Теодор Шанин

Стать Теодором. От ребенка войны до профессора-визионера

УДК 929Шанин Т.

ББК 60.5дШанин Т.

Ш20

Издательство благодарит за помощь в подготовке издания Шуламит Рамон, Александра Никулина, Ирину Троцук, Марию Пральникову, Надежду Пантюлину, Александра Артамонова.

Теодор Шанин

Стать Теодором: от ребенка войны до профессора-визионера / Теодор Шанин. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Критика и эссеистика»).

Теодор Шанин (1930–2020) – выдающийся британский социолог, профессор Манчестерского университета, признанный авторитет в крестьяноведении, исторической социологии и неформальной экономике. Им был основан один из первых частных вузов в постсоветской России – Московская школа социальных и экономических наук (неофициальное название «Шанинка»). Стремясь интегрировать российскую интеллектуальную традицию в международное научное сообщество, он сыграл большую роль в развитии новых форм академического образования в современной России. Биография Т. Шанина по событийности поразительна даже по меркам бурного ХX века: он родился в городе Вильно, входившем тогда в состав Польши, ребенком пережил Вторую мировую, после присоединении Литвы к СССР был выслан с матерью на Алтай, потом в Самарканд. В гетто погибли его младшая сестра и любимый дедушка. После долгих скитаний он вместе с родителями смог выехать в Польшу, а потом во Францию. В 1948 году, приписав к своим 17 лишние два года, он отправился добровольцем воевать за создание Израиля. После окончания Иерусалимского университета переехал в Великобританию, где состоялась его успешная академическая карьера. Автобиография для самого Теодора занимала важное место в ряду его научных трудов: автор рассматривает свой драматический личный опыт ушедшего столетия с философских позиций, исследуя то, что сам назвал бы метафизикой судьбы.

На обложке: Фотопортрет Т. Шанина. Фотограф неизвестен.

Оцифрованный архив Т. Шанина.

ISBN 978-5-4448-2473-3

© Т. Шанин, наследники, 2023

© Ш. Рамон, предисловие, 2023

© А. Архангельский, предисловие, 2023

© А. Никулин, И. Троцук, послесловие, 2023

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Caminanto son tus huellas

El camino y nada mas;

Caminante no hay camino

Se hace camino el andar.

Antonio Machado [1]

На твоем пути твои шаги

Обозначают путь, и только они;

На твоем пути нет пути,

Путь – это то, где ты идешь.

На трех основах зиждется мир[2]: на познании[3], на труде[4] и на делах милосердия[5].

Шуламит Рамон-Шанин

Предисловие

Дорога

Теодор Шанин родился 29 октября 1930 года и скончался 4 февраля 2020 года. Он был спутником моей жизни 50 лет – с 1970 по 2020 год.

Мы жили вместе в Израиле и Великобритании. Начиная с 1993 года Теодор проводил бо́льшую часть времени в России, приезжая в Соединенное Королевство раз в месяц, а я периодически ездила в Россию, где у меня вместе с партнерами из Великобритании, Греции и Италии было несколько проектов в сфере высшего образования в Москве и Иркутске.

Автобиография стала последней книгой Теодора, и ему было очень важно ее опубликовать. Здесь он подводит итоги всего, что узнал в своей богатой и сложной жизни, намеренно избрав жанр личных воспоминаний, а не академической работы.

Теодор был прекрасным рассказчиком и много вспоминал о своей жизни в Вильнюсе, в котором родился и который тогда был польским городом; о Сибири, куда их с матерью сослали, когда Теодору было 11 лет, пока его отец сидел в советской тюрьме после оккупации Литвы в 1941 году.

После был переезд в Самарканд, где они жили сначала с матерью, а потом и с отцом, вернувшимся к ним в 1944 году; потом – польский Лодзь, где в 1946‑м Теодор стал участником сионистского движения; затем – Париж 1947 года, а еще через год – Израиль, куда Теодор уехал, чтобы присоединиться к Войне за независимость, как ее называло еврейское население Палестины, или Накбе («Катастрофе»), как ее называли арабы (палестинцы?).

Теодор переехал в Великобританию в 1963 году, чтобы получить докторскую степень в Университете Бирмингема. После этого он остался читать лекции в Университете Шеффилда, в 1973 году получил должность профессора в Колледже святого Антония в Оксфорде, а позже стал профессором социологии в Университете Манчестера.

В 2019 году Александр Архангельский, телеведущий и профессор медиаисследований Высшей школы экономики (ВШЭ) в Москве, записал серию интервью с Теодором. В результате получились 19 видео о жизни Теодора и книга на русском языке под названием «Несогласный Теодор». Эти видео отразили мнение автора о том, что же было главным в жизни Теодора, в них Теодор, невероятно живой и близкий, как будто сидит сейчас с нами в одной комнате. Специально для этой книги Архангельский описал свое впечатление от Теодора, которое можно найти на следующих страницах.

Александр Никулин и Ирина Троцук из Центра крестьянских исследований и Московской школы социально-экономических наук сделали обзор наиболее значительных академических достижений Теодора.

Теодор сам выбирал, о каких событиях и моментах своей жизни писать в автобиографии, что неизбежно привело к отсутствию некоторых из них в данной книге.

Например, в ней относительно мало рассказывается о его жизни в Соединенном Королевстве, однако детство, юность и первые годы в Израиле, наоборот, описаны подробно – так же, как и период создания Московской высшей школы социальных и экономических наук.

С ранних лет жизни Теодор был лидером во всех областях своей деятельности и чувствовал себя комфортно в ведущей позиции. При этом он также признавал вклад других людей в его достижения.

Он вошел в мою жизнь, а я – в его, когда он возглавил первую в истории инновационную службу занятости для инвалидов Израиля, в которой я впервые в жизни, сразу после получения профессионального образования, занимала позицию социального работника. Параллельно с этим Теодор вел политическую деятельность в двух левоцентристских политических партиях Израиля, а также изучал социологию и запускал исследования китайских крестьян в Еврейском университете. Это было типично для него – широко расправить крылья и заниматься всем, что ему интересно, с одинаковой отдачей и вовлечением. Теодор хорошо умел как руководить, так и предвидеть будущее.

Со своей стороны, я обязана ему своей академической карьерой, так как до нашей встречи у меня не было намерения заниматься наукой. Теодор открыл мне новые способы познания мира, познакомил с научной фантастикой и русской литературой. Мы совершили много замечательных путешествий по известным и неизвестным нам местам, и у него всегда был интересный и особенный взгляд на то, что мы встречали по дороге. 1 января 2000 года мы праздновали наступление нового тысячелетия в Петре – очень древнем городе, расположенном в горах Иордании. Теодор рассказывал о набатейской цивилизации, и это было просто волшебно. Теодор всегда был мне верным другом, особенно в трудные времена.

Мне кажется, эта автобиография раскрывает интеллектуальную и эмоциональную глубину Теодора, его способность мечтать, следовать за мечтой и вдохновлять других на совместные путешествия и проекты, изначально кажущиеся невозможными. Она также отражает его природный оптимизм и глубокую веру в доброту человечества, несмотря на боль, которую Теодор носил в себе, пережив Вторую мировую войну.

Я надеюсь, что Вы, читатель, присоединитесь к Теодору в путешествии по истории его жизни, как он и хотел.

Автобиография была написана на английском и русском языках. Я благодарна переводчикам на английский язык за их усилия и преданность своему делу. Теодор свободно владел тремя языками (английским, ивритом и русским) и имел собственный, уникальный стиль изложения, что делало задачу перевода особенно сложной. Переводчицами были: Мария Пральникова, которая также являлась самым преданным личным помощником Теодора на протяжении многих лет; Лидия Хмелевская и Елена Карл.

Особая благодарность Сэнди Балфуру за важный вклад в дело публикации этой книги.

Март 2023

Александр Архангельский [6]

Мой Теодор

В декабре 2019 года, за несколько недель до смерти Теодора Шанина, мы с ним и коллегами отмечали выпуск в России большого документального видео о жизни Теодора и книги на основе материалов этого видео под названием «Несогласный Теодор». И фильм, и книга были созданы по моей инициативе на материале моих многочасовых интервью с этим экстраординарным человеком в попытке уловить его суть. Наши разговоры и полученное видео убедили Теодора перейти к настоящей книге – автобиографии, рассказывающей историю его жизни.

Биографическая работа – будь то автобиография или традиционная биография, написанная сторонним автором, – имеет набор проблем, требующих решения. Любые рассказчики имеют собственные биографические легенды, поэтому автобиографии, как правило, отражают авторский образ себя, а биографии рисуют портрет с позиции внешнего наблюдателя, который зачастую сильно отличается от того, как себя видит герой.

Автобиографии нередко скатываются в саморекламу, самовосхваление и сведение личных счетов, могут содержать очень избирательное описание событий, а биографии никогда не могут полностью проникнуть в сознание и личность своих героев. Мне кажется, даже неидеальная, однобокая автобиография сообщает читателю что-то об авторе, в то время как плохая биография является просто отражением бедных способностей автора, не давая ничего для лучшего понимания героя.

С другой стороны, истории жизни интеллектуалов обычно менее захватывающи, чем биографии, наполненные событиями: жизнь интеллектуала часто глубока, но статична, в то время как другие повествования насыщены людьми, эмоциями, интересами, хотя и могут уступать первым в глубине.

К счастью, жизнь Теодора – ярчайшего интеллектуала – была полна событий. Его детство прошло на фоне войны и оккупаций его родины польской и советской армиями, с коротким периодом независимости Литвы перед новой оккупацией СССР. В его биографии есть сибирская ссылка в возрасте 11 лет; пьяный офицер алтайского НКВД, запрыгнувший на стол в сапогах с криком: «Вы здесь сдохнете!»; неожиданное возвращение польского паспорта в разгар Второй мировой войны; отъезд в Самарканд; кража хлеба для выживания семьи; еще более невероятный (легальный!) отъезд из СССР в Польшу сразу после поражения Гитлера; эмиграция из Польши во Францию в короткий период открытия границ; переезд в 17 лет по поддельному паспорту против воли своего отца в только что созданное государство Израиль, объявившее о своей независимости 14 мая 1948 года, после прекращения британского мандата в Палестине; участие в двух войнах; разрыв со страной, за которую он воевал; новая жизнь в статусе английского ученого; превращение из социального работника и социолога в выдающегося специалиста по крестьянству; основание университета во вновь созданной Российской Федерации.

В этих историях много интересных героев и подробностей – например, таинственный посланник сионистского подполья по имени Иегуда, внезапно появившийся в самаркандской квартире Шаниных с фанерным солдатским чемоданом. У чемодана оказалось двойное дно, из-под которого посыпались спрятанные там золотые монеты.

В жизни Теодора есть много увлекательных историй, однако он предпочитал рассматривать личный опыт с философских позиций, избегая риска написать просто приключенческий роман о своей жизни. Он хотел исследовать то, что назвал бы метафизикой судьбы.

Конечно, мы, аутсайдеры, воспринимали его биографию иначе. Довольно быстро в начале наших интервью мы оба поняли, что я практически ничего не знаю о нем. Это вызвало некоторые трудности. Как выбрать события для обсуждения? И насколько подробно обсуждать? Говорить откровенно или с определенной осторожностью? С самого начала мы решили говорить максимально открыто, без какой-либо цензуры памяти. А когда окончательные версии книги и фильма были готовы, мы вместе решали, что сохранить, а что вырезать. За все время Теодор использовал свое право редактировать биографию только дважды, попросив меня: «Пока я жив, эти эпизоды не должны быть опубликованы, но вы можете напечатать их позже, после моей смерти». Как бы я сейчас хотел, чтобы Теодор был жив и у меня не было возможности поделиться трогательным эпизодом, из‑за которого он чувствовал себя неловко. Эпизод касался его отца. Те, кто знал Теодора, сразу поймут его нежелание делиться настолько личной историей. Приведу его рассказ дословно:

С детства я помнил своего отца героем, но со временем его героические черты постепенно пропали. Когда мать сказала, что мы должны переехать в Израиль, он начал оправдываться, вспоминать о проблемах со здоровьем, обстоятельствах, говорил, что не стоит принимать поспешных решений, и так далее. Мать поехала в Израиль сама; уже в Израиле я оставался с ней в течение года, а отец в это время поселился в Париже, и его здоровье начало сдавать. Из успешного предпринимателя он превратился в обузу. Когда он умер в 1951 году, я отправился в Европу на его похороны (собрав деньги через друзей), и там, у его гроба, произошло то, что сильно на меня повлияло.

