристики?

Однако прочь хандру и страхи! Утром мы покинули нашу уютную квартиру и поехали на Флит-стрит, а там уже отыскали нужный адрес. Что ж, если мы имеем дело с коварными заговорщиками, следует признать, что замаскировались они весьма качественно. Попс-корт, 7, оказался трехэтажным серым зданием, одним из массы неотличимых собратьев, выстроившихся вдоль улицы. Никто бы и не заподозрил, что в этом непримечательном месте скрыта ужасающая тайна самой необыкновенной организации в Лондоне. Возможно, эта тайна заключалась в содержании «Британской энциклопедии», которую никто из нас, признаться, раньше не то что толком не читал, но даже в руках не держал. Поэтому после нашего тщательного обсуждения тревожной ситуации, занявшего почти всю ночь, я на правах автора дедуктивного метода настоятельно заявил Холмсу, что ему следует не только переписывать статьи на букву «Б», до которой дошла очередь, но и читать то, что он переписывает.

– Разумеется, – ответил Холмс, впечатленный, как мне показалось, таким советом.

Что ж, если в практических упражнениях у меня еще имеются существенные недочеты, то что касается теории – здесь мой авторитет совершенно неоспорим.

Мы вполне четко осознавали, в какое опасное место суемся, поэтому Холмс специально взял меня с собой, чтобы я знал, куда устремиться составить ему компанию в случае, если его заманят в ловушку.

После того как он скрылся за дверью, я подождал еще немного. И не зря, потому что почти сразу вслед за ним в здание вошел человек до такой степени рыжий, что, случись сгуститься туману, это был бы единственный фонарь во всем Лондоне, свет которого приносил бы реальную пользу даже в условиях полного отсутствия видимости. Казалось, кусты вяза займутся пламенем от его головы, пронеси он ее слишком близко от них. Даже наш знакомец Уилсон со своей морковной шевелюрой не смог бы состязаться с мистером Россом (несомненно, это был он). Очевидно, что только такой человек мог возглавить лондонский офис «Союза рыжих», и теперь разве что Холмс мог еще попытаться бросить вызов столь убедительному и внушающему уважение руководителю.

Несмотря на столь почтенный вид мистера Росса, я решил понаблюдать еще – на случай, если события начнут разворачиваться немедленно. Не зная в точности намерений злоумышленников, я не мог поручиться, что с первых же секунд членства Холмса в союзе его не начнут энергично заманивать в свои сети или, наоборот, так же горячо из них вытряхивать. Всё зависело от того, какие эмоции у мистера Росса вызовет светлая теперь уже во всех смыслах голова моего друга, в числе которых могла оказаться и ревность. Постояв под самым окном и так и не дождавшись криков, грохота опрокидываемой мебели и звона разбиваемой чернильницы, я с успокоившимся сердцем отправился выполнять задание Холмса. Джабез Уилсон нуждался в не менее пристальной опеке, чем мой друг. На Сакс-Кобург-сквер я быстро отыскал жилище нашего клиента. Вывеска напомнила мне, что мистер Уилсон удобно устроился. Ссудная касса располагалась здесь же, занимая одну из комнат, так что ее владелец вел дела, не покидая своего крова. А теперь еще он получает четыре фунта в неделю за то, что у «Британской энциклопедии» появляется не слишком аккуратная копия. А кроме того, по одному лишь его подозрению, можно сказать прихоти, его делом занялся, рискуя своей жизнью, сам великий Шерлок Холмс! Черт возьми, не слишком ли много для одного мистера Уилсона?! Или всё дело в его тыквенного цвета голове? Если так, я хочу себе такую же!

От этих мыслей меня отвлек человек, который стоял у входной двери. Мне показалось, что ведет он себя как-то странно, и я решил проследить за ним. Все уважаемые эксперты в области слежки утверждают, что для этого первоначально следует занять соответствующее место, так чтобы объект наблюдения не принялся в ответ наблюдать за тобой. Я бойко сиганул за толстый ствол тополя, но, когда решился осторожно из-за него высунуться, объект, выражаясь терминологией тех же специалистов, из поля наблюдения выпал. Попросту говоря, неизвестный не стал дожидаться, когда я должным образом подготовлюсь к наблюдению за ним, и исчез. Досада моя подкреплялась еще и тем, что уважаемые пособия никак не предусматривали такого развития событий и ничем помочь мне не могли. Что делать? Упустил ли я его, или он затаился неподалеку?

Однако кое-что не укрылось от моих глаз. На двери под вывеской висел какой-то предмет. Возможно, это тайный знак и наблюдатели, если их несколько и они сменяют друг друга, таким способом передают друг другу информацию об объекте, то есть нашем клиенте? Я еще понаблюдал немного, а затем осторожно, стараясь держаться деревьев, кустов и прочих прикрывающих предметов, подкрался к двери. Это оказалось объявление. В нем сообщалось, что касса закрывается на три дня и приступит к выдаче ссуд в пятницу, седьмого августа.

– Доктор Уотсон? – послышался осторожный шепот.

Я увидел, что из-за угла дома, высунув пол-лица с одним глазом, на меня настороженно уставился наш мистер Уилсон.

– Что вы тут делаете? – также шепотом, но стараясь донести до него недовольство его поведением, спросил я.

– А вы?

– Наблюдаю.

– За кем?

– За всеми. Мы вынуждены учитывать тот факт, что за вами, мистер Уилсон, могут следить. Холмс не сомневается, что дело опасное, а когда такой человек в чем-то уверен…

– А-а! На живца! – догадался он. – Захватывающая у вас работа.

– Мистер Уилсон! – попытался я вразумить его укоризненным тоном. – Согласно нашим инструкциям вы должны сидеть дома, а вместо этого… Вы знаете, что за вами наблюдают?

– Вы только что об этом сказали.

– Да не я! Здесь только что находился очень подозрительный тип.

– Да, я тоже заметил.

– Отлично! А куда он делся?

– Не могу сказать, доктор. Я так перепугался, что шмыгнул за угол.

– Рассказывайте подробнее, – подбодрил его я. – Вдвоем мы непременно установим истину.

– Ну… – замялся мистер Уилсон. – Я просто стоял и рассматривал свое объявление, поэтому сначала по сторонам не смотрел.

– Вы стояли сейчас здесь? – решил уточнить я, почувствовав приближение неприятной догадки. – Перед дверью?

– Да. Я повесил объявление и смотрел, хорошо ли смотрится.

– Понятно. – Я не без злости поглядел на шляпу мистера Уилсона, благодаря которой был введен в заблуждение.

– А потом я услышал сзади какой-то звук, обернулся и увидел того самого странного человека, про которого вы говорите. Он нырнул вон за то дерево. – Он указал на мой тополь и продолжил взволнованным голосом: – Что ж, выходит, доктор, они обложили меня со всех сторон?

– Выходит, так, – ответил я, отворачивая смущенное лицо. Ни в коем случае нельзя было пускаться в разъяснения, дабы у него не создалось обманчивое ощущение, что, кроме как нам самим, больше никому ни за кем тут следить не интересно. – Тем более давайте-ка живо внутрь!

– Мой поезд в полдень, – ответил он и, озираясь, решился подойти ко мне.

– Решили все-таки ехать?

– Куда? – удивился он.

– Как куда? – также удивился я в ответ. – В Йорк, конечно!

– А! Нет, никуда я не еду.

– А что за поезд?

– В Йорк.

– Послушайте, мистер Уилсон…

– Это я к тому, доктор, что если бы я поехал в Йорк, то дожидался бы полуденного поезда, то есть имел бы полное право находиться сейчас здесь. Так что если за нами наблюдают, например из-за того дерева, – он снова выбросил руку в сторону моего укрытия, – то подозрительным им покажется не мое, а ваше присутствие.

– Ладно, – был вынужден уступить я. – Тогда я сейчас тоже куда-нибудь спрячусь и постараюсь всё выяснить насчет… м-м-м… того незнакомца.

– Конечно-конечно, не буду вас отвлекать! – замахал он руками, но внезапно замялся, и его следующие слова выдали главную причину тревоги: – Надеюсь, у мистера Холмса всё выйдет как надо.

– Не сомневайтесь, у этого человека не бывает ошибок. Он непременно раскроет это дело со всеми его тайнами.

– Я не совсем про то, – поморщился он и почесал голову озадаченно. – Боюсь, как бы он не напортил ничего с энциклопедией.

– Что вы имеете в виду? – оторопел я.

– Как вы думаете, у него получится? Переписывать такую серьезную книгу – это, я вам скажу, только кажется, что просто… Кстати, он не забыл прихватить с собой чернил и бумаги?

– Что вы! Как раз в эти минуты он приступил к букве «Б»!

– А он аккуратно пишет? – Мистер Уилсон наседал уже не на шутку, поглядывая на меня тревожно, но решительно. – Не марает бумагу?

– Послушайте… – попытался я холодно осадить его.

– Кляксы – самое ужасное, – разошелся он, давая мне понять, что не стоит даже пытаться заткнуть ему рот. – Мистер Росс сказал мне, что неряшливости не потерпит. Как хотите, а он должен быть уверен, что я не подсунул ему кого попало, иначе мне моего места не видать.

– Вы объяснились с вашим помощником? – сменил я тему.

– Вы про Сполдинга? Да, он уже уехал в Баттерси. Честно говоря, доктор, мои дела в кассе так печальны, что эта должность в союзе – настоящее спасение для меня. Признаюсь, я уже пожалел, что привлек вас к этому делу. Вдруг мистер Холмс и в самом деле обнаружит там что-нибудь нехорошее…

– Будет вам, – попытался я урезонить его. – Вы сами опасались аферы, разве не так?

– Всё так. Но я не хочу проблем.

– Если вы всё исполните как надо и отправитесь как бы собирать вещи на поезд, на котором как бы уедете в Йорк…

Этот довод, к моему облегчению, подействовал, и мистер Уилсон, торопливо попрощавшись, шмыгнул к себе под вывеску.

Глава девятая, которая заканчивается небольшим недоразумением

Из записей инспектора Лестрейда

9 августа 1891 г.

Всё, чего, по крайней мере поначалу, добился мистер Мерриуэзер, свелось к тому, что разрывающие его сердце подробности произошедшего ему пришлось пересказывать дважды. Когда я вернулся в банк, Джилларда и его людей уже не было. Мы вновь спустились в хранилище, где управляющий с лицом осиротевшего отца сделал пару кругов по каменному полу, в центре которого зияла издевательская дыра. Взгляд на пустые корзины, где еще недавно хранилось золото с континента, наполнил его глаза слезами, словно перед ним лежали оскверненные святыни.

– Мистер Лестрейд, – его руки, постоянно занятые жестикуляцией неутешности, сложились умоляюще у груди, когда он остановился возле меня, – я уже высказал соответствующее пожелание мистеру Джилларду. Хочу попросить и вас о том же.

– Я вас слушаю.

– Это касается нашего положения. Понимаете, оно не безнадежно. Мы уже ведем переговоры с французской стороной об отсрочке возврата. У нас достаточно средств на вкладах, помимо того, мы подключим дополнительные резервы. Будет дьявольски трудно, но, повторяю, мы имеем неплохие шансы спастись. Если же поднимется шум, паника вкладчиков нас неминуемо погубит. Я знаю, как это происходит. Люди бросятся забирать свое, и этот поток уже не остановишь.

– Кажется, я понимаю, о чем вы собираетесь сказать.

– Вот именно. Умоляю вас, строжайшая секретность! Никаких газет!

– Можете на это рассчитывать. По крайней мере, с нашей стороны ничего подобного не будет. А теперь давайте поговорим вот о чем. Сколько человек в обычное время имеют доступ сюда?

– В обычное – то есть в рабочее?

– Да.

– Помимо меня, еще двое. Вас интересуют их имена?

– Нет. Поскольку всё случилось в выходной, меня интересуют их ключи. Они сдают их вам?

– Да. В конце каждого дня я запираю все ключи в сейф в собственном кабинете. Ключи от сейфа и от кабинета я уношу с собой.

– Дубликаты?

– В головном отделении нашего банка. Тоже в сейфе.

– Как давно это золото оказалось в вашем филиале?

– Три месяца назад. Мы заняли тридцать тысяч у Банка Франции, но так уж вышло, что они нам не понадобились. Сделка не состоялась.

– Когда это стало известно?

– Почти сразу. В первую же неделю.

– Почему же вы не отправили золото назад через канал?

– Договор с французами не подразумевает возможности досрочного возврата займа. То есть мы можем вернуть его когда угодно, но в любом случае будем вынуждены платить по нему проценты в течение полугода. Вот оно и лежит здесь до своего срока.

– Насколько широк круг посвященных в эту ситуацию?

– Настолько, что я не удивлюсь, если абсолютно для всех служащих эта информация не составляет никакой тайны, особенно с учетом весьма небрежного отношения некоторых к требованиям конфиденциальности.

– Тогда я попрошу вас вспомнить обо всех ваших работниках, уволившихся или уволенных в срок между тремя и двумя месяцами назад.

– Я могу упустить кого-нибудь из памяти. Лучше распоряжусь, чтобы вам подготовили список. Вы что же, полагаете, это сделал кто-то из моих бывших служащих?

– Не сомневаюсь, что без участия такого человека не обошлось. Причем из тех, кто имел сюда доступ.

– Доступ? – изумился мистер Мерриуэзер и в свою очередь огорошил меня собственным вопросом: – Но разве… Я хочу сказать, подкоп ведь… Неужели этот негодяй копал отсюда? Вы на это намекаете?

– Бог мой! Конечно, нет! Установлено, что копали со стороны Сакс-Кобург-сквер. Но мало копать просто в сторону банка. Нужно еще и оказаться конкретно здесь, а не в любом другом помещении, иначе, как вы сами подтвердили, это ничего не даст. Можно еще взломать дверь в ваш кабинет, но вскрыть сейф, чтобы добыть ключи от хранилища…

– Меня уверяли, что это невозможно. Надеюсь, что это так. Хотя, как видите, – мистер Мерриуэзер брюзгливо усмехнулся, – им это не понадобилось.

– Несомненно, они это тоже учитывали и потому, как я уже сказал, задались целью докопать свою нору именно до хранилища. Это исключительно сложный расчет. И для него категорически необходима информация о местоположении подвала в обеих плоскостях, то есть по вертикали, чтобы определить нужную глубину лаза, и в горизонте относительно всей площади, занимаемой помещениями вашего банка, чтобы определить сторону, с которой практичнее будет приближаться, а также направление движения. Для этого такому человеку нужно было хоть раз появиться здесь. А лучше и не однажды.

– Кажется, я начинаю понимать.

– Естественным мне представляется вывод, что это кто-то из ваших людей, если, конечно, вы не практикуете у себя экскурсии и сюда не спускаются посторонние, как я или инспектор Джиллард сегодня.

– Что вы! Какие экскурсии?! Это абсолютно исключено!

– Кроме того, посудите сами. Как часто вы держите в хранилище подобные суммы?

– Подобные? Никогда! То есть я хочу сказать, на моей памяти это впервые. Случай исключительный.

– Вот видите. Не предлагаете же вы мне поверить, что такая нажива попала в их руки совершенно случайно?

– Понимаю.

– Поэтому меня интересует лицо, исчезнувшее отсюда уже после поступления ваших наполеондоров. Отсюда отметка в три месяца.

– А вторая, в два месяца? – Мистер Мерриуэзер начинал понемногу оживать. Его взгляд уже не блуждал слепым лучом повсюду, а с интересом остановился на мне. – И почему вы вообще считаете, что сотрудник, выдавший им эту информацию, уволился? Может, он по-прежнему здесь работает, разве нет?

– Вполне возможно и такое. Но я исхожу из варианта, для которого у нас есть хоть какая-то зацепка, иначе, признаюсь вам, пока просто не за что ухватиться.

– Зацепка?

– Да. У нас есть описание одного из них, вернее двоих, но второй не в счет, поскольку это профессиональный преступник. А вот первый – понимаете, есть шанс, что он и есть тот, кто нам нужен, ваш бывший служащий. Если нет и их информатор кто-то другой, тогда всё очень плохо, так как, кроме словесного портрета, весьма поверхностного, мы не располагаем ничем, что помогло бы установить его личность.

– А если да? Почему тогда бывший?

– Если он действительно работал в банке, то могу вас уверить, что в вашем штате его уже нет. Во-первых, имеется свидетель, который и предоставил его описание. Ему позволили жить, решив, что он неопасен, значит, здесь, среди действующих служащих, он никого не опознает. Во-вторых, нам кое-что известно о том, каким образом и как долго велась эта работа. – Я указал в сторону дыры, и управляющий, человек дисциплины, послушно, хоть и без желания, повернул голову туда же. – Вторая отметка связана с тем, что начиная с этого самого времени, то есть два месяца назад, у упомянутого мною свидетеля происходили ежедневные контакты с этим человеком в те часы, когда он, при условии занятости у вас, должен был находиться здесь. Или у вас имеются люди, чья работа предполагает частые отлучки?

– Естественно, нет, – приободрился мистер Мерриуэзер. – И что за описание?

Я привел ему слова Джабеза Уилсона о Данкане Россе. Маленький, юркий, с особой пластикой и явными артистическими способностями. Что еще? Черт внешности как таковых почти не было, больше впечатления, в том числе и мои, вызванные рассказом пострадавшего. Человек, представившийся ему мистером Россом, несомненно, имеет своеобразный юмор и склонен к розыгрышам.

За пару минут перед этим к нам присоединился сержант Пратт, которого я отрядил опрашивать соседей Уилсона. Спустившись в хранилище, он безмолвно наблюдал за нашей беседой, ничем не напоминая о своем присутствии, пока не дошло до описания Росса. Изумление на лице Пратта нарастало по мере того, как озвучивался весь этот перечень второстепенностей. Не дождавшись главной детали во внешности Росса, сержант уже с трудом сдерживал себя, чтобы не подсказать мне о моем упущении. Но мистеру Мерриуэзеру моих слов вполне хватило.

– Возможно, Вирджилл. Хотя я не уверен.

– Расскажите о нем.

– Он именно такой, как вы сказали. В противном случае я бы и не вспомнил о нем. Подумать только, три месяца назад! Вам повезло: если бы это был кто-то другой, я бы и думать забыл.

– А Вирджилл, значит, совсем другое дело?

– Признаться, да. Чем-то он мне импонировал, в общем-то, толковый работник. Умный и бойкий, но меня порядком раздражала его расхлябанность. Этакая небрежная манера, на что я ему указывал, но он не собирался исправляться, чем мог подать дурной пример остальным. Не сочтите меня жестоким, я не раз предупреждал его. В нашем деле без порядка нельзя, сами понимаете. Ему, видите ли, было скучно, и он предпочитал веселиться. Когда вы сказали про розыгрыши, я сразу его вспомнил. Именно эти его глупые шуточки меня категорически не устраивали. В конце концов мне это надоело.

– Так, значит, вы сами уволили его?

– Скажем так, вынудил его уйти.

– Когда это было?

– В тот самый период, что вы назвали. Чуть более двух месяцев назад. Но я уточню.

– Нам нужна любая информация о нем. Адрес, знакомые и прочее. Всё, что найдете.

– Хорошо. Завтра переговорю с сотрудниками. Возможно, кто-нибудь знал его ближе.

Пратт, уже несколько минут терзающий свою почтительность попытками посылать мне знаки, устал наконец подмигивать и откашлялся.

– Вы что-то хотите сказать, сержант?

– Простите меня, сэр, но я только хотел напомнить, что Росс… Это ведь об этом Вирджилле речь?

– Совершенно верно.

– Тогда почему бы не спросить мистера Мерриуэзера о цвете волос Вирджилла, сэр? Ведь это самая яркая его примета, не так ли?

– Поскольку вы так считаете, я предлагаю вам лично сделать это.

– В самом деле, сэр?

– Абсолютно. Вы входите в следственную группу, Пратт, и у вас есть право наравне со мною задавать все интересующие вас вопросы. Вот и поинтересуйтесь у мистера Мерриуэзера об упомянутой вами детали.

– Спасибо, сэр, – без малейшего признака теплоты поблагодарил Пратт.

Ему явно не понравилось, как его выпихнули на передний план. В моей уступчивости он почуял подвох, но отступать было уже поздно. Мистер Мерриуэзер с нарастающим недоумением наблюдал за нашей сценой, а ее финал разочаровал его в еще большей степени, правда по иной причине. Передача диалога в руки Пратта принижала его статус, и при мысли, что заканчивать беседу с ним будет какой-то сержант, губы управляющего скорбно поджались.

– Как вы уже слышали, сэр…

– Да, пожалуйста.

– Так вот. Этот Вирджилл… Скажите, он же был рыжий, верно?

– Рыжий? – немного оторопел управляющий. – В каком смысле был?

– Ну… – смутился Пратт.

– Слово «был» относится к тому времени, когда вы, мистер Мерриуэзер, имели возможность лично и ежедневно выносить суждения касаемо внешнего вида вашего служащего, в том числе и его цвета волос, – пояснил я. – Сержант предусмотрительно учитывает тот факт, что с некоторых пор вы утратили эту возможность. Так как, мистер Мерриуэзер?

– Да никакой он не рыжий! – воскликнул управляющий с обидой. – Неужели вы думаете, что я мог этого не заметить?

– Благодарю вас, мистер Мерриуэзер.

Глава десятая. Смена ролей, или Всё во имя клиента

Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 4 августа 1891 г.

Я вернулся в свое укрытие, постоял там еще некоторое время, затем подыскал глазами другое, получше, перебрался в него и побыл еще немного там. Наконец мне это всё надоело. Подозрительных личностей не предвиделось. Возникший голод довольно резко усилил во мне убеждение, что задание Холмса успешно выполнено, и я с радостью от хорошо проделанной работы отправился в магазин Шермана.

– Теперь черный? – Он пристально посмотрел на меня. – Точно? Ничего не путаете?

– Точно.

– Но у мистера Холмса и так черные волосы. Ничего не пойму. Может, тогда с длинными волосами, как у музыкантов и художников?

С трудом убедив мистера Шермана, что мне требуется точная копия прически Холмса, и получив ее, я возвратился в нашу квартиру на Бейкер-стрит, а в четыре часа появился Холмс.

– Ну и работенка, я вам скажу, Ватсон! Одно время я развлекался уроками фехтования, так у меня и тогда рука так не уставала. А главное, нечего там высматривать. Они снимают единственную комнату. Бумаги, исписанные Уилсоном, все там. Я их просмотрел внимательно, и знаете что? Все наши предположения о закодированных посланиях летят к черту.

– Почему?

– Тайнопись – это когда непонятно лишь непосвященному. В данном случае мы имеем дело с шифром, который не расшифровать никому в принципе.

– Даже самим шифровальщикам?

– Даже самому Уилсону. Таков уж его почерк. Сильно удивлюсь, если он сумеет разобрать хоть что-то в своих каракулях.

– Как вас принял Росс? – поинтересовался я. – До чего же рыжий тип! Почти как вы, Холмс!

– Вы видели? – рассмеялся мой друг, но тут же осекся после моего неосторожного упоминания об их сходстве. – Вы добыли мне нормальный вид?

Я передал ему парик, и он поспешно натянул его на голову.

– Итак, Ватсон. В целом всё прошло неплохо, хотя сначала он поглядывал на меня не слишком дружелюбно.

– Он всё время был с вами?

– Нет. Почти сразу ему пришлось отлучиться, и отсутствовал он довольно долго. За это время я там тщательно всё обследовал. Рутина, Ватсон, обычная рутина. Последний час мы провели с Россом вместе, и он чуть не растянул себе рот, так улыбался мне. Сам предлагал всё время отдохнуть, и оставшееся время прошло за приятной беседой. В общем, если отбросить все сожаления об испарившейся версии мошенничества, день прошел весьма недурно. Завтра же поговорю с ним насчет нашего постоянного трудоустройства.

Появление миссис Хадсон в этот момент в гостиной означало, что к нам пожаловал очередной клиент.

– Так от них совсем отбоя не будет, – немного даже растерялся Холмс, однако было заметно, что он доволен таким положением дел. – Вот какие плоды приносит ваше творчество, мой дорогой Ватсон… Ох, простите, мистер Дойл!

Захваченный врасплох неожиданным поворотом нашей безмятежной беседы к болезненной для меня теме моего тайного гения, я промямлил что-то невнятное, но Холмс не унимался.

– Я серьезно, Ватсон. Начинайте-ка уже, не теряя времени, сочинять новый рассказ, раз у вас так здорово это получается.

– Новый?! – пришел я в ужас, на этот раз вполне членораздельно. – Но у меня же нет никакого сюжета!

– А зачем он вам? Вы прекрасно переделали нашу историю в своем дебюте. Как его… «Скандал в Богемии», верно? И какой получился эффект! Возьмите хоть даже этот «Союз рыжих» и поступите точно так же. Сделайте его сборищем последних мерзавцев. Одним словом, добавьте красок, живости! Чтобы, как говорится, скулы сводило от… Впрочем, не мне вас учить, мой друг, коль вы оказались таким талантливым литератором.

Мы всё еще не можем привыкнуть к свалившейся на нас славе. Она еще слишком свежа и юна, и потому всякий очередной визит мы встречаем с радостной надеждой, к которой примешивается, однако, и тревога, во всяком случае у меня. По плечу ли нам новый вызов? Сумеем ли вызволить очередного беднягу из беды? Конечно же да, уверенно рассеивает туман моего малодушия своим ясным умным взором Холмс. Когда он так смотрит, последние страхи оставляют меня, и я приободряюсь. Что на этот раз?

Посетитель странно моложав, в том смысле, что жилистые, натруженные руки и цепкое, хоть и мелкое тело никак не вяжутся с гладким лицом, чья нежная, какая-то детская кожа, можно поклясться, еще не ведала лезвия бритвы. Впечатление несуразности и какой-то несвязности деталей в целое подкрепляет еще и шляпа, которую он, вместо того чтобы повесить в прихожей, зачем-то оставил на голове, да еще и надвинул на лоб. Возможно, тем самым он пытается придать себе более взрослый вид. Но едва незнакомец заговорил, вся нежная юность его чела куда-то испарилась, и в уверенном дружелюбном тоне сразу проявился зрелый, оптимистично настроенный мужчина.

– Добрый вечер, джентльмены! – Он оглядел нас ясно и просто. Несмотря на скромное по виду происхождение, своим открытым взглядом он давал понять, что в чужой обстановке среди уважаемых людей чувствует себя вполне свободно. – Мне нужен мистер Холмс.

– Он перед вами, – ответил Холмс из своего кресла с не меньшим достоинством, но был вынужден немного сбивчиво исправить собственную ошибку, заметив, что гость смотрит на меня. – Вернее, перед вами мой верный помощник доктор Уотсон, а сам мистер Холмс чуть правее, то есть я вот здесь, вот в этом кресле.

– Так-так, – с удовлетворением констатировал наш гость. – Премного наслышан о вас, мистер Холмс.

– Должен заметить, что я не нахожу это удивительным.

– Еще бы! – с готовностью подхватил посетитель и широко улыбнулся. – О вас, мистер Холмс, столько сейчас разговоров вокруг. Естественно, что и до ваших ушей они добрались.

– Не в этом дело, – спокойно возразил мой друг, изящно почесав лодыжку. – Благодаря своим способностям я вижу человека практически насквозь. Поэтому, едва вы возникли на пороге, по вашей походке, выражению лица, одежде и особенно рукам я с точностью определил, что вы уже много обо мне слышали.

– Понятно, сэр. Что ж, я не удивлен. Про вас рассказывают прямо-таки чудеса!

– Любопытно. Например?

– Ну, допустим, что вы мастак определять людей по всяким незначительным штуковинам.

– Что ж, нет смысла отпираться, – скромно пожал плечами Холмс. – Есть такое.

– Только посмотрите на его внешность, и уже всё вам ясно. Чуть ли не за минуту!

– Так и есть, только вы чуть ошиблись – мне достаточно пяти-семи секунд, в зависимости от освещения. В темноте, естественно, времени уходит несколько больше.

– Вот как вы умудряетесь такое проделывать?! – со смехом развел руки в стороны, как бы сдаваясь непостижимому, наш веселый гость. – Это же волшебство какое-то!

– Никаких чудес. Только постоянная кропотливая работа, тренирующая ум, и без того выдающийся, приходится признать.

– Может, и меня чем удивите? Расскажите, кто я такой, чем занимаюсь и всё такое. Тем более что освещение здесь, кажется…

– С удовольствием, но в другой раз. Время дорого, так что давайте прежде о деле. Что вас привело ко мне?

– У меня к вам дельце, боюсь, по вашим меркам скромное, но я готов щедро оплатить ваши труды, если возьметесь.

– Слушаю вас.

– Надеюсь, вы не против работы за пределами Лондона?

– Насколько далеко?

– Южная окраина, начало предместий.

– Насколько срочно? Я в эти дни несколько занят, но вот мой друг…

– Нет-нет, мистер Холмс! Или вы, или никто. – Посетитель с огорченным лицом привстал со своего места. – Очень жаль, видимо, мне придется…

– Рассказывайте, мистер…

– Эллиот, с вашего позволения.

– Итак, мистер Эллиот?

Не то чтобы я отказывался верить своим ушам. Таких банальных заказов в свое время на нашу долю перепало немало, но то всё раньше, и хоть это было еще совсем недавно, теперь такие предложения казались возмутительными. Холмсу с его талантом, подкрепленным, наконец, и соответствующей известностью, ныне в гораздо большей степени подошло бы предложение отыскать похищенный Кохинор с короны Ее Величества, а лучше саму корону или саму Ее Величество, ну в крайнем случае предотвратить возможное покушение на британского посла где-нибудь в Багдаде. Вместо всего этого ему поручалась смехотворная и унизительная слежка за вероятной изменницей, неверной супругой страхового агента, да еще где-то в самых отдаленных окрестностях Лондона, то есть едва ли не среди деревенских пейзажей. Я видел, как вспыхнул мой друг, но прозвучавшая цена охладила его гнев и ошеломила мою наивность. Откуда у этого Эллиота такие деньги? Правда, он отказался внести залог, но зато пообещал передать всю сумму независимо от исхода при условии предоставленных доказательств.

Холмс заколебался, а после недолгих уговоров повернулся ко мне.

– Как думаете, Ватсон, по плечу ли вам подменить меня в Попс-корт? Учтите, это вам не книжки писать.

– Решились отправиться в южную сторону?

– Согласитесь, мой друг, отворачиваться от таких прибыльных предложений нельзя. Можно спугнуть удачу. Так как насчет вступления в «Союз рыжих»? Сумеете?

– Думаю, да, Холмс. Но если я приду как ни в чем не бывало, будто я – это вы, он заметит, что подмену Уилсона заменили. Или вы считаете, что мистер Росс так плохо запомнил вас?

– Э-э, нет! Вы придете не изобразить меня, а заменить. Официально.

– Опять?! – ужаснулся я. – Да мистер Росс придет в ярость от такой текучки кадров!

– У нас нет выхода, Ватсон. Вам придется его уговорить. Но не беспокойтесь, за вечер что-нибудь придумаем.

– А как насчет… м-м-м…

– Что?

– Тот парик, из театра. Я его еще не вернул. Может, надеть?

– Да ну вас! Только всё испортите. Идите нагишом.

– То есть как? – похолодел я.

– То есть с непокрытой головой. Вы вполне рыжий.

– По-вашему, этого хватит? – провел я по голове рукой.

– С учетом уже второй замены вполне. Было бы противоестественно, если б запасные превосходили своими качествами основных игроков. Насчет меня же, если спросит, лучше не испытывать судьбу и признаться как есть.

– Что вы отправились следить за чужой женой?

– Довольно будет заметить вскользь, что мне понадобилось отлучиться и вы явились спасти положение с буквой «Б», потому что просто не в состоянии пройти мимо «Британской энциклопедии», когда она так нуждается в помощи. Подробности ему ни к чему, и я не вижу причин, по которым однажды уже сработавшее объяснение не помогло бы и на этот раз. Тем более что мне-то, в отличие от Уилсона, действительно придется уехать. Всё просто. Вам там нечего высматривать, всё уже выяснено. Главное теперь – не потерять это место. Его устроит нормальный рыжий малый, и вы такому запросу вполне соответствуете. На какой срок вы меня нанимаете, мистер Эллиот?

– На всё время своего отсутствия. Меня не будет до воскресенья. И прошу вас не спешить с выводами, если в первый день вам покажется, что всё благополучно. Они хитры, он приходит к ней в самые неожиданные моменты, я знаю.

– Давайте адрес.

– Вот, мистер Холмс. Поезжайте, и… – В его звонком мальчишеском голосе неожиданно зазвучали глухие всхлипы подавленного страдания ревнивца, то ли мучимого, то ли спасающегося неизвестностью. – Я хочу знать, чем она там занимается, пока я… В общем, мистер Холмс, мне нужна правда, какая бы она ни была.

– Вы ее получите, – сочувственно посмотрел на него Холмс. – А пока не стоит заранее настраиваться на дурные новости.

Глава одиннадцатая. Ранняя осень в каморке свидетеля

Из записей инспектора Лестрейда

9 августа 1891 г.

Ну как, Пратт? Есть новости? – поинтересовался я, поднимая воротник плаща. Лето в этом году выдалось на удивление нежарким, а в последние дни в дополнение к зарядившей мороси появился еще и неуютный северо-западный ветерок, предвещающий гораздо более скорую, чем хотелось бы, осень.

– Кое-что есть, сэр, – отозвался сержант как-то не по-служебному сдержанно. Его мина выглядела при этом довольно кисло.

Мы только что попрощались с управляющим и вышли из банка. В департаменте за мною давно закрепилась репутация спесивца. Подчеркнутая вежливость тем более оскорбительна, если за нею прячется насмешка, – таковы издержки моего желчного характера. Из коллег в Ярде только инспектор Грегсон искренне прощает мне этот недостаток. Пратт – подчиненный, стиснутый узами субординации, и то, как я выставил его дураком, вышло довольно некрасиво. Даже на мой вкус. Я не испытываю иллюзий насчет единоличной роли инспектора, возглавляющего расследование. Успех всегда кроется в слаженной работе следствия, когда рвения исполнены в равной степени и старший детектив, и все приданные ему в помощь, вплоть до констебля. Нет ничего хуже равнодушного, пассивного подчиненного, выполняющего поручения без интереса и увлечения. Самолюбивому сержанту вполне по силам, даже неосознанно, существенно затормозить процесс, просто охладев к делу и превратившись в формального исполнителя. Так что лучше бы заделать трещину, пока обида не расколола наш корабль.

Признавать вину я так и не научился, по крайней мере вслух. Извинения тем более не даются мне, если я проштрафился перед нижним чином. Так что в случаях, когда требуется восстановить добрые отношения, я всегда прибегаю к беседе в самом непринужденном и оживленном стиле, будто бы ничего и не случилось. В таком подходе больше просматривается расчет, нежели раскаяние. Что ж, я давно свыкся, что чаще, чем упреки в цинизме и бесчеловечности, в мой адрес звучат лишь ежедневные приветствия. Натуру не изменишь. Ценно только то, что можно потерять. Например, профессиональная репутация.

– Ну что ж, сержант. Прежде чем вы расскажете мне о своих достижениях, предлагаю сразу прояснить вопрос с цветом волос Данкана Росса.

Сержант хмыкнул, как мне показалось, одобрительно-иронично. Пусть хоть таким образом зазнайка Лестрейд замнет неловкость, если иное ему не дано.

– Почему вы решили, что он рыжий?

– Ну как же… – взялся горячо возражать Пратт. – Я же сам слышал, как мистер Уилсон рассказывал вам об этом.

– Доля правды в ваших словах есть. В представлении Уилсона, то есть насколько ему позволяло рассмотреть его зрение, Росс – надеюсь, он же Вирджилл – действительно был рыжим, тогда как в представлении управляющего цвету волос Вирджилла никак нельзя дать такое определение.

– Так что же, сэр, у них разные глаза? – не отставал Пратт. – Или представление? Или нам нужен не Вирджилл?

– Вы исходите из того, что преступники хитроумно использовали для своего замысла совпадение цвета волос Уилсона и Росса, так?

– Я основываюсь на показаниях Уилсона, – буркнул Пратт.

– Я тоже, просто толкую их несколько иначе. По-вашему, это совпадение позволило воплотить саму идею «Союза рыжих», с тем чтобы выманить Уилсона из дома. Логично, но тогда выходит одно из двух. Либо это совпадение случайное и оно им подсказало мысль создать свой фальшивый союз уже после того, как Сполдинг, он же Джон Клей, устроился в дом к Уилсону, – то есть они додумывали свой план прямо по ходу его воплощения, во что мне, зная манеру Клея всё предусматривать заранее, трудно поверить, – либо оно не случайное и они специально для своей затеи искали подходящего рыжего, но именно подходящего, причем по нескольким факторам. Вообразите себе, как это трудно. Этот рыжий должен проживать неподалеку от интересующего их банка, быть глупым и жадным, нуждаться в помощнике и дать об этом знать через объявление в газете.

– Что же тогда выходит?

– Всё гораздо проще, Пратт. Они использовали парик. Чем искать подходящего для своей затеи рыжего, они сами подстроились под него. Для начала следовало устроиться в любое место поблизости от кобургского филиала. Они изучали объявления в округе – газетные и расклеенные. Уверен, была не одна попытка, пока они не набрели на Уилсона. Устроившись в каждое новое такое место, наш Сполдинг принимался изучать как обстановку дома, так и личность хозяина. Нужны были глубокий погреб и неглубокий ум. Не сомневаюсь, Сполдинг сменил таких мест достаточно, пока наконец нашу парочку не устроил всеми нужными качествами Уилсон, а Уилсона, на его беду, устроил новый помощник – тем, что запросил смешное жалованье. Убедившись, что владелец ссудной кассы именно тот, кто им нужен, они уже стали присматриваться, что можно использовать для того, чтобы выманить его из дома.

– Но тогда и по вашей версии выходит, что они додумывали свой план, – возразил Пратт.

– Верно. Додумывали, но в той части, где это сделать уже было несложно. То есть не принципиальное, а детали. Понимаете, они добыли главное – разыскали глупца неподалеку от ларца. До банка рукой подать, погреб – то что надо! Скупость застит глаза. Уилсон молил судьбу, чтобы она подбросила ему простака, радующегося жалким грошам. Господь услышал его мольбы. И каким бы ни оказался этот владелец кассы – рыжим ли, лысым или одноглазым, а хоть даже и просто неприметным, – они бы нашли, за что зацепиться. Неспроста я заговорил о розыгрышах, и, как видите, наш управляющий живо откликнулся на эту подсказку. Мне же эту черту его характера подсказало то, как он вел себя с Уилсоном на собеседовании. Я думаю, идея с союзом принадлежит Вирджиллу. Она эксцентрична и основана на артистизме. Клей умен и хитер, но его ум другого склада. За ним организационная часть и инженерная, то есть всё, что касалось подкопа. Рассчитать, выбрать место, найти дурака, устроиться к нему в дом и прочее.

– Где ж теперь этих умников искать? – по-житейски подвел итог дискуссии сержант. – Поди, затаились, и не выманишь. А может, и вовсе дали деру из Лондона.

– Рассказывайте, что у вас.

Сержант начал с объявления. Выяснилась любопытная подробность, на которую не указал первый свидетель. Точно до часа установить время, когда объявление было сорвано, не удалось. Его исчезновение заметили утром в субботу, то есть вчера. Но совершенно однозначно несколько свидетелей показали, что перед тем дата открытия кассы в объявлении была изменена. Седьмое августа, которое первоначально указал Уилсон, было исправлено чернилами на двенадцатое.

– Когда это было сделано? Изменение в тексте.

– Мнения разделились. Большинство склоняются, что в четверг. То есть шестого.

– Понятно. Мерриуэзер в последний раз наблюдал свое золото вечером в пятницу, незадолго до закрытия. Значит, в четверг они еще были вовсю заняты рытьем. Чтобы наутро нуждающиеся не забарабанили в дверь, отпуск Уилсону продлили на четыре дня.

– Но управились до девятого.

– Правильно. Но в четверг, думаю, им еще самим было неясно, сколько осталось работы, вот и указали с запасом, чтоб не отвлекали. Сорвали же непосредственно перед отъездом, когда уже провернули дело – скорее всего, ночью. Думаю, ради Уилсона, так сказать с гуманной целью. Кстати, об Уилсоне. Что-нибудь собрали о его привычках?

– Он никогда никуда не убывал. Ни дня, говорят, не было, чтобы он отсутствовал. Пока не нашел эту работу, но и тогда касса не закрывалась.

– То-то и оно. Странно, что никто ничего не заподозрил, когда она закрылась.

– Я тоже так подумал, сэр. Но этому нашлось объяснение. Девчонка была там.

– О которой говорил Уилсон? Там – то есть в доме?

– Да. Некоторые ее видели, а кое с кем она перебросилась парой фраз. Сказала, что хозяин уехал в Йорк. Все и проглотили.

– Надо будет уточнить, говорил ли Уилсон Сполдингу, куда уезжает. Кстати, как ее зовут?

– Салли Бэнкс.

– Если мы собрались ее искать, надо бы хоть что-нибудь о ней узнать. Есть хоть кто-то на примете?

– Все в округе говорят: девчонка необщительная – слова не вытянешь. Но одна женщина ее неплохо знала. Я подумал, вам бы надо с ней самому поговорить.

– Сейчас же едем к ней.

– Насчет экипажа, сэр. Стук колес слышали ночью с пятницы на субботу. Это, правда, не слишком надежно, но мы опросили всех, кого застали. Никто из жителей кэбом в ту ночь не пользовался. Плохо, что сам экипаж никто не видел, за этим ли он приезжал, не ясно.

– Не сомневайтесь, за этим, – отозвался я, мигом помрачнев. – Выходит, не сегодня, а вчера, значит, у них преимущество в сутки. И исчезновение объявления, вы сказали, заметили…

– В субботу, – кивнул сержант с сочувствием младшего товарища. – Вы правы, сэр. Всё сходится.

– Посторонних возле кассы в эти дни видели? Особо интересует, впускали ли кого, когда на двери висело объявление.

– Разное говорят. Сказать по правде, сэр, показания на сей счет ненадежны. Я знал, к чему вы клоните, и чуточку подсказывал, пытался навести на приметы Росса, но тогда не учитывал, что он, как вы считаете, использовал парик…

– А вы, Пратт, так не считаете?

– Время покажет, сэр, – дипломатично отозвался сержант. – Думаю, Росс заходил с заднего двора.

– Но вы не учитываете, что до среды касса работала в отсутствие Уилсона целых два месяца. Клей рыл подкоп. Девочка уходила на приработки. Спрашивается, кто впускал и обслуживал клиентов Уилсона?

– Думаю, ответ напрашивается сам собой, – улыбнулся Пратт.

– Выходит, если мы найдем тех, кто занимал в кассе деньги до ее закрытия во вторник, в нашем распоряжении окажутся свидетели, имевшие дело с Россом. Возможно, сумеем добиться более подробного описания. Еще не факт, что это окажется Вирджилл. Нужна страховка, так что насчет заемщиков надо постараться. Это чаще всего одна и та же публика, и не слишком удаленная.

– Учтем, сэр.

– Есть еще что-нибудь? Нашли, куда они девали землю?

– Мы обыскали сквер, что примыкает к заднему двору. Там хватает земляных куч. Присыпаны листвой. Есть и свежие, земля еще не высохла.

– Что же, никто ни разу не увидел, как таскали землю? И на появление этих куч не обратили внимание?

– Думаю, сэр, это далеко не вся земля. Ее должно быть гораздо больше.

– И что?

– Думаю, поначалу ее разгребали и утаптывали. Когда ваш мистер Уилсон просиживал в Попс-корт. Вот никто и не заметил.

– А то, что вы нашли?

– Появилось за последние дни. Никто пока просто не обратил внимания.

– То есть спешили так, что пренебрегли маскировкой?

– Выходит, да, сэр. Спешили.

Джанет Пирс, женщина, о которой говорил Пратт, впустила нас в свою сумрачную комнатку и поставила на огонь чайник. Единственная, с кем у Салли Бэнкс сложилось нечто вроде дружбы. Джанет подтвердила слова Пратта. Салли – закрытая наглухо, нелюдимая, и вытянуть из нее что-то невозможно, если только она сама не решится заговорить, что случалось редко. Из слов Джанет Пирс вырисовывается грустный, гнетущий портрет абсолютной безрадостности, поселившейся в душе девочки с глубокого детства. В ее замкнутости не ожесточение, а апатия безысходности. Неверие заменило взросление, познание горя случилось в ее жизни слишком рано. Кто-то от всей души посочувствует Салли, кто-то скажет, что таким несчастным в Лондоне несть числа, но уж точно никто ей не позавидует. Родителей она лишилась еще в детстве. Отца ее убило в Доклендс, когда лопнувший трос не удержал груз, под которым стоял Джозеф Бэнкс. Мать Салли умерла через год от туберкулеза, хотя справедливее было бы признать диагнозом смерти полное физическое и нервное истощение. Которая уже по счету эмигрантская волна захлестнула Лондон. Улицы заполонили нищие и бродяги. Детство Салли пришлось на этот период. Надо ли что-то пояснять?

«Многим ли лучше судьба Джанет?» – думаю я, глядя на сидящую передо мною женщину, которая первым делом заявила, что ни за что не отпустит своих гостей, пока они не отведают горячего чая.

– Сегодня непривычно зябко для этого времени года, и вообще август выдался ужасный, не правда ли? – улыбается она почти беззубым ртом.

Гости, сержант Пратт в том числе, выглядят несравненно благополучнее, чем Джанет, чайник и вода оставляют желать лучшего, но разве можно ей отказать? Джанет Пирс ковыляет, наваливаясь сгорбленным телом на палку, но всё равно не позволяет отнять у нее священное право радушной хозяйки – разлить кипяток по чашкам. За одну минуту мне становится ясно, чем пожилая больная женщина растопила сердце молчаливого, вероятно сломленного до бесчувствия ребенка. Единственное место, возможно за всю жизнь, где можно открыть душу. Хотя бы настолько, насколько на это способна Салли. Нет, она не жаловалась. Ни разу. Приходила больше помолчать. Иногда помочь с чем-нибудь. Изредка внезапно что-то прорывалось, и тогда Джанет узнавала чуть больше. В основном о прошлом, когда были живы родители, а жизнь – слегка лучше. Богу одному лишь известно, как и чем она выживала, когда осталась одна. С некоторых пор Салли оказалась у Уилсона. Джанет не знает или недоговаривает – вот что я пытаюсь понять, держа в уме то неприятное ощущение, что внушает владелец ссудной кассы. Мисс Пирс улавливает то, что вертится на языке. Салли никогда об этом не говорила, она вообще никак не отзывалась о своем хозяине, но Джанет почти уверена… Спохватившись, она поправляется, что, во всяком случае, не удивилась бы, если б мистер Уилсон позволил бы себе… Ну, господа из полиции всё и так прекрасно понимают, не так ли?

Я это вижу, не закрыв глаз, потягивая дрянной пустой чай: если б Салли могла себе позволить такую роскошь, как чувство или право на личное отношение, Джабез Уилсон был бы ей невыносим до ненависти. Но она слишком через многое прошла. Я уточняю: значит, Салли попросту некуда идти? Точно так. У нее никого нет в Лондоне – ни родных, ни знакомых. Джанет это знает от нее, значит, это правда. Салли может умолчать, но не соврать. А главное, мисс Пирс подтверждает мои опасения: мистер Уилсон тоже об этом знал, можно не сомневаться. Но в последнее время, оживляется мисс Пирс, девочка как-то изменилась. Джанет ничего от нее не добилась, но почувствовала: у Салли появилось что-то за душой, как бы сказать…

– Секрет? Тайна? – подсказываем мы, и я вижу, что сержант следит за рассказом с неменьшим интересом.

Может, и так, соглашается Джанет, но если тайна, то добрая. Что-то стало ее отогревать, Джанет по глазам ее поняла.

– В последнее время – это…

– Примерно месяц назад. Ну, я так заметила.

– Скажите, мисс Пирс, когда вы ее видели в последний раз?

Неожиданно Джанет задумалась и вспомнила не сразу.

– В начале недели. Во вторник.

– Подождите, – удивился я. – Не спешите, подумайте. Точно не позже?

– Да точно, говорю же! Вечером во вторник.

– Но вы, сержант… – обернулся я к Пратту.

– А я, сэр, и не говорил, что она заходила к мисс Пирс. Ее видели на улице, возле дома Уилсона. В разное время двое свидетелей. В среду и в четверг. И обоим она сказала, что хозяин уехал в…

– Благодарю вас, сержант, – оборвал я его.

– Уехал?! – воскликнула мисс Пирс, чуть не уронив чашку. – Мистер Уилсон?! И она не зашла ко мне поболтать об этом?!

Пора уходить. Мы встаем. Я вижу, как расстроена Джанет. Она сбита с толку: Салли была совсем неподалеку, виделась с разными людьми, но за целую неделю так и не появилась у нее.

На улице действительно холодно. Ветер усилился.

– Похоже, Салли действительно любила и уважала Джанет.

– Вы так думаете, сэр? В общем-то, я тоже не вижу оснований не верить этой Пирс, но с другой стороны…

– Я верю не столько словам, сколько поступкам. Так надежнее.

– И какой же ее поступок убедил вас в этом?

– То, что начиная со среды она ни разу не зашла к Джанет.

– Вот как? И в чем же проявилась ее любовь?

– Ей было стыдно. Джанет Пирс оказалась единственным человеком, которому Салли не смогла бы солгать. Про отъезд хозяина в Йорк.

– То есть она всё знала?

– Боюсь, что да.

Глава двенадцатая, повествующая о том, как нелегко даются большие деньги

Из дневника доктора Уотсона

8 августа 1891 г.

Да, дорогой читатель! Здесь нет ошибки, действительно, на календаре уже восьмое число. Сегодня суббота, но только теперь я могу приступить к описанию тех удивительных событий, что уместились в минувшие три дня. Этот период оказался таким насыщенным и отнял у меня столько сил, что только обостренное чувство ответственности перед потомками и осознание, что миру будет нанесен непоправимый ущерб, если я, скромный летописец, упущу хоть малейшую деталь из повествования об одном из величайших представителей человеческого рода, заставляют меня, изнеможенного, обратиться к дневнику. Онемевшие от усталости пальцы вновь берутся за перо; локоть, натертый до нещадных мозолей о чужую неудобную столешницу, готов снова мужественно предоставить опору тому, кто буквально валится без сил, но этот самый кто, принимая во внимание неподдельную важность своего ежедневного свидетельства как великого наследства… В общем, да простит меня читатель за столь сумбурный слог. Меня обуревают самые разные чувства, главным из которых всегда, когда я пишу о Шерлоке Холмсе, является гордость. Но сейчас мои мысли особенно запутанны, так как тем загадочным событиям, о которых я уже упомянул, пока еще не нашлось объяснения. Смешно вспоминать, как Холмс предлагал мне призвать на помощь всю фантазию, дабы рассказ про «Союз рыжих» выдался на славу и удовлетворил запросам самых требовательных любителей авантюрных историй. Куда там! Происходящее в реальности куда как невероятнее любого самого дерзкого и неуемного вымысла. Итак, всё еще пребывая в смятении, я приступаю.

Давно я не испытывал такой робости, как в то утро в среду, когда отправился в офис союза, чтобы провести там свой первый рабочий день. Если днем ранее, когда Холмс исчез за дверями зловещего, как нам казалось, заведения, я готов был, словно тигр, ринуться ему на выручку, чувствуя, что за нами правда, добро и справедливость, а по ту сторону – коварство, отговорки и прочие наизлейшие пороки, то теперь, когда выяснилось, что контора эта скучна своей безобидностью и имеет привлекательность только материальную, я, принужденный ситуацией ко лжи, чувствовал себя маленьким мальчиком, еще не научившимся врать складно и оттого стыдящимся предрешенного провала. То, как Холмс весь вечер убеждал меня в моих способностях вкрадываться в чужое доверие, дало понять мне, насколько он сомневается в их наличии. Откровенно говоря, меня и самого снедал ощутимый скепсис. Днем ранее я увидел мистера Росса и потому понимал, что тягаться с ним в единственном принципиальном критерии соответствия кодексу необычайного общества с моей стороны было бы глупо. Да, миссис Хадсон искренне подтвердила то, что я и сам знал. Я действительно вполне себе рыжий, но всё познается в сравнении. Я забыл спросить ее, видела ли она мистера Уилсона, когда он приходил к нам, и если да, то успел ли он в ее присутствии снять шляпу. Вот уж действительно превосходный образец! Не говоря уже о мистере Россе. Рядом с ним в качестве полноценного члена союза я убедителен не менее, чем китаец или полинезийский абориген, но этого все-таки недостаточно.

С приближением к пункту назначения робость моя только возрастала, и, когда я достиг адреса и, поднявшись на второй этаж, принялся отыскивать комнату номер 4, все наставления Холмса от волнения напрочь вылетели у меня из головы. Нужная дверь уже была отперта и открылась, едва я дернул ее. Комната была столь мала, что, несмотря на то что мистер Росс сидел за столом, а я застыл на пороге, тем не менее можно было сказать, что мы оказались друг перед другом почти лицом к лицу.

– Мистер Росс?

– Да. Что вы хотели?

– Я пришел вместо… – И тут я осекся.

По пути сюда я много раз, чтобы не забыть и не запутаться, произнес про себя фразу – вернее, про Холмса, но про себя, то есть молча, – что, дескать, мой друг, мистер Холмс, к сожалению, сегодня не сможет появиться, но ни разу мне не пришла в голову мысль, что называть Холмса Холмсом перед мистером Россом никак нельзя – слишком быстро разрослась наша слава – и что Холмс наверняка на этот случай придумал себе вымышленное имя, а я не догадался спросить у него, какое.

– Что вам нужно? – уже более строго повторил мистер Росс.

– Это же «Союз рыжих»? – Я отчаянно старался выиграть время.

– Точно. А вы кто?

– Я пришел переписывать «Британскую энциклопедию».

– Исключено. Место занято.

– Я знаю. Вы наняли мистера Уилсона.

– Верно, – удивился он. – В чем дело, любезный?

– А вчера его заменял другой человек.

– Вижу, вы неплохо осведомлены. Но вы так и не сказали мне, кто вы такой и зачем отнимаете мое время.

– Я пришел заменить того, кто заменял мистера Уилсона, – пришлось мне несколько туманно отозваться о Холмсе, ибо его псевдоним всё еще не промелькнул в разговоре.

– Заменить?! – Он воззрился на меня так, словно я произнес нечто невозможное. – Вы соображаете, что говорите?! По-вашему, здесь цирк?! Шапито?! Кто вы, черт вас дери?!

– Меня зовут мистер Уилсон, – неожиданно для себя выпалил я и, заметив, как мистер Росс угрожающе подымается, продолжил скороговоркой: – Я его брат! И он, Джабез, мой брат, и он попросил меня…

– Что значит попросил?! – Он подошел ко мне вплотную. – Что он себе позволяет, ваш брат?! Он что, думает, здесь шутки шутят?

– Ни в коем случае!

– Это «Британская энциклопедия»! Атрибут государственности. Четвертое место после короны, гимна и флага. Вы хоть понимаете, какая на него возложена ответственность?

– Безусловно. Не то слово.

– Раз попросил, другой попросил… Мы уже испытываем разочарование, что выбрали его. Сначала привел вместо себя непонятно кого. Теперь вот вы. Где тот, что был вчера? И почему ваш брат сразу не обратился к вам, а не к нему?

– Ну вы же видели, какого замечательного цвета был тот, вчера, – вздохнул я, пожав плечами и досадуя, что мистер Росс никак не подскажет мне вчерашнее имя Холмса. – Джабез буквально влюбился в его оттенок. Мои возможности гораздо скромнее.

– И где он?

– Видите ли, мистер Росс, – удачная импровизация о родственных узах, связывающих меня с Джабезом Уилсоном, пробудила во мне неведомый источник вдохновения, – совершенно случайно мне удалось вывести его на чистую воду. Когда я увидел, какого она цвета… в тазу…

– То есть как? – обмер мистер Росс.

– Вот именно! – воскликнул я. – Крашеный!

– Я вас умоляю, – прохрипел он. – Вы ничего не путаете? Вы точно про того, что вчера?

– Жулик! – добавил я, с наслаждением добивая сердце мистера Росса. – Он даже пальцы толком не отмыл.

Мистер Росс зашатался, и я вовремя подставил ему единственный стул, иначе он, вероятно, рухнул бы прямо на пол. С минуту он приходил в себя. Дыхание его участилось, и мне даже пришлось расстегнуть две верхние пуговицы его жилета. Наконец ему удалось взять себя в руки. Он встал и твердым голосом настоящего руководителя, которому не страшны никакие потрясения, заговорил:

– Ну что ж, мистер Уилсон, от лица покойного мистера Хопкинса и его душеприказчиков, а также от членов правления союза выражаю вам благодарность за эти сведения. Вы не представляете себе, какой удар был бы нанесен репутации нашего общества, если б всплыло, что мы подпустили к «Британской энциклопедии» ряженого. В связи с этим призываю вас хранить в тайне то, что вы только что мне сообщили.

– Непременно! – с жаром кивнул я всей верхней половиной тела. – А как насчет моего трудоустройства?

– Ну… – замялся он. – Конечно, между нами говоря, вы не слишком-то соответствуете нашим строгим требованиям…

– Но вы не можете не признать, что я рыжий, мистер Росс!

– Одно только слово, что рыжий, мистер Уилсон, а так, конечно, вы чересчур бледноваты. Вы не брюнет и не блондин, и, чтобы как-то обозвать вашу неопределенную наружность, приходится прибегнуть к такому преувеличению. С другой стороны, в качестве ответной любезности за вашу услугу… Постойте-ка, – вдруг уставился он на меня с подозрением. – Мы только потому и отпустили мистера Уилсона, что, кроме него, по его же словам, не на кого было возложить заботы по части его усопшего дядюшки. Если вы тоже мистер Уилсон, значит, его дядюшка приходится дядюшкой и вам. В таком случае почему вы, зная о том, какая ответственная работа поручена вашему брату, не взяли это бремя на себя? И почему до сих пор вы всё еще здесь, а не в Йорке?

– В этом нет ничего странного, – без малейшего волнения приступил я к разъяснениям, ощущая упоение от того, что всякая новая ложь дается мне легче и виртуознее предшествующей. – Наши отношения с покойным сложились так непримиримо, что он вычеркнул меня не только из завещания, но и из всей своей жизни, запретив появляться даже на похоронах. Я не посмел нарушить его волю. Джабез об этом прекрасно знал.

– Вот, значит, как. – Мистер Росс подошел к окну и, задумчиво глядя сквозь стекло, продолжил с тоской, как человек, у которого давно наболело на душе: – Эх, мистер Уилсон, знали бы вы, как трудно стало исполнять волю покойного мистера Хопкинса. Настоящих рыжих – таких, чтоб огонь! – почти не осталось. Либо такие вот разбавленные, как вы, либо откровенные мошенники, последнее отребье, вроде того, что вчера. А филиалов тьма. Мы расширяемся, и везде нужно соблюсти жесткие требования. Устраиваем конкурсы, просмотры, люди приходят сотнями, но что толку! Другое дело раньше.

– Раньше – да…

– Вы и представить себе не можете, какая была конкуренция! Таким ярким личностям приходилось отказывать! К концу дня аж рябило в глазах, будто на солнце насмотрелся… Да что там!

– Тяжелая, наверное, работа, – участливо вздохнул я, жалея, что по-прежнему повернутый к окну мистер Росс не видит, с какой болью в лице я сострадаю ему.

– Взять хоть вашего брата. У него же бесценный дар! Таких по миру единицы! Но это его отношение к делу… Вот так вот взять и уехать.

– Я потому и вызвался помочь, мистер Росс.

– Да поймите же, у нас постоянные проверки. Сваливаются как снег на голову, смотрят, кого мы подбираем на места. Ну как я вас такого им покажу?

Тут мне показалось, что он увидел что-то через окно. Во всяком случае, я заметил, что поза его изменилась – задумчивость сменилась возникшим интересом. Он явно что-то разглядывал, затем обернулся с каким-то новым выражением на лице и поспешно прошел к двери, бросив на ходу:

– Идемте.

В надежде, что меня почти приняли, я, стараясь и при движении поддерживать учтивый вид, проследовал за ним. Он вывел меня через коридор, затем мы спустились по лестнице, но на площадке первого этажа он вдруг остановился, спохватившись:

– Я не подумал. Офис не заперт, нехорошо. Там полно ценностей. Вернитесь и присмотрите. Я скоро.

Я кивнул и послушно пошел назад, недоуменно размышляя на ходу. Ценности? Бумага и чернила? Ну, разве что первый том далеко не первого атрибута государственности. И почему он сразу не запер офис? Вернувшись, я прошелся по комнате, чтобы лишний раз убедиться, как бедна ее обстановка. Затем подошел к окну. Мистер Росс с его шевелюрой был виден издалека. Говорю так, потому что он действительно был уже на приличном удалении, так как шел невероятно быстро, почти бежал. И не один, а с каким-то человеком. Они стремительно шагали прочь от нашего здания, но наконец остановились, оживленно что-то обсуждая. У собеседника мистера Росса не было примет, какие позволили бы узнать и запомнить его на таком расстоянии. Издали он представал обычным силуэтом. Я вспомнил, что Холмс перед своим отъездом на юг собирался некоторое время понаблюдать за домом с улицы, чтобы убедиться, что у меня всё гладко. На секунду у меня родилось предположение, что это именно он и что мистер Росс, узнав его, решил закатить ему скандал за вчерашнее мошенничество с шевелюрой. Но я тут же вспомнил, что утром Холмс облачился в мигом полюбившийся ему иссиня-черный парик. Тот самый, что я вчера-таки добыл для него, приведя мистера Шермана своим повторным появлением в состояние обостренного любопытства. Поэтому мистер Росс никак не мог узнать его. Если же Холмс по какой-то причине вдруг оказался бы без своей накладной маскировки (сегодняшнее утро выдалось ветреным), то тогда его узнал бы не только мистер Росс, но и я. С любого расстояния. Оттуда, где они сейчас стояли, в глаза мне бил бы не один сигнальный огонь, а два. Тогда кто же это? И если Холмс неподалеку, сумел ли он рассмотреть незнакомца?

Парочка простояла так минут десять. Мне уже порядком надоело без особой пользы пялиться на них, и я стал подумывать, как бы спуститься и попробовать незаметно подобраться к ним поближе, когда наконец они расстались. Человек удалился в ту же сторону, а мистер Росс двинулся назад. Пока он приближался к зданию, в голове моей появилась нехорошая мысль, что меня надули. У меня отменное зрение. Вряд ли мистер Росс имеет более зоркие глаза. Узнать столь неприметную личность издалека он не мог, значит, этот человек стоял значительно ближе и мистер Росс специально увел собеседника подальше, чтобы я не сумел его рассмотреть. И как ловко он это проделал! Если бы он вышел, оставив меня здесь, я бы подошел к окну и увидел то, что увидел он. Вывести меня на улицу означало бы то же самое: незнакомцу просто негде было спрятаться от моего зоркого и внимательного к малейшей мелочи взгляда. Хитрец мистер Росс нашел единственный выход, заставив меня бегать по лестнице и выиграв тем самым время.

– Прошу меня простить за ожидание. – Мистер Росс влетел в комнату, и, несмотря на то что его шустрые телодвижения создавали впечатление легкости и добродушия, я заметил, что лицо его как-то посуровело.

Тем не менее он принес хорошие новости.

– Мистер Уилсон, как вы знаете, до возвращения вашего брата осталось два дня. На этот срок мы, пожалуй, готовы рискнуть предоставить вам место, но не более. И учтите! Работы много. Если вы думаете, что такие деньги даются здесь чуть ли не даром, я вас разочарую. Мы выбиваемся из графика. Только-только приступили к букве «Б», а теперь, после вчерашнего, отставание только возрастет, потому что всё, что переписал тот негодяй, следует уничтожить и заново переписать уже незагрязненной дурными помыслами рукой. Ужасно, конечно, но ничего не поделаешь. Не теряйте времени, садитесь за стол.

Он показал мне, откуда требуется начать, и вышел. Я с усердием взялся за дело, но после первого часа, проведенного в бешеном темпе, почувствовал, как сильно с непривычки устала рука. Чтобы дать ей отдых, да и размяться заодно, я встал и прошелся по комнате. Затем подошел к шкафу и отворил стеклянную створку. Внутри на полке лежали стопки исписанной бумаги. Это были плоды работы, проделанной моими предшественниками. Холмс успел исписать десять листов. Мысленно я извинился перед ним за сегодняшнее, успокаивая себя тем, что иногда предательство напарника идет только на пользу делу и что иного способа втереться в доверие своего нового босса у меня не было. Я подумал не без гордости, что, если сумею выдержать взятый темп, достижение Холмса будет мною существенно превзойдено.

Но когда я увидел, что оставил после себя Джабез Уилсон, меня охватило глубочайшее недоумение. Конечно, я не забыл скептический отзыв Холмса насчет версии о зашифрованных текстах, но втайне надеялся, что сюрпризы в этой области еще возможны. Особенно после того, с какой похвалой отозвался о нашем клиенте мистер Росс. Талант, каких единицы, бесценный дар! Но сюрпризом оказалось только то, что Холмс высказался о способностях своего предшественника чересчур тактично. Если бы после мистера Уилсона взялась писать курица, ее бы непременно обвинили в чрезмерной куртуазности почерка, пошлом украшательстве, совершенно излишних вензелях и завитках. Я был вынужден попрощаться с версией, что так приглянулась мне. Недобитые якобиты явно отпадали, ибо помощь такого исполнителя их только добила бы окончательно. Нет. Здесь явно что-то другое, но что?

Пребывая в полной растерянности от таких находок, я вернулся за стол и продолжил писать. Скорость моя упала. И не только оттого, что рука, не отдохнув толком, быстро вновь заныла. В голову лезли всякие мысли. Ну и местечко! Точно, чокнутые. Но безобидные ли? Тишина действовала угнетающе. То ли под ее воздействием, то ли еще отчего, но в какой-то момент мне даже показалось, что за мной наблюдают. Нет, не показалось. Я точно ощущал чье-то присутствие за дверью, какую-то возню и скрип пола в коридоре. Возможно, за мной подглядывали в замочную скважину. Но зачем им это? Проверяют, как я себя веду? Мне стало неприятно от осознания, что я выставлен напоказ, словно в витрине магазина. А еще оттого, что лицом, позой и всем поведением помимо воли я вдруг принялся старательно выражать то усердие, с каким выполнял порученную работу. Будучи изначально искренним, теперь оно сделалось показным, и эта нарочитость, к которой я сам себя принудил, вызвала во мне острое ощущение самоунижения. С чувством, близким к отвращению, я отмечал в себе целую волну внешних признаков, провоцирующих моих тайных наблюдателей выдать себя переполняющим их восторгом. Мне уже представлялось недостаточным просто сидеть за столом, и я стелился над ним в самом смиренном склонении, высунув кончик языка из приоткрытого рта, как лучший ученик класса. Мое обращение с предметами сделалось преувеличенно осторожным, а с энциклопедией – даже заискивающе почтительным. Я понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать. Едва только мой взгляд возвращался к раскрытой на нужном месте великой книге, глаза сами собой наполнялись благоговейными слезами, и я принимался восхищенным шепотом перечитывать абзац о бакенбардах. Постепенно мое чувственное отношение перенеслось и на остальные принадлежности. Уверен, никто и никогда еще с такой любовью не окунал перо в чернильницу и не разглаживал так нежно и заботливо обыкновенную писчую бумагу. Да что там! Я кивал сам себе, удовлетворенно хмыкал, сладко улыбался, хлопал в ладоши – в общем, всячески демонстрировал, что не в силах сдержать распирающее меня наслаждение, знакомое лишь тем, кому посчастливилось обрести призвание всей жизни. Если вначале, запоминая очередной кусок текста, который предстояло переписать, я ограничивался тем, что бубнил его себе под нос, то теперь я его громко и торжественно декламировал, подчеркивая с выражением осознаваемой ответственности каждое слово.

Но ответом на все мои знаки по-прежнему была тишина. Некто за дверью так и не вышел ко мне, не счел нужным выразить признательность, хотя я сделал всё, чтобы растрогать его до глубины души. Бесчувственный, он продолжал всё так же бесстрастно разглядывать меня, и я, пристыженный этим холодным равнодушием исследователя лягушек, оставил наконец свои глупости.

По моей спине прошел холодок. Что ему нужно? Есть ли здесь, на этаже, еще люди? Не рыжие, а нормальные, потому что тех я начинал уже опасаться не на шутку. Вдруг я прошел совсем близко от разгадки и вот-вот пойму это, а они уже поняли, что я еще не… Не берусь судить о справедливости своих подозрений. Возможно, тому способствовал недостаток освещения. Погода портилась, и в комнате стало как-то мрачновато. Я зажег еще свечу и придвинул ее поближе к письму.

Ровно в час дверь распахнулась, и в комнату бодрой походкой вошел мистер Росс. Держа в правой руке какой-то сверток, он подошел к столу, взял в руки один из заполненных листков и молча пробежался глазами. Я ждал какой-нибудь реакции, в душе надеясь, что мистер Росс не сможет сдержать возгласа приятного удивления. Каждое понятие, слово на букву «Б» я прописывал красными чернилами, чтобы отделить от посвященного ему текста, кое-где применял подчеркивания и нарядные рамочки. Хоть такие приемы и отнимали время, зато выглядела моя работа просто восхитительно. Да не сочтут мои слова нескромными, но союз впервые заполучил работника, для которого приобщение к «Британской энциклопедии» стало настоящим праздником, о чем свидетельствовал сам его труд. Но мистер Росс, видимо, не разделял такого мнения. И вообще выглядел человеком, чьи мысли витают где-то вдалеке. Так ничего и не сказав, он взял другой лист, следующий. Наше молчание растянулось минуты на три, и я в который уже раз за этот диковинный день ощутил нереальность происходящего. Наконец он довольно небрежно бросил прочитанное на стол и отрывисто, по-деловому заговорил:

– Дело скверное. Нас торопят, дают понять, что мы не укладываемся в сроки. Придется поработать сверхурочно.

– Насколько?

– До шести. Вы согласны?

Я давно не утруждал так руку, и теперь она буквально отваливалась. Я разминал ее, тряс, прикладывал к холоду оконного стекла. Ничто не помогало, и с каждой минутой я всё жарче мечтал только об одном. Чтобы поскорее наступили долгожданные два часа пополудни. И теперь, когда осталось продержаться всего чуть-чуть, мне предлагают продлить мучения еще на столько же! Но делать нечего, я согласился, лишь поглядев на мистера Росса так, чтобы он угадал в моем взгляде вежливую заинтересованность в прибавке к жалованию за такие издержки. Однако мистер Росс держался отчужденно и смотрел куда-то в сторону.

– Вот и хорошо. Вы, вероятно, не захватили с собой обед?

Рассеянно проследив за моим кивком, будто ответ его не особенно интересовал, он положил на стол сверток и так же сухо продолжил:

– Я принес вам поесть. Копченая рыба, сэндвичи. Надеюсь, вы ничего не имеете против простой еды. Завтра захватите себе что-нибудь по вашему вкусу. – Он поднялся и запахнул свой плащ. – Ну-с, не буду вас задерживать. Перекусите – и за работу.

На Бейкер-стрит я вернулся невероятно измотанный и удрученный. Что это было сегодня? Если бы такое случилось со мной во сне, то я бы сказал, что более глупого, бессмысленного сновидения придумать невозможно. В самом бредовом кошмаре, вызванном лихорадкой, я ни за что не назвал бы мистера Уилсона своим братом, проснувшись при первом приближении такой возможности с криком и в холодном поту. Тогда почему реальность, более суровая и недоверчивая к чудесам, допустила в отношении меня этот идиотский абсурд? Немудрено, что даже Джабез Уилсон в первые дни недоумевал от своей роли, пока не привык, а точнее, пока не получил свой первый заработок. Но меня такой ответ не устраивал. Окончательно сбитый с толку, я уже собирался в грустном уединении проглотить свой ужин и рухнуть в постель, но миссис Хадсон с заговорщицким видом положила передо мною поступившую только что корреспонденцию.

Глава тринадцатая, в которой следствие получает подкрепление

Из записей инспектора Лестрейда

10 августа 1891 г.

Новость о том, что сотрудничество с полицией Сити складывается как-то вяло, суперинтендант Брукс воспринял стоически. В Ярде почти не осталось тех, кто мог бы припомнить случаи, когда попытки объединить усилия двух уважаемых фирм приносили больше пользы, чем вреда. Редкие и давние, они относились к тем временам, когда конкуренция между конторами еще не вытеснила взаимное уважение. Со временем отношения обострились настолько, что возросшую неприязнь уже невозможно было скрыть за дипломатичными комментариями, и газетчики, касаясь ее, не стеснялись в выражениях. Ухудшение взаимопонимания, усугубившиеся трения, ревность и недоверие, перевешивающие здравый смысл, – вот лишь самые сдержанные примеры из них, и, к сожалению, в данном случае мнение прессы не сильно отличалось от действительности.

Поэтому, зная о моей неуступчивости, суперинтендант воздержался от критики и придал мне в помощь инспектора Грегсона. С Тобиасом Грегсоном мы в некотором смысле приятели. Во всяком случае, каждую возможность поработать вместе оба принимаем с равным удовольствием. Тобби один из немногих в СиАйДи[1], кто отнесся к появлению «Скандала в Богемии» почти с восторгом. Он настолько несерьезно воспринимает Холмса, что его отношение к сыщику с Бейкер-стрит не отягчено ни презрением к непроходимому дилетантству, ни возмущением по поводу авантюризма наглого выскочки. Тобби отказывается видеть угрозу с такой незначительной стороны, и напрасно. Миф только рождается на наших глазах, и сейчас пока трудно угадать, до каких размеров он разрастется, но очевидно главное. Это действительно миф, а значит, ему сопутствуют классические признаки этого явления, и основной звучит так: в самое невероятное будет вериться тем охотнее, чем безумнее и нелепее это будет выглядеть. Тобби хохочет над рассказом и подсовывает всем журнал как лакомство, искренне восхищаясь изобретательностью А. К. Дойла, потому что наивно полагает, что шумиха удержится в рамках чисто литературного явления. Он уверен, что реальному Холмсу при всем желании не оправдать надежд обывателя. Мол, у него просто нет ресурсов хоть как-то соответствовать своему персонажу, а я в ответ замечаю, что этого и не нужно вовсе. Механизм запущен, и время покажет, кто из нас прав, но что-то подсказывает мне, что писака Дойл не собирается ограничиться единственной дрянной поделкой.

Так что, когда Грегсон предложил мне еще раз побеседовать с Холмсом, я не нашел, с одной стороны, для этого возражений, а с другой – и особого желания вновь посетить столь неприятное мне общество. Душка Грегсон умеет ладить со всеми, не прибегая к заискиванию или к фальшивому доброжелательству, и иногда мне кажется, что он допускает существование понятия «враг» слишком уж в принципе, наблюдая за воплощениями сего термина и обнаруживая их где-то за пределами собственного мира. В итоге Грегсон отправился на Бейкер-стрит в одиночку, а я провел утро понедельника в Попс-корт, 7, так как застать днем ранее владельца комнат, в одной из которых расположился офис «Союза рыжих», не удалось.

К середине дня в распоряжении следствия была следующая информация. Мистер Мэрриуэзер предоставил обещанный перечень лиц, уволенных из кобургского филиала за означенный период. В нем, помимо Патрика Вирджилла, оказалось еще три имени. Все с лондонскими адресами. Вирджилла и еще одного – некоего Сэмюэла Хиггинса – застать на месте не удалось. Остальные были опрошены и сфотографированы. Никого по предъявленным фотографиям Джабез Уилсон не опознал. По адресу Вирджилла полиция застала его мать и старшую сестру. Ничего насчет его вероятного местонахождения они сообщить не смогли, указав только, что отбившийся от рук сын и брат уже довольно давно проживает отдельно от них.

Офис номер 4 по адресу Попс-корт, 7, два месяца назад снял некто Уильям Моррис, который представился владельцу стряпчим. Адвокат Уилсона (находясь в больнице, процентщик не терял времени даром и обзавелся защитником) откопал то самое объявление в «Морнингкроникл» о конкурсе на вакансию, которое вышло на следующий день четвертого июня, и в свою очередь разместил собственное с просьбой откликнуться тех, кто принимал в нем участие. Несмотря на то что аренда помещения была оплачена до ноября, в офисе после пятницы никто не появлялся. Мистер Моррис не оставил о себе никакой информации. Осмотр офиса и опрос немногих очевидцев не дали ничего существенного. Сержант Пратт со свойственной ему скрупулезностью составил отчет об этом мероприятии, тщательность описания которого вкупе с невозмутимым тоном оставляют далеко позади самую блестящую иронию. Настолько, что я не могу не привести здесь наиболее показательный фрагмент из него:

«В комнате среди немногих предметов мебели (стол, стул, шкаф со стеклянными дверками) были найдены первый том „Британской энциклопедии“ с издевательским посвящением Скотленд-Ярду на внутренней стороне обложки и стопка исписанной бумаги, просмотр которой позволил установить, что статьи из упомянутого источника переписывались тремя почерками. Первым – крайне низкого качества, практически неразборчивым, – заполнена большая часть материалов, а именно почти весь раздел на букву „А“. Вторым – окончание раздела „А“ и начало раздела „Б“. Следует отметить, что все листы, заполненные этой рукой, перечеркнуты и смяты. Возможная причина – брак, хотя на первый взгляд в тексте явных ошибок нет. Третьим почерком заполнены листы, относящиеся к продолжению раздела „Б“. Среди перечисленных почерков ни один не совпадает с тем, которым написано упомянутое посвящение нашему департаменту с наилучшими пожеланиями успехов в дальнейших расследованиях, оставленное на обложке источника. Таким образом, вместе с ним получено четыре образца руки…»

В качестве вывода из всего перечисленного невозможно не признать, что все достижения понедельника смело можно было бы отнести к категории «топтание на месте». Если бы не Грегсон. Подвижка случилась во второй половине дня, когда Тобби вернулся с Бейкер-стрит. Мало сказать, что вернулся не с пустыми руками. Приходится признать, что он обскакал меня, доказав на деле, как пагубно сказывается предубеждение. Не в первый раз уже я даю маху именно с Холмсом. И всё от неприязни, которая мешает мне толком его воспринимать, и всякий раз это приводит к какому-нибудь упущению, что порождает во мне еще большее раздражение, закладывая камень в основу следующей ошибки. Одним словом, замкнутый круг, с чем я начинаю понемногу смиряться. Поэтому неважно, подсознательно ли или вполне осознанно, но, отпуская Грегсона на Бейкер-стрит, я ожидал чего-то подобного.

Следует отдать должное Тобби, он не побежал с новостями прямо к Бруксу, как это сделал бы жалкий карьерист Джонс (речь, видимо, идет об инспекторе Этелни Джонсе, который фигурирует в нескольких произведениях Конан Дойла, например в повести «Знак четырех». – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»), стремящийся использовать любую оплошность коллеги, дабы в глазах начальства выгодно оттенить ею свою готовность услужить в любую секунду. Он вообще не поехал на набережную Виктории. В числе наших общих с ним черт имеется и стремление поменьше бывать на глазах у начальства. Детектив, проводящий много времени в департаменте, рискует предстать или бездельником, или излишним теоретиком, распутывающим преступление, как Холмс, по большей части не выходя из кабинета. Так что офис «Союза рыжих» на это время сделался чем-то вроде нашего штаба. К чести Пратта, он не дошел до пересчета папирос в обнаруженной в шкафу коробке, ограничившись определением «начатая», и мы взялись обсуждать добытые Грегсоном сведения, проявив к понятию «corpus delicti» несколько вольное отношение.

Холмс повторил ему то же, что и мне, но Тобби показалось подозрительным то, что после первого же дня, проведенного в Попс-корт, Холмс был вынужден перепоручить дело доктору Уотсону, так как получил новый заказ. То есть заказ поступил вечером во вторник, а уже в среду утром, когда доктор сменил Холмса и тем самым оставил наблюдение за домом Уилсона, на займодавца было совершено нападение. Грегсон из-за близости по времени связал одно с другим и сделал из этого вывод, который напрашивался своей простотой и естественностью: заказ поступил неспроста.

– Тогда-то я и подумал, а не отвлекли ли таким способом Холмса? – заключил Тобби, затягиваясь папиросой. – Поманили выгодной работой, чтобы он оставил дело Уилсона.

– Логично, – признал я. – Но для этого они должны были догадаться или выведать, что Уилсон подсунул им сыщика.

– Первым делом я убедился, что во вторник, отработав положенное в офисе союза, Холмс прямиком вернулся к себе на Бейкер-стрит.

– То есть проследить за ним было проще простого.

– Именно. Этот странный заказчик заявился через несколько часов. С историей про неверную жену. О качестве истории разговор отдельный.

– И ты это вытянул из него? – изумился я, прекрасно зная о манере Холмса пресекать любые расспросы отсылками к конфиденциальности. – Заказчик – святая святых!

– Черта с два! – рассмеялся Тобби. – Поначалу он словно воды в рот набрал. Чувствую, нервничает. Догадался, видимо, и сам, что его надули, а признавать не хочет. Помогла его хозяйка, довольно милая старушка.

– Миссис Хадсон? – снова удивился я, вспомнив, как был обставлен мой вчерашний визит на Бейкер-стрит. Вот от кого, как мне казалось, меньше всего следовало ожидать помощи. – Каким же образом?

– Я к ней. Говорю, так и так. Во вторник вечером в ваш дом приходил некто, возможно имеющий отношение к серьезному преступлению. Прошу вас оказать содействие в поимке и так далее… В общем, она описала его.

– И что?

– Произошла интересная штука. Посетитель на ее предложение принять от него шляпу отказался вообще снимать ее с головы. Так и прошел в гостиную. Но перед тем еще в прихожей зацепился головой за вешалку, и шляпа слетела. Он поймал ее и быстро напялил назад, но миссис Хадсон успела рассмотреть кое-что любопытное. – Тобби комично свел глаза к переносице. – На лбу. Улавливаешь?

– Да ну! – У меня перехватило дух. – Неужели Клей?!

– Нам повезло, Фокси, что у него такая запоминающаяся отметина. Он бы, наверное, отдал половину своего золота, только чтобы избавиться от нее.

Фокси – это мое прозвище в Ярде. Хотелось бы думать, что таким образом коллеги оценили мои охотничьи качества, однако всё гораздо прозаичнее. Когда-то у меня был фокстерьер. Собаки давно уже нет, а прозвище пристало навечно. Но сегодня хватку норного душителя проявил Грегсон. Заполучив такое, он вцепился в Холмса уже по-настоящему. В его доме побывал закоренелый преступник – убийца, фальшивомонетчик и грабитель. Заказ – фикция, и соображения конфиденциальности клиента отныне не принимаются. Если Холмс намерен и дальше покрывать его, ему тут же будут предъявлены обвинения в соучастии в преступлении. Оглушенный этим открытием сыщик-любитель, втайне уже подозревавший что-то подобное, не нашел сил сопротивляться напору Грегсона и признался во всем.

– На сей раз Клей назвался Эллиотом, – рассказывал Тобби. – И представил душещипательную исповедь рогоносца. Холмс из мужской солидарности проникся сочувствием к обманутому мужу, не догадываясь, что рога в некотором роде наставляют ему. Самое смешное, что Клей надул его и с оплатой: Холмс отработал в долг, позарившись на размер обещанного гонорара. В итоге заказчик так и не объявился, а слежка за его женой завершилась конфузом. Немудрено, что Холмс ощущает себя полным идиотом. Мне тоже было бы трудно признаться в таком. Но каково качество подделки! Придумано блестяще. Оцени, Фокси, и возрадуйся, что не оказался на его месте, а то кто знает…

Вкратце злоключения Холмса выглядели следующим образом. Добравшись до места, первым делом он навел справки и установил, что порученная ему женщина – настоящая миссис Эллиот. И у нее действительно есть муж, который в данный момент в отъезде. Всё сходилось, оставалось только дождаться появления любовника, установить его личность посредством слежки и отчитаться о проделанной работе. С этими ожиданиями он и проторчал там все дни со среды до субботы и так и не почуял подвоха. Обман раскрылся, только когда заявился настоящий мистер Эллиот, остроумно подсунутый Холмсу в качестве любовника. Этот мистер Эллиот ничем не напоминал того мистера Эллиота, что поручил следить за миссис Эллиот. Более того, этот мистер Эллиот не видел в таком поручении никакой нужды. Поскольку Холмс попытался заполучить данного Эллиота в качестве улики для своего Эллиота, у них случилась перепалка, но недолгая. Окончательную ясность по поводу подлинности Эллиота внес объект наблюдения, то есть сама миссис Эллиот, с которой поначалу случилось что-то близкое к истерике. Понятное дело, кому понравится, когда за тобой следят! В общем, Холмсу пришлось убраться ни с чем.

– Лихо, – произнес я, действительно впечатленный. – В самом деле. Однако это и странно, ты не находишь? Как быстро они не только проведали, чем занимается Холмс, но и успели сообразить для него наживку. Во вторник довели его от офиса до дома и всего через пару часов подсунули заказ. Маловато времени на такое.

– Думаю, они всё разузнали днем раньше, – ответил Тобби. – К Холмсу их привел Уилсон. В понедельник он договорился о замене и пришел сообщить об этом Холмсу, а они проследовали за ним.

– Возможно. Так правдоподобнее. Но всё равно с семейной парой что-то не так. Наши молодцы должны были знать про то, что Эллиота не будет несколько дней и что этим можно так удачно воспользоваться.

– Значит, напрашивается единственный вывод, не так ли?

– Напрашивается. Но сперва прикинем еще раз, как всё было. Когда в понедельник Уилсон попросил трехдневный отпуск, они насторожились и в тот же день, сев ему на хвост, прошли до квартиры Холмса. Утром во вторник Сполдинг, он же Клей, проследил за хозяином и выяснил, что тот втайне отсиживается у себя. Возможно, ему помогла в этом Салли Бэнкс. Ее роль пока нам не ясна. В это же время к Россу в Попс-корт пожаловал уже известный им Холмс, и у них не осталось сомнений, что Уилсон не только водит их за нос, но, что гораздо хуже, нанял сыщика и тот так ретив, что не поленился вымазать голову в жуткий цвет и сделаться писарем, только чтобы раскрыть их замысел. Кроме того, их тревожило, что из-за Уилсона они утратили доступ к своему детищу. Подкоп почти готов, работы оставалось на несколько дней. Но тот продолжал торчать у себя и не сегодня завтра мог обнаружить лаз в подвале. Естественно, они не могли позволить ему сорвать дело на тысячи фунтов…

– Наполеондоров!

– …так что «заказ Эллиота» – это попытка не только удалить Холмса, но и вынудить Уилсона вернуться в офис, чтобы они могли продолжить рыть. Идея, полагаю, принадлежала Россу…

– Почему?

– Всё тот же игривый стиль. Но передавать заказ отправился Клей, потому что с того дня Росса Холмс уже знал в лицо. Думаю, это было последнее предупреждение не шутить с ними. Но слишком завуалированное для глупцов. Они не учли, что у Холмса есть верный помощник – доктор Уотсон, поэтому ничего не добились. Вместо Холмса посвятить всего себя энциклопедии вызвался доктор, а Уилсон и в среду остался дома. Это их взбесило, да и риск с каждым днем возрастал. Не найдя другого выхода, они напали на него и связали. Всё разом устроилось: Холмс следил за женой Эллиота, доктор просвещался и вырабатывал технику переписи, а наши ловкачи доделывали начатое. Они еще и выиграли. Начиная со среды их темп вырос, так как теперь они могли работать не четыре часа в день, а круглые сутки, подменяя друг друга. Вроде всё сходится. И нам достается семейная пара – скорее всего, сам страховой агент.

– Безусловно, – согласился Грегсон. – Эллиоты кому-то из них знакомы. Если ты угадал и идея подсунуть их Холмсу принадлежит Россу, логично предположить, что именно он и бывал у них, знает адрес и в курсе отлучек мужа.

– Не сомневаюсь, это почерк Росса, – усмехнулся я. – Проделано остроумно и не без хулиганства. Клей не таков, он слишком серьезен и осторожен для такой истории. А раз так, у нас есть шанс через Эллиотов выйти на шайку.

Моя логика заключалась в том, что преступники являлись противоположностями во всех отношениях. Клей – давно орудующий профессионал. Все его связи глубоко упрятаны в той же воровской среде, которой он принадлежит, и заниматься ими – пустое дело. Даже отыскав с великим трудом такую ниточку, наивно было бы надеяться, что она не оборвется при малейшей попытке за нее потянуть. Напарник же его представлялся мне человеком, относительно недавно вступившим на путь мошенничества. Мир добропорядочных обывателей должен был еще сохранить в себе следы пребывания паршивой овцы, только-только отбившейся от стада. Наши шансы зависели от того, сумеем ли мы найти их. Эллиоты вполне могли оказаться таким шансом.

Глава четырнадцатая, в которой показано, как предчувствия притягивают горе

Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 8 августа 1891 г.

Это было письмо от Холмса.

«Ватсон, с почином! Надеюсь, сегодня всё прошло хорошо и вам удалось произвести на мистера Росса должное впечатление. Хочу напомнить вам, что завтра четверг и это последний, третий день отпуска нашего клиента. Думаю, вы и сами понимаете, какова для нас цена этого дня. Всё в ваших руках, поскольку я вынужден задержаться здесь, на юге, из-за дела Эллиота. В связи с этим у меня к вам следующие поручения. Завтра на адрес Попс-корт, 7, офис 4 придет телеграмма от Джабеза Уилсона, в которой он поведает об изменившихся обстоятельствах и принесет свои извинения Данкану Россу за то, что вынужден задержаться дольше, чем обещал. Так как Росс в офис наведывается нечасто, ваша задача – не прозевать почтальона, забрать телеграмму и вручить ее Россу в конце рабочего дня. Тому не останется выбора, кроме как продлить с вами трудовой договор. Но этого мало. Естественно, Уилсон ничего не знает о своих злоключениях, ибо эту телеграмму от его лица составил я (поясняю специально для авторов детективных рассказов), поэтому в пятницу он как ни в чем не бывало явится туда же, куда и вы, – в офис „Союза рыжих“. Чтобы исключить такую неловкость, а также с целью упредить опасность, что владелец кассы красноречием превзойдет вас и переубедит свое руководство, завтра вы должны не только добиться от мистера Росса согласия на вашу дальнейшую деятельность на постоянной основе, но и вечером побывать у Уилсона и предупредить его, что дело осложнилось и что его возвращение в союз откладывается на неопределенное время. Разумеется, он будет в ярости. Делайте что хотите, запугайте кровавыми ужасами, открывшимися в стенах союза за эти дни, прибегните к хитрости, намекните, что у его работодателя нечисто дело с налогообложением, – в общем, дерзайте, но Уилсон должен остаться у себя. Секретность уже не особо важна, так что изображать отъезд ему не обязательно. Похоже, ничего криминального за этим странным сообществом не скрыто. Если хочет, может вернуть Сполдинга и заняться делами своей кассы, только пусть не путается у нас под ногами. Запомните, это на вашей совести. Далее. Вы должны не только избавиться от конкурента, но и убедить мистера Росса, что вы именно тот, кто им необходим, и что в повторном конкурсе на эту вакансию нет нужды. Я рассчитываю на вас. Догадываюсь, что и вам интересно, как обстоят дела у меня. Отчитываюсь: всё нормально. Миссис Эллиот пока не разоблачена, но я над этим работаю не покладая рук».

Бодрый тон письма почему-то не передался мне, хотя обычно я легко и с удовольствием заражаюсь оптимизмом моего друга. Поразмыслив, я понял, что всё дело в непомерной нагрузке. Легко сказать «загляните-ка между прочим вечерком к Уилсону», – когда тебе невдомек, в какой переплет угодил твой друг. Тот самый, которому придется, наверное, уже ближе к ночи потащиться на Сакс-Кобург-сквер, потому что перед тем мистер Росс опять возьмется нудить о сроках и я вновь буду вынужден согласиться на сверхурочную работу.

Но я потерял бы право считаться верным другом Холмса, если б позволил себе поддаться минутному малодушию. В четверг утром, хорошенько отдохнув за ночь и бодро шагая по Флит-стрит, я уже не узнавал в себе вчерашнего унылого меланхолика. Мистер Росс нетерпеливо барабанил пальцами по столу, хотя я явился вовремя, и покинул офис, едва я только уселся за свое место. Рука освоилась, учтя вчерашний опыт, я уже не гнал себя, и в целом день прошел без происшествий. Даже слишком, потому что единственно важное и такое нужное происшествие по каким-то причинам всё никак не случалось. Время подошло к двум, и я уже был рад дополнительным часам работы, потому что почтальона по-прежнему не было. Если мистер Росс вернется вперед него и объявит, что я свободен, трудно будет задержать его утверждением, что у меня нюх на почтовые извещения и что он подсказывает мне скорое прибытие телеграммы. Однако что-то подобное придумать стоило, потому что мистер Росс наконец пришел, а его корреспонденция так и не поступила. Мое бодрое заявление о том, что сегодня такой замечательный настрой и хочется всласть поработать, он воспринял с удивлением, но возражать не стал. Я проработал до четырех, потом выпросил себе еще два часа работы, затем еще час. Потом еще с полчасика, извиняясь, что не хочется бросать недописанной увлекательнейшую статью о барбарисе, и, наконец, в отчаянии вымолил последнюю четверть часа, которую мистер Росс простоял возле стола, приговаривая, что хватит уже, похлопывая меня по плечу и норовя вырвать бумагу из-под пера.

Но всё тщетно! Телеграмму так и не доставили. Осознав, что добиваться места придется без обещанной Холмсом помощи, я стал прикидывать, какими словами поубедительнее вывалять брата Джабеза в грязи, чтобы при этом такое мое проявление родственных чувств не выглядело слишком экзотично.

Мистер Росс смотрел на меня с тем видом, что так хорошо подходит для подведения итогов. Иногда они выражаются в увольнении работника, которому так и не удалось прижиться в коллективе, состоящем из одного работодателя.

– Итак, мистер Уилсон. Поздравляю, вы с честью отработали свои два дня. Признаюсь, от моих глаз не укрылось ваше редкое по нынешним временам неподдельное старание, и если я не выказал вам свое одобрение сразу же, то, поверьте, я был вынужден сдержать себя по единственной причине, а именно из опасений, что похвала скажется пагубно на вашем отношении к делу и вы возомните о себе черт знает что. Теперь-то, узнав вас получше, я понимаю, что моя настороженность в ваш адрес была излишней. Вы чрезвычайно ответственный работник, осмелюсь вам заявить, и единственным слабым местом в вашей блестящей трудовой характеристике по-прежнему остается невзрачный волосяной покров на голове. Жаль, что природа в этом смысле позволила себе перевести дух и обделила вас соответствующими талантами, столь необходимыми, по субъективному мнению покойного мистера Хопкинса. Но ничего не поделаешь, его волю мы обязаны исполнять беспрекословно, хотя от себя замечу, что был рад иметь с вами дело. Завтра должен заступить ваш брат. К сожалению, жалованье ваше я не захватил, но передам его с мистером Уилсоном. Думаю, вы не против, коль стольким обязаны ему. Надеюсь, он не присвоит его себе в счет расходов по погребению вашего дядюшки. Впрочем, это ваши семейные дела.

Он замолчал так, будто оборвал себя на чем-то. И посмотрел с едва заметным лукавством в глазах, но тогда я не обратил на это внимания, потому что его слова подсказали мне последнюю зацепку. Иного способа потянуть время я не видел.

– Что-то мне нехорошо, мистер Росс.

– Вам дурно? – встревожился он. – Может, воды?

– На душе, я хотел сказать.

– То есть как?

– Мой брат… Я чувствую, что с ним что-то случилось. Что-то нехорошее.

– Будет вам, – улыбнулся он, успокоившись. – Пустяки.

– Вы так думаете, потому что у вас нет брата, мистер Росс. А я вам говорю, у нас с Джабезом очень чуткая внутренняя связь. И расстояние ей не преграда. Я всегда знаю, если с ним стряслась беда.

– Очень интересно, – подхватил мистер Росс, действительно заинтересовавшись. – И какая же, по-вашему?

– Точно не скажу, но такая, что вы запросто можете остаться назавтра без работника. И что тогда вы будете делать? Может, мне зайти сюда завтра утром на всякий случай?

– Я что-то не пойму, – прищурился мистер Росс. – Вы переживаете за брата или за это место?

Ответить я не успел, потому что в дверь постучали. Спасен! Почтальон, ленивая каналья, все-таки поспел.

– От Джабеза Уилсона! – воскликнул потрясенный мистер Росс. – Неужели вы угадали?!

– Я же говорил вам, что с ним стряслась беда! – подхватил я, невольно потирая руки, но мистер Росс, занятый распечатыванием телеграммы, по счастью, не обратил внимания на мое прорвавшееся ликование.

Сердце мое пело и танцевало под аккомпанемент собственной песни, подпрыгивая в конце каждого куплета. Теперь-то договориться особого труда не составит. И даже лучше, что сегодня меня отпустят пораньше. Будет время заняться упрямым Уилсоном.

– «Глубокоуважаемый мистер Росс! – взялся читать вслух мой удивительный руководитель. – С разрывающим сердце прискорбием сообщаю, что вынужден просить вас об отсрочке своего возвращения в ряды „Союза рыжих“. Похороны моего драгоценного дядюшки самым непредсказуемым образом переросли в новое необратимое горе. Дело в том, что его смерть так потрясла моего горячо любимого брата Уилфреда…» – Мистер Росс поднял на меня глаза. – Это он о вас?

– Да, – кивнул я, изумляясь, как Холмсу стало известно о моем приобщении к роду Уилсонов, и одновременно благодаря судьбу, что я ни разу не дал мистеру Россу повода усомниться в том, что меня зовут именно Уилфред.

– «…что чуткая душа его не выдержала такого удара, – продолжил чтение мистер Росс. – Он скончался сегодня у меня на руках здесь, в Йорке. И теперь я вынужден взять на себя заботы и по его погребению тоже, ибо у бедного моего брата никого…»

Мистер Росс не дочитал до конца и уставился на меня.

– Как это понимать, мистер Уилсон? Выходит, вы всё верно почувствовали, но слегка перепутали ощущение? Что-то нехорошее случилось с вами, а не с вашим братом. Вы умерли, но не знали о своей смерти, пока он об этом не сообщил.

– Это какое-то дичайшее недоразумение, – пролепетал я. – Вы же видите. Вот я, перед вами. Жив-здоров.

– А кто подтвердит, что вы – Уилфред Уилсон?

– С какой стати мне вас обманывать?

– Не знаю. Всё это по меньшей мере странно, если не сказать больше. – В его взгляде просматривалось неодобрение всему, что происходило в нашей семье. Похоже, мы, Уилсоны, со своими напастями его порядком утомили.

– Замечу, мистер Росс, что точно так же некому подтвердить, что эту телеграмму отправил мой брат. Может, он попал в беду? Если его удерживают и шлют…

– Телеграммы о вашей смерти?

Я не нашелся, что ответить, и на несколько секунд воцарилась тягостная тишина.

– Всё это в высшей степени… – прервал молчание мистер Росс, рассматривая меня колючими глазами и подыскивая подходящее определение.

– Как быть насчет завтра? – спросил я, просто чтобы хоть что-то сказать, так как следующей паузы, как мне казалось, моя психика не выдержит. – Мне приходить, если Джаби не появится?

– Джаби? – удивился он. – Ах да! Ваш брат. Вижу, вам небезразлично, что будет завтра.

– Я не могу бросить энциклопедию на произвол судьбы. Вы сами донесли до меня, как это важно.

– А брата? – усмехнулся он. – Вы только что предположили, что он попал в беду. Так не хотите ли прокатиться в Йорк, чтобы мы подыскали уже третью замену на этой неделе?

Мы помолчали. Затем он встал и взял шляпу.

– Ладно, поступим так. Приходите. Если мистер Уилсон так и не объявится, продолжите работать.

Оглушенный стыдом, чувствуя, как горят уши, и от души надеясь, что блеклый свет за окном хоть немного скрадывает их окрас, я, кое-как попрощавшись, поспешно ретировался. Шок был таким сильным, что весь путь до Сакс-Кобург-сквер я проделал пешком, беспрестанно бормоча себе под нос крепкие словечки по поводу так не вовремя свалившейся на ровном месте собственной кончины – глупейшей и катастрофической в равной степени. Отныне наше дело под угрозой. Сначала я разоблачил Холмса, лишив наше предприятие шанса на обратную замену, если у меня вдруг не заладится. А теперь еще и это! Никто не мог предугадать, что я назовусь братом Джабеза Уилсона. Даже я сам, пока эту ересь не исторгли, к моему изумлению, собственные уста. Тем более такой находчивости от меня не ожидал Холмс. Вместо этого он проявил свою, ухватившись за ту же самую идею. Вероятнее всего, она передалась ему от меня, без уточнения, правда, что уже занята и повторному использованию не подлежит. Передалась по той самой внутренней связи, в наличии которой, пусть и с другим человеком, я пытался убедить недоверчивого мистера Росса. Ирония ситуации состояла в том, что тот, так ничего и не поняв, получил доказательство моей правоты, когда подловил наш тандем на невольном плагиате. И хотя заимствование позволил себе Холмс, неприятности, связанные с неуважением к авторскому праву, в полной мере выпали на мою долю. Теперь, чтобы если не спасти дело в целом, то хотя бы восстановить свой боевой дух, я обязан был в совершенстве исполнить другое поручение Холмса – надежно склонить Джабеза Уилсона к выводу, что между ним и «Британской энциклопедией» зияет слишком большая пропасть, чтобы ему было позволено еще хоть раз появиться вблизи Попс-корт. Положение не безнадежно. Если я добьюсь своего и заставлю Уилсона уступить, Данкану Россу придется смириться.

Такой вывод укрепил меня, и на Сакс-Кобург-сквер через час вступил совершенно иной человек: собранный, зоркий и готовый к любым испытаниям. Было уже довольно поздно. На мое счастье, в августе даже в это время еще не слишком темно. Ловкими, как у кошки, движениями я пересек площадь, только раз споткнувшись и опрокинув невесть откуда подвернувшееся пустое ведро и еще раз запутавшись в натянутой между кустами веревке, на которой сушилось белье.

На звонок никто не откликнулся. Я отошел от двери, на которой всё так же висело объявление, и поглядел на окна кассы, затем вверх, где располагались жилые комнаты. Снова позвонил, громко постучал. Ответное молчание дома показалось каким-то настороженным, и я незаметно для себя воспоминаниями переместился в детство, когда такие вот неотзывающиеся дома казались затаившимися чудовищами, а окна – их глазами, глубокими и сумрачными. Спали эти глазища или наблюдали за мной?

Сакс-Кобург-сквер, сонная и в светлое время суток, теперь погрузилась в мертвую тишину. Как странно. Ведь Сити совсем рядом, рукой подать, однако этот уголок не только сам хранил молчание, но и отказывался впускать к себе звуки суетливого соседа, так что бойкая оживленность деловой части доносилась сюда едва слышимым неясным шумом. Так выжидает, затаив дыхание, западня. Мне стало не по себе, и я невольно начал нервно озираться. Затем случайно бросил взгляд на объявление. Что такое? Присмотревшись, я понял, что в нем появились изменения. Джабез Уилсон передумал и решил открыть кассу не восьмого, а теперь уже двенадцатого числа. Ну и дела! Означало ли это, что и в союзе он до этого срока не появится? Вовсе не обязательно, рассудил я, вспомнив, что делами кассы в отсутствие Уилсона заведовал его помощник. Возможно, Сполдинг предупредил своего хозяина о задержке. И всё же странно.

С забившимся от нехорошего предчувствия сердцем я задрал голову, и, как только мой взгляд перенесся на окна второго этажа, в одном из них дернулась занавеска. Я пригляделся. Теперь она, безупречно растянутая, полностью закрывала окно. Но я готов был поклясться, что за секунду до этого ее даже не одернули. Меня против воли пробрала легкая дрожь. Я понял: ее отпустили, шарахнувшись от моего движения головой вверх, и она заняла привычное положение. Отпустили, так как до этого, отодвинув, в щелочку исподтишка рассматривали меня через стекло. Я снова беспокойно огляделся. Вокруг по-прежнему не было ни души. Я отступил еще немного – так, на всякий случай. «Что за черт?! Возьми себя в руки!»

По счастью, неподалеку хлопнула какая-то дверь. Послышались шаги – такие приятные, родные, беспечные! Расслабленное шлепанье вразвалочку. Кто-то вовсе не крадучись и без угрозы прошел мимо и так же равнодушно потопал дальше. Мяуканье кошки подоспело вслед, и тут же на помощь моему немного заробевшему духу где-то, также поблизости, отворилось окно, и кошке в энергичных выражениях предложили убраться. Местечко неожиданно ожило. Чего я так разнервничался? Несомненно, это Уилсон. Он там один, больше некому. Удалив Сполдинга, он прилежно выполняет наши условия – создает видимость покинутого на время жилища. Как же еще должен выглядеть пустой дом? Именно так, немного таинственно и недружелюбно. Остальное дополнили моя фантазия и эта гнетущая тишина. А не открывает он, потому что, как и мы, опасается, что злоумышленники вздумают за ним следить. Сумерки уже довольно густые, и меня он попросту не узнал. Может, покричать? Я уже открыл было рот и сложил ладони рупором, как вдруг следующая мысль остановила меня. А вдруг за домом и правда следят? Я его выманю и тем самым выдам весь наш хитроумный план. «Брось», – тут же одернул я себя, Холмс установил, что в союзе собрались безобидные чудаки, и не более. Да и сам я убедился, что с мистером Россом вполне можно ладить. Скорее наоборот, это я доставляю ему затруднения.

Наконец я решился подать голос. Сначала совсем легонько. Не громче той кошки. Затем, приободренный, что бранчливое окно не отворилось, позвал громче. А после кричал во весь голос, стучал в окна первого этажа и дважды обошел дом. Мистер Уилсон так и не откликнулся.

Глава пятнадцатая. Примерный муж, идеальная жена

Из записей инспектора Лестрейда

10 августа 1891 г.

Я требую, чтобы меня оставили в покое!

– Прошу вас успокоиться, мистер Эллиот.

– Легко сказать! Будешь спокойным, когда выслеживают твою жену! Причем в твое отсутствие. А теперь еще и полиция. Замечательно! Поверите ли, меня прямо разрывает от хладнокровия.

Мы так и не перешли к цели визита, хотя разговор тянется уже минут десять. Впрочем, «тянется» – не очень подходящее слово. От него создается впечатление чего-то вялого и скучного. В нашем случае совсем наоборот. Продвижения нет, зато эмоций пруд пруди. Джорджа Эллиота постоянно приходится увещевать. Супруги сидят слишком близко друг к другу, словно держат оборону. Опять же по воле главы семейства, это он так расставил стулья. Самому ему усидеть на месте трудно. Раз за разом он вскакивает, делает взбалмошный круг по комнате и, подойдя к жене, наклоняется, чтобы взять за руку. Вивиан Эллиот – примерная жена. Она позволяет делать с ее рукой всё что заблагорассудится – подносить к губам, горячо трясти, – зная, что эти выражения поддержки нужны больше ему самому. Что бы он ни делал – гневно выговаривал нам или теребил ее пальцы, с тревогой заглядывая ей в глаза, – у всего этого одна цель: уберечь ее от переживаний. Пусть Вивиан не сомневается – он здесь, с нею рядом, значит, ничего страшного не случится. Он не позволит, хоть бы и Скотленд-Ярду. Одним словом, никому. Молчанием она как бы отвечает ему: ничего, дорогой, я и не беспокоюсь, разве только за тебя, ведь ты так нервничаешь. Ее не смущает и то, что его ободряющие жесты выглядят комично, особенно на фоне ее самообладания, – главное, он сам верит в то, что так пылко произносит. Согласие – не в нем ли секрет семейного счастья?

Вообще, на миссис Эллиот смотреть приятнее. Она держится спокойно, сидит прямо, хотя и ее лицо не назовешь невозмутимым. Нигде не любят полицию, тем более у нас в Англии, где такая обостренная неприязнь питается еще и глубинными страхами к малейшему посягательству на права личности. Особенно это заметно коллегам с континента, например из Сюртэ, чьи представители не так давно посетили набережную Виктории с очередной демонстрацией достоинств бертильонажа. Они пришли в ужас от наших условий, искренне недоумевая, как можно охранять закон, будучи связанным им же по рукам и ногам.

– Мистер Эллиот, мы уже битый час впустую сотрясаем воздух.

– А я вас, господа, и не удерживаю. Тем более что я уже имел удовольствие общения с этим… как его…

– То было частное лицо, и вы имели полное право спустить его с лестницы.

– Почти что так и сделал, – вздернулся он, задрав подбородок. – Не правда ли, Вивиан?

– Теперь вы имеете дело с полицией.

– Но я же ничего не совершил. Какие у вас причины не верить мне?

– Скажите, как долго вы отсутствовали?

– Почему вас это интересует? И обязан ли я отвечать? Только потому, что вам этого хочется…

– С понедельника, – неожиданно подала голос миссис Эллиот.

Догадываясь, что ее негромкое вмешательство потонуло в громогласных протестах разошедшегося супруга, она кашлянула и прибавила отчетливее:

– Я хочу сказать, что мой муж уехал в понедельник, а вернулся в субботу.

Дальше пошло гораздо легче. Молчание жены распетушившийся Эллиот принимал за одобрение. Первой же фразой та выказала свое отношение к его мальчишеству, и он мигом растерял свой боевой задор. Кроме того, стало ясно, что, заговорив, Вивиан Эллиот не подверглась ничему угрожающему.

– С чем это связано?

– С моей работой. А в чем, собственно, меня подозревают?

– Кем вы служите?

– Страховщиком. Я, если хотите, страховой агент.

– «Си Эс банк», не так ли?

– Если вы и сами всё знаете, зачем тогда…

– У вас постоянно разъездная работа?

– Да. А теперь меня еще и перевели в северный филиал.

– Недельные отлучки в порядке вещей?

– Регулярно. Точнее, через одну. Неделю я в Ньюкасле, следующую – в разъездах поближе, но хотя бы успеваю к вечеру вернуться домой.

– Значит, прошлую провели в Ньюкасле?

– Я, кажется, ясно выразился.

– Вас устраивает такой график?

– Ненавижу его. Завтра же потребую прибавки к жалованию. Как вам моя идея?

– Назовите тех, с кем поддерживаете достаточно тесные отношения. Кто знает о ваших разъездах.

– Вы так и не сказали мне, к чему эти расспросы.

– Послушайте, Эллиот…

– Мистер Эллиот. Некоторая доля учтивости, инспектор, вам бы не помешала.

– Совершено серьезное преступление. Есть основания полагать, что виновный входит в круг ваших знакомых. Ваше отсутствие здесь использовано неспроста, понимаете?

– Использовано?! – ужаснулся он и перевел взгляд на жену. – Вы что же, подозреваете Вивиан?!

– Ваша жена совершенно точно ни при чем. Ну же, соберитесь, Эллиот!

На сей раз он не стал придираться к огрехам в обращении и, подумав, назвал несколько имен, все незнакомые. Грегсон записал их в блокнот.

– Неужели Патрик Вирджилл вам неизвестен?

– Вирджилл? – удивился он. – Ах, этот! Я думал, инспектор, вас интересуют те, с кем я работаю в настоящее время. Вирджилл уже несколько месяцев как уволился.

– Но вы поддерживаете с ним связь?

– Скорее он поддерживает. Бывает, заходит, – пожал он плечами. – Время от времени. Я, как видите, человек занятой. А Патрик всё никак не вырастет из детства. Балагур, весельчак… Насколько мне известно, он до сих пор без места. Я имею в виду достойную работу, само собой.

Я прошу его описать Вирджилла как можно подробнее, подразумевая характер. Не сразу поняв и уничижительно пройдясь по «коротышке», Джордж Эллиот затем берется также предосудительно разбирать по косточкам сущность Вирджилла, но его упорное, с душком чего-то личного предубеждение выдает себя в столь ужасающих ходульных штампах, что меня охватывает изумление. Чуть ли не впервые мне попался субъект, возбуждающийся от произнесения самых унылых банальностей. Пусть его не судят строго, в конце концов он не полицейский, но… В общем, страховой агент не слишком высокого мнения о своем знакомом, да поймут его правильно. Всё это простительно в определенном возрасте, так сказать, а когда уже давно пора стать серьезным, обзавестись семьей, возложить на себя ответственность… Все эти шуточки, бесконечное веселье… Остепениться – вот что давно пора сделать милейшему Патрику.

Я понимал, о чем он, и в целом был на его стороне, но не исключено, что, случись мне встретиться с таким типом лет двадцать назад, то есть в возрасте, когда убеждения еще не обрели стойкость, сам факт пребывания с этим безнадежным самодовольным занудой в одном лагере заставил бы меня ретироваться в более раскованную и легкомысленную среду. Его консерватизм исходил не из разумной сдержанности и твердости воли, черпаемой в высокой идее, вроде ограничений аскетизма. Он объяснялся полным отсутствием фантазии и бесконечными опасениями за всё подряд, из-за чего дорога жизни превратилась в узкую тропку в высокой траве, из-за которой по сторонам ничего не было видно. Удержаться, не сбиться с этой тропки было и конечной целью, и сиюминутной задачей, а старательное соблюдение предписаний свыше – единственным понятным средством. Даже его самодисциплина произрастала не столько из собственного понимания ее необходимости, сколько из тезиса, что наверху виднее, а его дело – карабкаться мелкими шажками, не отвлекаясь на размышления. Мысли он изрекал в столь избитых выражениях, что было ясно: давным-давно он усвоил их в том виде, как они были поданы старшими, не пережеванными. Это не обсуждалось, к ним не возвращались с течением жизни, хотя что-то происходило и времена, пусть понемногу, менялись. В итоге близкую мне идеологию Джордж Эллиот подал в безликой серой драпировке, вытравив из нее всякий смысл, да еще сопроводил нравоучительными комментариями, так что самое безрассудное разгильдяйство его знакомца приобрело на таком снулом фоне некоторую привлекательность. Честное слово, его было невыносимо тошно слушать, и я невольно с сочувствием посмотрел на миссис Эллиот.

– Он, наверное, не злой малый?

– Что вы имеете в виду?

Я промолчал. Ну как объяснить этому индюку то, что сам пока только нащупываешь? Мне и самому до конца не ясно, случайно ли Уилсона оставили в живых. Но кое-что о принципах Клея нам известно. Он не кровожаден, и вместе с тем на его совести уже не одна смерть. Правда, следует признать, это были случаи, когда милосердие обошлось бы ему слишком дорого: настигающие преследователи, опасные свидетели поплатились за то, что слишком приблизились к человеку, ценящему свободу превыше даже собственной жизни. Клею была присуща особая, отстраненная от всяческих чувств жестокость практичности. Руководствуясь единственно целесообразностью, он не пускал кровь без нужды, но не знал жалости, если в том была необходимость. Я постоянно размышлял о том, что представляло собой его партнерство с Россом. Отношения равных или явное лидерство Клея? Именно Джона Клея, потому что подчиняться такой человек не умел. Если Росс, выступив автором на первоначальном этапе, выдал несколько блестящих идей, а затем, когда дошло до тяжелой работы, полностью вверился руководству более опытного товарища, то в таком случае заниматься ловлей их шайки можно было до бесконечности. Мне хотелось надеяться, что Росс имел определенный авторитет перед Клеем, такой, что заставил бы отпетого преступника считаться с его мнением и отступать в некоторых случаях где-то даже вопреки собственным принципам. Потому что, как я уже сказал, принципы Клея в практическом плане были столь же безупречны, как он сам, и именно благодаря их неукоснительному соблюдению этот человек так долго оставался неуловимым для нас. Единственно возможная ошибка, которую он мог совершить, заключалась не в поведении – все его поступки были точно выверены, – а в ослаблении контроля за неопытным сообщником, в роковом допущении, что Россу можно позволить некоторую слабину. Он связался с дилетантом, ярким, рождающим идеи, но одновременно самоуверенным и увлекающимся. Не исключено, что, оценив должным образом таланты своего напарника, он поддался обаянию его изобретательного ума и потому не столь критично отнесся к его слабостям. Что, если Росс, не желая отягчать совесть насилием, потребовал сохранить Уилсону жизнь, и Клей принял его условие, понимая, что это может выйти им боком? И что, если отсутствие Салли Бэнкс объясняется тем, что девочка по-прежнему с ними? Представить, что Клей мог пойти на такое, казалось невозможным, но он еще никогда не связывался с человеком не только равным ему, но и в чем-то превосходящим его способности. Ясно было одно: ошибку стоило ждать от Росса. Одну из них он уже допустил. Вряд ли он ожидал, во-первых, что мы свяжем между собой такой невинный эпизод с Эллиотами и ограбление и, во-вторых, что Холмс, получив позорный урок, проговорится о своем унижении полиции. Всё решила досадная случайность, приключившаяся с Клеем и позволившая миссис Хадсон рассмотреть его особую примету. Что ж, удача стала понемногу отворачиваться и от него. Это был хороший знак, однако долго испытывать терпение фортуны было опасно. Подарки не бесконечны. Счет ошибкам Росса ведем не только мы. Если он еще где-то оступится, Клей сочтет дальнейшее сотрудничество слишком опасным, и тогда… Как он поступит? Разойдется с напарником, поделив добычу, или покончит с ним?

Многообещающее направление понемногу заглохло. Эллиот не оправдал надежд, не сумев точно назвать адрес Вирджилла. Но это и не потребовалось, когда из его попыток выковырять из памяти нужный район я понял, что он имеет в виду место, уже известное нам, где проживали мать и сестра его приятеля. Если не считать подтвердившихся догадок о том, как ловко пользуется Патрик Вирджилл всеми доступными средствами, в перечень которых входят и известные ему живые люди, мы ушли ни с чем. Всё так же никаких ниточек – ни к мошенникам, ни к золоту.

– Забавное дело, – хмыкнул Тобби, когда мы садились в кэб. – Как думаешь, если бы у миссис Эллиот и впрямь оказался любовник и это выяснилось бы в первый же день слежки? Тогда Холмс вернулся бы в Лондон уже в среду.

– И спутал бы планы нашей компании?

– Им были нужны гарантии, что такого не произойдет и Холмс пробудет в предместье до выходных. Рисковать из-за такой глупости…

– Видимо, миссис Эллиот и неверность – вещи несовместные, – изрек я единственный напрашивающийся вывод.

– И это общеизвестно, – рассмеявшись, заключил инспектор Грегсон.

Глава шестнадцатая, изобилующая поводами для негодования

Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 8 августа 1891 г.

Наступила пятница. Та самая, которой так дожидался Джабез Уилсон. Всю ночь я провел в раздумьях и к утру избавился от малейших сомнений. Однозначно, он не впустил меня, почуяв, что его оттирают. И сегодня он пойдет на всё, чтобы вперед меня усесться за стол и продолжить переложение «Британской энциклопедии» на язык своих доисторических символов. Такое обращение с одним из главнейших свидетельств достижений человечества не могло не возмущать меня. По сути дела, примитивный ростовщик своим убогим царапанием бумаги развернул эволюцию в обратном направлении, от нынешних золотых времен расцвета нашей цивилизации к первобытной эпохе, подменяя великолепный английский составителей первоисточника своими наскальными значками.

Я решил прийти к Попс-корт, 7, пораньше и оттуда двинуться по маршруту, каким, по моему представлению, должен был следовать Уилсон, – чтобы перехватить его подальше от глаз мистера Росса. Сначала всё складывалось вполне удачно. Добравшись, я первым делом убедился, что офис еще заперт, а затем пошел пешком до станции, на которой просто обязан был слезть мой беззастенчивый конкурент. «Расстояние слишком короткое, чтобы этот жадина взял кэб, так что мы не разминемся», – так рассуждал я, пока шел, шел и наконец дошел, так и не встретив «братца Джаби». «В чем же дело? – остановился я в недоумении. – Неужели я что-то не учел?»

Рассуждать было некогда. Я опрометью взял обратный курс, кусая губы от злости на свою самонадеянность. Этот негодяй опять, как и вчера, провел меня! Проклятый мужлан! Специально пошел другой дорогой и теперь с самодовольной рожей усаживается на мое место и берется за мои писчие принадлежности! А мистер Росс тем временем стоит рядом и подумывает, на ком из братьев остановить свой выбор – на пунктуальном Джабезе, возвратившемся вовремя из далекого Йорка и успевшем кропотливо предать земле чуть ли не всю свою родню, или на бестолковом Уилфреде, которому родной дядя наказал не появляться на глаза, даже если они уже закрыты рукой священника и их вот-вот заслонит от света гробовая крышка. На Уилфреде, который даже в пределах Лондона не в состоянии прибыть без опоздания, которому вообще тут не место, потому что он помер вслед за дядей далеко на севере. С другой стороны, Джабезу придется как-то объяснить письмо, пришедшее от его имени, как и свое внезапное появление. Это тоже непростая задача, так что мои шансы не так уж малы… Надеюсь, если дойдет до спора, у мистера Росса хватит сметливости просто сравнить нашу работу – небо и земля, как говорится!

Я подбежал, как раз когда мистер Росс заходил в офис. Мне показалось, что он пропустил вперед себя кого-то. Ясное дело кого! Интригана братца моего, вот кого!

– Задерживаетесь, – буркнул он и, оставшись на пороге, перевел взгляд с меня внутрь комнаты. Мне показалось, что он не хочет впускать меня. – Мистер Уилсон, кстати…

– Ради всего святого, выслушайте меня! – воскликнул я срывающимся от нехватки дыхания голосом.

Едва я услышал ненавистное имя хитреца, дважды оставившего меня в дураках, мне стало всё ясно. Я в шаге от полного провала. У мистера Росса просто не было иной причины отвести глаза, он бы не стал просто так пялиться на пустую комнату. Несомненно, мы явили собой разительный контраст. Я – растрепанный от бега недотепа, простирающий руки, словно для спасения, и Уилсон, проделывавший в моем воображении все те коленца, что и я, когда за мной следили из-за двери. Чужая льстивая неискренность, предназначенная для ублажения мистера Росса, казалась мне гораздо отвратительнее собственных невинных ужимок двухдневной давности. Отчаяние при мысли, что после такого позора у меня не останется права даже показаться на глаза Холмсу, было единственной причиной, заставившей столь неделикатно заткнуть рот своему уважаемому руководителю посреди фразы.

Мистер Росс воззрился на меня, выпучив глаза, и я, не больно задаваясь вопросом, сойдет ли его вид за молчаливое согласие, подошел вплотную и продолжил умоляюще:

– Вы должны знать, мистер Росс, что связались с безумцем.

Он окинул меня просветленным взглядом, будто всё встало на свои места, и легонько присвистнул:

– Так вот в чем дело! Благодарю вас за откровенность, мистер Уилсон. И давно это с вами?

– Что?

– Как что? Безумие, вот что!

– Вы не поняли! Я о Джабби. Он ведь здесь, не так ли?

– С чего вы взяли? – удивился он. – Давайте пройдем. Если уж нести вздор, то, по крайней мере, не здесь.

Мы зашли в офис. Комната оказалась пуста.

– Почему вы решили, что он непременно должен появиться? Вы же видели его письмо. Или у вас опять наладилась внутренняя связь с ним?

– Об этом я и хотел с вами поговорить. Следовало признаться с самого начала, а теперь так стыдно.

– Ну-ну, успокойтесь, мистер Уилсон. Так что вы хотели мне сообщить? Кто-то, как я уловил, свихнулся, но вы уверены, что это не вы, так?

– Простите ли вы меня, мистер Росс? – всхлипнул я так искренне, что сам испугался. Актеры, наверное, мечтают о таких моментах, когда перевоплощение дается естественно и органично, меня же это глубочайшее раздвоение личности привело в трепет, но отступать было поздно. – Я скрывал от вас страшную правду. Вернее, сначала вас обманул Джабез, а потом мне пришлось стать соучастником его лжи.

– Так-так, – нахмурился мистер Росс.

– Он ведь не говорил вам о своих психических отклонениях, верно?

– Естественно, нет.

Мистер Росс суровел на глазах, и у меня мелькнуло опасение, не перегнул ли я со своим экспромтом. Так и мне, поди, перепадет.

– Ну так вот, слушайте. Время от времени, нечасто, даже довольно редко, одним словом, иногда, примерно раз в…

– Чуть сокращеннее, пожалуйста.

– …моего брата посещают приступы этого… как бы сказать точнее…

– Безумия?

– Ну, это уж слишком! Я бы сказал, легкого, безопасного, даже в чем-то непринужденного… м-м-м… сумасшествия. Уверяю вас, это вполне безобидно…

– Я понял, – жестко отрезал он. – Этот вопрос будет немедленно решен самым категорическим образом. Должен сказать, ваша семейка попила моей крови. Знал бы я, что свяжусь…

– Прошу вас дослушать меня, мистер Росс. В конце концов, мой брат честно прошел отбор по всем правилам. И не кто-нибудь, а именно вы приняли его на работу.

– Весьма любезно с вашей стороны напомнить мне об этом. Чего вы хотите?

– Уверяю вас, мне самому ужасно неприятно, что создалась такая ситуация. Да, буду честен, он подвел вас. Подвел самым возмутительным образом. Но он этого не хотел. Приступы так редки, что он надеялся успеть переписать всю энциклопедию. Но, к сожалению, это… м-м-м… безобидное, в чем-то даже симпатичное помешательство пришло несколько раньше. Он почувствовал его приближение и впал в панику, ибо не хотел сотворить что-нибудь этакое с «Британской энциклопедией».

– Так ваш дядя жив-здоров?

– Конечно!

– Или вообще нет никакого дяди?

– Может быть, и так…

– То есть как, позвольте?!

– Дяди нет, но для Джабеза он есть, и для него он не где-нибудь, а в Йорке. И для него он умер, как и я.

– А для вас?

– А для меня в настоящий момент существует только отставание от графика переписывания «Британской энциклопедии», которое я намерен всеми силами сократить. И готов приступить к работе немедленно.

– Рад это слышать, – смягчился мистер Росс. – И всё же вы сообщили такие сногсшибательные новости, что мне трудно принять решение. При всех издержках здоровья он единственный, кто полностью удовлетворяет главному условию.

– Знаете, мистер Росс, это, конечно, не мое дело, но я бы не стал принимать его в расчет.

– Как это?

– А так. Ненадежный он человек, вот что. Я бы не стал ему доверять.

– Но позвольте-ка. Он прошел такой отбор. Признан лучшим, а вы теперь говорите…

– По физиологическим качествам, возможно, он и вне конкуренции…

– Скажу больше, он – совершенство. Редчайший экземпляр.

– …но по человеческим, так сказать…

– Что вы имеете в виду?

– А то. Слышали бы вы, как он отзывался о вашей в высшей степени достойной организации. Я бы призадумался. Например, возмущался, почему интересы работников «Союза рыжих» не отстаиваются профсоюзом рыжих.

– Действительно так и сказал?

– И «Британскую энциклопедию», если уж начистоту, он не больно-то жалует. Говорит, адресная книга или календарь с рецептами – вот это дело! Далекий от науки человек, одним словом.

– Ладно, – сдался мистер Росс. – Не будем отвлекаться на разговоры. Приступайте. Жалованье получите завтра.

Он ушел, а я уселся за работу, сожалея, что Холмсу не суждено было увидеть, как ловко я преодолел все трудности.

День прошел спокойно, и если б не одно происшествие, не о чем было бы и писать. Однако о нем стоит упомянуть хотя бы потому, что давно ничто так не возмущало меня до глубины души. Так уж выходило, что ни разу до этого я не прикасался к дверной ручке. Случалось, я поглядывал в окно, иногда расхаживал по комнате, чтобы сбросить телесные оковы, неизбежную участь труженика-писаря, но никогда не проверял дверь и потому не могу сказать, проделывалась ли в моем отношении эта унизительная процедура и раньше, или только сегодня мистер Росс решил зачем-то запереть меня. Да, да! Меня закрыли! Как преступника! Это что же, мне настолько не доверяли? Когда это случилось? Я не слышал, как в замке проворачивался ключ. Возможно, так со мной поступали уже не раз. Моему возмущению не было предела. И в то же время я испытывал беспокойство от мысли, что честь требует выразить негодование открыто, тогда как мое положение соискателя на должность, чьи качества сильно отстают от запросов мистера Хопкинса, взывает к осторожности. Я должен был тщательно подобрать слова для самовыражения, чтобы, сохранив искренность и твердо доведя до мистера Росса свое решительное неприятие таких методов, тем не менее удержаться в пределах его штата. Иными словами, требовалось потребовать удовлетворения в приемлемой форме, ухитриться обвинить его в непозволительном поведении пусть и не совсем в лестной, но в приятной, располагающей манере, чтобы за всё время словесной взбучки ему не пришло в голову перебить меня, а напротив, чтобы его не покидало желание и дальше подвергаться бичеванию.

Сформулировав себе такую цель, я взялся репетировать предстоящее непростое разбирательство, стремясь, чтобы мое негодование своей благородной сдержанностью интонаций и выразительной скромностью взгляда вкупе с красноречиво скупыми, почти аскетическими фразами вызвали со стороны моего оппонента невольное уважение, а лучше восхищение. Чтобы он, признав мою правоту, ощутил раскаяние, а не мелкую злобу в ответ на мою гордую независимость или зависть широте моей души. Чтобы гарантированно обеспечить такую реакцию мистера Росса, я решил снабдить свою ноту протеста несколькими комплиментами в его адрес, сказанными мимоходом. Это только подчеркнет ту самую широту моей души, подумал я, мою способность не только прощать чужие слабости, но и признавать сильные стороны провинившегося передо мною, спускать которому подобное обращение я всё еще не был намерен.

Чем больше я продумывал такой текст, тем пространнее он становился. Он разрастался, так как добавлялись всё новые и новые комплименты и их развернутые толкования, и я уже не мог осилить его, не заглядывая в бумажку.

Ни в коем случае не закрывая глаза на случившееся и откровенно смело, хоть и как бы между прочим указывая на его, может, и незначительную, но досадную для моего самолюбия оплошность с дверью, в целом я старался охватить в своем спиче, вернее протесте, весь тот завидный набор самых разнообразных достоинств мистера Росса, закономерно приведших его на столь высокий пост. Ну в самом деле, как бы говорил я, с кем не бывает ошибок! В конце концов, у мистера Росса, с его занятостью, могло на минуту вылететь из головы, что я в кабинете, и он, выходя, машинально повернул ключ в замке. Моей обязанностью было выразить ему свое понимание и поддержку и даже, может, успокоить его, если б выяснилось, что он остро переживает этот промах. Но вместе с тем я как подчиненный со своей стороны чувствовал ответственность и в том, чтобы оберегать начальника от подводных камней, вовремя подсказывать о коварных ситуативных ловушках, в которые может угодить босс, лишившись поддержки со стороны верных работников, которую те окажутся просто не в состоянии выразить, если их, пусть и неосознанно, ограничивать в маневренности.

Перечитывая очередной черновик своего заявления, исчерканный до безобразия, я вдруг спохватился, сколько за последние два часа, что заняло у меня решение вопроса защиты собственного достоинства, было изведено бумаги, предназначенной послужить во благо «Британской энциклопедии». В какой-то мере наказание мой зарвавшийся начальник уже понес. Отставание от графика, вызывавшее у него такую тревогу, возросло еще более, и я, растратив столько энергии на гнев, не имел сил наверстывать упущенное время.

Пыл мой поугас. Я уже не был уверен, что мне хватит самообладания озвучить столь сложное, наполненное самыми разнообразными оттенками и намеками выступление. Может, поступить проще? Свести всё к шутке? Допустим, игриво пожурить его, как напроказившего ребенка, с улыбкой потрепать по щеке, аккуратно, конечно, чтобы он не обиделся. Или вообще сделать вид, что ничего не заметил? Но тогда меня и дальше будут запирать, как какого-нибудь слугу или мальчишку с улицы. Вдвойне унизительно, испытав унижение, изображать неведение на сей счет.

В итоге, когда мистер Росс вернулся, я так ничего ему и не сказал. Он так ловко и незаметно вставил ключ в замок и так медленно провернул его, что я ничего бы не расслышал, если б не прислушивался заранее. Хорошо, я хоть успел отскочить от двери. Вот негодяй! Как знать, может, на такие шаги его толкнули мои признания? Может, и я кажусь ему не вполне нормальным?

На сей раз он не спешил уйти. Мы попрощались до завтра, и я ушел, оставив его сидеть в задумчивости за столом. Так уж случилось, что в этот день, в пятницу, я впервые позволил себе закурить в офисе. Это определило дальнейший невероятный поворот событий в нашем деле. Потому что, спустившись на первый этаж, я обнаружил, что забыл папиросы на столе. Я решил быстро вернуться, пока мистер Росс еще оставался там, и, перелетая через три ступеньки, помчался наверх. Дверь была приоткрыта. Я подошел и взялся за ручку, чтобы распахнуть дверь шире, но обомлел. Мистер Росс стоял у окна, как и в первый день, спиной ко входу и не заметил моего возвращения. Я бы не узнал его, если б не его необычный низкий рост и особенная складная, по-женски бойкая фигурка с полными ляжками. В левой руке он держал свою несравненную рыжую шевелюру. Держал отдельно от головы. Всё такая же восхитительно бесподобная, она оказалась париком. Возможно, купленным у того же Шермана за два месяца до того, как с аналогичным запросом туда пожаловал я. Свободной правой рукой мистер Росс нещадно, со скрежетом, подвывая от наслаждения, чесал, скреб, раздирал ногтями совсем обыкновенную, белесую с проплешинами голову.

– Кто бы мог подумать, что этот идиотский маскарад вызовет такой зуд! – простонал он, то ли обращаясь к самому себе, то ли призывая в свидетели небеса. – Невыносимо!

Потеряв дар речи от увиденного, я осторожно развернулся и на цыпочках бесшумно зашагал к лестнице. Черт с ними, с папиросами. Шок был так силен, что всю Флит-стрит я прошел словно во сне.

«Союзом рыжих» в Лондоне управляет самозванец! Руководитель, предъявляющий жесточайшие требования к подчиненным, не постыдился прибегнуть к фальсификации, а немногие его волосы таковы, что покойный мистер Хопкинс устроил бы крупную истерику у себя в гробу, если б ему представилась возможность увидеть то, что увидел я. Да что там, разнес бы свой склеп ко всем чертям! У меня не было ни малейших сомнений по поводу того, как я обязан поступить, чтобы в отношении моей верности союзу не возникло никаких вопросов. Но куда направить тревожный сигнал? До чьего сведения довести открывшуюся позорную истину? Где голова (надеюсь, рыжая) этой разветвленной, многоступенчатой организации?

Пока я раздумывал над этим вопросом, мне вспомнилось, что решение о моем приеме на работу принимал лично мистер Росс. И оно оказалось положительным, несмотря на то что некоторые свои комментарии я и сам не назвал бы безупречными. Из-за этого я не мог избавиться от ощущения, что в определенном смысле обязан мистеру Россу. Кем бы он ни оказался, но благодаря именно его уступчивости я удержался на месте, о котором другие могли только мечтать.

В конце концов я решил отложить этот вопрос до возвращения Холмса, тем более что мою голову захватила другая забота. Джабез Уилсон так и не пришел, хотя я не сумел отговорить его от появления в офисе. Вряд ли такой человек сумел почувствовать мои мысли и послушался их. В чем же дело? Может, телеграмма была не от Холмса, а от Джаби, и у него действительно умер брат Уилфред? Стоп! Он же не уезжал в Йорк! Или уехал, не предупредив нас, и поэтому я не застал его дома? Но что ему там делать? Мы же все вместе в его присутствии придумали ему дядюшку! Неужели этот болван все-таки поверил (как я, в общем-то, признаться, и ожидал) в столь явную глупость?! Значит, Холмс в нем ошибся, а я – нет. Что ж, примем это со скромным достоинством, моему другу вовсе не обязательно знать о своей оплошности. В конце концов, на то ему и помощник, чтобы вовремя поправлять его в таких случаях. Истина установлена, и это главное. Но что дальше? Даже если Уилсон настолько запутался, что отправился отыскивать несуществующего дядю, не мог же он запутаться до такой степени, что в итоге его отыскал! Я попытался собраться и вспомнить основные положения дедуктивного метода. Допустим, Уилсон не так глуп и всё понял. Что дядя родился и умер в тот же день специально для Данкана Росса. Он поддался уговорам Холмса и только для правдоподобия отправился переждать в Йорке. Возможно, наш последний с ним разговор про поезд навел его на эту мысль. Вынужденно слоняясь и умирая от скуки, он нежданно встретил уже смертельно больного старика, который, как выяснилось в случайном разговоре, оказался его дядей. Сильно подивившись такому совпадению и тысячу раз переспросив дядюшку, нет ли тут ошибки, он всё же остался с ним, чтобы дождаться его кончины и проводить его в последний путь, а не ездить для этого по сто раз туда и обратно… А тут еще и не выдержало сердце брата Уилфреда, о котором он тоже ничего не знал. Бедный мистер Уилсон! Стоило ли находить родственников, чтобы они тут же тебя покидали…

Я с усилием заставил себя оторваться от завораживающих возможностей дедуктивного метода. Действительно, если им грамотно пользоваться, то с его помощью можно добиваться потрясающих результатов. Его строго выверенная логика способна объяснить буквально всё, и очень сложно не поддаться убедительной силе ее доводов. И всё же, тщательно всё взвесив, я решил, что совпадений слишком много, а главное, Холмс обещал телеграмму и не мог подвести. А значит, вопрос, почему Джабез Уилсон так и не пришел, хотя нам стоило немало сил уговорить его подождать до нужного дня, оставался невыясненным.

Глава семнадцатая. Недолгое счастье

Из записей инспектора Лестрейда

11 августа 1891 г.

С присоединением к следственной группе инспектора Грегсона сержант Пратт до некоторой степени отодвинулся на задний план. Впрочем, и там он не сидел без дела. Розыскам Салли Бэнкс в условиях отсутствия каких-либо зацепок в отношении Клея и его товарища придавалось особое значение. Сержанту среди прочих дел был вменен ежедневный контроль за всем, что происходит в окрестностях Сакс-Кобург-сквер. Джанет Пирс, по собственному признанию, уже собиралась идти в ближайший участок, когда увидела его разговаривающим с дворником. Дело было во вторник около полудня. Джанет просила передать инспектору, что Салли Бэнкс нашлась сама и сидит у нее, после чего заверила сержанта, что девочка никуда не денется и он может смело отправляться за начальством, а вот в полицию она ее не отдаст, потому что ребенок пережил много чего ужасного, пусть сержант так и передаст своему руководству.

Через час мы втроем сидели в той самой комнате, где пару дней назад Джанет посвящала нас в историю, своим трагизмом ничуть не уступающую самым душераздирающим сюжетам Диккенса и прочих бичевателей лондонской действительности. Было ужасно тесно: для такого количества гостей покои мисс Пирс оказались слишком скромны. Салли сидела, вся сжавшись, подле хозяйки и прижималась к ее боку, как продрогшая собака. Чем-то она ее и напоминала – взволнованная и недоверчивая, прячущая лицо и отводящая глаза, едва они натыкались на чей-либо взгляд. Было ясно: для того чтобы этот разговор имел хоть какой-то шанс состояться, Джанет Пирс проделала колоссальную работу. Кое-что в самых общих чертах она уже выведала, убедив Салли открыться ей, но нас интересовали детали. Каждый вопрос натыкался на глухую стену, и Джанет раз за разом с завидным терпением ее преодолевала, отыскивая в преграде незаметные посторонним лазейки, чтобы достучаться до сознания и убедить Салли в бессмысленности ее оборонительного ожесточения. Это превратилось в столь изматывающий процесс, что я приведу лишь его итоги.

Еще в первый свой визит после упоминания о некой «доброй тайне» я заподозрил, что ее объяснение кроется в появлении в жизни девочки маленького бойкого человечка, не чурающегося возможности повеселиться хоть на ровном месте. Джон Клей, которого Салли знала как помощника ее хозяина Сполдинга, обладал чем угодно – решительностью, умом, цепкой хваткой, – но только не обаянием. Ему неоткуда было взять тепла для оледеневшего сердца не знавшего и промельков радости подростка. Несомненно, оно пришло с Россом. Случайно ли это произошло или таков был их план? Возможно, Клей поручил это Россу. Приручить девочку, потому что дело предстояло длительное и вероятность, что Салли за всё время, пока рылся подкоп, так и не заподозрит неладное, была крайне низка. Во всяком случае, они перетянули ее на свою сторону. Это было нетрудно, так как противоположная, то есть Джабез Уилсон, была малопривлекательной во всех отношениях.

Так мы подошли к самому деликатному моменту: считать ли Салли полноценной сообщницей. Джанет Пирс осознавала опасность до такой степени, что выставила ультиматум. Она согласна помогать только при условии, что девочку привлекут к делу свидетелем, поскольку та просто не осознавала, в чем участвует. Наблюдая за Салли, я был склонен согласиться с мисс Пирс. Росс легко сделался ее другом, и она наивно верила, что такой солнечный человек ни за что не совершит зла. Зла в ее понимании, ибо юридические тонкости вроде требований закона в отношении частной собственности были ей попросту неведомы. Да, она знала про подкоп и понимала, куда он ведет. Про банки ей было известно только то, что там полно денег, да и то больше со слов своего друга. Столько, рассказывал ей Росс, улыбаясь, что и не унесешь всё. Сколько ни возьми, не заметят даже. Тому, кто ими владеет, всё равно столько не нужно, их невозможно потратить даже за всю жизнь, проживи ты хоть сто лет. И Салли верила. Это и было ее справедливостью. Тому, у кого есть всё, не составит труда поделиться с нищими. Рядом с Россом это занятие выглядело не только невинным, но и увлекательным. Он втянул ее в игру, в радостное приключение. Мистер Уилсон так и не замечал того, что происходило у него под носом. Это было так смешно, особенно как показывал это Росс.

В жизнь Салли через смех вошла радость. А с нею, едва ежедневное течение озарилось смыслом, пожаловала любовь. Она могла бы потребовать себе долю за молчание, но ей даже не пришло такое в голову. Жизнь так изменилась, весь смысл ее теперь состоял в этом человеке. Трудно было понять, насколько ее чувство совпадало с тем, что принято считать любовью между женщиной и мужчиной. Тяготы суровой действительности могут удивительным образом проявиться одновременно в противоположных влияниях. Невзгоды отрезвляют, но и отупляют тоже. Рано избавляясь от иллюзий, человек взрослеет, но и ожесточается, приобретает скудоумие равнодушия. Тяжелая однообразная жизнь тормозит в нем всё, что развивалось бы в более благоприятных условиях: сознание, чувства, мысли. Насколько Салли всё еще оставалась ребенком? Похоже, настолько, что Росс предстал в ее глазах не красавцем-героем, а добрым волшебником, принесшим свет в ее бесконечно мрачное существование. Она не нарушила его строгого наказа держать язык за зубами, но ей оказалось не под силу скрыть свое озарение. Она ожила, и мисс Пирс почувствовала это.

На Уилсона напали, когда ее не было в доме. Как обычно, в ту злополучную среду она вернулась только вечером. Убедить ее, что мистеру Уилсону для его же блага придется некоторое время потерпеть неудобство от длительного сидения на стуле и что он сам был не против, чтобы ему при этом связали руки и заткнули рот, оказалось уже гораздо сложнее, но Росс очень постарался. Не то чтобы она не сочувствовала своему хозяину. Во всяком случае, она уж точно не желала ему таких мучений. Хотя в свете того, что одна немаловажная особенность ее отношений с Уилсоном была практически установлена, приходилось признать, что не то что добра, обычного снисхождения к нему требовать от нее было бы нечестно. Формально Уилсон пострадал от беззакония, на деле же он расплатился по долгам, главным из которых была его жадность, не упускающая любую возможность урвать. В том числе и там, где уступали не из справедливости его запросов, а по закону склонения слабого перед сильным. Она только просила Росса закончить побыстрее, чтобы мистера Уилсона можно было бы уже наконец освободить. Многое из отношений Росса со Сполдингом (Росс в ее присутствии ни разу не назвал подлинное имя Клея, возможно, сам не знал его) прошло мимо ее глаз, так что она не смогла сказать, имелись ли у кого-либо из них намерения устранить Уилсона. Но Росс ей поклялся, что с головы ее хозяина не упадет ни один рыжий волос. Он же и подправил дату в объявлении на двери.

Понемногу Сполдинг стал открываться ей с неожиданно жуткой стороны. Раньше, пока он помогал хозяину в кассе, она почти не обращала на него внимания. Теперь же она безошибочно учуяла в нем холодную решимость идти во всем до конца. В первый раз он взбесился, когда она выглянула в окно комнаты на втором этаже, чтобы рассмотреть человека, пришедшего поздним вечером в четверг. Дверь на стук не отперли. Напротив, затаились, прислушиваясь. А Салли дернул черт отвести занавеску. Так хотелось рассмотреть человека, который всё стоял и не уходил. Увидев перекошенное лицо Сполдинга, она впала в щенячий ужас. Тот готов был избить ее, но сдержался ради Росса. Человек походил еще и ушел ни с чем. Сполдинг был главным, это точно. Хотя ее «волшебник», конечно, не являлся слугой на побегушках. Нет, ее Дани не такой. Дани? Мы переглянулись. Дани, Данкан. Даже ей Вирджилл не назвал своего имени, оставаясь Россом. Значит, не собирался открыться. Ребенок, которого однажды настанет момент отшвырнуть. Не потому ли она здесь? Салли меж тем продолжала рассказывать. Сполдинг тоже был в своем роде волшебником. Салли видела его ум и силу и панически боялась, чувствуя жесткий характер. Добрый и злой. Случались ли между волшебниками разногласия? Тогда еще нет. Потом, когда добыли золото, многое изменилось. Изменился и Дани.

Ограбление произошло в ночь с пятницы на субботу. Сообщники по одному ныряли в лаз с пустыми мешками, а возвращались, чертыхаясь и волоча за собой наполненные на треть звенящим металлом. Больше утащить за раз через такой узкий проход не получалось. Изнурительные вояжи по одному и тому же маршруту растянулись на множество часов. Передышку себе позволили только раз. Спешили страшно, кляня короткие августовские ночи, потому что уложиться требовалось в один заход. Пережидать до следующей ночи в доме со связанным пленником и с баснословными деньжищами на руках никто бы не рискнул. Когда всё закончилось, измученные до полубессознательного состояния подельники отлежались немного в подвале, затем перекусили тем, что наспех сготовила Салли, и взялись таскать мешки в повозку. Экипаж ждал, чтобы под прикрытием темноты увезти золото подальше.

– Куда?! – вырвалось у всех присутствующих.

Этого она сказать не могла. Ее оставили дожидаться в доме. Был ли с ними кто-нибудь еще? Кто правил лошадью? Нет, больше никого она не видела. На козлы влез Сполдинг.

Вернулись через несколько часов. Она сразу поняла, что что-то произошло. Сполдинг был весь белый от ярости. Росс – удручен и растерян. Настолько, что открылся девочке, словно взрослому человеку, с которым хотел посоветоваться. Он проговорился ей, что его напарник – совершенный психопат с необузданным нравом. Набросился на подвернувшегося бродягу только потому, что тот помешал, путаясь под ногами. А бедняга и не мог убраться. Свалился в какую-то яму и вывихнул ногу. Росс пришел в изумление: у товарища был такой вид, что, не вмешайся он, тот забил бы бродягу до смерти. Нервы, всё нервы. Строить планы, самые головокружительные, можно и с трезвой головой. По-настоящему сходят с ума, когда добыча, о которой мечтали и не до конца верили, действительно попадает в руки. Нечто подобное случилось с Клеем. Куш еще надо удержать. Его деятельная голова уже вовсю работала над этим. Пришла пора отработанных приемов, проверенных долгим криминальным опытом, и Клей не из властолюбия, а сугубо для пользы дела взялся прибирать их предприятие к рукам, нюхом чуя, что напарник со своей тягой к экспромтам может только погубить их. Мягкотелый Росс, не осознавая, что творится внутри старшего товарища, растерялся. Салли поразилась, с каким встревоженным видом он рассказывал, почти жалуясь ей: «Он так разозлился на меня, что я заступился за несчастного малого. Кажется, до сих пор не простил мне этого».

Было уже раннее утро, когда они уселись ужинать. Сполдинг сразу заявил, что девчонке теперь лучше бы подыскать себе другое место. Потому что им она не нужна. Салли умоляюще посмотрела на Росса. Тот молчал, опустив голову. Потом однако сказал, что на первое время они заберут ее с собой, а там он что-нибудь придумает. Сполдинг был этим сильно недоволен. «Побыстрее думай. Когда на кону такое дело, возня с сопливыми недорослями только во вред. Уразумей это наконец». Росс в последний раз отнес воды Уилсону, и компания перебралась в повозку. Ехали долго по просыпающемуся Лондону. Наконец остановились у какого-то дома. Место тихое, со всех сторон закрыто зеленью. С целью отсидеться дом был выбран идеально. Сумела бы она отыскать его? Салли замялась. Можно попробовать, но дело не в этом. Ей не хотелось навредить Россу. Она поняла, что сделано дурное и что ей нельзя было участвовать в этом, но волшебник по-прежнему оставался волшебником. Добрым. И она искренне недоумевала, как можно предать солнце, радость и ласку.

– Возможно, этим ты только поможешь ему. Ты не подумала, что причина их розни не в тебе?

Она замолчала. Замысел объединил слишком разных людей. Ее Дани только теперь понял, как рискует, сойдясь накоротке с настоящим бандитом. Но соскочить непросто. Его удерживают деньги. Сполдинг это понимает и не торопится. Но кто знает, может, он уже решил, как избавиться от «доброго»?

Все последние значащие события ее истории уместились в субботу. Весь день отсиживались внутри.

Не знает ли она случайно, всё ли золото спрятано? Нет, не всё. Она слышала их разговор. Какую-то часть Сполдинг собирался поменять на гинеи. Говорил, что есть подходящие люди и чтобы Росс в это не совался. Тот только слушал и молчал. Салли слышала, как Сполдинг донимал его на ее счет. Мол, решай, а то я решу сам, да так, что не рад будешь. Ближе к вечеру Сполдинг отправился «на место». Она догадалась, что он хочет узнать, не хватились ли в банке. Вернулся довольный. «Всё в порядке, эти олухи очухаются только в понедельник. Есть время многое уладить. Да и ты не тяни…» Она убедилась, что от довольства, что всё складывается удачно, его лицо не смягчилось, но сделалось насмешливым. В нем не было ничего, что помогло бы ему хоть отчасти подобреть. Каким угодно благоприятным обстоятельствам было не под силу втянуть его в благодушие. Отмечая их, он только увеличивал скорость, действовал еще решительнее и без промедления, приговаривая, что надо пользоваться, так как и у человеческой глупости есть предел.

Когда уже стемнело, Росс усадил ее в повозку, а сам взялся за вожжи. Он отвез Салли в дом, где жили его мать и сестра, пообещав, что со временем, когда всё уладится, заберет ее. Она не возражала, потому что видела, как стремительно портятся отношения между «волшебниками», и испугалась за благополучие «доброго». В последний раз она заговорила с ним, когда он показал ей, где она теперь будет жить. Само собой, пока он не вернется. «Дани, скажи, почему бы тебе не разойтись с ним? Он злющий, хуже зверя. Ты сам говорил, что денег хватит на всех. Мы уедем, куда ты захочешь». – «Много ты понимаешь, Салли. Это не так просто, как ты думаешь. Золото будут искать. Надо переждать».

Больше она его не видела. Женщины приняли ее с неохотой и всё время, пока она жила там, не жаловали. Патрик не сказал, откуда этот замкнутый ребенок, зачем он ему и почему он навязан им. Но что еще хуже, он не предупредил их, насколько всё серьезно. А потому первый же визит полиции в понедельник всё в корне изменил. Перед тем как отворить детективам, они заперли ее в чулане. Выслушав, в чем подозревается ее сын, миссис Вирджилл пришла в такой ужас, что не медлила ни минуты. Как только за полицейскими закрылась дверь, она объявила Салли, что та может убираться на все четыре стороны. И, помолчав, прибавила, что, так и быть, перед тем как вышвырнуть, накормит ее на дорогу. Так уже вечером десятого она оказалась на улице. Проскитавшись сутки, она в конце концов добралась до единственного в Лондоне места, где ее всегда готовы были приютить. Приключения Салли Бэнкс, совершив захватывающий круг, закономерно завершились в доме Джанет Пирс.

– Салли, ты должна помочь нам найти этот дом, – обратился я к девочке. – Ради твоего же Дани. Разве ты не понимаешь, что рядом со Сполдингом ему оставаться опасно?

Салли молчала, потупив глаза и всё так же кусая губы.

– Миссис Пирс, прошу вас, разъясните ей. У вас это лучше получается. В конце концов, нам будет легче убедить обвинение, что помощью следствию Салли полностью искупила свою вину.

Миссис Пирс впервые за всё время нашего знакомства посмотрела на меня с укором и, вздохнув, принялась за работу…

Глава восемнадцатая. Внезапные каникулы

Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от 8 августа 1891 г.

И вот наконец я добрался до описания событий сегодняшнего дня. Бессвязное нагромождение нелепостей трех предыдущих, прошедших без Холмса, привели к такому сумбуру в моих мыслях и чувствах, что в субботнее утро я ощутил жгучее желание прогулять работу. Мало того, что я не видел для себя никакой пользы в пустом занятии копировальщика, так еще и сгустилось неудовольствие от постоянного ощущения какой-то беспомощности, словно меня держали за младенца. Ладно бы ничего не происходило и союз действительно, как заключил Холмс, представлял собой заурядное сборище благодушно тронувшихся рассудком чудаков. Это я бы еще стерпел. Но нет же, определенно что-то происходило, я готов был поклясться, что какой-то процесс протекал незримо, искусно обходя меня стороной, так что лишь иногда краем глаза или уха я ухватывал какие-то концы, тени и шорохи. Кто-то забавлялся мною, как игрушкой, не интересуясь особо, кто я такой, что здесь делаю. Понемногу складывалось унизительное предположение, что, прознай даже этот кто-то, что я сыщик, прилагающий усилия к его разоблачению, это его ничуть бы не обеспокоило. С тем же успехом можно грозить кулаком пролетающим птицам, и потому минувшую ночь я проворочался без сна, мучась единственным вопросом – насчет собственной роли в этом бесконечном спектакле. Что я забыл в этом чертовом месте? Чего добился? Контролирую ситуацию, будучи запертым в тесной комнатке? Хитро втираюсь в доверие, разоблачаясь и раз за разом выкручиваясь идиотскими отговорками про нелады с дядюшкой, безумного брата ростовщика и крашеного Холмса? Мистер Росс – я всё более склонялся к этому – только для виду выражал мне свои бурные эмоции. Ему было наплевать, лгу я или нет, наплевать вообще на всё. С каждым днем его взгляд становился всё более рассеянным, погруженным куда-то совсем не в сторону «Британской энциклопедии», и это после стольких стараний воспринималось мною с особой обидой. Я не понимал его реакции, не чувствовал ни одобрения, ни недовольства. Всё его поведение оборачивалось прикрытием только одного правдивого свойства: мистер Росс был искренне, от всего сердца равнодушен ко всему происходящему в собственном офисе. Ко всему, включая меня. Потому что играл некую роль, которая ему, видимо, давно наскучила. Когда я увидел в его руке парик, то вместе с шоком, как ни странно, испытал и облегчение, потому что многое встало на свои места. Фикция – от начала и до конца. Но для чего весь этот цирк? На этот вопрос ответ мною так и не был найден.

Только мысль о том, что по субботам мистер Росс выдает жалованье, немного приободрила меня. Интересно, во сколько он оценит мою сверхурочную работу? Пусть только попробует пожадничать! Теперь у меня есть средство уговорить его.

Но возможности проявить свой дар убеждения перед мистером Россом мне так и не представилось. Когда я поднялся на второй этаж и подошел к офису, меня ожидал сюрприз. Дверь оказалась заперта, и на ней красовалось объявление: «В связи с подтверждением в ходе проверки „Британской энциклопедии“ факта наличия в ней сомнительных сведений деятельность общества „Союз рыжих“ временно приостановлена. Переписчикам необходимо в предусмотренный договором срок пройти аттестацию и сдать экземпляры энциклопедий вместе с рукописными материалами мистеру Харгрейвзу, Кенсингтон, Кавендиш-Маунт, 8. Дальнейшую информацию отслеживать по тому же адресу, а также в ближайших номерах альманаха „Редхэд рустерз“. Администрация приносит извинения подписчикам и рекламодателям».