На похоронах было много народу, человек четыреста, флаги разных политических движений, все было очень торжественно. Лидеры двух сионистских партий Парижа выступили с речами у его гроба. Они спорили с моим отцом, говорили прямо в гроб. Утверждали, что не стоило быть таким упрямым, таким принципиальным и не готовым к компромиссу. Чем дольше они говорили, тем больше я хотел им ответить, но это было невозможно; ком стоял у меня в горле, хотелось плакать. Но плакать я не мог, мальчики не плачут – так меня учили. Однако последним выступал раввин, который сказал:

«По нашим законам, если человек умер насильственной смертью и неизвестно, кто его убил, но его тело было найдено на нашей земле, десять старейшин должны омыть руки и сказать: наши руки не проливали этой крови. Почему Талмуд требует этого от нас? Потому что, когда человек умирает, не ясно, кто несет ответственность за эту смерть: тот, кто физически совершил убийство, или те, кто не помог умирающему, когда это было нужно больше всего? Поэтому я говорю над гробом: пусть десять старейшин омоют руки свои».

После этого я подошел к раввину, пожал руку и поблагодарил его за то, что он сказал от моего лица и лица моей семьи.

С годами я осознал, что имею право плакать и что мне не стоит сдерживать своих слез.

Драматическая история, преисполненная мудрости.

Но главный вопрос так и остался без ответа: какой образ Теодора мы должны взять в основу этой истории? Борец за справедливость? Выдающийся организатор? Или, может быть, человек в постоянном интеллектуальном поиске?

К началу 2017 года мы с Теодором знали друг друга уже несколько лет, он был довольно известен в российских СМИ, давал интервью, участвовал в панельных дискуссиях. Из разрозненных упоминаний можно было узнать о некоторых аспектах его жизни, однако с ростом его популярности информации о его прошлом не становилось больше. Это был блестящий, оригинальный мыслитель, вносивший свежий вклад в российскую академическую сферу, о котором, однако, очень мало было известно. Именно тогда мы с Теодором договорились собраться на несколько дней и записать подробное интервью о его жизни, которое должно было выйти в России и как документальный фильм, и как книга.

В этот момент у меня начал формироваться образ «моего» Теодора: жесткий, даже весьма жесткий человек, когда дело касалось его принципов, но в личном общении невероятно открытый. Толерантный в западном смысле, то есть не соглашающийся на идейные компромиссы и в то же время до крайности уважающий чужое мнение. На заре нашей дружбы, в 2000‑х и 2010‑х, во время наших эпизодических встреч он рассказывал истории из своей биографии и постоянно повторял: «Мы, миснагдим[7], всегда выступаем против, так что я человек, который постоянно с кем-то не согласен…» Поэтому довольно быстро и без долгих раздумий стало понятно: мы оба хотели поговорить о Несогласном Теодоре.

Для меня ключом к пониманию биографии Теодора стало то, что он родился и вырос в Вильнюсе в то время, когда город переходил от одного государства к другому. Из состава Польши он перешел СССР, потом Германии, потом обратно СССР и наконец стал столицей независимого государства в начале 1990‑х. Это значит, что для Теодора государственные границы с самого начала были второстепенны – главной была принадлежность к городу. Теодор сформировался как гражданин города, связанного не только с евреями в целом, но и конкретно с евреями Вильнюса. Все языки, на которых нашему герою пришлось говорить в своей жизни, также стали его собственными, в его говоре были отголоски польского, иврита, английского – это был удивительный язык вильнюсского жителя начала XX века, обогащенный дальнейшей сменой стран и культур.

С помощью краудфандинга (Теодор с его леволиберальными наклонностями был очень доволен) мы собрали достаточно денег, чтобы закончить фильм, и поехали снимать места, где разворачивались события его жизни: Вильнюс, Алтай, Самарканд, Польша, Тель-Авив, Иерусалим. Конечно, для иллюстрации его истории можно было бы обойтись кинохроникой, но тогда мы заперли бы его в прошлом, связав с ушедшей эпохой. А я хотел сопровождать его историю изображениями сегодняшнего дня, потому что Теодор не в прошлом – он здесь и сейчас. Съемочной группе удалось найти настоящий вильнюсский двор его детства; хижины в Рубцовске на Алтае, где он и его мать жили в ссылке; в польском городе Лодзь нам посчастливилось попасть на такой же выпускной экзамен в средней школе, как тот, который Теодор вспоминал так живо и так часто. Особенно ту прощальную речь своего одноклассника: «Я антисемит. Вы все это знаете. И ты, Теодор, конечно, это знаешь. Но я хочу сказать, что перестану быть антисемитом, если встречу больше таких заслуживающих уважения евреев, как Теодор. За вашу свободу и нашу свободу!»

Книжная версия интервью, выпущенная в России одновременно с фильмом при сотрудничестве с моими аспирантами, которые помогали с редактированием, набором и дизайном, в конечном счете была опубликована обычным профессиональным издательством в Москве. И вот тут-то и произошло наше с Теодором единственное серьезное разногласие. Камнем преткновения стало название серии, в которой должна была выйти книга. Когда Теодор услышал, что она называется «Счастливая жизнь», он очень разозлился. «Что за „счастливая жизнь“?! Жестокая смерть моего деда и сестры, насилие в отношении дорогих мне людей, уничтожение евреев, насильственный перенос границ, разрыв с Израилем, за который я воевал?» Я пытался объяснить, что счастье, по крайней мере в моем понимании, было не в спокойствии, а в способности проживать свою жизнь без оглядки на обстоятельства и стандарты текущего времени. Он молчал, глядя на меня. И вдруг хлопнул ладонью по столу: «Ты прав! Я изменю свое представление о счастье!»

И он его изменил, хотя имел полное право стоять на своем. Но как раз этим выдающиеся люди отличаются – тем, что они постоянно развиваются – и в 50, и в 70, и даже приближаясь к 90 годам.

В конце книги (это был финал нашего московского интервью) Теодор говорит:

Я счастливый человек. Почему счастливый? Потому что мне всегда было что-то интересно. Я делал только то, что хотел. И делал много того, чего от меня не ожидали. Поэтому с биографической точки зрения я оптимист. А с точки зрения мирового развития я пессимист. В последние 10, а то и 20 лет мир скатился к череде ужасных событий. Если бы 10 или 20 лет назад кто-то сказал мне, что в ближайшем будущем станет больше, а не меньше войн, что нищета останется нормой жизни, что часть населения даже богатейших стран будет голодать, я бы сказал, что такое невозможно.

И тот факт, что лично моя жизнь сложилась хорошо, вызывает у меня чувство вины, которое, кстати говоря, со мной всю жизнь. Думаю, в какой-то степени именно эта вина заставляла меня с нетерпением впрыгивать в каждый проект, который требовал участия или доведения до конца. Я не мог просто говорить, мне нужно было действовать здесь и сейчас. Моя любимая поговорка: «Не бывает невозможного, бывает только сложное».

И сейчас я так же говорю себе: «Не бывает невозможного, бывает только сложное».

Предисловие автора

Как построить рассказ длиной в жизнь? Хронологически проще всего, потому что тогда фактический материал определяет порядок повествования как связь календаря и происшествий. Но это может сгладить до неузнаваемости качественную разношерстность происходящего, комплексность и взаимовлияние процессов и причинностей, а без этого теряется реальная картина. Поэтому, когда покажется нужным, буду отходить в моем тексте от жесткой хронологии к тематичности разделов, от личного – к обобщениям и наоборот. Это будет не история или биография в узком смысле, а историческая социология и антропология, переплетенные личным опытом.

Некоторые разделы я назвал «мирами», так как анкетное разделение по датам (начал учиться… кончил учиться… начал работать…) недостаточно выражает различий между периодами жизни и подразделениями моего рассказа. Это были часто разные миры – реально, как и фигурально – в смысле сгустка идей, которые периодически доминируют над групповой или индивидуальной мыслью. С этим перекликаются короткие зарисовки людей, у которых и на которых я учился ви́дению мира. В определенном смысле эти люди – это также «миры». Местами я буду употреблять байки, бросающие добавочный свет на элементы текста. Но это не сказки-выдумки, а скорее притчи, которые несут этическую и эстетическую нагрузку, – а это часть познания.

Две вещи стоит подчеркнуть. Первое – это то, что я дитя войны. Это определило многое из того, что происходило и еще происходит со мной и вокруг меня. Я начал ощущать себя почти что взрослым во время Второй мировой войны и взрослел под ее влиянием. Меня впервые арестовали, когда мне было 10. В обществах войн и диктатур это даже не очень удивляет. Но мой арест и непростой процесс взросления/самоопределения можно понять только на фоне времен. Именно в этом смысле я дитя войны.

Второе – это то, что я такой, какой я есть, и это связывает разные периоды и «миры» моей жизни. Рассказ делается единым посредством меня как участника и носителя особого способа видеть происходящее и реагировать на стимулы внешнего мира. Личностный характер менялся с годами, но существовал постоянный стержень. Этот стержень – я.

Вопрос, как писать биографический текст, непрост, особенно когда это автобиография. Элементы такого текста, его разные линии и потенциалы движения соотносятся, перекрещиваются и взаимно влияют разными, часто неожиданными способами. Трудности описания и анализа приводят к тому, что картина описываемого может превратиться из линии развития в кучу фактов и фактиков, глядя на которые трудно ухватить какие-либо нити причинностей. Видишь только хаос, пусть и созданный сознательно.

Я решил подчинить форму представления текста тому, что мне кажется основным в нем. Для этого буду переходить в некоторых случаях от сугубо биографической последовательности к историческим и биографическим потокам, связывающим процессы и причинности, и попробую показать, как эти потоки влияют друг на друга. Надеюсь, читатели окажутся снисходительны к своеобразию такого повествования.

Часть I. Начала

1. Мир Вильно

Иерушалайм де Лита: литовский Иерусалим

Первый из моих миров – это виленское детство. Вильно/Вильнюс – это город, в котором я родился, что повлияло на то, кем я был и каким стал.

Я любил и люблю свой родной город. Есть такие города, в которые поголовно влюблены их жители, а в этом немалая часть их характеристики. Для еврейского населения бывшей Российской империи были два таких города – Одесса и Вильно. В обоих еврейское население очень гордилось тем, что они одесситы или виленчане. «Иерушалайм де Лита» – литовский Иерусалим, так говорили про свой город не только евреи Вильно. Но во всей Восточной Европе и за ее пределами, когда евреи говорили «Иерушалайм де Лита», это значило Вильно. До сих пор, если скажешь в Израиле «Иерушалайм де Лита», многие знают, что это Вильно, хотя Вильно уже нет, есть Вильнюс – столица Литвы. Город моего детства был полон интеллектуалов, политических вожаков и людей искусства – интеллигенции в классическом смысле, как еврейской, так и нееврейской.

Город Вильно был создан в XIV веке как столица Великого княжества Литовского. Во времена моего детства население в нем было иудейское и польское католическое, примерно половина на половину. Литовцев было мало, как и русских, а среди других «разных» были армяне, караимы, татары и немцы, но их было еще меньше.

Села вблизи города были в основном польскими и белорусскими, с крупными вкраплениями евреев. В городе Вильно жили главным образом поляки и евреи. Эти две этнические группы существовали параллельно, почти что совершенно отдельно, хотя на одной и той же территории. Например, было практически невозможно перейти этническую границу в вопросах женитьбы. Я помню свое удивление, когда, попав впервые в Россию, обнаружил, что есть среди ее евреев много этнически смешанных браков. В Вильно моего детства таких браков не было, кроме экстраординарных случаев.