Вот так. Обескураженный как печальным исходом, так и удивительным его объяснением, подробно изложенным, следует отдать должное, в объявлении, я простоял так примерно с полчаса, тупо перечитывая текст и пытаясь усвоить и запомнить такое обилие самой разнообразной информации. Подумать только, «Британская энциклопедия» так опростоволосилась! А я считал ее примером для себя во всем. И кое-что даже оттуда запомнил, более того, поделился свежими знаниями с миссис Хадсон. Даже если она заметила, что я являюсь источником сугубо специфической информации, а именно начинающейся на строго определенную букву, это никак не отменяет моей репутации полиглота, тем более что я собирался расширять свои познания и дальше. А теперь может выясниться, что я распространял сомнительные сплетни, да еще и потерял работу, хотя, судя по всему, ненадолго. Иначе зачем аттестация? Подумав о ней, я сразу же начал волноваться, потому что за всю жизнь ни разу толком не сдал экзамена. Что будут проверять? Качество волос или работы? Или задавать каверзные вопросы? Мол, не попадалась ли вам подозрительная информация на букву «Б»? И кто должен вернуть наш том этому мистеру Харгрейвзу – я или мистер Росс? Если я, то как? Видимо, стоит дождаться своего начальника, чтобы вместе с ним произвести нечто вроде ревизии и прояснить дальнейшие действия. И тут я вспомнил, кем оказался мистер Росс, и похолодел. Не имеет ли его замаскированная голова какого-либо отношения к бедствию, постигшему, как я не сумел понять толком, то ли издателей энциклопедии, то ли организацию покойного мистера Хопкинса? Если на аттестации меня спросят, почему мистер Харгрейвз так и не дождался от меня первого тома и всего остального, какой ответ удовлетворил бы присутствующих в наибольшей степени? И где искать этот странный альманах, название которого никогда не попадалось мне на глаза?

Так и не дождавшись появления мистера Росса, я поплелся разыскивать хозяина дома. Тот занимал одну из нижних комнат и оказался вполне словоохотлив, отчего путаницы только прибавилось. Следовало выбрать что-то одно. Или Данкан Росс зачем-то представился ему стряпчим Уильямом Моррисом, или же Уильям Моррис решил, что заниматься наймом рыжеголовых людей будет сподручнее под именем Данкана Росса. Я остановился на втором, потому что мистер Моррис, по крайней мере, оставил адрес. Кинг-Эдуард-стрит, семнадцать. Я добрался туда и уже открыл рот для первого вопроса, как тут же был огорошен встречным.

– Кому именно будем ставить протез? – спросил маленький аккуратный старичок, внимательно оглядевший меня.

– Простите?

– На какую часть тела делаем протез и кто его будет носить? – уточнил он уже более резким голосом. – Спрашиваю, потому что у вас, как вижу, с конечностями полный порядок.

Я поблагодарил его и вышел. Оказывается, прибыв сюда в сильнейшем нетерпении, я не успел рассмотреть вывеску над входом. Она гласила, что здесь располагается протезно-костыльная мастерская. Уже не очень рассчитывая на успех, я всё же вернулся и поинтересовался у старичка, не знает ли он Уильяма Морриса. И не знаком ли ему в таком случае хотя бы Данкан Росс? И раз уж так, может, он по крайней мере хотя бы слышал про «Союз рыжих»? Отрицательные ответы побудили меня перейти к именам собственным из недавнего прошлого. Между прочим, как он относится к альманахам? Это так, к слову, но если он имел счастье приобщиться к чтению одного из них, кажется «Редхэд рустерз», то… Неужели он никогда даже не слышал о таком? И не размещал в нем рекламы своих протезов? Может, он тогда подскажет, кто такие подписчики? И чем они отличаются от рекламодателей?

Вместо ответа на последний вопрос он заметил, что, если я не определился с выбором протеза, он готов предложить мне замечательные костыли, которые, кто знает, могут мне и пригодиться. Причем довольно скоро. В противном же случае мне передавались наилучшие пожелания.

В состоянии глубочайшей подавленности я вернулся ни с чем на Бейкер-стрит. О чем докладывать Холмсу? Очень скоро, может сегодня, он вернется и за достойный гонорар порадует мистера Эллиота, успешно удовлетворив его любопытство тем, как виртуозно застал миссис Эллиот за неприличными занятиями. А чем могу похвастать я? Может, мистер Росс заметил мое возвращение, смекнул, что я видел его с непокрытой головой, и бросился в бега? Тогда вся вина за утрату прибыльного места и уже отработанного заработка лежит на мне.

Возвращение Холмса случилось ближе к вечеру. Я заметил, что у него немного не тот вид, какой я ожидал увидеть. Он был основательно озадачен и в задумчивости только с третьего раза попал в рукав халата. Причем это оказался халат миссис Хадсон, в который она обычно облачалась, перед тем как возложить на себя функции кухарки.

– Ну же, Холмс, рассказывайте! – воскликнул я с интересом, усиленным желанием отсрочить собственный отчет. – Вижу, это дело не выходит у вас из головы. Что, шокирующие подробности?

– Что-то вроде, – промычал он, усаживаясь в кресло и вытягивая ноги.

– Попробую угадать. – Мне хотелось отвлечься от постигших меня неурядиц, и я рассчитывал раствориться в захватывающем рассказе Холмса. – У миссис Эллиот оказалось сразу несколько любовников, так?

– У миссис Эллиот оказался муж, – как-то вяло отозвался Холмс.

– То есть как? – оторопел я. – Естественно. Мы же сами разговаривали с ним во вторник.

– Нет, Ватсон. Ее муж совершенно другой человек.

– Простите, Холмс, что спрашиваю такое, но вы уверены, что ошибки нет?

– Если кому-нибудь потребовалось бы удостовериться, что здесь проживаете именно вы, а не кто-то другой, к кому бы он обратился за расспросами?

– Вероятно, к миссис Хадсон.

– Верно. Это потому, что у вас нет жены. А мне сей факт подтвердила миссис Эллиот, о которой я узнал, что она действительно миссис Эллиот, заранее. Да и соседи опознали Эллиота. Самое отвратительное, что это выяснилось только сегодня. Его не было всю неделю, и я преспокойно дожидался в засаде, когда ж заявится обещанный любовник. Вместо этого около полудня возник муж. Но откуда ж мне было знать, что это муж?! В общем, вышло не очень красиво. Но я добился, что на нас не подадут в суд, хотя этот Эллиот упорно отказывался верить, что кому-то могла понадобиться слежка за его женой. Вообразите себе, в какую глупейшую ситуацию я попал.

– Кто же тогда приходил сюда? – спросил я, чувствуя сильное напряжение лицевых мышц от вылезающих на лоб глаз.

– Я бы тоже хотел знать, кто это был. И зачем он всё это проделал. Естественно, я его описал, но такие приметы никого им не напомнили. Положеньице хуже не придумаешь! Вот, Ватсон, нам урок, как браться за дело, не взяв задаток. Этому молодцу его забава обошлась слишком дешево.

– У меня для вас, Холмс, тоже не очень обнадеживающие новости, – глубоко вздохнув, решился я перейти от его неприятностей к своим, не слаще.

– Прежде чем расстраивать, скажите хоть, сколько мы выручили за неделю. Сегодня Росс должен был выплатить вам жалованье. Надеюсь, вы не дали повода подвергнуть себя штрафу? Деньги нам нужны как никогда.

– Уверен, Холмс, вы придете в ужас от того, что сейчас услышите. Мистер Росс оказался…

Я рассказал обо всем. Что мистер Росс вместо рыжеволосых принадлежит к совершенно другой категории, а именно к лишенным совести и в значительной степени волос лысовато-плешивым блондинам. Что Уилфред Уилсон на самом деле жив и Холмс сейчас наблюдает его перед собой, а вот Джабез Уилсон куда-то бесследно исчез. Что денег нет, как и гарантий, что с нами рассчитаются после прохождения аттестации. Что я, в общем-то, не скучал в эти дни, так как без устали трудился над своей эрудицией и попутно был свидетелем многих удивительных вещей, происходивших вокруг. И что я так и не понял, был ли хоть какой-нибудь в них смысл.

Холмс выслушал весь этот ворох сногсшибательных новостей довольно спокойно и, что меня удивило, не заинтересовался ни одним из многообещающих пунктов диковинного объявления. Он даже не переспросил адрес мистера Харгрейвза.

– Подождем, – заключил он, подводя итог недолгой беседе. – Вы знаете, как у меня развита интуиция. Она мне подсказывает, что об этой истории мы еще услышим.

Глава девятнадцатая. Слабая надежда

Из записей инспектора Лестрейда

11 августа 1891 г.

Спустя два часа поисков, руководствуясь смутными воспоминаниями свидетельницы, мы набрели на нужный дом. Салли не ошиблась и не солгала. Место еще хранило в себе следы недавнего присутствия грабителей. Но на вопросы, когда они его покинули и на время или навсегда, ответов мы не обнаружили. Пока Грегсон с людьми обшаривал дом, я не находил себе места. Какая-то неудовлетворенность засела в голове, и я вышел на воздух, чтобы сосредоточиться в стороне от остальных. Определенно, что-то в рассказе Салли Бэнкс мне не давало покоя. Было абсолютно ясно, что, заговорив, она уже держалась правды до самого конца, так как ей был ведом только один способ сопротивления – запереться и молчать. Но я не мог отказать и собственному ощущению. Нюх, интуиция, прозрение – что угодно, но это было мне свойственно и, если я доверялся ему, подводило крайне редко. Что-то несхожее с действительностью, что Салли поняла и передала нам на свой детский лад, не так, как следовало.

Из дома вышел сержант Пратт и показал мне какую-то тряпку. Инспектор Грегсон велел ему довести это до моего сведения. Я не стал ни смотреть, ни слушать и только махнул рукой. Затем отвернулся, отказываясь замечать что-либо, в том числе и его реакцию. Мне было всё равно. Кроме того самого «чего-то». Я обошел вокруг дома, обхватив голову руками, заткнув уши, и на втором заходе остановился. Стоп. Надобность кружить дальше отпала. Я вспомнил.

То, что мне так резануло слух, касалось эпизода о внезапной ярости Клея. Его намерение прибить бродягу привело меня в недоумение, но дальнейшие подробности рассказа увели внимание в сторону. Несомненно, именно так она и поняла слова Росса. Но это ли на самом деле он имел в виду? И если да, то не пытался ли ввести ее в заблуждение, или, может, сам ошибся в толковании поступков товарища? Я не собирался ломать голову, с какого места закралась фальшь. Какая разница, если ясно одно: такое поведение нехарактерно для Клея. Необузданный гнев из-за подвернувшегося бедолаги – что-то здесь было не так. Росс не мог выдумать такое на ровном месте. Значит, у его напарника была веская причина прийти в исступление.

И тут меня словно стукнуло по голове. Удачные мысли порой, как пробки от шампанского, выстреливают, гулко ударяясь о внутреннюю поверхность черепа. Особенно если он пуст.

В этот момент из дверей вышел Грегсон.

– Тобби, как она сказала?

– Ты о чем?

– Бродяга вывихнул ногу, угодив в яму?

– Ну да. И Росс помог ему, то ли перемотал ногу, то ли еще чего. А Клей…

– А Клей ничего не сделает без расчета. Вот я и думаю: что это за яма такая, что он взбесился на ровном месте? Может, в ней всё дело?

– Думаешь?..

Грегсон и перед тем стоял недвижим, но через полумрак я больше ощутил, чем увидел, как он застыл. Инспектор напрягся и замер, как статуя озарения, потому что моя догадка перебралась и в его извилины.

– Я думаю, что они не стали бы рыть яму в самую последнюю очередь, уже заполучив золото. Скорее наоборот, она была заранее подготовлена и дожидалась их, прикрытая ветками, когда они повезли добычу из дома Уилсона. Из-за маскировки ее не разглядел бродяга. Клей увидел его возле ямы и всё понял.

– Точно, – подхватил Тобби. – Вот почему он осатанел. Неожиданный свидетель.

– По глупой случайности, но кому, как не ему, знать, как бывают губительны такие случайности. Зная, какой поднимется шум, сколько будет разговоров о похищенном золоте и предположений, где оно может быть спрятано…

– И если бродяга вдруг ненароком сболтнет о диковинной яме и это дойдет до наших ушей…

– Мы бы душу из него вынули, верно, Тобби? Только чтобы он вспомнил, где его угораздило провалиться.

– Выходит, Клей всерьез собирался его прикончить? И взбесился из-за того, что Вирджилл ему помешал?

– Чувствую, если мы затянем с розысками, это плохо закончится. Для нашего весельчака. У Клея плоховато с юмором.

– Фокси, ты соображаешь, сколько времени мы убьем на поиски этого бродяги?! Пусть и ковыляющего.

– Точно. Проще искать то, что не пытается уползти, а лежит себе смирно в земле. Так что займемся-ка лучше золотом.

Салли в доме. Молча стоит в стороне, наблюдая за полисменами, деловито перетряхивающими скромный скарб комнаты во главе с сержантом Праттом.

– Вспомни, Салли… место, куда они поехали… Что они говорили? В какую сторону? Может, хоть что-то упоминали?

Она хмурит лоб и смотрит прямо перед собой. Всё так же кусает губы. Непонятно, перебирает ли она память или опять зачем-то решила замкнуться. В случае чего Джанет Пирс с нами нет. А результат – есть! Хотя начала она неуверенно. Они обсуждали, какой дорогой безопаснее добраться. Росс изнемогал от усталости и, желая покончить побыстрее, предлагал короткий путь, но Сполдинг и слушать не хотел. Он уже определился, как поедет, так что спорить смысла нет. Так и сказал, что ему виднее. Рисковать, когда золото уже у них, он не позволит никому.

– Ну а дальше, Салли?

– Что-то насчет… Кажется, кто-то сказал про Хэмпстед-Хит.

Ну конечно! Хэмпстедская пустошь. Бескрайняя и дикая, поди сыщи! С тем же успехом можно вслепую шарить по дну Темзы, и всё же это уже хоть что-то.

В доме остается засада, а мы по пути назад пытаемся вычислить на необъятной площади вероятное место.

– Давай прикинем, как они могли туда добраться. Ехали, значит, с юго-западной стороны…

– И были вымотаны до предела. Держались из последних сил.

– Верно. Значит, если учли это заранее, то и яму вырыли где-то недалеко от дороги, чтобы не таскать мешки черт-те куда.

– Не беспокойся. Клей учел.

Понемногу определяется наиболее возможная территория, но она всё еще огромна. Вычленить, очертить конкретнее не получается.

Я успел прийти в себя от азарта, нахлынувшего вслед за подарившей надежды догадкой, и теперь испытываю сомнения. Если мы начнем обыскивать пустошь, не вспугнет ли их это? И не догадается ли Клей, что нас навела на удачную мысль история с бродягой? Тогда Россу несдобровать. Мы рискуем спровоцировать расправу, но иного выхода у нас нет. Да что там, будем откровенны, у нас вообще всё плачевно. Идеи закончились, и очень скоро иссякнут и последние шансы.

Всякий раз, наблюдая работу Клея, будь то ограбление богатого поместья или ювелирной лавки, я не мог не восхищаться его необычайными способностями, тем более что они не привили ему пижонства. Ему всегда хватало ума не только на нестандартные выдумки, но и на то, чтобы сохранять спокойствие и держаться осторожно даже в ослепительные моменты успеха. Сорванный куш не кружил ему голову, он никогда не пускался в кураж. В который уже раз я твердил себе, что Патрик Вирджилл – наш последний шанс. То, что рассказывал о нем Уилсон и что несколько по-иному подтвердила история Салли Бэнкс, а именно его актерство, на мой вкус не избавленное от чрезмерности, выдавало в нем человека, склонного увлекаться и иногда сбиваться с нужного тона, переходить ту самую грань, что принято называть золотой серединой. В разыгранной перед Уилсоном сцене устройства на работу многое, если не всё, отдавало чистейшей импровизацией. Он явно наслаждался своей ролью и позволил себе кое-где перебрать лишнего. Чего только стоила проверка подлинности шевелюры, да и вообще весь диалог, – всё это, по сути, было не чем иным, как розыгрышем наподобие тех, которыми он забавлял банковских клерков и выводил из себя управляющего. Для такого дела это была слишком рискованная проделка, и ему повезло, что Уилсон оказался настолько туп и жаден. Склонность безотчетно отдаваться вдохновению иногда приводит к нежелательным результатам. То, каким образом Уилсон был выманен из дома, превосходило всё мне известное не только фантазией, но и возмутительной верой в то, что человеческий идиотизм поистине не имеет границ.

Итак, легкомысленный, игривый, изобретательный, самоуверенный, сентиментальный, с обостренным самолюбием и вытекающим из него своеобразным пониманием справедливости…

Клей со своим критическим, трезвым умом не может не понимать, что Вирджилла заносит. Что-то мне подсказывает, что он не отдаст Вирджиллу его долю. Не из жадности, а из элементарной осторожности. И по этой же причине отправит напарника кормить рыбу в Темзе. Особенно я опасаюсь этого потому, что Вирджилл еще не сформировавшийся полностью преступник. Он только ступил на этот путь, движимый, в общем-то, обидой на увольнение. Теперь у него совсем иные ощущения, нежели он представлял себе раньше. Если он проникнется раскаянием и Клей это заметит, оборвется последняя связь. Со смертью Вирджилла не видать нам Джона Клея как своих ушей…

Глава двадцатая, в которой серьезных мужчин втягивают в женские дрязги

Из дневника доктора Уотсона

15 августа 1891 г.

После злополучного воскресенья, когда к нам в самой вызывающей форме нагрянул инспектор Лестрейд, и не менее прискорбного понедельника, когда сей возмутительный жест повторил и как бы закрепил не менее вопиющей бестактностью инспектор Грегсон, мы старались как можно меньше упоминать меж собой дело Уилсона. В газетах, вопреки угрозам Лестрейда, насчет ограбления банка так ничего и не появилось. Оставалось только гадать, что же случилось на самом деле и не попытался ли инспектор в своем хамском обращении с нами применить откровенно бесстыдный блеф.

Джабеза Уилсона дома мы не застали. Соседи рассказали, что его увезли в больницу еще девятого числа. Касса оказалась закрыта. Про его помощника тоже ничего не было слышно. Наши расспросы ничего не дали. Обыватели неохотно отвечали, что полиция уже душу вынула из них бесконечными вопросами, и подробнее говорить отказывались.

Но тут, к моей радости, подоспело новое дело. Случилось это замечательное происшествие сегодня утром. Наша гостья, миссис Уиндибенк, совсем недурна собой и, хоть вступила в пору наметившегося увядания, всё еще выглядит привлекательно. И это притом, что частично благоприятное впечатление смазывалось не то чтобы унынием, но каким-то укоренившимся огорчением. Видимо, она уже довольно долго пребывает в расстройстве. Когда она назвала причину, мы с Холмсом были сильно удивлены.

Ревность – явление нередкое, но ревность к собственной дочери – такое мне за всю жизнь встретилось впервые. Всё дело в необычном браке. Миссис Уиндибенк посчастливилось отхватить себе весьма молодого мужа. Он старше ее дочери всего на пять лет. Вот и вышло так, что у представителей одного поколения нашлось много общего: мысли, взгляды на жизнь, а главное, жена стала не на шутку опасаться, что естественное сближение душ приведет к такому же натуральному взаимному влечению плоти. Более всего она не уверена в муже.

– Значит, инициатива к такому движению исходит от него? – поинтересовался Холмс.

– Что вы?! – искренне изумилась миссис Уиндибенк, будто из ее слов никак нельзя было сделать подобного вывода. – Мой муж – порядочный человек, и он искренне любит меня. Но Мэри…

– Ваша дочь?

– Да. – Лицо гостьи отражало те эмоции, что невольно выдает беззащитная душа, когда ее разбередят, поковыряв в ней, словно в пальце скальпелем без обезболивания. – Признаться, мне не ясны до конца мотивы ее столь странного поведения, если не сказать хуже…

– Она флиртует с ним?

– Можно назвать это и так. – Она чуть замешкалась, словно решала, говорить или нет. – А можно сказать, что она так своеобразно мстит мне. О да! Я понимаю, это звучит ужасно и неправдоподобно. Но поймите, я вышла замуж очень скоро после смерти ее отца. Она гораздо сильнее меня переживала эту утрату. И мне кажется, ее оскорбил мой такой поспешный, на ее взгляд, брак. Не удивлюсь, если ей таким образом хочется… ну, что ли, поквитаться со мной, показать, что мой муж – ничтожество, а я со своим выбором смешна.

– То есть, иными словами, она совращает вашего мужа, чтобы доказать вам, что вы совершили ошибку?

– Именно так! Вы отыскали те наиточнейшие слова, что я никак не могла подобрать! – воскликнула миссис Уиндибенк и даже неожиданно улыбнулась, а я подумал: сколько же надо настрадаться, чтобы даже не сочувствие, а лишь догадка, указавшая, что твоя боль может быть кем-то понята, принесла радость.

Наблюдать женское страдание тяжело. Да не сочтут меня эстетическим шовинистом за такое признание, но наблюдать страдание красивой женщины тем более болезненно. Это кажется противоестественным, такого быть не должно. Однако она честно изложила факты, из которых становилась понятна и по-своему справедлива позиция ее дочери.

– Ну а что же ваш муж? – спросил Холмс после продолжительной паузы.

Чувствовалось, что и он порядком смущен и не представляет себе, как тут быть. В ситуации не наблюдалось ничего даже и близкого к криминальному, однако нас посвятили в драму, тяжелую, по-своему запутанную, и как знать, в будущем она, обостряясь всё более, вполне могла привести к трагедии. Наш долг – служить добру. Зло не всегда караулит в темном переулке с ножом. Иногда зло спрятано где-то между близких людей, в воздухе, под кровом, что они делят. Имели ли мы право чураться этой сугубо бытовой и потому кажущейся слишком мелкой для нас истории?

Миссис Уиндибенк вновь взялась нахваливать мужа и даже призналась, как понятны ей слабости сильного пола, из чего было ясно: она достаточно изучила мужчин и не сомневалась, что долгой осады со стороны прелестницы Мэри мистер Уиндибенк не выдержит.

– Вы поведали очень печальную историю, – вздохнул Холмс, – однако я решительно не знаю, что с этим можно сделать.

Но оказалось, что нашей миловидной гостье тоже не откажешь в решительности. Она пришла не столько за советом, сколько за содействием. У нее уже был готов план, нам же предлагалось участвовать в его исполнении.

– Видите ли, Мэри… Я ведь ее понимаю, – немного сбивчиво от волнения заговорила она. – О, как я ее на самом деле понимаю! Бедняжка всё время одна. В чем-то она так действует от скуки. Кавалеров у нее нет, она стеснительна. На балы не выезжает – откуда ж взяться знакомствам? Мы еще с ее отцом, покойным Сазерлэндом, втолковывали ей, но куда там! И слушать даже не желает. Вот я думаю, мистер Холмс, если вы с вашим необыкновенным обаянием…

– Сударыня, вы мне льстите.

– О нет!

Миссис Уиндибенк оживилась, и это сразу же самым целебным образом отразилось на ней. Карандашный набросок натуры с внешностью приятной, но не более, обернулся портретом настоящей красавицы, как только черты ее лица окрасились дивной нежностью акварели. Я смотрел на это преображение и думал о том, как часто люди себя недооценивают. Если мистер Уиндибенк так глуп, что от него следовало ожидать неверности такой женщине, стоило ли этой женщине держаться за него? Я едва сдерживался, чтобы не посоветовать ей послать благоверного к черту.

Миссис Уиндибенк, не замечая, в какое восхищение повергает меня ее пробудившаяся чувственность, продолжала адресовать ее Холмсу.

– Всем известен ваш необычайный ум. О, не отрицайте это, мистер Холмс! Интеллект не спрятать. При всем желании вам не удалось бы оставить Мэри равнодушной к себе после первой же встречи.

– Благодарю вас, – ответил Холмс, в свою очередь тоже немного порозовев. – Так вы хотите, чтобы я очаровал вашу дочь? Но что это даст? В самом деле, не желаете же вы, чтобы я стал ее женихом!

– Что вы, это совсем не обязательно! Понимаете, своим примером вы покажете ей, как это замечательно просто и естественно – интересоваться людьми, знакомиться. Ну и, наконец, присматриваться, подыскивать себе пару. Она выбросит всю эту бессмыслицу из головы.

– Вы про своего мужа?

– Скорее про ее увлечение им. Она поймет, что это неправильно. Дурно. Нездорово, в конце концов. Начнет выезжать, мы ей поможем. Надо сломать этот нелепый лед, и всё наладится.

– То есть после нескольких встреч мне следует исчезнуть, так? Не боитесь ли вы, что я со своим обаянием непревзойденного интеллектуала нанесу ей слишком тяжелую рану? Вдруг она не на шутку влюбится?

– О, мистер Холмс! Потому я и заговорила об этих ваших качествах, забыв, правда, присовокупить и благородство, что с ними вы, не сомневаюсь, найдете тот верный тон и стиль, что не доведет до дурного, убережет от беды. Ваш бесценный ум подскажет вам, где следует остановиться. Вы вселите в нее любопытство, желание жить и познавать. Вы окрылите ее, а не подрежете крылья. Я не сомневаюсь в успехе.

– А ваш муж?

– Мистер Уиндибенк успокоится, придет в себя и… останется со мною. Он вполне милый, если его не теребить как… – Она запнулась, не подобрав слова, которое одновременно можно было бы теребить и применить для сравнения с супругом. – Ну а я… Мистер Холмс, я стану полностью довольна жизнью – и как мать, и как жена. Прошу вас, не лишайте меня этой надежды!

Что и говорить, за минуту миссис Уиндибенк доказала, что имеет и энергию, и дар убеждения. Но всё ж таки задание выходило столь странным, что мы с Холмсом не могли отделаться от смущения и продолжали молчать. Конечно, Холмс мог заявить, что дело это ему не по рангу, но как джентльмену ему представлялось немыслимым отказать в помощи даме, тем более что его участие в разрешении конфликта избавило бы от греха обиды и ревности сразу обеих женщин.

– Ну что ж, миссис Уиндибенк, – прервал задумчивую тишину Холмс. – Поскольку дело вырисовывается довольно необычным и лично для меня остается пока неясным объем моей работы, я со своей стороны нахожу разумным предложить вам следующий вариант наших отношений. Вместо единого гонорара вы обязуетесь оплачивать каждое свидание по фиксированной ставке, которую мы с вами здесь же установим. В зависимости от ваших средств или от того, как будет складываться ситуация, вы сами решите, сколькими встречами стоит ограничиться, чтобы это пошло исключительно на пользу Мэри и вашим отношениям, и когда мне будет целесообразно исчезнуть из поля зрения вашей дочери. Как вы на это смотрите?

– Превосходно, – улыбнулась наша новоиспеченная клиентка. – Вы предельно точно сформулировали мои самые потаенные надежды.

После недолгого обсуждения упомянутой Холмсом платы за счастье повидаться с Мэри Сазерлэнд миссис Уиндибенк перешла к последнему на сегодня – условиям, в которых предстояло случиться романтическому знакомству.

– В кои-то веки я уговорила Мэри побывать на балу газопроводчиков. Вы даже не можете себе представить, как это было нелегко!

– Будьте спокойны, сударыня, ваши усилия не пропадут зря. Когда же бал?

– Завтра. Вот вам пригласительный билет, там указаны время и адрес. Моя дочь будет в красном бархатном платье. Впрочем, и меня вы там увидите, так что, если возникнет необходимость, без подсказки не останетесь.

С заметно улучшившимся настроением наша гостья нас покинула, и мы, по обыкновению, принялись рассуждать о новом заказе. Холмс сразу же задал неожиданное для меня направление беседы:

– Радуйтесь, Ватсон, вот вам и подвернулась настоящая работа, – и с этими словами вручил мне пригласительный билет на бал газопроводчиков.

– Мне?! – опешил я. – Вы хотите сказать, что приучать Мэри к раскованному жизнелюбию придется мне?

– Посудите сами, не могу же я каждый день разгуливать в ее обществе. Заказы прибывают один за другим. Чтобы охватить все и не упустить доходы, я как руководитель обязан адекватно распределить между нами нагрузку, перепоручая вам то, с чем вы вполне можете справиться. Но вы, я вижу, не слишком-то счастливы представившейся возможностью проявить себя, тогда как на словах всё время рветесь мне помочь и страшно обижаетесь, если я обхожусь без вас.

– Я не отказываюсь от своих слов, – замялся я, не зная, какими словами попросить Холмса о какой-нибудь другой возможности проявить себя. – Но изображать жениха – это как-то…

– Что? – усмехнулся мой друг довольно колюче. – Не по вкусу вашей гордости? А что вы считаете достойным для себя? Идти по следу, распутывать сложнейшие загадки? Неужели это вы, а не я, можете отличить шрифт «Таймс» от шрифта «Джеральд трибьюн»? Или пепел гаванской сигары от пепла папиросы? Думаю, не ошибусь, если предположу, что вы не отличите пепла папиросы от шрифта «Таймс». Я вас прошу помочь в важном деле. Ценность его от того, что вы окажете любезность девушке и приятно проведете с ней вечер, не уменьшится ни на йоту. Вам же дополнительно откроются пути к совершенству. Вы будете свободны в анализе ситуации и соответствующем выборе стратегии, отточите наблюдательность, приглядывая за Мэри. Проявите хитроумие и фантазию, дабы повернуть к себе ее внимание и благосклонность. Разве не к этому вы всё время стремились?

– Ну… – После такой пышной тирады мне стало еще труднее объяснить, к чему на самом деле я стремился всё время.

– Разуйте глаза и уши, Ватсон! И вам откроется, какое невозделанное поле для творчества скрыто за этой лишь на первый взгляд обыденной историей. Допустим, если вы решите каждый раз изображать нового ухажера и для этого возьметесь освоить азы маскировки, изменения внешности и голоса, я только приду в восторг от такой целеустремленности.

– Холмс! – взмолился я. – Только не это! Моих скромных ресурсов не хватит на целую толпу воздыхателей. Давайте уж я буду кем-нибудь одним.

– Ну, это я так, к слову. Между прочим, есть и другая причина, почему вам, а не мне предстоит блистать на балу в обществе юной красавицы на зависть остальным газопроводчикам. Не хотел вас огорчать, но придется. Полюбуйтесь, это извлекла сегодня из ящика наша славная хозяйка.

С этими словами он передал мне письмо. На конверте стоял штемпель «Набережная Виктории» с номером, который был нам хорошо известен. Я прочел короткий текст. Холмса вызывали в Скотленд-Ярд для дачи показаний. Суть дела не была указана, но он не сомневался, что этот вызов касался наших сношений с бедным Джабезом Уилсоном, который, как нам стало известно, всё еще находился на лечении.

Глава двадцать первая, в которой приходится буквально рыть землю

Из записей инспектора Лестрейда

13 августа 1891 г.

Начиная со второй половины вторника и вплоть до сегодняшнего вечера поиски места, где могло быть спрятано золото, велись не прекращаясь. На данный момент это была единственная нить, позволяющая выйти на след похищенного и предотвратить крушение «Си Эс банка». Суперинтенданту Бруксу пришлось выслушать грустную правду о том, что по всем направлениям расследование увязло в беспочвенности версий, нехватке улик и свидетелей и что краткое упоминание вскользь о какой-то яме и каком-то бродяге в рассказе незрелой девочки, втянутой в историю и не слишком охотно помогающей полиции, – это то немногое, чем мы располагаем и чем намерены заняться всерьез. На вопрос начальства, насколько всерьез, я предложил задействовать для поисков не только ресурсы отделения в Хэмпстеде, но и все доступные силы прилегающих к району дивизионов. Принимая во внимание поистине бескрайнюю территорию Хэмпстед-Хит, сложную местность, а также то, что место сокрытия наверняка тщательно замаскировано, я признал, что мы можем надеяться на успех только при условии привлечения к операции десятков людей. Опять же следовало учесть, что такое скопление народа вызовет внимание окружающих, в числе которых окажутся и интересующие нас личности. Наша деятельность в местах, за которыми они, несомненно, присматривали, не могла не спугнуть их. Поэтому часть людей следовало отрядить для ночных дежурств. Патрулирование пустоши с заходом солнца должно было лишить злоумышленников возможности выкопать золото под покровом темноты, чтобы перепрятать его где-то еще. Одновременно опрашивались лица, которые могли обладать какими-то сведениями насчет неизвестного бродяги с травмой ноги. Дежурные констебли обходили приюты и ночлежки, справляясь о таком человеке. Хромые попадались в избытке и на разный вкус, но никто не подвергся нападению в субботнюю ночь в интересующем районе.

Мы с Грегсоном и Праттом принимали во всем этом самое деятельное участие. Шарили среди кустов и травы Хэмпстед-Хит, тыча в кочки и кажущиеся подозрительно свежими насыпи земли, чтобы в тех местах проверили с пристрастием, обходили прилегающие улицы вместе с патрулями, не уставали проявлять участливое внимание к здоровью всякого, кто обладал нетвердой походкой, прихрамывал, ковылял или подволакивал ногу и одновременно выглядел далеким от процветания.

В такой энергичной манере прошли остаток вторника и вся среда. В ночь на четверг, около двух часов, случилось первое стоящее происшествие. В юго-западной части, то есть там, куда еще не добрались прочесывающие холмы цепи полисменов, патруль вспугнул неизвестного. Тот затаился в кустах и пустился в бегство, когда его высветил луч фонаря. Задержать его не удалось, но место встречи было обозначено. Утром часть людей перебросили в этот район и поиски возобновились. Опять же оставалось неясным, как близко от цели находился неизвестный, когда был застигнут врасплох. Может, он просто пересекал местность. И вообще он мог желать уклониться от встречи с полицией по тысяче причин. Но думать о таком не хотелось. Мы порядком вымотались за эти дни и держались надеждой, что это всеобщее стояние на ушах не пропадет даром. Младших чинов, плохо представляющих суть столь грандиозного выезда к ландшафтам, приходилось постоянно подстегивать, подбадривать и прочими способами поощрять. Тобби, и ранее не замеченный в чистоплотности, теперь ходил перемазанный в глине и с пятнами раздавленных соцветий на когда-то светлом плаще. Своими брюками он вполне мог поменяться с тем самым бродягой и не прогадал бы, потому что исползал в них всю ту площадь, что остальные прошли на ногах. Исползал, поскольку так было удобнее совать нос в лисьи и кротовьи норы, коими пустошь была буквально испещрена и каждая из которых казалась Грегсону особенно подозрительной. Возле одной из них самец лисы, застав Тобби на четвереньках, серьезно исцарапал ему лицо, посчитав любопытство инспектора неуместным посягательством на личное пространство, где ко всему прочему в тот момент обреталась и очаровательная пышнохвостая самка.

В два часа пополудни констебль хэмпстедского участка набрел-таки на бродягу, которого, по свидетельству добрых душ, взяли под опеку после избиения в ночь с субботы на воскресенье. Поврежденная нога лишила его возможности ходить, но никто не мог сказать, является ли это следствием драки или вызвано чем-то иным. О яме упоминаний не было, но, что особенно ценно, несчастный скиталец с теплотой отзывался о заступнике, защитившем его от нападавшего. Всё сходилось, но пострадавший с тех пор пребывал в жесточайшем похмелье и не было никакой уверенности, что, протрезвев, он сумеет указать место, где его постигло несчастье.

Ближе к концу дня Тобби признался, что начинает понемногу сдавать и одновременно нервничать. Я ответил ему схожим откровением, и мы взялись думать, что предложить суперинтенданту, после того как заявленная довольно оптимистично операция обернется одним из самых разрекламированных провалов. Предложить в такой форме, чтобы воплощением предложенного занимались мы же, а не нанятые после нашего увольнения люди. Сверху уже осторожно интересовались, как долго мы еще собираемся развлекаться, сковывая на живописных просторах треть всего, чем располагает полиция Лондона, и по всем прогнозам выходило, что неделя – самое большее, на что мы могли надеяться. Пресса вовсю занималась увлекательной игрой в догадки и строила версии одна фантастичнее другой, какие причины побудили лондонскую полицию устроить учения в таком месте.

Моя нервозность усугублялась еще и тем, что разлад между Клеем и Вирджиллом, которого я так опасался, всё более отдалялся от вероятного события в сторону свершившегося факта. Если я всё понял правильно и Вирджилл действительно защитил бродягу от подельника, а еще раньше вывел из-под угрозы Салли Бэнкс, то теперь, когда действия полиции на Хэмпстед-Хит не могли не встревожить Клея, его накопившемуся раздражению для выхода требовался виноватый. Вирджилл, с его мягкостью, не однажды подверг их предприятие риску. Я уже не сомневался, что Клей решится покончить с напарником. Вопрос заключался лишь во времени. Если Вирджилл был еще жив, то только потому, что по каким-то причинам пока был нужен Клею.

Вечером я отправился в Сити. «Си Эс банк», по крайней мере своим видом, продолжал внушать спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Чего при всем желании я не смог бы сказать о мистере Мерриуэзере. Управляющий смотрел на меня со смесью страха и надежды. Конечно, он был бы совсем не прочь услышать о том, как продвигаются поиски его наполеондоров. Тех самых, что придется возвращать Банку Франции. Вместо этого я завел разговор на другую тему.

– Мистер Мерриуэзер, я бы хотел поговорить с вами о Джордже Эллиоте.

– Эллиот? Постойте-ка. Тот, что из отдела страхования? – Лицо управляющего выдало осторожное удивление. – Но инспектор! Не думаете же вы, что такой человек, как…

– Конечно, нет.

– Ясно, – успокоился мистер Мерриуэзер не без разочарования. – В последнее время он, кстати, мне мало попадается.

– Да. У него изменился режим работы.

– Возможно. В любом случае вам лучше обсудить это с мистером Рипли. Это его непосредственный руководитель. Я распоряжусь, чтобы вас к нему проводили.

– Мне бы хотелось, чтобы беседа с ним прошла в вашем присутствии. У меня есть предложение, принять которое без вашего согласия мистер Рипли вряд ли решится.

Глава двадцать вторая, в которой работа вынуждает сыщика погрузиться в мир развлечений

Из дневника доктора Уотсона

16 августа 1891 г.

Думаю, нет нужды объяснять читателю, что бал газопроводчиков не принадлежит к числу мероприятий, которое стремятся почтить своим присутствием великосветские особы. Да, по всем меркам это весьма скромное событие. Однако с каждым приближающим к нему днем я ощущал, как стремительно растет во мне волнение, будто мне предстояло пережить самое значительное, быть может даже роковое событие в своей жизни. Напрасно я говорил себе, что это лишь своеобразная тренировка по отработке техники сыщика младшего ранга, практические занятия с целью повысить квалификацию. Сердце мое стучало не только от боязни, что я не справлюсь. Страх рисовал самые разнообразные картины того, как именно я не справлюсь. Одним из таких провалов представала нежданная романтическая история. А вдруг я попадусь в любовные сети? Страсть, трепет, изнеможение от ожидания ответа, бессонные ночи под луной и первые нескладные стихи – вдруг всё это поджидает меня? И чье сердце разобьется в итоге – мое или Мэри? Или нас обоих ждет ужасная судьба Ромео и Джульетты?

Однако было бы слишком просто объяснить мое сложное, противоречивое состояние одними только негативными эмоциями. Рок пугал и манил, к ужасу предчувствия бездны примешивалось сладостное томление, когда я пытался представить себе Мэри. Мысленно рисуя себе ее лицо, я предвкушал встречу, догадываясь, что девушка, сумевшая затмить миссис Уиндибенк, должна обладать редкой красотой. Затем я спохватывался, вспоминая, как недостойно повела она себя в отношении собственной матери, и прегрешение ее тем тяжелее, что вдобавок усугублено стремлением развратить невинного, возможно неопытного и прочно занятого мужчину, коим, несомненно, был мистер Уиндибенк. Алчная вакханка! Не изберет ли в жертвы ее черный дух мою неокрепшую душу?

Из этих строк, читатель, ты поймешь, в каком смятении я встретил наступление означенного часа, когда вступал в не очень просторную залу, переделанную из склада обувной фирмы, снятого на вечер устроителями праздника.

Но едва я только увидел Мэри Сазерлэнд, волнение мое как рукой сняло. Она действительно была в красном бархатном платье, но дело не в этом. Все страхи и предвкушения насчет исчезновения в омуте страсти и забытья во грехе мигом испарились, и я облегченно рассмеялся. Мэри оказалась жизнерадостной толстухой с добрым широким лицом и простодушными глазами, круглыми, как пуговицы, и такими же блестящими.

Однако вначале не обошлось без недоразумения. Миссис Уиндибенк увидела, как я приближаюсь к ее дочери, и отреагировала очень странно. Из ее поведения я понял, что ей не только неизвестно о нашей рокировке с Холмсом. От меня не укрылось, что она нашла оскорбительным для себя факт, что ее делом занялся не Холмс, а всего лишь его помощник. Но даже не это задело меня больше всего, потому что это выяснилось уже позже, когда я объяснил ей, кто я такой. Да, именно так! Самым унизительным оказалось то, что она сначала вовсе не узнала меня. Не запомнила с нашей первой встречи, а точнее говоря, еще тогда не обратила на меня ни малейшего внимания. Ее интересовал только знаменитый Шерлок Холмс, зачем-то пославший вместо себя на бал пустое место.

Но и меня злость раззадорила не на шутку. Почувствовав на себе всю силу выталкивающего вон взгляда прекрасных глаз миссис Уиндибенк, я проникся чем-то вроде вдохновения и азарта. Нет уж, коль я здесь, отработаю свой номер так блистательно, как не снилось даже Холмсу. Если бы мой друг возник сейчас рядом и заявил мне, что он освободился и готов лично заняться Мэри, я бы, клянусь, не уступил ее даже ему. Никому!

Холодное недоумение миссис Уиндибенк взывало к ответу, но я уже набирался нахальства, чтобы его проигнорировать, когда неприятное положение исправила сама Мэри, чем заслужила мое признание и благодарность. Она выступила вперед и перехватила меня из-под немого протеста матери. Без приличествующих балу процедур, таких как приглашение к танцу и согласие, мы непонятным образом, словно дети в Рождество, сами собой образовали танцующую пару. Девушка сразу же восторженно отнеслась к моему ухаживанию, в чем я не мог не заметить своей заслуги.

Держа в уме отраслевую принадлежность праздника, я счел нужным подготовиться заранее, чтобы блеснуть и с этой стороны. Мне очень хотелось, чтобы у Мэри не создалось видимости, будто пригласительные билеты попадают не в те руки. Поэтому я всесторонне изучил вопрос газового освещения, вспомнив впечатления миссис Хадсон от газового рожка, чем вызвал первое приятное удивление. Затем плавно перешел к теме воздухоплавания, между делом подчеркнув, что летательные шары путешественников, кажется, тоже наполняют каким-то газом. Наконец, вспомнил свои детские впечатления от посещения деревни, где имел удовольствие общаться с коровами, не успев, правда, подробно остановиться на этом. Впрочем, этого уже не требовалось. Я видел, что Мэри Сазерлэнд, вздымаясь всем своим атласом, не отрывает от меня восхищенного взгляда. Я бы даже рискнул назвать это потрясением. Во всяком случае, уже через полчаса девушка попросила сменить тему беседы. Позже она призналась, что я, наверное, единственный здесь представляю газовую компанию, потому что такие билеты раздаются по весьма хаотичному закону.

Мы протанцевали весь вечер, и я с изумлением обнаружил, что долгие часы, случается, пролетают как минуты. Секрет обаяния трудно объяснить, зато легко проследить его последствия. Одно из них состоит в том, что Мэри, ничуть не изменившись внешне, на моих глазах превратилась из чересчур пышной особы в женщину приятной полноты, с сияющими особым теплым искренним светом глазами, располагающей душевной улыбкой и такими трогательными ямочками на щеках. Я уже не замечал, как плохо она танцует, но ненавидел себя за собственные аналогичные пробелы в танцевальном образовании, сокрушаясь, что такая девушка достойна лучшего кавалера, даже тогда, когда она в очередной раз всей массой наступала мне на ногу.

К концу дня, проводив Мэри до дома, я остался один на один со странным состоянием несоответствия ожидаемого увиденному и пережитому. Два обстоятельства порядком смущали меня, и если первому по размышлении нашлось объяснение, то второе оставалось в моем сознании всё таким же загадочным. Первое касалось внешности Мэри, второе – ее поведения. И то и другое никак не вязалось с заявлением ее матери об опасности семейному счастью последней и вызове ее благополучию. Но миссис Уиндибенк казалась неподдельно встревоженной и расстроенной, и я не мог не признать, что лучше, чем ей, никому не дано знать Мэри. Тем более мне, чей опыт равнялся одной пока еще даже не оплаченной встрече. Первое впечатление близоруко, что б ни говорили. Ведь поначалу я и сам недооценил Мэри. Девушка показалась мне смешной и неуклюжей. Не то чтобы в течение вечера ей удалось нащупать пути к изяществу. Дело в том, что она и не пыталась измениться, не старалась понравиться, оставалась такой, какая есть. Может, это меня в ней и пленило. Первая мысль, что Мэри не конкурент матери в претензиях на внимание мистера Уиндибенка, уже не казалась мне такой уж незыблемой. Он мог поддаться воздействию тех же чар. Таким образом, размышления над первым привели меня к выводу, что Мэри Сазерлэнд могла попытаться соблазнить своего отчима – в том смысле, что располагала необходимыми ресурсами. Могла, но хотела ли? Этот вопрос напрямую был связан со вторым обстоятельством. Ее поведение никак не походило на повадки хищной охотницы до чужого. О матери она тоже отзывалась с теплотой. Действительно, новый брак миссис Уиндибенк не вызвал у нее восторга, но в то же время чувствовалось, что дочь понимала трудности матери и ее страх перед одиночеством. Мэри не пыталась притворяться и показать их отношения идеальными. В ее суждениях находилось место и критике, но уж точно не угадывалось ожесточение, стремление мстить и наказывать, да еще и столь циничным способом.

Могло ли так получиться, что женщина старшая и обладающая, несомненно, гораздо большим жизненным опытом, настолько обманулась в представлении о собственной дочери?

Я ломал голову и не находил ответа. Посоветоваться с Холмсом? Вернувшись домой и увидев его, я сразу понял, что из этой затеи ничего не выйдет. Как только он узнал, что всё прошло замечательно и мы с Мэри удачно поладили, его интерес к делу, которое теперь выглядело совершенно тривиально, мгновенно угас. Нашей миссии предстояло завершиться предсказуемым успехом. Мир в семье налаживался, и как гуманист Холмс был счастлив, что мисс Сазерлэнд перестанет донимать мистера Уиндибенка, но его интеллект жаждал великих тайн, запутанных загадок или хотя бы просто средней руки головоломок.

К тому же появились неожиданные заботы. Холмс вернулся из Скотленд-Ярда в прескверном настроении и поведал, о чем ему сообщили на допросе. Оказывается, из дома Уилсона был вырыт лаз прямо в банковский подвал, и оттуда умыкнули кучу иностранного золота.

– И на основании этого негодяй Лестрейд обвиняет нас в попустительстве! Каково! – в сердцах восклицал мой друг, гневно сверкая глазами. – Смотрите, как он ловко подменяет смысл произошедшего своей инсинуацией! Уилсон заказал мне удостовериться, что там, куда он устроился работать, всё чисто, верно?

– Конечно.

– И мы в этом убедились. Так?

– Досконально, я бы сказал.

– И он ни словом не заикнулся о том, что что-то не так, по его мнению, с подвалом!

– Он вообще про подвал ничего не говорил, – подтвердил я. – Ни про то, что что-то не так, ни, наоборот, что всё отлично у него с подвалом.

– Мы и не знали, что у него есть подвал, не так ли?

– Даже мыслей таких не было. Я хорошо помню, что ни разу не подумал: а вот что, если в подвале вдруг дело?..

– Но Лестрейд, этот демагог… Нет, вы только полюбуйтесь, как он всё выворачивает! – продолжал негодовать Холмс. – Угораздило же нас связаться с этим болваном Уилсоном! И ведь я же предупреждал его, что лучше бы уехать взаправду. Ан нет же! И теперь пожалуйста! Оттого, что один олух получил по голове за свое упрямство, а другие, из нашей славной полиции, проворонили у себя под носом ограбление, всех собак теперь повесят на нас. Кстати, Ватсон, вас тоже хотят видеть.

– Меня? – легонько вскрикнул я от неожиданности. – Зачем?

– Ну как же, вы принимали самое непосредственное участие в деле, а ваш вклад в начинания почтенного сообщества даже более весом, чем мой. Когда ваша следующая встреча с мисс Сазерлэнд?

– Завтра вечером, в семь. Об этом, Холмс, я и хотел поговорить с вами.

– Время совпадает. Значит, обойдутся. Бросать дело Уиндибенков нельзя. Мамаша хорошо платит, а нам, как знать, возможно, в ближайшем будущем понадобятся адвокаты. Я объясню Лестрейду, что вы прихворнули и не смогли прийти.

В дальнейшем мой друг был так рассеян со мной, думая о злосчастном допросе и тщательно выстраивая дальнейшую линию защиты, что я оставил свои попытки рассказать ему о своем приключении и поделиться упомянутыми сомнениями.

Глава двадцать третья. Ночь в предместье

Из записей инспектора Лестрейда

В данной записи инспектора речь идет, судя по всему, о событиях 14 августа 1891 г. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс».

26 августа 1891 г.

– Только не говори, что тебе лень, Тобби. Ни в жизнь не поверю.

– Лень? – Грегсон отвернулся от окна кэба, через которое только что рассматривал безрадостный пейзаж одного из удаленных районов Лондона. – Ты и сам знаешь, я готов тащиться куда угодно в любое время. Но это попросту нечестно – использовать меня вслепую. И потом, ты так заинтриговал. Было бы интересно узнать логику такого неожиданного путешествия, хотя бы в двух словах. Надеюсь, она безупречна.

– Я тоже, – признался я с простотой, которую мог позволить себе рядом лишь с этим человеком. – Только надежда и остается, а потому, извини, я пока воздержусь распространяться. Нет ничего смешнее, чем сесть в лужу с безупречной логикой. Будь у нас хоть что-нибудь существенное, я бы на такую авантюру ни за что не решился.

– Брось, ты пока ничем не рискуешь.

– Ошибаешься. На кону месячная аренда домика на Флоквуд-стрит за свой счет.

– Вот даже как? – присвистнул Грегсон. – Флоквуд-стрит – это же…

– Да, на той же улице, совсем рядом. Точнее, через один дом.

– Вижу, ты пошел ва-банк. – В сгущающихся сумерках только тон мог выдать его улыбку. – Такая щедрость неспроста.

– Давай-давай, упрекни меня в меркантилизме.

– Но ты должен признать, что все случаи, когда ты щеголял широтой души, объяснялись довольно-таки буднично.

– Не веришь в мое благородство? Вот тебе последний удар: я добился прибавки к жалованию Джорджа Эллиота!

На это Тобби только ахнул. Темнело быстро. Кэб увозил нас всё дальше к окраинам Лондона. С приближением к месту взаимное подтрунивание угасло само собой, и я вступил в молчаливую борьбу с неослабевающими сомнениями.

Нет ничего дороже репутации, но и материальных средств жаль, если они выброшены на ветер. Плохо, что хозяин дома не согласился на меньший срок. Но выбора не было. Такого удачного расположения для наблюдения при всем желании не найти. Выгорит – предъявлю счет конторе, а нет – постыжусь и заикнуться. Логика, безусловно, есть, и, если б я ее озвучил, Грегсону пришлось бы признать, что замысел мой возник не на пустом месте. Но в данном случае логика вторична. Ее доводы родились задним числом, помогая утвердиться более зыбкому. Тому, что было лишь однажды почувствовано, и то мельком, и во что хотелось бы верить с большим основанием. Их порядок строен и точен при условии, что верен изначальный посыл. А вот с ним ненадежно, но, когда на руках пусто, сгодятся и ощущения. Беда только, что в них веришь тем охотнее, чем скромнее запас улик.

Вообще-то я иду против собственного принципа. Выдержка превыше всего. Прикинув так и этак, я решил, что, если рыбка клюнет, подсекать ее немедленно необязательно, потому что уплывать ей вроде бы ни к чему. В крайнем случае, если визит, вопреки моим расчетам, вдруг свернется, это сделают без меня. На то и выданные инструкции. Где среди прочего вменялось в любое время суток послать за мною. Теперь же выходило, что у меня ни к черту с нервами, и я намерен свалиться на голову своим людям то ли с проверкой бдительности, то ли еще с чем, но в любом случае без приглашения.

Можно испытывать какие угодно иллюзии по поводу стойкости собственного терпения, покуда занят делами. Но время высвободилось. Поиски на Хэмпстед-Хит в самом разгаре. Однако даже Грегсон не видит смысла пропадать там с утра до ночи. Прошло слишком много времени. Расчет, что свежая земля укажет место, не оправдался. Погода взяла не нашу сторону. Пособничество природы в укрывательстве выразилось в том, что маскировку рук человеческих не отличить от ее работы. Дождь заливал пустошь два дня, вдобавок с ранним приходом осени взялись лысеть тополя. Всё слилось: повсюду липкая раскисшая почва вперемешку с ветками, травой, песком и осыпавшейся листвой.

С надеждой на благополучный результат я распрощался раньше Грегсона. Безуспешные попытки добиться чего-то мало-мальски связного от бродяги только укрепили меня в пессимизме. В его голове оказалась такая каша, что расспросы обратились в чистый анекдот. Комизм ситуации, превзойдя человеческие возможности, отдавал уже чем-то символическим – так насмехаются откуда-то свыше.

Я был вынужден смириться. Но не с мыслью, что инспектору Скотленд-Ярда некуда себя деть. И потому втайне сегодня утром выставил этот пост. Чтобы промучиться весь день. В пустоте вынужденного безделья вопрос, как там обстоят дела, сделался нестерпимо навязчивым, и к вечеру я решил проехаться, а заодно и уговорил Тобби составить мне компанию.

Мы остановились на приличном удалении от места назначения. Не надеясь на улов в первую же ночь, я велел кэбмену подождать. Вероятнее всего, через десять минут поедем обратно. В снятом мною доме окна не горели. Не будучи уверенным, что такая маскировка в деле с малоопытным объектом так уж необходима, всё же я порадовался ответственности своих агентов. Однако всё объяснилось просто. Дом был пуст. Это меня озадачило.

Мы прошли на задний двор. От соседнего участка он был отгорожен невысокой покосившейся изгородью. Мы легко преодолели ее и, пригнувшись, потрусили по чужой лужайке, стараясь быстрее пересечь залитое луной открытое пространство, когда из кустов до нас донесся осторожный оклик:

– Мистер Лестрейд?

– Роббинс?

– Да, сэр.

– А где Баффи?

– Так вы не в курсе?

– Выходит, нет. В чем дело?

– То-то я смотрю, вы быстро. Я послал его за вами. С полчаса как.

– Получается, мы разминулись. А ты, значит, приглядываешь?

– А как же!

– Но ты же не погнал бы его без серьезной причины? – Я отказывался поверить в такую удачу. – Неужели заявился?

– Точно так, сэр. Птичка в клетке!

– Один?

– Не считая дамы.

– Ты рассмотрел его?

– В общих чертах. Ближе подойти побоялся.

– Правильно. Тобби, не захватил ли ты случайно револьвер?

– Если б ты случайно предупредил меня об этом… Но почему ты так уверен, что это непременно он?

– В прошлый раз, когда мы отсюда уходили, ты сам ответил на этот вопрос. Вспомни, ты сказал про гарантии, что к миссис Эллиот и впрямь не заявится любовник, чтобы Холмс проторчал тут до выходных. Виджилл мог быть в этом уверен, если только сам являлся ее любовником.

– Логично, – признал Грегсон. – Но станет ли он отвлекаться на дела амурные, когда на кону такое дело?

– Он здесь не за этим. Не забывай, он измотан. Вспомни, что рассказала девчонка. Они постоянно ссорились. Про наши дела на Хэмпстед-Хит им известно. Возможно, мы ищем совсем рядом от места. Представляешь, что творится с ними и как Клей взбесился на него за бродягу!

– Значит, он здесь утешается? Зализывает душевные раны?

– Вроде того. Пока всё складывалось удачно, он искрился артистизмом, импровизировал на кураже. Но вот не заладилось. Такие натуры раскисают в два счета. Девочка влюбилась и привязалась намертво. Куда ее девать? Он не подонок, чтобы запросто перешагнуть через это. От греха подальше он отвозит ее к матери. Но проблемы прибавляются и вяжут по рукам и ногам. Они вынуждены прятаться, сидеть, не высовывая носа до темноты. Клею это привычно, Вирджилл наверняка угнетен. Патруль отогнал их. Что дальше? Золото может уплыть, и напарник точно не простит ему этого. Он задерган, мечтает о передышке. Куда ему податься? Кто, как не женщина, пригреет на груди?

– Убедил, – снова сдался Тобби. – Однако есть еще одна странность. Что же, выходит, он сам направил Холмса на место своих тайных посещений?

– И что с того? Направил и одурачил. И справедливо полагал, что тот будет молчать до последнего. Опозорив Холмса, он этот адрес сделал чумным для всех. От места осечки шарахнется не только незадачливый охотник, но и тот, кто в глубине души понимает, что и сам мог оказаться в глупом положении. То есть мы.

– Не забывай, что он действовал не один, – возразил Грегсон. – Заказ Холмсу передал Клей – значит, был посвящен. Но Клей ни за что не допустил бы такой авантюры, если б знал, что Вирджилл тут появляется.

– Естественно, Клею такие выходки не по нутру. Слишком дерзко, что называется пройтись по краю. Думаю, Вирджилл представил это ему как некое прошлое знакомство, утратившее свежесть чувств, но которое можно выгодно использовать для дела, спровадив Холмса подальше. С другой стороны, рассуди сам, так ли уж он рисковал? Даже когда ты расколол Холмса, чего мы в итоге добились? Вирджилл не сомневался, что Вивиан Эллиот не выдаст их связи, – так и вышло. Это в его стиле: пройти совсем рядом, дать подсказку, но призрачную. Поманить и обвести вокруг пальца. Игрок, одним словом.

– Но ты что-то уловил, раз мы здесь, не так ли? Как ты догадался?

– Это даже не догадка. Чутье. Предлагаю тебе приглядеться к этой скромной мышке – у нее глаза тихой изменницы.

– Не знаю, о чем ты, но верю, потому что у тебя нюх на гадости, Фокси. Ты – падальщик.

– Благодарю, если это комплимент. Впрочем, мне помогло еще кое-что. То, что ты называешь высокомерием.

Забавно, но мне на самом деле в какой-то степени оказала помощь неприязнь к Эллиоту. Особенно после того как это ничтожество принялось заноситься перед нами. Было ясно, что этого дурака использовали так же, как и Холмса, и подозревать его нет причин. Поэтому я расспрашивал его только из-за самой информации. Всматриваться, лжет или нет, не было нужды, требовались лишь уши, и глаза мои сами собой перенеслись на Вивиан Эллиот, то есть на то, что мне было приятнее видеть перед собой. Но когда заговорили о Вирджилле, стало уже не так приятно, как интересно. Я увидел, как она напряглась, и далее наблюдал гораздо внимательнее. Мы с мужем обсуждали его приятеля по службе, но, странное дело, ей этот посторонний разговор оказался небезынтересен. Более того, это было трудно назвать любопытством, скорее для нее он явился настоящей мукой. Напрашивался двоякий вывод. С одной стороны, ей было неприятно, что муж так поносит Вирджилла, то есть последний для нее являлся кем-то значимым, а с другой, ее охватил страх, что к нему проявляет интерес полиция и что при дальнейших расспросах что-нибудь выплывет. Я видел, как ей хочется, чтобы эта пытка поскорее закончилась, и вспомнил ту атмосферу, что создавал вокруг себя Вирджилл, а затем мысленно представил его рядом с убожеством мужем.

– Ну и как же будем ловить нашего игрока? – перешел к насущному Грегсон. – По своим правилам или попробуем переиграть в его же игру?

– Для начала надо бы предупредить кэбмена, а то ненароком вспугнет.

– Отпускаем или пусть подождет?

Вкратце обсудили особенности дома и детали расстановки, чтобы убедиться: наскоком дело можно провалить. Не то чтобы я ожидал наткнуться на вооруженное сопротивление. А вот удрать в этих условиях проще простого. В окнах свет, но все зашторены. Где он сейчас, в какой из комнат? И в какое окно он решится сигануть? Втроем мы никак не могли контролировать все стороны, куда смотрели стены дома. Только позволь ему выскочить в темноту – и можно считать, плакали мои денежки. Хотя я бы с радостью заплатил еще столько же, если б только мне сказали, где его после такого промаха искать.

Роббинс предложил взять в дело кэбмена, но мы с Тобби мгновенно отвергли эту идею, памятуя о похожем случае. Тогда из-за глупейшей случайности был упущен ловкий конокрад, но инспектору Хопперу досталось именно за то, что он прибегнул к помощи непрофессионалов. В итоге решили дожидаться Баффи с надеждой, что ему хватит ума захватить с собой еще кого-нибудь. Грегсон отправился на дорогу, чтобы встретить подкрепление и показать кэбмену, как незаметнее убраться отсюда.

В течение всего часа, что мы провели с Роббинсом вдвоем, свет в окнах всё так же горел. Меня это начало порядком тревожить, и я дважды отправлял его проверить, на месте ли наш субчик, однако плотно задернутые шторы продолжали держать нас в неведении.

Наконец к нам присоединились остальные. Баффи привез с собой Фрэнка Холланда. Фрэнк – личный агент Грегсона. Тобби выбил ему жалованье совсем недавно, и он обслуживает исключительно его интересы. Каждый из нас давно обзавелся личными осведомителями – еще с тех пор, когда такая практика считалась нормальным делом. Хотя я не чураюсь привлекать к своим проблемам и людей Грегсона, зная, что ворчать он будет только для виду. Тобби и сейчас не удержался от комментария, но по другому поводу. Меня тоже смущала эта особенность. Собрались специалисты не совсем подходящего рода – аналитики и соглядатаи. Первые, как я и Тобби, предугадали появление объекта охоты, вторые – вовремя заприметили и не упустили из виду, но все вместе могут запросто угодить впросак. Среди нас нет настоящей гончей. Той, что вцепится и не упустит. Это талант особого рода, и в его отсутствие придется брать числом. Грегсон, Баффи и Холланд расположились у окон, а мы с Роббинсом встали у входа. Я держался чуть поодаль, чтобы подоспеть на выручку с нужной стороны…

Глава двадцать четвертая. Чувствительная душа в водовороте соблазнов

Из дневника доктора Уотсона

22 августа 1891 г.

Следующие три встречи с Мэри прошли в похожем ключе. У мистера Уиндибенка обнаружилось удивительное свойство притягивать к себе пригласительные билеты самых разнообразных организаций и сообществ. Мы посетили бал крупного производителя скобяных изделий в Суррее, благотворительный вечер по сбору средств для пострадавших от пожара в Кройдоне и раут железнодорожной компании в честь открытия новой станции на линии Паддингтон – Рединг.

И хотя танцевальные способности невозможно существенно улучшить за такое короткое время, я не сомневался, что мисс Сазерлэнд не приглашают танцевать по одной-единственной причине. А именно потому, что ее сердце прочно занято единственным кавалером. И она непременно откажет всякому, кто только посмотрит в ее сторону. Всякому, кроме меня, так что не стоит даже и пытаться. Я с удовольствием заполнял собой все незанятые танцевальные номера Мэри, и ее лицо, лишенное и тени какой бы то ни было загадочности, ясно и открыто говорило мне, как она рада такому однообразию.

С миссис Уиндибенк у нас состоялось небольшое объяснение. Она извинилась, что не запомнила мою фамилию, и выразила благодарность за несомненный успех прошлого вечера, признав, что недооценила мои способности.

– Вы действительно доктор, – обворожительно улыбнулась она. – Ваше воздействие поистине целебно. Мэри словно подменили после вчерашнего!

– В этом нет ничего удивительного, – с достоинством ответил я. – Мой друг Холмс весьма ответственно подошел к вашему делу и прислал вместо себя не абы кого, а свою правую руку.

– Вот как? Ну что ж, если мистер Холмс сумеет ухаживать за моей дочерью одной рукой, я ничего не буду иметь против такой ловкости. Тем более что после танцев с Мэри присутствует, к сожалению, риск остаться и с одной ногой. Так что берегите себя, милый доктор Уотсон. Мне остается только пожелать вам успехов.

И я не обманул ее надежд. Наши отношения с Мэри развивались, что называется, полным ходом, что, конечно, не укрылось от ее проницательных глаз. Так что начиная со второй встречи с мисс Сазерлэнд ее мама неизменно удостаивала меня самым благосклонным отношением.

В обществе Мэри мне было удивительно легко. Так дышится у моря. С той секунды, как я увидел ее в первый раз, скованность навсегда покинула меня, потому что эта девушка обладала не только особой естественностью, но и странным умением научить этому качеству, заразить способностью держаться свободно, не стесняясь обыкновенной и, казалось бы, беспричинной радости, той самой пресловутой радости бытия. День за днем мне ненавязчиво и доступно подавался пример того, что даже трудно было назвать манерой или стилем, настолько лишено было ее поведение каких-либо приемов. Бесхитростный призыв просто быть – его хотелось подхватить с удовольствием, словно это меня, заждавшегося и тоскующего в скользящих сквозь и мимо равнодушных взглядах, вдруг пригласили танцевать.

Но когда я расставался с нею и голова моя, только что свободная от каких-либо мыслей, принималась, как водится у сыщиков, за вдумчивую кропотливую аналитическую работу, результатом такого качественного, казалось бы, труда становился полнейший переполох. Я не мог поверить, что такая девушка совсем недавно вела себя абсолютно иначе, что ее, нелюдимую, невозможно было никуда вывезти, что стеснение напрочь мешало ей знакомиться с мужчинами. Я видел, как запросто с ее помощью решалась любая неловкость, и понимал, что это исходит из ее натуры. Кроме того, я начинал уже подумывать, к чему всё это приведет. Несомненно, миссис Уиндибенк должна быть вполне удовлетворена тем, как восстанавливается душевное благополучие в ее семье. Возможно, до такой степени, что в ближайшем будущем необходимость оплачивать это удовлетворение отпадет сама собой. Быть может, уже завтра она объявит Холмсу, что вопрос следует считать закрытым. И что тогда? Как мне быть? Исчезнуть, просто не явиться или всё же найти в себе мужество объясниться перед Мэри, попытаться как-то сгладить ее огорчение? Или решать предоставят не мне и всё должно будет произойти так, как скажет заказчица?

И что насчет самой Мэри? Что творится у нее в душе? Я видел, что ей приятно мое общество, но по такому признаку не мог судить о столь серьезных вещах, как планы молодой женщины на будущее. Рассматривает ли она меня в качестве жениха? А сам я что? Выполняю ответственное поручение Холмса или стремлюсь в объятия, из которых вырваться мне уже будет не суждено? Безусловно, Мэри приятная особа, но можно ли по такому признаку судить о столь серьезных вещах, как предстоящая женитьба? Готов ли я связать себя узами брака? Ведь тогда нам с Холмсом, пожалуй, придется расстаться. При всем желании я не мог представить себе нас втроем в гостиной за обсуждением какой-нибудь, по обыкновению необычайно запутанной криминальной задачи. Картина не складывалась именно из-за Мэри, ей не находилось места в этом дружеском состязании интеллектуалов. Кроме того, боюсь, миссис Хадсон не обрадовало бы присутствие в доме еще одной женщины. Нам пришлось бы съехать и искать себе жилье.

Я вспомнил, что мисс Сазерлэнд говорила что-то о своем неплохом финансовом положении, которое станет еще лучше, если она выйдет замуж. Что-то насчет капитала ее дяди из Новой Зеландии. Но эта ободряющая новость только еще больше всё запутала. Мне стало еще сложнее разобраться в себе. Безусловно, замечательно, что невеста обеспеченна. А с нею и тот, кто разделит ее счастье. Я уже не понимал, за кого так радуюсь. За Мэри, что ее не позабыл в своем завещании покойный дядя, или за того, кто свяжет с ней свою жизнь, догадываясь, что знаю счастливца. И то, что я столь искренне и горячо рад за этого не постороннего мне человека, доставляло мне еще больший стыд. Кто тогда я такой, коль меня посещают такие мысли? Счастливый влюбленный или охотник за приданым? Имею ли я право предложить свою руку Мэри, в то время как рука эта, держа карандаш, производит беглые расчеты ожидаемого от всевозможных вложений ее денег? Господи, ну зачем эта славная болтушка рассказала мне о своих четырех с половиной процентах годовых?!

Тем временем жизнь моя состояла не из одних только развлечений. Между благотворительным вечером и раутом железнодорожников уместилось только одно событие, но зато какое! Оно не имело отношения к нынешним делам и никак не сказалось на моих чувствах к мисс Сазерлэнд, однако порядком взволновало и тем самым на время отвлекло меня от амурной темы, потому что напрямую касалось недавней истории, так обострившей взаимную неприязнь меж нами и полицией. «Стрэнд» напечатал второй рассказ мистера Дойла, под названием «Союз рыжих», и он оказался еще удивительнее. Мы теперь не только успешно разрешали все трудности, но и преподносили определенный урок должной работы Скотленд-Ярду, отчего трудностей должно было только прибавиться. В первую очередь – в наших отношениях с департаментом криминальных расследований. Прочитав рассказ, я с ужасом пришел к единственно возможному выводу. Такой текст вызовет уже не зависть, а самую настоящую ярость, и все представители сего ведомства, вплоть до последнего констебля, сделаются нашими врагами. Не этого ли добивается наш загадочный благодетель?

Самое нелепое в этой истории то, что мне теперь приходится делать вид, что я помалкиваю из скромности и какой-то дьявольской иронии. А еще потому, что слишком много знаю. Холмс уже благоговейно смотрит на меня и вчера, встав пораньше и опередив нашу добрую хозяйку, сам приготовил мне завтрак, надо признать довольно отвратительный. Пожалуй, я бы даже рискнул назвать его несъедобным. Не в присутствии Холмса, конечно. Напротив, тронутый такой заботой, я, как мог, попытался заверить его, что это, во всяком случае, выглядит очень аппетитно. По счастью, Холмс был так увлечен чтением, что ему не хватило внимания проследить за судьбой своей стряпни. Весь мой путь до окна и обратно меня сопровождало восхищенное бурчание из обращенного к камину кресла:

– Ай да Ватсон! Кто бы мог подумать?! Такая голова! Я начинаю бояться вас. Что еще скрывается за вашей обыденной, если не сказать посредственной внешностью? А главное, как вы снова лягнули Лестрейда! Вы сделали героем инспектора Джонса, а Лестрейд его на дух не переносит.

Я с загадочным видом покуриваю, иногда многозначительно прищуриваюсь и киваю, но сам сгораю от стыда за себя и злости на этого чертова Дойла. Из-за него я как на иголках. Непостижимо, но ему известно о наших делах буквально всё. И ладно бы о минувших, но нет же! Едва лишь приступив к рассказу о появлении у нас Джабеза Уилсона, он мимоходом издевательски ввернул фразу о мисс Сазерлэнд[2]. То, что мне, терзаемому сомнениями, видится почти неразрешимым хитросплетением честных позывов и благородных устремлений с разумными опасениями и тягостными предчувствиями, этот насмешник объявил «несложной загадкой», да еще и вложил сию наглость в уста моего друга. А тот, кстати вполне довольный этим ловким, по его мнению, «моим ходом», не преминул выразить мне свое одобрение:

– Как ловко, Ватсон, вы перебросили мостик с одного дела на другое. Значит, надо полагать, в скором будущем вы порадуете нас историей Уиндибенков?

Я схожу с ума от обилия загадок, а тем временем Холмс продолжает мучить меня:

– Признаю, был отчасти неправ. Пожалуй, стоит кое-что взять на вооружение из того, что вы здесь описали. А вы, Ватсон, кончайте скромничать. Хватит стоять в стороне, когда я работаю. Отныне будете показывать мне, как вы пользуетесь своими приемчиками. Как там у вас… Наблюдательность и так далее. Смотрите, значит, по сторонам, туда-сюда и мотаете себе на ус? Так, что ли?

– Что-то вроде того, – вынужден я промямлить нечто неопределенное. Эта фраза дается мне хуже всех прежних, ведь ею я практически отмахиваюсь от Холмса, давая понять, что подробных объяснений он всё равно не поймет. Боже мой, как же стыдно!

– И еще этот… анализ! – Холмс ухмыляется, но сквозь нарочитый скепсис задетого за живое компаньона, привыкшего к лидерской позиции, всё же явственно проглядывает его уважительное любопытство. – Точно, аналитический ум! Работа мысли и всё такое, а?

Я в ужасе не знаю, что ответить. Холмс вглядывается в меня, ища, видимо, подтверждение своим словам, и я вынужден хотя бы попытаться соответствовать, для чего старательно переношу на лицо ту самую работу мысли, но что-то подсказывает мне, что вытаращенные глаза и отвисшая челюсть в немалой степени препятствуют отобразить сей процесс убедительно. Господи, что же нам теперь со всем этим делать?! Что же мне делать?!

– Каюсь, Ватсон, я считал вас лежебокой, – продолжает тем временем терзать меня похвалою Холмс. – А вы, оказывается, потому и просыпаетесь только к полудню, что всю ночь корпите над своими рассказами. Почему бы вам не творить в светлое время суток? Или ночная тишь – непременная спутница вдохновения? Клянусь, вы больше не услышите от меня ни единого ворчливого слова насчет вашей привычки понежиться в кровати.

И вновь я был так тронут этим проявлением теплоты, что отказался даже пытаться разубеждать его. Всё складывается таким образом, что убедительно подтверждает мое авторство. На допросе в Скотленд-Ярде Холмса по просьбе управляющего банка обязали хранить в тайне всё, о чем ему там стало известно. Факт ограбления тщательно скрывался из опасений, что он вызовет панику среди вкладчиков. И уж тем более никто, кроме полиции и нас, не знал о таких деталях, как подкоп и выигранная Уилсоном вакансия на место с хорошей оплатой и удивительными должностными обязанностями. Даже фамилии Сполдинга и Росса, предъявленных Холмсу для опознания, а также Морриса, которого я пытался отыскать в субботу после закрытия офиса, номер этого офиса и его адрес – всё это было указано в точности. Сам Джабез Уилсон был описан так и с тем отношением, будто автор знал его лично. Он каким-то образом проведал, что владелец ссудной кассы обратился к нам, поэтому начало рассказа отклонилось от реальных событий лишь в одном месте. А именно, согласно А. К. Дойлу, к моменту своего появления у нас Уилсон уже лишился работы, а потому и мы в его повествовании так и не поучаствовали в непростой судьбе «Британской энциклопедии». Тем самым повторился тот же принцип, по которому было написано предшествующее произведение, а именно: соответствующая реальности завязка сюжета благодаря развитому воображению литератора плавно перетекла в кульминацию, где содержание уже несколько разнилось с действительностью, а затем грянул уже свободный от каких-либо обязательств перед документальными свидетельствами финал. И хоть ни наши заслуги в переписывании энциклопедии, ни моя находчивость с париком, ни круглосуточные бдения Холмса у калитки миссис Эллиот не были никак освещены, я не испытывал претензий к автору. Если бы он взялся описывать и это, его небольшая новелла превратилась бы в длиннющий роман, который просто не уместился бы в пределах скромных возможностей журнала. Взамен, по его версии, видимо оттого, что у нас высвободилось время, мы предотвратили преступление века. Что ж, тоже неплохо.

Глава двадцать пятая. Шутки кончились

Из записей инспектора Лестрейда

Продолжение записи от 26 августа 1891 г.

Через несколько секунд после звонка в двери отворилось маленькое оконце.

– Миссис Эллиот? – обратился проинструктированный Роббинс. – Вам телеграмма из Ньюкасла.

– Пожалуйста, оставьте в ящике. Утром я заберу. – Голос Вивиан Эллиот прозвучал как-то нетвердо.

– Вы не хотели бы отворить дверь?

– Я не открываю в позднее время посторонним.

– Добрый вечер, миссис Эллиот. – Я вышел из-за спины Роббинса. – Надеюсь, вы меня еще помните. Пожалуйста, передайте мистеру Вирджиллу, чтобы собирался. И предупредите, пусть и не думает о бегстве. За каждым окном вооруженный человек. Я не поручусь за его благополучие, если в темноте вдруг у кого-то сдадут нервы.

Оконце захлопнулось. Все молчали, прислушиваясь. Стены дома не казались такими уж добротными, но до нас не донеслось ни звука. Что таилось за этой тишиной – шок, покорность судьбе? Или так молчаливо проявляло себя несгибаемое упорство, с которым нам только предстояло еще столкнуться? Мне не пришлось долго гадать. Не прошло и минуты, как дверь отворилась. На пороге стоял человек, которого в темноте можно было принять за подростка или женщину. Патрик Вирджилл оказался еще ниже, чем я ожидал.

– Заходите, господа, – сказал Вирджилл, и, честное слово, в качестве хозяина жилища он смотрелся гораздо органичнее Джорджа Эллиота. – Надеюсь, этот дом вместит всех.

В комнате, где мы беседовали с четой четыре дня назад, нас ожидала супруга страхового агента. Она сидела на диване, том самом, что в прошлый раз был предоставлен гостям из полиции, а перед нею на столе стояли два бокала и почти опорожненная бутылка кларета.

На лице Вивиан Эллиот читались сумрак и апатия. Свежие раны выглядят иначе. По тому, с каким усталым смирением смотрела она перед собой, я понял, что ее расстройство случилось задолго до нашего появления. Я узнал этикетку на бутылке. Однажды мне довелось попробовать этот восхитительный вкус. Возможно, им Вирджилл хотел хоть немного подсластить горечь собственного признания.

– Можете говорить в присутствии Вивиан. Ей всё известно, – подтвердил мою мысль Вирджилл.

– В таком случае лучше сразу же поехать к нам. Так будет удобнее. Вы здесь без подарков?

– Маленькая премия для леди, если позволите. В честь нашего близкого, но недолгого, к сожалению, знакомства.

– За ваш счет, Вирджилл, если он у вас есть. Учтите, вам еще отвечать на претензии банка. А миссис Эллиот не пропадет. Ее мужу удалось добиться прибавки к жалованью.

– Когда я услышала о телеграмме, – протяжно заговорила она неожиданно низким, возможно от вина, голосом, – то успела подумать, что с ним что-то случилось.

– Успели подумать, сударыня? – переспросил я, подумав в свою очередь, что такое выражение больше похоже на скоротечную надежду, которую мы тут же отняли. – С каким чувством?

Мой вопрос вызвал у нее саркастическую усмешку, но она промолчала. Перемена в ней казалась поразительной. Мне стало ясно, что в прошлый раз непримечательной ее делала закрытость. Потрясение сорвало с нее маску сдержанности, и теперь я видел перед собой лицо интересной женщины, чью выразительность отчасти обострила глубокая боль.

В первый кэб залезли мы с Грегсоном, прихватив с собой Вирджилла. Арестованный мало походил на то, что о нем рассказывали. Он дал понять, что отпираться не намерен, однако ожидать от него шуток, по крайней мере в ближайшее время, не стоило. Видно было, как его измотала последняя неделя, так что всю дорогу до набережной Виктории он просидел молча.

– А если бы он привел сюда Джона Клея? – спросил меня Грегсон. – Об этом ты подумал? Тот со своим нюхом мгновенно определил бы слежку.

– Исключено. Привести с собой отъявленного бандита означало бы злоупотребить радушием женщины, испытывающей к нему теплые чувства. При всех своих недостатках наш приятель всё же джентльмен. Вспомни, как мог, он позаботился о Салли, хотя вряд ли обрадовался ее привязчивости. Да он и сам, думаю, нуждался в том, чтобы держаться от Клея подальше. Так что здесь он еще и прятался. Верно, Вирджилл?

Управляющий лондонским филиалом «Союза рыжих» вместо ответа только вздохнул и закрыл глаза.

– Кстати, твои слова насчет прибавки Эллиоту не шутка? – смеясь, поинтересовался Тобби. – Ты действительно ходил к Мерриуэзеру?

– Конечно. Требовалось услать Эллиота подальше, чтобы его приятель имел все основания задержаться у его жены подольше. И я пошел договариваться к его начальству, чтобы ему продлили пребывание в Ньюкасле. Но Джордж Эллиот мог взбунтоваться, поэтому необходимо было выбить ему компенсацию.

– Если бы твоя задумка не сработала, из каких средств пришлось бы ее выплачивать?

– Даже подумать страшно, – признался я. – Ручаюсь, банк выставил бы мне счет.

– Бедный Фокси! Аренда дома плюс премия рогоносцу – ты бы прогорел на таких расходах.

Действительно, у мистера Мерриуэзера к тому моменту не появилось ни единого повода проникнуться благодарностью к полиции. Но, к нашему счастью, недолго. Как и обещал, Патрик Вирджилл не стал упрямиться, и этой же ночью в нашем распоряжении оказались его исчерпывающие показания. Он подтвердил, что ищем мы там, где надо. С его помощью золото наконец было обнаружено. Это случилось на следующий день, но еще раньше, то есть той же ночью, Вирджилл оказал посильную помощь в задержании Клея. К его поимке департамент подошел куда как серьезнее. В облаве участвовало больше десятка человек.

С момента, как его доставили в Нью-Гейт, Джон Клей замкнулся напрочь и, вероятнее всего, не откроет рта до самого суда. Единственное, что он позволил себе, это проклятия в собственный адрес. За то, что имел глупость затянуть с отправкой на тот свет своего нерадивого сообщника. Дальнейшее общение со следствием поддерживал только Патрик Вирджилл. Он поведал без утайки обо всем с самого начала.

Увольнение оскорбило его до глубины души. С того дня главным стало не столько золото, сколько жгучее желание наказать сноба Мерриуэзера. С Клеем он познакомился случайно. В тот же день в пабе, когда язык его от обиды и излишка выпитого развязался и Патрик хвастливо заверил молчаливого, внимательно слушающего соседа, что знает, как наказать проклятый банк. Незнакомец был столь любезен, что проводил его до дома. И вообще имел расположение к дружбе, которую Вирджилл, особо не задумываясь, принял. Сполдинг (Клей редко кому представлялся своим именем) не забыл неосторожно оброненных слов и уже на следующий день предложил протрезвевшему клерку обсудить план… нет, не ограбления, конечно же, а мести наглецу управляющему. Ведь не намерен же он спускать такое! Или смелые заявления даются ему лишь в подпитии? Вирджилл пришел в ужас и взялся было отказываться, но хитрец Клей нашел точные фразы. Своевременный посев очень быстро дал нужные всходы в тщеславной душе Патрика. С тех пор он редко о чем задумывался. Забавлялся скудоумием Уилсона и сменивших его сыщиков и разыгрывал доброго самаритянина перед Салли Бэнкс. На мой вопрос, как он собирался поступить с ней потом, Вирджилл ответил в типичном для себя духе, что еще не думал об этом.

Дело спокойно близилось к своему завершению со скоростью, равной ежедневному объему извлеченной из-под мостовой Сакс-Кобург почвы, с незначительными отклонениями, связанными с твердостью породы, в которую упиралась лопата Джона Клея. И вдруг в одночасье их план оказался под угрозой провала. Джабез Уилсон так и не обнаружил подкоп, но всё ж таки заподозрил неладное. Как мы и полагали, они проследили за ним сразу же в тот вечер, когда безупречный доселе переписчик внезапно запросил отпуск.

Участие в нападении на Уилсона стало первым серьезным испытанием для незлой натуры Патрика. Клей уверял, что выхода нет и что отступать поздно. Он пришел в Попс-корт, когда Вирджилл и так уже был озадачен (он ожидал появления Уилсона взамен усланного к окраинам Холмса, но вместо него пожаловал доктор Уотсон), и подавал ему знаки снизу. Отойдя подальше, чтобы их не мог рассмотреть доктор, они обсудили положение. Уилсон снова отсиживается у себя, это неспроста. Клей сказал, что будет ждать Патрика на Сакс-Кобург-сквер и чтобы тот не тянул. Испытывая ужас перед предстоящим насилием, Вирджилл ухватился за последнюю соломинку. Пусть Клей сначала убедится, что новоиспеченный брат Джабеза Уилсона действительно принадлежит к числу джентльменов с Бейкер-стрит, выказавших сочувствие его незавидному положению обманутого мужа. После того как Клей через замочную прорезь узнал помощника Холмса, участь процентщика была решена.

Подходя к дому Уилсона, Вирджилл еще не знал, чем всё обернется. Никого в жизни доселе он и пальцем не тронул. Как они будут решать эту дилемму? Решил положиться на товарища. Тому с его опытом виднее. Едва только Уилсон отпер, Клей набросился на него. Вирджилл растерялся, но рык Клея встряхнул его. Затем проснулся собственный азарт. «Только, ради всего святого, мы же не убьем его?!» – «Как будет себя вести». Вирджилл сделал всё зависящее от него, чтобы ростовщик вел себя примерно. И сам вел себя так же, только чтобы не злить Клея. И Салли наказал потерпеть. Это ненадолго. Осталось всего чуть-чуть. На пару дней, не больше. Салли было жалко хозяина, но она боялась показаться ему на глаза, так что заботу об Уилсоне взял на себя Вирджилл. Видя, как тот слабеет буквально на глазах, он иногда украдкой от Клея давал ему поесть. Толстяк начал впадать в беспамятство, и Патрик запаниковал. Они убьют этого глупца, разве такого он хотел?! Клей прикрикнул на него, чтобы меньше ныл и больше помогал делом.

А в ночь на субботу случилась стычка посерьезнее. Как этот чертов бродяга умудрился свалиться в их яму?! Уже тогда Вирджилл с тревогой отметил, что их предприятие раз за разом подвергается испытаниям из-за нелепейших случайностей. Попахивало злым роком, но лишенный суеверия Клей только отмахнулся: «Жди здесь. Так и быть, беру на себя. Потом сочтемся». – «Ты о чем?» – «Нельзя его оставлять. Если он запомнит место, всё пропало. Отвезем тело подальше, никто и не узнает». В первый раз Вирджилл по-настоящему воспротивился. Настолько, что вцепился в занесенную для удара лопату. Как назло, опешивший скиталец даже не пытался убраться. Или не мог. Только во все глаза смотрел, как они боролись. Вирджилл крикнул ему убираться куда подальше. До того наконец дошло, и он пополз, покатился, поскакал на здоровой ноге, упал и вновь пополз на четвереньках, пока не исчез в темноте. «Что это было, приятель? – тяжело дыша, вопрошал Клей. – Ты что, рехнулся? Может, тебя закопать прямо здесь вместе с золотишком?» Кое-как остыл, отошел. Но Патрик понял, что девчонку нужно убирать с глаз долой. И чем быстрее, тем лучше.

Догадывался ли он, что мать с сестрой так с нею обойдутся? От ответа на этот вопрос он также предпочел уклониться. Не любил он неудобных вопросов. Они не способствовали веселому духу, потеря которого могла слишком дорого обойтись его легкомысленной сущности. Хорошее настроение он ценил превыше всего, полагая его основой правильного, здорового отношения к жизни. По этой же причине его не заботило, насколько серьезно увлеклась им Вивиан Эллиот. Он знал одно: ей до смерти надоел муж, снулый и покорный, как овца. Заражающий смехом хитроумный Вирджилл умел расположить к себе, чем и пользовался. По крайней мере, с ним Вивиан было легко и нескучно, уверял он. Самого же его в немалой степени подстегивал тот факт, что она несвободна. Напрямую это не прозвучало ни разу, но чувствовалось во всей его манере держаться. Таков уж был этот человек: уводить из-под носа он находил забавным. Чужие деньги, чужую жену – без разницы. Это давало азарт, без которого ему было скучно жить. И еще мне показалось, это было не просто развлечением. Дерзкие выходки давали ему то самое чувство превосходства. Возможно, он при всем своем уме так и не избавился от комплекса маленького человечка, которого никто с первого взгляда не воспринимал всерьез. И он нашел только один способ доказать обратное. Ему постоянно требовалось кому-то утереть нос, оставить в дураках. В итоге он скатился до серьезнейшего преступления, и его смешливость уже не вводила в заблуждение.

Появление полиции в Хэмпстед-Хит, как я и полагал, вызвало у них неописуемую тревогу. Все те три дня Клей с Вирджиллом бесконечно отирались неподалеку среди зевак и любителей пикников, беспокойно поглядывая, как понемногу искатели приближаются к цели. В одну из ночей Клей сделал попытку прорваться, но наткнулся на патруль, и с тех пор на голову понурого Вирджилла беспрестанно сыпалась яростная брань. Тому уже не хотелось ничего. Мысли о золоте не вызывали захватывающего предвкушения богатства, которое когда-то так приятно было представлять. И всё чаще эти мысли вытеснялись другими: как теперь быть? Его ищут. У родных уже побывали. Присутствие Клея внушало чувство, близкое к страху, хотелось спрятаться от него, от всех. Но куда? Он вспомнил о Вивиан Эллиот. Славная, умная. Вот где он наберется сил. Переждет трудные времена. И Джорджи, на счастье, опять в отъезде. В кои-то веки повезло!..

Глава двадцать шестая, в которой доктору Уотсону грозит личное счастье

Из дневника доктора Уотсона

20 сентября 1891 г.

Вышло, однако, так, что цепь моих бесконечных раздумий прервала сама Мэри. В характерном для себя ключе, то есть точно так же, как ей удавалось устранять любые заминки меж нами. В двадцатых числах августа, после очередного нашего совместного вечера, она перед самым прощанием с непринужденной улыбкой назначила мне ждать ее на следующий день в полдень на Трафальгар-сквер в самом лучшем своем костюме.

Стоял погожий денек, такой редкий для нынешнего лета. Тепло и улыбчивый свет солнца выманили на улицу толпы гуляк. Я поджидал в условленное время, высматривая ее в потоке прохожих, как вдруг возле меня остановился кабриолет. И тут же дрогнул и едва заметно накренился вбок от энергичного перемещения чего-то грузного внутри. Моя милая высунулась и, смеясь, велела мне присоединиться к ней. Я успел заметить, что на голове у нее венок новобрачной и небрежно отброшенная со лба фата. Внутри я рассмотрел мисс Сазерлэнд лучше и с растерянностью убедился, что Мэри готова немедленно выйти замуж и по такому случаю наряжена невестой. Открытым оставался лишь вопрос, за кого. Но Мэри не стала дожидаться его от меня, посчитав, что лучше будет, не откладывая, поведать мне о моем счастье.

– Милый, мы едем венчаться. Не правда ли, я здорово придумала?!

– Господи! – вырвалось у меня.

До тех пор, пока такой расклад маячил где-то вдали неясной перспективой и я мог с безопасного расстояния приглядываться к воображаемой семейной жизни, мне казалось, что совсем не так уж плохо было бы жениться на Мэри. Но как только перспектива вынырнула из засады и по-разбойничьи представилась в лоб почти свершившимся фактом, я поймал себя на отчаянном желании вырваться из захлопывающейся мышеловки, не притрагиваясь к сыру. Поэтому мои руки, вместо того чтобы заключить в объятия невесту, сжали тисками мою собственную голову.

– Только не говори, дорогой, что ты не рад!

– Нет, конечно же, рад, – промычал я. – Но это так неожиданно.

– Так было задумано, – с широкой улыбкой раскрыла свой секрет Мэри. – Это мой сюрприз тебе. Хотя после вчерашнего ты мог бы догадаться.

– Догадаться о чем?

– Что нам давно пора пожениться, вот о чем! Посуди сам, Джон, мы встречаемся уже целую вечность!

– В четверг будет две недели, – уточнил я.

– Вот и я о том же.

– Мэри, это чрезвычайно ответственный шаг, – заговорил я, стараясь взять твердый, убеждающий тон, хотя голос мой тоскливо подвывал. – Прикиньте хорошенько, пока еще есть время, не слишком ли вы торопите события?

– Тороплю?! – изумилась она. – Да я сдерживалась лишних три дня, иначе ты бы получил свой подарок на свадьбу еще в прошлую субботу. К чему тянуть кота за хвост, Джон? Что мы такого узнаем друг о друге, чего еще не знали? Милый, да мне кажется, будто я знакома с тобой с детства! Такой ты мне сделался родной.

Я хотел возразить, что за такой срок невозможно узнать друг друга, что человек слишком глубок, многогранен и противоречив и возможны всяческие нелицеприятные открытия. Но тут же поймал себя на том, что за несколько свиданий рассказал о себе абсолютно всё, да еще и ухитрился успеть присочинить не так уж мало. Всё то немногое, что имело место в моей жизни и составляло мою сущность, уместилось в неполный час нашей первой беседы и в последующих разговорах только повторялось, приукрашивалось и затерлось до того, что я и сам уже избегал этой темы. Глубок? Противоречив? Чего уж лгать себе, это-то точно не обо мне! Мало кому удалось бы вместить собственную характеристику в одну-две фразы, но я бы вошел в скромное число тех, кто справился бы с поставленной задачей. Что ж, значит, это судьба – так, что ли?

– А ваши родители, мисс Сазерлэнд? – предпринял я последнюю слабую попытку, вспомнив о миссис Уиндибенк. Я не имел сил отказать Мэри, но и огорчать ее мать мне не хотелось.

– Мама в полном восторге от тебя, милый! Только и говорит, как мне повезло встретить такого человека. Разве ты этого не заметил сам?

Вспомнив, в какую благосклонную мину обратилось в последние дни миловидное лицо миссис Уиндибенк, я осознал, что мои доводы закончились и следует стоически принять всё как есть, а там будь что будет. Но каков Дойл! Угадал, предвосхитил или накликал? А ведь еще совсем недавно вопрос миссис Хадсон на сей счет показался мне таким нелепым. И надо ж тебе, вот оно – женитьба!

Тем временем мы подъехали. При виде возвышенно-сурового церковного профиля, столь близкого и как бы нависшего на фоне неба, я ощутил слабость в ногах. Мой нетвердый выход из экипажа, едва не закончившийся падением в пыль, не укрылся от глаз невесты. Поэтому она оставила меня набираться сил в маленьком скверике, а сама отправилась под величественные своды обсудить всё необходимое со священником.

«Интересно, когда появятся мистер и миссис Уиндибенк? – размышлял я в одиночестве. – Не мешало бы посмотреть на отчима».

Я уже собирался подойти осторожно к церкви, чтобы начать привыкать к вызывающей дрожь холостяка обстановке, как вдруг к скверу подъехал кэб. Остановившись неподалеку, он высадил пассажирку, которая торопливо направилась ко мне. Я с удивлением узнал в подошедшей будущую тещу. Миссис Уиндибенк запыхалась, будто пробежала как минимум сотню ярдов пути, и ко мне подступила, еще не совсем совладав с собой. Грудь ее почти унялась, однако в глазах блестело что-то от отчаяния, и я неожиданно для себя осознал, что она, всегда сдержанная, непривычно взволнована.

– Что вы тут делаете, доктор?

– Как что? – Ее вступление огорошило меня не меньше, чем сюрприз ее дочери. – Мэри хочет, чтобы я устроил ее счастье.

– А вы? – воскликнула она порывисто, схватив меня за руку. – Чего хотите вы?

– Я не знаю, – честно признался я.

– Великолепно! Узнаю ответ настоящего мужчины! – саркастически усмехнулась она. – Вам нельзя жениться! Вы понимаете?

– Но вы же сами желали, чтобы у вашей дочери кто-нибудь появился.

– Кто-нибудь, но не вы!

– Чем же я хуже? – обиделся я. – Еще недавно вы были довольны, как я справляюсь с ролью ухажера.

– Вот именно с ролью. Не вздумайте даже поверить в то, что этот спектакль имеет хоть какое-то отношение к жизни.

– Потрудитесь объяснить ваши слова, миссис Уиндибенк!

Если еще пять минут назад я не имел решения, то теперь, глядя на безапелляционное поведение этой женщины, я ощутил, как злость разжигает во мне желание стать ее зятем.

– Послушайте, доктор Уотсон! Я прошу вас. – Тон ее стал вынужденно увещевающим, когда она увидела, что напором мою непреклонность не поколебать. Она снова взяла меня за руку, только теперь уже мягко, и удерживала ее, сжимая пальцы. – У меня нет возможности всё вам рассказать. Поверьте, ваша свадьба невозможна. Если вам нужны разъяснения, вы получите их у мистера Холмса, а сейчас немедленно уходите!

– У Холмса? – растерялся я.

– Клянусь вам, я не обманываю. Я только что была у него. Он в курсе всего случившегося и полностью согласен со мною.

Что мне оставалось делать?! Ее следующие слова попали точно в цель, совпав с моими мыслями.

– В конце концов, не забывайте, я ваша клиентка, и вы не имеете права предать мои надежды. Если б я не обратилась к вам, вы бы и не знали о существовании Мэри.

Я молча кивнул и быстро пошел вон из сквера, думая про себя, что так и быть, разберусь, и если она меня провела, то мне не составит труда договориться с Мэри о новой свадьбе. Она девушка без затей.

Всю дорогу назад я избегал смотреть на предметы, составляющие мой праздничный вид. Перчатки, трость с набалдашником из слоновой кости, украшенная лентой шляпа – всё казалось до смешного нелепым и неуместным, как и я сам. Что это было? Две сцены – одна абсурднее другой. Эти женщины растормошили меня, растягивая в разные стороны, словно тайбернские лошади, и я вытянулся как веревка; вытянулось в немом недоумении мое лицо, и с ним я вошел в нашу квартиру, где застал Холмса за черт-те знает каким уже по счету перечитыванием потрепанного номера «Стрэнда». Журнал был открыт на иллюстрации, изображавшей Холмса за поимкой злодеев в подвале «Си Эс банка». Двумя пальцами правой руки он за шиворот приподнял над дырой в полу Джона Клея, а левой ухватил за пятку сиганувшего в лаз Данкана Росса. За этим процессом смиренно наблюдала группа людей, в числе которых, по замыслу художника, если он читал рассказ, должен был находиться и я. Но ни один из них, по моему мнению, не имел со мной ни малейшего сходства.

– Холмс! – срывающимся голосом заговорил я. – Со мной только что случилась дичайшая, немыслимая история!

– Догадываюсь, – отозвался он, с неохотой отрываясь от картинки. – Кто из них выиграл забег?

– Вы о чем? – опешил я.

– Всё о том же. О наших дамах.

– Извольте. Расскажу, как всё было. Сначала мисс Сазерлэнд уговорила меня…

– Так я и думал, – проворчал мой друг. – Но надеюсь, ее мать…

– Да, Холмс! Потом она тоже уговорила меня… Но я ничего не пойму! Откуда вы знаете? Миссис Уиндибенк говорит, что…

– Да. Она была здесь полтора часа назад. Ей пришлось сильно поторопиться, чтобы поспеть к вашему мероприятию. Она была чрезвычайно встревожена, так как не знала планов…

– Дочери?

– Если бы! – усмехнулся Холмс. – У мисс Сазерлэнд на лбу написаны все ее мечты, тем более что их число крайне мало, а вот о ваших планах, Ватсон, неизвестно даже мне.

– Поверьте, Холмс, я не раз хотел поделиться и спросить совета, но вы так углубились в дело Уилсона, что не желали слушать.

– Возможно, вы и правы. Я действительно немного упустил вас из виду. А потому в какой-то момент начал сомневаться, что вы устоите.

– Признаться, я тоже, Холмс.

– Так я ей и сказал, чем довел до нешуточного испуга.

– Но я ничего не пойму! – воскликнул я с чувством, потому как ужасно устал быть постоянно сбитым с толку. – Она же сама хотела… Вы бы видели, какую она закатила мне сцену! Почему бы ей не порадоваться счастью дочери?

– Такое ли уж это счастье, Ватсон?

– Ну уж, Холмс, от вас-то я этого не ожидал!

– Рассудите сами. Живете на съемной квартире. За вами ни капитала, ни перспектив. Мэри, может, и влюблена, но ее мать весьма практичный человек, как, впрочем, все зрелые женщины. Она смотрит в будущее.

– Но я, возможно, вскоре разбогатею на своих рассказах! – В запальчивости я впервые осмелился воспользоваться незаслуженной славой. – И потом, разве не лестно выдать дочь за знаменитого писателя?

– Но им-то неизвестно, что это вы так увлекательно пишете о нас. Для всех автор – Артур Конан Дойл. Где вы только отыскали себе такое вычурное имя?!

– Ладно, допустим, я – мелкая сошка. Но кто они такие, чтобы мечтать о выгодной пассии?! За кого они надеются выдать Мэри? За лорда?

– О, это самое интересное! – рассмеялся Холмс. – Вы будете удивлены, но в их планы вообще не входит замужество мисс Сазерлэнд.

– Их?

– Миссис и мистера Уиндибенков, естественно. Мать Мэри только сегодня открылась мне.

– Да, она мне сказала, что вы в курсе и что вы одобряете ее позицию.

– Одобряю. Хотя бы из тех соображений, чтобы вы не связали себя узами с этой семейкой. Единственный нормальный человек в ней – ваша невеста, но, если вы женитесь, будущая теща проглотит вас и не подавится. Нет, серьезно, Ватсон, оставайтесь лучше холостым. Нам будет чем заняться на досуге. Серьезные дела только начинаются. Кстати, вот вам и еще один сюжет. Переделаете его на свой лад.

– Я еще не понял, что мне переделывать.

– Почти всё. Чтобы подать эту историю привлекательно для нас, придется перевернуть всё вверх тормашками. Я сам оторопел, когда узнал, что на уме у этой паучихи. Впрочем, ее муж не лучше. С самого начала они ввели нас в заблуждение. И водили бы за нос и дальше, если б дочь не закусила удила…

– Холмс, это все-таки моя невеста!

– Простите, я имел в виду, что ваша возлюбленная заспешила со свадьбой, и это привело их в панику. Видели бы вы миссис Уиндибенк, когда она два часа назад влетела в эту комнату! В отчаянии она была готова на всё, когда я сказал ей, что, возможно, вы увлеклись Мэри. Предложила даже усыновить вас.

– Усыновить?!

– Там очень хитрая юридическая подоплека с наследством. Мэри завещан капитал, оставшийся от дяди.

– Из Новой Зеландии, – подтвердил я. – Это мне известно.

– Именно. И будь вы, Ватсон, хоть немного более приспособленным к жизни, вы бы непременно обратили внимание не только на ваши взаимные чувства с мисс Сазерлэнд, но и на содержание завещания. Пока она живет с родителями, доход с процентов остается в семье. Но если дочь выйдет замуж, деньги уплывут вместе с нею. Их замысел чрезвычайно прост: любыми ухищрениями удерживать ее рядом с собой, не давая устроить личную жизнь. Для этого они выдумали историю: мол, Мэри посягает на личное счастье матери…

– С самого начала я с сомнением относился к этому! – с жаром откликнулся я. – А когда узнал Мэри поближе, то тем более…

– Им нужно было, чтобы вы поухаживали за девушкой, а потом, как только повеет бракосочетанием, испарились, исчезли в никуда. Они надеялись, что дочь получит неблагоприятный опыт общения с мужчинами и станет воспринимать с недоверием даже самых галантных ухажеров. А вы были вполне галантны. Только с испарением затянули.

– Ужас! – простонал я. – А усыновление? Зачем оно?

– Мамаша испугалась, что вы охотник за наследством. Поверив, что у вас свои расчеты, она решила, что вас можно купить. Понимаете, они прикинули, что так потеряют меньше. Условия завещания подразумевают раздел капитала покойного дяди между детьми миссис Уиндибенк. Став ее ребенком, вы бы, Ватсон, получили половину от упомянутого дохода, отобрав ее у несостоявшейся невесты. Естественно, мать подстраховалась бы договором с вами, что вы никогда не выйдете замуж… Тьфу! Я хотел сказать – не женитесь, чтобы ваша половина наследства осталась при них. Зато в будущем, если б Мэри всё же решилась на брак, ей бы причиталась сумма уже вдвое меньшая, так как закон защитил бы интересы любимого сына миссис Уиндибенк. Вам за сговорчивость полагалась единовременная выплата. Ее размер мать абсолютно серьезно собиралась обсудить со мною. Как видите, она замечательный пример делового человека.

– И что вы ей ответили? – спросил я упавшим голосом. – Надеюсь, Холмс, вы не дали согласие на мое усыновление?

– Я не имею на то права. Решать вам, Ватсон.

– Что вы этим хотите сказать?

– У вас есть три варианта, как поступить. Первый: согласиться на усыновление. Тогда можно будет приступить к обсуждению с Уиндибенками размера вашей компенсации за сомнительное счастье приобрести в матери эту мегеру. Но запомните: вы никогда больше не сможете жениться.

– Но вам-то это должно понравиться, Холмс. Я всегда буду при вас, и мы вдобавок получим неплохие деньги.

– В сравнении с тем, сколь опасного родственника заполучит наш тандем, эта подачка представляется мне слишком незначительным выигрышем. Не удивлюсь, если у вашей новоиспеченной матушки хватит норова в будущем не только ободрать нас как липку, но и отсудить каким-нибудь образом квартиру у миссис Хадсон, так что мы втроем окажемся на улице.

– Ладно. А второй?

– Вы, презрев уговоры, отдаетесь во власть чувства и женитесь-таки на Мэри. Доход с капитала дяди, точнее четыре с половиной процента годовых, вместе с супругой составят вашу семейную идиллию. Но подумайте, действительно ли вы хотите этого? Не выдумали ли вы себе свое увлечение?

– А третий, – горько усмехнулся я, – означает уйти в сторону? Как хотят эти чертовы Уиндибенки?

– Могу только повторить, Ватсон, – пожал плечами Холмс, – решение принимать вам.

– Но Мэри! – воскликнул я. – Она же так ждала этой свадьбы!

– Да, целых два дня. Примерно за это время у нее родилась такая идея. Не переживайте за Мэри, Ватсон. Если вы думаете, что разлука с вами разобьет ее сердце, я вас успокою… Ну, или огорчу, в зависимости от вашего самомнения. Вся ее влюбленность в вас – не более чем отражение отчаянного желания вырваться. И однажды она это сделает. Без вашей помощи, когда у нее откроются глаза на это безобразие. Кстати, в будущем, когда страсти улягутся, можно будет посодействовать в том, чтобы она узнала правду. Но сейчас ситуация слишком пикантная. Миссис Уиндибенк – наша клиентка…

– Об этом она не преминула мне напомнить.

– И она права. Большую часть гонорара она уже внесла. Завтра окончательный расчет. Если вы желаете однозначно принять сторону мисс Сазерлэнд, придется возвращать всё назад, а мы, доложу я вам, уже кое-что успели потратить. Банкет по поводу выхода вашего второго рассказа о деле Уилсона обошелся совсем недешево. Кроме того, эта ушлая дама наверняка потребует неустойку за недолжное исполнение обязательств перед клиентом. А если эта история еще и попадет в газеты… Не удивлюсь, если мамаша пойдет и на такое.

– Не называйте ее мамашей, – процедил я, вздрогнув от отвращения. – Она не мать! Так поступить с родной дочерью!

– Вообразите, как тогда она поступит с родным сыном или зятем, если вдруг он у нее объявится. Ручаюсь, вам несдобровать. Эта женщина своего не упустит. И вы, с вашей наивностью и без моего присмотра, позволите ей сделать с собой что угодно. Вот почему я настоятельно прошу вас держаться подальше от этой компании. Невест на ваш век еще хватит.

Раздираемый самыми разными чувствами – от гнева до отчаяния, от жалости к Мэри Сазерлэнд до жалости к себе, – я покинул Холмса и уединился наверху. К утру мне предстояло принять самое непростое решение в своей жизни.

Глава двадцать седьмая, в которой так приятно выказать сочувствие

Из записей инспектора Лестрейда

Окончание записи от 26 августа 1891 г.

Дело понемногу двигалось к суду. А сегодня едва ли не впервые в стенах нашей конторы мне повстречался доктор Уотсон. Немного сбивчиво, борясь с волнением, он поведал о цели своего появления.

– Видите ли, мистер Лестрейд. Как вы знаете, мы с Холмсом на некоторое время, почти на неделю, внедрились в «Союз рыжих», дабы раскрыть изнутри секрет этой опасной, как выяснилось не без вашего участия, организации. Но всё дело в том, что детективная деятельность не снимала с нас ответственности за должное исполнение требований в части основной работы…

– Касающейся переписывания «Британской энциклопедии»? – подхватил я.

– Вот именно, – кивнул он. – И мы эти требования соблюли с лихвой, чего никак нельзя сказать об ответной стороне. Я, если хотите, оставался даже допоздна, только чтобы буква «Б»… Ну, в общем, лишние подробности, наверное, вам неинтересны.

– Что вы! Прошу вас, я внимательно слушаю.

Поняв, куда он клонит, я едва сумел сдержать усмешку. Обоих джентльменов уже вызывали на допрос. Правда, явился только Холмс. Доктор, по его словам, на тот момент испытывал недомогание. Разговор включал и опознание задержанных. Холмс признал обоих, особенно дернувшись лицом при виде «несчастного обладателя неверной жены», ломавшего комедию на Бейкер-стрит в низко натянутой на лоб шляпе. Но главный вывод он сделал, увидав Вирджилла. Вывод, что пойман и тот, кто задолжал ему и доктору, не расплатившись за их труды в Попс-корт. Правда, без парика Данкан Росс вызвал у него некоторые сомнения, но это препятствие было устранено.

А следующее испытание немало задело горделивую натуру обретающего всё большую славу сыщика. Чтобы Вирджилл в свою очередь узнал его и подтвердил факт их встречи в офисе пятого августа, Холмсу пришлось пойти на тяжкие жертвы – снять собственный парик, под которым обнаружилась выкрашенная голова. Я забыл предупредить об этом Грегсона, и для Тобби это явилось полнейшей неожиданностью. Но он со своей тактичностью, дабы не смущать Холмса, поскорее вышел из комнаты, после чего из коридора через предательски тонкую дверь донеслось его приглушенное хихиканье.

Посчитав, что унижения с него достаточно, Холмс, ответив на все вопросы, удалился, так и не заикнувшись о своем. Вместо этого обсуждать нелепую тему причитающегося им от союза, то есть гонорар за то, что они послушно согласились сделаться на самое ответственное время полнейшими идиотами, он отправил доктора, так как не желал себе самому столь жалкой роли. И вот доктор с его глупым добрым лицом возник передо мною, и по его глазам было видно, как он старается ответственно подойти к поставленной задаче.

– Мистер Росс обещал выплатить наш заработок еще восьмого числа. Вместо этого я застал закрытый офис с невероятно сложным по содержанию разъяснением на двери. – Доктор вновь начал немного заикаться от волнения. – Я не… не знаю, видели ли вы это… объявление…

– К сожалению, нет. К моменту обыска на двери уже ничего не висело.

– Если понадобится, я могу… я готов попытаться восстановить тот самый чрезвычайно… э-э-э… разнообразный текст… Там что-то, если не ошибаюсь, про аттестацию… Представляете, я еще, значит, должен пройти аттестацию! Каково, а?! И этот альманах… Довольно редкое, как выяснилось, издание… «Редхэд рустерз». Не слышали про такой?

– Признаться, не довелось.

– То-то же. Никто про него не слышал. Очень может быть, его и нет вовсе. Я уже ничему не удивлюсь.

– Всё возможно.

– Но зато, инспектор, есть одна зацепка: там указан адрес одного господина. Я, правда, к этому мистеру Харгрейвзу не пошел. Подумал, если там окажется еще одна протезная мастерская… Знаете ли, хватит с меня огорчений. Но вот попытаться, так сказать, потянуть за ниточки стоило бы, как вам кажется?

– Безусловно, стоит, – согласился я. – Главное, не сдаваться.

– А вам это не интересно? – с надеждой посмотрел он на меня.

– Что именно?

– Этот мистер Харгрейвз. Он же может оказаться их сообщником. Коль уж Скотленд-Ярд полностью забрал дело в свои руки, следует довести его до конца. Не правда ли?

– Конечно. – Пора уже было задуматься над безболезненным выходом из этого процесса. – Вы, доктор, хорошенько вспомните, что там было, всё до последнего, и запишите. А мы посмотрим, что можно сделать.

Доктор заметно повеселел, но уходить не спешил. Чувствительная душа, он забыл все распри и стремился излить душу любому, кто готов разделить с ним его горе.

– Вот такая история, инспектор. Нам полагается почти за полную неделю. Один день отработал мистер Холмс, и три – я, причем все мои выходы сопровождались, как я уже сказал, существенной переработкой. Меня даже запирали там, представляете! Чтобы в наши дни такое… В общем, мне даже больно вспоминать, откровенно говоря, через что пришлось пройти. И ведь он еще и шарлатаном оказался! Вы же в курсе?

– Что значит шарлатаном? – удивился я, потому что Патрик Вирджилл в первую очередь являлся грабителем, похитившим баснословные ценности. – Вы о золоте?

– Да нет же! – отмахнулся он, будто я затронул нечто второстепенное. – Этот негодяй выдвигал такие требования. Мы с ног сбились, только чтоб ему угодить. Как я только ни выкручивался, вы бы слышали! Я ж не сильно рыжий, верно?

– Ну, в общем, да.

– Так вот. А этот тип оказался вообще чуть ли не лысым! Увел у меня последний рыжий парик из магазина, проходимец! Будь мистер Хопкинс жив, его бы такого и на пушечный выстрел не подпустили. Ни к энциклопедии, ни вообще. Такие дела.

Он вздохнул, а я взялся за мысленный отсчет паузы, ожидая, когда ее продолжительность станет приличной для того, чтобы вежливо попрощаться.

– Но самое главное, о чем я чуть не забыл вам сказать, – спохватился доктор. – Мистер Росс обещал всё это учесть при расчете. А теперь мы уже не уверены, будет ли расчет как таковой. Как вы считаете, финансовые возможности этих негодяев позволят взыскать с них то, что нам причитается по праву?

– Трудно сказать.

– Но вы же, я слышал, нашли то самое золото?

– В первую очередь им придется отвечать по претензиям банка. Сумма изъятого у них еще уточняется, но в любом случае она меньше той, что была похищена. Некоторую часть, правда относительно небольшую, они успели перевести в фунты по сниженному курсу. Кроме того, будут учтены и причиненный материальный ущерб, вызванный подкопом, и упущенная выгода. Хоть золото и лежало мертвым грузом, не удивлюсь, если представители банка заявят, что как раз на одиннадцатое августа намечалась крупная сделка и таким образом грабители сорвали выгодное вложение средств. Всё возможно, в том числе и запросы со стороны вашего пострадавшего сослуживца.

– Вы о мистере Уилсоне?

– Конечно. У него неплохой адвокат. Так что не будем спешить с выводами.

– Да. Вы правы, – закивал он, вновь погрустнев.

– Полагаю, разумнее всего было бы вам с Холмсом объединить претензии в коллективный иск к лицу, выступившему нанимателем. Но, доктор, думаю, вы и сами осознаете, как осложняет дело тот факт, что не обнаружено никаких документов, подтверждающих существование общества, на благо которого вы так самоотверженно трудились.

– Ну как же! А объявление в газете! Насчет вакансии.

– Кроме того, насколько мне известно, ваши трудовые отношения не были никак оформлены, верно? Вы подписывали договор или…

– В том-то и дело, что нет, – вздохнул доктор Уотсон. – Мы полностью положились на честность мистера Росса. Что ж, будет трудно, но мы сделаем всё, чтобы отстоять справедливость.

– Непременно, – согласился я и пожелал ему удачи.

Глава двадцать восьмая, в которой Шерлок Холмс подтверждает свой высочайший профессионализм

Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от 20 сентября 1891 г.

Разбитый бессонной ночью и удрученный своей неспособностью остановиться на чем-то определенном, я проспал дольше обычного и заставил себя подняться только после того, как миссис Хадсон постучала в мою дверь с предложением подать чай ко мне в комнату.

– Холмс у себя? – спросил я.

– Нет, он спустился в гостиную по срочному делу, – ответила она. – Вам теперь придется привыкнуть к такой занятости, доктор.

– Что, снова заказ?

– Да.

– Давно?

– С четверть часа. Вы еще успеете послушать, если пожелаете присоединиться.

«Вот что отвлечет меня», – подумал я с благодарностью. Новое дело, новые обстоятельства – всё новое и, что важнее, чужое, а значит, в нем не найдется места печали. Главное, не принимать слишком близко к сердцу чьи-то трудности. Например, одиночество девушки, которой никак не удается выйти замуж. Так или иначе, мои заботы уже в прошлом. К чему же мне думать о них? Я так устал, извелся за эти дни, не пора ли оставить себя в покое?

Легкой походкой я сбежал по ступенькам в гостиную. В самом деле, семнадцать. Должен ли я ломать голову, как и когда Дойл сумел пересчитать их, если только что пообещал себе отпуск для ума и сердца? Мое настроение таково, что решительно всё хочется принимать не более чем за шутку. Пусть себе играется, я полон великодушия и готов простить ему его шалости.

Мысль еще следовала к своему концу, тогда как сам я достиг гостиной и занял последнее свободное место, бросив приветствие присутствующим на ходу и подумав с сожалением, что так нельзя, – настоящий наблюдательный взор рассмотрел бы всё до мельчайших подробностей еще на подходе, а я уже плюхнулся в кресло и потянулся за сигарой, а толком так и не поглядел в сторону клиента.

Точнее, клиентки. Когда мы встретились глазами, я понял, что передо мною Мэри Сазерлэнд. Лицо Холмса своими поджавшимися чертами подсказывало мне, к каким неудобствам привело мое появление без предупреждения. Если б я предупредил его, что намерен составить им компанию, он бы в ответ предостерег, что ни в коем случае этого не стоит делать. Возможно, он даже вопреки своему убеждению настойчиво попросил бы меня поспать еще пару часов.

Кто мог ожидать, что Мэри так серьезно отнесется к моему исчезновению? Она не послушала мать, которая после моего ухода пыталась убедить ее, что я – тот еще субъект, потому что сбежал и выставил ее, Мэри, посмешищем, и что мужчины в большинстве своем прохвосты. Ее вера в меня была такова, что она не сомневалась. Что-то случилось со мной, что-то ужасное. В самую последнюю очередь ее розыски можно было бы оправдать личной заинтересованностью. Ее ночь была не лучше моей, только я терзался за себя и не знал, как поступить, а она мучительно искала способ, как найти меня, помочь и вызволить из постигшей беды, и к утру придумала решение.

О Шерлоке Холмсе после выхода «Союза рыжих» не услышать в Лондоне было невозможно. Самый лучший сыщик. Естественно, она устремилась к нему, а не в полицию. Лестрейд может сколько угодно зеленеть от злости, что всякий нуждающийся в помощи между ними и нами выбирает второе, но сегодня я бы предпочел, чтобы кое-что перепало и на долю этого высокомерного завистника. И это самое кое-что – моя невеста, которая сейчас смотрела на меня так, будто грянувшее чудо превзошло своим невероятием самую слепую веру в сверхъестественное. Но ее шок длился считаные секунды. Она вскочила, готовая броситься сразу в обе стороны, мою и Холмса, – радоваться и благодарить.

– О Джон, ты жив! Какое счастье! Вы нашли его, мистер Холмс! Еще раньше, чем я успела к вам обратиться!

Мгновений бурного выражения радости Холмсу вполне хватило, чтобы освоиться и стряхнуть с себя оцепенение.

– Мой… м-м-м… метод помогает мне, мисс Сазерлэнд, приступить к решению проблемы в момент ее появления, то есть задолго до того, как мне сообщат о ней.

– Теперь я вижу, недаром вас называют гением! – с необычайной теплотой и почтительностью перед масштабом его ума и благородства произнесла Мэри, тогда как глаза ее продолжали смотреть на меня с весьма красноречивым выражением.

«Придется, видимо, жениться», – подумал я без радости или досады. Спокойно и равнодушно прослушал собственный вывод, что так поступить нужно, ибо так правильно. Иначе как с таким стыдом жить дальше?

Из прихожей донесся серебристый голос звонка, и миссис Хадсон вошла сообщить, что пришла наша клиентка. Да не одна, а с мужем. Никто не успел отреагировать. Миссис и мистер Уиндибенк вошли вместе в гостиную и, увидев свою дочь, остановились как вкопанные. Я вспомнил, что миссис Уиндибенк собиралась сегодня посетить нас, чтобы официально закрыть договор и внести причитающееся.

Я смотрел на нее. Она – на Холмса. Мгновенно поняв, зачем здесь Мэри, она уже больше не глядела на дочь, буквально впившись глазами в моего друга. Ее взгляд молил, требовал, угрожал и был исполнен ужаса – что угодно готова она была пообещать взамен молчания. Рядом с этой женщиной, холодной, но обуреваемой особенной страстью, той, что разгорается, когда что-нибудь посмеет оказаться вопреки, мистер Уиндибенк смотрелся абсолютно бесцветным существом. Я так и не запомнил его лица, и точно так же не могу вспомнить, произнес ли он тогда хоть слово.

– Мама! Папа! Поглядите! – радостно закричала Мэри. – Он уже нашелся! Мистер Холмс его нашел! Я говорила вам…

Следующим по счету нашелся Холмс.

– Доброе утро, сударыня, и вы, мистер Уиндибенк. Так и есть, по просьбе вашей дочери я отыскал ее жениха. – Он указал в мою сторону каким-то странно пренебрежительным жестом. – Но не спешите радоваться. Я не уверен, что этот субъект способен принести счастье как ей, так и кому бы то ни было еще. Скорее наоборот, доставить массу самых разнообразных неприятностей. Да-да!

Он перевел взгляд на Мэри, и та, растерянная, шлепнулась в кресло с таким треском, что я с ненавистью к себе за то, что в такие звенящие моменты способен думать о мелком, всё ж таки непроизвольно отметил, что размеры моей невесты отличаются определенной избыточностью.

– Дело в том, что, занимаясь пропажей этого прощелыги, – продолжил Холмс, – я разузнал о нем немало отталкивающих подробностей. Если совсем без обиняков, то перед нами отъявленный мерзавец. Беспринципный и жестокий. Человек без сердца и без совести, но с долгами. Все, кто имел несчастье знать его или просто оказаться случайным попутчиком в дороге или соседом за карточным столом, в той или иной степени пострадали от его цинично-изобретательных проделок.

Перед тем как опустить глаза в пол, я успел незаметно отложить дорогую сигару, прикинув, что после гневного монолога Холмса факт радушного обращения с заявленным негодяем в этом доме выглядел бы слишком необычно. Хотя Мэри было не до этого. Как и миссис Хадсон, которая, к моему ужасу, уходя, успела застать начало разоблачительной речи и теперь, застыв в холле, недоуменно вытягивала оттуда шею, пытаясь разглядеть того, кто подвергся бичеванию, а перед тем ухитрился проскользнуть в гостиную без ее ведома.

– Этого не может быть! – наконец пришла в себя Мэри. – Я хорошо знаю его.

– Насколько хорошо? – сдержанно поинтересовалась ее мать.

Ее лицо успело заметно потеплеть от благодарности к Холмсу. Она осознавала, что главное сделано и Холмс не поступился своими обязательствами. Шок от показавшегося края пропасти отчасти лишил ее сил, а ликование, что угроза краха осталась позади, избавило на некоторое время от властности. Утратив броню, миссис Уиндибенк с человеческим участием смотрела на Мэри, стараясь сильно на нее не давить.

– Почти две недели, мама! – воскликнула дочь. – Ты же знаешь сама!

– Какой же это срок, мисс Сазерлэнд?! – вмешался Холмс, восстанавливая контроль над ситуацией. – Он подделывал векселя, вбрасывал сонную траву в корм фаворитам на скачках, опорожнял сборные коробочки для подаяний под ногами у нищих, протыкал булавкой забавы ради надувные матрасы несчастным, заплывшим далеко от берега в Брайтоне, даже не стеснялся обрывать цветы под носом у пчел. Всего и не перечислить.

– А я вам говорю, не может этого быть! – не сдавалась Мэри. – И беру свои слова назад. Вы не самый гениальный сыщик не только в Лондоне, но и на земле. Хоть вы и отыскали Джона, но нашли его каким-то другим. Он совсем не такой. Он смешной и глупенький, мой малыш, и ему такое ни в жизнь не придумать. Он не способен ни на… во всяком случае, на зло. А еще он самый лучший, добрый, нежный, любящий мужчина!

– К сожалению, не только с вами, мисс Сазерлэнд. Он – многоженец. У него по всей Англии детей на средний работный дом наберется.

Мэри замолкла на полуслове и с испугом, вытесняющим остатки надежды, уставилась мне в глаза.

– Это неправда. Джон. Почему же ты молчишь? Скажи, что это неправда! Слышишь?

Но я продолжал молчать. Легко отвергать ложь, когда она не во славу и тебя поносят почем зря. Я бы с радостью отмел эти чудовищные нагромождения лжи и абсурда, а Мэри Сазерлэнд также весело бы мне поверила. Но не напрасно Холмс провел со мной вчера беседу на ночь. Он так безжалостно обстоятельно изложил все наши непростые обстоятельства. Черт возьми, хотел бы я хоть раз услышать о простых! Тем более что одного только отвержения напраслины оказалось бы мало. Нельзя было остановиться посреди дороги. Дороги к церкви. Невесту, только что восстановившую из пепла реноме жениха, как понесшую лань, остановило бы уже только падение на всем скаку с откоса в реку. А я не хотел, чтобы с нею случилось падение. «Я не таков, Мэри, всё это глупости… Но я не женюсь на тебе». Так, что ли? Страх утраты свободы тоже не дремал, и за ночь я дошел до такого состояния, что в выборе между церковью и Нью-Гейтом почти не видел разницы. Да, это больно и безумно стыдно. Но этот позор необходимо пережить. Вытерпеть. Так нужно. Ведь я мужчина и должен, обязан быть стойким и терпеливым. Иногда это означает сносить подобное молча.

Я не видел ее лица, потому что едва ли не с начала отповеди хмуро смотрел себе под ноги. И потому мне немного легче рассказывать. Но в ее голосе угадывались сдерживаемые рыдания, и я, как и все, наверное, больше всего боялся, что она горько расплачется прямо здесь. И всё же ей хватило сил оставить свое горе при себе и не смущать присутствующих. Один горестный всхлип, быстрый, но отнюдь не легкий топот ног – и Мэри Сазерлэнд, не попрощавшись, покинула нас.

Несколько секунд стояла абсолютная тишина.

– Бедная девочка… – Миссис Уиндибенк, сама тактичность, мудро разрядила обстановку. – Ну, ничего. Пройдет. Она еще слишком молода, чтобы переживать по-настоящему глубоко. Ну-с, мистер Холмс, приступим?

– Прошу поверить, сударыня, – заявил Холмс, – в том, что всё вышло так неловко, нет моей вины. Ваши появления совпали по ужасной и глупой случайности. Или не совпали?

– Нет. Я действительно не знала, что Мэри угораздит прийти именно сюда. Она только сообщила, что собирается обратиться к частному сыщику. Ужасно неприятно получилось, что она нашла тут вашего помощника.

– Вот именно. Элементарно… м-м-м… неудобно.

Моя роль сыграна до конца, и миссис Уиндибенк опять не обращает на меня ни малейшего внимания, впрочем как и на собственного мужа. Осталось последнее – расчеты, и ее лицо обращено к тому, с кем у нее подходят к завершению деловые отношения.

– Благодарю вас, мистер Холмс. Скажу вам откровенно, я полностью удовлетворена тем, как прошло наше сотрудничество. Качество услуг и цена, на мой взгляд, абсолютно соответствуют вашей репутации.

– Пора бы завести, наверное, книгу отзывов, – шутливо заметил в ответ Холмс.

– Во всяком случае, на мой можете вполне рассчитывать. Обещаю рекомендовать вас всем своим знакомым.

Они ушли, и мы остались одни. Мне не хотелось ни о чем говорить. Миссис Хадсон, проводив спину мистера Уиндибенка неодобрительным взглядом, занялась по просьбе Холмса чаем.

– Я предупреждал вас, Ватсон, что будет непросто.

– Да уж. Изобразили вы меня с душой. После такой характеристики хочется повеситься.

– Повесьте-ка лучше свой сюртук. Вы вчера в сердцах позабыли его на спинке кресла. Миссис Хадсон хотела сама прибрать за вами, но я урезонил ее тем, что урок дисциплины вам не повредит. Не время раскисать, мой друг. Усвойте уже, наконец, что за славу придется заплатить еще не раз.

С тех пор прошло больше недели. Мне так хотелось побыстрее забыть об этой истории, что я не мог заставить себя дописать ее окончание в дневнике. Однако я ошибся, ибо то еще не был финал. Подлинное завершение случилось в этом месяце, с выходом очередного номера всё того же треклятого журнала. Явившись одновременно и укоризненным напоминанием, и, как ни странно, до некоторой степени утешением, оно придало мне сил быть честным с собою и собственной памятью и довести дело, по крайней мере на бумаге, до конца, поведав обо всех участниках этого печального случая без прикрас.

Как уже, наверное, догадался читатель, упомянутое напоминание не замедлило явиться из тех же уст. Но на сей раз я был полностью, без оговорок на стороне Дойла. И хоть негодяйские функции оказались переложены на невзрачного мистера Уиндибенка, которому автор даже не посчитал нужным изменить фамилию, я не смог сдержать злорадства, когда читал рассказ. Супружеская чета получила по заслугам. Несомненно, и миссис Уиндибенк кусала губы от ярости, ибо не могла не узнать в поведении книжного мужа собственное бесстыдство. Ну а для Мэри, если заблуждение всё еще удерживало ее в своих липких пальцах, это откровение обязано было послужить последним толчком к обретению свободы, с той только разницей, что, в отличие от моей свободы, ее освобождение от рабских пут церберов родителей подразумевало заключение брачного союза. Но еще прежде радости от пришедшего возмездия я испытал трепет, когда перед прочтением увидел название и с упавшим сердцем решил, что Дойл открыл свое истинное лицо и теперь-то во всех красках опишет мое унизительное падение. «Усыновление личности»! Но пригляделся и с облегчением увидел, что рассказ назывался чуточку иначе: «Установление личности». То-то же. Так-то лучше.

Глава двадцать девятая. Предвосхищение похищения, или Преступление во благо

Из дневника доктора Уотсона

9 декабря 1891 г.

Год завершался на бравурной ноте, близилось Рождество. Наша слава росла не по дням, а по часам, и я с тревогой гадал, достигла ли она зенита или ее пик еще впереди? Вот ведь как! Еще не так давно в мечтах я представлял себе, с каким наслаждением мы будем пожинать ее плоды. Холмс именно так и делает – пользуется вовсю. Я же снедаем дурными предчувствиями и ужасающей неловкостью. Сердце не на месте и не может выбрать между жизнью и мечтами. Наверное, я слишком привык к четкому разграничению между одним и другим, а потому оказался не готов к их слиянию и теперь настороженно наблюдаю, как повседневность превращается в бесконечное исполнение самых честолюбивых желаний.

Что любопытно, миссис Хадсон, как мне кажется, гораздо теплее относится к моей прочно установившейся сконфуженной скованности, чем к здоровому во всех отношениях оптимизму Холмса. Это странно. Неужели ее душе ближе скромные авторы героических биографий, нежели сами герои? С особенным неодобрением она отнеслась к стараниям Холмса добиться полного соответствия тем чертам его образа, что вызвали у публики наибольшее расположение. Как-то он предположил, что наши клиенты ведут себя менее доверчиво, чем следовало бы, из-за того, что вопреки ожиданиям не обнаруживают у нас колб, пробирок и прочих бутылок, наполненных шипящими и вонючими жидкостями. На следующий же день всё необходимое оборудование было закуплено и расставлено в тщательном беспорядке. Миссис Хадсон укоризненно заметила Холмсу, что это оборудование гораздо органичнее смотрелось бы в его комнате, а не в гостиной, но всё же уступила, а еще через неделю мой друг осмелился для большего эффекта налить в одну из пробирок подкрашенной воды. Зрелище восхитило нас до такой степени, что и все остальные емкости мы наполнили тем же способом, так что отныне наше оборудование переливается всеми цветами радуги, то есть выглядит самым что ни на есть химическим образом. Но Холмсу и этого показалось мало. Не сумев получить от меня внятного ответа, что такое бисульфат бария, он признался мне в своей тайной мечте. Она заключается в том, что этот дивный химический продукт, упомянутый, оказывается, мною в «Установлении личности» и завороживший его своим замысловатым названием, однажды появится хотя бы в одной из его пробирок.

Вообще в моем творчестве, с которым я понемногу сроднился до такой степени, что перестал использовать кавычки, эти чертовы опыты упоминаются слишком неизменно, чтобы Холмс не заразился активностью. Мне трудно судить о ее результатах, так как я сам имею слишком смутное представление о предмете. Во всяком случае, определенное сходство прослеживается: в рассказах Холмс в таких опытах находит какие-то элементы и соединения, и мы с миссис Хадсон теперь после его стараний действительно находим повсюду разные элементы. Элементы оборудования и всевозможных предметов мебели, разбросанные повсюду после взрыва. Кое-что ухитряется долететь даже до кухни. Миссис Хадсон как-то проговорилась, что с тоской в душе ждет, когда же ему это надоест, так как у нее сложилось впечатление, будто Холмс очень специфически воспринимает химию, связывая эту многообразную и непростую науку непременно со взрывами, грохотом или в крайнем случае с пожаром. Так что она теперь всё время начеку и попросила и меня тоже не ослаблять внимание.

Опыты иного рода, тоже недавно вошедшие в нашу жизнь благодаря Холмсу, относятся к музыке. Вернее, к способности человеческих ушей и связанных с ними нервов переносить звуки, извлекаемые из музыкальных инструментов. Холмс на полученные от Уиндибенков средства купил у какого-то уличного торговца скрипку и вернулся чрезвычайно довольный, так как продавец заверил его, что ему повезло приобрести за смешную цену по сути сразу две скрипки в одной, потому что изготовивший ее знаменитый мастер Страдамати ухитрился вместить в свой инструмент двойной набор полезных свойств и функций. Не знаю, что имелось в виду, но смычок у нее один (попросить второй Холмс, по его признанию, не догадался) и струн, кажется, столько же, сколько у обычной скрипки. Холмс заперся у себя и с энтузиазмом взялся за одну из сонат Брамса (какую именно, было сложно разобрать, так как он впервые в жизни взял в руки инструмент). Его выбор был обусловлен опять же моей неосторожностью. В «Союзе рыжих» я бездумно вложил в его уста изречение о том, что немецкая музыка богата глубокими мыслями. Нет, я не отказываюсь от этих слов, раз уж им суждено стать моими. Не мне упрекать старика Брамса в недостаточной или чрезмерной глубине его мыслей, однако так уж вышло, что исполнение Холмса донесло до миссис Хадсон самые неожиданные из них. Факт покупки скрипки обошел ее внимание стороной, и уже через десять минут после начала экзерсисов она постучалась к Холмсу в комнату с просьбой, чтобы он помог ей выпихнуть шваброй из дымохода рожающую кошку, уверяя, что не выдержит ее душераздирающих завываний. Только когда он вышел к ней как настоящий скрипач, держа инструмент зажатым подмышкой и небрежно помахивая смычком, она осеклась на полуслове и едва не уронила швабру, осознав наконец свою чудовищную бестактность. Холмс, увидев швабру, не удержался и пошутил на сей счет, что возвышенные вещи наша хозяйка воспринимает слишком буквально, а потому пытается тянуться к прекрасному тем же способом, что добирается до паутины на потолке.

После этого она не открывала рта целый день и только вечером призналась мне, что ждет не дождется, когда же Холмс превзойдет Паганини. Я восхитился, что столь критично смотрящий на вещи человек так верит в безграничные способности моего друга. Оказалось, действительно верит, но довольно-таки своеобразно. Она убеждена, что Холмсу вполне по силам, в отличие от великого итальянца, оборвать абсолютно все струны и вдобавок для надежности еще и отломать гриф. Эта вера вкупе с осознанием, что на нового Страдамати у нас нескоро найдутся средства, поддерживает в ней робкую надежду на лучшие времена.

Мне же от нее достаются упреки за неосмотрительную литературную фантазию. В ответ на мое замечание, что рвение Холмса освоить игру в не совсем уже юном возрасте достойно самой горячей похвалы, она возразила, что он и не думает учиться, уверившись, что и так совсем недурно выходит.

– Думаю, дорогой доктор, полагаться на то, что когда-нибудь ваш друг перенесет свою пронзительную технику в самый удаленный отсюда концертный зал, не стоит, – заключила она. – Остается только надеяться, что эти два увлечения мистера Холмса однажды сойдутся по случайности вместе и очередная попытка получить бисульфат бария разнесет, наконец, голосистого Страдамати на кусочки. Стыдно признаться, но порой мне хочется поучаствовать в возникновении такой случайности.

– Вы несправедливы, – попытался я вразумить ее хоть немного. – Если немецкая музыка и впрямь богата мыслями, разве не будет правильным использовать ее как этакое пособие по углублению способностей ума? Уже само это намерение я лично нахожу первой глубокой мыслью, почерпнутой у достойных в большинстве своем немецких композиторов еще до ознакомления с их творчеством.

– Я понимаю вас, доктор. Мистер Холмс хватается за любую возможность научиться тому, что делает. И это разумно. Его сокровенная мечта – освоить ремесло сыщика, которым он пытается заниматься уже давно. То есть чтобы еще и получалось. Боюсь только, он хочет позаимствовать где угодно не просто мысли. Его надежды простираются дальше. Он рассчитывает, что партитуры передадут ему само мышление.

Я не стал спорить с этим недалеким утверждением, тем более что сама жизнь доказывает его безосновательность. Клиенты текут к нам рекой, а вчера нам поручили, пожалуй, самый странный на моей памяти заказ. В то же время это дело может оказаться самым громким и дорого оплачиваемым. Графиня Моркар принадлежит к персонам, чья жизнь протекает не просто хорошо. При всем желании обойти вниманием ее великолепное существование, газеты просто не позволят остаться невеждой в этом вопросе. Информация о всевозможных способах ее времяпрепровождения с завидной регулярностью попадает на полосы отнюдь не последних изданий. Поэтому о карбункуле нетипичного синеватого цвета мы, как и многие в Лондоне, порядком наслышаны. Графиня уделила столько времени его рекламе, появляясь с ним в самых блестящих местах, что добилась своего. Преступники устроили на него самую настоящую охоту. Во всяком случае, один из них. Об этом нам поведал личный секретарь ее светлости, для которого вопрос сохранности камня обернулся столь же личной головной болью.

– Джентльмены, вообразите себе мое кошмарное положение, – чуть не плакал мистер Кьюсек. – Я не сплю ночами из-за этого чертова алмаза, хотя, признаюсь, чертов Хорнер беспокоит меня не меньше. Вместе они сведут меня с ума.

Круги под глазами да заострившиеся скулы мистера Кьюсека свидетельствовали, что он не преувеличивает. Видно было, что этот человек имеет очень деятельную натуру. Я понимал, что он изнурен не столько титаническими усилиями, предпринимаемыми им во благо хозяйки, сколько затянувшимся состоянием напряженной бдительности. Неопределенность принуждала ожидать беды откуда угодно, и он, стараясь охватить пытливым взором одновременно все четыре стороны, элементарно себя загнал.

– Хорнер – это…

– Тот самый вор. Недавно он вышел на свободу.

– Откуда вам о нем известно? – спросил Холмс, попыхивая той трубкой, что стала его любимой в последнее время.

– Меня предупредили в Скотленд-Ярде. – Он издал скрипучий смешок. – Забавно, не находите?! Вместо того чтобы упечь негодяя в Нью-Гейт или еще куда подальше, они любезно уведомляют меня, секретаря ее светлости, о возникновении угрозы. На мой вопрос, почему бы им не взять это на себя, мне ответили, что, пока он не совершил преступление, с ним ничего нельзя поделать, потому что нет доказательств. И тут же между прочим добавили, что, когда это случится, с ним тоже нельзя будет ничего поделать, потому что обычно он работает так, что не оставляет доказательств. Шутники, не правда ли?! Зато мне, поверьте, невесело.

– Он действительно охотится за камнем графини?

– Мне сообщили, что осведомители Скотленд-Ярда видели его не раз неподалеку от отеля «Космополитен». Ее светлость вот уже год занимает один из лучших его номеров. Я в страшной тревоге и из секретаря превратился в какого-то стражника из Средневековья. Бесконечно терроризирую слуг проверками, измышляю самые хитрые инструкции, могу посреди ночи поднять всех с постелей и перерыть их комнаты сверху донизу: в общем, потихоньку – да что там потихоньку! – теряю рассудок. Мною недовольна не только обслуга отеля, но и сама леди Моркар. Мол, я превратил ее покои в осажденную крепость, надо же! Однажды я вышел из себя и попросил расчета, но тут же остыл. Обижаться долго на эту святую женщину невозможно. Но я не вижу выхода. Я слышал, он невероятно ловок и если что задумал, то его невозможно остановить. Все его проникновения завершились успешно.

– Но вы сказали, он освободился. Значит, и у него случаются промахи.

– Очень редко. Всё, что у них получается, – это придраться к чему-нибудь незначительному, поэтому он быстро выходит на свободу и берется за прежнее. А я вынужден просыпаться в холодном поту…

– Сочувствую, – вздохнул Холмс. – Но всё так и есть. В настоящий момент его действительно невозможно привлечь к ответу. Чего вы хотите от меня?

– У меня к вам несколько необычное предложение. – Мистер Кьюсек моментально собрался и теперь уже выглядел вполне по-деловому. – Прошу вас выслушать до конца, даже если сначала оно вам покажется неприемлемым. Хорнер – негодяй, который ни перед чем не остановится. Вы согласны?

– Ну, если вам так его отрекомендовали в Скотленд-Ярде, значит, по-видимому, это правда, – пожал плечами Холмс. – Им лучше знать.

– Можете не сомневаться. А лучше проверьте сами, чтобы убедиться, что я вам не лгу. Я даже настаиваю на этом.

– Непременно, – улыбнулся Холмс. – Это часть моей работы. Проверять абсолютно всё и до конца.

– Так вот, вам подтвердят, что это закоренелый рецидивист. Как говорится, вороватого могила исправит. Так что, уж простите, я в своей затее ничего дурного не вижу.

– А я еще и не слышу, – ответил Холмс. – Ни дурного, ни какого другого, пока вы мне о ней не поведаете.

– Конечно, мистер Холмс, сию же минуту. Раз уж он позарился на этот камень, так и быть, я готов сделать его счастливым. Совсем ненадолго. Надо упредить его действия. Ударить первыми.

– То есть вы… – Своим изумлением Холмс выдал невысказанную догадку.

– Думаю, вы всё поняли. Да. Надо его ему подбросить.

От услышанного у меня перехватило дух. Холмс тоже, как я заметил, был немало впечатлен. Мистер Кьюсек, не встретив протестов, продолжил вполне по-свойски:

– А вы, мистер Холмс, его обнаружите, и тогда ему не отвертеться.

– Однако же!

– Рассудите сами. Все только выиграют, кроме Хорнера естественно. Леди Моркар сохранит свое имущество, я – психическое здоровье, в полиции тоже обрадуются, так как этот тип им давно покоя не дает. Ну а вы, мистер Холмс, с успехом раскроете дело. И поверьте, история такого калибра вознесет вашу популярность до небес! Об этом камне ходят легенды.

– И появится еще одна. Что ж, прямо скажу, вы меня своей идеей огорошили. Надо подумать.

– Только недолго, прошу вас, мистер Холмс! Слабая женщина ждет от вас помощи! Конечно, у нее еще есть примерно полтора десятка бриллиантов – я имею в виду только крупные, естественно, – и примерно два фунта изумрудов, рубинов, сапфиров и прочего, но поверьте, она не перенесет такой потери. Ее сердце будет навеки разбито, и ей придется доживать свой век сломленным, утратившим вкус к жизни существом, а ведь она еще сравнительно молода.

– Слабая женщина знает о том, что вы здесь? – поинтересовался Холмс.

– О нет, что вы! – смутился мистер Кьюсек. – Это такой деликатный вопрос. У нее слишком чистое сердце. Она бы никогда не позволила опуститься до… то есть проделать столь сложную операцию. И всё же это сердце, к сожалению, еще и невероятно наивно. Ей не понять, что иного выхода нет и что с такой породой людей, как этот Хорнер, иначе просто нельзя. Кто знает, чего он еще натворит!

– Вижу, дело-то выходит непростое.

– Еще бы! – увлеченно засуетился мистер Кьюсек, будто уже заручился согласием самого Шерлока Холмса. – Кое-что я уже придумал. Смотрите, по сути говоря, оно складывается из двух половин. Первая – похищение алмаза – не так сложна, как кажется, потому что в этой части я вам окажу всю необходимую помощь. Контроль за распорядком, слуги и прочее – всё это лежит на мне. Я обеспечу вам безопасное проникновение и уход с добычей. Но нет смысла за это браться, пока не продумана куда более сложная вторая часть.

– Подбросить камень?

– Вот именно! Мало просто подбросить. Это должно выглядеть убедительно. Нужно оставить необходимые улики, подтверждающие его причастность. Подобрать время так, чтобы потом вдруг ненароком не выяснилось, что у него на тот момент железное алиби. Опять же заполучить повод для обыска. Это очень тонкая работа. Можно испортить всё малейшей мелочью.

– Согласен. Тем более нет смысла теоретизировать впустую, не познакомившись с этим молодцом. Надо хорошенько понаблюдать за ним. Выяснить его привычки, определить любимые места, всевозможные связи. Тогда можно будет браться за правдоподобную историю о том, как, когда, при каких обстоятельствах он это проделал.

– Именно это я от вас и надеялся услышать, мистер Холмс! – воскликнул мистер Кьюсек, сделав такое же плаксивое лицо, как и в начале разговора, только уже грозясь разразиться слезами радости.

– Для начала мне нужно всё, что вам о нем известно.

– Вот вам его фотокарточка. Мне вручили ее в полиции. Чтобы, значит, я вместо них ловил этого отщепенца. Безупречная логика, не находите?! На обратной стороне есть адрес. Еще, говорят, его видят в районе Брикстон-роуд. Не знаю, что у него там за дела.

– Но как быть с гонораром? – Холмс нагнулся к столику и потянул по нему пальцами фотокарточку. – Если ее светлость не в курсе вашей затеи…

– На сей счет можете не беспокоиться, мистер Холмс! Она обязательно назначит вознаграждение тому, кто вернет ей любимое сокровище. Я сам уговорю ее обратиться к вам. Кстати, она большая поклонница рассказов о вас.

– В таком случае приходите послезавтра в это же время. Я успею составить свое мнение и дам вам ответ.

Мистер Кьюсек встал и собрался было уходить, но не удержался, подошел к Холмсу и обнял его. Так как мой друг при этом продолжал сидеть в кресле, объятия да и вся сцена вышли какими-то неуклюже-комичными, что только добавило в моих глазах трогательности нашему гостю.

– Ну что? – спросил я Холмса, как только мы остались вдвоем.

– Лучше скажите ваше мнение, – Холмс подошел к окну, чтобы при естественном свете рассмотреть физиономию вора. – Признайтесь, вам такая затея не по нутру?

– Почему же, – возразил я. – Если мистер Хорнер так рвется назад в тюрьму, наш долг отзывчивых людей всецело…

– Пока мы знаем об этом только со слов этого господина. Мой долг отзывчивого человека немного поизносился при его употреблении джентльменом, назвавшим себя Эллиотом, если помните такого. Не хотелось бы вновь откликнуться по первому зову такого же мошенника.

– Чем же вы намерены заняться?

– Сначала прощупаю нашего мистера Кьюсека. Действительно ли он общался со Скотленд-Ярдом? И правда ли, что его предупредили насчет Хорнера? Да и Хорнер ли это?

Фотокарточка после этих слов шлепнулась назад на столик, и я взял ее. Когда мне приходится видеть, что человек, чьи дурные деяния не подлежат сомнению, обладает привлекательной внешностью, меня охватывает чувство какой-то странной несправедливости, случившейся то ли с ним, то ли с нами – очевидцами его падения, – и я невольно задаюсь вопросом: почему так? В самом деле, почему лица законопослушных, честных, добрых граждан, несущие на себе печать всех этих безусловных достоинств, так неприметны и так схожи меж собой, что их невозможно запомнить и отличить? И наоборот, почему наружность закоренелого преступника почти всегда колоритна и выразительна и оставляет настолько глубокое и острое впечатление, что позволяет запомнить его с первого же раза едва ли не на всю жизнь? Почему добродетель прячется за серыми тонами, тогда как греховность, не стесняясь, рядится в яркие одежды, переливающиеся живыми и резкими красками?

Джон Хорнер смотрел со снимка открытым умным взором свободного и непринужденного человека. Рассматривая лицо вора, известного своими особенными талантами, я пытался понять, имел ли свойство производить такое завораживающее впечатление сам порок или это проглядывали сквозь него те качества, что были даны их обладателю совсем для другого, но по роковому стечению обстоятельств были принуждены служить дьявольским целям. Не исключено, что именно в этой своей восхищающей легкостью манере он собирался похитить алмаз графини Моркар. И мы должны были остановить его. Пусть даже для этого и был выбран не самый честный способ.

Глава тридцатая. Самое подходящее место

Из дневника доктора Уотсона

11 декабря 1891 г.

Первые же шаги Холмса насчет отрицательной личности Хорнера дали положительные результаты. Всё сказанное мистером Кьюсеком подтвердилось полностью. Как и насчет самого секретаря графини. Держа в уме обострившиеся отношения со Скотленд-Ярдом, Холмс наводил справки осторожно, не обращаясь напрямую в департамент, а подключив старого знакомого, инспектора Бродстрита из округа «Б». Тот выяснил, что до леди Моркар действительно была доведена информация об освобождении известного вора Джона Хорнера. На фотографии Хорнера был запечатлен он сам. Адрес, посещаемые места – всё совпало. По словесному описанию Холмсу удалось установить, что вчера нас посетил тот, кто выдавал себя за того, кто именно нас и именно в то самое время посетил, то есть не кто-нибудь, а мистер Кьюсек.

Секретарь, как выяснилось, не ограничился Скотленд-Ярдом. Получив там отказ, он взялся тиранить участок, расположенный неподалеку от отеля. Требовал, чтобы они выделили людей, единственной обязанностью которых было бы, сменяя друг друга, неотлучно следить за Хорнером в любое время суток. Пробовал он добиться и постоянного дежурства полисмена перед дверями номера его блистательной хозяйки. Естественно, и в этом он не добился поддержки.

– При той энергии, которую выказал наш милейший клиент, неудивительно, что он всех изрядно утомил, – смеясь, делился впечатлениями Холмс. – Признаться, не могу отделаться от жалости к бедняге. Ситуация – не позавидуешь.

Весь следующий день Холмс провел выслеживая Хорнера, а еще через день вечером отчитывался о результатах мистеру Кьюсеку.

– На Брикстон-роуд, оказывается, проживает его знакомая. Некая Маргарет Окшотт. Она держит птичник и там же – торговую лавку. Разводит дичь на продажу. В основном это торговцы, скупающие птицу дюжинами, но заходят и обыкновенные покупатели, из местных. Скоро Рождество. Я потолкался рядом, послушал. Хорнер весьма мило побеседовал с нею. Она обещала ему гуся к праздничному столу. Причем не какого-нибудь, а самого лучшего. Его не спутать, он единственный имеет черную полосу на хвосте. Я четко расслышал, как она говорила, что этого гуся отдаст только ему, а он в ответ дружески похлопывал ее по плечу.

– То есть до Рождества он намерен продержаться на свободе? – пришло мне в голову довольно смелое предположение.

– Если мы не поспособствуем ему в обратном, – отозвался с усмешкой на кислом лице секретарь.

– Однако, Ватсон, из этого вовсе не следует, что до указанного вами срока он не попытается похитить камень, – заметил Холмс. – Надо полагать, он рассчитывает на успех своей затеи.

– И усесться, как все честные люди, в положенное время за стол, чтобы осквернить собою такой праздник! – вырвалось в сердцах у мистера Кьюсека. – Только, если мы ничего не предпримем, вместо утки с яблоками у него будет гусь с карбункулом.

– Забавная мысль! – рассмеялся Холмс, но мистер Кьюсек его уже не слушал.

Я увидел, как его мрачное лицо постепенно озарилось такой узнаваемой улыбкой восторга от найденного решения, поиском которого так долго был занят его мятущийся ум. Вероятно, и Архимед, с подобным же раздражением поглядывая на пролитую лужу, точно так же вдруг начисто переменился и, отстранив привлеченную криком Эврику с заверениями, что сам всё вытрет, принялся весело скакать в ванне, расплескивая оставшуюся воду. Такое перерождение не укрылось от проницательных глаз моего друга.

– Кажется, мистер Кьюсек, представленная картина пиршества навела вас на мысль?

– Только не смейтесь, мистер Холмс. Хотя мне самому сделалось смешно, потому что она и впрямь довольно забавная. Действительно, я очень живо вообразил себе, как Хорнер отпразднует свой триумф. Как только я нарисовал себе, что у гуся, подобно поросенку с яблоком, в клюве будет сверкать карбункул, чтобы этот гнусный мерзавец мог вдоволь налюбоваться на это зрелище, мне подумалось, что мы ведь и сами можем проделать нечто подобное.

– Что-то я не улавливаю, – прищурился Холмс, вынимая трубку изо рта. – Кому-то суждено стать гусем? Или поросенком?

– Самое важное в моей идее то, что нам довольно точно известно, когда, куда и зачем он придет. Согласитесь, это редкая удача, мистер Холмс!

– Ну, если не принимать во внимание такую мелочь, как мой профессионализм, – с некоторой досадой изрек уязвленный Холмс.

– Конечно, прошу меня простить, – поправился воодушевленный мистер Кьюсек. – Тем более мы просто обязаны воспользоваться достижениями вашей замечательной работы. В означенный день Хорнер придет за своим гусем. Мы даже знаем, каким именно, потому что этот гусь, как вы выяснили, имеет характерный внешний признак. В нужный момент при свидетелях мы можем задержать его с этим гусем…

– Но это же незаконно! – возмутился я. – Тем более при свидетелях. Конечно, миссис Хадсон прекрасно готовит гусятину, только вот…

– Вы меня не поняли, доктор. Обязательно при свидетелях, а еще для верности и полицию подключим, чтобы не придраться. Как говорится, всё по закону.

– Подождите-ка, – вмешался Холмс. – Мы с вами договаривались, что Скотленд-Ярд останется в стороне. Камень должен найти я!

– Вы его и найдете. Они будут лишь слепыми исполнителями и придут в восторг от вашей проницательности, потому что где искать камень, укажете им вы.

– И где его искать?

– В гусе, конечно же!

– Как в гусе?

– В гусе, в гусю… не знаю. Внутри гуся, короче говоря! Они схватят его по вашей указке…

– Гуся? – вырвалось у нас с Холмсом почти одновременно.

– Нет! – Мистер Кьюсек, привыкший к тому, что всюду натыкался на недопонимание, похоже, успел за последнее время обзавестись изрядным терпением. – Схватят Хорнера, когда он заберет гуся и вынесет на улицу. Будет эффектное вскрытие тушки, алмаз засверкает внутри плоти…

– Легко сказать, засверкает, – задумался Холмс. Тем не менее волнение Кьюсека передалось и ему. Он встал с кресла и принялся ходить по комнате, скрестив руки на груди.

– Но как запихать в гуся камень? – спросил я мистера Кьюсека. – Да так, чтобы он оттуда не выпал?

– А зоб на что? Вам, доктор, видно, не приходилось обращаться с домашней птицей. В зобу такой мелкий предмет может пролежать достаточно долго. Но мы не будем рисковать. Устроим похищение аккурат перед Рождеством и подсунем карбункул незадолго до того, как Хорнер явится за своим подарком. Всё складывается как нельзя лучше, мистер Холмс! Осталось только придумать, как незаметно пробраться в загон к птицам.

– Это не так сложно. Я подробно осмотрел место. Птичник расположен на заднем дворе, который одной стороной выходит к лавке, а обратной упирается в забор. В заборе есть калитка. Замок у нее достаточно простой. Но не в этом дело. Возникнут вопросы, как попал туда камень. Не забывайте, вы сами говорили о правдоподобии.

– Тут нам на руку его приятельские отношения с Окшотт. Допустим, он передал ей камень, а она…

– Не так всё просто, – возразил Холмс. – У нее довольно хорошая репутация. Поверят ли, если мы обвиним ее в соучастии?

– Да и не хотелось бы бросать тень на честную женщину, – не сдержался я. – Пусть разводит себе гусей на здоровье.

– Честные женщины не водят знакомство с бесчестными мужчинами, – огрызнулся мистер Кьюсек, и я впервые с изумлением успел заметить, как его в целом симпатичная наружность на секунду сделалась почти отталкивающей, будто из него совсем краешком выглянул какой-то запасной мистер Кьюсек, со своим набором качеств. – Ладно, тогда так. Допустим, он попросил ее позволить ему взглянуть на своего крылатого красавца, – растягивая слова, чтобы проглотить неизбежные паузы, пока провозглашение вынуждено дожидаться плодов раздумья, принялся он развивать новое направление. – Она уступила его просьбе, а сама осталась в лавке, и он незаметно…

– Она может заявить, что он ни разу не заходил на задний двор, – резонно указал ему Холмс.