Перед моим лицом проходила в детстве элита еврейской части Вильно. Мой отец был политическим вожаком и патроном искусства и, будучи человеком состоятельным, старался употреблять деньги на то, что было для него особо важным. За обеденным столом, куда в раннем детстве я допускался со своей «бонной» (няней-воспитательницей), часто бывали деятели искусства, политики, спорта и бизнеса – как виленчане, так и люди «извне». Артистической частью их, в особенности писателей, было так называемое «Молодое Вильно». К нам часто наведывались артисты и режиссеры еврейских театров, которые часто спонсировал отец. На стенах нашей квартиры висели картины местных живописцев.

На обратной стороне иерархической лестницы город был центром еврейского фольклора. Сочный идиш[8] виленского рыбного рынка, многоэтажные ругательства торговок, полные юмора, как и сленг криминальных групп города («Ди Штарке» – «сильные», так их называли в Вильно), были частью особого народного говора. Лингвисты приезжали издалека слушать и записывать виленский идиш (они в шутку называли себя «учеными при рыбном рынке»), и интеллектуалы города щеголяли цитатами. Я помню, как эти цитаты летали над нашим обеденным столом.

Из всего этого в городе практически ничего не осталось. Виленчане рассыпались по всему миру. Многие поляки отбыли «по репатриации» в Польшу, евреи ушли в мир иной – в коллективный гроб на Понарах, где похоронены 75 тысяч расстрелянных нацистами – в основном евреи. На улицах города говорят теперь чаще всего по-литовски. Из «виленскости» моего прошлого в населении Вильно осталось немного, но здания старого города по-прежнему глубоко историчны, необыкновенно красивы. И среди них, куда ни повернись, живут воспоминания.

В сентябре 1939 года в город вошли советские войска, но быстро отступили – Божеская милость прибавила нам еще один мирный год. Уже шла война, уже Германия заняла часть Польши, а СССР – остальную ее часть, но неожиданно советская сторона решила передать город Литве, что и дало добавочный год относительного благополучия. Все вернулось на предвоенные круги своя, но теперь через Вильно шла волна еврейских эмигрантов: люди бежали из Польши, чтобы выехать дальше – в Америку, в Палестину и т. д. Еврейский Вильно быстро сорганизовался, чтобы помочь «своим» – добрая еврейская традиция. И у нас в квартире на короткий срок жили две получужих семьи. Но виленчане почти что не сдвинулись. Одним из примеров был, конечно, мой отец. По логике ситуации, как мы ее видим теперь, надо было бежать подальше и поскорее: с одной стороны – немцы, с другой – советская власть, где-то посередине – маленькая Литва. Но у моего отца был план и объяснение: Швейцария и Голландия оставались не оккупированными на все время Первой мировой войны. Вот и Вильно станет таким «мирным островком благополучия». Многие думали так. К тому же отец продал небольшой завод «Коста», и родители договорились вложить вырученные деньги в Палестину. Отец был активным сионистом и собирался купить там землю или апельсиновые сады, но в последнюю минуту ему предложили местный завод носков «Корона», и он купил его.

При всей разности осознаваемых причин и объяснений что-то подобное происходило со всем еврейским населением Вильно. Население это было в большинстве своем бедное и говорящее на идиш. Вопрос, куда вкладывать деньги, и выбор места, куда бежать, не очень-то стоял перед ними – но главным было то, что уезжать из Вильно хотелось немногим. Вспоминали немецкую оккупацию во время Первой мировой войны: немцы тогда пришли и ушли, и мало что изменилось. Но на этот раз после того, как в 1940 году, после соглашения Сталина с Гитлером 1939 года, повторно вошла советская армия, пути «за границу» закрылись. Эмигранты из других частей Польши в своем большинстве смогли уехать. Но если ты был виленчанином, то оставался. А далее для евреев оказалось слишком поздно. В 1941‑м пришли немцы.

Миснагды и литваки

Здесь стоит сказать что-то про особенности евреев Вильно. Где-то в XVII веке европейские евреи-ашкенази раскололись на хасидов и миснагдов. Хасиды – это были сторонники новой для того времени интерпретации еврейской религии с сильным мистическим уклоном, где религиозный экстаз как непосредственное общение с Богом ценился выше талмудической учености. Близость человека к божественному достигается главным образом не изучением закона, а восторженностью молитвы. Хасиды делились на подгруппы, в которых каждый еврей имел своего духовного лидера – «цадика» («праведник» на иврите), «адмора» (духовный лидер хасидского движения) или просто «ребе». Тот – это всегда был мужчина – был главой религиозного клана, зиждившегося на непреклонном авторитете и личности лидера. К нему ездили, чтобы посоветоваться почти что по каждому важному поводу. Хасид не женился без совета своего ребе, не делал крупных сделок, не менял места проживания. Ездить к дому своего ребе, садиться за его обеденный стол было важной частью жизни хасида. Статус ребе переходил с отца на сына или на другого родственника с нужными человеческими и религиозными знаниями и опытом. Тех, кто сопротивлялся этому движению, назвали миснагдами, что на иврите того времени значило «несогласные». Для миснагдов основным критерием религиозности оставалась раввинская ученость – изучение и знание Талмуда. Лично мне всегда нравилась печать «несогласные» для меня и моих земляков.

Вильно было столицей миснагдов. Это было так, особенно потому, что в ранние времена раскола главным религиозным авторитетом евреев города Вильно и всех миснагдов стал «Гений из Вильно». В еврейской Европе были только двое людей, наделяемых титулом «Гений» («Гаон»). Первым был «Гений из Праги», с которым связана легенда о Големе – создании из глины, которое он превратил в человека, в слугу себе, и был наказан за это святотатство. Вторым был «Гений из Вильно»[9]. Оба блистали познаниями не только в сфере религии, но и в светских науках, таких как математика.

Их редко называли по фамилии, говорили просто «Ха-Гаон», и было ясно, о ком речь. Евреи Вильно держались интерпретации религии, которая не признавала хасидских вертикалей, не признавала, что твой путь к Богу идет через посредничество твоего ребе. Для миснагда путь к Богу шел напрямую.

Миснагды сами несли груз ответственности за то, что делали или отказывались делать. При этом, по словам виленского Гаона, блестящий ученик разнится от тупицы только шириной двух пальцев – длиной свечи, горение которой добавляет два часа к ночной учебе. Когда многими годами позже я изучал жизнь других народов, то, вспомнив виленчан, осознал, что в своей догматике и эмоциональном мире миснагды схожи с гугенотами Франции (последователями Кальвина, Лютера и Цвингли), а хасиды – с ее ортодоксальными католиками. Но исторически это было наоборот. Миснагды XVII века были консерваторами, а хасиды представляли новую интерпретацию. Но далее миснагды проходили секуляризацию быстрее, оказались менее консервативны в вопросах доктрины, языка и даже в одежде. Таким образом, Вильно стал центром не только миснагдизма, но также ведущих светских, политических и культурных, движений евреев конца XIX – начала XX века. Город Вильно стал центром еврейской культуры, выражаемой на идиш, но также на польском и иврите, – школ, газет, театров, профсоюзов, спортклубов и политических партий. В политической жизни там было начало социалистического Бунда, «еврейской секции» компартии, разных фракций сионистов – от марксистских и даже большевистских до ревизионистов, крайне националистического крыла сионистского движения.

Первый из моих миров – это мир Вильно. Это был в немалой мере закрытый еврейский мир. Расцветала еврейская литература. В Восточной Европе часто говорилось о групповых характеристиках этих виленчан – упрямых, воинственных, считающих себя еврейской нацией, а не еврейским меньшинством польской, русской или литовской нации. Когда я вернулся в Польшу из Советского Союза, я услышал у польских знакомых: «Вы, литваки, – враги Польши». – «А это почему?» – «Да вы не признаете себя поляками». Это меня сильно удивило: почему это я должен был признать себя поляком? Я – еврей из Вильно.

Формально литваки – это литовские евреи (больше информации см.: Greenbaum, 1991), но для самих евреев это были те, кто говорил на том идиш, на котором говорили Литва, Вильно и Белосток. Это был особый говор, который ИВО – Центральный институт языка идиш – определил как литературную форму языка.

Если не выше

К концу XIX – началу XX века бурно развивалась литература на идиш. Из этого периода в России знают в основном Шолом-Алейхема, который переводился массово на русский. Не менее интересен Ицхак Перец, особенно его короткие рассказы, которые публиковались на идиш, но также на иврите и по-польски.

Один из его рассказов, который впервые пересказал мне один из друзей семьи, – это «Если не выше»: о бедном еврейском городке («штетл» – на идиш). Обычная для того времени картина – беда-полуголод. Местные евреи с трудом выживают на ремесле и мелкой торговле. Единственное особое, что у них есть и чем они гордятся, – это их ребе, предмет уважения и самоуважения. Они часто рассказывают и пересказывают друг другу, что их ребе каждый год поднимается вверх, пред лицо Всевышнего, просить за своих верующих.

Как-то в этот городок пришел литвак. Вы знаете, какие они, литваки, – смеются над всем, издеваются, никому на слово не верят. И когда вечером хасиды собрались поговорить про своего ребе, литвак сказал: «Почему человек должен подниматься вверх – кто такое видел? Кто сказал, что к словам рабби из небольшого городка будет прислушиваться сам Всевышний? Все это – чушь! Талмуд учить надо, а там четко сказано, что даже Моисей-законодатель и тот при жизни не мог взойти на небо!» Они объясняли ему, доказывали ему, убеждали его – все зря. Вы же знаете литваков, они упрямые. Итак, идет далее рассказ, литвак решил проверить все это лично. Вечером он спрятался под кроватью ребе.

Шло время. Ребе встал с постели, вышел из дома в ночь в простой одежде с веревкой и топором в руках и пошел в лес. Там выбрал сухое дерево, срубил его, расколол, с трудом поднял на спину и пошел обратно. А литвак – они такие – за ним вслед. Ребе подошел к дому одинокой и больной вдовы, положил древесину у ее ворот и вернулся домой.

И когда евреи городка собрались опять поговорить про своего ребе, литвак был как-то странно молчалив. Они повернулись к нему: «Ну что, ты поверил наконец, что наш ребе поднимается на небо?» И литвак ответил: «Если не выше».

Иногда взгляд со стороны глазами «других» помогает лучше видеть групповые характеристики. Я недавно прочел современные виленские воспоминания известного литовского поэта-нееврея. Он так увидел то, о чем говорит также рассказ «Если не выше»: «Хотя и рассыпанные теперь по всему миру литваки, то есть литовские евреи, но в основном виленские евреи, стали на время моделью еврейского характера: сдержанность, рациональность, ироничность, часто с насмешкой над самим собой, можно сказать уверенно, что без Вильнюса не существовало бы государства Израиль». Сильнее не скажешь.

Nationalité

В Западной Европе британское или французское понятие «nationalité» – это гражданство, то есть, когда спрашивают, какая у тебя nationalité, ты вытаскиваешь свой паспорт. В Восточной Европе это по-другому. Понятие гражданства отделено от понятия «национальность». Если твои родители были определенной национальности, ты наследуешь ее. В наше время из‑за неясности с этим понятием все чаще употребляется понятие «этничность».