– Хорошо! – сдался секретарь. – Вы сказали, что замок на калитке вскрыть проще простого. Думаете, бывалый вор уступит вам в этом искусстве? Будем считать, что сразу после кражи в отеле вместо вас в птичник проник он и начинил своего полосатого самца, так сказать инкрустировал его драгоценным изделием. Только не скажите, что и это вам не по нутру! Я уже не знаю, как вас убедить.

– Уже лучше, – кивнул Холмс. – Гораздо лучше. Должен сказать, в изобретательности вам не откажешь.

– Однако это еще не всё, мистер Холмс. Осталось последнее.

– Догадываюсь, о чем вы, – отозвался Холмс. – Возникнет вопрос: как к Хорнеру попал камень, если на месте кражи, то есть в отеле, он не появлялся?

– Вот именно. Потому что если он там появится, то нас с нашими планами в известность не поставит. Думаю, выход один.

– Какой?

– Изменить место кражи. Перенести из покоев ее светлости куда-нибудь туда, где Хорнера видели не раз.

– Что ж, – в который уже раз улыбнулся Холмс, явно впечатленный непрекращающейся находчивостью нашего гостя. – Мысль оригинальная, но это будет непросто. Ведь это должно быть место, где захочет побывать не только Хорнер, но и сама леди Моркар. Что у них общего?

– Надо бы подумать. – Мистер Кьюсек, сжавшись в комок и сцепив руки, буквально оцепенел в кресле от напряжения. – Надо что-то обязательно придумать. Мы почти поймали его, осталось совсем немного…

Его голос притих почти до шепота, только губы шевелились. Он смотрел в одну точку, беспокойный взгляд сделался неуютно требовательным, нещадно подхлестывая мысль к цели. В этот момент я снова почувствовал неладное. Трудно сказать, кто из них более одержим, подумалось мне. Хорнер, по крайней мере, охотится за побрякушкой, пусть и дорогой, а этот – на человека. И не скажешь сразу, кто из них более неутомимый и беспощадный преследователь. Мне еще не довелось видеть вживую Джона Хорнера, но и без того меня не покидала уверенность, что в своей пугающей целеустремленности секретарь графини точно не уступит ни ему, ни кому бы то ни было. Наконец он очнулся и, улыбаясь, поднялся со своего места.

– К сожалению, должен вас покинуть, джентльмены. Мне уже пора. Ее светлость будет беспокоиться.

– Да уж, – усмехнулся Холмс. – Целых два часа карбункул обходился без вашего присмотра.

– Именно так, мистер Холмс! – Всё так же дружественно улыбался мистер Кьюсек, хотя вспыхнувшее в глазах пламя выдало, как задела его шутка моего друга. – Я приду к вам завтра. И, клянусь, не с пустыми руками!

– Непременно. – Холмс тоже поднялся с кресла. – Жаль, если мне так и не придется побывать в самом дорогом номере самого дорогого отеля в Лондоне.

– Ах, это! – Пренебрежение у мистера Кьюсека выскочило запросто, будто в его глазах «Космополитен» ничем не отличался от ночлежек в трущобах. – Мистер Холмс, вам доведется подержать в руках, быть может, самую феноменальную драгоценность в Англии!

Глава тридцать первая, в которой уважаемые люди сбиты с толку

Из записей инспектора Лестрейда

29 декабря 1891 г.

– Должен сказать, сэр, что эта история с графиней выглядит слишком странной. Вроде бы надо, не теряя времени, искать похитителя, а я так толком и не пойму, что же произошло.

Откровенностью, с которой он так запросто признается в собственной растерянности, сержант Гуайр располагает к себе. До чего же легко с людьми, напрочь лишенными честолюбия! Убеждаюсь в этом в который уже раз как человек, напротив, по общему мнению, чрезвычайно честолюбивый. Да, Гуайр из таких. При этом он рассудителен, умеет наблюдать, но, похоже, совершенно не имеет ничего против того, чтобы и дальше прозябать в своем участке. Толковые и нередко чрезвычайно умелые в своем ремесле, такие люди в деле собственного продвижения зачастую проявляют себя полнейшими недотепами. Сержант говорит просто, без затей, не пытается ошеломить дерзкой и оригинальной версией, предпочитая помалкивать и держать при себе то, чему пока не нашлось подтверждения. Такие всегда незаметны, точнее их польза, которая в действительности может быть весьма ощутимой.

Случай с карбункулом графини Моркар, сам по себе скандальный из-за известности и предмета кражи, и его владелицы, вдобавок произошел еще и при вопиюще нелепых обстоятельствах. Его немедленно передали в Ярд, но, поскольку никого из департаментских на месте происшествия не было, вникать в подробности случившегося мне приходится с помощью сержанта Гуайра из ближайшего к Брикстон-роуд участка. Поздний вечер вот-вот сменится ночью, в которую вряд ли удастся сомкнуть глаза хоть на час. Повезло же нам в этом году с Рождеством!

– Рассказывайте, сержант.

– Сегодня ближе к вечеру ее светлость в сопровождении своего секретаря поехала к нотариусу обсудить вопросы, касающиеся поместья в Девоне, и на обратном пути по Брикстон-роуд ей вздумалось зайти в лавку некой Маргарет Окшотт. Та разводит птицу на продажу. Леди Моркар в приближении праздника поддалась особенному настроению, и ей захотелось лично выбрать гуся к столу. Она разговорилась с Окшотт, и торговка предложила ей пройти на задний двор, чтобы посмотреть, так сказать, варианты. Секретарь неотлучно был с нею.

– А камень?

– Это самое интересное. Я слышал, сэр, кто-то из ваших в Ярде предупредил ее светлость насчет Хорнера. Он недавно вышел из Принстауна. Не знаю, как графиня, а ее секретарь после этого потерял последний покой и взялся нас донимать: мол, будьте любезны, обеспечьте безопасность, схороните, пожалуйста, вашего умельца на все руки в Нью-Гейте или отправьте на каторгу.

– Он приходил к вам в участок?

– Да, сэр, потому что Хорнер обретается здесь, на нашей территории. Да и «Космополитен», где живет леди Моркар, отсюда недалеко. Он просил дежурного полисмена, чтобы приглядывал у отеля.

– Вам случалось видеть Хорнера после того, как он освободился?

– Было дело. Молодчик Джонни имеет привычку ошиваться в наших местах, так что я посчитал нужным его предупредить, чтобы не вздумал затеять что дурное. Он, кстати, тоже бывает у Мэгги.

– Окшотт?

– Да, сэр. Они давние знакомые.

– Продолжайте. Ну и что секретарь?

– Он убедил ее светлость взять футляр с камнем с собой в поездку. И правильно. Хорнер вполне мог в их отсутствие проникнуть в спальню графини. Она положила футляр в небольшой несессер и держала его всё время при себе. Когда прошли через задний двор к птичнику, она, впервые попав в такую необычную для себя обстановку, так увлеклась, что принялась сама тискать птиц, повизгивая, как выразилась эта Окшотт, от ранее неведомого удовольствия.

– Понятно. Попала в очаровательно непринужденную обстановку гусятника.

– Да, сэр. На природу, так сказать. Повсюду крякают, кукарекают и вообще всячески увлекают.

– И отвлекают, надо полагать?

– Что-то похожее в итоге и случилось. Чтобы освободить руки, она передала несессер секретарю. Вокруг не было ни души. Он признался, что впервые за долгое время утратил бдительность. Положил несессер на стопку из ящиков и прошел немного в сторону графини, но к птицам не приближался. Со своего места, как рассказывала потом она, ей этой стопки видно не было. А он стоял так, чтобы не упускать ящики из виду, и время от времени крутил шеей. Ну а та его тоже дергала: мол, смотрите, может, этого возьмем? Какой хорошенький, жирненький и так далее.

– Забавная эта графиня Моркар.

– Не то слово, сэр. В общем, в какой-то момент лицо Кьюсека вдруг встревожилось и он опрометью бросился к ящикам. Как он потом объяснил, он услышал какой-то звук, повернул голову и увидел, что несессер лежит открытый на полу. Он слетел с ящика или был сброшен кем-то. Оттуда вывалился футляр, который тоже открылся.

– А этим «кем-то»?..

– Ему показалось, что кто-то метнулся от ящиков в темноту двора. Потом он принялся убеждать нас, что это точно был Хорнер.

– Он знает того лично?

– Когда его в департаменте уведомили об освобождении Хорнера, ему показывали фото, чтобы он, так сказать, знал угрозу в лицо. Говорят, Кьюсек даже забрал карточку. Но он так путано пытался доказывать, что узнал его…

– Считаете, что он предвзят?

– Убежден, сэр. Так вот. Леди Моркар тут же подошла. Кьюсек крикнул ей, чтобы она наблюдала за местом, а сам побежал со всех ног за полицией, и ему, по счастью, тут же попался патруль. Констебль с полисменами проследовал за ним и взялся осматривать пространство вокруг ящиков на случай, если камень куда-то закатился. Хозяйка сама настояла, чтобы обыскали всё, и ее саму в том числе. Ей не нужна дурная репутация. Однако ни к чему это не привело.

– Что с Хорнером?

– Его быстро нашли. Он сидел в кабаке неподалеку. Несколько человек показали, что он никуда не отлучался. На всякий случай его тоже обыскали. Пусто.

– Занавес?

– Сэр?

– Это всё?

– В общем, да.

– Что это за место?

– Задний двор?

– Да. Меня интересует, мог ли кто-то попасть туда незаметно.

– Территория огорожена высоким забором. Перелезть через него довольно проблематично. Я осмотрел его с наружной стороны. Без лестницы его не взять. В заборе калитка, но в ней замок.

– То есть попасть туда можно только тем же путем, что и они?

– Если действовать наверняка, а не наугад, то да, сэр. Из лавки. И это возможно, потому что Мэгги Окшотт так растерялась оттого, что ее посетила столь важная особа, что никого вместо себя за прилавком не оставила. Все ушли во двор, и…

– Если кто-то в тот момент зашел в лавку и увидел через приоткрытую дверь, что со двора экскурсия проследовала в загон…

– …и рискнул пройти за ними, а там увидел, что в птичнике графиня скачет среди гусей и машет руками, словно крыльями, а остальные как зачарованные смотрят на это представление, то, в принципе, всё возможно.

– Но он должен был знать, что камень при ней. И что несессер на время выпал из поля зрения. Или, думаете, это ограбление наудачу и вору просто повезло?

– Откровенно говоря, не знаю, сэр.

– Давайте рассмотрим всех по порядку. Эту Окшотт есть смысл подозревать?

– С самого начала она была дальше всех от ящиков. И стояла так, что ее видели и графиня, и секретарь, так что лично совершить кражу она точно не могла. Но и в соучастии ее тоже не обвинишь, потому что никто не смог бы предсказать, что к ней пожалуют такие гости. Если кто-то и следил за графиней – не обязательно Хорнер, но допустим, он, – то ему было бы проблематично рассчитывать на ее помощь.

– Остается Кьюсек. Как насчет него?

– Его видели, когда он выбегал из лавки за полицией. К тому же он почти тут же встретил патруль.

– Это вы к тому, что он всё время был на глазах и у него просто не нашлось бы времени тайком спрятать камень?

– Именно так, сэр. Он тоже настоял, чтобы в отношении него был произведен самый строгий досмотр. Даже если предположить, что он наспех спрятал камень где-то в лавке и только потом выскочил на улицу…

– Лавку вы, конечно, перерыли вверх дном?

– Разумеется, сэр. Он не мог так рисковать.

– Но если нашлись те, кто видел его выбегающим из лавки, эти же лица должны были заметить предполагаемого вора, разве не так? – спросил я. – Ведь путь у похитителя мог быть только один – тот же самый. И воспользовался он им за считаные секунды до секретаря.

– Я тоже так считаю, сэр.

– Но, как я понимаю, таких свидетельств нет?

– Нет, сэр.

– Вы что-то говорили насчет давнего знакомства Хорнера и Окшотт. Есть ли смысл здесь покопаться?

– Не знаю, сэр. Если вы настаиваете… Кстати, он должен прийти к ней и завтра.

– Зачем?

– Рождество, сэр! – Гуайр заулыбался так, будто наступило время поздравлений. – Она держит для него гуся. Между прочим, самого лучшего.

– Да ну! Вот я как раз об этом. Любопытные у них отношения, не находите?

– Еще более, чем вы думаете. По крайней мере, на первый взгляд.

– Вы о чем, сержант?

– О том, что она замужем. У нее вполне толковый муж. Колин Окшотт держит небольшую конюшню и сдает в аренду лошадей с экипажами для извоза. Так что ее дружба с Хорнером и впрямь может показаться странной.

– Но вам уже так не кажется?

– Да, сэр. Там всё чисто. Они знакомы с детства. Выросли в одних местах. Мэгги когда-то была не прочь связать с Хорнером судьбу, но он пошел по наклонной. Она заявила ему, что такая жизнь не по ней. Она честная женщина и всю жизнь достойно трудилась. А он то крал, то отбывал очередное наказание. Но они поддерживали дружбу. После очередного освобождения он навещал ее, справлялся, как у нее дела. Она журила его, всё пыталась вправить ему мозги. Потом она вышла замуж, но их привязанность сохранилась. Если хотите мое мнение, ничего тут плохого нет. Она просто не может забыть своего детского дружка, тем более что он вроде решил остепениться. Во всяком случае, так ее заверил.

– Меня смущает вот что, – перешел я к тому, что показалось мне самым странным в рассказе сержанта. – Если всё решала быстрота, разве не проще было умыкнуть футляр, чем открывать его и извлекать камень?

– Логично. Но камень легче спрятать на себе. Проглотить, в крайнем случае. А футляр…

– От него можно было избавиться позднее, проходя через лавку. Зачем было практически при Кьюсеке потрошить не только несессер, но и футляр?

– Я тоже задавался таким вопросом, сэр. Потому и говорю, что мне эта история не нравится. Не в том смысле, что преступник ускользнул…

– А в том, что вы сомневаетесь, был ли он вообще?

– Вроде того. Потому и говорю, сэр: темное дело. Хотелось бы знать, кто решил нас порадовать таким подарочком на Рождество.

Глава тридцать вторая, в которой доктор Уотсон приобретает полезные навыки

Из дневника доктора Уотсона

12 декабря 1891 г.

– Мистер Холмс, поздравьте меня! – закричал мистер Кьюсек прямо с порога, как только миссис Хадсон распахнула пред ним дверь гостиной. – Я придумал, как решить нашу задачу.

– О том, чтобы перенести место действия подальше от номера леди Моркар?

– Да! Причем перенести только в представлении окружающих и полиции. Секрет фокуса будет известен только нам.

– Любопытно.

– Камень вы возьмете там же, где он всегда лежит, в отеле. Но я сделаю так, чтобы это открылось в другом месте. Для этого я придумал кое-какую историю.

– Если в ней подразумевается мое участие, я бы хотел сначала оценить качество вашей задумки.

– Нет, мистер Холмс. Тут я справлюсь один. Переполох поднимется прямо в лавке у этой его знакомой Окшотт. Таким образом мы одновременно свяжем Хорнера с пропажей и отведем подозрения от вас, если вдруг кому-то вздумается искать паяльщика, вызванного для ремонта камина.

– Как вы сказали? Паяльщика? – удивился Холмс. – А есть такая необходимость?

– Пока нет, но появится. Причем в самое ответственное время, то есть за день до Рождества.

– Значит, с датой определились. Это будет вечер?

– Да, мистер Холмс. Ближе к сроку я вам назову время точнее. Я слышал, вы – гений маскировки?

– Скажем так, у меня это недурно получается.

– Вы умеете чинить каминные решетки? Нужен предлог, чтобы вы навестили покои ее светлости. Иного способа пробраться туда я не вижу. Обстановка довольно накаленная. Должен признать, что я сам в немалой степени поспособствовал этому. Слуги строго предупреждены насчет посторонних и присматриваются ко всякому. В общем, блюдут, – рассмеялся мистер Кьюсек.

– Так-так… – Холмс постучал пальцами по подлокотнику. – Где находится камин?

– В спальне. Там же в столе находится небольшая шкатулка. А в ней, в футляре, – то, что нам нужно. И Хорнеру, будь он неладен.

– Стол заперт?

– Да. И шкатулка. Но я позаботился изготовить дубликаты ключей. Считайте, они в вашем распоряжении.

– Неплохо. Ну а если ее светлость хватится камня раньше, чем вы задумали, еще в отеле, что тогда?

– В последнее время я замучил ее тем, что бесконечно прошу убедиться, на месте ли ее карбункул. Ей уже тошно смотреть на него, и она не только всё реже надевает его, но и даже не заглядывает в футляр. Просит, чтобы этим занимался я. Перед вашим приходом я еще раз хорошенько потревожу ее душевное равновесие, так чтобы сама мысль о том, что природа создала такие восхитительные вещи, как карбункулы, стала ей ненавистна.

– Похоже, вы успели основательно изучить ее.

– Точно так, мистер Холмс. Да простят меня те, кому посчастливилось при рождении вытянуть пропуск в высшее общество, но ответ на вопрос, кто кем вертит больше – они слугами или наоборот, – зачастую выглядит не самым приятным для них образом. Мое мнение таково, что богатыми людьми управлять гораздо проще, чем обыкновенными. Они уверены, что повелевают вами, но их ниточки легче обнаружить, потому что они блестят золотом и не рвутся, когда за них дергаешь. Из этих слов вы можете заключить, что я весьма циничен, но поверьте, я знаю свое место и меру и поступаю так только ради ее же блага, потому что предан ее светлости, а главное, люблю добиваться в своей работе совершенства. Меня поддерживает честолюбивая мысль, что ей не только не в чем упрекнуть меня, но и само ее благополучие держится на моих плечах. Естественно, у меня нет права подвести ее. Таков уж я. Чрезвычайно требователен к себе. А она, видя мое рвение, доверяет мне безоглядно. Вас удивляет мое хитроумие, но я, мистер Холмс, беспрестанно размышляя об этом кошмарном Хорнере, столько всего передумал, что чем-то в изобретательности сам стал похож на этого ловкача.

– Хорошо, мистер Кьюсек. Допустим, я доберусь до камня. Но надо же еще и выбраться. Предположим, кому-то из слуг моя наружность покажется не вызывающей доверия.

– Вы – мастеровой, вызванный по делу. Повод вполне официальный. Я всех удалю, чтобы лично присматривать за вами.

– И всё же риск присутствует. Допустим, вас вызовет графиня. И в ваше отсутствие меня решат обыскать. Такая возможность не исключена?

– Откровенно говоря, вы правы. Это возможно. И даже если я вмешаюсь и отобью вас, впоследствии это вызовет ненужные размышления. Я, конечно, сделаю всё, чтобы вы ушли без ущерба для себя, но в таком случае дело можно будет считать проваленным.

– Вот и я о том же. Нужен какой-то иной способ. Как насчет окна?

– Не думаете же вы сигануть с третьего этажа, мистер Холмс?! – ужаснулся мистер Кьюсек. – Конечно, не мне судить о ваших способностях. Может, вы и не расшибетесь в лепешку, но в любом случае такое завершение работы вызовет вопросы даже у тех, кто не разбирается в каминах.

– Я о другом, – успокоил гостя Холмс. – Куда выходят окна спальни? Меня интересует, может ли внизу, не привлекая внимания окружающих, стоять верный помощник.

Они, не сговариваясь, посмотрели на меня, и я понял, о ком только что шла речь. От оказанного доверия по телу приятным теплом растеклась гордость. Участвовать в таком деле! Предвкушать это хотелось до бесконечности и в самых мельчайших подробностях, чем я тут же и занялся. За исключением одного эпизода, касающегося моего ареста с карбункулом в кармане. Такое предвкушать не хотелось даже в общих чертах.

– Вполне, – ответил тем временем секретарь. – Место очень подходящее. Тихое и отрезано от обзора деревьями.

– Деревья позволят спустить на бечевке футляр?

– Вы хотите забрать камень с футляром? Не пойдет, мистер Холмс!

– Почему? Если я выброшу в окно один лишь камень, Ватсон проищет его до Рождества и продолжит с его упорством до весны, но так и не найдет.

– Не забывайте, мы условились, что факт кражи вскроется позже и в ином месте. Для этого мне категорически необходим футляр.

– Хорошо. Ватсон откроет его, заберет камень, и я подниму футляр назад. А лучше я принесу с собой небольшую коробочку и спущу камень в ней.

– А я открою ее, заберу камень, и вы, Холмс, поднимете коробочку назад, – заключил я, чтобы они убедились, что я тоже кое-что смыслю в организации похищений имущества богатых постояльцев.

– Зачем?! – воскликнули они оба, а Холмс уже спокойнее добавил:

– Мой друг, вы просто заберете коробку вместе с камнем, и всё.

– Я могу прикинуться помощником паяльщика каминных решеток, – предложил я. – Я примерно представляю, как должен выглядеть такой человек.

– Верно, – подхватил мистер Кьюсек. – А вы, мистер Холмс, поместите свою коробочку в обычное грязное ведро и спустите его на веревке. Не таясь. Со стороны будет казаться, что ваш не слишком расторопный помощник после работы принимает от вас инструмент, дабы не таскать его по нарядным лестницам отеля. Еще и отпустите ему сверху грубое словцо, так чтобы вся улица слышала.

Я не успел поинтересоваться холодным тоном у нашего гостя, почему это он обо мне такого мнения, так как Холмс отреагировал вперед меня.

– Словцо, говорите? – рассмеялся он. – Предлагаете прямо с третьего этажа покрыть Ватсона трехэтажным выраженьицем?

– Конечно! – подхватил его веселье мистер Кьюсек. – Для правдоподобия. Мастеровые все сквернословы, вы бы слышали!

– Зна… знаете, – еле выговорил от смеха Холмс, – я… я вечно ругаю Ватсона, но это не помогает. Однако я… я никогда не пробовал орать… орать на него из окна!

– У вас есть прекрасная возможность, причем сразу из номера люкс! – закатился ответным хохотом мистер Кьюсек, держась за живот. – Поверьте моему слову, мистер Холмс, в смысле респектабельности «Космополитен» – самое солидное место в Лондоне. Из его окон даже лошадиное ржание наставит на ум. Может, и с вашим другом будет толк.

– Что же… что же такое ему крикнуть, чтобы… чтобы его проняло наконец?! – всё громче заливался Холмс, стараясь из последних сил не выпасть из кресла.

– Что-нибудь… что-нибудь покрепче! – сотрясался секретарь ее светлости, вытирая слезы. – Мол, шевелись, простофиля, а то отхватишь у меня полным ведром по пустой голове! В таком роде, мистер Холмс, и… и еще добавьте от себя напоследок.

Если бы передо мной хотя бы из формальных соображений выразили надежду, что меня такая шутка не обидит, я бы скрепя сердце ответил, что меня такими пустяками не задеть, тем более так мило поданными, и даже попытался бы улыбнуться в ответ. Но меня избавили от необходимости лгать.

Они смеялись до тех пор, пока не довели себя до полного изнеможения, после чего секретарь леди Моркар, простонав что-то на прощание, буквально выполз в прихожую, где, судя по донесшимся репликам миссис Хадсон, ему пришлось изрядно положиться на ее содействие, а Холмс кое-как взобрался наверх, дабы собраться с силами в собственных покоях.

20 декабря 1891 г.

Последующие дни прошли в колоссальном напряжении, так как были посвящены тщательной подготовке к похищению знаменитого алмаза. Холмс сразу же предупредил, какая ответственность ляжет на меня.

– Как бы ни был уверен наш милейший Кьюсек в успехе, в отеле может случиться что угодно. Если мне воспрепятствуют с уходом, вторую часть нашего плана придется воплощать вам, Ватсон. Так что на всякий случай в оставшееся время вам необходимо освоить две вещи: научиться отпирать отмычкой простейший дешевый замок и запихивать в зоб самцу гуся блестящие камешки вроде алмазов, изумрудов и прочей мелочи. Даже не знаю, что для вас окажется более сложной задачей.

Я тоже не знал и, приступая к тренировке этих необычных навыков, изрядно робел. Соответствующий замок был приобретен сразу же вслед за последним визитом мистера Кьюсека. Я ковырялся в нем причудливо изогнутой железякой, которую Холмс называл отмычкой, получая довольно разнообразные результаты. Несколько раз она намертво застревала в замке, так и не открыв его, и моему другу пришлось изрядно помучиться с ее извлечением. В таких случаях я отправлялся на кухню, где переходил под руководство крайне заинтригованной миссис Хадсон, так что приобретение обоих умений происходило синхронно.

Для упрощения второй задачи Холмс разбил ее на два этапа. Сначала мне следовало отработать обращение с птицей, которая не имела ничего против того, чтобы ей запихнули что-нибудь в глотку. Я думал, Холмс раздобудет послушного гуся, но он поступил по-своему и принес дохлого. Миссис Хадсон уже собиралась заняться им, но Холмс не только перехватил ее вооруженную ножом руку, но и попросил выступить моим преподавателем. Она не сразу поняла и принялась уверять его, что если я попытаюсь приготовить гуся, тогда лучше приготовиться всем остальным, что его придется выбросить, потому что отравления Холмса, ставшего теперь знаменитым, она не допустит. Но Холмс как мог успокоил ее, объяснив, что мы вдвоем с нею займемся самой обыденной вещью – будем отыскивать у гуся зоб и запихивать туда горошины. Единственное, о чем он умолчал, касалось причин такого занятия, так что миссис Хадсон, успокоившись лишь с виду, на самом деле разгорелась страшным любопытством.

– Объясните мистеру Холмсу, если уж он мне не верит, что так гуся не фаршируют, – приговаривала она всё то время, пока я на ощупь проталкивал мелкий непослушный шарик по бесконечной шее. – Тем более горохом!

Параллельный характер обучения прослеживался и в обратном направлении. Обычно в момент, когда я утрачивал с горошиной последнюю связь и принимался гадать, добралась ли она до места или, проскочив пункт назначения, укатилась навстречу пищеварению, слышался голос Холмса, что отмычка извлечена и можно терзать ею несчастный замок дальше. Так я и перебегал из одного класса в другой, в равной степени выказывая перед обоими учителями не только уважительное отношение к их предмету, но и желание всё более углублять свои познания как в механике, так и в орнитологии. Однажды я даже вскрикнул от счастья, потому что проклятый замок наконец-то разжал свои тиски, но, к сожалению, выяснилось, что он их и не сжимал: Холмс только что открыл его и не успел замкнуть – так порывисто я выхватил у него из рук упрямую игрушку.

Наконец, когда одновременно обломался заостренный кончик отмычки и заклинивший замок отказался проворачиваться даже в ловких руках Холмса, решено было подвести первые итоги проведенного курса. Пока мой друг, восстановив напильником волшебные свойства своей железяки, несколько раз подряд играючи вскрывал замок, чтобы продемонстрировать, насколько упрощается это труднейшее дело в его руках, миссис Хадсон, вскрыв гуся уже своей железякой – здоровенным кухонным ножом, – обнаружила, что три горошины остались в его пасти, одна укатилась под стол, а четыре оставшиеся застряли на полпути к заветной цели. Наступало время второго этапа, максимально приближенного к реальным условиям и означающего куда более сложную тренировку под знаком преодоления жесточайшего сопротивления объекта размещения ценностей.

– Может, с живым будет проще? – с надеждой в голосе высказал я осторожное предположение, оставляя себе шанс на то, что хлопанье крыльев и возмущенное гоготанье каким-то образом меня взбодрят.

– Рассчитываете, что он примется вам помогать? – недоверчиво посмотрел на меня Холмс и вздохнул. – Ладно, Ватсон, второй этап отменяется. Я всё же не садист, чтобы допустить такое издевательство над живым существом.

Пока я задавался вопросом, кого именно из нас с гусем он имел в виду, Холмс, похлопав меня по плечу, продолжил:

– Будем надеяться, что в стрессовой ситуации у калитки у вас откроются неведомые силы и способности и вы… дождетесь меня. А я уже открою замок, отыщу нужного гуся и проделаю с ним всё, что требуется. Молитесь, чтобы ничто не помешало мне вовремя покинуть отель.

Глава тридцать третья, в которой номер второй выходит на передний план

Из дневника доктора Уотсона

28 декабря 1891 г.

Канун Рождества и сам праздник оказались наполненными такими невероятными событиями, что мне было не до дневника. Только сейчас, всё еще под сильнейшим впечатлением, я берусь за перо, дабы перенести на бумагу всё, что нам довелось пережить в завершение удивительнейшего девяносто первого года.

Вечером двадцать четвертого числа группа из двух паяльщиков каминных решеток со всеми предосторожностями двинулась в направлении отеля «Космополитен». Холмс очень хорошо загримировался, чего нельзя было сказать обо мне. Попытка приклеить накладные усы поверх моих собственных привела к их невероятной пышности, что грозило вызвать в отношении меня излишнее внимание. Поэтому вся работа по изменению моей внешности ограничилась приобретением очков с дымчатыми стеклами и старой шляпы с дырами на полях, по замыслу прожженными первыми неловкими опытами скромного помощника в столь непростом ремесле.

Огромный опыт обращения с решетками гостиничных каминов позволил старшему из группы предугадать несложную поломку в номере люкс графини Моркар, поэтому он еще перед входом в отель на глазах у швейцара забрал у своего помощника ведро с торчащими из него лопатами, мотыгами и прочим необходимым для пайки инструментом и зычным голосом велел ему перелезть через ограду, пройти к заднему фасаду и встать под окнами. Что тот, то есть я, и сделал, стараясь всем видом и поведением напоминать того, кто готов по первому зову принять лишний инструмент и вообще всячески способствовать успешному ремонту.

Из-за того что мистер Кьюсек значительно сместил время похищения к вечеру, мне пришлось действовать в темноте. Нужное окно на третьем этаже отворилось почти сразу. Специально для меня, чтобы я смог сориентироваться, где мне ожидать передачи. Я смог и встал прямо под ним. Позже Холмс рассказывал, что открыть окно ему удалось под предлогом едкого запаха, которым должна была сопровождаться такая работа. Возражений не последовало, тем более что в тот момент в спальне вместе с ним присутствовал лишь наш сообщник секретарь.

Всё складывалось в строгом соответствии с планом, как вдруг меня пронизал жуткий испуг. Я вспомнил о Хорнере. И о том, что он давно уже приглядывал за отелем. С таким богатым опытом краж бывалый вор, находись он где-то рядом, непременно распознал бы в наших нехитрых приготовлениях столь близкие его сердцу намерения. Как он должен был воспринять появление конкурентов, собирающихся стащить у него из-под носа «его» карбункул? Если бы он знал, что мы его собираемся ему же подкинуть, он бы не волновался и, может быть, даже испытывал бы к нам что-то вроде благодарности, но он же не знал! А значит, прямо сейчас, пока я пялюсь наверх, он, переполняемый яростью, наверняка уже начал подбираться ко мне! Ведь лучшего момента украсть уже украденный камень просто не придумать! Я стал озираться по сторонам. То там, то сям мне мерещилась подступающая мрачная фигура высокого крепкого молчаливого мужчины с надвинутой на лоб шляпой. Иногда такая фигура, не успев раствориться в одном участке тьмы, возникала уже в следующем, и тогда выходило, что Хорнеров несколько. Что меня берет в кольцо банда Хорнеров. Братья Хорнеры – отец и сын. Дедушка и внук. Семейка преступников, и каждому по гусю. Вот именно, на каждого найдется свой гусь… Их много, пруд пруди, как и секретарей… Графиня будет счастлива… Изжаренный алмаз. Наверное, это вкусно… Забраться бы сейчас в камин, должно быть, там уютно… У Мэри скоро свадьба. Кто такая Мэри?.. Газопроводчики – отчаянный народ… Джабби, милый Джабби, зачем ты нас покинул… Пожар и розы – разве не прелестно… А ведь парик-то не вернули… И рыжие, рыжие! Что толку объяснять… Я не смогу, или смогу, или…

Сколько продлился поток бреда, пока понемногу не утих? Осознать его помогло нечто новое, исключительно физическое. Оно вклинилось и теперь усиливалось, принося какую-то свежесть, будто я очнулся. Тогда-то я и понял, что охвачен состоянием раскрепощенного выражения безумия. И легко покончил с ним, потому что интереснее было изучать это новое ощущение. Что бы это могло быть? И почему так ленивы мысли? Я почувствовал холод. Это был странный холод. Плотно прижимающийся к телу и не такой, какой передается от морозного воздуха. Будто что-то прислонилось ко мне, твердое и ледяное. Может, я слишком прижался к стене? Точно. К стене. Я попытался оттолкнуться от нее, но ничего не вышло. Получалось, что я сам, навалившись, прижимался к ней всей массой. Она лишь поддерживала меня, и под ногами я не чувствовал опоры. Они словно висели в воздухе. Но почему она подо мною? Я провел по ней ладонью. Медленно, вдумчиво. Пока наконец не понял, что это не стена, а застылая земля. Я лежу на земле. И потерял шляпу. Оттого боль рассасывается, вытекает из головы, а остатки смешиваются с вливающимся через затылок холодом мерзлой почвы. Мне стало страшно, что я потеряю затылок, что он примерзнет и я не сумею его оторвать. Превозмогая муть, я заставил себя сесть. Что же со мной произошло?

Говорят, разум не терпит пустоты. Перед взором памяти вновь поплыла череда недавних образов. Оставалось только разобраться, какие из них успели поучаствовать в прожитом, а что проплыло перед сомкнутыми глазами кинематографической лентой увлекательного видения.

До меня доносились отдаленные звуки характерной уличной живости. Приглушенный смазанный ропот. Где-то кипела жизнь, но здесь меня окружала тишина. Равнодушная, а не угрожающая, как на Сакс-Кобург-сквер, когда я пытался дозваться Джабеза Уилсона. Но страх – я уловил его следы – еще недавно сидел во мне. Кажется, я чего-то всерьез опасался. Нападения из тьмы. И кажется, судя по моему состоянию, на меня всё же напали. Был какой-то шум. Прямо в голове, между ушами. Совсем краткий, а потом уже понесся тот ужасный бесконечный бред. А сейчас… Я провел рукой по ноющему темени. Тупая боль засела именно там. Несомненно, я получил удар по голове и потерял сознание. Хорнер! Неужто он?

Продолжая сидеть на земле и потихоньку приходя в себя, я пошарил вокруг и ткнул рукой во что-то железное. Грустно звякнув, оно откатилось, но недалеко, так что я вновь отыскал его. Ведро. А звякнули в нем какие-то железяки. Те, что не высыпались… А должны были? И к ручке что-то привязано и тянется, тянется… Господи, конечно же, веревка! Как и договаривались. Договаривались? С кем? Так-так. Кажется, я не удивлен, потому что уже что-то припоминаю. Нужно только как следует напрячь раскалывающуюся пополам голову. Ведро, ведро, ведро… Причем здесь… Господи!

Вспомнив, что тут делает этот предмет, я подскочил. Только не это! Паника вытеснила боль и придала сил ватным ногам. Неужели я потерял карбункул графини Моркар?! Замечательный, непривычного цвета, голубенький камушек, и ужасно дорогой вдобавок…

Дрожащими непослушными руками я взялся зажигать спички и лихорадочно кружить, низко наклонившись над землей и подвывая от тихого ужаса. Где же эта чертова коробка?! Холмс специально показал мне ее еще на Бейкер-стрит. «Запомните, Ватсон, и, ради всех святых, не перепутайте! В нее, а не куда-нибудь еще я положу алмаз! В ведро, а не куда-нибудь еще я положу эту коробочку, откуда вы заберете камень ее светлости». Я тогда кивнул три раза подряд, чтобы он не переживал, а теперь что же?!

От отчаяния хотелось плакать, кричать и грызть землю. Пусть даже мерзлую, тем лучше. Обломать, к чертям, все зубы! Захлебнуться кровью, болью и злостью. Это ж надо так отличиться! В кои-то веки мне доверили что-то дороже зонтика! Гораздо дороже, следует признать. Бесценную вещь, если уж на то пошло, а я… Болван! Олух! Мэри-растеряша!

Последним я проверил то, с чего надо было начать. Ведро. Боже мой, есть! Она оказалась там, прижатая железками. Родимая коробочка, я тебя держу, вот! И это, хвала Создателю, уже не бред. Я открыл ее и посветил спичкой. Святые угодники, и это он и есть, знаменитый алмаз?! Он же должен восхитить, ослепить сверканием, разве не так? Может, при ярком свете, а не здесь? Плюгавый осколочек, то ли беспомощный, то ли высокомерный, почти не отзывался на приветствие огонька спички. И цвет скорее серый. Впрочем, не всё ли равно? И стоит ли дальше терять время? Что бы это ни было, оно окажется там, где положено. Пройдя через такое, я уже не сомневался в этом. Будучи раненным, я сумел прийти в себя, и даже мраку пришлось уступить моему упрямству, а значит, я преодолею и всё оставшееся. Находка воодушевила меня несказанно. Держа алмаз в пальцах, я ощущал себя не просто вывернувшимся везунчиком. Дыханье мое выровнялось, плечи расправились. Магический камень передал мне энергию абсолютного властелина, повелевающего судьбами не только алмазов, но и бескрайних территорий, из чьих недр они были добыты. С каждой секундой меня всё более наполняло гордое спокойствие, ведомое только настоящему победителю, в единственном числе покидающему обагренную кровью арену на собственных ногах. И это я-то не справлюсь с несчастным гусем?! Мне стало смешно, ибо я не сомневался в своей способности в тот момент запихать что угодно куда угодно. Пасть льва, мощный клюв орла или безобразный, ощерившийся двойным рядом ужасных зубов акулий рот – выбор между ними казался скучным до зевоты, настолько мне было всё равно. Я ощутил в себе силы разжать любые существующие в природе челюсти и добраться до самой удаленной утробы, хоть до хвоста удава, и потому мысленно с легким раздражением отстранял мешающих проходу столпившихся перед клетками военных, охотников, дрессировщиков зверей и прочих отчаянных сорвиголов, наперебой пытавшихся ввести меня в курс дела. Не тратьте время, джентльмены, на прояснение всех предосторожностей, я знаю свое ремесло. Просто покажите, куда именно, и отойдите в сторону, не мешайте, мое время дорого. Тигр? Что ж, его рык я заткнул бы одной негромкой фразой, и всё же отвесить ему подзатыльник будет столь забавно, что я, пожалуй, не удержусь от этой невинной шалости. Крокодил? Совсем недавно одному из них я только подмигнул глазом, а он зажмурился и сжался, как нашкодившая ящерица. Не знаю, как прознали об этом его сородичи, вероятно, слухи в их среде имеют такое же свойство циркулировать, только с тех пор они панически расползаются от меня, зарываясь в песок, как черепахи. Кашалот? Прекрасно, вы увидите, что он способен заливаться краской стыда, когда теряется до состояния робкой трески. Носорог? Бедняга! Не хочу даже рассказывать, это слишком непристойно…

По пути к Брикстон-роуд я лишь однажды вспомнил о Холмсе. И то без сожалений, что покинут им в положении потерянного в парке брабансона. Напротив, даже с некоторым удовлетворением, что никто – даже он – мне сейчас не помешает сделать всё как надо.

Подтверждение своего всемогущества я получил при первом же ответственном испытании. Замок, над которым я безуспешно бился под руководством Холмса, теперь отомкнулся мгновенно, едва я только пригрозил ему своей отмычкой. Или же она оказалась лучше прежней (ту оставил себе Холмс, а эту изготовил по тому же образцу, чтобы мы оба были вооружены соответствующим образом), в любом случае меня это не заботило. Честное слово, мне было даже лень торжествовать, настолько я сделался холодно-равнодушным к мелочам, коим отводилась роль нерушимых преград теми, кому посчастливилось до определенной поры не попадаться мне под ноги. Такое искреннее и даже не презрительное, а рассеянное спокойствие я наблюдал только в действительно сильных людях. Я им смертельно завидовал и никогда не надеялся занять их место, а тут враз стал одним из них и, что удивительно, принял это как само собой разумеющееся, то есть действительно переродился и потому-то избежал самоуничижительных недоверчивых оглядок на себя: мол, не грежу ли я, возможно ли со мной такое чудо?

По заднему двору Маргарет Окшотт я вышагивал, насвистывая веселый мотив, и с таким же хозяйским видом зашел в птичник. Любой бы на моем месте пал духом, увидев, сколь необъятны рождественские ресурсы миссис Окшотт. Они стояли не глупою толпою зевак, а настоящим боевым порядком. Стройным, организованным, и так же организованно, все вместе повернули ко мне свои головы. Из бескрайнего леса вертлявых шей мне предстояло выдернуть ту, что через промежуточный элемент – тушку – соединялась с единственно интересующим меня отличительным объектом – полосатым хвостом. Но они стояли плотно и внушительно, держа строй, как легионеры в когорте, так что втиснуться в их тесно сдвинутые ряды не представлялось возможным, да это ничего бы и не дало.

Я взялся по одному отгонять стоящих с края прочь от собратьев и уже там, в свободной части загона, по отдельности разбираться с внешним видом каждого. Очень скоро выяснилось, что я вычерпываю море. Прошедшие осмотр и забракованные как недостойные алмаза графини Моркар не смирились с ролью отверженных. Воистину стадные твари, они с их чувством общинного уклада категорически не желали оставаться в стороне от происходящего. Даже в той, что я им определил. За моей спиной они коварно перебегали назад, и, подозреваю, некоторых я осмотрел около десятка раз.

Всё это время я, стиснув зубы, упрямо продвигался к цели, держа в уме только одно: если в загон вдруг войдет хозяйка, мне придется назвать любую причину своего появления здесь, кроме истинной. И вдруг я понял, кого мне искать. Мэгги Окшотт уверяла Хорнера, что ему достанется самый крупный самец. Присмотревшись, я быстро нашел его. Его голова находилась заметно выше остальных и была крупнее. Он располагался в самом центре, как и подобает предводителю или королю, и все остальные, словно восхищенные подданные, подобострастно жались к нему. Все они вертели шеями, глядя то на меня, то на него, безошибочно почуяв две центральные фигуры действа. И только он смотрел на меня, не отрываясь, спокойным, слегка спесивым взором. Наши взгляды встретились и задержались так на целую минуту. В этот момент я почувствовал в душе что-то эпическое. Впервые моему непоколебленному величию противостоял по-настоящему равный. Не то чтобы я занервничал. Нет. Только понял, что шутки кончились, и предельно собрался. Мы смотрели не отрываясь, но никто не отвел глаз и даже не моргнул (не знаю, моргают ли гуси), так как оба мы понимали, что противостояние силы духа, предваряя физическое сражение, уже началось. Всё должно было решиться между нами здесь и сейчас. Помимо нас двоих, это понимали абсолютно все присутствующие. Не знаю, смогла бы это уразуметь Мэгги Окшотт с ее недалеким сознанием женщины, если б ей довелось в тот момент зайти в птичник, но, забегая вперед, скажу, что этого не случилось и наше доблестное состязание не было измельчено присутствием столь незначительной фигуры.

Я кивнул ему, давая понять, что вызов брошен и что не принять его означает потерю чести. Он расправил крылья, и все тут же расступились, освобождая место для поединка. Для пущего эффекта я открыл коробку и, вынув камень, показал его ему, а затем открыл рот и постучал пальцем по кадыку. Не знаю, понял ли он, что ему была представлена картина его ближайшей судьбы, но в любом случае он не мог проигнорировать столь явное оскорбление, тем более на глазах всего общества. Вскипев от негодования, он яростно зашипел и, разверзнув свою ужасающую пасть, двинулся на меня, стремительно сокращая разделяющую нас дистанцию. Я успел опустить камень в карман, чтобы освободить вторую руку. Мы сблизились до расстояния вытянутой руки или шеи (с какой стороны посмотреть), и он взялся примерять на меня первые пробные удары, понемногу увеличивая скорость броска. Каждый выпад всё более угрожал мне своей резкостью и в любую секунду мог стать роковым, но я, избрав опасную для себя тактику заманивания, не отступал от нее ни на шаг и продолжал под градом атак терпеливо дожидаться своего шанса. Никто из присутствующих даже в малейшей степени не симпатизировал мне. Все эти твари галдежом выражали дружную поддержку моему грозному противнику. В любую секунду любой из них мог, не сдержавшись, нанести мне подлый удар в спину, и тогда за мою жизнь никто бы не дал и пенни. Решающий момент неумолимо приближался…

Через четверть часа всё было кончено. Шатаясь и вытирая пот с измученного лица, я выбрался на задний двор и доковылял до калитки. Все силы остались там, а кроме того, мне пришлось пройти через испытание, породившее новые, непривычные ощущения, слишком экзотические, чтобы моя ранимая натура сумела избежать потрясения. Да, я был потрясен, и мои дрожащие руки уже ничего не смогли поделать с калиткой. Сдавшийся мне на входе без лишних возражений замок теперь, когда потребовалось запереть калитку за собой, взбунтовался. Промучившись, я бросил это дело и ушел, поддерживая себя тем, что главное всё равно сделано. Я справился без Холмса. От начала и до конца. Если б я еще и побывал в спальне ее светлости и вынул карбункул из футляра (что, чего уж греха таить, являлось самым простым делом во всем нашем плане, учитывая, что необходимые гарантии безопасности обеспечило Холмсу личное присутствие мистера Кьюсека), похищение, доставку и закладку в надежное место собственности графини Моркар можно было бы считать полностью делом моих рук.

– Почему вы так поздно? – встретил Холмс мое возвращение довольно неожиданным вопросом.

– Потому что я только что покончил с вашим поручением.

– Однако это странно, – нахмурился он, складывая что-то про себя. – По моим расчетам вы уже давно должны были вернуться.

– Мне пришлось потратить некоторое время на поиски коробки, куда вы положили алмаз.

– Вы шутите! Столько времени вы обыскивали ведро?! Она лежала на дне и не могла оттуда выпасть.

– Чтобы обыскать ведро, сначала требовалось найти это ведро.

– Вы меня пугаете, Ватсон. Я же выглядывал из окна и видел, что вы стоите как раз под ним. Ведро должно было спуститься прямо вам в руки. Неужели вы проспали самый ответственный момент?!

– Отчасти.

– Следовало и в самом деле, как советовал Кьюсек, обложить вас бранью, – проворчал Холмс. – Честное слово, это бы вас взбодрило.

– Но вы этого не сделали? Или сделали? – допытывался я.

– Что вы имеете в виду?

– То, что он вам посоветовал. Может, у меня и пустая голова… Кстати, ведро действительно было полным, не так ли?

– Вы о чем, Ватсон?

– О том, что у меня вдруг возникла неожиданная мысль, – начал я, почесав шишку на темени, которая к тому времени успела основательно налиться. – Скажите, вы спускали ведро на веревке?

– Что-то я вас не пойму, Ватсон. Вас как будто там не было и вы не видели, что ведро висит на веревке.

– Нет, веревку-то я видел. Она была привязана к ручке, но я подумал, может, это для отвода глаз, тогда как вы сделали выбор в пользу более быстрого способа? Поверьте, у меня есть повод задуматься об этом. В некотором смысле это ведро, – я снова почесал шишку, – всё еще не выходит у меня из головы.

– Как вам сказать. И да и нет. Дело не в быстроте. Конечно же, я начал осторожно спускать его, как и обещал вам, выбирая понемногу длину веревки. Перед тем я глянул вниз и убедился, что вы дожидаетесь на месте, так что всё мое внимание сосредоточилось на двери спальни. Хоть мы и договорились, что этот процесс не должен вызвать подозрения, всё же мне хотелось избежать того, чтобы эпизод с ведром попался кому-то на глаза и впоследствии был упомянут в беседе с полицией. Поэтому, когда вдруг дверь неожиданно отворилась и в спальню заглянула ее светлость, я вздрогнул и разжал кулак. Так что некоторую часть пути ведро действительно преодолело быстрее положенного.

– А насколько быстрее, вы сказать…

– Ну в самом деле, что еще за блажь на вас нашла?!

– Или, допустим, на какой высоте вы отпустили веревку, сказать не можете?

– Послушайте, Ватсон! Если бы вы были знакомы с физикой, вы бы знали, что для ответа на ваш вопрос необходимо было отслеживать не только время контролируемого спуска, но и его скорость, до чего мне в тех условиях не было решительно никакого дела. И зачем это вам? А, понимаю! Вы не поймали его и всё просыпали. И потому-то столько провозились. Но почему тогда я вас не видел, когда вышел из отеля и заглянул за угол?

– Потому что я лежал на земле.

– Вот даже до чего дошло! – Его брови выразительно взметнулись вверх. – Видите, Ватсон, какие преимущества дают аккуратность и сноровка! Не уронили бы ведро, не пришлось бы ползать по земле так долго.

– Я не говорил, что я ползал. Я лежал без чувств.

– Ну полно, друг мой! – ужаснулся Холмс. – Вы же взрослый человек, к тому же мужчина! Так близко принимать к сердцу неудачи! И потом, вы же преодолели их, не так ли? Вы нашли всё, что требовалось, надеюсь, даже гуся с полосой, я угадал?

– Даже гуся с полосой, – отозвался я и добавил: – Ее светлость может позже вспомнить об этой детали.

– Вы о чем?

– Что вы стояли у окна. Вы не хотели, чтобы кто-нибудь это запомнил.

– Только не графиня. Ей понадобилось что-то передать Кьюсеку, и она совершенно не обратила на меня внимания. И потом, это особый сорт людей. Вы же знаете, люди ее круга обладают удивительной способностью смотреть сквозь таких, как тот, кого я изображал. Так что она превосходно разглядела бы в окне всё, что загораживал собою я, только не меня самого.

– Значит, у вас всё прошло гладко?

– Не совсем. Швейцар запустил меня на этаж, но вызвал администрацию, и мне пришлось давать разъяснения. Дело в том, что они не приветствуют наем посторонних для таких работ. На неисправности в номерах полагается обращать внимание сотрудников отеля, а те уже связываются с нужными людьми. По счастью, вмешался Кьюсек и отстоял меня. Из-за этой задержки мне показалось логичным, что я не застал вас. Я вообразил себе, как вы нервничали, и решил, что вы в нетерпении бросились на Брикстон-роуд. Поэтому я устремился туда же в надежде застать вас у калитки…

– Почему же в надежде?

– Потому что помнил, какие трудности у вас вызвал замок.

– И вы надеялись, что я вновь с ним не справлюсь? Вам хотелось, чтобы я по-прежнему оставался неумелым!

– Я не так выразился, Ватсон. Я имел в виду, что мне хотелось вас проконтролировать. На всякий случай, чтобы вы ничего не перепутали. Вы же не будете отрицать, что это вам свойственно.

– Так вот, Холмс, ваши надежды не оправдались. Вынужден вас огорчить, я справился и с замком, и с гусем, и вот только во второй раз с замком у меня ничего не вышло.

– Я знаю, вы молодец, Ватсон!

– Откуда вы знаете?

– Я увидел отпертый замок и понял, что вы уже побывали у Окшотт раньше меня и, единственное, не справились с калиткой, когда уходили. Ну, не беда, я запер ее за вами, так что никто ничего не заметит. В остальном, мой друг, вы были блестящи, примите мои искренние поздравления!

– Ну что ж, полдела можно считать сделанным. Или полусделанным. – Я старался говорить как можно непринужденнее, чтобы не выдать ликующих ноток распрыгавшегося от похвалы сердца. – Осталось взять Хорнера и изобличить его гуся. То есть наоборот, дождаться, когда он возьмет…

– Выходит, ваш обморок занял у вас меньше времени, чем у меня – разбирательства в отеле, и я не увидел вас, потому что вы уже спешили на всех парах к птичнику, – бормотал Холмс, наморщив лоб. – Но постойте-ка… На обратном пути вы нигде не задерживались?

– Нет. Я сразу помчался сюда.

– Тогда как я здесь уже два часа. – Недоумевая, Холмс пытался затянуться давно погасшей трубкой. – Ничего не понимаю. Что же получается? Вы никак не могли опередить меня. Выходит, если вы подошли к калитке уже позже, остается невыясненным, почему я застал замок незапертым. Кто его открыл, если не вы?

– Может, хозяйка? – предположил я. – Открыла и забыла закрыть?

– Может, и так. Хотя на нее это непохоже. Я наблюдал за нею и заметил, как она внимательно ко всему относится.

– А вы не могли ошибиться? Может, замок был закрыт, но так легко открылся, что вы решили, будто он уже отперт? – спросил я и тут же, спохватившись, попытался сгладить вызывающее содержание неосторожного вопроса: – Нет, я, конечно, ни в коем случае не ставлю под сомнение ваши навыки…

– Именно такое впечатление и создается, – желчно заметил Холмс. – Что вы ни в коем случае не сомневаетесь в способностях того, кто полдня, пытаясь вас хоть немного обучить, показывал вам, как это легко делается. И спросили, чтобы лишь посмеяться над нелепостью такого вопроса.

– Дело в том, Холмс, что я сам едва не клюнул на похожее обманчивое ощущение.

– Значит, вы, мой опытный взломщик, не клюнули, а я, бестолковый и в принципе необучаемый…

– Ну зачем вы так, Холмс?!

– …вечно взволнованный, с потными ладошками и прерывающимся голосом, я, значит, клюнул, так? Что еще за похожее обманчивое ощущение? Или обманчиво похожее…

– Дело в том, что у меня этот замок открылся буквально от одного прикосновения к нему вашей волшебной отмычкой, и мне даже на какой-то миг почудилось…

– Что значит от прикосновения? Вообще-то ее необходимо было вставить в прорезь для ключа. Она не настолько волшебная.

– Я понимаю.

– Что вы понимаете? Что она не волшебная?

– Просто я так выразился.

– Так вы ее вставили или нет?

– Не помню, я…

– Что значит не помните? Ватсон, соберитесь! Это важно.

– Я понимаю. Кажется… нет, не возьмусь утверждать точно.

– Это плохо, что вы так неопределенно выражаетесь. Остается неясным, действительно ли вы открыли точно такой же замок, что при мне не поддался вам ни разу, или же он оказался по каким-то причинам открытым.

– Однако же, Холмс, если мы выяснили, что я побывал у калитки после вас…

– Никаких «если», Ватсон. Мы это установили точно.

– Но вы сказали, что заперли ее. Простите, что спрашиваю вас об этом, но вы уверены в своих словах?

– То есть как? Уверен в чем?

– В том, что у вас это получилось. Ведь если не я отпер замок, а он уже был открыт, как вы предположили, то выходит, что вы не сумели запереть его.

– Вы соображаете, что говорите?

– Умоляю, Холмс, только не подумайте, что я как-то оспариваю ваши безусловные…

– Подытожим ваши деликатные предположения. То есть сначала я не сумел разобраться, заперта калитка или нет, а потом не смог закрыть ее? То есть я почти сравнялся в своих способностях с вами?

– Я вовсе не то хотел…

– Где, кстати, ваше ведро? Надеюсь, вы не оставили его… Что вы на меня так смотрите?!

– Вы про железяки?! – оторопел я. – Признаться, я не подумал о такой мелочи, Холмс. Мне пришлось преодолеть такое, выйти за границы своих пределов, так сказать, совершить невозможное, превзойти себя и судьбу…

– Мелочи?! – воскликнул Холмс. – Мелочи вы только что перечислили, а железяки, как вы выразились, это ключевая улика. Мастер, бросивший без повода инструмент, который его кормит, никакой не мастер. Это сразу же вызовет подозрение. Эх, Ватсон, Ватсон! Вам просто не приходилось зарабатывать себе на жизнь. Нужно немедленно подобрать всё, пока не рассвело и на них никто не наткнулся.

– Тогда едем?

– Оставайтесь здесь, я всё сделаю сам.

Холмс поспешно собрался и вышел из дома. Блеск моих успехов как-то сразу потускнел. Героизм и жертвы, никем не замеченные, превратились в мою личную душевную утрату. Как это болезненно, когда жгучее желание приносить пользу не подкреплено хотя бы средними способностями! Ведь я так стараюсь! Как никто на этом свете! Холмс пока еще верит в это мое желание, но, похоже, начал уже его побаиваться. Скоро он перестанет доверять мне самые элементарные вещи, и миссис Хадсон потихоньку вытеснит меня во всем. Чего доброго, еще станет советоваться с нею, а не со мной. По иронии судьбы единственная польза, которую он полагал исходящей от меня, проистекала из его заблуждения. Что останется от его симпатий, когда он узнает, что и к восхищающим его рассказам я не имею никакого отношения? Всё меньше и реже я испытывал желание признаться, что я обычный Джон Уотсон и никакой не Артур Конан Дойл.

Глава тридцать четвертая. Грустное обаяние сумрака

Из записей инспектора Лестрейда

Продолжение записи от 29 декабря 1891 г.

Графиню Моркар я застал в состоянии, когда шок и первая боль от утраты любимого украшения немного поутихли, а надежда на благополучный исход еще не угасла.

Ее светлость приняла меня в своем номере в отеле «Космополитен». Минувшее приключение, вероятно, на всю ночь лишило ее сна. Рождественское утро слабо пробивалось сквозь задернутые шторы в комнату, служащую гостиной. Извинившись, что головная боль вынудила ее чураться солнца, из-за чего нас окружал полумрак, графиня перешла к вчерашним событиям, начав со своеобразного итога.

– Да, инспектор, такой вот ужасный исход. Вообще, стоит признать, это был на редкость неудачный день. Всё из-за Берти.

– Берти?

– Бертран Кьюсек, мой секретарь. Он ужасно дотошный, и я стараюсь ему не перечить, особенно если это имеет отношение, как он выражается, к безопасности моего имущества. Но в последнее время, чего ни коснись, всё так или иначе почему-то сводится к этой самой безопасности. Он такой упрямый и старательный, что с ним легче согласиться, чем пытаться спорить. Честное слово, он меня измотал с этими так называемыми предосторожностями. Спрашивается, к чему тогда красивые вещи, если их держать в сундуке! И самое ведь ужасное, что он оказался прав.

– И да и нет. Что толку от его мер, если камень в итоге украден?

– Инспектор, поверьте, это всё моя вина. И зачем я только пошла к этой торговке?! Ну что, спрашивается, без меня Берти не выбрал бы гуся?

– А почему, собственно, он? – удивился я. – У вас делами кухни ведает секретарь?

– Не удивляйтесь, но скоро так и будет! – рассмеялась она. – А если серьезно, у него страсть всё делать за других. Никому не доверяет. По его мнению, другие – это те, кто может только всё испортить. А тут еще и Рождество. Мы возвращались по Брикстон-роуд, и он вспомнил, что как раз по пути есть место, где растят… выращивают – или как это называется? – домашнюю птицу. И так это расписал, знаете ли…

– Что вам тоже захотелось пойти?

– Да. Мол, таких гусей я никогда не видела и больше не увижу. Даже в деревне не найти таких, как у этой птичницы.

– И что? Так и оказалось?

– А кто его знает! – снова рассмеялась ее светлость. – Я их вживую-то никогда и не видела! В первый и, наверное, последний уже раз. Больше что-то не хочется.

– Однако рассказывают, вы были весьма впечатлены увиденным.

– О да! Это так… м-м-м… свежо, что ли. Необычные ощущения. И если б всё так не закончилось…

– Вспомните, пожалуйста, в поведении хозяйки вам не показалось ничего странным? Кто подал идею пройти на задний двор?

– Да нет, она была сама услужливость. Клялась, что ее муж доставит мне самого лучшего гуся, если только я оставлю адрес. Но Берти, по своему обыкновению, заартачился.

– В каком смысле?

– Заявил, что она должна позволить ему выбрать по своему усмотрению. А уж он решит.

– Это не выглядело необычно?

– Что вы! Только если не знать Бертрана Кьюсека. Я уже давно не удивляюсь.

– Но он только что нахваливал вам эту лавку, а тут…

– Указал хозяйке ее место. Верно, но это тоже свойственно ему. Поймите, он невероятный сноб, гораздо больший, чем любой аристократ, возможно именно в силу своего положения. Если кому-то оно кажется скромным, то только не ему. Мне иногда уже и самой так не кажется! Видели бы вы, как он выговаривает слугам! Нет, поверьте, он никогда не упустит возможности отчитать любого, кого считает ниже себя. Тем более в моем присутствии. Тем самым, как ему кажется, он нагляднее выражает мне свою преданность. Никто ничего не сделает лучше, чем он сам, – я же говорила вам, это его кредо. И он сам верит в это. Если б мы вернулись с гусем, он бы еще и кухарке битый час объяснял, как его следует приготовить. Мне постоянно на него жалуются. Смешно, но его не переделать. И всё же, что ни говори, положительных качеств ему тоже не занимать. Он невероятно требователен не только к другим, но и к себе.

– И что было потом?

– Хозяйка поджала губы, но стерпела и предложила пройти за ней.

– Кому? Ему, вам, всем вместе?

– Не знаю. Не всё ли равно?

– Прошу меня простить, миледи, за подробные расспросы. Я пытаюсь понять, как получилось, что вы оказались в столь необычных условиях. Не вышло ли так, что вас уговорили туда зайти?

– Уже не помню. Как-то это вышло само собой. Конечно, я не стала бы оставаться одна в лавке. И потом, мне самой стало интересно.

– Несессер тогда еще был у вас?

– Кажется, да. Правильно, я передала его Берти, когда зашла в загон.

– Сами?

– Нет, он предложил. Надеюсь, это-то вам не кажется подозрительным?! Он выхватывает его у меня из рук по сто раз на дню!

– В самом начале вы сказали, что всё случилось из-за вашего секретаря. Вы имели в виду то, что он уговорил вас взять камень с собой?

– Ну я же не всерьез, инспектор! – улыбнулась она. – В сердцах. Мне уже неловко говорить вам о нем. Выходит, будто я жалуюсь. Мне всё кажется, что у вас складывается превратное мнение о Берти. Хотя порой я сама бываю ужасно зла на него.

– Как и вчера?

– Как вы угадали?

– Вы сказали, что это был ужасный день.

– Верно. Всё из-за этой спешки, которую он учинил. Спрашивается, так ли уж надо было устраивать ремонт именно в тот день и чуть ли не в тот же час, когда я собралась к нотариусу?! И ведь он знал об этом, так как сам договаривался о встрече.

– Ремонт? – переспросил я. – Где? Здесь, у вас в номере?

– Да, в камине, что в спальне.

– А что с ним случилось?

– Не могу вам сказать, поскольку совершенно в этом не разбираюсь. Что-то с решеткой. Берти объяснял, но я не поняла.

– Я правильно понимаю, что проблема не имела срочного характера?

– Как мне показалось, да. Камин прекрасно горел. Но я в такие дела не вмешиваюсь.

– Когда это было?

– Не знаю, когда этим занялся Берти, но мастеровой пришел примерно за час до того, как мы выехали. Едва он достал свои инструменты, как я занервничала, так как сразу поняла, что работы надолго. Вот тогда-то я всё ему и высказала. Неужели нельзя было договориться на другое время, вот вы скажите! Но это такая упрямая голова, если в нее что-нибудь войдет, то выбить оттуда невозможно. Во всяком случае, мне это не по силам. Я ругаюсь, но что толку!

– А где вы храните свои драгоценности?

– Там же, в спальне. В секретере.

– Он запирается?

– Конечно. И шкатулка, в которой всегда лежал футляр, тоже с замком.

– А у кого ключи?

– По-разному. Но в последнее время всё чаще у него. Он так задергал меня со своими вечными угрозами, что я сочла, что спокойнее для меня же будет перепоручить это ему. Коли рвешься, так и отвечай сам. Так я рассудила.

– А когда вы сами в последний раз видели свой камень?

– Дайте-ка вспомнить. Позавчера вечером он был на мне на одном приеме, и вернувшись я лично положила его в футляр и заперла в шкатулке.

– То есть я правильно вас понял, что после ухода мастерового и вплоть до инцидента в птичнике вы не видели, был ли камень на месте?

– Послушайте, инспектор… – Ее светлость всё еще улыбалась, но больше по инерции и уже с вежливым сожалением по поводу моего тугоумия. – Во-первых, с этим человеком всё время неотлучно пробыл Берти. При всем желании невозможно было заставить этого сторожевого пса покинуть пост хоть на секунду. Во-вторых, как я уже сказала, секретер был заперт. В-третьих, перед нашим отъездом Берти объявил, что не оставит камень в номере, пока мы отсутствуем, и переложил футляр в мой несессер.

– А в футляр заглядывал?

– Конечно.

– Вы это видели или знаете с его слов?

– Инспектор, прошу учесть следующее. – Последние остатки расположения в ее голосе уступили место официальному тону. – Я слишком давно знаю своего секретаря. За все годы службы он ни разу не дал мне повода усомниться в его честности.

– И все-таки? Прошу меня понять, миледи, я обязан задать этот вопрос.

– Извольте. С его слов. Мне этого было вполне достаточно.

– Благодарю вас. Кроме как к нотариусу, больше вы никуда не заезжали?

– Нет. – Леди Моркар, не успевшая восстановиться после бессонной ночи, устала изумляться моему упрямству и, сдавшись неизбежности дотошных расспросов, успокоилась. – Я понимаю, о чем вы. Лично у меня нет сомнений, что пропажа случилась в этом гусятнике. И что меня туда принесло?!

– Вы пытались сами искать его?

– Конечно. Пока Берти бегал за полицией, я внимательно рассматривала пол возле ящиков.

– Миссис Окшотт не пыталась вам помочь?

– Нет, побоялась. Заметно было, как она растерялась. Видно, думала, ну и угораздило же угодить в историю! Полагаю, она намеренно держалась в стороне, чтобы ее нельзя было заподозрить. И правильно сделала, мне ее не в чем упрекнуть.

– Спасибо, миледи. У меня, в общем-то, всё. – Я поднялся со своего места. – А чем занят ваш секретарь сейчас?

– Да впопыхах, как всегда.

– Это такое место? – невольно рассмеялся и я.

– Развивает бурную деятельность, по всей видимости. Откровенно говоря, я бы ограничилась полицией, но он уговорил меня, что лучше бы использовать все возможные средства. Это тоже его выражение.

– И что это за средства?

– Вам будет, наверное, не очень приятно это слышать, инспектор. Дело в том, что Берти собрался посетить Шерлока Холмса. Сейчас он, наверное, у него.

– Понятно, – усмехнулся я. – Мне стоило догадаться.

– Я тоже так думаю, – лукаво подмигнула ее светлость. – Знаете, он ужасно разозлился на вчерашнее. Я расстроилась, а он был взбешен. На этого вора. Не помню его имени…

– Вы имеете в виду Хорнера?

– Точно. Меня же предупреждали…

– Он действительно уверен, что это сделал Хорнер?

– Не знаю. Он говорит, больше некому. И я вижу, что он считает себя оскорбленным, будто обокрали его, а не меня. Забавно, не правда ли? Весь вечер твердил, что никогда себе не простит, если всё так и закончится. А утром… В общем, он – ранняя пташка, а я смогла уснуть только перед рассветом.

– То есть сегодня вы его еще не видели?

– И очень хорошо! Сегодня я особенно не расположена наблюдать чье-либо энергичное поведение. У меня раскалывается голова, тем более после того, как он мне прожужжал все уши про это вознаграждение.

– Вот как? – заинтересовался я. – Вы объявили о награде?

– Мы с ним договорились еще вчера. А сегодня он собирался поехать по редакциям.

– Действительно, энергичный малый. Вам невероятно повезло иметь такого секретаря.

– Если б не ваша интонация, инспектор, я бы даже поверила, что вы всерьез восхищены Берти.

Попрощавшись с ее светлостью, я спустился в фойе, прошел к стойке и спросил администратора. На вызов явился благообразный тип, осененный солидными сединами. В отеле попроще с такой почти породистой физиономией дослуживаются до управляющего.

– Я бы хотел поговорить с человеком, которого вы прислали для ремонта камина в номер леди Моркар.

– Мы никого к ней не присылали.

– То есть как? – удивился я. – Разве секретарь ее светлости не обращался к вам?

– В том-то и дело, что нет. Швейцар запустил этого рабочего с улицы и уже позже доложил нам.

– А почему запустил?

– Потому что мистер Кьюсек объяснил ему, что вызвал паяльщика сам. И лично проводил в номер графини. Мы даже не знаем, что именно он там ремонтировал. Что-то с решеткой.

– То есть это был человек со стороны, нанятый мистером Кьюсеком?

– Именно.

– Как часто среди ваших постояльцев практикуются подобные вещи?

– Практически никогда, потому что, строго говоря, это противоречит нашим правилам. Все предметы обстановки в номерах являются имуществом отеля. О поломках клиенты обязаны сообщать администрации, а дальше уже наше дело. Но графиня Моркар… – Тип с сединами сокрушенно развел руками. – Сами понимаете, портить с нею отношения не в наших интересах.

Глава тридцать пятая. Рождественское чудо

Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 28 декабря 1891 г.

Рождественское утро мы встретили в приподнятом настроении. Ощущению приближающегося торжества, помимо витающего в воздухе особенного духа возвышенного праздника, способствовало еще и осознание, что накануне нами была искусно проведена вся необходимая предваряющая грядущий триумф работа. Холмс проникся этим будоражащим трепетом восторга в не меньшей степени, чем я, особенно после того, как несколько раз переспросил, не перепутал ли я нашего гуся, представляю ли я, как выглядит полоса на птичьем хвосте, поддается ли она выявлению на ощупь, если в загоне было слишком темно, и прочее. Мои бодрые утвердительные ответы укрепили его в мысли, что если даже я чего и напутал, то искренне не догадываюсь об этом.

– Ладно, Ватсон. Тогда за дело. Хорнер обещал зайти к Мэгги в час пополудни. Пора расставить силки этому хитрому зверю. Сетью мне послужат полицейские силы тамошнего участка. Сегодня должен заступить на дежурство сержант Гуайр, и это нам выгодно. Говорю так, потому что успел изучить этого увальня. Будет большим преувеличением сказать, что он добился сержантских нашивок благодаря своим достоинствам. Скорее, отдали должное, а точнее, сжалились над его возрастом. Он дожил до пятидесяти с лишним, из которых больше половины отдал службе в том районе. Его продвижению явно мешают лень и недалекий ум, с радостью хватающийся за те выводы, что лежат на поверхности. Он будет нашим идеальным свидетелем.

Мистер Кьюсек тоже заглянул к нам, причем так рано, что поднял нас с постелей. Видно было, как он нервничает. Сегодня решалось столько судеб, и таких разных! Но он, было видно, взялся переживать за собственную, а потому преступник Хорнер и мы с Холмсом отступили на задний план. Несчастный совсем издергался, глаза его провалились во впадины черепа, углубившиеся от бессонных ночей, и засверкали неприятным затравленным блеском. Ставка была огромной. Шутка ли, мы поставили на кон один из крупнейших алмазов, которые когда-либо появлялись в Европе! Поставили, стащив у его хозяйки. Боюсь, бедняга тысячу раз пожалел о своей отчаянной смелости, толкнувшей его на это безрассудство. Вся наша задумка была так тонко рассчитана, что малейшая оплошность грозила обернуться величайшей бедой. В первую очередь речь шла о самом камне. При мысли, что он каким-либо непостижимым образом потеряется, мистер Кьюсек начинал трястись крупной дрожью. Переспросив меня еще большее количество раз, чем Холмс, всё ли я правильно сделал, он пообещал, что в положенное время на всякий случай заглянет на Брикстон-роуд, затем извинился, что спешит, и умчался от нас по своим непрекращающимся ни на минуту делам.

Холмс ушел в десятом часу, наказав мне быть возле лавки Маргарет Окшотт к полудню. Когда я прибыл туда, всё уже было готово. Холмс выглядывал из-за укрытия, и вокруг него почтительно столпились упомянутые им лица, представлявшие полицейский участок округа. Двое были одеты в штатское. Холмс пояснил, что они зайдут в лавку, едва только Хорнер покажется в узком проулке, из которого он обычно выныривал на Брикстон-роуд. Даже здесь, где вроде не было нужды таиться, могла сказаться его воровская натура, благодаря которой он ухитрился бы возникнуть перед дверями словно из-под земли. Важно было упредить его, чтобы не упустить ничего, что могло произойти внутри. Поэтому все напряженно всматривались вперед. Сержант, которого мне так ярко описал Холмс, оказался именно таким, каким я его себе представлял. Усердный служака без затей, в котором тем не менее меня подкупили благодушие и почтительность, с какой он смотрел на моего друга. После ледяного снобизма инспекторов Скотленд-Ярда наблюдать за сержантом Гуайром, с собачьей преданностью ловящим каждое движение Холмса, было истинным наслаждением.

– Джентльмены, приготовьтесь! – негромко приказал Холмс. – По-моему, это он.

– Точно, – подтвердил сержант. – Его вальяжные движения. Как кошка, честное слово. Парни, вперед!

Двое в штатском отделились от нас и потрусили типичной походкой агентов-наблюдателей к хозяйству миссис Окшотт. Через минуту к входу подошел и Хорнер. Я ожидал, что он пару раз быстро обернется по сторонам и зыркнет из-под шляпы пронизывающим взором темных глаз. Но нет. Всё прошло буднично. Не посчитав нужным осмотреться на предмет засады, знаменитый вор проследовал через двери в лавку.

– Похоже, сегодня он вовсе не настороже, – заметил сержант. – Странно, если учесть, что еще вчера им занимались наши ребята, а сейчас в его руках окажется самый дорогой гусь на свете.

– Рождество сделало доброе дело, – ответил Холмс. – В душе он уже празднует. Тем более что его ожидает воистину драгоценный приз. Только бы ваши люди не спугнули его.

– Не беспокойтесь, мистер Холмс. Ребята свое дело знают.

Ожидание затягивалось. Хорнер всё не выходил, и мы начали тревожно переглядываться.

– Заболтался с Мэгги, не иначе, – успокаивающе прошептал сержант.

Сразу же после этих слов двери открылись и из них вышел Хорнер. Не задерживаясь, он пошел к проулку, но мы не беспокоились, так как там, перекрывая проход, уже находился посланный сержантом человек. Один из вышедших вслед за Хорнером полисменов кивнул нам в знак того, что всё прошло нормально. Но мы и так это уже знали и радостно переговаривались, обсуждая то, что увидел каждый. В руке у Хорнера была корзина, и из нее свешивалась гусиная шея.

Задержание прошло образцово. Преступник пытался было возмущаться, но его никто не слушал. Корзина перекочевала в крепкие руки полисмена. Две пары не менее крепких рук, поддерживая Хорнера с обеих сторон, подталкивали его на пути к участку и неуклонно приближали его печальный финал. Остальные возбужденно переговаривались, отпуская иногда насмешки в адрес огрызающегося вора.

Холмс вошел в участок первым и немедленно объяснил, что требуется сделать.

– Джентльмены. На этом столе сейчас вам будут предъявлены доказательства преступления этого человека. – Он указал на Хорнера, которого уже успели усадить в угол небольшой комнаты. – Точнее, доказательство, потому что речь идет о единственной улике, но какой!

– Какой? – вопросительно выдохнули все присутствующие, включая, что удивительно, даже самого Джона Хорнера.

На это Холмс не успел ответить, так как дверь распахнулась и в участок с гораздо большим шумом, чем произвели мы все, влетела одна-единственная особа.

– Мэгги! – закричал Хорнер.

– Что вам нужно, миссис Окшотт? – спросил сержант.

– Я хочу знать… сержант, я требую, чтобы мне объяснили, за что арестовали Джонни! Вы ведь еще вчера согласились, что он тут ни причем, разве не так?

– А сегодня всё изменилось, Мэгги, – мягко отстранился от ее вздымающейся груди сержант. – Вот мистер Холмс, он всё объяснит.

На миссис Окшотт громкое имя моего друга не произвело ожидаемого эффекта, и перепалка продолжилась, как только птичница подправила вектор своей энергии. Холмс держался молодцом, и ему дружно и активно помогали, однако вся эта масса представителей закона со своей внушительной сдержанностью ничего не могла поделать с одной разъяренной женщиной.

Тем временем полисмен поставил на стол корзину и выложил гуся. Как только я увидел это, у меня всё поплыло перед глазами и мгновенно пересохло во рту. Потому что еще до того, как у меня всё поплыло перед глазами, я успел разглядеть, что гусь был абсолютно весь белый. Мне даже показалось, что он заметно мельче, но главное, у него не было полосы на хвосте! Если бы не отнявшийся язык, я бы тут же указал Холмсу на чудовищную ошибку. Мы готовили ловушку, но угодили в нее сами, потому что Джон Хорнер ухитрился подменить гуся.

Пока я приходил в себя от потрясения, до меня сквозь шум в ушах, вызванный, вероятно, приливом крови, доносились отрывистые фразы занятых важным делом серьезных мужчин: «Дай нож… Держи вот так… Положи его, чтобы он не ездил по столу… Говорю же, промажешь… Палец себе не отрежь… А где резать-то?.. Дай нож… Я сам…» – и так далее.

Наконец поверх разрозненных голосов до моего слуха донеслись спокойные указания Холмса:

– Проверьте зоб. Он спрятал алмаз там.

– В зобу ничего нет, – отозвался сержант Гуайр.

– Как нет?

– Убедитесь сами.

Все столпились вокруг стола, на котором лежала рассеченная тушка. Я не стал подходить. Какой смысл? Хорнер обвел нас вокруг пальца! Ловкий малый, что и говорить. Не зря о нем ходит такая слава. Дурная, но лучше иметь такую, чем ту, что готовилась создаться вокруг нас после столь сокрушительного фиаско. Я уже видел газеты, со злорадством ниспровергающие с пьедестала недавнего кумира. Холмс и гусь – соблазнительнее сюжета для карикатур просто невозможно представить!

– Я всё понял! – закричал Холмс. – Ватсон, посмотрите! Кажется, это не тот гусь?

– Именно! – мгновенно отозвался я на его призыв. – Я засунул… Он засунул… Он хотел совсем другого гуся! Это бесчестный и аморальный поступок!

– Точно! – добавил Холмс. – Готов поклясться, я лично слышал их разговор. Он собирался забрать полосатого. Могу присягнуть, если потребуется.

– Ну и что с того? – удивился сержант.

– А то, что в полосатом мы бы обнаружили камень графини Моркар! Он почуял засаду и подменил птицу!

– Вот как? – посуровел сержант. – Что вы на это скажете, Хорнер?

– Всё верно, – недоуменно пробасил тот. – Я и вправду собирался забрать своего, с полоской на хвосте. Мэгги подтвердит.

– Да, да! Он не врет, всё так и было! – Миссис Окшотт тут же подтвердила, а заодно и показала, что их с Хорнером тандем в слаженности не уступает нашему с Холмсом.

– И где же он? – спросил Гуайр.

– Случилась странная штука, сержант, – затараторила подружка Хорнера. – Тот гусь, с полосой, он куда-то запропастился. Я не сумела отыскать его. Джонни пришлось забрать другого.

Двое наблюдателей, что присматривали за Хорнером в лавке, подтвердили ее слова и показали, что слышали такой разговор. Маргарет Окшотт вернулась из птичника в лавку в растерянном виде и сказала Хорнеру: «Странное дело, его нигде нет!» – «Ты хорошо посмотрела?» – «А как ты думаешь, если тебе пришлось ждать меня битый час?!» – «Может, ты продала его случайно?» Миссис Окшотт заглянула в свою бухгалтерию и ответила, что нет, не продала, дело хуже, потому что она пересчитала всю птицу и теперь, после сверки с записями, ясно: одного самца не хватает. «Что же он, сбежал, что ли?» На это Мэгги ничего не ответила и, помолчав, сказала: «Ладно, Джонни, выберу тебе другого. Тоже отменного». – «Но я пришел без денег, Мэгги». – «Ты что же, думаешь, я возьму с тебя деньги? Бери, это мой тебе подарок на Рождество». Вот так, с их слов, было дело.

Но Холмс не позволил сбить себя со следа.

– Они его припрятали! – завопил он. – И разыграли эту сцену, потому что ваших наблюдателей, сержант, видать за милю! Нужно немедленно обыскать птичник и лавку. И задний двор! И вообще всё в этом змеином гнезде!

– Что ж… – Сержант поглубже натянул фуражку, что означало, что он принял готовый к выходу вид. – Видно, без этого не обойтись.

– Что ж… – вздохнула Мэгги. – Видно, придется привыкать. Кто-то сглазил моих птичек. Второй обыск за два дня. Быстрее бы продать всех скопом.

– Идем все вместе. Миссис Окшотт, вы с нами. Ребята, – обратился сержант к своим людям, – присматривайте за Хорнером. Чарли, ты остаешься.

Вся наша внушительная компания вышла из участка. Мы с Холмсом оказались на улице первыми и тут же увидели стоящего неподалеку нашего знакомого мистера Кьюсека. Он как-то нервозно переминался и вообще выглядел так, будто не может решить, подойти ли или скрыться с глаз долой. Мы стали подавать ему знаки, а он довольно неопределенно на это реагировал. Глаза его бегали по сторонам, но сам он продолжал топтаться на месте. Однако самое интересное, что и Мэгги Окшотт, увидев его, махнула ему рукой.

– В чем дело? – обернулся к ней Холмс. – Вы его знаете?

Ответа мы так и не услышали. Мистер Кьюсек наконец осмелел и двинулся в нашу сторону. Но тут дверь участка распахнулась, и на крыльцо выскочил Чарли, которого сержант оставил дежурить на пару с гусем.

– Стойте! – закричал он. – Кажется, я нашел!

– Что нашел? – спросил сержант.

– Сэр! Вам надо посмотреть. Я рассек ему желудок, и там такая блестящая штуковина…

Наша внушительная компания вернулась назад куда как менее степенно. Я бы даже сказал, что мы всей толпой принялись ломиться в узкий проход и, дезорганизованные, не сразу подчинились попытке сержанта навести порядок.

– Угомонитесь, к дьяволу, вы все! – гаркнул наконец он, будучи прижатым к дверному косяку.

Упоминание нечистого в такой возвышенный день нас несколько шокировало. Все мигом притихли, а Холмс даже любезно помог Гуайру отыскать в толчее потерянную фуражку. Стряхнув с нее следы ног и вернув ее на голову, сержант возглавил теперь уже стройную процессию и первым подошел к столу. Сияющий Чарли кончиком карандаша указывал, куда смотреть. Сержант средним пальцем выковырял сверкающий камешек и поднес его к глазам.

– Очевидно, это он?

– Конечно, он! – сказал я, гордый оттого, что являюсь, не считая Холмса, единственным из присутствующих, кто держал знаменитый карбункул в руках. Правда, гордость быстро вытеснялась мыслью, что происходит какое-то безумие. Этого просто не может быть, кому, как не мне, это знать! Мое замешательство потревожил всё тот же сержант Гуайр.

– А вам он откуда известен? – спросил он у меня.

– Видел его не раз, – спохватился я. – На приемах у графини.

Все посмотрели на Хорнера. Он выглядел совершенно ошарашенным. Державшаяся рядом Мэгги – не лучше. Оба пытались делать вид, что ничего не понимают. Остальные, наоборот, изображали лицами, что теперь-то всё встало на свои места. Единственным, кто не только показывал, но и на самом деле ничегошеньки не мог уразуметь, был я. Мы были спасены от грандиозного позора. Камень оказался точно там, куда указал Холмс. Но в моем кошмаре это ничего не меняло. К чему мне успех, если логика событий, приведших к нему, противоречила какому бы то ни было здравому смыслу! Я опасался, что сойду с ума. Это невозможно! Машинально повернувшись к входу, я увидел, что не на одного меня находка полисмена произвела уничтожающий эффект. Лицо мистера Кьюсека, казалось, решило потягаться со знаменитым карбункулом в привлекательности. Своим цветом оно нисколько не уступало глубокой синеве прекрасного алмаза, а покрывшие его частые капельки пота придавали ему подобие сверкания. Единственное отличие заключалось в том, что в пальцах Гуайра будто ожил осколок счастья и его сияние не погасил бы и сжатый кулак, тогда как физиономия секретаря удручающе раскисла и имела откровенно жалкий вид. Кто знает, если б не это, может, нашелся бы ценитель, согласный отвалить за нее не меньшие деньги. Мистер Кьюсек облизывал побелевшие губы кончиком побелевшего языка, безвольно прислонившись к недавно побеленной стене. Мне даже показалось, что у него дрожали ноги, хотя поручиться не могу, так как собственные ощущения и полное смятение ума порядком мешали восприятию всего, что было вне меня.

– Что я говорил! – донесся до моих ушей торжествующий голос Холмса. – Теперь вы убедились, сержант?

– Убедился, но пока еще не понял, в чем, – уклончиво просопел тот.

– То есть как?

– Мне непонятно, как камень оказался внутри птицы.

– Ну и ну! – воскликнул Холмс. – Немудрено, что вас не взяли даже в Скотленд-Ярд! Хотя они там все отнюдь не семи пядей во лбу.

– Мне и в участке есть чем заняться, – проворчал сержант. – Так как?

– Его запихал туда этот закоренелый вор, неужели неясно?!

– Исключено, – замотал головой сержант. – Да, он известный вор. Возможно даже, он украл его. Во всяком случае, обратное пока не доказано. Но совершенно точно он не мог поместить алмаз туда, где он был найден.

– Почему вы так уверены в этом?

– Видите ли, мистер Холмс. Я принимал самое непосредственное участие во вчерашних событиях. С тех пор как мистер Кьюсек прибежал за нашими ребятами, всё дальнейшее происходило на моих глазах. Так вот, начиная с той минуты, когда он увидел несессер лежащим на полу, задний двор и сам загон находились под пристальным наблюдением. Сначала, пока он бегал за подмогой, там оставалась леди Моркар. Затем констебль с полисменами. Некто, в ком мистер Кьюсек подозревал Хорнера, ускользнул незаметно, но он точно не приближался к птицам. Графиня имела возможность видеть всех гусей. После того как мистер Кьюсек объявил о своих подозрениях, за Хорнером установили постоянный контроль. Его обыскали, и камня при нем не было. Даже если он успел его спрятать, в дальнейшем отслеживались все его действия. С птицами его контакт исключен. Это факт.

– А сейчас? – возразил Холмс. – Он сделал это, когда забрал гуся, догадываясь, что находится под наблюдением!

– Тоже не выходит. Наши парни наблюдали за ним еще в лавке. Верно, ребята?

Наблюдатели, что ранее передали содержание разговора Хорнера и миссис Окшотт, закивали, а один добавил:

– Он получил гуся в корзине и ни разу не прикоснулся к нему. Взял корзину и пошел до того момента, когда мы ее у него забрали.

– А она?! – указал Холмс на Мэгги. – Вы забываете, что она его приятельница. Иными словами, такая же воровка! Она проделала это.

– Это ваше определение к миссис Окшотт также нельзя применить, – с вежливой улыбкой покачал головой сержант. – Только по противоположной причине. Она, наоборот, имела доступ к птицам, так как стояла неподалеку от графини, но никак не могла попасть туда, где находился несессер. Вплоть до самого переполоха она была перед глазами ее светлости, а позже, когда набежали наши коллеги, ее к месту падения футляра тем более не пустили. Даже если бы она каким-то чудом обнаружила камень после того, как там обшарили всё сверху донизу наши люди, ей гораздо проще было оставить его при себе, так как с нее были сняты все подозрения, а не пихать камень в гуся, чтобы передать затем тому, кого, как она прекрасно слышала, обвинил мистер Кьюсек.

– Хорошо, – вынужден был уступить Холмс. – Как тогда вы объясните наличие камня в птице? Еще скажите, что это почечный камень! Что гуси несутся карбункулами!

– Я бы и сам хотел это знать. Единственное, что хоть как-то увязывает почти всё, выглядит тоже не слишком правдоподобно. Допустим, несессер упал сам. Или вор, если таковой был, уронил его, не успев завладеть камнем. Из него вывалился футляр. И открылся, после чего камень покатился по полу к ногам этого самца.

– То есть вы хотите сказать, что камень был похищен этой коварной птицей? – спросил я с удивлением, так как никогда не слышал о гусином меркантилизме.

– Гуси глотают камешки, это известно, – ответил сержант. – Им всё равно, сколько некоторые из них стоят. Случай, конечно, чрезвычайно удивительный, но, повторяю, так хотя бы объясняются факты, которые в вашу версию, мистер Холмс, не вписываются. Странно, однако, то, что Хорнеру достался именно этот гусь и что вы непостижимым образом умудрились это предвосхитить. Хотел бы я знать, как вам это удалось.

– Для этого вам придется постичь целиком мой дефективный… дедуктивный метод, на что вы в принципе не способны, – запальчиво заметил мой друг.

– Возможно. Но это не отменяет сказанного. Улик против Хорнера и миссис Окшотт нет. А потому я обязан их отпустить. Камень я передам в Скотленд-Ярд, мистер… Эй!.. Мистер Кьюсек, вы здесь?

Пока мы переглядывались, из дальнего угла послышался ответ всё еще бледного, как филе минтая, секретаря ее светлости:

– Я вас слушаю.

– Поскольку делом занимается департамент, камень в качестве улики будет передан на набережную Виктории. Конечно, им виднее, но я думаю, что он будет возвращен леди Моркар только по окончании следствия. Прошу вас передать ей это. Кстати, лучше бы ей появиться там и опознать его, а то мало ли что…

– Несомненно, это он, – сухо заметил мистер Кьюсек. – Но если так принято, я передам ее светлости вашу просьбу.

– Поймите меня правильно. Кто знает…

– Мне понятны ваши опасения. В самом деле, сержант, кто знает, сколько еще самых разных драгоценностей проглотили эти прожорливые твари.

– А гусь? – спросила миссис Окшотт. – Джонни его вернут или и этот уйдет из-под носа?

Но Джон Хорнер с лицом, которое я бы осмелился назвать просветленным – так на нем отразилось счастливое избавление, – дернул ее за руку.

– Оставь, старушка. Мне вернули Рождество. Спасибо и на этом.

Глава тридцать шестая, в которой Шерлок Холмс впечатлен находчивостью друга

Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 28 декабря 1891 г.

Наше возвращение прошло под настроением, которое как-то не вязалось с окружающей веселой атмосферой праздника. Мы ехали в кэбе, и Холмс мрачно молчал, а я не осмеливался вторгнуться в его тяжелые раздумья. Наконец он повернул ко мне всё еще исполненное досады лицо.

– Что вы всё время бормотали себе под нос?

– Холмс, вы даже не представляете себе, какого провала мы избежали!

– Так, по-вашему, мы только что пожали лавры успеха?

– Не совсем, но могло быть еще хуже. Но главное, как?! – продолжал поражаться я. – Как он там оказался? Это непостижимо!

– Может, поделитесь уже своей захватывающей загадкой?

– Понимаете, Холмс, я ведь имел дело с совсем другим гусем. С тем, что с полосой на хвосте. А этот, вы же видели, весь белый.

– Может, вы, пока имели с ним дело, как-то лишили его этой самой полосы на хвосте?

– Как?!

– Ну, не знаю…

– Хвост на месте, но без полосы!

– Ну выщипали, не знаю… Вдруг она держалась на нескольких перьях и, пока вы его хватали, он их растерял?

– Говорю вам, Холмс, это не тот гусь! Да и Окшотт, вы же слышали, того же мнения.

– Значит, вы опять, как всегда и как следовало ожидать, всё перепутали и запихали карбункул в другого гуся. И нам просто невероятно повезло, что Окшотт тоже перепутала…

– Это еще не всё, Холмс! Камень должен был быть… как бы сказать…

– Ну уж как-нибудь скажите, сделайте одолжение.

– Ну, в общем, как бы с другой стороны…

– Это как?

– С противоположного конца, точнее говоря.

– В смысле не в зобу?

– В смысле, в з-з-з… В общем, в другом месте. На ту же букву и тоже из трех букв. Но оно тем не менее я бы даже сказал принципиально другое.

– Что-то я вас не пойму! Если не в зобу, тогда…

– В заду! – сдался я, подумав, что, по счастью, миссис Хадсон меня не слышит.

– Чего? Говорите громче, что вы бормочете сегодня?!

– В заду, Холмс! – выпалил я уже совсем нервно. – В самой настоящей… В самом настоящем заднем месте, уж извините!

– Так-так, – протянул в своей задумчивой манере Холмс после двухминутного размышления, прошедшего в абсолютной тишине. – И что он там забыл?

– Кто? Гусь?

– Камень, кто!

– Где?

– В противоположном конце, где! Не хочу даже повторять, как вы это назвали.

– А! Это я его там забыл.

– Вы?!

– Да. Но самое главное, что в противоположном конце совсем другого гуся, то есть более противоположного конца не сыскать! – воскликнул я, потрясая руками у него перед носом.

– Не кричите так, Ватсон! Не хватало еще, чтобы вас услышал кэбмен. Нашли чем похвастаться. И это после стольких тренировок! Пусть вам и не удалось ни разу попасть горошиной в зоб, сторону, с которой нужно к нему стремиться, вы, по словам миссис Хадсон, всегда определяли безошибочно. Или вы и в этом не обошлись без ее помощи и мне следовало послать ее вместе с вами?

Я сдержался, и мы провели в молчании еще некоторое время.

– Час от часу не легче, – вновь заговорил Холмс уже более мягко. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Прекрасно. Особенно после того, как камень всё же нашелся.

– Зачем же вы так грубо обошлись с несчастной птицей? Всё же я полагал вас культурным человеком. Или там было настолько темно?

– Понимаете, тот гусь, о котором мы договаривались с самого начала…

– С черной полосой?

– Да. Он оказался совсем лютый и буквально бросался на меня. Я боялся брать его за клюв. Мне казалось, он способен руку отхватить. Я стал бегать вокруг него.

– Зачем?

– Хотел, чтобы у него закружилась голова или хотя бы скрутилась шея.

– Судя по результату, чего-то подобного вы добились в отношении собственной. Что дальше?

– Мне удалось зайти ему за спину. Я схватил его за лапы и задрал задом… э-э-э… низом кверху.

– Прекрасно. И что?

– Даже в таком положении он выворачивал шею, чтобы достать меня своей свирепой пастью.

– Послушать вас, так вы со львом сражались. Или с удавом. Что затем?

– Я поднял его еще выше, так что эта самая… м-м-м… так сказать, тыльная часть оказалась почти перед моим лицом…

– Господи!

– И вдруг понял, что есть еще одно место, куда можно спрятать этот замечательный карбункул. Очень даже подходящее и безопасное. По крайней мере, оно не пыталось меня укусить.

– Бог мой, так вы не промахнулись? Вы это специально…

– Промахнешься тут, когда всё так близко! Поверите ли, оно как бы само подсказывало, что ли, как с ним поступить, намекало как бы…

– Хоть не подмигивало, надеюсь?

– Вам бы всё шутить! – обиделся я.

– Ясно. В общем, гусь, по-вашему, сам напросился.

– И вот когда я это понял, то уже не сомневался. Вынул карбункул и…

– Пожалуйста, без подробностей, – поморщившись, категорически отрезал Холмс и немного отодвинулся. – Я всё понял. Ватсон, вас надо или убить, или наградить. Я еще пока не решил.

– В каком смысле?

– Черт бы побрал вашу изобретательность! Вы приняли самое идиотское решение из невозможных, но, как знать, если бы вы выполнили инструкции должным образом, может, всё закончилось бы гораздо плачевнее.

– Но почему идиотское?

– Потому что природа подарила гусю зоб для того, чтобы иметь возможность достаточно долго хранить там драгоценные камни.

– Вы уверены в этом? – насторожился я, подозревая, что меня разыгрывают.

– Да. Это такой гусиный тайник, на него нами и делался расчет. Чтобы в нужное время не утратить улики. А из того самого конца, который вы находчиво определили как противоположный, предметы выходят не задерживаясь. Гусь исторг то, чем вы его наградили, может, еще до того, как вы покинули загон. А другой подобрал с пола и проглотил, как и предположил сержант. Каким-то чудом в наши руки попал именно он.

– Кажется, я начинаю улавливать, Холмс.

– Надо бы разобраться, почему у Хорнера оказался не тот гусь. Или, наоборот, как раз тот.

– Так тот или не тот?

– Именно тот самый из не тех, что оказался тем, что нужно. Почему он отказался забирать своего с полосой? Потому что знал, куда перекочевал камень, или совершенно случайно произошло то, вероятность чего была крайне мала? Сколько их там?

– Кого?

– Гусей!

– Я не считал. Но много. Не меньше пятидесяти, думаю.

– И что с полосатым?

– Вы же слышали, Окшотт сказала, что он исчез.

– Не думаю, что стоит ей верить на слово. Но, где бы он ни был, дело однозначно в нем. Здесь, я чувствую, кроется вся суть. – Холмс изменился в лице и высунулся наружу. – Эй, кэбмен! Поворачивайте назад!

– Что случилось? – спросил я.

– Вспомнил загадочный диалог жестов между Кьюсеком и Окшотт. Нужно выяснить у нее, откуда она его знает. И вообще он вел себя очень непонятно. Видали, какой зеленой сделалась его физиономия?

– Еще бы!

Миссис Окшотт всё еще не отошла от обиды и встретила нас крайне недружелюбно. Она обо всем будет говорить только с полицией. А именно с сержантом Гуайром. Я вспомнил слова Холмса о том, что сержант давно в этих краях и в силу своего благодушного и терпеливого нрава сделался чем-то вроде местечкового третейского судьи. Маргарет Окшотт подтвердила, что он – популярная, если не сказать обязательная, фигура при разрешении всевозможных бытовых коллизий, возникающих на подотчетной ему территории, от споров между торговцами до мелких семейных стычек. В своей непритязательной житейской манере он всегда до последнего старался отвлечь сознание обывателей от факта, что является представителем закона и наделен соответствующей властью, а потому со временем сделался своим абсолютно для всех.

Пока она чересчур подробно изливалась в своих давних симпатиях к сержанту, а мы, будучи не в силах не то что переубедить ее, а просто даже вставить хоть слово, ожидали с единственной надеждой, что всякий поток имеет свойство когда-нибудь иссякнуть, к нам незаметно присоединился сам предмет беседы. Сержант Гуайр, пропустив мимо ушей все дифирамбы в свой адрес, конфузливо извинился, что вклинился в наш разговор, и поведал о причине своего прихода. Оказалось, он тоже не мыслил праздничного стола без жареной гусятины, а поскольку всем известно, что у Мэгги лучшая птица во всей округе… Польщенное лицо хозяйки тут же, однако, приобрело смущенное выражение.

– Ужасно, сержант, что я не смогу вам помочь. Дело в том, что я продала всех гусей.

– Как всех? – удивился полицейский. – Но у вас еще совсем недавно были!

– Были, – кивнула она. – И много. Но всех забрал тот самый джентльмен.

– Который?

– Вы назвали его имя, но я не запомнила. Он тоже заходил в участок.

– Которому вы делали знаки? – догадался сержант. – Мистер Кьюсек?

– Да.

– Зачем же ему столько птицы? Он, знаете ли, не торговец.

– А мне какая разница! Я и не спрашивала, зачем. Он предложил такую цену, что я не раздумывала.

– Вот как? – На круглом румяном лице Гуайра признаки любопытства следовало выискивать в глазах. Сузившись до щелочек, они, однако, сделались ярче, чем минуту назад. – Вы, миссис Окшотт, если не ошибаюсь, продавали по семь шиллингов шесть пенсов.

– Верно. А он назвал цену в десять шиллингов.

– Десять шиллингов?! – воскликнули мы хором.

– Учтите, я его за язык не тянула. Он только потребовал, чтобы я перестала продавать, и я пообещала.

– Когда это было?

– Сегодня утром. Он пришел еще до того, как я открылась, и ждал под дверями. Мы прошли с ним в загон и пересчитали гусей.

– И сколько их было?

– Сорок четыре. Но одного я держала для Джонни.

– Хорнера?

– Да. Поэтому сказала ему, что сорок три.

– Он не стал возражать?

– Откуда ему знать, считала-то я! Он сказал, что заберет всех, только съездит за деньгами. Я сказала, что неплохо бы внести залог, и он оставил две гинеи. Маловато, конечно, но он уверял, что вернется скоро.

– Понятно. Вы ударили по рукам и он ушел?

– Не совсем. То есть, когда мы вернулись в лавку, там уже стоял один джентльмен, которому я еще вчера пообещала гуся и взяла за него деньги. Я и забыла про него, а тут, как увидела, поворачиваюсь и говорю вашему мистеру Кьюсеку, что не сорок три, а сорок два будет. Он весь побагровел, говорит: «Так не договаривались!» Мне ужасно неудобно, это ж всё при покупателе! Я говорю: «Он же заплатил уже!» – «Так верните деньги, – говорит, – я же больше даю, что же вы от выгоды отказываетесь?» – «Как же я верну, если уже пообещала», – отвечаю. «А вот так и верните». Представляете?! Этот человек тоже молчать не стал. «Как хотите, – говорит, – а деньги назад не возьму! Извольте дать мне гуся!»

– Так-так! – Широкой улыбкой сержант всё больше напоминал сплетника из своих, с кем так и хочется посудачить. – И что было дальше?

– Ну что, отдала я этого разнесчастного гуся…

– Покупателю?

– Да.

– А мистер Кьюсек?

– Прошипел: «Надеюсь, больше вы никому ничего не обещали?» Я ему: «Что вы, ни-ни!» А он: «Я на вас рассчитываю, миссис Окшотт. Уговор дороже всего». И выскочил вон.

– Спешил?

– Может, я ошибаюсь, но мне показалось, он не хотел упустить того джентльмена, что забрал своего гуся. Но мне-то какое дело!

– А когда мистер Кьюсек забрал гусей?

– Сначала он привез деньги. Это было… Дайте вспомнить… – Миссис Окшотт наморщила красный лоб. – А, точно! Ко мне заскочила Бетти Спайк. Она видела, как взяли Джонни, и сказала, что вы повели его в участок. Я бросилась запирать лавку, и тут он вбежал. Я кричу: «Потом, сэр! Мне сейчас не до вас!» Куда там, и слышать не хотел! «Я, – говорит, – рассчитаюсь с вами, застолблю свое и буду ждать». – «Хорошо», – говорю. Пересчитали мы деньги по-быстрому, и я побежала на выручку Джонни.

– А ему вы ничего не говорили? – вмешался в разговор Холмс. – Вспомните. Он ведь тоже стоял не у лавки, как обещал, а напротив участка. Ничего ему не говорили, например что Хорнер своего гуся забрал?

– Не помню уже. – Миссис Окшотт по ходу увлекшего ее рассказа оттаяла и уже вполне миролюбиво встретила вопрос Холмса. – Очень спешила, да и волновалась ужасно.

– Зачем вы ему махали?

– Чтобы подождал еще немного. Я была уверена, что всё разрешится и Джонни отпустят.

– Так и случилось, – кивнул сержант. – Так он забрал гусей сразу, как вы вернулись?

– Не совсем, – чуть задумалась миссис Окшотт. – Вы же видели, он тоже был там. И знаете, как только мы вышли из участка, стал требовать назад деньги! Вот ведь как!

– Ах вот оно что! – Лицо Холмса сделалось жестким. – Он объяснял это как-нибудь?

– Да никак не объяснял! – расквохталась миссис Окшотт. – Сказал, что передумал.

– А вы что?

– А я отказалась отдавать. Говорю: «Так не пойдет. У меня бы их уже забрали, я их специально придержала для вас, а теперь куда я их дену?!» Ну! Права я или нет?

– Конечно, правы! – в неописуемом волнении поддержал ее Холмс. – А он что?

– А он захныкал: «Давайте я возьму их хотя бы по той цене, что вам обещали торговцы». А я ему: «Нет уж, уговор был по десять шиллингов!»

– А он что?

– Пытался мне угрожать, но я его быстро усмирила. Говорю, сейчас такой шум подыму! Еще и сержанта позову, ну, то есть вас. Только это не понадобилось. Джонни был рядом. Так он вашего мистера Кьюсека за верхнюю пуговицу вот так взял, маленько приподнял и говорит ему: «Послушайте, милейший! Вы можете забирать гусей, а можете оставить, но ни одного пенни вы с Мэгги не возьмете!» Вот так вот было дело.

– А дальше?

– А дальше этот господин подогнал фургон и забрал всех моих птичек.

– Что за фургон? – мгновенно отреагировал сержант. – Не обратили внимание?

– Я не знаю, – нервно пожала плечами миссис Окшотт. – Где-то нанял. Здесь я такого не видела.

– Мистер Кьюсек сам правил?

– Нет. С ним был еще человек. Он помогал Джонни. Вдвоем они быстро всё перетаскали.

– Вы его не запомнили?

– Вообще на него не смотрела, если честно. – Миссис Окшотт всё более заражалась нетерпением человека, которому не до разговоров. – Зачем мне это?!

– Когда они уехали?

– Да с полчаса назад.

– Думаю, мистер Кьюсек поинтересовался у вас, кто из торговцев собирался купить ваших гусей? – спросил сержант.

– Конечно. Я дала ему адреса.

– Будьте добры показать их.

Холмс с сержантом проследовали за миссис Окшотт в крохотную конторку, где она принялась листать какую-то книгу. Я видел, как она, ткнув пальцем в середину страницы, повернула к ним голову, и сержант извлек из кармана блокнот. Пока он записывал, Холмс, быстро пробежав глазами по странице, вышел и чуть ли не бегом направился ко мне.

– Ватсон, вы не отпустили кэб, надеюсь? Отлично! Едем быстрее! Клянусь, этот субчик нам ответит за всё.

Уже по дороге я несколько раз пытался выудить у Холмса, что включает в себя это самое «всё», но он только мрачно молчал, стиснув зубы и упершись куда-то в пространство гневным взором.

И всё же его надеждам не суждено было сбыться. Мы так и не застали нашего клиента ни по одному из адресов. Гандикапа в полчаса ему хватило, чтобы побывать раньше нас во всех магазинах, что имели договоренность с птичницей с Брикстон-роуд. В двух местах ему удалось сдать гусей, серьезно снизив цену. Праздничный день истек наполовину, и торговцы не хотели рисковать. В последней лавке из списка мистеру Кьюсеку вежливо отказали, так что он убыл в неизвестном направлении, располагая еще примерно дюжиной пернатых. Как ни рвался Холмс повидаться с Кьюсеком, везение в этот день окончательно отвернулось от нас. Сунувшись наудачу в пару мест и убедившись, что там и слыхом не слыхивали о разъезжающем в фургоне с гусями секретаре графини Моркар, мы прекратили погоню и отправились домой.

Глава тридцать седьмая. Логика бесстыдства, или Смущение доводов перед наглостью

Из записей инспектора Лестрейда

Продолжение записи от 29 декабря 1891 г.

Несмотря на то что информация сержанта Гуайра, добытая им от Маргарет Окшотт, позволила тем же вечером задержать Бертрана Кьюсека, его допрос обернулся отнюдь не простым делом. Секретарь графини Моркар напоминал рыбу, только что вынутую из воды – скользкую и зубастую, – так что ухватить или запугать его оказалось весьма непросто. Словом, Кьюсек демонстрировал все качества мошенника тертого и хитроумного, а главное, хорошо знакомого как с нашими методами, так и, что особенно важно, с нашими возможностями, а потому оказался морально готовым держаться под оказываемым давлением.

– Вы уверены, Кьюсек, что отмалчиваться так уж полезно в вашем положении?

– В моем положении? – усмехнулся секретарь. – Джентльмены! Вы застигли меня в самом лучшем положении, в котором только может пребывать слуга ее светлости, счастливый, что алмаз нашелся.

– Если так пойдет, вы можете его лишиться.

– То есть меня могут арестовать?! – воскликнул он с преувеличенным испугом. – В таком случае, коль вы лишаете меня возможности сделать это лично, я прошу вас передать мою горячую благодарность мистеру Холмсу. Отыскав маленький камушек, он снял куда больший камень у меня с души. Вот уж не зря о нем идет такая слава!

– Что-то с камнем на душе вы выглядели куда как веселее. Многие заметили, что в участке, увидев «камушек», вы откровенно скисли.

– То сказался стресс, поверьте. И вообще, я страшно устал от переживаний и не пойму, к чему эти лишние разговоры.

– Они к тому, Кьюсек, что обнаружение похищенного не отменяет факта преступления. Его раскрытие подразумевает и установление личностей похитителей.

– В таком случае я вас слушаю, инспектор.

– Паяльщика для ремонта каминной решетки в спальне графини вызывали вы?

– Верно. А что? Что-то не так с решеткой?

– Если вас интересует и это, то да, работа исполнена скверно. Где вы откопали такие кривые руки?

– Не всё ли равно? – беззаботно махнул рукой задержанный. – И чем вам не угодил честный малый? Как сделал, так сделал. Не хотите же вы сказать, инспектор, что справились бы лучше?

– Почему вы не обратились к администратору? Все вопросы, связанные с имуществом отеля, решаются через него, вам должно быть это известно.

– Потому что не придал этому такого значения. Решил дать заработать приятелю. Право, инспектор, слишком мелко с вашей стороны придираться к подобным пустякам.

– Кто он? Где живет?

– Не знаю. Случайное знакомство.

– Значит, ничего сообщить о нем не хотите?

– Не могу при всем желании. Да и зачем он вам? – Кьюсек взялся демонстративно зевать. Да так, что, казалось, свернет себе рот. – Я уже говорил, что после его ухода камень оставался на месте, то есть в футляре.

– Кроме вас, никто это не подтверждает. Леди Моркар не видела этого.

– Она не видела и обратного, значит, никто мои слова не может и опровергнуть.

– Вы обязались приобрести у Окшотт гусей, предложив ей цену существенно выше установленной ею. Зачем?

– Вообще-то это мое личное дело, не так ли? Но если вам так это интересно, я надеялся неплохо заработать.

– Переплачивая?

– Иначе бы она не согласилась. Ее гуси пользуются хорошим спросом. Я знал, что они пришлись по душе одному торговцу из Дептфорда, и он согласился хорошо заплатить. Мы договорились, что я доставлю ему партию на баркас в Доклендс, но сделка сорвалась.

– Почему?

– Не знаю, что произошло, но в назначенный день он пропал, и мои расспросы ни к чему не привели.

– Сообщить о нем вам, естественно, нечего?

– Угадали, инспектор. Сразу чувствуется аналитический склад ума. Только скажите мне, если, по вашей логике, я хотел скупить гусей, чтобы отыскать камень, зачем тогда я забрал их уже после того, как он был обнаружен?

– Сначала вы попытались забрать не гусей, а свои деньги, и только угрозы Окшотт, что она подымет шум, заставили вас уступить. Вы испугались, что история с вашим обострившимся интересом к ее птицам дойдет до полиции.

– Интерес как интерес, – буркнул Кьюсек. – Что в нем такого особенного?

– А то, что, не располагая собственными средствами, вы настолько возжелали ее птичек, что залезли в долги. Установлен заемщик, который ссудил вам необходимую сумму. Затем вы решили вернуть хотя бы часть денег, потраченных впустую. Впустую, так как алмаз, как вы уже знали, нашелся. Вы наняли фургон и отправились по магазинам и трактирам, у которых была договоренность с Окшотт. Определены четыре места, где вы сбывали товар. Назвать адреса?

– Не стоит. Я и не отрицаю, что пытался вернуть деньги. Если меня так подвели, что мне еще оставалось делать! Такой уж из меня торговец. Что ж, это послужит мне уроком. У вас ко мне еще есть вопросы?

Я сделал знак Пратту, и он, выйдя в коридор, сразу же вернулся. С ним был невысокий, одетый неброско человек, поглядывающий с осторожным любопытством по сторонам. Как только он заметил Кьюсека, взгляд его уже не сходил с лица секретаря.

– Пожалуйста, представьтесь.

– Мартин Питерсон. Посыльный.

– Вам знаком этот человек?

– Не то чтобы лично. Просто я запомнил его.

– Где?

– На углу Тоттенхэм-Корт-роуд и Гудж-стрит.

– Когда?

– Сегодня утром. Между девятью и десятью, точно не скажу.

– При каких обстоятельствах?

– Они напали на прохожего, который нес в руках гуся.

– Они?

– С ним был еще один.

– Рассказывайте.

– Я не видел, с чего у них всё началось, – сразу оговорился Питерсон. – Повернулся уже на крик. Смотрю, эти двое наседают на того, с гусем. А он отмахивается палкой. Они сбили с него шляпу и прижали к витрине. Вдруг слышу звон. Стекло, значит, разбилось. Похоже, это тот палкой его задел. Я уже хотел звать полицию, как вдруг все разбежались. Тот бедняга бросил гуся и исчез в проулке за Тоттенхэм-Корт-роуд, а этот человек со своим приятелем подобрали добычу и помчались по Гудж-стрит.

– Добычу – то есть гуся?

– Да.

– Получается, это и было целью нападения?

– Получается. Хотя… – Питерсон смутился и пожал плечами. – Говорю же, я не слышал, что там у них вышло.

– Мистер Питерсон. Вы сказали, что запомнили и второго нападавшего.

– Да.

– Более того, с ваших слов было составлено его письменное описание. Вот оно, прочтите. Всё верно?

Питерсон в присутствии Кьюсека перечитал бумагу, которую уже и так перечитывал, и подтвердил.

– Спасибо, мистер Питерсон, мы вам очень признательны. Вы еще успеете отметить Рождество в семейном кругу.

Посыльный вышел. Кьюсек, наблюдавший всю сцену с усмешкой, медлить с комментарием не стал:

– Ну и что? Он же сам сказал, что ничего не знает! Причем тут гусь?!

– Но вы ж его забрали.

– Потому что тот тип его бросил.

– То есть вы признаете, что ограбили его?

– Это не то, что вы думаете. Этот негодяй оскорбил меня. Я возмутился. Могу я постоять за свою честь, в конце концов?! Между прочим, вы же слышали, он меня чуть палкой не прибил!

При необходимости Кьюсек мог осилить любую роль, и сейчас его лицо всамделишно побагровело от негодования, будто оскорбление не только на самом деле имело место, но и оставило кровоточащую рану в его самолюбивой душе. Ловкач, что и говорить.

– Стал бы он связываться с двоими, Кьюсек?

– Тот другой джентльмен был не со мной.

– Откуда ж он взялся?

– Обычный прохожий. Шел рядом и услышал, как тот мерзавец оскорблял меня. Поносил последними словами, клянусь вам!

– И вмешался? Заступился за вас?

– Наконец-то вы всё поняли, инспектор! – Тому факту, что я не совсем еще безнадежен, Кьюсек возрадовался с тем же чистосердечием, что отличало все его слова и дела.

– То есть оскорбление вам было нанесено в том самом месте, а до этого вы человека с гусем не видели?

– Абсолютно так. Случайная встреча, и только. Если уж я в чем-то неправ, перегнул, как говорится, готов заплатить штраф. Гуся мы, конечно, взяли зря.

– Опишите, откуда вы шли и где вышли на Тоттенхэм-Корт-роуд.

Кьюсек рассказал. Затем помолчал и, явно почуяв подвох, добавил:

– Вы так спрашиваете, инспектор, будто это имеет какое-то значение.

– Возле разбитой витрины, помимо шляпы вашего обидчика, обнаружена вот эта карточка. – Я показал ему картонный квадратик, исписанный карандашным текстом. – Знаете, что это такое?

– Понятия не имею.

– Прочтите, что там написано.

– «Для миссис Генри Бейкер», – прочитал вслух Кьюсек. – Ну и что?

– Она оторвалась с лапы гуся, которого вы отняли. Карточку эту заполнила Маргарет Окшотт. Она уже подтвердила это. Как и то, что тем же утром, примерно за полчаса до драки, вы примчались к ней договариваться насчет оптовой покупки ее птицы.

– Ну! Я же уже подтвердил это. Вы, видимо, плохо слушали меня, инспектор.

– Там же в то же время у нее был покупатель, вызвавший ваше негодование. Вы были категорически против того, чтобы она отдала ему гуся, за которого он уже внес плату. Инициалы на подкладке шляпы, кстати, совпадают. Можете не сомневаться, Генри Бейкера мы найдем и она опознает его. Выходит, вы шли за ним по пятам еще от Брикстон-роуд. Кого вы рассчитываете убедить своей историей, Кьюсек?!

– Мне всё равно, что вы думаете. Ваш свидетель всё напутал. Повторяю, я готов уплатить штраф.

– Послушайте, Кьюсек. В Ковент-Гарден, в магазине Брекинриджа, куда вы привезли гусей Окшотт, запомнили не только вас, но и вашего помощника. Он правил лошадьми. Я не зря показал вам описание Питерсона. Оно совпадает с показаниями Брекинриджа и еще нескольких людей. С вами был тот самый «случайный прохожий», что «заступился» за вас утром возле Гудж-стрит. Выходит, утреннее знакомство растянулось до вечера? Зачем?

– Ничего странного в этом не вижу. Я легко схожусь с людьми и способен платить благодарностью за отзывчивость. Мы с ним разговорились, и я предложил ему поучаствовать в деле. Помочь мне с этими чертовыми птицами.

– Кто он?

– Я не знаю, клянусь вам! – взмолился Кьюсек, прикидывая, как мне показалось, не пора ли подключить к делу рыдания. – Случайный приятель, говорю же!

– Ограбив с ним Бейкера, позже вы прибегали опять к Окшотт, затем проследовали в участок. Там вы были один. То есть вы с ним расставались на какое-то время. Затем вновь отыскали его или он вас ждал, так? И после этого вы будете утверждать, что ничего не знаете о нем! Ну глупо же, Кьюсек!

Секретарь графини Моркар и сам прекрасно понимал, как выглядят его увертки. Как и то, что ничего поделать с его наглой глумливой ложью я не в состоянии. Улик предостаточно, но все косвенные. Одним лишь нажимом Кьюсека не взять, для блефа же он слишком хорошо осведомлен. Мне остается только подвести черту под нашим разговором.

– Подытожим. Вы отказались сообщить сведения и о нанятом вами паяльщике, и о торговце, обещавшем забрать у вас гусей, и о случайном знакомом, с которым вы отстояли свою честь на углу Тоттенхэм-Корт-роуд и Гудж-стрит.

– Послушайте, инспектор! – Кьюсек решился на последнюю попытку хоть немного разбавить тяжелый осадок от нашей беседы. – Даже если предположить, что, скупая гусей этой торговки, я пытался добраться до алмаза, кто сейчас в состоянии доказать, что я поступал так не в интересах ее светлости?

– В настоящий момент никто, – согласился я.

– Понимаю, вам трудно поверить в такое, но, честное слово, когда я понял, что вместо кражи произошла чудовищная ошибка и что виноват только я сам из-за того, что так неудачно положил несессер и он упал…

– Ее светлость тоже считает, что всё дело в неудачном дне. Она во всем полагается на вас, Кьюсек, и можно только порадоваться, что вы не злоупотребляете ее доверием. Вы, видимо, хотите сказать, что решили в который раз доказать ей свою преданность, лично отыскав камень?

– Вот именно.

– Это, вероятно, для вас тоже вопрос чести, как и на Тоттенхэм-Корт-роуд?

– Несомненно. Рад, что вы это понимаете, инспектор.

– Всего вам наилучшего.

Бертран Кьюсек, пригнув голову и ссутулив спину, поспешно распрощался с нами и улизнул, умудрившись даже скрипучую дверь отворить бесшумно.

– До чего ж наглый прохвост! – вырвалось у меня с досады. – Сержант, распорядитесь, чтобы за ним немедленно установили наблюдение.

Сержант Пратт, тот самый, с которым мы так плодотворно поработали в деле Клея и Вирджилла, отсутствовал минут пять, а вернувшись, застал такую мрачность на моем лице, что как мог взялся поддержать начальника.

– Мне кажется, сэр, вы поступили правильно, отпустив его. Сразу видно, что он будет отпираться до последнего, а прищучить его пока что нечем.

– Тогда как, если отпустить его, остается вероятность, что он выведет нас на своего сообщника?

– Вы действительно считаете, что человек, с которым его видели у Брекинриджа, замешан в похищении?

– Лучше я спрошу вас, сержант. Вы верите, что похищение могло состояться в птичнике Окшотт?

– Мое мнение таково, сэр, что в том месте это было бы очень трудно проделать. Самое большее, что я еще мог бы допустить, это если бы Кьюсек сам взял камень из футляра перед тем, как поднять шум. Но его, как я слышал, обыскивали.

– Давайте выделим из всего этого вороха несуразностей то, на что более-менее можно опереться. В первую очередь я имею в виду этот странный ремонт. Согласитесь, после того, что выяснилось – а именно личное участие Кьюсека в найме неустановленного работника, его присутствие рядом с ним в течение ремонта и особенно то, что графиня сама лично не открывала футляр, – происшествие в птичнике выглядит совсем в ином свете.

– Да, сэр. Очень похоже, что это было сделано для отвода глаз и камень был похищен еще в спальне. Хотя возможно, что и наоборот: историю с паяльщиком нам подсунули, чтобы отвлечь от того, что на самом деле произошло в птичнике. Но тогда всё запутывается еще больше.

– Конечно нет, Пратт. Тут вы переусердствовали. Не усложняйте сверх меры. Меня не столько смущает то обстоятельство, как камень доставили в загон, поскольку замок у калитки довольно прост, сколько ставит в тупик вопрос, зачем это понадобилось делать. Если камень вынули из футляра еще в номере, логично, что с ним ушел сообщник. В противном случае Кьюсек оставил бы его в футляре, дожидаясь другого удобного случая. Спрашивается: зачем, после того как камень уже был похищен, понадобилось помещать его в столь странное место? При условии, конечно, что мы имеем дело с умыслом, а не случайностью.

– То есть, сэр, вы окончательно отбрасываете версию, что алмаз умыкнули из несессера, пока он лежал на ящике?

– Если кража случилась в птичнике, нам придется, во-первых, смириться со всеми странностями, что произошли за несколько часов до этого в спальне графини; во-вторых, принять единственно возможное объяснение, что похищение или не удалось и вор, уронив футляр, потерял возможность добраться до камня, или и вовсе не было никакого похищения, а несессер упал сам, что и предположил сержант Гуайр. И в том и в другом случае один из гусей, абсолютно случайный, проглотил то, что прикатилось ему под ноги. В такой вариант вполне вписывается поведение Кьюсека. До него дошло, что камень нужно искать среди птиц, и он решил забрать всех разом. Непонятно только, почему он действовал тайно и что это за странный помощник был с ним. И уж тем более сюда совсем не вписываются два факта. Исчезновение одного из самцов и то, как Холмс выявил «нужного» гуся. Подобный расклад не оставлял никаких шансов на какие-либо вычисления, что прекрасно подтверждается тем, какой способ для решения проблемы избрал секретарь. Теперь перейдем ко второму варианту. Если кража произошла еще в номере, придется допустить на первый взгляд фантастическое предположение: похитители собирались подстроить так, чтобы камень был обнаружен. То есть украли, чтобы подбросить. Иначе я не вижу никаких объяснений, почему уже добытый трофей понадобилось везти на Брикстон-роуд и проносить в птичник.

– Сэр, вы сейчас высказали то, что я никак не решался произнести, – признался приободрившийся сержант. – Я тоже не вижу иного смысла в том, что случилось, и даже рискнул бы заменить слово «предположение» на более однозначное.

– Представим на минуту, что это не такое уж фантастическое… утверждение. С какой целью это могло быть сделано? Я вижу две. Во-первых, вознаграждение. Конечно, сбыв алмаз, получишь несравненно больший куш, но это только кажется простым делом. Не имея связей в определенной среде, но обладая умом, чтобы осознавать свою уязвимость в этом вопросе, похититель запросто мог решить, что уж лучше синица в руках, тем более что вознаграждение тоже было внушительным. Подходит это к Кьюсеку?

– Вполне, сэр. Он бы первый узнал о решении графини объявить награду.

– Не просто узнал бы, Пратт. Из разговора с нею у меня создалась уверенность, что он практически уговорил ее это сделать.

– Похоже, он пользуется у нее большим доверием?

– Не то слово. Ручаюсь, он вертит ею, как хочет.

– А вас, сэр, не смущает такой странный тайник? Почему именно гусь? Что навело его на такую необычную идею?

– Я говорил о двух целях, сержант. И вторая, похоже, многое объясняет. Вам известно что-нибудь о Джоне Хорнере?

Сержант признался, что только мельком слышал это имя. Я рассказал ему, как департамент связывался с графиней Моркар, какую деятельность после этого развил ее секретарь, и в довершение пояснил, что Хорнер захаживал к Окшотт и собирался на Рождество забрать своего гуся.

В течение моего рассказа каждая новая подробность отражалась на лице Пратта едва ли заметно для постороннего глаза. Его брови не подпрыгивали до затылка, глаза оставались в пределах отведенных им орбит, а щеки всё так же безмятежно румянились. Он даже ни разу не шмыгнул носом громче обычного и так и не изменил своему размеренному сопению. И только зная о его невозмутимости не понаслышке и обратив внимание на то, как он поправил стягивающий мощную шею воротничок и смахнул несуществующую пылинку с рукава, можно было понять, насколько изумлен, впечатлен и даже поражен сержант услышанным.

– Теперь понимаете, почему было выбрано именно это место? Оно идеально, если план подразумевал свалить всё на Хорнера. Что, кстати, и попытались сделать. А дальше самое интересное. Хорнер должен был забрать именно того гуся, что исчез. Птица, в отличие от той, что взамен выдала ему Окшотт, имела особенную примету – полосу на хвосте, позволяющую отличить ее от всех остальных в загоне. И об этом знали чуть ли не все завсегдатаи лавки, так как любимым занятием Хорнера было предвкушать вслух, отчасти в шутку, то, как украсит его праздник такой замечательный подарок. Как всё меняется, не правда ли? Если бы камень был спрятан в этом гусе, исчез бы весь хаос, который нас сбивает с толку, так как можно было бы рассчитать, кто именно и когда его заберет. И дожидаться этого момента. Если Холмс караулил не кого-нибудь, а именно Хорнера, то такой расклад был единственно логичным и выгодным для него.

– Это и есть та самая цель? – Озвученный способ охоты на преступников привел благородного Пратта в мрачное состояние. – Думаете, Кьюсек в своих треволнениях дошел до отчаянной мысли засадить Хорнера, пока тот не провернул настоящее похищение?

– Поначалу мне именно так и казалось. Кстати, он мог преследовать сразу обе цели: избавиться от Хорнера и получить вознаграждение. Я полагал, что этот необычный человек по-своему даже предан графине и собирался ее таким образом поучить, пока не случилось чего похуже.

– Но как Холмс вообще оказался в этом деле? Полагаете, Кьюсек его нанял?

– Да. И представил ему ситуацию так, как мы только что обрисовали. Холмс позарился на награду и будущий успех и поверил, что всё, что нужно Кьюсеку, – это покой, который он обретет, упрятав на каторгу Хорнера.

– Поверил, тогда как на самом деле Кьюсек его обманул?

– Пытался обмануть, для чего и выкрал того самого полосатого самца. Мы тщательно просмотрели книги Окшотт с записями об отпуске живности торговцам. Действительно, выходит, что одного самца недостает. Она божится, что это именно тот, который должен был достаться Хорнеру. Случилось это ночью, потому что уже утром, не обнаружив алмаза и промучившись в догадках, Кьюсек в панике бросился к Окшотт, чтобы птиц не раскупили. Тут всё сходится. Проблема в том, что этот факт противоречит принятой нами идее с вознаграждением и компрометацией Хорнера. Украв его гуся, Кьюсек, если это был он, выдал свои истинные намерения, то есть что его интересовал именно алмаз, а Холмсу предстояло остаться ни с чем, так как Хорнер избегал тем самым уготованной западни. Наша версия рушится, и если так, то мы вынуждены вернуться к вопросу, с которого начинали. Зачем, вынув алмаз из футляра еще в номере и благополучно с ним удалившись, преступники устроили всю эту непонятную постановку с гусями? Мне приходит на ум только одно.

– Алмаз был украден из номера Холмсом? – невозмутимо угадал сержант.

– Точно! Кьюсек не решился рисковать лично и провернул похищение руками Холмса. Но у того еще сохранились остатки понятий о законности, пусть условные. И его уговорить на такое можно было, только заверив, что всё это делается в благих целях, пусть и грязными методами, и что каждый в итоге получит свое: графиня Моркар – назад свою безделицу, а Хорнер – новый, на сей раз долгий срок на каторге.

– Значит, наш паяльщик – Холмс? И мы можем попытаться устроить опознание?

– Сомневаюсь, что это что-либо даст. Единственное, чему научился этот лукавый бездарь, – это мастерски укутывать физиономию в разнообразную фальшивую растительность. Вряд ли швейцар его узнает.

– Но тогда, сэр, коли Холмс ушел с алмазом, логично предположить, что и в загон пробрался он сам. Случайно ли камень оказался не в той глотке? Перепутал ли он гусей или поступил так намеренно? Может, он догадывался, что Кьюсек попытается выкрасть полосатого, и перехитрил его?

– Проблема в том, сержант, что гусь, которого Мэгги Окшотт вынесла Хорнеру взамен утраченного, такой же неприметный, как все остальные. Кроме того, он был выбран ею случайно, когда она не смогла найти полосатого. Вероятность, что Хорнеру достанется именно он, была крайне низка, следовательно, Холмс не мог так поступить. Даже если бы он заподозрил Кьюсека в нечистой игре, он никак не мог повлиять на выбор Окшотт. Но я думаю, он не догадывался, что Кьюсек решил его провести, и продолжал караулить Хорнера у лавки, как они и условились. Всё его поведение, как описывали свидетели, указывало на уверенность, которая держалась на неведении. Он даже не понял, что у Хорнера другой гусь, а значит, в загон с алмазом проникал не он. Это самое непонятное во всей нашей истории. Как камень оказался именно в этом самце и как с такими ничтожными шансами Холмс умудрился добиться успеха? Неужели ему настолько повезло? В голове не укладывается!

– А Окшотт? – спросил сержант. – Она не могла быть в сговоре с Холмсом? Если он ее использовал вслепую и передал ей камень, не объяснив…

– Нет, сержант, она не настолько глупа. Шум еще не улегся, и ей было известно, что за ее приятелем продолжают следить.

– Тогда, сэр, с какой стороны ни посмотри, выходит несуразица. Без случайностей здесь явно не обошлось.

После некоторого молчания сержант спросил:

– Вы полагаете, сэр, наблюдение за Кьюсеком даст результат?

– Надеюсь, да. Помимо собственно признания, он задолжал нам две вещи. Первая – это партнер, с которым его видели. Не исключено, что он и выкрал полосатого самца. У Кьюсека не хватило бы духу. Вторая – его сговор с Холмсом. Оба долга наш мошенник быстрее отдаст, будучи на свободе. Наведет на приятеля и наверняка заскочит на Бейкер-стрит. Тут мы кое-чем располагаем. Холмсу не отвертеться хотя бы уже потому, что он взялся наводить справки о Хорнере еще до похищения. Причем у нас, в Ярде! И о Кьюсеке, кстати, тоже. Видимо, проверял его. Если они провернули свою аферу за спиной графини, мы прихватим Холмса как соучастника, и с его карьерой будет покончено. Давно пора дать по рукам этому выскочке.

Глава тридцать восьмая, в которой клиент всё еще обеспокоен

Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от 28 декабря 1891 г.

Мистер Кьюсек объявился сам, причем тогда, когда менее всего этого можно было ожидать. Когда, как мы предполагали, интерес полиции должен был способствовать его измельчению, растворению, в общем переходу в какое угодно незаметное для глаз закона состояние. Как только до нас из холла донеслось, с кем у миссис Хадсон так затянулся обмен приветственными любезностями, мы, почти не веря, с изумлением посмотрели друг на друга.

– Пожаловали? – холодно взглянул на него Холмс, не пытаясь даже привстать с кресла и попросту проигнорировав протянутую руку. – Очень любезно с вашей стороны. Я так понимаю, настало время кое-что прояснить.

– Ах, вы об этом! – Мистер Кьюсек усмехнулся если не дерзко, то как-то очень уж раскованно, будто сдерживаемый гнев Холмса его рассмешил. – Вообще-то, мистер Холмс, я к вам по другому делу.

Я во все глаза смотрел на него и не мог поверить, что это тот самый мистер Кьюсек, который в первую нашу встречу был готов заискивать перед Холмсом, моля о помощи. Никогда мне еще не приходилось видеть, чтобы человек за короткое время так переменился. Физический его вид по-прежнему оставлял желать лучшего, однако из него напрочь ушло то, что вызывало жалость, взамен же появился независимый, если не сказать нахальный вид. Выцветший и обточенный услужливостью, как морская галька, секретарь, вытравивший в себе, казалось, само достоинство жизнью на побегушках, вдруг сделался хозяином положения, и с первых же его слов я почувствовал, что он явился диктовать свою волю. Отношение Холмса, неприкрыто вызывающее, он пропустил мимо глаз и ушей как нечто незначительное.

– Однако, милейший, сколько же у вас дел ко мне?! – вырвалось у Холмса, пока гость с нарочитым увлечением примерял различные положения в кресле напротив, подбирая самое удобное. – Для положения слуги вы чрезвычайно деловой человек.

– Что поделать. – Секретарь даже не смотрел на собеседника, уделив всё внимание раскуриванию папиросы. – Теперь я как никогда нуждаюсь в вас.

– Ваши нужды имеют свойство оборачиваться неожиданными последствиями. Вопросы, на которые я хотел бы получить разъяснение, связаны тоже с вашим делом. Не желаю даже слушать вас, пока мы не покончим с ними.

– Воля ваша, – милостиво кивнул мистер Кьюсек.

Закурив папиросу и закинув ногу на ногу, он принял настолько развязный вид, что я заподозрил неладное. Такое грубое позерство, несомненно, было вызвано особыми причинами, но мне почему-то в качестве самой подходящей пришла на ум мысль об истерическом отчаянии. Так бросается в последнюю схватку смертельно раненный боец.

– Я так понимаю, исчезновение гуся с полосой на хвосте ваших рук дело? – продолжил строгим тоном Холмс.

– Естественно, – спокойно ответил секретарь, сделавшись наконец серьезным. – Впрочем, не совсем. Я бы обошелся без напарника, если б умел вскрывать замки и если бы у миссис Окшотт не было такого здоровенного мужа. А так я подумал: случись мне наткнуться на заднем дворе на этого детину, крепкий помощник в части физических навыков за скромную долю мне бы не помешал. Иначе мистер Окшотт выбил бы из меня дух своими кулачищами или прирезал бы, словно одного из гусей своей женушки.

– Значит, все-таки Хорнер! – воскликнул Холмс.

– Бог с вами! – хохотнул Кьюсек так, что подавился дымом. – Конечно, нет! Хотя первое время, едва он только вышел на свободу, я к нему присматривался. Думал привлечь к делу. Но он решил, как это у вас называется, встать на путь исправления. Большей глупости и представить нельзя: покончить с прошлым, чтобы заняться пошлым. Ужас, одним словом!

– В конце концов, стремление человека стать лучше, чище и стряхнуть с себя грязь прежних грехов достойно похвалы, а не осмеяния! – воскликнул я. – Тем более в Рождество, такой особенный день!

– Вот именно, – кивнул мне Кьюсек с такой простой радостью, что я смешался, испугавшись, что выразился недостаточно ясно и что мои слова каким-то образом сгодились в качестве бурной поддержки этого мошенника. – Он же верующий человек! Каким бы дурачком он ни был, должен же он понимать, что божий дар не дается зря! Коль Господь наделил его такими руками, значит, несомненно, он возложил на него вполне четкую и достойную миссию – вскрывать замки и сейфы, взламывать двери и оконные рамы, и не ему, недалекому простачку Хорнеру, судить о том, что хорошо, а что плохо. Замысел Создателя недоступен нашему разумению, и нельзя пренебрегать его волей! Попомните мои слова, этот глупец еще поплатится за свое отступничество! Впрочем, хватит уже о нем. Когда я осознал, что за дурь осквернила его голову, то понял, что найду кого-нибудь другого, а его использую как приманку. Для вас, мистер Холмс, уж не взыщите. Еще до того, как вы по моей просьбе взялись следить за ним, я убил на то же занятие целый месяц. Поэтому я знал об этом чертовом гусе, так как сентиментальный болтун Джонни всякий раз, как захаживал к своей кумушке, принимался громко мечтать о том, как славно проведет свое первое Рождество на свободе. Естественно, идея запихать камень в гусиный зоб пришла мне в голову задолго до того, как я разыграл ее рождение перед вами. Но я помалкивал до поры. Важно было, чтобы вы сами услышали их беседу и пересказали ее содержание мне. Выходило так, будто это вы навели меня на удачную мысль.

– Подождите, – перебил его бахвальство Холмс. – Но я сам наводил справки о Хорнере. Что значит решил покончить с прошлым? Мне подтвердили, что графиню предупредили об освобождении опасного вора и о том, что он взялся кружить возле отеля…

– Ага! И пытался, привстав на цыпочки, заглянуть в окна третьего этажа, – ухмыльнулся Кьюсек. – Я разочарован таким ответом, мистер Холмс, потому что он свидетельствует о небрежности. Вашей проверке недостает тщательности. Графиню предупредили, потому что таковы формальности. Изображения побрякушек ее светлости давно не покидают газетных полос, сделавших постоянной темой обсуждения их восхитительный вид, экзотическое прошлое, но в первую очередь – баснословную стоимость. Я был в ужасе от такой ситуации, понимая, что если не я, то кто-нибудь другой обязательно их умыкнет. Хорнер не единственный такой умелец. В Скотленд-Ярде не в курсе насчет его светлых намерений, зато там прекрасно известна его репутация. Поэтому лицам вроде ее светлости, кому счастливое положение привило легкомыслие, выходящее даже за те рамки, что приняты в их кругу, полиция периодически пытается, что называется, вправить голову. Нас предупреждали не только о Хорнере. Подобной публики в Лондоне предостаточно. Не знаю, как долго еще продержится в его башке эта блажь с перерождением, но во всяком случае возле отеля он не появлялся и вообще интерес к имуществу графини никак не демонстрировал. Так что здесь, уж извините, я позволил себе немного ввести вас в заблуждение. Что поделать, мне требовалось напустить туману, выставить Хорнера в таком свете, чтобы вы, не сомневаясь, клюнули… простите, согласились взяться за мой заказ.

– То есть вы уже тогда собирались выкрасть гуся с камнем и выставить меня в моей охоте на Хорнера посмешищем?

– Второе, поверьте, не было целью как таковой. Пусть это утешит вас, мистер Холмс. Просто подобные планы с отвлекающими обманками всегда подразумевают наличие тщеславного простака, увязшего в деле с незавидным багажом и потому вынужденного молчать. После того как вы от души посмеялись вместе со мною над вашим другом, я уже не сомневался, что вы именно тот, кто мне нужен. Если б я не втянул вас в преступление, кражу с последующей фальсификацией улики, и не выставил бы вас круглым дураком, вы бы, не найдя камня у Хорнера, подняли шум и первым устремились бы по моему следу. А так вам бы пришлось молча проглотить эту горькую пилюлю, радуясь, что о вашем нечистоплотном обращении с законом известно лишь тому, кто посулил вам за это немалую выгоду. Согласитесь, это был гениальный план!

– Что толку, если он пошел прахом? – ответил Холмс, равнодушно пожав плечами, и это его естественное движение хуже презрения обожгло глумящегося Кьюсека. – Во всей этой бесстыдной похвальбе, что мы только что услышали, есть лишь один эпизод, достойный внимания. Определяющий и, уверен, настолько живописный, что я дорого бы дал за возможность полюбоваться им лично. К моему разочарованию, вы предпочли обойтись без зрителей, а потому я прошу вас, дабы бессмертная сцена не осталась вовсе неоцененной, позабавьте нас хотя бы рассказом о том, как вы, несчастный жулик, потрошили несчастного гусака и искали несчастный алмаз… Ах, Кьюсек, признайтесь, где только вы его не искали!

Эта насмешка стоила всех издевок Кьюсека и разом вернула всё на свои места. Он это понял не хуже нас. Я вспомнил, как рождественским утром он поднял нас с постелей, примчавшись, едва лишь рассвело. И выглядел еще жальче обычного. Но я тогда списал это на волнение, не догадываясь, какое крушение он пережил всего несколько часов назад. Его интересовало только одно: всё ли я правильно сделал, не напутал ли чего. Его вопросы были навязчивы до бесконечности, но и это казалось вполне естественным. Теперь-то я понимал истинное значение того отчаянного выражения, с каким он заглядывал мне в глаза. Он был абсолютно растерян и беспомощен, так как не мог понять, что произошло: ошибка или дьявольская хитрость, примененная в ответ на его надувательство. Я отвечал убежденно, ибо и сам верил в тонус определенных мышц полосатого самца и его ответственное отношение к доверенному ему алмазу. Наверное, он посчитал меня превосходным актером, мастерски разыгрывавшим наивное неведение. Во всяком случае теперь, когда порядок событий был восстановлен полностью, не приходилось сомневаться, что сразу же после раннего визита к нам он бросился к Маргарет Окшотт скупать ее птиц. Мэгги утаила от него самую мелочь. Что Джон Хорнер всё равно получит своего гуся. Пусть и помельче, и без полосы, но получит. Символизм наделил эту историю особенной красотой, ибо в ней абсолютно все получили по заслугам. Мы добыли успех, потому что заслужили его, несмотря ни на что. Да, здесь не обошлось без помощи свыше, но Кьюсек, так и не осознавший справедливость своего незавидного удела, сначала принизил наш триумф до слепой случайности, а затем утратил веру и в нее, а потому смотрел на Холмса со страхом как на живое воплощение дьявольского духа.

– Ума не приложу, как вам удалось перехитрить меня! – заговорил вдруг он совершенно незнакомым, низким голосом. – Как вы догадались? Когда, где я допустил ошибку?

– Ваши планы спутал мой верный помощник, – ответил Холмс и посмотрел на меня с нескрываемой любовью. – И пусть ради этого ему пришлось сначала немного запутаться самому, сути дела это не меняет. Не вы, Кьюсек, допустили ошибку. Находчивость Ватсона, комичная и вместе с тем гениальная, – вот что погубило вас.

– Находчивость?! Скажите лучше прямо, что этот остолоп перевернул всё с ног на голову по единственной причине – своей безграничной глупости! – Кьюсек взглянул в мою сторону с такой звериной ненавистью, что мне стало не по себе. – Доктор, ваши руки надо оторвать и выбросить! Зачем они вам, если вы ничего путного не в состоянии ими сделать?! Мой приятель даже калитку вам открыл заранее, подозревая, что этот трюк вам окажется не под силу. Причем дважды, потому что вы, Холмс, зачем-то ее заперли снова.

– Я подумал, что Ватсон уже побывал там, – ухмыльнулся Холмс. – Он всех перехитрил.

– Так вот почему она так легко отворилась! – воскликнул я радостно, потому что с мучащей меня тайной калитки было покончено.

– Легко, потому что это сделали не вы. Ее и заперли за вами, так как вы и с этим не сладили! Вам оставалось только взять нужного гуся. Единственного с черной полосой, черт побери!

– Вы будете смеяться, но он не ошибся, – сказал Холмс. – По крайней мере, с выбором птицы. Но, оказывается, даже в таком нехитром деле можно набрести на неожиданный подход.

– Я не буду смеяться, я не готов смеяться, я готов рвать и метать! – сорвался на крик Кьюсек. – Я подозревал, но не мог поверить! Убожества! Вы погубили мой план не из проницательности, а потому что не в состоянии приемлемо сыграть даже ту жалкую роль, что я вам отвел. Вы оказались бесполезны, никчемны и вредны даже в качестве ничего не ведающих кретинов. Мне подставили подножку слепцы! Все эти дни я схожу с ума, потому что не могу с этим смириться!

– Прекратите истерику! – осадил его окриком Холмс. – Примите поражение достойно. А насчет рук Ватсона я скажу следующее. Не судите строго моего друга, ибо его поступок объясняется причинами не из этого мира. Вы – негодяй, каких мало, Кьюсек, но даже вам я не решусь сказать, что он сделал, ибо вы британец и придете в трепет. Я убежден, что руку Ватсона в ту минуту, когда она сжимала сверкающий камень, направляло само провидение, ибо только Всевышний, сам себе судья, свободный от чьего-либо порицания, мог позволить себе зайти так далеко в своем остроумии. Истинный пуританин, воспитанный в викторианских традициях, каким является Ватсон, никогда бы не посмел пошутить над гусем таким откровенным, бросающим вызов всем общественным устоям образом. И не просите подробностей, я и так излишне приоткрыл завесу над этой тайной.

– Ладно, – прошипел секретарь. – Тогда слушайте же! Вот мы и добрались до моих нужд, и вам, Холмс, хотите вы или нет, придется ими заняться. Вам многое удалось вынюхать, но вряд ли известно, что в тот же день, вернее уже вечером, меня доставили на набережную Виктории, где долго и очень подробно допрашивали. Успокойтесь, я вас не выдал ни одним словом. Естественно, не из теплых чувств. Однако можете быть уверенным, Лестрейд не отстанет. Что будет, если я приму однажды решение пойти навстречу его любознательности, как вы думаете? Что я теряю?

– Не говорите глупостей. В наших общих с вами интересах молчать, – ответил Холмс.

– Должен вам заметить, что у вас весьма туманное представление о моих интересах, а еще меньше вы осознаете мое теперешнее положение.

– Только не пытайтесь выдавить из меня слезу, Кьюсек. Вы сами обрекли себя на такой финал. Раз уж остались ни с чем, так держитесь за свое место секретаря. Леди Моркар точно не оценит вашу выдумку, а Лестрейд – тем более. Вы, а не кто-то другой, задумали похищение. Даже если вы каким-то чудом убедите всех, что собирались вернуть камень, факта, что вы действовали за спиной ее светлости и собирались сфальсифицировать улики против Хорнера, вполне хватит, чтобы упечь вас за решетку. И не каминную на сей раз.

– Всё это так, но с незначительным дополнением. Я действовал не один. Ради вознаграждения вы согласились вступить со мною в сговор. Лестрейд, думаю, мечтает услышать об этой маленькой детали.

– Кто вам поверит, Кьюсек?! Факты таковы, что я триумфально отыскал алмаз. Причем при таких обстоятельствах, что этого не можете себе объяснить ни вы, ни Лестрейд, ни даже я сам. Подстроить это было невозможно. Кроме ваших голословных обвинений ко мне не ведет ни одна ниточка, тогда как вокруг вас пруд пруди самых разных улик. Вы были ближе всех к несессеру, когда из него исчез камень.

– Которого там уже не было!

– Но вы сами позаботились, чтобы никто это вовремя не обнаружил! И вы сами убеждали всех, что камень до последнего лежал в футляре.

– А теперь заберу свои слова назад!

– И что с того? Чего будут стоить ваши новые показания? Столько же, сколько слова, от которых вы отказались. Даже если вы заявите, что кража произошла в отеле, то опять же неизвестного паяльщика наняли вы.

– Я позабочусь, чтобы неизвестный паяльщик обернулся известным сыщиком.

– Если вы всерьез рассчитываете, что меня опознают в отеле, мне искренне вас жаль. Еще никто не разоблачил меня в моем искусстве маскировки, тогда как вы неосмотрительно привлекли к себе внимание своими порывистыми телодвижениями вокруг товара Мэгги Окшотт. Вы выглядите как пойманный жулик, цепляющийся за последнюю надежду свалить вину на кого угодно. Вы – утопающий, но я вам не соломинка!

Блистательная контратака Холмса играючи расправилась со всеми выпадами Кьюсека, но он не собирался сдаваться. Кровь прилила к его лицу, он часто дышал, словно задыхался, но продолжал твердить вмиг охрипшим голосом:

– Повторяю, Холмс, мне терять нечего. Даже если я не потяну вас за собой, вашей репутации после такой истории будет нанесен смертельный удар. Сыщик, похищающий ценности и возвращающий за вознаграждение! От вас отвернутся самые преданные поклонники. Ни один клиент не доверится тому, кто вытворяет такие проделки!

– Да что с вами такое?! – с искренним недоумением воскликнул Холмс. – Далась вам моя карьера. Вам-то что с того? Сидите себе тихо, и всё будет хорошо. Чем вас так напугал Лестрейд, что вы готовы выдать ему наши дела?

– Дело не в Лестрейде. Руки у него не доросли, чтобы достать меня. Мне позарез нужны деньги. Я увяз в долгах и надеялся, что продам камешек и заживу припеваючи. А вместо этого еще и погорел на этих чертовых гусях. Поймите, это не моя прихоть! В противном случае меня ждет долговая тюрьма. У меня нет выхода, поэтому я обращаюсь к вам.

– Вы хотите, чтобы я уступил вам часть вознаграждения графини? – догадался Холмс и посмотрел на Кьюсека по-новому. По его оценивающему взгляду я угадал преддверие непростых переговоров, когда упреки и прочие эмоции с их пышным слогом сворачиваются в один миг, словно ковер, и обнажают под собой простую жесткую поверхность деловых сношений. – Сколько ж вы хотите? Десять процентов? Половину?

– Ах, если бы! – сардонически расхохотался Кьюсек. – Если б только еще имело смысл заводить речь о вознаграждении, я забрал бы всё, и вы бы отдали мне как миленький. Но теперь это уже неважно.

– Что значит неважно? – с тревогой переспросил Холмс.

– Сегодня у нас с леди Моркар состоялся довольно непростой разговор. Меня особенно встревожило то, что ее светлость, похоже, испытывает серьезные сомнения по поводу целесообразности своего решения. Я имею в виду выплату вам награды.

– Сомнения?! – подскочил Холмс. – Но вы же обещали, Кьюсек!

– Обещал, потому что не сомневался, что пообещает и она. Но что-то пошло не так. И самое ужасное, что на этом мои неприятности не закончились. Ее светлость смотрит так, будто подумывает избавиться от меня. Это вдвойне нехорошо, потому что в качестве еще одного срочного способа добычи средств я собирался попросить ее выплатить мне жалованье за полгода вперед. Естественно, теперь об этом не может быть и речи. Вместо этого я, похоже, совсем скоро лишусь места с хорошим заработком. Видите, как всё плачевно обернулось для вашего покорного слуги, мистер Холмс!

– К чему мне эти подробности, если они касаются ваших личных проблем? – Потрясенный новостью об отмене награды, Холмс дал понять, что не собирается тратить душевные силы на исповедь едва не обыгравшего нас мошенника.

– Я только объяснил вам, чтобы вы поняли. У меня действительно нет выбора. Или я сдаю вас со всеми потрохами Лестрейду и газетчикам и там уже дальше будь что будет, или вы поможете мне рассчитаться с долгами.

– И это после того, как я пошел вам навстречу! – укоризненно покачал головой Холмс. – Ведь это вы со слезами уговаривали меня помочь ее светлости! Совести у вас нет, Кьюсек!

– Да, но вы согласились не из сострадания, не так ли? Чего уж кривить душой, Холмс! Вы попались на тщеславии и жадности. Так что не будем разыгрывать друг перед другом несвойственные нам роли. Мы оба стоим друг друга, так что перейдем побыстрее к делу.

Он назвал сумму. Выплатить ее нам было бы по силам при единственном условии, но он сам же минутой ранее поведал, как ничтожны шансы, что такое условие наступит.

– Что-то вы темните, Кьюсек, – настороженно посмотрел на него Холмс, проигнорировав его непомерный запрос. – Хватит уже ломать комедию! За неуплату долга вас ждет наказание куда как скромнее, чем за похищение карбункула. И вы уверяете меня в том, что готовы выдать полиции себя и меня только оттого, что вас прижали кредиторы!

Кьюсек не ответил. Он молча продолжал смотреть прямо в глаза Холмсу, и того вдруг осенила мысль:

– Я понял! Сказать вам, кого вы на самом деле боитесь? Да так, что согласны сбежать от него даже в тюрьму, а заодно и меня прихватить туда же! Ваш приятель, видимо, носит нож не только для того, чтобы вскрывать замки да резать гусей. Опасаетесь, как бы перед ним у вас самого не обнаружился полосатый хвост, не так ли?

– Что ж, на сей раз вы угадали, – кусая губы, ответил Кьюсек. – Этот человек действительно не переносит подобных шуток. Я пообещал ему долю. Довольно скромную в сравнении с ценой камня, но всё же это немалые деньги. Мне было крайне непросто убедить его, что всё произошло не по моей вине. Некоторое время он еще подождет, а потом…

– Отправит вас к праотцам.

– Любой бы на моем месте побаивался такого приятеля, – невесело усмехнулся Кьюсек. – Черт возьми, лучше б я уговорил Хорнера!

– Сумма, которую вы просите, мне не по карману.

– И всё же подумайте, мистер Холмс. Я приду через три… ладно, черт с вами, через пять дней. У вас есть время найти средства. От души желаю вам в этом удачи!

Сначала хлопнула дверь в гостиной, затем – в холле. Посетитель давно ушел, а мы всё сидели перед камином, не замечая веселых языков его пламени.

– Каков негодяй! – решился я наконец предложить тему для разговора.

– Еще бы! Однако он цепко держит нас за горло. Рассчитал верно. К ответу нас не привлечь, но скандал непременно погубит. Ваши бесценные рассказы мгновенно превратятся в анекдоты, так что миссис Хадсон со всей деликатностью попросит нас съехать.

– Что же делать?

– Надо бы подумать, – ответил Холмс. – Надо что-то обязательно придумать.

Меня охватила удивительная уверенность, что это уже со мною было. Точно, я слышал абсолютно те же слова и наблюдал ту же позу. Мой друг сидел, сжавшись в комок и сцепив руки, и его оцепенение открыло глаза моей памяти. Так смотрел в одну точку Бертран Кьюсек более двух недель назад. Работая сообща над планом, казалось, мы слились в дружную команду. Во всяком случае, тогда я искренне симпатизировал энергичному секретарю графини Моркар. Сейчас Холмс был пугающе похож на тогдашнего Кьюсека, его колоссальное усилие мысли язык тела выразил в той же форме. Но требовалось не уступить и результатом. Круг замкнулся. Тогда Кьюсек придумал. Теперь следовало придумать нам.

Глава тридцать девятая. Совет на прощание

Из записей инспектора Лестрейда

Окончание записи от 29 декабря 1891 г.

Графиню Моркар я рассчитывал увидеть по-настоящему счастливой, ведь всё ужасное для нее осталось позади. Однако меня встретила грустная, измученная женщина. К общему впечатлению исходящей от нее усталости примешивалась еще и плохо скрываемая растерянность. Очевидно, все эти дни ее светлость провела в тяжких раздумьях, не отпустивших ее и после того, как карбункул был найден.

– Миледи, позвольте быть с вами откровенным.

– Разумеется.

– Обстоятельства похищения и в еще большей степени обнаружения вашего камня столь необыкновенны, что я бы рекомендовал вам не спешить с выплатой вознаграждения.

– Необыкновенны? Надо ли понимать так, что под этим словом вы подразумеваете не столько их причудливый характер, сколько…

– Криминальный.

– Точно. Кажется, именно это слово я пыталась вспомнить.

– Скажу начистоту: всё это сильно смахивает на инсценировку. И хорошо еще, если ее целью было получить от вас лишь награду, а не сам камень.

– И это вы называете «хорошо»?! – воскликнула она, и в ее от природы мягких глазах я впервые заметил гнев. – Если это такой розыгрыш, то я бы не назвала его смешным и тем более невинным. Однако согласитесь, обвинение в столь возмутительном поступке нуждается в надежном подтверждении…

– Мы это называем доказательствами.

– Пусть так. Готовы ли вы их мне представить? Поймите, я ведь тоже чувствую в том, что произошло, какой-то отвратительный привкус фальши, подвоха. Это так оскорбительно и так больно догадываться, что в отношении тебя позволили такое неуважение… Но только лишь догадываться и ничего не знать! Из-за этого ужасного ощущения я невероятно измучилась за последние дни.

– Поверьте, миледи, я понимаю ваше состояние.

– Признаться, я до сих пор ощущаю себя в наиглупейшем положении и не понимаю, что мне с этим делать. Будто я стала жертвой дичайшего недоразумения.

– Хотел бы я согласиться с вами, но, к сожалению, всё гораздо хуже.

– Ну как же хуже? – улыбнулась она печально, прося жалобным взглядом ответа, который успокоил бы ее. – Алмаз-то вернулся ко мне!

– Не исключена вероятность, что что-то подобное может повториться, так как по заслугам никому не воздано.

– Нет, прошу вас не говорить так. Конечно, хорошо, что всё так закончилось, – попыталась она убедить себя со вздохом и слабой улыбкой, но тут же ее губы задрожали от сдерживаемой обиды. – И все-таки я бы хотела получить объяснение, как мой камень оказался внутри этой птицы! Например, от вас.

– У меня его нет, – ответил я. – А вы не задавались вопросом, почему его не предоставил вам тот, кому вы собираетесь выплатить столь крупную сумму?

– Вы должны знать, инспектор, что он никому не открывает своих чудесных секретов.

– Должен знать? Откуда?

– Бог мой! – рассмеялась она недоверчиво. – Только не скажите, что вы не знакомы ни с одним из замечательных рассказов, которыми зачитывается весь Лондон!

– Именно так, миледи. Не знаком.

– Напрасно, инспектор. Рекомендую от души. Очень занимательное чтение. И так талантливо написано!

– Прошу прощения, но вместо занимательного чтения меня интересует, чем взаправду занимается этот человек.

– Ах так?! Ну так вы и получили ответ. По крайней мере, мистер Холмс вернул мне мой любимый камушек, тогда как полиция не сделала вообще ничего! Чем можете похвастать вы, инспектор? Какими успехами?