Когда на пути в Палестину я попал в Париж, я решил изучить французский язык. К великому моему сожалению, я даже не начал учить его по-настоящему, так как вскоре уехал. Но для начала я пошел в школу Alliance Française, где французский изучали по потрясающе новой тогда схеме «погружения». По этой программе ты изучаешь новый язык, не употребляя ни слова родного, – с ходу начинаешь говорить и читать на языке, который изучаешь. Тебя обучают говорить по-французски, заставляя говорить только по-французски, несмотря на то что ты как будто бы ни слова по-французски не знаешь. На первой лекции учительница начала с самого простого: она спросила, какой мы nationalité. И ученики отвечали: Мали, или Ирак, или Болгария. Она дошла до меня, и я ответил «A Jew». Она сказала: «Нет-нет, я вас не спрашиваю про вашу религию». Я уловил слово «религия» и сказал: «Атеист». Она решила, что я издеваюсь, и гневно бросила мне: «Ты мне не давай глупых ответов, я тебя спрашиваю про nationalité». Когда я вернулся домой, меня спросили родители: «Ну, как прошла твоя первая лекция?» Я ответил: «Учительница – антисемитка, не хочет признавать еврейский народ». Вот так виленчанин столкнулся с западной языковой культурой. Все это было очень серьезно из‑за того, как важно то, как люди видят самих себя. Виленские евреи видели себя как евреи – и все. Никаких добавок. Позже я узнал, что евреи южной Польши на тот же вопрос отвечали: «Поляк, Моисеевой религии». В Вильно отвечали: «Еврей» – и иногда добавляли: «Гражданство польское». Для некоторых польских националистов это значило, что евреи Вильно – враги польского народа: они упрямятся, не хотят признавать своей польскости. Понятие «Иерушалайм де Лита» не случайность, а часть негласного спора между упрямо «несогласными» и миром «чужих». Еврейский Вильно был в большой мере сугубо еврейским, даже биологически. Это было также причиной ужесточения этнических границ в нашем крае.

Как пример этого я помню с детства громкий случай еврейской девушки, которая вышла замуж за поляка. Ее семья отреагировала, сев по ней на «шиву». У правоверных евреев есть психологически утешительный и, несомненно, эффективный метод попрощаться с мертвым членом семьи. Когда кто-то умирает, вся семья садится на пол, они семь дней не моются, не бреются («шива» значит «семь» на иврите). Целую неделю семья сидит на полу и вспоминает об умершем, друзья и соседи заходят в квартиру, где горят свечи, и в знак солидарности садятся на пол с семьей и говорят хорошее о мертвом. Когда «шива» кончается, члены семьи умываются, бреются, и им запрещено разговаривать далее об умерших. Такое драматическое прощание, нацеленное на освобождение от ужаса потери, когда забыть нельзя, а не забывать тяжело. Я с детства научился быть осторожен, когда вижу небритого еврея: не спрашиваю, почему он не побрился. Ответ может быть простым: у него «шива».

Сесть на «шиву» по живому человеку – ужасная процедура. После этого он «мертв» для своей семьи, не разрешается говорить с ним или о нем. Мать той девушки хотела продолжать видеться с дочерью, но вся сила влияния семьи встала на ее пути. Можно понять, насколько трудно верующим евреям переступить такую границу.

Сказка деда

Как ребенок, я часто просил сказок у любимого деда – отца матери. Он упростил себе задачу, выбирая темой «сказок» отрывки реальной истории, часто из тех, которые изучал в своей школе. С годами я порой открывал реалии за его сказками. Одна особенно врезалась мне в память.

В то время в одном городе орудовала бандитская шайка. Один мальчик разузнал больше, чем надо, про ее криминальные дела. Решили от него избавиться, что и сделали. Тело подбросили на участок, где работал ночным сторожем бедный еврей. Его обвинили в ритуальном убийстве с целью взять кровь ребенка на пасхальную мацу. Обвинители считали, что убитый ребенок пал жертвой задуманного евреями жертвоприношения, приуроченного к закладке новой синагоги.

Разразился огромный скандал. Лучшие адвокаты Петербурга, известные либеральными взглядами, объявили о готовности бесплатно защищать «виновного». С обратной стороны мобилизовались некоторые монахи – знатоки Талмуда, которые выразили готовность доказать виновность обвиняемого – и более: объяснить антихристианские тенденции еврейства как такового. Суд проходил при огромном ажиотаже. «Черная сотня» (реакционное ультранационалистическое движение в России начала XX века) начала мобилизацию своих резко антисемитских сторонников и обещала грандиозный антиеврейский погром по всей России, как только будет окончательно доказана виновность убийц христианских детей.

Когда присяжные ушли совещаться, царило невероятное напряжение как в зале суда, так и на улицах города, где собрались ожидающие вердикта. Шли часы. Согласно рассказу деда, когда напряжение дошло до апогея, обвиняемый, нервы которого явно с трудом выдерживали происходящее, встал, повернувшись лицом на восток, и сказал: «Шма» (это короткая еврейская молитва, которую говорят в смертный час или в момент ужасной опасности). В эту минуту половина зала встала и повернулась лицом на восток, чтобы поддержать обвиняемого. По рассказу, в минуту, когда сведения о происходящем в зале распространились по площади перед зданием суда, в толпе повторилось то же разделение: на тех, кто повернулся на восток, и тех, кто этого не сделал.

В этом рассказе деда внуку драматизировалось фундаментальное разделение человеческого общества на «нас» и на «них». Драматизм был достаточно силен, чтобы рассказ остался в моей памяти на много десятков лет. Здесь стоит добавить, что вердиктом суда присяжных была объявлена невиновность подсудимого, которого освободили прямо в зале.

Многими годами позже дедовского рассказа я смог, посетив Украину, определить его точность в главном и расставить имена, связанные с ним. Суд происходил в Киеве. Убийство произошло в 1911 году, суд – в 1913‑м. Имя убитого ребенка было Андрей Ющинский. Имя обвиняемого было Менахем Бейлис. Суд присяжных, который нашел Бейлиса невиновным, состоял из людей «низкого происхождения»: семи крестьян, двух мещан и трех мелких чиновников. Они были явно отобраны властями для того, чтобы подтвердить вину подсудимого. Чтобы усилить моральное давление на присяжных, сторона обвинения доставила в суд мощи младенца Гавриила Белостокского, канонизированного православием в 1820 году в связи с более ранним «кровавым наветом», схожим с обвинением Бейлиса. Известный писатель Короленко написал тогда: «Это испытание, которому правда подвергнута на глазах всего мира, тяжело, и если присяжные выйдут из него с честью, то это значит, что нет более таких условий, на которых можно вырвать у народной совести ритуальное обвинение». Бейлиса оправдали и перевезли в США, где он умер в 1934 году. Короленко все же ошибался. «Навет» повторился – и повторяется доныне.

Скользкий паркет

Примерно в тот же период моего детства произошли два маленьких события, память которых помогла мне оценить и запомнить другую важную грань общественного разделения тех времен. Параллельно с этническим разделом, который играл такую огромную роль в жизни обществ моей молодости, существовало второе фундаментальное разделение. Социалисты и социологи называли его «классовым». Как и первое разделение, его можно особенно ярко определить и осознать на уровне повседневности, как и в понимании детей.

Я учился в школе Тарбут («Культура» на иврите), в которой иврит был языком преподавания. По воле моих родителей и как выражение их либерализма, школа была социально смешанной: дети ремесленников, преподавателей и купцов – как богатых, так и тех, кто победнее. В этой смеси я явно предпочитал детей менее состоятельных семейств, которые были «хулиганистее» и этим подходили более тому, что я тогда определил бы как «настоящие парни». Одним вечером, возвращаясь из школы, я зашел в семейство товарища. На улице было холодно, и, как часто бывало в менее состоятельных семьях Вильно, обогревалась только одна комната, в которой сидела вся семья. С моим товарищем я уселся на полу, и мы увлеченно играли в морской бой. Во время этого приятного занятия мой товарищ назвал меня по фамилии (мы так называли друг друга в школе). Я заметил, как его мама подозвала его и тихо переспросила мою фамилию. После этого как ветром сдуло всю семью из комнаты – мы остались играть одни. А когда мой товарищ толкнул меня, он получил подзатыльник от мамы – дурак не понимает, какая честь, что сын «самого… играется с нашим»! Я не сумел бы тогда в точности объяснить все это в добрых социологических или социалистических понятиях, но почувствовал глубокое неудобство. И я никогда не вернулся в их дом.

Некоторое время спустя я, возвращаясь опять-таки из школы, пригласил к себе нескольких товарищей. Нашему обслуживающему персоналу это не очень нравилось, но никто не посмел сопротивляться. Панич (сын «пана» и «пани», господина и госпожи – хозяев дома) имел право во многом поступать как захочет, а остальные подстраивались. Замечания ему могла делать только сама пани – моя мама.

Но когда мы вошли в комнаты нашей квартиры, мои товарищи с трудом смогли продвигаться по паркету (к нам раз в неделю приходил однорукий инвалид, который нанимался для того, чтобы «фратерировать» полы комнат, то есть натирать их воском). Товарищи скользили и с трудом держались на ногах. Я рос на паркетах, и меня рассмешила их неспособность справиться с ними. Годами позже я прочел у Маяковского, что «американцы бывают разные, которые пролетарские, а которые буржуазные». Я знал это с детства. Внутренние классовые, как и этнические, различия могут иметь глубокие корни, их легко обнаружить, но в них трудно ориентироваться.

2. История: векторы и пунктиры

Польша: эпохи перемен

Нашей первой главой была зарисовка дней моего детства в преддверии Второй мировой войны – еврейский Вильно и я в нем. Для полноты образа мы должны «сменить линзу» – расширить картину и сделать ее более динамичной. Мы не ставим себе здесь задачу написать заново историю города и страны. Для этого имеются хорошие тексты (такие, как двухтомник Нормана Дэвиса[10] и атласы исторической географии). Вместо этого мы предложим короткую, селективную «историю пунктиром», где «пунктами» будут выделенные элементы важнейших процессов, осознанных нами причинностей истории польско-литовской Речи Посполитой. Начиная с XVII века более чем 130 лет эти территории и население были под чужим владычеством и возродились только в польском и литовском государствах XX века. Без этого трудно понять как историю города Вильно, так и биографию моей семьи.

Выбор пунктов этого пунктира должен быть, конечно, не случайным, а связанным с более широким видением векторов истории страны и города, которые оказались на перепутье историй разных государств и народов. В определении точек этого пунктира мы будем особо акцентировать соотношения и столкновения политических сил и влияний, часто не вполне осознаваемых даже теми, кто в них жил.

Общее описание тех времен можно представить длинной диссертацией, но короткая шутка тоже подойдет. На стандартный вопрос «Вы откуда?» я часто отвечал речитативом: «Отец мой родился в России, мама – в Германии, я – в Польше, но мы все рождены в одном и том же городе, и теперь он столица Литвы». Это, конечно, не просто шутка, а скорее реальная история города и его населения.

В XVI–XVIII веках Вильно/Вильнюс был второй столицей самого территориально крупного в Европе государства – Литвы-и-Польши. Это государство создано в 1385 году женитьбой великого князя Литвы Ягайло/Ягелло на королеве Польши Ядвиге. Важнейшей причиной этого династического объединения была агрессия с севера и северо-запада тевтонского государства крестоносцев, что подтолкнуло к единению стран, оказавшихся под его ударами. Частью и условием этого процесса объединения было принятие католичества Литвой – последним языческим государством Европы. Пиком борьбы с крестоносцами стала битва под Грюнвальдом в 1410 году, победа в которой определила на последующие столетия характер польско-литовского государства. Его дальнейшее единение укрепила Люблинская уния 1569 года, согласно которой часть земель Литвы была передана Польше, но которая сблизила обе страны созданием единого для них парламента (сейма). При этом были удержаны раздельные польское и литовское законодательство и армии. Политические процессы переплетались с этносоциальным процессом постепенной полянизации высшего сословия Литвы.

Само название государства Речь Посполитая было прямым переводом с латыни – языка образованных людей того века, а также самоопределением социального слоя, который его создал. Говоря современным языком, это был особый вид республики, в которой формальное равенство и реальное избирательное право существовали, но ограничивались примерно 10% населения, то есть шляхтой – дворянским сословием страны. Короли избирались представителями этого сословия. Выбор был пожизненным, но королевский титул не переходил как само собой разумеющееся к наследникам той же семьи или династии. Власть короля была ограничена предварительным договором, принимаемым каждый раз заново новым королем и представителями шляхты в избираемом ими сейме, как и в сенате, состоящем из феодальных магнатов и глав церкви. Главной функцией, обязанностью и правом шляхтича была военная служба. Во время войн объявлялось «Rushenie Pospolite», то есть всеобщая мобилизация шляхты в «хоругви» – базовые подразделения армии ранних дней Речи Посполитой.

Сейм избирался мужской частью всей шляхты через посредство местных «сеймиков». Государственная власть была сильно децентрализованной – с тем, что каждые выборы короля создавали для представителей шляхты новую возможность расширить свои привилегии. Со временем определился как часть политического устройства принцип так называемого «liberum veto». Это значило обязательность единогласия всех голосующих в сейме для принятия закона. Это все чаще приводило к тупиковым ситуациям, в которых становилось невозможным принятие какого-либо решения.

Большинством нешляхетской части населения было закрепощенное католическое польское крестьянство. Закрепощение часто усиливалось принадлежностью к другим этническим и религиозным группам. В частности, многие крестьяне и часть шляхты были русинами, то есть православными протобелорусами и протоукраинцами. Закрепощение крестьянского большинства было обратной стороной «золотой вольности» шляхты, ограниченной властью короля и его окружения.

Существовали также относительно автономные формы самоорганизации этнических меньшинств, не принадлежащих к польско-католическому большинству. Они пользовались «привилегией», даваемой королевской властью и часто приводившей к непростым переговорам, конфликтам и согласованиям. Правовая система многих городов, где часть населения была немецкого происхождения, определялась так называемым Магдебургским правом, определявшим степень автономии, на которую немецкие меньшинства могли претендовать в Польско-Литовском королевстве. Аналогично этому евреи имели свой Комитет четырех земель как общее представительство и руководящий орган евреев Речи Посполитой.

Параллельно с усиливающейся децентрализацией и ослаблением польско-литовской государственности происходило быстрое усиление центральной власти в соседних с ней странах. Пиком этих процессов стали: для России период властвования Екатерины Второй (царствовала в 1762–1796 годах), для Пруссии – власть Фридриха Второго (царствовал в 1740–1786 годах), а для Австрии – власть Иосифа Второго (царствовал в 1764–1790 годах). Конечным результатом этих процессов стало разделение Речи Посполитой между ее более мощными соседями. Это происходило поэтапно, но сравнительно быстро: в 1772–1793 годах и окончательно – в 1795 году. Тем был положен конец Речи Посполитой. Самой крупной территорией, отторгнутой от Речи Посполитой, была ее часть, перешедшая под контроль царской России. Вильно стал губернским городом Российской империи в 1795 году.

Чувство «конца мира», то есть гибели их мира и их государства, вызвало у передовой части дворянства, как и некоторых других групп населения Речи Посполитой усилие спасти ее, осовременив ее структуру. Это выразилось в массовой агитации, а далее – в принятой сеймом Конституции 3 мая 1791 года. Глубокие реформы, предлагаемые этой Конституцией, были нацелены на ликвидацию «liberum veto», прекращение выборности короля и создание постоянной армии, которая включала бы не только шляхту. Часть реформаторов дозрела даже до постановки более радикальных социальных целей. Новая армия была создана под руководством Тадеуша Костюшко – ветерана Войны за независимость США, ставшего впоследствии польским национальным героем, – но не смогла удержаться под последовавшими ударами армий государств-соседей – России и Пруссии. Сам Костюшко, раненный в бою, был пленен и заключен в Петропавловскую крепость – российский эквивалент Бастилии для особо опасных преступников, – в которой в разные времена побывали Александр Радищев (писатель и критик), Николай Чернышевский (журналист и социальный философ), Федор Достоевский (журналист и писатель) и многие из декабристов и народовольцев России, отказавшиеся присягнуть царю.

Соседи Речи Посполитой правильно поняли характер и цели предлагаемых реформ, выраженных в Конституции, принятой сеймом 3 мая. Это было усилие воссоздать и эффективно защитить независимое государство. Екатерина Вторая выслала войска под командованием Александра Суворова – самого эффективного из ее полководцев, – чтобы силой оружия подавить предлагаемую реформу. Им помогали прусские войска. Внутри Речи Посполитой создалось также движение реакционных кругов дворянства, сопротивляющихся реформам (конфедерация Targovice, организованная напрямую из Петербурга). «Бунт» против раздела Речи Посполитой был подавлен. На период более чем в 130 лет государственность поляков и литовцев исчезла с карты Восточной Европы. Все земли Речи Посполитой были разделены на три территории, перешедшие под власть России, Пруссии и Австрии – ее самых могущественных соседей. В них начали перестраиваться правовые, образовательные и фискальные системы, надиктованные теперь режимами чуждыми как для поляков, так и для литовцев.

Во все времена «разделов» части населения бывшей Речи Посполитой продолжали сопротивляться потере независимости и единства своей страны. Земли бывшей Речи Посполитой потрясали заговоры и восстания. В 1830‑х восстала бо́льшая часть автономной польской армии, которая существовала в сильно урезанном виде, под русской эгидой и с братом царя, великим князем Константином Павловичем как ее руководителем. Константин был непопулярен среди поляков, и в ноябре 1830 года его действия вызвали массовое восстание среди младших польских офицеров и части гражданского населения. Русские войска жестоко расправились с повстанцами: многие из них погибли, были сосланы или наполнили тюрьмы, или же ушли за границы бывших польских пределов. В январе 1863 года пришел черед следующего крупного восстания, которое длилось до середины июня 1864 года и, как и прошлые, кончилось поражением восставших, тяжелыми репрессиями и массовыми ссылками в отдаленные районы Российской империи. Масса польских могил на старых кладбищах сегодняшней Сибири напоминает и теперь об этих борцах за независимость и свободу.

«Польская проблема» была в XVIII–XIX веках важным элементом идейных споров между правыми и левыми Европы. На время слово «поляк» стало синонимом «революционера». Поляки были очень активны в разных революционных движениях, служили в легионах наполеоновской армии, входили во многие международные легальные и подпольные организации. Наряду со многими другими мыслителями и политическими деятелями Карл Маркс выступал в защиту поляков и их борьбы. Во время Парижской коммуны генерал Ярослав Домбровский, польский дворянин с радикальным прошлым, командовал частью ее оборонительных операций.

Победа русских и прусских вооруженных сил над польскими повстанцами в 1860‑х не означала конца борьбы за независимость. Учитывая это, новые власти всех трех «обрезков» бывшего польско-литовского государства делали все, чтобы добиться культурной ассимиляции поляков. Стратегии ассимилирования их «государственными национальностями» были встречены упорным сопротивлением польских легальных и подпольных организаций образования и культуры, стремившихся защитить польский язык и католическую веру, которые оккупанты пробовали искоренить или ограничить. Польская литература этого периода стала важным орудием и свидетельством этой борьбы. Эти усилия не прекращались, несмотря на мощь и жестокость оккупационных режимов. Слова польского гимна «Польша не погибла, поскольку мы остаемся живы» точно выражали качества польской культуры, которых так и не смогли выкорчевать оккупанты.

Во всех трех частях бывшей Речи Посполитой шла двойная освободительная борьба. С одной стороны, повторялись усилия возобновить вооруженное сопротивление, нацеленное на политическую независимость, которое раз за разом кончалось поражением и карательными мерами со стороны России и Пруссии (в габсбургской Австрии политические процессы развивались по-другому из‑за более либерального отношения этой страны к этническим правам «меньшинств», ввиду ее многоэтнического и многонационального состава). С другой стороны, патриотическая элита всех польских «меньшинств» в решающей мере выигрывала битву в поле культуры. Массовая ассимиляция не стала решающим фактором для большинства непольского населения расчлененной Польши. Первая мировая война привела далее к ситуации, в которой соседи-оккупанты пробовали заручиться поддержкой польского населения. Это выражалось в либеральных поблажках или даже обещаниях создания независимой Польши, как только закончится война. По факту это произошло, однако, не просто по воле соседей, но в основном как результат борьбы самих поляков. Когда после Версальского договора 1919 года Польша обрела независимость, это случилось отчасти благодаря молчаливому согласию прежде могущественных соседей – Пруссии, Австрийской империи, а также России, охваченной революцией, – но главным образом в результате борьбы самих поляков во главе с Юзефом Пилсудским, сыгравшим решающую роль в сдерживании амбиций нового советского руководства.

Юзеф Пилсудский (глава государства и первый маршал Польши, 1918–1935) был сыном мелкопоместной шляхты виленской пограничной губернии Российской империи. Он стал членом запрещенной Польской социалистической партии (PPS) и в ней быстро выдвинулся как вождь ее националистического крыла. Бо́льшая часть его жизни как профессионального революционера-подпольщика была полна бесконечных усилий, отважных деяний, бесконечных переговоров и многих неудач. С началом мировой войны он создал в Галиции – «австрийской Польше» – польскую автономную вооруженную организацию «Легионы», нацеленную на борьбу с Россией. Позже он попробовал перейти на сторону Антанты – тройственного союза стран, воевавших против немецко-австрийской коалиции. Реакцией на это был разгон «Легионов» и заключение самого Пилсудского в Магдебургскую крепость, где он оставался до конца войны. После войны он вышел из тюрьмы героем, символом вооруженной борьбы и национального единства поляков, признанным как польским населением разных районов «раздела», как и теми, кто уехал в другие страны. Это сделало Пилсудского реальным руководителем воссоздающегося польского государства. Учредительный сейм избрал его «начальником польского государства» с чрезвычайно широкими полномочиями.

Пилсудский счел своей главной задачей воссоздание Польши как преемницы Речи Посполитой в ее прежних границах. Эта политическая позиция получила поддержку многих друзей поляков, самым важным из которых стал президент США Вудро Вильсон. Она также вовлекла воссоздающуюся Польшу в серию конфронтаций этнической окраски с новыми и старыми соседями – немцами, чехами, литовцами, украинцами и русскими. В самой Польше росло межэтническое напряжение между «титульной» нацией и «национальными меньшинствами». На первых свободных выборах в сейм был создан блок «меньшинств», который получил около трети голосов. Как важнейший шаг в войнах с соседями польская армия заняла Киев, но была отброшена назад контратакой советской кавалерии. Последовал ответный марш на Варшаву со все более определяющейся стратегической целью объединения Советской России с немецкой революцией или даже создания «всесоветской Европы». Говоря языком красноречивого приказа по советским войскам Западного фронта от 2 июля 1920 года, «через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару».

Когда советские войска были уже на подходе к польской столице, произошел неожиданный перелом в ходе войны. Патриотический подъем польского населения перед лицом опасности воссоздания этнически чужой им власти, эффективная реорганизация польских войск под руководством Пилсудского и Сикорского, как и экстраординарная работа польской разведки, взломавшей шифры советской армии, привели в августе 1920‑го к чрезвычайно удачному польскому контрнаступлению. Под неожиданным фланговым ударом советская армия начала в панике отступать и практически рассыпалась – отступление превратилось в разгром. Многие из советских солдат перешли через границы Восточной Пруссии, где были интернированы. Другие попали в польский плен. Части из них удалось уйти с потерями через реку Неман на советскую сторону. Поляки назвали эти дни «чудом над Вислой».

В этот момент личное решение и вмешательство Ленина определили участь войны. Он явно ждал победы, но, как и можно было ожидать от великого реалиста, каким он и показывал себя в решающие периоды, требовавшие смены пути, признал факты поражения советской армии и антирусского патриотического подъема в Польше. От Ленина исходило стратегическое решение спешно закончить всю полосу войн на западных пограничьях России, и он убедил в этом своих соратников. Советская делегация поспешила договориться о мире на условиях, которые давали польскому правительству более, чем кто-либо мог предполагать.

Взлет восточноевропейских национализмов совпал с развитием литовского национализма, вожди которого потребовали создания литовского государства со столицей в Вильно. На короткое время они овладели городом. Польской реакцией на это стал «бунт» генерала из ближайшего окружения Пилсудского – Люциана Желиговского, который силой занял Вильно и объявил создание в нем «Центральнолитовской» республики. Та, просуществовав год, выбрала снова влиться в польское государство. Эта «шарада» закончила собой войны на восточной границе новосозданного польского государства и определила его границы на последующие 20 лет. Литовское государство было создано, но со столицей в Ковно/Каунасе. Вильно и его окрестности стали частью Польши этого периода.