– Тем, что пытаюсь оградить вас от мошенников. У нас и правда пока нет доказательств, но поведение этих людей – вашего секретаря и господина Холмса…

– Признайтесь, инспектор, в вас сейчас говорит такая элементарная человеческая слабость, как… – Она вовремя одернула себя, и лицо ее исказил страх за возможно причиненную мне боль. Отзывчивая душа ее светлости готова была разделить ее со мною. – Простите меня, это было ужасно бестактно и несправедливо. Но вы не можете отрицать очевидных достижений мистера Холмса не только в моей истории. О них говорит весь Лондон. Ну как я могу остаться неблагодарной после всего, что он сделал для меня! Тем более что я уже пообещала выплатить эту награду.

– Я понимаю вас, миледи. Действительно, я не вправе высказываться насчет мистера Холмса. Его роль во всем этом пока еще не выяснена. Но уже сейчас мы располагаем достаточными основаниями, чтобы предостеречь вас насчет Кьюсека.

– Берти? – Графиня, как обычно, отреагировала смехом, но впервые он прозвучал несколько натянуто. – Дался же вам мой бедный секретарь!

– Я позволю себе напомнить, что идею вознаграждения подал вам не кто иной, как ваш «бедный секретарь». Возможно, он действительно полагает себя слишком бедным при таких несомненных способностях. И не просто подал – он вас уговорил, воспользовавшись вашим особенным уязвимым состоянием в тот момент. По сути, ввел вас в заблуждение. Всё его дальнейшее поведение прошло мимо вас, но не укрылось от нашего наблюдения. Оно подозрительно до такой степени, что только самая малость не позволила, что называется, поймать его за руку. Да, я вынужден признать, что мы не добыли улик. В силу этого мне остается только искренне пожелать вам как можно скорее вышвырнуть его вон и не подпускать к себе ближе, чем на пушечный выстрел. Поверьте, чем быстрее вы это сделаете, тем надежнее обезопасите себя от его махинаций. Всего вам наилучшего!

– Прощайте, инспектор. Я приму ваши слова к сведению.

Задумчивость ее лица оставляла надежду, что мне удалось посеять в ее душе такие нужные зерна сомнения.

Глава сороковая. Невнятный финал

Из дневника доктора Уотсона

30 декабря 1891 г.

На следующий день после разговора с Кьюсеком к нам неожиданно довольно рано заявился Лестрейд. В последние месяцы я с тревогой ожидал неизбежной стычки с ним где-нибудь на осмотре очередного места преступления. Но нас буквально затопил поток клиентов, не желавших даже и слышать про полицию и рассчитывающих только на наши силы. Поэтому мы работали по их делам, не пересекаясь со Скотленд-Ярдом, и Лестрейд совершенно потерял нас из виду. Всё это время красочные фантазии Дойла про нас с Холмсом продолжали выходить в каждом следующем номере «Стрэнда». Особенно вызывающе прошлась по некоторым героям с набережной Виктории «Тайна Боскомской долины». Для меня в ней оказалось тайной решительно всё, начиная с местоположения, так как Холмс ездил в Хирфордшир один. Позже он рассказывал, что посоветовал местной полиции всерьез заняться буфетчицей из Бристоля на том основании, что только ее старший Маккарти мог обозвать крысой. Но совершенно точно Холмс не пересекался там с Лестрейдом, угодившим в самый центр сюжета по неизъяснимой прихоти автора. Впервые, к моему ужасу, Дойл дал понять, что ему уже мало нашего прославления, и он с наслаждением маньяка взялся уничтожать нашего злейшего врага. Несомненные достоинства Холмса были подчеркнуты убийственным контрастом с карикатурной фигуркой на удивление покладистого инспектора, унизительно домогающегося хоть малейшего намека на подсказку. Наш главный визави из Скотленд-Ярда был показан таким жалким и ничтожным, то есть настолько натурально и узнаваемо – в точности таким, какой он есть, мелким бессильным зверьком, – что я пришел в трепет при одной только мысли о встрече с ним. Несомненно, он в ярости и жаждет поквитаться с нами, а вернее со мной, потому что ни у кого нет сомнений, что именно я не кто иной, как выдающийся биограф великого сыщика.

Пока я, ёжась, представлял себе, как закипает на медленном огне несчастный инспектор, крышку чайника сорвало, и Лестрейд, свистя паром через свой вздернутый носик, примчался к нам. Но вопреки моему ожиданию он прекрасно владел собой. Вместо ненависти я увидел в его глазах ироническую, как бы припрятанную усмешку.

Холмс поинтересовался, как продвигается дело с уже найденным алмазом, вложив в саму формулировку вопрос более насущный, а именно: нужно ли так уж продвигаться, если алмаз уже найден? На это Лестрейд ответил, что дело получилось не только важным, но и крайне любопытным благодаря открывшимся недавно обстоятельствам, и теперь его уже не свернуть при всем желании. Кто мог испытывать такое желание, он уточнять не стал, а только молча уставился на нас. Так и вышло, что поданный кофе был выпит почти что в тишине, прерываемой лишь редкими общими фразами, потому что мы как могли выказывали распирающее нас жгучее равнодушие к этим самым открывшимся обстоятельствам. Всю отпущенную нам многозначительную паузу инспектора мы старательно зевали, почесывались, лениво поглядывали в окно и перебрасывались малосодержательными репликами о погоде, вгоняющей в неодолимую сонливость, а единственный заданный Лестрейду вопрос моего друга, при первых словах которого с такой надеждой встрепенулся инспектор, касался, как выяснилось, особенностей цветения некоторых видов кактусов. Однако, хотя именно в этот момент в обращении Холмса с инспектором впервые зазвучало неподдельное уважение к его уму, опыту и широким познаниям в данной области, Лестрейд не выказал ни малейших признаков воодушевления столь лестным отношением и не поддержал обещающего стать захватывающим диалога.

В конце концов инспектор был вынужден первым открыть карты. Оказывается, наблюдение, установленное за Кьюсеком сразу после его допроса на набережной Виктории, выявило контакты секретаря с нами, а именно его последний визит в нашу квартиру. Было очевидно, что особенное рвение Лестрейда в раскрытии этого дела объяснялось вовсе не профессиональной настойчивостью ищейки, а личным отталкивающе мелким интересом. Завистливый инспектор не мог скрыть своего искреннего огорчения тем фактом, что, несмотря на подозрительный характер истории злоключений знаменитого карбункула, именно мой друг блестяще разрешил таинственную загадку, причем невероятно эффектным образом, на глазах восхищенных коллег Лестрейда из местного участка. Он заходил со всевозможных сторон, то расставляя нам ловушки вопросами издалека, то спрашивая прямо в лоб, с чем к нам пожаловал секретарь леди Моркар и почему Холмс наводил справки о нем и о Хорнере еще до исчезновения карбункула. Но все его попытки нащупать слабое место в нашей защите, равно как и гнусные намеки на двусмысленный характер нашего участия в деле, натыкались на спокойный отпор. Последним резервом, брошенным в сраженье, стал намек инспектора, что Кьюсек склоняется к тому, чтобы дать показания. Исчерпывающие, подчеркнул он. На что Холмс немедленно ответил, что можно только приветствовать эту замечательную новость, а заодно и продолжить разговор, когда склонения Кьюсека разрешатся чем-то определенным. Чувствовалась уверенность Холмса в том, что в нашем распоряжении есть по крайней мере время, которое нам выделил загнанный в угол проходимец.

В итоге, осознав, что наступление выдохлось, Лестрейд сменил тактику, а вместе с нею и направление. Отбросив безуспешные угрозы, он взялся торговаться. Оказывается, ему давно не дает покоя распустившийся писака Дойл. Кто бы сомневался! При этих словах я, готовясь защищаться до последнего, вжался в кресло и втянул голову в плечи, но вопреки моим опасениям, в отличие от Холмса и миссис Хадсон, инспектор внезапно выразил уверенность, что я к такому безответственному сочинительству не имею никакого отношения. Господи, какое счастье! Какое облегчение! Загоревшись признательностью, не уступающей горячему чувству любви, что расцветает в сердце закоренелого убийцы к добившемуся для него оправдания адвокату, я уже был готов горячо благодарить Лестрейда, но неожиданно он удивил нас с иной стороны. Он сказал, что готов простить нам потакание дерзостям Дойла, но при условии, что мы расскажем про наш с ним сговор и про то, где этого Дойла можно разыскать. Я задохнулся от неожиданности. Господи! Да я сам бы дорого дал, чтобы его найти и узнать, для чего всё это задумано! А Лестрейд, оказывается, записал нас в его сообщники.

Лучше всех держался Холмс, потому что думал, что всё знает, тогда как на самом деле знал меньше всех. Он смотрел на мое изумленное лицо и пинал меня под столом ногой, нахваливая, как натурально я, по его мнению, изображаю неведение. Для этого он специально, едва пришел инспектор, передвинул столик так, чтобы можно было незаметно делать мне знаки, как он выразился громким шепотом. Знаки оказались не только незаметными, но и очень болезненными. Я с мучением ждал, когда же инспектор уйдет, потому что Холмс, опасаясь моей секундной расслабленности, пинал меня даже тогда, когда Лестрейд просил миссис Хадсон приготовить ему еще кофе. Наша добрая хозяйка, похоже, тает от одного вида прочно сколоченной добропорядочности инспектора и в тот вечер была совсем не против задержать его подольше. Похоже, из всех нас она единственная осталась довольна визитом Лестрейда, потому что переговоры, затянувшись не на один час, так ни к чему и не привели. Положил конец бессмысленному препирательству промах Холмса. Вместо моего распухшего колена удар приняла на себя ножка стола, и перекосившуюся мину Холмса Лестрейд принял на свой счет, а точнее, как крайне скептическую реакцию на его заманчивое предложение. Заявив, что еще до нас доберется, он выскочил из гостиной, и мы услышали, как он принужденно вежливо прощается с нашей хозяйкой.

Эта победа не вызвала в нас торжества. Мы понимали, насколько преждевременным было бы праздновать успех в такой зыбкой ситуации. Всё может измениться в одночасье, если только Кьюсек не дождется от нас платы за молчание. Холмс сказал, что у него на сей счет есть оригинальная идея, но распространяться не стал, а только быстро собрался и ушел. Я же остался один на один с невеселыми мыслями.

Идея Холмса и впрямь оказалась очень даже оригинальной, особенно для меня, однако сейчас, по прошествии достаточного времени, можно с уверенностью сказать, что она ни в коей мере не сказалась на том, как неожиданно завершилось дело о голубом карбункуле.

Отпущенные нам дни истекли, но в назначенный срок мистер Кьюсек не объявился. Не пришел он и через неделю, и через месяц. Когда отсутствие новостей о секретаре ее светлости затянулось до такой степени, что вопрос можно было считать закрытым, я внес сюда этот заключительный абзац, воспользовавшись тем, что внизу страницы сохранилось свободное место.

Будет нечестным сказать, что мы ожидали его возвращения с особым нетерпением. Скорее вздохнули с невыразимым облегчением, хотя вместе с тем не могли не испытывать жгучего любопытства по поводу причин его исчезновения. И не мы одни. Особенную настойчивость в его розысках выказал всё тот же злополучный инспектор Лестрейд. Неутомимый еще более и уязвленный утратой своего ключевого козыря в игре против Холмса, он снова навязал нам свою компанию в нашей гостиной, но добился только общего у всех нас ощущения пресыщенности от своих участившихся визитов. Как выяснилось позже, не только встреча с нами, но и разговор с ее светлостью, которая то ли лишилась своего секретаря, то ли сама указала ему на дверь, не смогли ничем ему помочь. Оставалось только гадать, пустился ли мистер Кьюсек в бега или же с ним, как он и опасался, расправился его суровый компаньон, но в любом случае историю карбункула графини Моркар можно считать в определенном смысле незавершенной, так как оставшаяся невыясненной судьба главного персонажа лишила ее закономерного финала. Однако навязанные нам мистером Кьюсеком финансовые обязательства вкупе с подтвердившимся прискорбным фактом отмены вознаграждения послужили причиной возникновения отдельной истории, речь о которой пойдет ниже.

Глава сорок первая, в которой непримиримые стороны приобретают бесценный опыт сотрудничества

Из дневника доктора Уотсона

20 февраля 1892 г.

Удивительно, но судьба очень скоро снова свела нас с Лестрейдом. Случилось так, что мой друг Холмс ушел по делу и исчез. Он не появлялся четыре дня, и я так серьезно переживал, что наконец не выдержал. Не зная, к кому обратиться, я вспомнил об инспекторе Бродстрите из округа «Б». Недавно он уже не отказался помочь Холмсу, разузнав по нашей просьбе всю нужную информацию о Джоне Хорнере и еще одном человеке, чье имя я даже не хочу больше упоминать. Но Бродстрит отбыл из Лондона по служебным делам, поэтому, несмотря на вконец испортившиеся отношения с Лестрейдом, я скрепя сердце пошел к нему на поклон. Надо признать, ему удалось быстро подавить охватившее его злорадство, и он, бурча, что этим должен заниматься «ваш Дойл», взялся за дело с присущим ему рвением. Но даже активные, умело организованные поиски по всему Лондону несколько дней не давали никаких результатов.

Наконец в восточной части Сити, чуть ниже по течению от Лондонского моста, при осмотре одного притона, где располагалась курильня опия, были обнаружены некоторые вещи Холмса: плащ, костюм и своеобразное, всем известное кепи с подпаленным в результате не совсем удачных химических опытов козырьком. Красноречивость улик вызвала у нас тяжелое предчувствие непоправимой беды. Тут и Лестрейд заметно посуровел и жестко взялся за ласкара, хозяина притона, но тот упорно отнекивался и утверждал, что ему ничего неизвестно. Тщательный обыск притона и прилегающих окрестностей не привел ни к чему. Свидетелей, кроме нищего оборванца, побирающегося неподалеку на Треднидл-стрит и снимающего у ласкара комнату для ночлега, найти не удалось. В притоне мы застали нескольких одурманенных зельем курильщиков. То были клиенты заведения, пожелавшие сохранить инкогнито. В своем невменяемом состоянии они просто не могли дать хоть какие-нибудь внятные показания. Нищий же нечленораздельно мычал и икал – он оказался то ли немым, то ли сумасшедшим. Его имя – Хью Бун – мы узнали от хозяина. От оборванца страшно разило нечистотами трущоб и собственным многолетним опытом нечистоплотности, лицо его было изуродовано безобразным шрамом. Решено было ни нищего, ни ласкара пока не задерживать, но установить наблюдение за притоном и всеми, кто был как-то с ним связан. Оборванец всё время обретался поблизости, а на ночь уходил в свою комнату на втором этаже притона. По-видимому, он делился частью своего заработка с хозяином за предоставленное убежище.

С тяжелым сердцем возвращался я поздними вечерами на Бейкер-стрит после розысков Холмса. Миссис Хадсон тоже страшно переживала и всякий раз, когда я появлялся, с надеждой ждала от меня добрых вестей. Но мне нечем было ее утешить.

И вдруг однажды она извлекла из почтового ящика адресованное мне послание. Это было даже не письмо, а небольшая записка, написанная на грязной бумаге, но главное – я узнал почерк Холмса. «Ватсон! – писал мой исчезнувший друг. – Очень прошу вас, достаньте мне обувь и кое-что из верхней одежды: брюки, пиджак, можно и кепи, на ваше усмотрение, но лучше без бубенчиков, и чтобы с козырьком обязательно, – и будьте со всем этим сегодня в полночь на перекрестке Аппер-Суондам-лейн и Фресноу-стрит. Положите вещи возле фонаря, что освещает перекресток, и немедленно удалитесь. Полиции ни в коем случае не сообщайте ни слова, это обязательно!»

Меня охватила радость: Холмс жив! Но что за странное содержание записки? Почерк, несомненно, принадлежал ему. Но район вызывал серьезное беспокойство. На Аппер-Суондам-лейн располагался «Золотой самородок» – тот самый зловещий притон. Было похоже, что Холмса раздетым удерживали в заточении какие-то негодяи, на след которых он вышел. Единственное, что ему было позволено, это связаться со мной насчет вещей. Но что я смогу один? Я решил, что, раз уж доверился Лестрейду, честнее, да и надежнее с моей стороны будет разрешить оставшиеся тревожные неясности с его помощью, и вопреки просьбе Холмса, которого, вероятно, принудили к ней угрозами, показал записку инспектору. Он тоже был немало озадачен. Мы решили, что я явлюсь для передачи вещей под незаметным присмотром полиции.

В указанное время я зашел в переулок и положил узел с вещами возле фонаря. Соблюдая инструкции Лестрейда, я тотчас отошел и завернул за угол дома по Фресноу-стрит. Через некоторое время знакомые миазмы, сгустившие воздух до невыносимого желания навсегда отучиться дышать, натолкнули меня на малоприятную догадку, которая тут же подтвердилась: к фонарю приблизилась почесывающаяся фигура. Действительно, то был безобразный нищий, вызвавший столько дружной неприязни у всех нас своим видом, содержанием и несомненной причастностью к этой темной и страшной истории. Громко сопя носом и озираясь по-воровски, он склонился над узлом и принялся его развязывать. Я обратил внимание, что Лестрейд не может решить, что делать, и прекрасно понимал причину его замешательства. Не было ясно, явился ли нищий за вещами по поручению или просто, случайно подглядев за мною, теперь с любопытством изучал нежданную добычу. Хватать его сейчас было бы неразумно, мы могли спугнуть гораздо более серьезных людей.

Нищий тем временем взялся извлекать вещи и прикладывать к себе, видимо примеряя. Послышалось какое-то презрительное хмыканье, затем ворчание. Я расслышал даже отдельные слова: «Ну и барахлишко! Да разве это кепи?! Ни в жизнь такое не надену! Ну и вкус!» Меня охватил гнев. «Да кто ты такой, презренный замарашка, чтобы сметь судить о моем вкусе?! – возмутился я тихонечко про себя. – Эти вещи вообще не тебе предназначены, а ты роешься в них своими вонючими лапами». Когда же я услышал фразу про «балду Ватсона», мой гнев сменился изумлением и даже ужасом. Как осведомлены эти люди! Они знают даже про меня! Знают даже то, что Холмс иногда, очень редко, называл меня не просто Ватсоном, но еще и этим словом. Значит, этот нищий с ними заодно. В этот момент я порадовался за свою сообразительность и осторожность, хваля себя за то, что привлек полицию к столь опасному делу.

Лестрейд тоже услышал последние слова нищего, но отреагировал на них иначе. Никому ничего не говоря, он спокойно вышел из укрытия и прямиком направился к нищему. Тот, увлеченный, не замечал его, пока Лестрейд не подступил вплотную и не обратился к нему, похлопав по плечу и зажимая другой рукой нос:

– Позвольте поинтересоваться, Холмс, что вы тут делаете?

От такой глупейшей выходки инспектора мои глаза застлало слезами, брызнувшими градом из-за сильного кашля, вызванного тем, что мой рот наполнился хлопьями январского снега по той простой причине, что он распахнулся от изумления после дурацкого обращения Лестрейда к нищему. Что за вздор?! Причем здесь Холмс?! Похоже, у инспектора помутился рассудок и ему уже везде мерещился мой друг. Бродяга, который приучил нас к тому, что всё время подволакивал ногу, зачастую теряя с нее башмак, и тем усыпил нашу бдительность, вдруг дал стрекача, да так прытко, что все мы растерялись. Лестрейд не успел предупредить о своем маневре собственных людей, поэтому они, как и я, разинув рты, беспомощно наблюдали, как фигура в лохмотьях и наспех натянутом кепи из моего узла исчезала во тьме.

Взбешенный Лестрейд попытался организовать погоню, но время было упущено. Сколько мы ни прочесывали район, бродяга словно сквозь землю провалился. Я не мог взять в толк, зачем Лестрейд устроил охоту на этого оборванца. Ведь мы ищем Холмса. А теперь, после такого шума, как продолжать его розыски? Мы наверняка спугнули тех, кто должен был на нас выйти.

Удрученный бестолковой суетливостью посредственного полицейского, в который уже раз всё испортившей, и утратив последние надежды, я собрал разбросанные возле фонаря вещи и вернулся домой. К своему изумлению, возле дверей нашей квартиры я столкнулся с Лестрейдом. Вид у него был крайне раздраженный, никакого сочувствия к печальной судьбе моего друга, вызывавшей столько тревоги у меня, этот черствый человек не испытывал. Мы прошли внутрь. В дверях нас встретила миссис Хадсон, счастливая и возбужденная, какой я ее никогда не видел. Она заявила нам, что мистер Холмс нашелся, причем сам, причем только что. Мою радость от такого неожиданного сюрприза невозможно было описать. Исполненный счастья и будучи не в силах сдержать себя, я обнял миссис Хадсон, а затем попытался сделать то же самое с инспектором. Но Лестрейд отстранился, бросив сухо:

– Помилуйте, доктор, неужели вы в этом сомневались? Ясное дело, мистер Холмс, как изволила выразиться ваша хозяйка, «нашелся», словно утерянный саквояж или забытый в театре зонтик. Зачем же, по-вашему, я здесь? Ну-с, пройдемте, посмотрим на это чудесное пришествие.

Его как будто совсем не обрадовало такое известие. Непостижимое бездушие. Мы вошли в нашу комнату, и я бросился горячо поздравлять Холмса. Он стоял абсолютно нагой, прикрываясь портсигаром, несколько смущенный нашей радостью, а может, и тем обстоятельством, что миссис Хадсон на радостях тоже вошла с нами в комнату и восторженно смотрела на него. Вокруг валялись какие-то вонючие тряпки. Я догадался, что Холмс, очевидно, вновь использовал свой трюк с переодеванием для слежки за очередным опасным преступником, но где, в каком районе Лондона он действовал всё это время, оставалось для меня тайной.

Только Лестрейд стоял с кислой физиономией, наверняка раздавленный очевидным фактом собственной незначительности на фоне нашего Холмса, который даже в одном носке сохранял свойственное ему величие. Пока инспектор как мальчик бегал в безуспешных розысках Холмса, мой друг вернулся с очередного серьезного дела, наверняка с блестящими результатами. Лестрейд, конечно, попытался добиться ответа от Холмса, где это он пропадал последние дни. Но Холмс резонно заметил, что подробностями своей работы с полицией он делиться не намерен. Осознавая, что он в который уже раз упустил свое и что крыть ему нечем, Лестрейд, уходя, всё же не удержался от резкостей в своем стиле.

– Холмс, – довольно вызывающим тоном начал инспектор свою речь, – вы, конечно, никогда не признаетесь, что тем грязным оборванцем были вы. Я от вас не этого добиваюсь, хотя, честное слово, ничего не имел бы против, если б вы именно таким образом зарабатывали себе на хлеб вместо детской игры в сыщиков. Я даже в чем-то согласен принять и извинить вашу нелепую историю с переодеванием. В конце концов, вы куда-то там внедрялись или тешились чем-то подобным. Какими бы нелепыми и смешными мне со стороны ни виделись ваши ужимки, я должен признать, что у вас, как у всякого свободного британца, есть право на некоторые чудачества. Кто-то содержит любовницу, другой целуется со сворой собственных гончих, вы вот развлекаетесь по-своему. Пусть так. Но, черт возьми, почему ваш остолоп доктор никогда не в курсе ваших похождений?! Почему человек, которому полагается вроде бы знать о вас более других, прибегает к нам с воплями, что нужно немедленно вас выручать из беды – неведомо какой, как обычно?! Почему, даже когда мы практически уже вас обнаружили, вы по-прежнему изображали из себя оборванца, хотя прекрасно видели, какое беспокойство причинили своему, так сказать, домашнему питомцу и сколько хлопот доставили нам?! Неужели вам не жаль и без того разболтанных нервов слабоголового компаньона?! Коли так, отныне я умываю руки. Предупреждаю, в какую бы переделку вам в будущем ни пришлось попасть, я с места не сдвинусь, чтобы вам помочь!

С такими словами этот возмутительно невежливый человек наконец покинул нас, не забыв вызывающе громко хлопнуть дверью. Но я был так рад неожиданному спасению Холмса и так охвачен предвкушением его захватывающего рассказа о тайне его исчезновения, что охотно простил этого некультурного и недалекого человека.

– Ватсон! – начал рассказывать Холмс, едва мы остались одни. – Нет смысла напоминать вам, в какой незавидной ситуации мы оказались, когда нас взялся шантажировать Кьюсек, а его беспечная хозяйка малодушно забрала свое обещание назад, поддавшись уговорам интригана Лестрейда. Я добился славы великого сыщика, вы – широкой известности плодовитого литератора, но со средствами у нас по-прежнему туго, потому что первый из нас не может поспеть всюду в одиночку, а второй по-прежнему безропотно соглашается на те крохи, что перепадают ему за его творчество от скупердяев из «Стрэнда».

Как-то во время очередной своей вылазки в одно из злачных мест я понаблюдал за нищими, выпрашивающими милостыню, и сделал поразительный вывод. Самый роскошный барыш, далеко превосходящий заработки честно трудящихся в поте лица банковских клерков, стекался под ноги самых непривлекательных – да что там, откровенно мерзких! – попрошаек. Отталкивающий вид странным образом притягивал деньги. Уродство, оскорбляющее эстетизм, присущий в той или иной мере всякому проходящему мимо, в то же время успешно способствовало опустошению его карманов. И я, поразмыслив, решился пойти по стопам наиболее удачливых из них. Для этого, как вы понимаете, мне следовало превзойти их в главном оружии: придать себе такой облик, чтобы на моем фоне они сделались Дорианами Уайльда, Адонисами, чья исполненная счастья красота вызывала бы у прохожих только зависть и возмущение несоответствием избранного ими занятия их удачливой судьбе. Так я и поступил. И сделался Хью Буном – самым безобразным в истории этого города нищим, чей рассекающий надвое смуглую физиономию шрам стал легендой за считаные дни. Монеты разного достоинства потекли рекой, и ее устьем была моя затертая котомка.

И вот, когда требуемая сумма была почти собрана, на свою беду я обратил внимание, что в подвале притона, где я снимал комнату, дабы иметь возможность переоблачаться, расположена курильня опия. Я вспомнил, как в своих рассказах вы колорита ради наделили меня склонностью прибегать к помощи некоторых стимуляторов небезобидного свойства, так сказать, чтобы подстегивать работу мозга. Я решил, что должен соответствовать своему образу во всем. Тем более что любопытство подталкивало получить неведомый доселе опыт, соблазняя надеждой, что наркотик и впрямь откроет новые интеллектуальные ресурсы. К вечеру я рассчитывал вернуться, так что в моем распоряжении был почти целый день. Но случилась неприятность. В притоне были еще люди, все в соответствующем состоянии. Когда я уже находился далеко от той точки, в которой окружающее воспринимается более-менее здраво, вокруг меня завязалась скверная история. Меня обвинили в краже денег. Сейчас я осознаю, что это была подлая провокация бесчестных людей. И хотя я эти деньги действительно стащил из кармана брошенного на спинку стула пальто, тот факт, что меня удивительно быстро вычислили, говорил о том, что эта гнусность была подстроена. Вы сами знаете, Ватсон, как трудно меня смутить. Но они насели на меня, одурманенного и апатичного. Ласкар, хозяин притона, подозреваю, был с ними заодно, во всяком случае он встал на их сторону. Меня обязали вернуть деньги и сверх того внести еще в качестве компенсации.

Так я остался без добытых подаяний. Пришлось всё начать сначала. Договорившись с хозяином притона, что комната пока останется за мной, я снова облачился в рванье и, разукрасив свое лицо мерзкими шрамами и струпьями, отправился собирать милостыню в подворотне поблизости. К концу дня у меня вновь собралась приличная сумма, хотя я ровным счетом ничего не делал. Лишь сидел, вяло прислонившись к стене, пока остатки дурмана выходили из меня. В итоге я довольно быстро рассчитался со своими вымогателями. У меня еще даже оставалась некоторая сумма, и, представляете себе, Ватсон, я не удержался от соблазна и остался в притоне, приняв еще дозу опия. Легкие деньги и близость зелья сыграли со мной дурную шутку. Всякий раз я откладывал свое возвращение, уверяя себя, что уж сегодня в последний раз. Свое сидение на мостовой в отталкивающем маскараде я даже пытался обосновать себе мнимой деятельностью. Якобы я наблюдаю за криминальными тонкостями жизни этого злачного района и набираюсь ценного для себя опыта. Мой мозг, плавающий, словно медуза, в радужных волнах скопившегося во мне наркотика, готов был сочинить любую глупость и увлечься ею, лишь бы ничего не менять и пребывать в этой сладостной бездумной расслабленности бесконечно.

Так продолжалось, пока в притон не нагрянула полиция. Я, вялый и неготовый к такому повороту событий, совершенно растерялся и не знал, что делать. Полиция обнаружила мои вещи в комнате, которую я снимал. К счастью, ласкар, заинтересованный в сохранении тайны, уперся и меня не выдавал. Больше всего я боялся, что меня заключат в участок, отмоют там – и весь мой маскарад расползется, как промокательная бумага. Но хитрый Лестрейд счел лучшим не забирать меня, а установить наблюдение с расчетом, что я как-то себя выдам. Удалиться из этого района, не вызывая подозрений, не было никакой возможности. Мне бы сели на хвост и довели до самой Бейкер-стрит. Единственный шанс оставался, если б вам, Ватсон, удалось передать мне одежду. Тогда бы я, забравшись в укромное местечко, переоблачился, и безобразный нищий исчез бы навсегда, а вместо него перед глазами незадачливых полицейских предстал бы известный вам своей элегантностью джентльмен. Он, то есть я (если вдруг у вас возникли затруднения) непринужденно поинтересовался бы у них, чем они тут заняты.

Дальше вы всё знаете. Помимо того что вы принесли какие-то странные, давно вышедшие из моды вещи, в которых мне невозможно было бы не только принять элегантный вид, но и непринужденно задавать вопросы нашим недоброжелателям, вы еще по доброте своей и наивности привлекли Лестрейда. Эх, милый Ватсон, если б не моя прыть, сидеть бы мне сейчас на набережной Виктории и давать пренеприятнейшие объяснения. Я думаю, сегодня Лестрейд был как никогда близок к тому, чтобы упрятать меня на пару месяцев за решетку в воспитательных целях. Мы у него как кость в горле, так что забудьте еще когда-либо обращаться к этому человеку.

…Так закончилась наша история, а через неделю появился дойловский «Человек с рассеченной губой». Он по уже сложившейся традиции представлял собой причудливую смесь правды и небылиц. Как помнят читатели, Холмс в нем раскрыл тайну исчезновения Невилла Сент-Клера в том же притоне, в котором побывал сам, и ровно при тех же обстоятельствах. Меня уже не смущало значительное расхождение сюжета с реальными событиями. Тот факт, что Дойл приписывал Холмсу, а не Лестрейду заслуги в расследовании, я считал справедливым и обоснованным. Находчивость, с которой Холмс вышел с честью из сложнейшей ситуации, вырвавшись из плотного кольца полицейских в восточном Сити, убеждала меня, что если б действительно в тех мрачных местах ему пришлось вызволять какого-нибудь беднягу из беды, то он сделал бы это с блеском, к моему очередному искреннему восторгу. Но тайна, связанная с личностью Дойла и его заинтересованностью нашими делами, оставалась неразгаданной. Он оказался прекрасно осведомлен о том, каковой на самом деле являлась описанная им история. И, чтобы дать понять нам это, самим названием сделал недвусмысленный намек. Словосочетание «рассеченная губа» прямо указывало на заячью губу Холмса. Этот дефект развился у моего друга из-за частого поедания заячьей капусты, в которой, как объяснил мне Холмс, содержится большое количество какого-то минерала, усиливающего способности к быстрому бегу, что очень важно для успешного сыщика не только при преследовании преступника, но и в случаях, подобных нынешнему, когда требовалось избежать навязчивого внимания полиции. Дойл тем самым говорил, что знает, кто скрывался под лохмотьями на Аппер-Суондам-лейн. Холмс, всё еще считавший меня Дойлом, немного даже обиделся, упрекнув в том, что указывать на его чуть ли не единственный физический недостаток было вовсе не обязательно.

И только поутихли наши споры вокруг этого сюжета и мне наконец удалось успокоить своего друга, как следующий «мой» рассказ сразил всех нас наповал. «Голубой карбункул» получился еще блистательнее своего предшественника, и даже Холмс на сей раз не нашел, к чему придраться. Он похвалил меня за то, что мне хватило осмотрительности и такта не только не указывать, куда на самом деле я поместил карбункул, но и полностью исключить из повествования сцену в загоне, разъяснив мне, что читатели не то что не сумели бы оценить моей находчивости, а скорее не решились бы проследовать за нею своим воображением. Единственное место во всем повествовании омрачило его чело. Читая про награду в тысячу фунтов, обещанную «придуманной» графиней, Холмс заметил, что я мог бы хоть в двух словах намекнуть читателю о ее вероломстве.

Мне же оставалось только гадать, не намерен ли тот, кто собственноручно вознес нас на олимп всеобщего признания и кого Лестрейд упорно считал нашим сообщником, впоследствии прибегнуть к шантажу, угрожая открыть всему Лондону правду тогда, когда нам уже станет немыслимо отказаться от сладких плодов славы.

Глава сорок вторая. Национальное достояние

Из дневника доктора Уотсона

28 мая 1892 г.

Больше трех месяцев не заглядывал я в свой дневник. Не то чтобы ничего не происходило за это время, напротив, то были весьма насыщенные денечки, и надеюсь, у меня еще дойдут до них руки. Но сейчас мои мысли заняты другим. Недавно появилась в печати «Берилловая диадема», и должен сказать, я шокирован тем, в каком виде преподнесен читателям мистер Бэрнвелл.

То, что богатство воображения автора в немалой степени проистекает из свободы от оков сдержанности, такта, приличий и прочих, по его мнению, условностей, для меня давно уже не является откровением. Однако с примером столь явной, даже нарочитой предвзятости я сталкиваюсь впервые. Гадая о причинах такого странного отношения к одному из героев нашей недавней истории, я сумел найти для себя единственное подходящее объяснение. По всей видимости, талант Дойла, как и наш поначалу, использовал в своих интересах не кто иной, как мистер Холдер, чья деятельная натура просто не смогла смириться с разочарованием, вызванным неуступчивостью мистера Бэрнвелла. Разумеется, я осознаю всю фантастичность такого предположения, ведь для контактов с писателем мистеру Холдеру пришлось бы сначала установить его личность, то есть решить задачу, непосильную даже для одержимого мечтой о такой встрече Лестрейда. Опять же, если действительно имел место заказ, не очень понятно, зачем волеизъявитель представил заказчика, по крайней мере его первое появление, так эксцентрично. Даже если в этом донельзя странном эпизоде выразилось намерение обострить сочувствие читателя к несчастному мистеру Холдеру, должен заметить, что автор добился почти противоположного эффекта. А всё по причине непонимания человеческой натуры. В этом наш мастер сюжетов, видно, не мастак. Если бы мы и в самом деле заметили в окно, что к нашему дому приближается мятущийся человек, гримасничающий, подскакивающий, размахивающий руками и подмигивающий самому себе, первым делом мы бы своевременно и твердо предупредили миссис Хадсон ни в коем случае не открывать дверь, даже если он оторвет звонок. Если бы мы с этим не поспели или если бы туговатая на слух миссис Хадсон не расслышала нас сквозь истошное треньканье обрываемого звонка, то есть если в конечном итоге сей господин все-таки ворвался бы к нам и принялся бы колотиться головой об стену, думаю, несмотря на все прелести февраля, мы с Холмсом, не сговариваясь, в срочном порядке и довольно организованно покинули бы дом и уже на улице прибегли бы к помощи ближайшего полисмена. Не исключено, что и миссис Хадсон составила бы нам компанию. Все эти неуместные, на мой взгляд, странности в рассказе и, самое главное, осознание того, что, даже несмотря на все наши усилия уравнять притязания обоих джентльменов, мистер Бэрнвелл всё же имел полное право остаться при своем мнении и потому не заслуживает отведенной ему роли, вынуждает меня представить здесь эту историю в подлинном свете. Пусть это будет моим своеобразным ответом Дойлу.

Итак, хоть я и в самом деле наблюдал в то февральское утро приближение мистера Холдера через окно и ничего особенного в том, как он передвигался по улице, не отметил, всё же вчера, после прочтения рассказа, я, не слишком полагаясь на память, на всякий случай переспросил Холмса, не заметил ли он еще тогда, в то злополучное утро, чтобы мистер Холдер бился головой об одну из наших стен, вероятнее всего в гостиной. Бился незаметно для меня или так невыразительно, что это не врезалось мне в память, потому что я совершенно точно такого не припомню. Холмс выказал такое же сомнение по этому поводу. Он не рискнул дать голову на отсечение и всё же высказался весьма критически насчет того, чтобы мистер Холдер мог позволить себе подобные излишества, да еще в гостях у нас. Осмотрев напоследок стены и даже мебель на предмет возможных следов, я пришел к окончательному заключению. Мистер Холдер вел себя совершенно пристойно, до самого последнего момента держал себя в руках, его отношение к чужому имуществу было безукоризненным. Может быть, потом уже, где-то в другом месте, когда мы утратили с ним связь… Всё может быть, но, повторяю, при нас он держался в рамках, хотя, безусловно, выглядел сильно расстроенным.

Тот крайне важный факт, что мистер Холдер только и успел представиться мистером Холдером, а больше о себе ничего не рассказал, объясняется просто. Предмет, который он держал в руках, приковал к себе наши взгляды настолько, что даже огорчение посетителя поначалу мы восприняли как его сугубо личное дело. По-настоящему оно нас заинтересовало лишь тогда, когда между ним и предметом обнаружилась прямая связь.

Заметив такое любопытство, мистер Холдер с превеликой осторожностью положил предмет на столик, разделявший нас.

– Это и есть моя проблема, мистер Холмс, – печально вздохнул он. – Перед вами…

– Берилловая диадема! – вскричал я. – Мне ли не знать!

– О, как вы сказали! – Мистер Холдер уставился на меня с невольным уважением, я бы сказал даже восхищенно, но вместе с тем и с каким-то недоумением. Видимо, он никак не ожидал встретить здесь культурно развитых людей, разбирающихся в истории и искусстве. К великому сожалению, благодаря рассказам Дойла у читателей сложилось стойкое убеждение, что в этой квартире проживают узкие специалисты криминалистики, сухие и бесстрастные, чуждые всему прекрасному. Иными словами, такие, как Холмс. Конечно, за миссис Хадсон я не поручусь, но если ее отбросить, то есть не принимать в расчет, то таких, как Холмс, здесь у нас не больше половины. Потому что я совсем другой. Да, я бесконечно уступаю ему во всем, что относится к сыщицкому ремеслу, но в остальном, что касается обычной жизни, я развит куда более гармонично и разносторонне. Особенно, как я уже сказал, в искусстве. И еще, как, впрочем, я уже тоже отметил, в истории. Предметы старины, особенно исполненные с редкостным умением и вкусом, вызывают во мне подобие музыки: то вздрагивают и вибрируют чувствительные струны моей отзывчивой души. Вот и сейчас при одном только виде знаменитой средневековой реликвии я не сумел сдержаться.

Должен сказать, что узнать берилловую диадему мне помог ее особый вид, а точнее форма, отличающая ее от всех других диадем, известных историкам, а также прочих дорогостоящих головных уборов. При том, что диадема официально признана национальным достоянием и хранится в Британском музее, ее форма не позволила бы водрузить ее ни на одну голову, или, наоборот, эта же форма позволила бы натянуть диадему сразу на две головы, только очень маленькие. Но почему великие мастера прошлого предпочли придать своему произведению именно форму восьмерки, я, как ни напрягал память, всё же вспомнить не мог. Возможно, рассуждал я, сначала европейские умельцы сделали диадему, а затем арабы по какой-то одной им ведомой арабской логике придумали скопировать ее геометрию для своей алгебраической цифры. И всё же даже такое смелое предположение не устраивало меня полностью. Загадка причудливой формы терзала любопытство, однако, впечатлив гостя осведомленностью, я теперь уже стеснялся выказать ее неполноту. И всё же даже в урезанном виде она произвела на мистера Холдера сильнейшее впечатление.

– Вижу, сэр, для вас Хипслип-роуд не пустой звук, – заметил он с явным одобрением.

– Еще бы! – с гордостью отозвался я, уловив его намек в адрес Британского музея, расположенного как раз на этой улице. – Стараюсь всё свое свободное время проводить там.

– В таком случае, коль вы всё знаете, нет смысла рассказывать вам ее историю. – Не то чтобы он повеселел, но некоторое облегчение передалось его лицу и позе. – Да, да! Стервец Дики, кто ж еще! Одним словом, вы понимаете.

Он махнул рукой, но сквозь грусть в его глазах просвечивал восторг, с каким принимают встречу с собратом. Мое восклицание позволило случиться невероятно редкому и ценному явлению – единению родственных сердец, и оно, это единение, на секунду отогрело одно из них, продрогшее, как я догадывался, не только от февральской стужи.

Но и его слова оказались не менее волшебными, поскольку не только польстили мне, но и явились той самой подсказкой, которую я так ждал и после которой всё окончательно встало на свои места. Потому что, хоть я и знаком достаточно глубоко с нашим великим прошлым, кое-какие нюансы уже стали забываться. Все-таки историю берилловой диадемы я постигал достаточно давно. Но после этих слов меня озарило. Стервец Дики! Ну конечно же! Дик-горбун! Потому и стервец, что во всей Англии не найдется никого, кто хоть одним добрым словом отозвался бы об этом человеке. И потому у диадемы такой причудливый вид, что главным примечательным качеством этого чудовища, дьявола во плоти, была отчаянная безумная храбрость и такая же жажда власти и славы.

Обуреваемый мечтой о победе над ненавистным Тюдором, то есть из личных эгоистических интересов наплевав на сохранность национального достояния, Ричард прямо в диадеме, тогда еще имеющей, естественно, вполне парадный вид, врубился в самый центр босвортского поля, заполненного в том месте особенно плотно Генрихом и его свитой (речь идет о сражении при Босворте между армиями короля Ричарда III и претендента на престол Генриха Тюдора в 1485 году. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»). Люди Тюдора тоже не позаботились сберечь диадему для потомков: большинство ударов, как назло, обрушилось именно на голову несчастного авантюриста. Ричард, изрубленный до неузнаваемости, со сплющенной во всех плоскостях головой, и был опознан-то благодаря лишь чудом удержавшейся на его голове изувеченной диадеме. Все тридцать девять бериллов оказались бессильны защитить своего господина. Можно было представить себе, во что превратился череп бедняги, если даже стягивающий его обод диадемы перекрутился восьмеркой. Можно было, но не хотелось.

Тем временем нервно ерзающий Холмс украдкой поглядывал на меня. Сколько бы он ни хорохорился, что ему всё равно, что там у Коперника закручено – Земля вокруг Луны или Луна вокруг Солнца, – и что до всех этих астрономий, географий и прочих бесполезных в его деле наук ему интереса нет, а всё ж таки я уже не раз подмечал, что эта его некоторая недоразвитость сильно уязвляет его самолюбие и потому он не любит выказывать ее при посторонних. Вот и сейчас он кивал нам с мистером Холдером, что, мол, уж ему-то можно не объяснять, он тем более всё знает и даже еще больше, раз уж даже его помощник в курсе, но вместе с тем я видел, что ему уже хочется разбавить это однообразие какими-нибудь словами, чтобы наш гость не принялся ломать голову, кто же из беседующих с ним есть Шерлок Холмс. Но я был спокоен за него. Конечно, он может не переживать. Я не подведу и в нужное время уступлю дорогу, пропущу его вперед, потому что я не тщеславен, хотя мог бы устроить договоренность с мистером Холдером за считаные минуты: так быстро мы, два культурных человека, знатоки истории, нашли с ним общий язык, буквально с полуслова. Что и говорить, чертовски здорово, хоть и непривычно играть первую скрипку в нашем с Холмсом дуэте уже в дебюте предстоящего концерта. Да еще какого! Первый знак я уже ему подал, разумеется украдкой от мистера Холдера, – самый важный сигнал: дело разворачивается, каких и близко не было. Национальное достояние – это вам не шутки.

– А теперь, если позволите, к моим затруднениям, – заговорил наконец по существу мистер Холдер. – Поскольку в общих чертах вам всё известно, нет смысла рассказывать о том, кто такой Джордж Бэрнвелл. И всё же я добавлю от себя, потому что узнал его за эту неделю лучше, чем кто бы то ни было. Помимо того, что вы о нем знаете, этот заезжий богач, доложу я вам, еще и упрямец, каких поискать. Беда в том, что чертов янки мнит себя экспертом в таких делах, хотя мое мнение, джентльмены, уж извините, таково, что ни черта он в этом не смыслит. Мы пришли к соглашению еще месяц назад, а теперь его, видите ли, смущает недостаточная сохранность предмета его интереса. Утрата качества продукта. Каково, а!

Я невольно рассмеялся. Конечно, мистер Холдер выражался довольно грубовато для представителя Британского музея. Насколько мне известно, у них там такие крепкие словечки не в ходу, во всяком случае во время выставок уж точно. Но я охотно простил ему несдержанность, так как понимал его досаду как никто другой. Требовать от диадемы соответствия принятым стандартам качества, «товарного вида» мог только еще более невежественный, чем Холмс (да простит он меня), человек, то есть стопроцентный американец (да простят меня американцы). Это всё равно что заказать отмену всего предшествующего хода истории, включая злополучное сражение. Ведь истинная ценность диадемы, как и ее слава, заключена как раз в таком ее искалеченном виде, нереспектабельном с точки зрения заокеанского толстосума. Толстокожему янки при всех его деньжищах не уловить яростного духа битвы, не прочувствовать, каково это – дубасить тяжеленными и острыми металлическими предметами прямиком по дорогущей вещи, утыканной драгоценными камнями, по собственному национальному достоянию только ради того, чтобы выбить дурь из ненавистной головы, додумавшейся напялить диадему в такую толкотню. Ему невдомек, что он имеет дело не со штамповкой, какие выползают там у них с конвейеров на фабриках, а с величайшей реликвией, на которую наложило свою беспощадную печать наше суровое английское Средневековье. Право, мне иногда кажется, что американцы как дети. Как американские дети, потому что наши детишки не способны пренебрегать нашей славной историей, нашими традициями в конце концов, отворачиваться от них, плевать и переступать, – а там, за океаном… ну, какие могут быть традиции в Новом Свете!

– Вот вы улыбаетесь, но мне-то не до смеха! – отозвался с обидой на мою усмешку мистер Холдер. – Из-за такой глупости сделка под угрозой. Деньги, сами понимаете, нешуточные. Я понимаю, мистер Холмс, что это дело не по вашей части. Здесь нет никакого преступления, как вы любите, хотя, с другой стороны, если уж начистоту, такое поведение со стороны мистера Бэрнвелла я бы назвал грабежом. Вы не поверите, он требует снизить цену впятеро!

При этих словах я помрачнел. Деньги – вот корень всех бед. В том числе и того, что величайшая берилловая диадема, наше национальное достояние, уплывает в частные, да еще и изрядно удаленные от нас руки. Неужели у короны так плохо со средствами, что Британскому музею поручено распродавать всяким иностранцам за бесценок такие сокровища? Да, за бесценок, потому что, сколько ни заплати за диадему, всё равно будет ничтожно мало. А тут еще и прижимистый делец со своими заокеанскими приемчиками готов ободрать империю как липку – подавай ему, видите ли, скидку!

– Чего же вы от меня хотите? – впервые с невиданным доселе запозданием вступил в диалог Холмс.

– Вы славитесь умением решать любые самые тонкие дела, мистер Холмс. Дипломатия вам тоже по плечу, не скромничайте. Позвольте мистеру Бэрнвеллу посетить вас, допустим, сегодня вечером. Он уже предупрежден. Хоть он и упрям как осел, к вашему слову он согласен прислушаться. А больше я уж и не знаю, к кому обратиться.

– Вы обратились туда, куда следовало, – немедленно отозвался Холмс, одновременно зыркнув в мою сторону вопросительным взглядом.

Я к тому времени уже частично справился со своим огорчением. Всё равно насчет продажи всё решено окончательно, так что выказывать свое отношение к таким крупным, даже политическим вопросам не только бессмысленно, но и крайне неразумно. Так можно легко лишиться возможности получить вознаграждение за участие в межнациональных переговорах. Престиж престижем, но и о финансах, тем более в нашем положении, забывать не стоит. Вопрос в глазах Холмса, насколько правильно я успел его прочесть, касался того же.

Вознаграждение напрямую зависит от продажной стоимости, значит, наши интересы совпадают с национальными: мы должны успешно противостоять американской скидке, отбить ее атаку, удержаться под ее напором. Сколько же запросить с Ее Величества (а именно ее, нашу славную королеву представляет мистер Холдер, в этом можно не сомневаться), если мы беремся успешно уладить дело?

В ответ я воздел глаза к потолку, намекая, что цена диадемы баснословна и что если верхняя граница и существует, то никак не ниже того пятна, что образовала облупившаяся вокруг люстры штукатурка. Какой процент ни назови, даже маленький, всё равно это будет чудовищная сумма, так что из соображений приличия, а также чтобы с нами не отказались иметь дело, лучше назвать фиксированный гонорар. Несколько сотен фунтов, думаю, вполне будет здравым предложением, а уж сколько именно, пусть решает Холмс.

Мой друг, последовав взглядом за мною и осмотрев люстру, пришел к противоположным выводам. От того, что он озвучил, у меня перехватило дыхание. И у мистера Холдера тоже. Я видел, как он был обескуражен, когда Холмс заявил ему, что берется уговорить американца за пять процентов от стоимости диадемы. Пять процентов! Увидев округлившиеся глаза мистера Холдера, Холмс нехотя снизил число процентов до трех, но всё равно это была невероятная сумма! Такой наглости не ожидал и наш гость. Я думал, он немедленно покинет нас, но видно, у него не было выбора, мы оставались последней надеждой. Он будто прирос к креслу – так его покинули силы, – и только беспомощно лепетал: мол, правильно ли он понял, три процента от стоимости диадемы? Именно диадемы, ошибки нет?

Чтобы у него не осталось шансов увильнуть и понять сказанное как-то по-своему, Холмс четко по слогам безжалостно повторил: да, от стоимости диадемы, той, что вы принесли, что лежит на столе. И добавил, что для успешного исхода переговоров с Бэрнвеллом необходимо, чтобы диадема на это время оставалась у нас.

Надо отдать должное мистеру Холдеру, он сумел стойко перенести удар. Холмс, настоящий психолог, сумел точно рассчитать предел возможностей империи, запросив по максимуму, но не хватив через край. К концу мне даже показалось, будто бы мистер Холдер повеселел. Вероятно, ему было поручено договориться на любых условиях, его страшил только наш отказ, и он был рад, что добился согласия Холмса. Они быстро составили письменное соглашение, где были оговорены те неслыханные три процента, и договорились, что в денежном отношении эта величина будет определена и вписана, когда мистер Холдер предоставит сведения, удостоверяющие точную стоимость диадемы. С этим он пообещал прийти завтра. По всей видимости, он приведет с собой какого-нибудь эксперта из Британского музея, куратора отдела диадем или бериллового фонда, чьи услуги, вероятно, тоже нуждаются в оплате. Последние угрызения совести по поводу запросов Холмса покинули меня, как только до моих ушей донеслась насвистываемая из холла, куда проследовал мистер Холдер, какая-то легкомысленная песенка. Маловероятно, чтобы это была миссис Хадсон. Никогда не слышал от нее такой мелодии.

С облегчением, что всё так славно устроилось, я взялся устранять зияющие дыры в культурно-историческом образовании своего друга, чтобы он сполна осознал всю важность возложенной на нас задачи.

– Поскольку, Холмс, во всем остальном, что не касается криминалистики, вы, уж извините, человек исключительно темный, мой долг просветить вас насчет берилловой диадемы, чтобы вы поняли, с каким бесценным сокровищем нам придется иметь дело. Ответственность невероятно велика, прошу вас проникнуться этим фактом.

– Да уж, сделайте одолжение, – отозвался Холмс, скрывая за иронией свое уязвленное самолюбие. – Познакомьте уже меня с предметом, питающим как ваше неестественное восхищение, так и чувство превосходства надо мною.

Однако я видел, как ему не терпится присоединиться поскорее хоть в чем-нибудь к просвещенным людям. Хотя бы по части древних украшений и всяких исторических происшествий и заварушек. Поэтому я не ограничился битвой при Босворте и с удовольствием поделился с Холмсом некоторыми из своих обширных познаний, рассказав ему вкратце про все наши исторические эпохи, включая, конечно, средневековую, и про всевозможные достижения, как до нее, так и после. На утоплении Великой Армады он начал выказывать первые признаки нетерпения, а во время Трафальгарского сражения и вовсе перебил меня.

– Послушайте, Ватсон, у нас дел по горло. Зачем, вы думаете, я уговорил Холдера оставить нам диадему?

– Как раз хотел спросить вас об этом. После Трафальгарского сражения. Это же так рискованно, Холмс! Вдруг нас ограбят еще до прихода мистера Бэрнвелла! Что тогда мы предложим ему купить взамен диадемы?

– Забудьте о своих страхах! – улыбнулся он. – Мне пришла в голову великолепная идея. Я знаю, как мы уговорим американца. Я не стал говорить при Холдере. Пусть это будет сюрприз для него. Эти олухи из музея не додумались до элементарной вещи.

– Какой же?

– Мы отреставрируем диадему! Вернем ей первоначальный вид!

– То есть как? – опешил я, полагая, что не совсем верно понял его. – Добитвенный?

– Что вы сказали?

– Ну, то есть… предбосвортский, что ли?

– Нормальный, как полагается. Круглый, а не восьмеренчатый. Выпрямим обруч, чтобы она могла сесть на голову хотя бы того же Бэрнвелла. Представляете, как он будет рад?!

– Да этот самый восьмеренчатый вид и составляет всю суть нашего национального достояния, Холмс! Как вы не поймете! – вскричал я. – Уж извините, что вынужден погрузить вас так глубоко в культурно-исторический аспект, но всему виной ваш крайне узкий кругозор…

– Вы не могли бы не тыкать меня носом в мой кругозор, если я вас попрошу об этом? – взорвался Холмс, выказывая тем самым свое бескультурье еще больше. – Достаточно того, что вы повторяете это чуть ли не в каждом своем рассказе, за что я вам от души признателен.

– Простите, Холмс. Так вот, те повреждения диадемы, что вы видите, хоть и значительны, но случились так давно, что со временем стали ее особенным признаком, отличающим ее от всех других действующих диадем, тиар, корон… э-э-э… колпаков, клобуков… и прочих наголовников. Эта легендарная восьмерка не только придает диадеме особый шарм, но и указывает на особые исторические обстоятельства – трагические и возвышенные одновременно. Выпрямив диадему, вы сотрете с нее печать доблести и рока, лишите ее духа Старой Англии.

– Какая разница, если она уплывает в Новую Англию?! – возопил Холмс, раскачиваясь на кресле всё неистовее. – Нации уже всё равно, а Бэрнвелл лишится возможности требовать скидку и будет вынужден выложить кругленькую сумму. Это вы, Ватсон, а не я, действуете против наших национальных интересов. Я пытаюсь всеми силами пополнить казну Ее Величества, а вы мне мешаете. Я готов даже употребить эти силы в неведомом мне деле реставрации, причем безвозмездно, если вы не заметили. Я не запросил за реставрацию ни шиллинга.

– Это-то меня и смущает, – признался я.

– Думаете, стоило накинуть еще пару процентов?

– Нет, меня пугает, что вы беретесь за неведомое, как сами признались, дело. Речь о национальном достоянии, Холмс, а вы собираетесь употребить его на свои эксперименты! – вырвалось у меня в сердцах. – Любое, даже самое ничтожное повреждение диадемы вызовет грандиозный скандал. Уж лучше потерять ее совсем или выпрямить ее полностью, как вы собираетесь, даже это не будет такой катастрофой, поверьте.

– Ничтожное повреждение?! – расхохотался Холмс. – Разуйте глаза, Ватсон, она сплющена в лепешку, будто ее охаживали кузнечным молотом! Чем еще ей можно навредить? Добавить потертостей?

– Именно потому, что бедняжке пришлось перенести такое, я и предупреждаю вас, что теперь даже малейшей царапины она не перенесет.

– Что-то она не очень-то похожа на золотую, – скептически поморщился Холмс, взяв без малейшей опаски драгоценнейшую вещь в руки.

– Это и не золото. Какой-то другой металл, очень редкий и дорогой. Вылетело из головы название. В Средневековье его предпочитали золоту, золото тогда ценилось меньше.

– А эти камни, – добавил он, и опять без энтузиазма. – Это действительно бериллы? Уж больно похожи на стекляшки.

– Вы всерьез думаете, что из Британского музея принесут фальшивку? – мягко улыбнулся я в ответ. – Как ни удивительно, что вам требуется подобное пояснение, я всё же дам его. Так вот, не такое это место, Холмс, Британский музей.

– Но зубцы всё же какие-то странные. Вы не находите? Почему у них такие притупленные концы?

– Нахожу в этом манеру тогдашних мастеров, потому что как всякий образованный человек превосходно осведомлен об этом. Вижу, вам еще многое предстоит узнать о тех временах, Холмс. Вы, откровенно говоря, недостаточно готовы достойно представлять сторону Ее Величества на переговорах.

– Охотно уступлю это вам, коль вы такой просвещенный. Будете щеголять названиями, всё равно бездельничаете.

Я тешил себя надеждой, что если мне удастся рассказать ему еще что-нибудь историко-культурное, то он, увлекшись слушанием, забудет о своем опасном намерении. Мы спорили до хрипоты, пока я не убедился, что он упрям не меньше мистера Бэрнвелла. Поэтому мы договорились разделиться. Пусть он занимается, раз уж так решил, своей реставрацией, а я тем временем – своей. Освежу свою память. Ведь, если сказать честно, насчет Британского музея я погорячился. Того, что на Хипслип-роуд. Я только слышал, что диадема хранится именно там, но воочию ее никогда не видел. Как и Британского музея. Не доводилось мне еще побывать в нем. Но я очень много читал и продолжаю читать о всяких находках, которые отвозят туда. Их там, вероятно, уже так много скопилось, что диадему, приди я в музей, сразу и не отыскать. Понадобится несколько дней неутомимого рысканья по бесчисленным залам. Наш музей, краса Лондона, так грандиозен, так необъятен, что бессмысленно иметь с ним дело, всё равно нужного в бесконечной куче всего и вся не найдешь. Лучше я, как прежде, отыщу ту старую книжку, из которой давным-давно, еще в юности, почерпнул бесценные сведения о берилловой диадеме. Кажется, именно тогда я и встал впервые на путь культурного человека и больше уже с него не сворачивал. Если мне удастся ее отыскать (там есть и картинка, но что мне изображение, когда теперь я могу держать это величайшее сокровище в руках!), к приходу мистера Бэрнвелла мы будем готовы со всех сторон. Холмс приведет в порядок, как он его себе представляет, предмет торга, а я – интеллектуальную базу для наших аргументов в непростых переговорах с хватким дельцом. Я уже взялся откапывать дальний угол своего необъятного шкафа, где у меня скопились книги, включая самые детские, собранные еще до знакомства с Холмсом (сколько насмешек довелось мне выслушать, когда я перевозил их сюда!). Но звуки реставрации доносились до меня даже через плотно закрытую дверь комнаты Холмса. Громкие и резкие – они сильно отвлекали, а порой и вовсе пугали. Казалось, Холмс восстанавливает не диадему, а саму битву. Мои уши содрогались от разнообразных ударов – так бьют по щитам, доспехам и шлемам, но я-то понимал, что всё это достается несчастной диадеме. Только ржания коней недоставало, впрочем, его заменяли очень похожие выкрики Холмса, выражавшие нечто вроде веселого изумления. Видимо, его забавляло, какие неожиданные формы принимала диадема в ходе реставрации. Один раз я не выдержал и заглянул к нему. То ли не заметив моего присутствия, то ли нисколько не смущаясь его и не щадя моих эстетических привязанностей, Холмс с перекошенным от азарта лицом колошматил диадемой по каминной доске, подсовывал под ножку стола и запрыгивал сверху, прокатывался по ней креслом и вообще проявлял чудеса изобретательности. Я и раньше слышал, что работа реставраторов невероятно творческая, а теперь лишний раз убедился в этом. Честное слово, даже воины Генриха не выказывали такого озверелого рвения. Под его напором на моих глазах обруч принимал самые разнообразные формы, среди которых промелькнули и все остальные цифры, даже римские, и только вожделенного нуля достичь никак не получалось. Зато зубцы отламывались куда охотнее. С каждой следующей потерей я взвывал, будто отрывали мои собственные зубы, но Холмс успокаивающе твердил, что тупоголовый янки вряд ли сосчитал зубцы не только до битвы, но и до реставрации, и его вполне устроит, если оставшиеся будут распределены по обручу более-менее равномерно и симметрично. Главное, чтобы они не оказались полностью на одной стороне – допустим, все слева или сзади.

Однако даже в таком полуготовом состоянии диадемы бросалось в глаза, сколь внушителен размер обруча. Если он все-таки станет нулем или буквой «О», его диаметр будет просто огромен. Холмс, непривычный к труду реставратора и потому изрядно взмокший, остановился перевести дух от каторжной работы, и я заметил, что он тоже охвачен недоумением.

– Взгляните-ка, Ватсон, как измельчал наш век, – изрек он тоном непривычной для него возвышенной задумчивости. Глаза его при этом приняли такое выражение, будто их взор был обращен с вершины вечности к простершимся в долине прошлого столетьям. Однако дальнейшие его рассуждения несколько озадачили меня.

– Невероятно! – заключил Холмс с волнением в голосе. – У вашего Ричарда, душегуба и неотесанного рубаки, объем головы, а значит, и мозга чуть ли не вдвое больше, чем у нынешнего племени, включая даже меня. Представляете себе, какие в таком случае головы имели тогдашние интеллектуалы – химики, скрипачи… те же полицейские, в конце концов. Уж Лестрейд им точно был бы не чета. Знаете, Ватсон, я начинаю проникаться глубочайшим уважением к этому вашему Средневековью. По всему выходит, что это была лучшая эпоха человечества, зенит его интеллектуальных возможностей.

– Может, вы ее слегка перерастянули? – ответил я не без замешательства. – Говорил я вам, что мне не по душе эта ваша реставрация!

– Глупости. Она такая, какая есть, вернее какая была.

– Но я никогда и нигде не читал про зенит разума четырехсотлетней давности!

– Ваши книжки, полагаю, изданы не в пятнадцатом веке, – с ехидством заметил Холмс. – Значит, написаны уже мелкоголовыми. Кто из них захочет добровольно признать свою ущербность, да еще и напечатать специально для вас, такого же мелкоголового, как безнадежно мы деградировали? Учитесь самостоятельно делать выводы из того, что наблюдаете. Размер диадемы – вот неоспоримый факт, как бы он ни претил вам. Осталось только понять причины как первоначального расцвета, так и дальнейшего упадка, который привел нас к нынешнему плачевному состоянию.

Последующий ход его мыслей, хоть и безупречный с точки зрения логики, всё же вызвал во мне ошеломление. Выходило, что, коль весь досуг средневековых людей, судя по моему же рассказу, распределялся между битвами, заговорами и казнями, следовало именно в таком времяпрепровождении искать объяснение тому бурному росту человеческого интеллекта, на котором настаивал Холмс.

– Вероятнее всего, имел место естественный отбор. Рассудите сами, Ватсон. Допустим, в тех же сражениях, несомненно, погибали неразумные, несмышленые и откровенно глупые, а талантливые, сообразительные и даже просто с хитрецой – выживали, потому что не лезли под стрелы и на стены, подбирались к противнику не ближе длины его копья, предусмотрительно являлись на битву несколько заранее, чтобы занять задние ряды войска, и вообще были предельно аккуратны. Особо одаренные вроде Томаса Стэнли – те и вовсе пережидали в сторонке. Хотя нет. Для Стэнли «одаренный» – слишком скромный эпитет. Тот ответ, что он дал Ричарду на угрозу казни сына, мог прозвучать из уст лишь истинного гения, никак не меньше (Ричард III, вынуждая Томаса Стэнли вступить в сражение на его стороне, пригрозил в случае отказа казнить его сына Джорджа, на что Стэнли ответил, что у него есть еще сыновья. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»).

С тем же успехом, по мнению Холмса, умственному развитию тогдашних феодалов способствовали заговоры, перевороты и даже мелкие интриги, как увенчавшиеся успехом, так и разоблаченные. Разум торжествовал при любом раскладе, незадачливые же отправлялись на эшафот. Но и на этом этапе, самом, казалось бы, безнадежном, отбор продолжал свое действие по улучшению качества человеческой породы. Перед казнью неплохим шансом заслужить помилование оказывалась способность отгадать загадку, которую вслух зачитывал палач. Разумеется, получить в награду жизнь изворотливостью ума удавалось лишь тем, кто этим умом обладал. То же самое касалось знаменитых отравлений.

– Не будете же вы спорить, – вразумлял меня Холмс, – что травились из чаш с ядом далеко не самые разумные представители рода людского. Пригубить из кубка, не зная, что там, иногда даже по ошибке, мог только полный кретин. А там могло быть что угодно – от отравы для крыс до цветочных удобрений.

Таким образом, по его логике выходило, что и Тауэр с его застенками, и Тайберн являлись своеобразными культурными центрами в не меньшей степени, чем усеянные трупами поля Гастингса или Тьюксбери. Или лабораториями, в которых ковался человеческий разум. За один из приведенных мною исторических примеров Холмс уцепился с особенным удовольствием, поскольку тот послужил его риторике в качестве самого красноречивого довода правоты.

– Взять хотя бы эту вашу историю с Руфусом (король Вильгельм II, он же Руфус, был убит на охоте случайной стрелой, пущенной в оленя одним из его приближенных. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»). Не обижайтесь, конечно, но держать возле себя человека, не отличающего тебя от оленя, по меньшей мере странно. Даже при наличии некоторого сходства. А уж додуматься взять его с собой на охоту в Нью-форест, то есть туда, где сначала стреляют из лука, а уж потом, осознав ошибку, хлопают себя по лбу, конфузливо улыбаясь… При том, что, я уверен, при наличии хоть крупицы разума у несчастного был шанс вовремя остеречься, потому что до того злополучного дня не могло не обойтись без неловких сцен по той же причине. Не отданные вовремя почести, сбивчивые оправдания, что-нибудь вроде… – внезапно для меня Холмс продекламировал стихи, неизвестные мне, но абсолютно точно подходящие по содержанию:

Мой сюзерен, я ваш вассал,

Прошу простить, что вновь вас не узнал.

Хотя мне следовало догадаться:

Откуда здесь, в покоях замка, оленю взяться?

После этих вирш я растерялся окончательно. Одно могу сказать более-менее определенно. Почти наверняка это не Шекспир. А кто в таком случае, я постеснялся спросить. Потому что не хотел уронить в глазах этого закоренелого материалиста с таким трудом заработанную репутацию культурного человека.

– И не настаивайте на непричастности Боклерка (Боклерк – будущий король Генрих I, брат Вильгельма II, подозревавшийся в организации его убийства. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»), – продолжал тем временем гнуть свою линию Холмс. – Разумеется, умный устранил глупца. В полном соответствии с тем принципом, что я только что вам раскрыл. Отбор – вот истинный движитель прогресса, а он, в свою очередь, как ни тягостно это признавать, полностью держался на насилии. В этом и причина дальнейшего прозябания. Со временем насилие, конечно, не исчезло, но его становилось всё меньше. И оно как бы окультурилось. В нем поубавилось жестокости и изощренности. Нашлись иные способы разрешения противоречий, выживать стало позволено всем, даже безнадежным идиотам. Именно гуманизму мы обязаны тем, что человек двинулся к своему закату.

– Но ведь именно с гуманизмом связаны Ренессанс и эпоха Просвещения! – охнул я. – Зарождение науки. Все последующие изобретения, открытия…

– Явились гибельной ловушкой! – отрезал Холмс с мрачным удовлетворением. – Чем больше человек изобретал и познавал всяческие явления, тем глупее и беспомощнее становился. Таков парадокс. Смотрите, как поразительно всё совпадает, и еще раз взгляните на диадему, чтобы убедиться: другого объяснения не существует в помине. Все эти ваши ученые, конечно, хороши. Я и не отрицаю некоторую пользу от них, но меня поражает, насколько вы готовы преклоняться перед их смехотворными открытиями. Вы почитаете человека, который не сумел обезопасить себя даже перед яблоней. И похвалялся полученной шишкой, возвел свою неуклюжесть в закон: мол, если он еще раз посидит здесь в тенечке в период урожая, то, по всей видимости, снова получит по голове. Да я бы постыдился в таком признаваться! Но нет же, он еще и знаменит, благодаря таким, как вы, – всем, кто его чтит. Понятно и без закона, что яблоко должно лететь вниз, а не вверх, непонятно только, как оно его не убило с такой высоты. Этому вашему Ньютону чудом повезло, вот что я скажу, он – дитя малое по сравнению с Ричардом, потому что Ричард как человек Средневековья на его месте под яблоней непременно был бы в шлеме, да еще с опущенным забралом. Все эти ваши натуралисты, естествоиспытатели и прочие мошенники понаизобретали кучу лишнего, они всех нас больше запутали, чем принесли пользы. Оттого и нынешний упадок. И ведь что интересно! Я давно подозревал это, но недостаточное знание истории, признаться, порядком мешало мне сформулировать такое утверждение. Благодаря вашей сегодняшней лекции, а также диадеме всё встало на свои места. В вашей голове вся эта историческая и культурная дребедень пылится без дела. Вы только охаете и пускаете слезы умиления. Я же, послушав вас всего каких-то полчаса, мгновенно сформировал трезвую теорию, потому что обладаю способностью анализировать информацию, попросту говоря размышлять.

Пока лилась эта речь, я как недавний лектор испытывал самые противоречивые чувства. С одной стороны, я не мог не порадоваться своей роли в обращении этого человека в культурную стезю. Мои уроки не пропали зря! С другой стороны, это обращение приняло такой неожиданный оборот. Как бы то ни было, все мои попытки возражать Холмс неизменно пресекал предложением еще раз взглянуть на диадему, чтобы «всё стало ясно окончательно», или даже примерить ее, чтобы «развеялись последние сомнения». Этот довод крыть было нечем. Что и говорить, размер головного мозга превыше всего. Здесь наши научные знания способствовали согласию.

И всё же Холмс при всей заразительности своих аргументов не убедил меня до конца, а значит, загадка размера диадемы оставалась неразгаданной. Может, секрет кроется в уродстве Глостера? Я взялся припоминать бесчисленные физические недостатки последнего Йорка. Их было такое множество, что, дабы ничего не упустить, пришлось обратиться за помощью всё к тому же Шекспиру. Что и говорить, портрет откровенно удручал, но и невольно внушал уважение. Каким образом с таким обилием недугов злодей Ричард мог не только творить свои злодейства, но и вообще хоть как-то существовать без помощи сиделки, для меня было непостижимо. Может быть, потому его и запомнили вечным всадником на боевом коне, что передвигаться на ногах для него было непосильным делом? И не потому ли, как настаивал Холмс, забрало его шлема было вечно опущенным, что солнечный свет невыносимо терзал его подслеповатые слезящиеся гноем глаза, а ветер заставлял шелестеть струпья мертвой кожи на щеках? Может, копье служило чем-то вроде костыля или посоха для опоры, а доспехи удерживали воедино тело, которое иначе попросту рассыпалось бы в труху?

Кривобокий и низкорослый горбун с заплетающимися ногами разной длины, что, впрочем, также относилось и к рукам, одна из которых была сухой, даже когда находилась в воде. Что еще? Ах, да. Он родился уже с зубами, да еще вперед ногами (хорошо хоть не вперед зубами)… Перечитывая разрастающийся список, я уже не сомневался: если буквально всё у бедняги было не как у здоровых людей, его голова просто не имела права выбиваться из этого стройного ряда нестройностей. Ее нормальность на фоне всего остального была бы главным уродством, выпадающим из всей физической логики этого пропащего во всех смыслах существа, совершенного лишь в одном – в тотальной телесной диспропорции. Однако даже если принять обязательным тот факт, что и с головой непременно что-то должно быть не в порядке, из него не следует, что этот непорядок связан именно с размером. Сложное устройство этой части тела, наличие большого числа органов на ней предполагает самые разнообразные варианты отклонений. Допустим, Ричард мог быть безухим или двуносым, его глаза могли быть расположены на разной высоте или неодинаково удалены от носа (носов).

Признав бесплодными такие раздумья, я вернулся к прерванной затее. Если я отыщу-таки ту самую книжку с потертой еще в те давние времена обложкой, возможно, там я обнаружу сведения не только о диадеме, но и о ее обладателе. Наконец в самом труднодоступном закутке дальнего угла моего шкафа предмет, питавший истоки моей исторической эрудиции, нашелся. Потертая обложка при первом же прикосновении отвалилась, как и положено у по-настоящему бесценных археологических находок. Я принялся жадно листать страницы, пока не нашел нужное место. Там меня ожидал целый набор сюрпризов.

Первым удивительным фактом оказалось то, что диадема получила свои знаменитые повреждения не в ходе битвы между армиями настоящих мужчин, а при потасовке всего двух склочных женщин, а именно сестер Невилл, дочерей кингмейкера Уорика. Оказывается, мы должны быть благодарны не Ричарду, а его жене с невесткой. Анна и Изабелла неистово тянули диадему каждая в свою сторону и непременно разделили бы между собой, если бы не уронили ее случайно в бочку с мальвазией, куда, спасая ценную вещь, бросился и Джорджи, герцог Кларенс, то есть средний братец Ричарда и муж Изабеллы. В итоге диадему выловили, а Кларенса – нет (из всей этой мешанины истине соответствует лишь то, что Джордж, герцог Кларенс, действительно был утоплен в бочке с мальвазией по приговору за измену королю Эдуарду IV. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»).

Но самое удивительное заключалось в том, что диадема была не берилловая, а гранатовая. То есть камни, которыми она была напичкана, оказались гранатами. А сама диадема была не диадемой, а браслетом, то есть ручной диадемой, а не головной, что добило меня окончательно. Впрочем, нет. Финальный штрих, довершивший мое крушение, принадлежал Британскому музею, который, как оказалось, никакого отношения к Хипслип-роуд не имеет, потому что находится совсем в другом месте. Как я мог так всё напутать! Я ошарашенно перечитывал текст. Нет ли ошибки? Нет, это определенно та самая книжка. Все-таки как много значит время.

Прочитав всё это и подытожив, я засомневался, что с подобными сведениями так уж стоит ознакомить Холмса. Конечно, он был бы не прочь послушать про диадему, кажется, он даже одобрительно отнесся к моему желанию отыскать эту книжку. Но, право, слишком много неожиданностей для того, чтобы не упасть окончательно в его глазах. Я и так-то понес уже достаточно потерь перед его ехидной недоверчивостью. Ньютону всё равно не помочь. После яблока – ключевой ошибки великого ученого – Холмс уже никогда не изменит свое мнение.

Главный же факт, по поводу которого я теперь больше всего ломал голову, состоял в реакции мистера Холдера на мое восклицание. Я помнил, с каким невольным восхищением он посмотрел на меня, едва я закричал о берилловой диадеме, которой, как теперь выяснилось, не существовало, как минимум в моем культурном наследии, а может, и вообще на всем свете. Так взирают на настоящего знатока древних сокровищ. Может, мистер Холдер поддался моему авторитету? Может, он сомневался, а я открыл ему глаза? Во всяком случае, его диадему уж точно не спутаешь с браслетом, даже сплющенную в не пойми что. Нет, определенно, он принес нам головную диадему, причем, как мы выяснили, даже на очень крупной голове она болталась бы свободно и постоянно съезжала бы на нос или сползала бы на уши. Неужели у сестер Невилл такие здоровенные головищи?! Ах, впрочем, сестры ни при чем, у них как раз таки был браслет. Тогда тем более ничего не понятно. А камни? Почему я обозвал их бериллами и почему он не стал возражать – напротив, горячо поддержал меня, а на глазах его проступили самые неподдельные слезы? Возможно, они действительно похожи на бериллы, и я, увидев их, машинально, даже не поняв сам, как мне это удалось, определил точно, что это именно бериллы. Почему нет? Возможно, во мне сокрыт талант ювелира.

Но тогда причем тут Хипслип-роуд? Почему он принял меня за завсегдатая этого загадочного места? Загадочного, потому что, с тех пор как оно изгнало со своей территории Британский музей, там должно было обосноваться что-то другое. Свято место пусто не бывает. Это самое «что-то другое» мистер Холдер и имел в виду. Что-то загадочное, потому что с этой минуты оно принялось нешуточно терзать мое любопытство. И это самое «что-то» имело прямое отношение к тому, что, по мнению мистера Холдера, мне должно быть известно. Если я только что угадал со своим талантом, может, я также догадаюсь, что там на Хипслип-роуд? Может быть, там обосновались лучшие ювелирные лавки? Может, только там узнают бериллы с первого взгляда так же верно, как я?

Что бы это ни было, я ощутил сожаление, что не настоял на том, чтобы мистер Холдер, несмотря на то что мы так славно друг друга поняли, все-таки рассказал подробно Холмсу, а главное мне, всё, что я и без него знаю, чтобы хорошенько закрепить эти знания. Удобно ли будет переспросить его, пока не случилось чего похуже только что открывшейся путаницы? Пока Холмс так увлечен реставрацией… не пойми чего, как теперь следует признать. Осторожно, не подымая лишнего шума, связаться с мистером Холдером и признаться, что я уже запамятовал про всё, о чем мы друг друга прекрасно поняли; утром помнил, а ближе к вечеру забыл…

В этот самый момент возгласы Холмса возвестили о том, что я опоздал. Мир не видал еще такой быстрой реставрации. Я слышал, обычно такой процесс занимает месяцы и даже годы. Но у Холмса была уважительная причина так спешить. Мистер Бэрнвелл не будет ждать. Диадема (будем для удобства эту штуковину называть по-прежнему) еще не была идеально круглой, скорее представляла нечто среднее между овалом и квадратом, но в таком виде уже вполне могла принять участие в переговорах. Однако Холмс позвал меня не любоваться плодами его стараний. Более-менее сносно выпрямленный обод обнажил на лобовой части загадочную надпись, содержание которой нуждалось в комментарии специалиста по всяческим средневековым выраженьицам и словечкам, вроде рыцарских девизов и прочего, обнаружить которого в моем лице так надеялся Холмс. То ли выгравированная, то ли вытравленная кислотой, она явно была не закончена, но первые два слова виднелись отчетливо. «Милашка Берил…» Поскольку я не мог вспомнить ни одного девиза ни на одном гербе, начинающегося с таких слов, мы попробовали убедить друг друга в том, что буквы всё же не так отчетливы, как составленные из них слова, и что потому трактовать их можно по-всякому. Но, как мы ни пытались подобрать более подходящие случаю если не слова, то хотя бы слоги, ничего не получалось.