После нескольких лет под демократически избранным польским правительством в мае 1926 года произошел новый бунт – на этот раз реальный и возглавляемый самим Пилсудским, который к тому моменту некоторое время оставался не у дел, отказавшись принять предложенное ему президентство с сильно урезанными правами, ограниченными сеймом. На этот раз бунтующие победили, и власть перешла к сторонникам Пилсудского и его партии, самоназванной «Санация», то есть партией оздоровления государства силами антикоррупционного движения. Была принята новая, «президентская» Конституция. Со смертью Пилсудского в 1935 году власть осталась в руках его эпигонов, так называемых «полковников», возглавляемых генералом Рыдз-Смиглым, которые, проиграв войну с нацистской Германией в сентябре 1939 года, бесславно бежали через границу перед трагедией нового «раздела» Польши между Германией и Советским Союзом. Через год Рыдз-Смиглый тайно вернулся в Варшаву, чтобы присоединиться к польскому Сопротивлению, но умер в 1941 году.

Евреи Речи Посполитой – старой и новой

Евреи появились на территории Польши в XI веке. Их права на пребывание в ней определились впервые Казимиром I (правил с 1034 по 1058 год). В Литве схожие права были официально даны им Витовтом I (правил с 1392 по 1430 год) только 350 лет спустя. Чтобы осесть в новой стране, евреи нуждались в формальном разрешении властей, которое давалось в виде «привилегии» – права на пребывание при условии финансовых обязательств по отношению к королевской казне. Привилегия определяла в основном право на выполнение своих религиозных обрядов и на создание органов самоуправления, важными задачами которых были сбор налогов, организация коллективных молитв, похорон и учебы. Во многих случаях изменение места проживания приводило к отмене привилегии пребывания в стране еврейских семейств, что часто происходило по требованию местного монашества или из‑за конкуренции с нееврейскими купцами. Новоприбывшие были купцами и ремесленниками, в большинстве мелкими, хотя некоторые из них стали финансистами королей и крупных дворянских фамилий, чем резко подняли свой финансовый и общественный статус.

Как язык ежедневного общения евреи принесли с собой идиш. Язык этот интегрировал элементы нижненемецкого диалекта немецкого языка, некоторые польские слова и библейский иврит – язык еврейской молитвы, который изучало большинство еврейских молодых мужчин. Идиш употреблялся в определенной мере как секретный внутренний код закрытого общества, которое этим отграничивалось от других этнических групп. Ко времени моего детства на нем создались мощные образовательные структуры, пресса и литература.

В политической экономии Речи Посполитой евреи играли непопулярную, противоречивую роль «губки»: поскольку бо́льшая часть их средств к существованию поступала от кредитования и финансирования операций для неевреев, они извлекали выгоду из любых неисполнений долговых обязательств, что давало им как кредиторам право конфисковывать активы, стоимость которых часто значительно превышала долги, которые они обслуживали. Бо́льшую часть этих доходов они передавали помещикам и политической власти, покупая себе таким образом защиту. Евреи владели также большинством трактиров, которые были для местного населения местом встреч и заключения сделок.

Эти факторы все более ставили евреев в условия открытого конфликта с большинством местного населения. Такое позиционирование в политической экономии страны привело к мощному взрыву в период восстания Хмельницкого (1648 год и далее). Восстание было направлено на защиту казацких привилегий и против преимуществ польского дворянства над украинским большинством. Оно выразилось в усиливающейся конфронтации между католиками и православными. Но оно особенно резко ударило по евреям, которые выделялись как в финансовой сфере, так и религией, обычаями, языком и одеждой. Целью восставших стало «очищение» Украины от поляков и евреев. С точки зрения еврейского населения Речи Посполитой, это стало первым Холокостом, где функции газовых камер по уничтожению людей исполняли воды Днепра, в которых повстанцы утопили немалую часть еврейского населения страны.

Единственными вооруженными защитниками евреев в Восточной Речи Посполитой оказались некоторые части королевской власти польского дворянства, магнатов и армии. Для них еврейское население было важным источником доходов, а казаки – бунтовщиками. Отношения между евреями и христианами были неоднозначны: происходили антиеврейские погромы, была ненависть многих к евреям, как и отчуждение многих евреев от населения, их окружавшего. Но в битвах за независимость Польши – в восстании Тадеуша Костюшко в 1794 году и в особо кровавом бою с русскими войсками Суворова за Прагу – на польской стороне бился еврейский конный полк, которым командовал полковник-еврей Берек Йоселевич. Борьба за воссоздание Речи Посполитой оказалась и борьбой евреев.

К концу XVII века число евреев в Речи Посполитой оценивалось в 500 тысяч, то есть примерно в 5% населения. Ко времени воссоздания польского государства в 1918–1921 годах более четверти населения принадлежало к «меньшинствам» – украинцам, белорусам, евреям, литовцам и немцам. Количество евреев страны приближалось к 10%, то есть к 3 миллионам. Этническое напряжение нашло свое крайнее выражение в убийстве всенародно избранного первого президента Польши – Габриэля Нарутовича – через пять дней после выборов 1922 года. Убийца объяснил это своим польским патриотизмом: первый президент независимой Польши не должен быть «социалистом, избранным голосами евреев». Голоса евреев, как и других «иноверцев», и впрямь помогли Нарутовичу обрести перевес на выборах.

Последующие польские правительства проводили ограничительную политику, резко враждебную всем этническим меньшинствам, но в особенности крупнейшим из них, то есть украинцам и евреям. Со своей стороны, «меньшинства» постоянно боролись за равенство, обещанное Конституцией, которая беспрестанно нарушалась.

В отношении польского населения враждебность к евреям росла: ширилось мощное движение так называемой «народной демократии» (Эндеки), для которой борьба за уменьшение еврейского влияния или даже самого присутствия евреев стала важным элементом идеологии. Они были также противниками Пилсудского и польских левых партий. В еврейском населении Польши усиливались группировки, боровшиеся за равенство евреев с прочими гражданами Польши. Важный элемент этой борьбы за права происходил в парламенте, где действовала еврейская фракция, руководимая Ицхаком Гринбаумом, известным своим ораторским талантом и бескомпромиссностью выступлений в защиту конституционных прав непольского населения. Усиливался Бунд – социалистическая партия, союзная с PPS и поддерживаемая еврейским профсоюзным движением. Усилились также сионистские партии, официальной целью которых были создание в Палестине еврейского «национального дома» и эмиграция туда евреев мира. В территориальных общинных организациях евреев было сильно влияние сугубо религиозной и антисионистской партии «Агудат Исраэль», руководимой раввинами. Важным для партийной принадлежности стал вопрос определения национального языка. Для «Агудат Исраэль» и Бунда это был идиш как реальный язык общения еврейского населения, а для сионистов – иврит как язык будущего возрождения еврейской нации.

Отношение к собственной еврейскости определяло еще один раздел между евреями Польши. Существовала группа евреев – патриотов Польши. Проходили процессы ассимиляции – признания себя «поляками еврейского происхождения» – и аккультурация, часто с последующей сменой этнического самоопределения. Эти процессы были особенно сильны среди евреев юга новой Речи Посполитой. Там чувствовалась особо сильная связь еврейского населения с польским языком и культурой. Примером таких взглядов может послужить здесь самый выдающийся польский поэт межвоенного периода Юлиан Тувим. Его послевоенная статья «Мы, польские евреи» стала мощным выражением амбивалентности взглядов и чувств этой группы перед лицом Холокоста 1942–1945 годов: единство крови, но не только той, которая в жилах, но и той, которая пролилась. Это был призыв признать собственную «польскость» как решающий элемент реального самосознания, но не прятать более своего еврейского происхождения. Почти что зеркальным контрвыражением этих взглядов была идейная позиция «литвацкой» элиты среди евреев Вильно.

Конец этому еврейству Польши пришел в 1942–1944 годах через его почти поголовное физическое истребление нацистами, немецкими и другими.

3. Польская война и Литовская свобода

Война 1939 года

В конце августа 1939 года проходила генеральная мобилизация польской армии в связи с опасностью немецкого вторжения. Началась отправка подразделений армии к границам. Мне было девять, и я стоял в толпе, которая смотрела вслед войскам, уходящим на войну. Мы жили в Вильно, на улице Субоч, в двух шагах от Острой Брамы – главной католической святыни города. Войска проходили там на пути к погрузке в поезда нашей железнодорожной станции. Они выглядели очень красиво. Плотные ряды пехоты, офицеры в седле. Вдоль улиц стояли жители города, прощаясь с солдатами выкриками: «До встречи в Берлине! До встречи в Крулевце!» – что дальше произошло, мы все знаем. Дрались они отважно, но в течение двух недель их победили. Обещанная помощь западноевропейских союзников не пришла.

Одинокая война польской армии образца, вооружения и руководства уровня 1920‑х с немецкими армиями 1939 года не могла окончиться иначе.

Один из наших виленских знакомых, Исаак, с которым мы позже жили по соседству в Самарканде, был евреем и польским офицером резерва. Евреев редко посылали в польские офицерские школы, но он по-литвацки заупрямился и добился этого. Его рассказ дал мне собственную картину польско-немецкой войны 1939 года.

Исаак начал войну лейтенантом, командиром роты в резервном батальоне пехоты, мобилизованном и переброшенном из Вильно на западную границу. Немецкие механизированные колонны их просто обошли и помчались дальше на восток. Война была реально проиграна в течение считаных дней, но офицеры подразделения решили продолжать борьбу и прорываться на помощь столице, где продолжались бои. Связь с Верховным командованием армии была утеряна, и они ориентировались в положении, слушая общее радио, которое сообщало о поражениях и отступлениях польских войск. Правительство и Верховное командование армии бежали из столицы и далее через румынскую границу.

За спиной у главных сил немцев отряд Исаака продолжал двигаться с боями к Варшаве. Он состоял из батальона пехоты и роты «спешенных» пилотов – пилотов, для которых не нашлось самолетов и которые потому сражались в пешем строю. По пути они уничтожили созданный немцами в польском поместье полевой аэродром и сожгли самолеты на нем, а также удачно атаковали несколько мелких немецких гарнизонов, которые никак не ожидали появления польского отряда, готового продолжать борьбу. Когда 17 сентября 1939 года советская армия, перейдя границу, ударила в спину польской армии, реализуя план раздела Польши между Германией и СССР, командир отряда и часть офицеров и пилотов решили уходить к румынской границе, чтобы далее добираться до Франции. Согласно сообщениям, передаваемым по радио, во Франции начали формироваться альтернативное польское правительство и армия под руководством Владислава Сикорского – до тех пор военного атташе Польши во Франции. После поражения Франции правительство и отряды Сикорского перебазировались в Англию, где польские пилоты сыграли свою роль в воздушной Битве за Англию.

Как добрый пример польского донкихотства, командир отряда написал уже не существовавшему командованию армии представление Исаака к ордену Vertuti Militari за отвагу в бою у аэродрома. Далее некоторые из офицеров и пилотов, как и сам командир отряда, двинулись к румынской границе, а большинство бойцов решили возвращаться в родные края. Командир передал командование Исааку, а тот довел отряд до территории, которую к тому времени заняла Красная армия. Там он распустил их с напутствием: переодеться в гражданское платье и пробираться домой. Большинству офицеров удалось выполнить это, так что никто из них не попал в Катынь, где 5 марта 1940 года по приказу Сталина были расстреляны 22 тысячи поляков.

***

В первые дни войны отдельные самолеты бомбили Вильно. После этого танки вошли в город. Самолеты были немецкие, а танки – советские. Первой реакцией населения города на этот симбиоз было совершенное «обалдение» – никто ничего такого не ожидал и не понимал. По опустевшим улицам города зашагали советские патрули.

Отец спешно убрался из дома к друзьям, так как считалось, что его могут арестовать. В наш дом определили на постой советского офицера. Он был политруком высокого ранга и оставил в моей семье очень хорошее впечатление: был спокойным и очень вежливым.

Во время этой первой и короткой советской оккупации часто создавались всякого рода смешные ситуации. Некоторые из советских офицеров привезли своих жен, и те сразу помчались по магазинам. Две из этих дам – весь город смеялся – купили себе шелковые ночные рубашки и, надев их как вечерние туалеты, вышли гулять вечером на Мицкевича, главную улицу города.

Солдатам было приказано на все вопросы горожан «Есть ли у вас то-то и то-то?..» отвечать: «У нас все есть». Виленские балагуры довольно быстро просекли это и начали спрашивать солдат: «А апельсины у вас есть?» – и, когда им отвечали: «У нас много апельсинов», не унимались: «Ведь для производства апельсинов нужны заводы?» – на что получали ответ: «И заводов таких у нас много», которому очень радовались. Моя мама рассказала об этом нашему постояльцу, и он как-то невесело хмыкнул и после длинной паузы сказал (я запомнил это, хотя и понял вполне то, что он сказал, с опозданием в несколько лет): «Вы танго танцевали, мы танки строили». Хороший ответ, особенно в Польше, которая пала в 17 дней (в 30, если считать Варшаву), несмотря на отвагу и готовность многих поляков платить жизнью за «вольность».

Это был конец сентября 1939-го, и «чехарда» властей продолжалась еще месяца три. Советские войска «передали» Вильно литовцам, но те еще долго не входили в город. Горожане объясняли это тем, что (ха! ха!) единственный литовский водитель танка простудился. Когда литовцы все же вошли, с ними прибыли литовские полицейские ростом не менее метра восьмидесяти сантиметров, которых особенно отбирали для новой столицы, добавив к их мундирам многоцветные шапки высотой не менее чем в 40 сантиметров. Это дало дополнительную причину посмеяться. Местные назвали их «калакутасами», то есть по-литовски «индюками». Новой игрой городских мальчишек стало выкрикивать это слово и пускаться наутек.

Происходили также некоторые более серьезные стычки между литовскими полицейскими и горожанами. Но все же мир оставался «нормальным». Это значило, что жизнь в городе изменилась очень мало, кроме появления беженцев из центральной Польши. В моей личной жизни осталась та же школа с тем же преподаванием на иврите. По-литовски никто говорить не стал, для большинства виленчан это был чужой язык. Органы литовского правительства даже не перебазировались тогда в Вильно – в город, о котором так мечтали литовские патриоты. Президент Литвы Сметана так и не приехал с официальным визитом в свою новую столицу.

В летние каникулы 1940 года воздух вдруг наполнился гулом советских самолетов. Над дачей, на которой мы находились, самолеты летели в сторону Порубанка – виленского аэродрома. Радио сообщило, что по просьбе населения советская армия вошла в Литву. Мы спешно вернулись с каникул. Помнится немногое, но остается в памяти первая вещь, которую я увидел, когда мы въехали в город. Это был красочный плакат, на котором огромная мускулистая рука сжимала глотку гадюки. На гадюке было написано «капитализм», а на руке – «пролетариат». Наши предприятия были национализированы на третий день прихода новой власти. Наша квартира была национализирована также – для нужд новоприехавших чиновников. Мы перешли в квартиру поменьше, но нас выкинули и оттуда, и тогда мы переехали жить в предместье. Моя школа резко изменилась, прекратилось преподавание на иврите как на несуществующем языке – «мелкобуржуазном измышлении сионистов». Это было начало учебного года, и я пошел в польскую школу предместья, где мы теперь проживали. Не ожидалось особых трудностей с продолжением моего образования, так как я свободно говорил на польском – моем первом языке общения. Мне было девять.

Школа идиш

В первый день в новой школе меня сильно избил очень крупный парень из второгодников – старше меня на несколько лет. Бил и кричал: «Жидовская сволочь!» Я отбивался, но он этого даже не заметил – уж очень разные были весовые категории. Домой я вернулся с окровавленным лицом. Отец спросил, что произошло. Я ему рассказал о моем первом дне учебы. Он отреагировал: «Идем к директору школы». Их разговор происходил при мне. Директор сказал отцу: «Я очень сожалею, но, по правде говоря, я не смогу защитить вашего сына, как и не могу обещать, что это все не будет повторяться». С тем мы вернулись домой.

Родители обсуждали, что делать с моей учебой. Решили, что придется переводить меня в сугубо еврейскую школу, а это значило – в школу, где преподают на идиш. Такие школы существовали в Вильно, но на сравнительно далеком расстоянии от нашего нового места проживания. Хуже было с самим языком. В определенной мере я понимал идиш, но не писал и не читал на нем. Научных понятий на идиш я не знал вовсе.

Родители наняли одного из «беженцев» извне Вильно, который взялся доучивать меня идиш. Я должен был ежедневно выучивать определенное количество слов. Когда это удавалось, я получал от своего учителя интересную почтовую марку – я их собирал. Идиш мне давался с трудом – в основном из‑за чувства, что меня заставляют его учить. В школе я часто «срывался», отвечая по-польски даже на уроках, посвященных языку и литературе на идиш. Учителя говорили на это что-то в духе: «Ответ хорош, но повтори его на идиш». Мне это давалось трудно. С другой стороны, со мной произошла метаморфоза: в школе Тарбут с обучением на иврите я учился отменно плохо, несмотря на все усилия матери, которая нанимала мне все новых репетиторов. Сказывалось, по-видимому, то, что мой отец был почетным президентом школы и я чувствовал, что никто не посмеет меня из нее выгнать. Теперь, в новых и трудных обстоятельствах и на малознакомом мне языке, я одним махом стал одним из лучших учеников.

В моем классе новой школы оказались несколько учеников из моей бывшей школы. Они быстро «растворились» в новом мире. Я оказался менее «удобоваримым» и более заметным – сын в недавнем прошлом влиятельной семьи. Ученикам новой школы объяснили к тому времени, что в мире происходит классовая борьба, а также что новые власти теперь хозяева жизни, потому что при помощи Красной армии они победили в этой борьбе и из «ничего» стали «всем» (как в тексте «Интернационала»). А я стал «элементом» классовой борьбы. Среди ребят классовая борьба понималась, конечно, по-особому – выражали ее кулаками.

Я хорошо помню поучительный случай. На меня наскочил парень, который был крупнее меня, но я его все же отдубасил – во мне злости было больше. В этом возрасте злость часто важнее, чем физическая сила. Дело было на перемене, и после того, как я его отколотил, он отбежал подальше и закричал: «Буржуй! Буржуй!» На что я ему ответил польской пословицей: «Gde byla woda, tam woda będzie» («Где была вода, там она потечет опять»). На следующий день моего отца вызвали в школу, и директор сказал ему: «Мы с уважением относимся к вашей семье, но то, что вытворяет ваш сын, – совершенно невозможно. Вы сядете, и он сядет, а школу могут закрыть: он ведь угрожал концом современной власти». Отец прочитал мне тогда первую в моей жизни лекцию о классовом мышлении и политическом понимании действительности. Дальше я говорил меньше, но бил жестче.

Арест и война

Как бывшего «буржуя», отца не принимали ни на какую профессиональную работу. Работать было надо, и биржей труда его послали в местную бригаду каменщиков. После того как он проработал там неделю, его бригадир сказал ему: «Слушай, каменщик из тебя все равно не получится, а я не очень умею писать отчеты. Пиши за меня – и будем считать тебя каменщиком». Мама пошла на курсы кройки и шитья – надо было готовиться к новой жизни. Так продолжалось до 14 июня 1941 года – даты, которая запомнилась мне четко.

Утром меня разбудила мама, за ее спиной маячил силуэт высокого человека с винтовкой. Это было странно – штык винтовки был чужим: у польской армии штык выглядел как нож, а у советской это был трехгранник. Это и был первый знак того, что все изменилось. Мама сказала: «Нас высылают. Одевайся быстро». В доме было четверо чужих: двое солдат, двое в штатском. Я спросил, куда мы все едем. Она ответила: «Не все. Отца высылают в другое место».

Много лет спустя я встретился в Лондоне со знакомым нашей семьи. В свое время его жена и моя мама учились вместе в Виленском университете. Под польской властью муж ее был подпольным комсомольцем. С приходом в город Красной армии он оказался среди тех, кто составлял списки для высылки «буржуазных элементов». После этого он прошел разные пертурбации, оказался в Лондоне, где к моему приезду туда работал журналистом в еврейской газете.

Он рассказал, как составлялись списки на высылку. Это происходило на собрании, где была указана цель: очистить город от враждебных элементов. Телефонные линии отрезали, и была поставлена стража, чтобы никто из присутствующих не мог предупредить знакомых. Моя семья попала в список по двум признакам: как буржуазная и как сионистская. Чтобы быть высланным, хватало, конечно, и одной такой причины. Третью, и наиболее ужасную, характеристику отца новые власти не открыли, иначе это стало бы расстрельным делом. В 1917 году отец был членом молодежной организации эсеров Петербургского университета и даже одним из тех, кто во время Февральской революции ходил со своей группой в армейские полки уговаривать их «перейти на сторону народа». Новые власти понимали, что в мире еврейских семейных связей у каждого комсомольца могли найтись родственники или друзья, которых он может предупредить. Поэтому всех держали под замком до утра, когда начались аресты. Руководители групп НКВД, арестовывавшие нас, были присланы из России.

Нам дали время до конца дня на сборы. Я помогал матери – принеси то, помоги с другим. Под ногами кружила моя сестра Алинка (Алия – имя и одновременно основная идея сионизма: возвращение евреев в Палестину). Ей было четыре, и она явно радовалась новому развлечению – солдатам. Она была лучезарным ребенком, очень любила нравиться. Арестовывавшие в штатском явно скучали и развлекались общением с ней: красивый ребенок, голубые глаза, светлые волосы и яркая улыбка. Решили ее спасти. Добрые намерения, которыми, как известно, выстлана дорога в ад.

Я помню, как мать и отец принимали решение. Отец рассказал, что его отозвали господа в штатском и сказали ему: «Вы уезжаете далеко. Мы вам не скажем куда, но место будет трудное, погибнет ваша девчонка. Если у вас есть на кого ее оставить – мы этого не заметим. Ее нет в списках, в них только взрослые». Отец говорил, что надо оставить Алинку, мама не соглашалась. Это был единственный случай из припоминаемых мной, когда мой отец пересилил мать – она была самым сильным человеком в семье. Отец сказал, что для ребенка это вопрос жизни и смерти, – и этот аргумент решил дело.

Меня послали за дедушкой, отцом моей матери. Что-то странное происходило в городе: по улицам сновали грузовики с вооруженной стражей. Деда не было дома, но я его нашел у Тани – старшей сестры матери. Их высылали тоже, хотя ее муж был всего-навсего главбухом фирмы. Я привел деда с собой в наш дом. Алинке объяснили, что пока она поживет с ним. Это ей очень понравилось, деда она любила. Веселая, смеясь, она отправилась с ним на его квартиру. Помню, как они уходили вдоль улицы. Она держала деда за руку, подтанцовывала и, болтая, смотрела на него снизу вверх. Это был последний раз, когда я их обоих видел.

После этого посадили отца и нас в отдельные грузовики и отправили в разные эшелоны, которые немедленно двинулись в путь. В этом эшелоне мы ехали около трех недель. Примерно через неделю мы увидели через решетки окошка лозунг: «Враг будет разбит, победа будет за нами». Это была война. Эшелон шел на север, но его развернули, и он пошел на восток. Первоначально нас явно высылали в Коми – тогдашнее главное направление ссылок, – но сменили планы, так как война начиналась также с Финляндией. Я помню, как взрослые спорили несколько дней, с кем война – с японцами или с немцами. Наконец мы увидели в окошко лозунг: «Смерть немецким оккупантам», и все стало ясно. Все мы сильно испугались, ведь теперь Вильно был в двух шагах от границы. Наши опасения оказались верными. Когда мы прибыли на место, прошли еще две недели, а немцы, заняв Вильно и Минск, двигались по дороге к Смоленску.