Вдобавок ко всему Холмсу удалось, по его же признанию совершенно случайно, отреставрировать отдельно еще и один из зубьев. Тупой конец оказался срезом сплющенной трубки, которую Холмс сумел выплющить назад, то есть вернуть трубке дырочку. Но зачем она, эта дырочка, и что теперь с нею делать? В нее что-то вставлялось или через нее что-то выходило наружу? Может, это связано с каким-нибудь ритуалом Йорков, который помогал им добывать букеты из свежескошенных алых роз?

Долго недоумевать нам не пришлось. Дверной звонок и последовавшее за ним появление миссис Хадсон известили нас о прибытии американца.

– Приветствую вас, мистер Бэрнвелл, – радушно встретил Холмс массивного мужчину в светлом костюме, расчерченном в несколько крикливую на мой вкус клетку. – Я и есть Шерлок Холмс. Тот самый. Рад представить вам доктора Уотсона.

Здоровяк оглядел нас без кивка. В руке он держал скрученную в трубку газету. Во всем остальном – от бороды до выставленной напоказ золотой цепочки – он целиком совпадал с тем образом преуспевающего за счет нашего национального достояния американца, который я себе нарисовал. Точно так я и представлял себе мистера Бэрнвелла.

– Добрый вечер, джентльмены. Мистер Холдер уговорил меня зайти сюда. Сказал, что мне полезно будет выслушать вас, хотя, честно говоря, дело представляется мне предельно ясным.

– Речь о скидке, как я полагаю?

– Уже нет. Подумав, я решил выйти из сделки. Повреждения слишком серьезны. Печально, но, видно, ничего уже не поделаешь.

– А вот и не угадали! – чуть лукаво подмигнул Холмс. Я видел, что он нервничает не меньше меня, не зная, как повести разговор с человеком заокеанской закалки. Фраза гостя подсказала ему ответ, а вместе с ним и дальнейшую тактику. Действительно, нет ничего лучше, чем сразу поразить этого дельца в самое сердце, ошеломить его чудесным возрождением диадемы (если не считать обломанных зубцов), к которому он не был готов. – Мистер Холдер пригласил вас не напрасно. Поглядите, какой мы решили сделать вам сюрприз.

С этими словами Холмс, словно фокусник, извлек непонятно откуда диадему и протянул мистеру Бэрнвеллу.

– Признайтесь, вы и не сразу-то узнали ее. Прошу учесть, что реставрация еще не окончена, но вы можете убедиться, к чему привели уже первые шаги в этом направлении. Обещаю вам, мы не отступимся от цели, пока не добьемся полного соответствия берилловой диадемы ее состоянию до двадцать второго августа тысяча четыреста восемьдесят пятого года, то есть до известных всем нам злополучных событий, – закончил Холмс, подглядывая в бумажку, куда предварительно записал все ключевые сведения, особенно даты и имена, полученные от меня в течение лекции.

Мистер Бэрнвелл взял бесценную вещь не то чтобы слишком прозаично, но как-то без должного трепета, который вообще-то просто обязан охватить всякого собирателя исторических находок. Мне даже показалось, что он сделал это вынужденно, потому что Холмс буквально впихивал национальное достояние ему в руки. При этом он смотрел на Холмса так, как будто не понимал, что здесь происходит и зачем его позвали в этом участвовать.

– Ну разве не прелесть, мистер Бэрнвелл! – проворковал Холмс, как зеленщик, спихивающий миссис Хадсон порядком увядший пучок петрушки. – Это гораздо выгоднее, чем скупать цветной лом, пусть и со скидкой. Взгляните, как ровнехонько! Берилл к бериллу, зубец к…

– Я не совсем понимаю, причем тут… зачем было связываться с этой пустяковиной? – Мистер Бэрнвелл повертел головой по сторонам, как будто прикидывал, куда бы отшвырнуть то, что ему всучили. Хорошо, окно оказалось закрыто. – В конце концов, мистер Холмс, если нам все-таки удастся утрясти разногласия, можно заказать новую. С этим нет проблем.

– Как это новую? – озвучил наше общее изумление Холмс, так как мой язык от таких слов американца отнялся напрочь. – Новую что?

– Макушку.

– Какую еще макушку?

– Ну… эту самую… – мистер Бэрнвелл тупо переводил глаза с Холмса на диадему и обратно. – Как вы ее назвали?

– Диадему?

– Вот! Точно!

– Заказать новую диадему?! – почти вскрикнул Холмс.

– Конечно.

– Берилловую диадему?! – так же пронзительно уточнил мой друг.

– Ну… да, для нее. Для кого ж еще?!

– Прошу меня простить, мистер Бэрнвелл, но вы, я вижу, совершенно не понимаете, о чем говорите! – Познания Холмса в истории за короткий срок успели с моей помощью достичь такого уровня, что его ужас перед невежеством простака-миллионера был неподделен. – Как, позвольте спросить, можно заказать новую берилловую диадему? Как вы себе это представляете? Дело даже не в материалах, хотя и в них, конечно, тоже. Дело в исторической ценности. Вам знакомо понятие «национальное достояние»? К вашему сведению… вот чтобы вы понимали… заказать новую диадему – это всё равно что заказать новую битву при Босфоре!

– Чего? – не понял мистер Бэрнвелл.

– Новую розовую войну, нового Ричарда, в конце концов! Повторить на бис, так сказать. Как представление. Извольте, закажите, если вы думаете, что за деньги можно всё. Может, у вас за океаном принято так развлекаться, только учтите, здесь вам не Америка!

Холмс, не подозревавший, что речь на самом деле идет не о диадеме и даже не о гранатовом браслете, распалялся всё больше, а я, хоть и понимавший после своего ужасного открытия, о чем точно речь не идет, не мог из этого знания хотя бы методом исключения сообразить, что же на самом деле имеется в виду. Поэтому я лишь пытался посылать ему осторожные знаки, чтобы он не сильно напирал на все те факты, которыми я его снабдил. Я даже пытался из-за спины мистера Бэрнвелла показывать Холмсу книжку, открытую на той самой странице, где их не оказалось. К чести заезжего миллионера он оказался весьма невозмутимым, даже где-то непрошибаемым, но и его понемногу начало разбирать нетерпение. Тон беседы повышался, он всё меньше соответствовал тем плавным успокаивающим интонациям, которыми, как предполагалось, мы будем всячески умасливать упертого янки склониться на сторону мистера Холдера.

– Послушайте, – быстро заговорил вспыхнувший гость, – я не знаю, о чем вы тут твердите. О каком-таком Ричарде…

– Даже так! – свою безнадежно горькую улыбку Холмс обратил уже мне, призывая в свидетели неслыханных, немыслимых вещей и явлений. Таких, как мистер Бэрнвелл. – Вот, Ватсон, до чего докатилась старушка Англия. Проворачивая сделки на тысячи фунтов с нашим национальным достоянием, скупая за бесценок всё, что так нам дорого, торговцы с того света, в смысле Нового Света, не считают нужным даже вскользь, хотя бы для виду, из вежливости, то есть из элементарных приличий, ознакомиться с нашими вековыми традициями, устоями и обиходом, чья бессмертная слава и приносит им такой барыш. – Холмс вновь упер свой суровый взор на мистера Бэрнвелла, выслушавшего этот монолог с неменьшим интересом, чем я. – О каком-таком, говорите? О стервеце Дики, вот о каком!

– Зачем он мне? – удивился американец, но уже более спокойно. – Пусть с ним разбирается Холдер. Это его проблема, что он за ним не уследил. Мне интересна только Милашка Берил. Я полагал, мы будем говорить о ней, а не о всякой ерунде!

С учетом того, что это в высшей степени загадочное имя за какие-то четверть часа успело проявиться дважды, нет нужды говорить, какое впечатление произвел этот повтор на нас. Опасаясь, что затягивающаяся пауза вынудит янки уйти, я решил подать голос.

– Не могли бы вы, мистер Бэрнвелл, внести ясность по поводу этого имени? – обратился я как можно мягче к гостю, после того как взглядом выпросил у Холмса разрешение произнести эту просьбу. – Самую малость.

– Что, черт возьми, происходит? – чертыхнулся американец с некоторым, как мне показалось, неудовольствием. – Мистер Холдер заверил меня, что вы прекрасно осведомлены обо всем. Что ему даже не пришлось ничего пояснять.

– Кое-кто дал ему понять, что так оно и есть, – ответил Холмс. Его левая щека дернулась, сократившись от усилия, с которым он сдержал себя, чтобы не скосить взгляд в мою сторону. – И все-таки, предположим, что этот кое-кто поспешил и, как это нередко с ним случается, совсем немножко абсолютно всё перепутал. Так как?

– А так! – мистер Бэрнвелл наконец-то окончательно вышел из себя и швырнул газету на колени Холмсу, даже не развернув трубочку. – Читайте и всё поймете!

Холмс сделал это сам. Развернул трубочку. Как следовало из заглавия, это был «Вестник юго-западного лондонца». Судя по качеству бумаги и шрифта этого, с позволения сказать, издания, с масштабом название явно хватило через край. Уверен, даже в указанном районе такая газетенка далеко не всюду попадается на глаза. Восточная часть центральной половины юго-западной окраины – вот тот максимум, что смог бы охватить этот жалкий образчик прессы местечкового пошиба. Естественно, наши пути с «Вестником» никогда ранее не пересекались, мы и не догадывались о его существовании, но именно его номер недельной давности подсовывал нам заокеанский богач. А всё из-за обведенной карандашом заметки.

«Чрезвычайно неприятное происшествие произошло минувшим вечером в цирке Александра Холдера, что на Хипслип-роуд. Звезда цирка, кобыла по кличке Милашка Берил, будучи в эструсе, подверглась нападению жеребца Дики. Выбив перегородку и выскочив на территорию Берил в самый неподходящий момент, когда ту готовили к выходу на манеж, Дики попытался покрыть кобылу, но Милашка, уже настроенная на выступление перед публикой и облаченная по такому случаю в расшитую попону и коронообразный венец, прозванный работниками цирка по-простому макушкой и украшенный разноцветными плюмажиками, воспротивилась дикой прихоти своенравного жеребца и встала на дыбы. Макушка, которую толком не успели закрепить, слетела с головы лошади и покатилась ей под ноги, так что Берил приземлилась копытами прямиком на увенчанный острыми трубками металлический обруч, смяв его в лепешку. Одна из трубок обломилась, застряв в копыте, другие тоже серьезно поранили ноги лошади. Выступление охромевшей звезды цирка пришлось спешно отменить, но не убытки от сорвавшегося представления так встревожили мистера Холдера. По его словам, слава Милашки Берил вышла далеко за пределы восточной части центральной половины юго-западной окраины Лондона. Своим умением припадать на передние ноги и с опорой головы в пол бить по воздуху задними Берил совершенно покорила мистера Джорджа Бэрнвелла, владельца разъездных шапито из Кливленда. Этот номер под названием „Лягнуть облако“ он наблюдал воочию месяц назад, после чего каждое воскресенье лично отслеживал успехи Милашки, оценивая перспективы ее приобретения для своей труппы. Теперь же предстоящие затраты на лечение звезды, и особенно возможное увечье, поставили покупку под вопрос. Мистер Холдер выразил осторожную надежду, что предварительная устная договоренность между ним и мистером Бэрнвеллом послужит залогом того, что сделка все-таки состоится».

Поскольку по моей просьбе Холмс зачитал текст вслух, весь этот цирк насчет милашки с макушкой ударил по нам одновременно. Цирк мистера Холдера! При всем многообразии своих предположений вообразить себе такое я не додумался бы никогда. Оказывается, мистер Холдер связан с Британским музеем не больше, чем музей – с Хипслип-роуд, у которой, напротив, обнаружилась прямая связь с мистером Холдером, чей цирк занял, наконец, место музея. Вот так. Всё встало на свои места, включая трубки на макушке… тьфу ты, на диадеме – туда, поди ж ты, вставлялись разноцветные плюмажики! Однако какой ценой далась мне эта ясность!

Первая порция гнева досталась мне еще в присутствии мистера Бэрнвелла.

– Ватсон, – обратился ко мне Холмс с преувеличенной сдержанностью, – я правильно понял, что диадема берилловая ровно потому же, почему и весь связанный с нею бред – ватсоновый?

– Правильно, – признал я, тяжело вздохнув. – Дело не в бериллах, а в принадлежности. Кто ж знал, что кобылу назовут такой драгоценной кличкой!

– А что тогда она делала в Британском музее?

– Кобыла?

– Диадема! – рявкнул он. – Макушка, черт ее дери! Если самое ценное в ней – плюмажики, пусть и разноцветные!

– Она там ничего не делала. Ее там никогда не было.

– Но вы же сами узнали ее с первого взгляда. Утром. Я же видел. Еще хвастались, что из музеев не вылезаете. Или вы спутали музей с цирком? И почему из всей биографии Ричарда Глостера вы умолчали о самом главном факте?

– О каком?

– Что он был конем! Вот о каком, черт бы вас побрал!

Зато раздражение мистера Бэрнвелла как рукой сняло. Он с большим увлечением следил за нашим разбирательством и, кажется, был не против, чтобы оно затянулось подольше, но Холмс вовремя взял себя в руки. Нужно было срочно спасать положение.

Стоит ли говорить, насколько неподготовленными оказались мы к такому течению переговоров! С самого начала, еще по виду мистера Холдера, с радостью переложившего ответственность на наши плечи, можно было догадаться, насколько непростым окажется дело. Теперь же, когда исторический аспект дискуссии так внезапно сменился лошадиным, ситуация и вовсе зашла в тупик. В коневодстве (в отличие от истории и культуры) познания Холмса ничуть не уступали моим, иными словами в этом вопросе плохо разбирались уже мы оба. Настолько, что даже суммарно наша лошадиная эрудиция откровенно хромала, словно Берил после неудачного свидания с Дики. Я был в отчаянии, видя, как по моей вине рушится наш план. Холмс со своей реставрацией и без того превзошел самого себя, совершил невозможное, взявшись за невиданное дело и посрамив мой пессимизм. Ожидать после всего этого, что он разберется и с Милашкой, отреставрирует ее столь же блестяще, сколь и диадему, было чересчур. Оказаться реставратором и ветеринаром в одном лице, да еще за один день, не мог даже такой великий человек, как он.

Больше по инерции мы всё еще продолжали уговаривать мистера Бэрнвелла, обступив его и не давая ему встать с кресла. Что толку! Без всей необходимой терминологии наша аргументация заметно сдала. Я даже стеснялся спросить, что такое эструс, догадываясь лишь косвенно по поведению Дики, что приличия в данном случае каким-то чудом удерживаются на одной лишь физиологии. Умасливать мистера Бэрнвелла оказалось, в сущности, нечем. Только лишь давить на его человечность, которую он должен был проявить в отношении то ли Берил, то ли мистера Холдера. Однако наш гость, хоть и оказался, по его же признанию, не миллионером, а довольно средним по их меркам предпринимателем, всё же продолжал оставаться американцем, а потому не совсем джентльменом в нашем понимании этого слова, то есть не был наивен настолько, насколько хотелось нанявшей нас стороне.

Что ж, по всему, это был не наш день. Оставалось только признать это и смириться. В конце концов, обозвав копыто лапой, а круп лошади – выменем и добавив к этим оговоркам еще пару таких же фатальных ошибок, Холмс сдался. Однако даже после этого я, в свете предстоящих объяснений с ним, от души надеялся задержать мистера Бэрнвелла в нашем обществе подольше. Просто посидеть без всякой практической пользы. Но он допил свой кофе, отказался от второй чашки и, заверив нас в своей готовности выслушать в будущем все предложения, какие только у нас появятся, ушел.

Горечь моя была необъятна. Я не только перепутал всё, что только можно было, то есть задействовал для путаницы все имеющиеся детали этой истории, но и ухитрился завязать их в удивительно складный, надежный и привлекательный для постороннего взгляда узел. Холмс, начавший уже привыкать к этому моему свойству, злился больше на себя, что так безоговорочно доверился мне, да еще вытерпел целую лекцию на малоактуальную, как лишний раз подтвердилось, тему. Да еще испортил каминную доску и кресло в процессе реставрации. Теперь кому-то придется заняться реставрацией мебели. Однако кое-что не поддавалось и его осмыслению тоже. Даже после моих признаний.

– Одного я понять не могу, Ватсон, – поражался он. – Ладно, допустим, с годами браслет разросся в вашей голове до размеров диадемы. Ладно, двух женщин вы приняли за одного мужчину. Это не так уж странно, вы и в обычной жизни не слишком их различаете. Пусть так. Но почему вы перепутали гранаты именно с бериллами, черт возьми?! Вам мало других камней? И почему из всех наших королей вы умудрились выбрать именно того, чьим именем была кличка жеребца из захудалого цирка?!

Я сам не мог себе этого объяснить. Но злился я не на одного себя. Мне простительно. Минуло много лет, и я кое-что подзабыл, но для того, чтобы случился весь этот кошмар, требовался коварный ход со стороны, который помог бы моей бурной фантазии устранить недочеты ослабленной памяти. И я помнил, кто его сделал, кто подтолкнул меня заварить такую кашу. Мистер Холдер! Я бы не то что не закричал про берилловую диадему, я бы и слова не пикнул, если б он не принес ее с собой. Какого черта он притащил эту чертову макушку, если речь должна была пойти о Милашке?!

Этот последний нюанс прояснился с помощью мистера Холдера. Правда, довольно необычным образом. Сначала, практически сразу после отбытия мистера Бэрнвелла, миссис Хадсон вручила Холмсу конверт. Мистер Холдер, еще не ознакомленный с итогами переговоров, радостно уведомлял нас о том, что ему удалось отыскать документ, подтверждающий ценность диадемы, быстрее, чем он рассчитывал. К письму прилагался чек, который удостоверял акт покупки макушки в скобяной лавке некого Уильямса. По чеку стоимость изделия из латуни составила семнадцать шиллингов и шесть пенни. Таким образом, если бы нам удалось толкнуть хромую лошадь заезжему американцу и если бы Холмс настоял на первоначальном размере гонорара, соответствующем пяти, а не трем процентам, наше вознаграждение составило бы два шиллинга десять пенни и два фартинга. Посовещавшись, мы решили прервать переговоры по поводу судьбы Милашки Берил, а заодно и контакты с мистером Холдером, на неопределенное время.

Но он не отставал. Несколько недель ему не удавалось застать нас дома. На самом деле мы были у себя, но по нашей просьбе миссис Хадсон отвечала ему, что мы заняты расследованием куда более важного дела в противоположном конце Лондона. В доказательство она демонстрировала ему вешалку, с которой мы предварительно на это неспокойное время убрали свою верхнюю одежду, и зорко следила, чтобы он не прошмыгнул дальше прихожей. Один раз, когда он, проходя мимо, услышал игру Холмса на скрипке через приоткрытое окно, ей даже пришлось убеждать его, что это она только что, по ее собственному выражению, «пиликала хуже сверчка», вытирая веником пыль со струн и корпуса. Зачем надо было упоминать сверчка, неужели без него никак нельзя было обойтись, – вместо этого напрашивающегося вопроса нам пришлось поблагодарить миссис Хадсон за находчивость, в которой, надо признать, ей не откажешь. Однако более всего Холмса огорчило то, что эта находчивость достигла цели. Непостижимо, но этот неотесанный предводитель клоунов и дрессированных мышей поверил! То есть он умудрился не уловить своими медвежьими ушами разницу между вдохновенной игрой гения и экзерсисами домохозяйки, вооружившейся столь своеобразным смычком. Уязвленный Холмс окончательно решил, что мистера Холдера для него больше не существует.

Но тот, как я уже говорил, не отставал, и я был вынужден взять это дело в свои руки. В итоге исключительно по его инициативе между нами завязалась переписка, в ходе которой он признался, что в тот злополучный день сильно робел перед визитом к нам. Понимая, как мало общего между его проблемой и криминальными загадками, которыми прославил себя Холмс, он почти не сомневался, что злоключения Милашки Берил, и его собственные вместе с нею, не заинтересуют великого сыщика. Чтобы хоть как-то повысить свои ничтожные шансы, он придумал этот исключительно сентиментальный трюк: показать Холмсу для начала сплющенную железяку, вызвать хоть какое-то любопытство, мол, смотрите, как сминает металл силища прекрасного грациозного и умного животного, а теперь, вот беда, мистер Холмс, это животное страдает, и если его не вылечить, то останется один выход – пристрелить. Ну не живодерство ли? А что делать! Денег у него нет, зато американцу такое по средствам. Он уже собирался перейти к душещипательному рассказу о том, как Милашка в одночасье превратилась в бедняжку, тронуть хоть и бесстрастное, но неравнодушное сердце Холмса, как вдруг мое некстати вырвавшееся восклицание совершенно сбило его с толку. Не без изумления он решил, что здесь уже все в курсе его злоключений. Но и поверил тут же, тщеславная душа, что не так уж удивительно, что его цирк известен далеко за пределами разнесчастной Хипслип-роуд. Тем более что о происшествии написали газеты. Ладно, пусть не все. Пусть всего одна. Но ведь всем известно, что Холмс прочитывает ежедневно жуткую кучу газет. От такой логики меня охватывало просто-таки бешенство. Как он мог, нахал, ожидать, что в этой куче окажется «Вестник юго-западного лондонца»! Это просто вопиющая наглость! Мы бы разорились, если бы скупали всё, что печатается в Лондоне, вплоть до подобных листовок. Тем не менее надо признать, он оставил мне шанс спохватиться, хотя бы насторожиться, когда произнес адрес своего балагана, но я, глупец, сам же с гордостью и заявил ему, что бываю в его заведении регулярно. Правда в этом заявлении только то, что в цирк Холдера я захаживал не реже, чем в Британский музей, этого не отнять. Это мое признание ему еще и польстило, особенно то, как я обозвал нехитрое украшение лошади. Диадемой, никак не меньше! Да еще берилловой, то есть принадлежащей самой Берил! Звезде его цирка! С тем же успехом и логикой Милашку можно было прозвать Холдеровой кобылой.

Я кусал губы, вспоминая его реакцию на сногсшибательное условие Холмса. И свою, когда сердце мое разрывалось от сострадания, что Холмс дерет с него три шкуры. То есть три процента. На самом деле он не мог поверить своим ушам и потому бесконечно переспрашивал, пытаясь понять. Три процента от стоимости чего… неужели не лошади? А латунной дешевки?! Видно, он решил, что Холмс сошел с ума. Это выглядело даже не чудом или сказочным везением, это звучало полным вздором. Почему именно три процента? Действительно, в таком случае на месте Холмса проще уже было заявить, что он уладит дело бесплатно.

Последним шансом вовремя почуять неладное и запросить пояснений было его упоминание клички жеребца-стервеца, но мое воображение уже закусило удила. Господи, ну почему именно Дики?! Почему не нормальное лошадиное имя?! Какое-нибудь… ну, не знаю… столько королей, столько имен… осталось ли хоть что-нибудь не занятое?!

Успокаивало меня лишь понимание, что мой конфуз обернулся, в сущности, забавным казусом, а никакой не катастрофой. Мы ничего не упустили, так как вряд ли добились бы согласия американца, даже зная, в чем заключена проблема. Скорее всего, Холмс просто сразу же отказал бы мистеру Холдеру. Его желание, особенно с учетом дефицита времени на подготовку, было абсолютно невыполнимо. В лучшем случае Холмс успел бы изучить некоторые азы лошадиной науки и в присутствии иностранца не уронил бы свое лицо в вымя Милашки, которого у нее не было.

И всё же я по-прежнему бешусь, вспоминая эту историю, потому что не могу смириться с тем, что во многом бестолковый ее ход определило мое тщеславие. Я так обрадовался возможности доказать Холмсу, что и мои знания пригодны в нашем ремесле, что со всей экспансивной настойчивостью, присущей авторитетным экспертам, сначала не дал и рта открыть клиенту, а затем, когда мне и этого показалось мало, взялся обращать Холмса на путь, к которому он не питал ни малейшей склонности.

По счастью, с ребенком в итоге выплеснули и воду. Как только с портрета главного героя лик короля-двухлетки вытеснила лошадиная морда, вместе с нашими честолюбивыми ожиданиями потерпела крах и зловредная во всех смыслах теория Холмса об интеллектуальном превосходстве средневекового человека над современным. Не знаю, как пойдет дело дальше и удастся ли отстоять Ньютона в следующий раз, но в данный момент можно считать, что наука очищена от скверны ложных учений, а значит, преподнесенный мною Холмсу краткий курс истории остается в силе и мои усилия преподавателя, что бы он ни говорил, были не напрасны. Потому что теперь он, пусть и такой ценой, лучше знает историю своей великой страны. И культуру. Это единственное, что меня хоть как-то утешает.

Глава сорок третья, в которой женщине прощается всё

Из дневника доктора Уотсона

23 октября 1892 г.

Вчера у нас выдался замечательный праздник. Рассказов о Холмсе вышло уже больше десятка, и наконец восторженная публика получила долгожданный сборник, озаглавленный скромно, но со вкусом: «Приключения Шерлока Холмса». Мы долго и с удовольствием рассматривали свежее издание, украшенное чудесными иллюстрациями мистера Пэджета. Известно, что картинки как мало что другое способны подчеркнуть привлекательную сторону героических поступков, каковые, кстати, постоянно сопровождали нашу бурную деятельность еще задолго до появления творений таинственного летописца. Не знаю, уделил бы внимание Дойл нашим прежним делам, случись ему узнать о них. Мне трудно выразить по этому поводу хоть сколько-нибудь уверенное мнение, так как неизвестно даже, как давно он заинтересовался нами. То ли когда вышел его «Скандал в Богемии», то ли еще раньше. Возможно, те наши успехи показались бы ему недостаточно серьезными. Некоторые из них и у меня при воспоминании вызывают невольную улыбку, особенно в сравнении с масштабом и ценой нынешних заказов. Однако и они зачастую были сопряжены с нешуточной опасностью и прочими острыми ощущениями.

До сих пор, по прошествии стольких лет, у меня всё еще стоит перед глазами тигриный прыжок Холмса в сторону, каковым он уклонился от настигающей скалки разъяренной домохозяйки из Хаммерсмита, чьи расходы на продукты мы сверяли с чеками и квитанциями по заказу ее мужа. Как и преследование и поимка в пивной библиотекаря, взбесившегося от аутофобии в пустынном и мрачном зале общественной читальни в Кэмден-таун и кровожадно разорвавшего подшивку номеров «Панча». Что и говорить, много чего еще можно вспомнить из той уже далекой, как кажется, жизни, ну а теперь мы стали героями Британии и уже, можно сказать, не вылезаем из серьезных переделок, в которых оказываемся, как только вылезаем из дому.

Сам автор, кстати, затаился или предпочел взять паузу. Сие зависит от того, как посмотреть, вернее – с кем рассуждать на эту тему. Себя я убеждаю в том, что Дойл задумывает какую-то новую каверзу, потому что старая – смутить нас безудержным восхвалением, привести оглушительным воем фанфар в состояние паники и обратить в бегство в сторону норы, словно лису охотничьим рожком, – не сработала. Холмсу же в ответ на его обиженное недоумение, после того как он в уже четвертом подряд номере «Стрэнда» не находит ни слова о себе, я твержу, что мне необходим творческий отпуск, дабы избежать вырождения моего неповторимого стиля, штампования однообразных, копирующих друг друга рассказов. Эти выражения я бы никогда не сумел придумать сам, поэтому позаимствовал их из одной достаточно восторженной критической статьи. Но факт остается фактом. Начиная с июля, то есть через год после того, как вышел в свет «Скандал в Богемии», творческая активность Дойла сменилась затишьем, а после завершения норвудского дела[3] и у меня появилось время перевести дух, а также подвести некоторые итоги.

Из моих подробных описаний наших сношений с такими клиентами, как Джон Клей, миссис Уиндибенк и Бертран Кьюсек, может сложиться ошибочное мнение, что нас посещают одни лишь мошенники, ну или просто лица, чьи помыслы недостаточно чисты. Конечно же, это не так. Большинство обратившихся к нам действительно попали в беду, некоторые еще до того, как к нам обратились. Это честные бедняги, оказавшиеся в сложнейшей ситуации, и я не могу не отметить с гордостью тот факт, что далеко не все из них потребовали свои деньги назад. Кто-то за задатком попросту не явился, еще с несколькими удалось договориться на половину компенсации. Лишь трое чрезмерно взыскательных заказчиков попытались набить лицо Холмсу, лишь двоим из них захотелось сделать это в отношении нас обоих, и лишь одному удалось осуществить.

Все перечисленные в сборнике истории также имеют к нам самое непосредственное отношение. Не то чтобы мы кого-то поймали или что-нибудь раскрыли, и всё ж таки в целом мы очень толково поработали над ними. Единственное исключение, когда мы не только не смогли ничем помочь несчастному, но даже не успели приступить к делу, касается прихода к нам Джона Оппеншоу. Он позвонил в дверь так рано, что застал на ногах только миссис Хадсон. Предшествующим вечером мы с Холмсом несколько засиделись за беседой в обществе с рейнвейном, а потому она не сумела нас разбудить и посоветовала Оппеншоу прийти попозже. Видимо, его дело нуждалось в срочном разрешении. Он не уехал, а взялся слоняться по близлежащим улочкам, поглядывая, как показалось потом случайному свидетелю, с нетерпением на наши окна. Стояла поздняя осень, и утренние серые сумерки укрыли от глаз редких прохожих, что же в действительности случилось на мосту. Возможно, его действительно сбросили в воду. В кармане у Оппеншоу нашли зернышки от апельсина, который он, убивая время, съел прямо на улице. Дойл счел остроумным решением сместить акцент, заключив, что, чем описывать, как Оппеншоу убивал время, лучше показать, как апельсин убил его. Так все пять зернышек оказались вынесенными в название.

Отрадно отметить, кстати, и то, что авторитет Холмса не только растет вверх и углубляется, приобретая всё более серьезные черты. Он еще и расширяется, распространяясь на области и сферы, о которых мы и сами не имели ни малейшего понятия. Холмса желают видеть арбитром в запутанном казусе, столкнувшем интересы садоводов и архитекторов в Лидсе, просят, чтобы он рассудил теологическую коллизию пресвитериан, умоляют выступить решающим экспертом в поединке рыболовов, удящих нахлестом на реке Диддер.

История, наиболее характерно отразившая это новое веяние, случилась поздней весной, когда нас пригласили взять на себя роль своеобразной комиссии, дабы разрешить возникшие в окрестностях Рединга трудовые разногласия. Владелец гигантского пресса полковник Старк оказался до такой степени неудовлетворен качеством произведенного ремонта, что отказался рассчитаться с исполнителем работ инженером Хэдерли. В качестве выхода из создавшегося тупика стороны видели присутствие на испытании механического исполина независимого лица, чье мнение, в силу его знаний и опыта, явилось бы для спорящих безоговорочным вердиктом. Инженер Хэдерли – безусловно, человек технически грамотный, но с недостатком кругозора и интуиции – поначалу предлагал слишком прозаические кандидатуры из числа всевозможных узких специалистов его круга. Но полковник из справедливых опасений, что любой такой эксперт, поддавшись духу отраслевой корпоративности, поневоле станет благоволить коллеге, заявил, что подчинится слову только одного человека во всей Англии. Хэдерли не просто был вынужден уступить, но и сам горячо одобрил такой выбор полковника, признавшись только, что стеснялся предложить для их личного и, в общем, незначительного дела такую глобальную фигуру. На том и порешили, и инженер приехал к нам, чтобы пригласить Холмса возглавить испытание пресса и оценить его рабочие характеристики.

Уникальный, по заверениям Хэдерли, пресс полковника оказался воистину удивительным сооружением. Особенно для меня, никогда не видавшего никаких прессов вообще. Удивительным настолько, что я принял его за обычную комнату и не обратил на это чудо техники никакого внимания. Но мне дали понять, что обычно гидравлические прессы так не выглядят, и я еще больше загорелся интересом к предстоящей работе.

Процесс протекал замечательно. Холмс с ходу высказал несколько любопытных замечаний и дал пару дельных советов. Затем присутствующие, по большей части Хэдерли, рассказали ему о принципе работы пресса и его устройстве. После еще нескольких проницательных рекомендаций Холмса инженер Хэдерли сходил за учебником физики и, открыв его в соответствующем месте, принялся рассказывать моему другу о гидравлике и механике, перелистывая затем уже страницы с каждой новой репликой Холмса почему-то назад, а не наоборот, пока не добрался до введения. Наконец, когда с формальностями было покончено, приступили к собственно испытаниям. Определились, что для начала следует проверить возможность перемещения пресса в холостом режиме, без его воздействия на сырье, для чего поршень должен будет выбрать весь ход между верхним и нижним упорами на рабочем и обратном движениях. Полковник запустил свой колоссальный агрегат, дернув специальную ручку, и потолок комнаты, являющийся, как мне объяснили, рабочей поверхностью поршня, двинулся вниз, навстречу железному полу. Мы тесной группой стояли рядом и наблюдали за его перемещением через открытую дверь пресс-комнаты. Поскольку было темно, мне доверили держать лампу и освещать происходящее, чтобы его можно было с полным основанием считать происходящим на наших глазах. Из-за пришедших в движение деталей поднялся неимоверный лязг и грохот, в котором полковник призывал нас расслышать характерные признаки неустраненных неисправностей. Но мы в этом адском шуме не слышали даже самого полковника, из-за чего ему пришлось несколько раз, всё громче и громче, повторить свою мысль, тогда как Хэдерли, придя в волнение, взялся кричать Холмсу в ухо, что пресс «прямо-таки шепчет». Что именно он нашептывает, мне выяснить не удалось, так как Хэдерли или не расслышал меня, или был слишком сосредоточен на реакции Холмса. Дабы склонить председателя комиссии каждый на свою сторону, оба подступились к нему, чем еще более уплотнили нашу группу. Мне тоже хотелось, чтобы меня взялись убеждать, поэтому я также приблизился и, несколько не рассчитав, немного толкнул Хэдерли. Он оступился, потерял равновесие и закатился прямо под поршень в тот момент, когда высота пространства между ним и полом сократилась примерно до половины ярда. По счастью, он успел оттуда выкатиться обратно. Практически целиком. В момент, когда потолок сомкнулся с полом, в зоне действия механизма оставалась его кисть. Хэдерли почти сумел ее выдернуть, и всё же машина прищемила ему большой палец. Да так, что отхватила его. Полковник в ужасе остановил пресс в нижнем положении, и мы бросились помогать раненому. От боли Хэдерли на несколько секунд потерял сознание, и мы перенесли его наверх, к свету, где, не теряя драгоценного времени, обработали страшную рану и перевязали руку.

Но на этом досадные случайности не закончились. Помимо несчастного случая, приведшего к увечью, испытания завершились событием, в результате которого поскупившийся оплатить трудовые затраты исполнителя заказчик понес куда более серьезный ущерб. К нему следует отнести как пришедший в полную негодность пресс, так и сгоревший дотла великолепный трехэтажный особняк полковника, в котором была размещена удивительная машина. В панике никто не обратил внимания, что лампа, выроненная мною от растерянности, когда я увидел, где оказался нерадивый инженер, тоже закатилась под пресс, и тот ее раздавил. Пока все мы были заняты оказанием первой помощи пострадавшему, внизу быстро занялось пламя. Стены комнаты оказались деревянными и вдобавок пропитанными каким-то горючим веществом. Пожар быстро перекинулся на соседние помещения, и мы с Холмсом, коротко посовещавшись, пришли к единому мнению, что нам лучше побыстрее покинуть место действия, тем более что уже было ясно, что продолжение испытаний придется как минимум отложить на неопределенное время. Из добрых побуждений мы решили поступиться соображениями личного удобства и не стали отвлекать в критический момент полковника, занятого эвакуацией имущества из огня, просьбой предоставить нам фаэтон, а скромно и с достоинством дошли пешком до железнодорожной станции. Позже мы узнали, что инженеру Хэдерли удалось спастись. Он пришел в сознание и успел выпрыгнуть в окно, так как путь вниз по лестнице к тому времени уже был отрезан дымом. Чем закончились их разногласия и сумела ли примирить их общая, хоть и по-разному отразившаяся на каждом беда, нам неизвестно. К сожалению, пригласившие нас спорщики не внесли никакого аванса, поэтому дорожные расходы легли бременем на наши плечи.

Впрочем, читатель и без меня прекрасно знаком с подробностями этого случая по рассказу «Палец инженера». Конечно, многое автор добавил от себя. Спор о качестве ремонта, видимо, Дойл счел слишком скучным, и его место заняла захватывающая история о фальшивомонетчике-иностранце, но главное – так сказать, суть истории, про палец и пожар – он ухватил в точности.

Особенно занимательной вышла совсем недавняя история, случившаяся в поместье Джефро Рукасла «Медные буки» и озаглавленная Дойлом соответствующе. Занимательной настолько, что мне хочется подробнее остановиться на ней.

Едва только прехорошенькая Вайолет Хантер покинула нас, рассказав про подозрительнейшие обстоятельства своего устройства гувернанткой в дом Рукасла, как Холмс своим острым взором уже видел отчетливо все тайны этого семейства. В отличие от версии, изложенной Дойлом, мисс Хантер явилась к нам не перед устройством в «Медные буки», а проработав там уже неделю и заметив ряд настораживающих странностей. Хозяева, предложившие за ее работу на удивление большие деньги, настояли на том, чтобы она изменила прическу, укоротив волосы. В одном из ящиков комода в своей комнате она обнаружила ту самую злополучную косу рыжих волос, так похожих на ее собственные. Побывав в нежилом крыле дома, она за запертой дверью почувствовала чье-то присутствие. Когда же хозяйская чета упросила ее переодеться в чужое платье цвета электрик и провести с ними полуденное время в гостиной, мисс Хантер тайком, с помощью осколка зеркала, увидела на Саутгемптонской дороге бородатого мужчину, наблюдавшего за домом. Те, кому довелось прочесть этот рассказ в июньском номере «Стрэнда», прекрасно помнят все эти интригующие детали, которые создали таинственную завесу над, казалось бы, рутинной жизнью в одном из южных английских предместий близ Уинчестера.

Холмс в последние месяцы активно привлекал меня, отмалчивающегося из скромности А. К. Дойла, к мыслительной составляющей наших расследований. Теперь я тоже позволял себе для должной сосредоточенности закидывать ноги на стол. Иногда наши пятки со стуком встречались на этом столе, и это виделось мне символическим подтверждением нашей тесной дружбы, словно таким образом мы заключали дружеское пари или скрепляли очередное решение горячим, так сказать, ногопожатием. Естественно, такую раскованную разновидность дедуктивного метода мы решались применять только в отсутствие миссис Хадсон, что, к сожалению, случалось нечасто.

Вот и теперь, когда сразу же после ухода посетительницы наша хозяйка отправилась в гости к своему племяннику, мы принялись упомянутым образом размышлять о всех странностях этой истории, и прежде всего о том, кто же находится взаперти в нежилой части дома. Холмс сразу выдвинул смелую версию, что Алиса, дочь Рукасла, вместо отъезда в Филадельфию, про который обмолвился ее отец, находится в доме. Бородатый мужчина, наблюдающий за домом с дороги, по мнению Холмса, был возлюбленным Алисы.

– Уверяю вас, Ватсон, у нее какое-то неприятное заболевание, вроде стригущего лишая или чего-то в этом роде, и родители вынуждены были обрить ее и спрятать от недобрых слухов в одну из комнат нежилого крыла. Но партия представлялась выгодной. Упускать завидного жениха они не захотели и, чтобы не вспугнуть его, придумали спектакль, состоявший в том, что кто-то должен был изображать их дочь для ухажера, заглядывающего в окна с дороги. Вероятно, сначала эту роль поручили служанке. Но она была совершенно не похожа на Алису, поэтому, чтобы придать смуглой брюнетке из восточных колоний хоть какое-то сходство с бледнолицым дитятей саксонской крови, на затылок ей Рукаслы цепляли ту самую рыжую косу их дочери. Однако даже при помощи такой хитрости им не удалось справиться с поставленной задачей, и Рукасл через агентство нашел мисс Хантер, обладающую поразительным сходством с Алисой. Вот примерно так мне видится это дело.

Однако я указал Холмсу на одно очевидное слабое место этой версии. На каком основании Рукаслы могли бы пресечь появление жениха Алисы в их доме, удерживая его постоянно на расстоянии, если они сами были в нем заинтересованы? Холмс предположил, что ими всякий раз выдумывались отговорки вроде травли грызунов в доме или эпидемии тифа, захлестнувшей поместье и угрожающей жизни всякому, кто приблизится к их владениям. Но некоторые вещи мне всё равно казались непонятными.

– Скажите, Холмс, – обратился я к нему, – зачем вся эта таинственность и мрачность вокруг болезни Алисы? Ведь Рукасл пригрозил мисс Хантер, что отдаст ее на растерзание своему чудовищному псу, если она еще позволит себе зайти в нежилое крыло дома. Не слишком ли это… м-м-м… как бы поточнее выразиться… несдержанно, что ли? Не по-джентльменски, одним словом.

– Это означает, Ватсон, что заболевание юной девушки еще не побеждено. Если оно вырвется из-под контроля и распространится, перекинувшись, например, на мисс Хантер, огласки не избежать. Вот почему Рукасл так переживает, и я его понимаю. Кроме того, не знаю, заметили ли вы, но за милым обликом нашей Вайолет Хантер прячется слишком уж ощутимая, я бы сказал, настырность. Конечно, я далек от варварских замашек травить девушек собаками, но одна любопытная деталь в ее рассказе показалась мне красноречивой. Она упомянула, что ее сажали спиною поближе к окну. Какие мысли вам приходят в голову при этом?

– Ну, возможно, ее разворачивали спиной, чтобы она не увидела чего-то в окне.

– Вы ничего не поняли, Ватсон. Ключевые слова здесь «спиной» и «поближе»…

– Холмс! – вскричал я. – Мне кажется, вы вышли на след ужасного злодеяния!

– Как сказать, – немного замялся Холмс. – Возможно, это действительно немного чересчур, но не исключено, что на его месте вам бы пришлось придумать что-нибудь подобное с этой непоседливой гувернанткой. Вы заметили, как она всё вынюхивает, во всё сует свой нос? Сколько она всего успела разузнать, проведя в доме своих новых хозяев всего-то неделю! Бедный Рукасл, дабы хоть немного унять мисс Хантер, специально усаживал ее на сквозняк от окна, чтобы ей продуло и свело шею и она не могла так ею вертеть и всё высматривать. Согласен, отчасти это бесчеловечно, но иных только таким образом можно удерживать в рамках. Вообще, не только ее поведение, но и отношение к окружающим настораживает. В ее описаниях все домочадцы – и хозяева, и слуги – представлены крайне негативно. Мистер Рукасл, видите ли, неестественно много смеется. Его жена слишком молода для него, слишком преданна и совершенно невзрачна. Слуги Толлеры угрюмы и неприятны. Он еще и алкоголик, а она смотрит исподлобья. Даже ребенок, совсем еще малыш, проводит свое свободное время, по мнению мисс Хантер, ненадлежащим образом – мучит зверушек, планомерно готовя себя к роли садиста и семейного деспота в будущем. Только о дочери ей нечего сказать, потому что она ее никогда не видела. Нет, Ватсон. Источник беспокойства в этой истории я вижу не в ком-то из тех, кого нам представила гувернантка, а в ней самой.

Холмс, как обычно и бывало, разбил все мои доводы в пух и прах. Он был настолько убедителен, что понравившаяся мне поначалу Вайолет стала и у меня вызывать неприязнь и даже какое-то глухое отвращение, и я устыдился своей прежней легкомысленной и ничем не обоснованной симпатии. Решено было остановиться на выдвинутой моим проницательным другом версии. Хотя Холмс порекомендовал клиентке особенно не беспокоиться, деньги мы с нее взяли, поэтому вынуждены были пообещать держаться с ней на связи.

Через три дня мисс Хантер взволнованной и невнятной телеграммой вызвала нас в Уинчестер. Она назначила нам встречу на полдень следующего дня в гостинице «Черный лебедь». К тексту прилагался чек. И хотя проставленная в нем сумма была более чем скромной, мы всё же поехали в Уинчестер. Встретившая нас девушка была сильно встревожена. Она уверяла, что тянуть более нельзя, так как Рукасл давно подозревает ее и может в любой момент отказаться от ее услуг, и тогда помочь узнице или узнику из нежилого крыла станет невозможно. Она, конечно, может обратиться в полицию, но поверят ли там в ее фантастическую историю? Мистер Рукасл умеет произвести приятное впечатление и весьма уважаем в Хэмпшире.

– Никакой полиции! – категорично заявил Холмс девушке. – Положение крайне серьезно, и нужно срочно вмешиваться в ситуацию.

Я с удивлением наблюдал, как от былого скептицизма Холмса в отношении гувернантки Рукаслов не осталось и следа. Очевидно, произошло что-то, что ускользнуло от моего пристального внимания и категорически изменило отношение Холмса к происходящему. Но мисс Хантер преподнесла нам еще один сюрприз. Оказывается, как раз сегодня представился редкий шанс беспрепятственно попасть в дом. Рукаслы приглашены в гости, а Толлер напился до бесчувствия и вряд ли к вечеру проспится. Мы договорились, что Вайолет заманит миссис Толлер в погреб и запрет ее там. Находчивая девушка сама подсказала эту идею. Тогда никто не помешает нам вызволить бедняжку Алису из темницы.

Нашей сообщнице нужно было срочно возвращаться, чтобы избежать подозрений, а мы пообещали присоединиться к ней в семь часов вечера. Я горел нетерпением выведать у своего друга, почему же теперь он воспринимает слова Вайолет Хантер так серьезно и взволнованно.

– Видите ли, Ватсон, – объяснил мне Холмс, – у меня было несколько крайне интересных версий происходящего, необходимым условием которых являлась двуличность мисс Хантер. Плюс к тому они в значительной мере опирались на некоторые проявления извращенности человеческой природы, которые не только оживляют пресную жизнь провинциального семейства, но и предоставляют превосходную пищу для размышлений тем, кто позволит себе засунуть в эту жизнь свой нос, то есть нам с вами. Наша работа только выиграла бы в привлекательности, если б тайны семейства Рукаслов не состояли в банальных дрязгах за наследство, а являли собой нечто совсем уж непривычное и поразительное. Учитывая всё то, что мы знали о Джефро Рукасле, а именно что первая его жена умерла, а нынешняя слишком молода для него и не поладила с падчерицей, якобы перемахнувшей из-за этого через Атлантику, и что Толлер позволяет себе безнаказанно напиваться, я предполагал наличие какого-то отталкивающего позорного секрета, связывающего членов семьи в тесный и опасный клубок и передающего определенную власть над ними в руки их слуг – четы Толлеров. Какую роль здесь могла себе выбрать недавно попавшая в дом гувернантка? Я предполагал всё что угодно и жонглировал участниками интриги, словно тасуя колоду карт. Не принудил ли Рукасл свою дочь к разврату с ним? И не была ли смерть его первой жены самоубийством как следствием такого позора и бегством от него? И нынешняя его супруга, такая тихая и горестная, по наблюдению мисс Хантер, не от того ли так выглядит, что страдает от открывшегося ей ужаса и бесстыдства? Кстати, по возрасту она вполне подходит и на роль дочери. Так может, та, которую выдают за жену, на самом деле Алиса, а в отдаленной темной комнате удерживают в заточении молодую супругу, не пожелавшую смириться с гнусным извращением и пригрозившую предать огласке кровосмесительную связь? А может, Рукасл по собственной воле или по требованию жены решил победить властвующий над ним порок и услал дочь подальше от соблазна, оставив ее косу как память? Возможно, поэтому он пришел в такой восторг, увидев в новой гувернантке копию своей дочери, и даже уговорил ее надеть любимое платье Алисы. Тогда почему у них сложились такие плохие отношения и он почти готов уволить ее? Быть может, он домогался ее и получил отказ, а Вайолет нам не всё рассказывает? И кто вообще она такая, эта Вайолет Хантер? Та ли, за кого себя выдает? Она сама может оказаться как дочерью, так и молодой миссис Рукасл, пожелавшей для своих целей вмешательства сыщиков в дела ее семьи. Может, ей с нашей помощью нужно что-то выведать или она хочет припугнуть Рукасла тем, что ее интересы теперь отстаивают такие авторитетные люди? Но тогда выходит, что она не только не желает огласки, раз не обратилась в полицию, но и предпочитает водить нас за нос, выдавая себя за гувернантку. При всем обилии возможных вариантов я не находил у мисс Хантер мотивов зазывать нас в дом. Если она шантажистка, то ей невыгодно участие посторонних. Если же ей надо надавить на Рукасла с нашей помощью, то она не позовет нас в «Медные буки» в его отсутствие. Какой в этом смысл? Остается последнее, что всё объясняет. Девушка действительно рассказала нам правду, и единственное ее побуждение состоит в том, что она возмущена творящимся беззаконием и стремится восстановить справедливость. Я навел справки в агентстве по найму «Вестэуэй» в Вест-Энде, о котором говорила нам Вайолет. Она в самом деле состояла у них в списках трудоустройства, и та самая мисс Стопер подтвердила факт соглашения между ней и мистером Рукаслом из Хэмпшира, заключенного в агентстве две недели назад. Так что всё сходится. Жаль, конечно, что мои, согласитесь, интереснейшие версии не подтвердились и Вайолет Хантер оказалась порядочной особой. Это делает ее саму и историю, с ней связанную, несколько скучноватой. Но я, по крайней мере, рад, Ватсон, что мы теперь можем положиться на нее в этом рискованном деле. И всё же, чтобы вы не думали, что всё предшествующее сегодняшнему дню время мой мозг простаивал без работы, я описал вам ход моих мыслей, и вы, надеюсь, с интересом скоротали оставшиеся часы до нашего опасного вечернего предприятия.

Я был признателен Холмсу за его объяснения, но испытывал досаду. В течение довольно короткого времени мне в очередной раз приходится менять свое мнение о мисс Хантер. После первых доводов Холмса я уже привык крайне подозрительно воспринимать эту особу и очень настороженно держаться в ее присутствии. Напряженно вслушиваясь в ее голос, я улавливал в нем, как мне казалось, постоянный тон фальши. Каждая веснушка на ее носу свидетельствовала мне о лицемерии своей хозяйки, нагло насмехаясь над моей чистотой, основанной на свойственной мне с рождения порядочности и вере в людей. Теперь же получалось, что Вайолет – замечательная девушка, по собственному почину ринувшаяся на помощь попавшей в беду несчастной и призвавшая нас поучаствовать в столь благородном деле. Мне требовалось время, чтобы перестроиться, и, пока не настал час нашего появления у Рукаслов, я стал приучать себя хорошо думать о Вайолет и доброжелательно кивать и улыбаться при мысли о ней, чтобы успеть выработать необходимую мышечную память на ее образ и не выказать насупленным лицом устаревшую и неуместную теперь недоброжелательность.

Наконец подошло оговоренное время, и мы направились в «Медные буки». В семь часов мы были у входа. Двери, как мы и уговаривались с мисс Хантер, оставались незапертыми, и мы без труда проникли внутрь. Было очень тихо. Рукаслы с ребенком должны быть в гостях, но где же наша верная помощница? Мы стали осторожно осматривать комнаты и на кухонном полу обнаружили мертвецки пьяного мужчину лет пятидесяти. Толлер, как и предсказывала Вайолет, сегодня не игрок, и мы занялись дальнейшим осмотром первого этажа. Дверь одной из комнат была заперта. Мы осторожно проследовали в соседнюю, и я заметил, что Холмс остановился посередине, явно чем-то озадаченный. Приблизившись к нему, чтобы поинтересоваться, я обратил внимание, что уже не стою на полу, а очень часто и высоко подпрыгиваю. Те же самые движения синхронно со мной производил Холмс. Дело в том, что из-под наших ног неожиданно стал раздаваться дикий грохот, и, застигнутые врасплох этим шумом, мы были вынуждены отреагировать таким несколько несолидным образом. Однако я с удовлетворением успел отметить, что подпрыгиваю не менее часто и высоко, чем Холмс, то есть не уступаю в ловкости своему во всем превосходящему меня другу. Вообще-то я считаю себя современным и разносторонне развитым человеком, внимательно следящим за достижениями науки. Я читал Дарвина и пытаюсь отгадывать кроссворды в газетах; в детских журналах я расправляюсь с ними более чем наполовину. Но, согласитесь, взбесившийся пол, откуда раздается загоняющий душу в пятки низкий рев представителей загробного мира, не оставляет сомнений насчет существования духов, привидений и неприкаянно скитающихся душ умерших. В который раз уже я убедился, что Дарвин Дарвином, но всё же перед визитом сюда стоило свериться с календарем, не полнолуние ли сегодня.

Однако Холмс вовремя вспомнил про жену Толлера, которую мисс Хантер должна была запереть в погребе. Он отбросил ковер с пола, и нашим глазам открылась крышка погреба. Значит, Вайолет справилась с поставленной задачей. Видимо, миссис Толлер сидела там уже достаточно, чтобы смириться и затихнуть, поэтому поначалу, когда мы появились, дом встретил нас безмятежной тишиной. Но услышав, как мы ходим над нею, она оживилась настолько, что слегка перепугала нас. Я немножко запутался, кому следует сидеть взаперти, а кого мы вызволяем, поэтому чуть не бросился выпускать миссис Толлер из погреба, но Холмс вовремя напомнил мне, что так задумано и мы здесь из-за Алисы Рукасл. Пора было направиться в нежилое крыло вызволять бедняжку.

Мы повернулись к выходу, но дверь комнаты оказалась закрытой. Находясь к ней спиной, среди шума мы не заметили, как кто-то захлопнул ее и запер нас. Я стоял пораженный. Холмс, которого невозможно было смутить, указал мне на то, что его сразу насторожило. Это была единственная в доме комната с закрытыми ставнями. Кто-то основательно подготовился, чтобы, заманив нас сюда, отрезать все выходы, и теперь мы сами превратились в пленников.

Но кому это нужно? Может, мы недооценили Джефро Рукасла и он поджидал нас? Или миссис Толлер удалось перехитрить Вайолет Хантер и запереть ее в погребе вместо себя? И теперь, когда мы в ловушке, что за судьба нам уготована?

Холмс попытался выбить дверь. Он энергично наскакивал на нее с кивком головы, добавляя тем самым к удару плечом еще и тычок лбом. Но у этой зрелищной и в целом эффективной методики был один существенный недостаток. Отлетая от двери, Холмс опрокидывался на пыльный пол и еще перекатывался по нему. Его великолепный, с иголочки костюм грозил прийти в полную негодность, а этого никак нельзя было допустить. Даже если нам удастся вырваться из этой ловушки, Холмс как истинный джентльмен не позволит себе предстать перед Алисой Рукасл в возмутительно примятом виде, и освобождение девушки придется отменить. Возможно, в скором времени нас будут здесь убивать, или натравят полицию, или еще что. Но это всё же лучше того жесточайшего шока, в который мы непременно вогнали бы юную леди, и без того перенесшую столько лишений. Мы просто не могли себе позволить нанести такой бесчеловечный удар по ее психике. Представляя себе, как несчастная Алиса в тягостном смущении, на грани обморока отводит глаза, будучи не в силах взглянуть на ворсинки от яркого ковра на коленках моего друга и его съехавший в сторону галстук, я чувствовал, что сердце мое обливается кровью. Будь что будет. Предстоящее серьезное испытание потребует от нас мобилизации всех сил и ресурсов – физических, психических, может, материальных. В любом случае безупречный внешний вид – один из наших безусловных козырей, который нам обязательно пригодится при встрече с опасностью.

– Я думаю, Ватсон, – обратился ко мне Холмс, – кто бы ни сидел в погребе, теперь можно выпустить его.

Я кивнул ему, и мы подняли крышку. На поверхность выбралась сильно запыленная и раздраженная женщина, не имевшая ничего общего с молодой рыжей гувернанткой. Какой бы стресс она ни испытала, просидев в погребе, всё равно за пару часов она не успела бы настолько постареть, а заодно перекраситься в мышиный цвет и вообще приобрести такую отталкивающую наружность, из чего мы заключили, что перед нами миссис Толлер. Несмотря на то что мы явились ее спасителями, она довольно требовательно поинтересовалась, кто мы такие и что делаем в чужом доме. Мы не предполагали, что этим вечером нам придется отчитываться перед кем бы то ни было, для чего мы прибыли в «Медные буки» без приглашения хозяев и в их отсутствие. А уж тем более перед миссис Толлер, для которой, как раз во избежание недопонимания, на этот вечер и был выделен погреб. Поэтому возникла некоторая заминка, в течение которой мы с Холмсом задумчиво смотрели друг на друга, собираясь с мыслями. А в это время суровая женщина с подозрением во взгляде переводила глаза с Холмса на меня и обратно. Наконец Холмс заявил, что мы страховые агенты, явившиеся по приглашению мисс Хантер подписать с ней полис.

– Сразу два агента ради какой-то чертовой гувернантки, которые притащились, когда хозяева напиваются в гостях у таких же бездельников, как сами! – воскликнула она. – Неужели вы рассчитываете, что я поверю в эту чепуху?! И где тогда ваши бумаги?

Насчет «напиваются» прозвучало так грубо, что мне захотелось указать ей на ее мужа, храп которого из кухни доносился до нас даже через запертую дверь, а может, и до миссис Толлер, когда она сидела в погребе, поддерживая ее дух в тяжкие часы заточения. Но главное, у нас действительно ничего с собой не было, никаких документов. Во время нашего разговора в гостинице мисс Хантер пообещала встретить нас у входа и вручить небольшой ломик, чтобы взломать злополучную дверь. Поэтому мы отправились налегке, не позаботившись о прикрытии своего визита. Даже маски с лиц мы сняли только после того, как Холмс назвал миссис Толлер страховую компанию, которую мы якобы представляли. Это тоже не укрылось от ее сверлящих нас с удивительной подозрительностью глаз.

– И где, кстати, эта рыжая дрянь в крапинку, что заперла меня в этом чертовом погребе?! – не унималась она. – Куда она запропастилась?! Или вы с нею заодно?

Мы ответили, что тогда бы не выпустили ее и не сидели бы с ней в запертой комнате. Она успокоилась и даже повеселела, объявив, что уж теперь нам точно не отвертеться.

– Сама бы я двоих вас не удержала, хоть вы и дохлые. Один бы как пить дать удрал. А вот когда вернутся хозяева, мы с мистером Рукаслом до прибытия полиции вас точно не упустим, можете даже не сомневаться.

После такого глумления мой друг уже не выдержал и строго заявил служанке, что это ей с хозяином придется давать объяснения полиции по поводу издевательств над Алисой Рукасл. Да, никакие мы не страховые агенты. Мы те, кто неравнодушен к судьбам притесняемых, и неотвратимо появляемся и вершим правосудие всюду, где попран закон. А она, как соучастница, пусть не рассчитывает на снисхождение присяжных. Угрюмая женщина выслушала Холмса с явным замешательством на лице и попросила повторить насчет «издевательств над бедняжкой Алисой». Разоблаченная пыталась таким образом выиграть время.

Почти сразу после ее слов через закрытые ставни до нас с улицы стали доноситься чьи-то голоса и звуки, похожие на хруст гравия под ногами. Один из голосов, вопрошавший, что полиции понадобилось в его доме, узнала миссис Толлер. Она сильно удивилась неожиданно раннему возвращению Джефро Рукасла.

– Неслыханно! Он отсутствовал каких-то два часа!

Другой голос тем временем отвечал, что полиции угодно будет осмотреть дом, потому что поступило анонимное заявление о проникновении в дом посторонних, предположительно грабителей.

– Это становится интересным, господа, – громко отвечал Рукасл, – потому что я получил записку о том же самом и был вынужден срочно вернуться из Уинчестера. Следуйте к дому, а я пока позабочусь о том, чтобы спустили собаку.

При этих словах меня охватило ощущение, очень похожее на то, когда мы с Холмсом прыгали над погребом.

– Ничего у него не выйдет, – успокоила нас миссис Толлер. – Сам он подойти к псу не решится, а мой Джеффри пьян до чертиков. Лишь бы хозяин не успел принять достаточно, чтобы позволить себе глупость фамильярничать с Карло. Это очень серьезный пес.

По дому затопали ноги. Хлопали двери, дернули и нашу. Я подумал, что нам с Холмсом пора уже отойти в сторонку и отрепетировать характерное поведение, по которому всюду узнают страховых агентов, чтобы порадовать полицию уже вполне сносным спектаклем. Но служанка не сводила с нас своего тяжелого взгляда, благодаря которому я уяснил, почему репетиции пьес во всех театрах без исключения всегда проходят без зрителей. Заикание, онемение конечностей и языка, общее одеревенение тела, испарина и сердцебиение, неуемная истерическая дрожь и острое кишечное расстройство – вот лишь некоторые напасти, которые неминуемо погубили бы труппу еще в процессе подготовки спектакля, если б гардеробщик проворонил проникновение в пустующий зрительный зал одной лишь миссис Толлер.

В коридоре несколько человек, негромко переговариваясь, разделились. Миссис Толлер крикнула тем, что остались у нашего порога, что запасной ключ висит на кухне и потому вовсе незачем ломать хорошую дверь. Через пару минут в комнату вошли трое, один из которых представился инспектором полиции Хэмпшира Колриджем. Настал черед наших объяснений, но тут произошел эпизод, один из немногих совпавших в точности с интерпретацией Дойла в его рассказе. Мистер Рукасл попытался собственноручно спустить с цепи громадного Карло, и душераздирающие крики с лужайки выгнали всех нас скопом из дома. По счастью, сержант, сопровождавший Колриджа, застрелил пса прежде, чем тот успел добраться до горла своего хозяина. Раны оказались неопасными, хотя и вызвали обильное кровотечение, так что в итоге мистер Рукасл отделался настолько дешево, что после оказанной ему помощи даже смог на месте дать показания инспектору. Из них следовало, что, находясь в гостях у одного из местных сквайров, он получил записку от соседа, мистера Роджерса, что к нему в дом забрались двое взломщиков. Мистер Роджерс впоследствии заявил, что никакой записки не писал. Мальчишка, передавший записку слуге в доме, где гостил Рукасл, не стал дожидаться ответа и исчез. На следующий день его удалось найти, и он рассказал, что передать записку его попросила рыжеволосая девушка, сильно напоминающая по описанию мисс Хантер.

Естественно, как уже понял читатель, всё это выяснилось позже, а пока после первых же слов Рукасла Холмс гневно воскликнул, требуя, чтобы тот указал полиции комнату, где упрятана Алиса. На что раненый в ответ сделал правдоподобно изумленное лицо и заявил, что его дочь уже год как пребывает в Пенсильвании.

– Ведите нас туда сейчас же! – потребовал Холмс.

– Куда? – с замешательством в голосе переспросил Рукасл.

– В эту вашу пенсильванную. Впрочем, – смягчился Холмс, вспомнив про раны хозяина, – я знаю, где это помещение, и без вашей помощи. Инспектор, идемте в нежилое крыло. Вас ждет сюрприз. Признание получено. Вы слышали, он только что показал, что уже год удерживает собственную дочь в… в общем, в заточении. Рукасл, никто вас не тянул за язык, вы сами во всем признались!

Но инспектор ответил, что дом уже полностью осмотрен, никакого сюрприза в нежилом крыле нет, как и самого нежилого крыла и запертых комнат, и ничего подозрительного не найдено. Я вспомнил, что, когда мы проникли в дом, дверь соседней с нашей темницей комнаты не поддалась нам, но теперь эта комната была свободна для доступа и пуста. По всей вероятности, там прятался тот, кто запер нас. Миссис Толлер подтвердила, что присутствовала при отплытии Алисы Рукасл из Саутгемптона в Филадельфию и, расчувствовавшись, плакала и махала платком вслед еще битый час после того, как корабль с драгоценным дитятком исчез за горизонтом. Глядя на угрюмую физиономию служанки, мне было трудно представить себе подобную картину. Такое бульдожье лицо с выступающими клыками станет мокрым только под дождем или если миссис Толлер окунуть головой в чан с водой, – но никак не от слез.

И тут откуда-то из верхних комнат раздался истошный женский вопль. Молодая супруга Рукасла, вернувшаяся с ним в фаэтоне, оторвалась от ухода за раненым мужем, чтобы по просьбе инспектора осмотреть имущество в доме и убедиться, что всё на месте. Она осмотрела и убедилась, что ее драгоценности если и на месте, то уж точно не на своем. А на чьем и где это место, она сказать затруднялась, поэтому просто решила громко и побыстрее донести до нас свое открытие. Кроме золотых изделий, из дома исчезли деньги и столовое серебро.

Мы были шокированы происходящим. Но более всего я недоумевал по поводу отсутствия Вайолет Хантер. Где она так задерживается? Остановилась поболтать с соседским кучером? Засиделась за кружкой имбирного эля с местным кузнецом? Или, быть может, учитывая ее альтруистические наклонности, помогает подкапывать яблоню горбатой старухе, которую мы видели мельком, направляясь в «Медные буки» из «Черного лебедя»? Это, конечно, замечательно – всем помогать. Но нельзя же так разрываться! Так никуда не успеешь. Сначала взлом, а уж потом сколько хочешь крась чужие заборы, дергай ниткой, привязанной к двери, молочный зуб сопливому внуку почтальона и читай вслух письмо ослепшему пекарю. Разве можно быть такой безответственной и легкомысленной, когда затевается такая операция!

Инспектор всерьез взялся за дело. Нас обыскали. Холмс показал Колриджу телеграмму, которой мисс Хантер вызвала нас в гостиницу «Черный лебедь», и описал инспектору наружность рыжеволосой красавицы. Колридж обмолвился, что в южных графствах прошла череда ограблений с одним и тем же сценарием. В дом под видом гувернантки нанималась мошенница, которая узнавала всё необходимое, касающееся заведенного порядка, обстановки и наличия ценностей. Инспектор сетовал, что агентств по найму прислуги развелось великое множество. Не со всеми из них полиция успела установить связь. Но приметы мисс Хантер и хитрой воровки совпадали. Нас с Холмсом спасало то, что при нас не нашли пропавших вещей и денег. Ни инспектору, ни нам не было понятно, зачем Вайолет Хантер, будь она участницей ограбления, понадобилось привлечь нас в это дело и заманить в «Медные буки» в решающий момент преступного замысла. Нас препроводили в полицейское отделение в Уинчестере, где разбирательство продолжилось и затянулось до глубокой ночи. Мы подробно отвечали на всё новые и новые вопросы, но наши ответы мало что прояснили. Наконец, уже утром, нас отпустили. Хэмпширские полицейские, в отличие от своих лондонских коллег, вместо агрессивной неприязни испытывали что-то вроде почтительного страха перед Холмсом и, несмотря на невнятную роль, которую нам довелось сыграть в этой истории, опасались с нами связываться.

Уже к обеду мы были в Лондоне, а в нашей уютной квартире на Бейкер-стрит нас дожидалось письмо. Мы до сих пор храним его.

«Дорогой мистер Холмс!

Я от всей души прошу вас извинить меня за эту маленькую и, в общем-то, невинную шутку. При той находчивости, что отличает вас в замечательных рассказах А. К. Дойла, которыми я с удовольствием зачитываюсь в „Стрэнде“, вам не составит труда должным образом объясниться перед представителями полиции Хэмпшира. Да, я действительно некоторое время зарабатывала себе на жизнь трудом гувернантки, но с некоторых пор это занятие мне наскучило. Гораздо интереснее самой определять и выдавать себе вознаграждение из средств очередного семейства за непродолжительную работу в его доме. Но постепенно круг моих возможностей сужается. Полиция устанавливает тесный контакт с лондонскими агентствами с расчетом выйти на меня, и мне приходится быть осторожной в выборе мест, где я еще могу рискнуть предложить свои услуги. „Вестэуэй“ – как раз такое место, из-за неразборчивости мисс Стопер. Она берет самый большой процент с клиентов от сделки, и ее всё устраивает. Но даже она насторожилась бы, решись я отказать мистеру Рукаслу, предложившему мне такое внушительное жалованье. Да у меня и не было такого в мыслях. Люди они хоть и с причудами, но обеспеченные, и это единственное, что меня действительно интересовало. Пусть мне пришлось остричь волосы и напялить это нелепое платье, тем меньше сожалений я испытывала, когда выгребала золото и деньги из их гнезда.

Кстати, далеко не всё в моих рассказах вам о Рукаслах выдумка. Это действительно рехнувшиеся, без шансов восстановиться психически, люди. Поначалу я даже серьезно побаивалась ненормальной привязанности мистера Рукасла к дочери и его попыток отождествлять меня в своих мечтах со своей ненаглядной Алисой. Она уже год как в Америке, а он всё еще безнадежно тоскует. Вот почему он так ухватился за меня в „Вестэуэй“. Жена мистера Рукасла, не отвлекающаяся от заглядывания в рот мужу ни при каких сколь угодно серьезных обстоятельствах, включая хвори ее маленького сына, не представляла для меня никакой опасности. Другое дело миссис Толлер. Я взялась подпаивать ее слабого до бутылки мужа, и та возомнила, что я таким образом пытаюсь расположить его к себе. Она вздумала следить за мной, и я не знала, как от нее отделаться.

Бородатый мужчина на дороге, о котором я вам рассказывала, бородат не всегда. Это мой сообщник Саймон. Бороду он надевает, когда крутится поблизости от дома, на который мы положили глаз, и когда присоединяется ко мне с большим мешком. Короткая прическа и это глупое платье сыграли со мной злую шутку. Саймон не узнавал меня в окне издалека. Связаться с ним поблизости от дома из-за бдительности миссис Толлер мне долгое время не удавалось. Вдобавок ко всему она пожаловалась мистеру Рукаслу на то, что я плохо влияю на ее мужа.

Время шло, а наше дело не двигалось с места. Плюс к этому мистер Рукасл пригрозил мне увольнением. Допустить этого я не могла, испорченная репутация ставила крест на моих последующих трудоустройствах через агентства. Я решила привлечь вас как очень уважаемого и знаменитого сыщика, чтобы вы, не зная моих планов, подсказали ненароком какую-нибудь идею или, появившись в „Медных буках“, отвлекли внимание домашних, пока я буду делать свое дело. Но мне нужно было как-то заинтересовать вас, поэтому пришлось сочинить весь этот ужас про запертую комнату и всё прочее.

Наконец случай представился, да так удачно, что ваши услуги мне уже не были нужны. Рукаслы оставили дом на время, достаточное, чтобы я разобралась с миссис Толлер самостоятельно и благополучно завершила свои дела в „Медных буках“. Но мне очень хотелось, чтобы сам Шерлок Холмс принял участие в истории, связанной со мной. Искренне прошу извинить меня за то, что я заперла вас в одной комнате с миссис Толлер. Вы такой знаменитый и неприступный, как я почувствовала при нашем знакомстве, что я не удержалась от желания немножко поиграть с вами. Я послала записку Рукаслу и вызов в полицию, соединив всех вас в одном месте. Как бы мне хотелось тоже быть там и насладиться собственной комедией! Но, к сожалению, специфика моей деятельности заставляет меня быть скромнее и не мозолить глаза столь достойным людям. Да и за Саймоном приходится постоянно приглядывать. Без меня он наделает глупостей. В этом смысле он настоящий мужчина, уж извините, мистер Холмс.

Не знаю, долго ли еще удача будет нам благоволить. И хотя давно прошли времена, когда вора вешали, если стоимость украденного превышала цену веревки для повешения, – с учетом того, что Саймон в одном из поместий застрелил некстати подвернувшегося садовника, очевидно, что объятий неумелого Вилли Калкрафта (известнейший лондонский палач. – Примеч. ред. газеты „Финчли-ньюс“) с его вечно короткой веревкой, повисающего на своих клиентах, словно налакавшийся приставала, мне не избежать. Господи, пошли мне длинную веревку! Возможно, вы считаете, что именно этого я и заслуживаю, но я вам отвечу словами моего любимого поэта:

А если расправа пойдет не на шутку,

Я мыслей своих не намерен скрывать,

Что первыми надо повесить ублюдков,

Которым по вкусу петлей врачевать.

(Байрон. – Примеч. ред. газеты „Финчли-ньюс“.)

До тех пор, пока не установлена моя личность, я вынуждена скрывать свое настоящее имя. Поэтому подпишусь тем, которое вы знаете и которое подходит мне наилучшим образом.

Остаюсь вашей преданной поклонницей и горячей почитательницей.

Вайолет Хантер».

Удивительно, но, даже после того как окончательно прояснилась неприглядная роль нашей молодой гостьи в истории с «Медными буками», я не смог себя заставить вновь перемениться к мисс Хантер. Или я тогда в «Черном лебеде» переусердствовал в упражнениях со своим лицом, или, как та переломившаяся проволочка, которую непрестанно сгибали в разные стороны, устал менять свое мнение и смирился. Во всяком случае теперь, когда я вспоминаю эту историю, при мысли о Вайолет мне хочется улыбаться.

К несчастью, бедняжка почти в точности предсказала свою судьбу. Очень скоро после ограбления дома Рукаслов там же на юге, в Дорсете ее схватили при попытке избавления очередного поместья от лишнего, на ее взгляд, имущества. Саймону удалось удрать, и Вайолет Хантер (так мне хочется называть ее, тем более что на процессе так и не всплыло ее настоящее имя) в одиночестве предстала перед судом присяжных в Олд-Бэйли. Она не выдала своего сообщника и не угадала только одного. Публичная казнь на площади перед стенами Нью-Гейта была отменена, старого Уильяма Калкрафта, ставшего из-за своей неловкости проклятием висельников, давно уволили, и Вайолет повесили во внутреннем дворе тюрьмы длинной веревкой, что позволило ей уйти из жизни без мучений.

По злой иронии судьбы приговор был приведен в исполнение буквально за несколько дней до нашего празднования по поводу выхода в свет «Приключений Шерлока Холмса». Тогда же выяснилось, что я не одинок в своих симпатиях к рыжеволосой авантюристке. Холмс предложил мне почтить ее память и произнес такую речь:

– Ватсон, в своем первом рассказе вы навесили на мисс Адлер ярлык «единственной женщины Холмса». Поскольку после своего бездарного броска шашкой аккурат мне в голову вы предпочли занять позиции в глубоком тылу и не досмотрели представление до конца, вы можете воображать себе что угодно, даже самое эротически раскрепощенное и захватывающее, о том времени, что мы с мисс Адлер провели вместе, пока она ухаживала за мной. И всё же я никак не могу подтвердить того факта, что мисс Адлер оставила неизгладимый след в моей жизни. Скорее это сделали вы. – Он показал на свой шрам на лбу. – Не то что преклонения, даже самого скромного признания ее ум у меня не вызвал. Мне легко удалось бы выкрасть то письмо, если б не случайность, благодаря которой она застала меня за этим занятием. И то, что она поддалась чувству сострадания и выпустила меня из дома без каких-либо условий, свидетельствует не в ее пользу. Так что вакантное место «женщины Холмса» до недавних пор оставалось свободным. Но, повторяю, лишь до недавних пор, потому что отныне оно принадлежит нашей славной Вайолет Хантер. Dixi!

И мы выпили.

КОНЕЦ

Примечания

1

Criminal Investigation Department – отдел уголовного розыска. – Примеч. авт. Е. Бочковского.

2

Упоминание о мисс Сазерлэнд присутствует в начале оригинала рассказа «Союз рыжих», но исчезло из некоторых русских переводов, в частности из перевода М. и Н. Чуковских. – Примеч. авт. Е. Бочковского.

3

Это дело подробно представлено во второй части цикла «Другой Холмс». – Примеч. авт. Е. Бочковского.

Content

Евгений Бочковский
Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало

Введение, в котором ценность истины не выглядит безусловной

Глава первая, в которой обида выдает себя желчью

Глава вторая, в которой доктору Уотсону открывают глаза на его талант

Глава третья. Все проблемы в голове, тем более если она рыжая

Глава четвертая, в которой заботам клиента можно только позавидовать

Глава пятая, в которой инспектор не уверен, что его не надули

Глава шестая, в которой каждый доказал, что способен на поступок

Глава седьмая, в которой полицию убеждают, что сделано всё возможное и даже больше

Глава восьмая. Внутренний анализ и наружное наблюдение

Глава девятая, которая заканчивается небольшим недоразумением

Глава десятая. Смена ролей, или Всё во имя клиента

Глава одиннадцатая. Ранняя осень в каморке свидетеля

Глава двенадцатая, повествующая о том, как нелегко даются большие деньги

Глава тринадцатая, в которой следствие получает подкрепление

Глава четырнадцатая, в которой показано, как предчувствия притягивают горе

Глава пятнадцатая. Примерный муж, идеальная жена

Глава шестнадцатая, изобилующая поводами для негодования

Глава семнадцатая. Недолгое счастье

Глава восемнадцатая. Внезапные каникулы

Глава девятнадцатая. Слабая надежда

Глава двадцатая, в которой серьезных мужчин втягивают в женские дрязги

Глава двадцать первая, в которой приходится буквально рыть землю

Глава двадцать вторая, в которой работа вынуждает сыщика погрузиться в мир развлечений

Глава двадцать третья. Ночь в предместье

Глава двадцать четвертая. Чувствительная душа в водовороте соблазнов

Глава двадцать пятая. Шутки кончились

Глава двадцать шестая, в которой доктору Уотсону грозит личное счастье

Глава двадцать седьмая, в которой так приятно выказать сочувствие

Глава двадцать восьмая, в которой Шерлок Холмс подтверждает свой высочайший профессионализм

Глава двадцать девятая. Предвосхищение похищения, или Преступление во благо

Глава тридцатая. Самое подходящее место

Глава тридцать первая, в которой уважаемые люди сбиты с толку

Глава тридцать вторая, в которой доктор Уотсон приобретает полезные навыки

Глава тридцать третья, в которой номер второй выходит на передний план

Глава тридцать четвертая. Грустное обаяние сумрака

Глава тридцать пятая. Рождественское чудо

Глава тридцать шестая, в которой Шерлок Холмс впечатлен находчивостью друга

Глава тридцать седьмая. Логика бесстыдства, или Смущение доводов перед наглостью

Глава тридцать восьмая, в которой клиент всё еще обеспокоен

Глава тридцать девятая. Совет на прощание

Глава сороковая. Невнятный финал

Глава сорок первая, в которой непримиримые стороны приобретают бесценный опыт сотрудничества

Глава сорок вторая. Национальное достояние

Глава сорок третья, в которой женщине прощается всё

Примечания