4. Советский мир

Эшелон и ссылка

Тюремный эшелон привез нас, маму и меня, в Алтайский край, на гористый Дальний Восток, где встречаются Россия, Монголия, Казахстан и Китай. Поезд состоял из вагонов-теплушек для армейских перевозок, названных еще в Первую мировую войну «40 людей – 8 лошадей». Для человеческого «карго» закладывались четыре полки – две с каждой стороны центральных дверей, на каждой спали плечом к плечу до десяти человек. В пути нас «опекала» четко сорганизованная полицейская структура. Чувствовалась отработанность тюремных перевозок годами практики – этим путем возили арестантов на Восток и на Север. На станциях были спеццентры, где выдавалась пища арестантам. Когда наш поезд прибывал на такую станцию, солдаты охраны шагали вдоль эшелона, выкрикивая: «Один человек – два ведра! Один человек – два ведра!» Из каждого вагона выпрыгивал мужчина, взять ведро супа и ведро каши или же ведро кипятка и ведро той же каши – мы делили это на всех. В первом случае это был обед, во втором – ужин.

В памяти остались до сих пор монотонные выкрики: «Один человек – два ведра! Один человек – два ведра!» – бесконечно повторяющиеся. В течение трех недель наш вагон превратился во вполне дружелюбное сообщество людей, которые в прошлом мире не встретились бы почти никогда лицом к лицу. Это были еврейские купцы и врачи, польские таможенники и журналисты, семьи польских офицеров. Меня, как самого младшего в вагоне, опекали или даже баловали. Из-за этого я получил место на верхних нарах у зарешеченного окна, где было больше воздуха и можно было видеть станции, которые мы проезжали. Жизнь арестантов продолжалась однообразно, но иногда западали в память единичные явления, как бы «фотокарточки» (snapshots).

Однажды ночью я проснулся, когда передо мной двигалась такая картина. Это был пустой русский полустанок, освещенный одной лампой. Дул холодный ветер. На перроне стояла одинокая женщина в старом полушубке, с покрытой деревенским платком головой и очень усталым лицом. Вагоны очень медленно проходили перед ней, давая возможность хорошо видеть ее лицо, а она широким жестом крестила вагон за вагоном. Она явно знала, куда идут такие эшелоны, и делала для людей в них единственное, что могла, – благословляя их на Голгофу. Я атеист, но ее никогда не забуду. Спасибо! Спаси Бог!

В конечном счете нас выгрузили в Алтайском крае, в городе Рубцовске. Для начала местное начальство не смогло разобраться, что с нами делать. Война, по-видимому, спутала многое в их распорядке. В конце концов разобрались, вследствие чего большой, толстый и в кожанке начальник районного НКВД влез на стол, поставленный прямо на перроне. Вокруг него встали несколько его людей, на удивление схожих с ним лицом и одеждой: очень красные лица, много жира и чувство, что все они только что встали с постели после пьяной ночи. Начальник сказал речь: «Вы, быть может, думаете, что вы здесь на день, на месяц, на год? Ошибаетесь! Вы здесь на всю жизнь и сдохнете здесь!» После этого он неуклюже слез со стола, и нас расфасовали по машинам и разослали по селам. Примерно двадцать пять человек из нашего эшелона, включая маму и меня, попали в село Большая Шелковка Рубцовского района.

Переход среди миров

Когда советская армия принесла в Вильно новую власть, для нас очень многое изменилось: нас выгнали из квартиры, отец ушел в чернорабочие, мама пошла учиться шить, а я нашел себя в школе, где языком преподавания был идиш, который я только частично понимал. Несмотря на все это, вокруг нас оставался Вильно, определяя ощущение, что мы все же дома. Вильно защищал меня от чувства, что мир распался. Мир не распался, просто в него пришли «Советы» – так мы называли чиновников и солдат НКВД. Мы говорили: «Два Совета пришли вместе с тремя евреями и четырьмя холопами („холоп“ – крестьянин в наших краях)». Это все было странно, но можно было с этим жить и выжить. Вильно давал силы удержать то, что было, а я оставался тем же Теодором, который знал, что «где текла вода, там она потечет опять». В моем Вильно никто не мог мне указывать, кто я. Я такой, какой я есть, – это было моим сокровенным самоощущением.

Новый мир – советский – начался в Сибири. Там все было по-другому. Сама Сибирь была абсолютно иной, чем все то, чем я жил до тех пор. Новый мир начался для меня в минуту, когда мы сошли с поезда. Из-за беспорядка на станции мы обрели на короткий срок относительную свободу. Начальство приказало кормиться самим, и так продолжалось несколько дней. После эшелона и выкриков: «Один человек – два ведра» – я вдруг ощутил себя странно свободным. Нас даже не сторожили – до ближайшей границы были тысячи километров.

Я пошел с матерью в местную столовую, которая осталась в памяти как новая точка отсчета изменений мира. Столовая была типичной для сибирских станций-городков того времени, где женщины в грязной одежде подавали пищу, или, чтобы быть точнее, бросали ее в нашу сторону. В центре столовой висело огромное объявление «Не курить», а под ним уселся директор столовой, очень толстый, советского типа чиновника, с папироской в руках, дым от которой поднимался вверх и вверх, к этому объявлению. Все это выражало изменение мира и в этом смысле было не менее важным, чем начальник местного НКВД, влезший на стол, чтобы сказать нам, что мы «сдохнем здесь».

Дальше нас перевезли грузовиками в село Большая Шелковка. Нас поселили, хотя и это слишком сильно сказано – просто приказали нам самим найти место, где жить, и договариваться о плате с хозяевами местных домов. В селе жили примерно четыреста человек. Половина из нас сняла в складчину два пустующих дома – один принадлежал в прошлом мужику, убитому во время коллективизации, второй был имуществом пары ярых комсомольцев, работавших на телеграфе Рубцовска. Они прибыли в то же время, что и мы, чтобы продать дом, так как оба уходили на фронт добровольцами. Наших мужчин послали работать на лесоповале в десятке километров от нас.

Маму назначили закройщицей в женскую артель – пригодились виленские курсы и то, что мама говорила по-русски. Она стала теперь практически руководителем пошивочной артели. Зато она совсем не умела готовить. Мы жили на вареной картошке, которую сдабривали грибами и «закваской», которая оставалась от обезжиренного молока, сквашенного на местном молочном заводе (масло шло в спецмагазины куда-то в город или дальше). Мама хотела, чтобы я пошел в школу, в особенности чтобы подучить русский, но, как спецпереселенца, меня в школу не пустили. Мой русский все же начал улучшаться, когда я подружился с местными мальчишками – хотя мама шутила, что вместо этого все мальчишки села заговорили бегло по-польски. У меня появился близкий друг Стасик, сын бухгалтера местного колхоза. В наших играх мы часто становились капитанами морских кораблей. За тысячи километров от ближайшего моря я стал, таким образом, моряком и капитаном.

От села в памяти остались широкие, еще не распаханные сибирские степи. Это было и впрямь море – море травы без конца и края, необыкновенно пахучее. Настоящего моря я, конечно, никогда не видел, но знал по литературе, что оно прекрасно. Я думал об этом и часто уходил сам в степь помечтать. Мечтал о том, как, повзрослев, убегу. Планировал это по-взрослому, с картой в руках. Понимал уже тогда, что уходить надо будет не к железнодорожной станции, на которую пошлют сообщение о побеге, но к китайской границе, где поймать меня будет труднее. И для этого надо подождать лет до 16, когда окрепну и смогу справиться с этой задачей.

Моим главным наставником по жизни стал дед Фрол (я позже узнал, что это было не имя, а укороченная фамилия Фролов). Это был крепкий старик, которого в селе побаивались, всегда помня, что у него четыре сына: один в армии, один во флоте, один в милиции и один – в тюрьме. Дед Фрол хорошо знал, что не все можно говорить свободно, так как «донесут». Со мной, как с чужаком и ребенком, он мог говорить о многом. Рассказывал, что «все науки прошел, служа в армиях четырех войн» (до сих пор сомневаюсь в этом списке: конечно, японская, мировая и Гражданская, но откуда он взял четвертую? Неужели воевал также в Хиве?). Сокровенной мыслью Фрола было – и я запомнил это дословно, хотя не все понял, – что «две революции прошли, третья нужна, чтобы всю эту трудовую интеллигенцию – под ноготь»). До сих пор твердо помню из его поучений правильное определение титулов офицеров имперской армии: «Ваше благородие – лейтенант, ваше высокоблагородие – майор, ваше высокопревосходительство – генерал, ваша светлость – князь». И что, когда появляются люди в мундирах, надо помалкивать и смотреть в оба.

Ответственным за спецпереселенцев был некий Овсянников. Он был «доверенным лицом» НКВД и членом местной ячейки коммунистической партии, состоявшей из него самого, председателя колхоза и директора школы. Он смотрел всегда вниз, из-под фуражки с козырьком, прикрывавшей глаза. Соседи уверяли, что он был членом Комбеда (Комитет бедноты – орган советской власти, созданный в 1918 году для управления крестьянством), а позже, во время раскулачивания, застрелил хозяина дома, в котором мы жили. Село его боялось и ненавидело. Первая шутка, которую мы услышали там, была о том, что Овсянников ежедневно получает газету «Правда» и читает ее вверх ногами, так как остался полуграмотным, но считает важным показывать «образованность». Шутки шутками, но он явно издевался над многими из соседей, хотя нас, «поляков», предпочитал обходить стороной, нюхом чуя, что иностранцы могут отплатить за обиду.

Мы все чувствовали, что что-то происходит в большом мире, но никто не знал, что в точности. Радио в центре села передавало о потере разных городов советской армией, немцы явно двигались вперед. Раз за разом доходили названия новых фронтов, где шли бои. Каждый раз это было ближе к Москве. К времени, когда мы сошли с эшелона, появился Смоленский фронт, а позже, когда мы были уже в Большой Шелковке, Можайский фронт – предместье Москвы. Тогда я услышал от местной бабы: «А Сталин теперь сидит и плачет, сидит и плачет», – помню до сих пор злую улыбку на ее лице.

В начале войны советское правительство спешно предложило договор о дружбе и взаимопомощи с Великобританией. Черчилль ответил «да», но с условием, что Советский Союз признает правительство в изгнании, возглавляемое Сикорским, и договор о дружбе и взаимопомощи между советским и польским правительствами будет вскоре подписан. В Англии еще не забыли, что война с Германией была объявлена ими в 1939 году из‑за немецкой атаки на Польшу. Правительство Сикорского заявило, что готово подписать этот договор при условии, что все «бывшие польские» граждане будут освобождены из советского заключения. Этот договор был подписан 30 июля 1941 года.

Вскоре к нам заявился чин районного НКВД и официально сообщил, что нас освобождают из спецпоселения. Для оформления документов мы должны были сказать, куда хотим ехать. Мы не имели права въезжать в столичные города СССР, то есть «города первой категории», но в остальном должны были выбрать сами место нашего будущего пребывания.

«Бывшие польские», то есть спецпереселенцы нашего села, собрались, чтобы решать вопрос, куда ехать. В своем выборе мы разделились на две этнические, примерно равные части. Почти что все поляки решили остаться на месте: зачем двигаться в неизвестность? Все евреи решили уходить в теплые края, потому что близилась зима, а у нас не было теплой одежды, как и своей посаженной картошки, на которой местное население планировало выживать зимой. Меня командировали найти у местных мальчишек учебник по географии Советского Союза, и все уселись с ним, чтобы найти название города, куда мы собираемся ехать. Остановились на Самарканде, в основном потому, что в свое время на польском языке вышла книга о Гражданской войне в СССР, в которой герой ездил за хлебом в Ташкент («Ташкент – город хлебный»). Самого Ташкента мы не могли выбрать – это была республиканская столица. В списке узбекских городов следующим по величине стоял Самарканд.

Уезжавшим выдали соответствующие документы. Мы продали остатки вещей, привезенных из дома, и сняли вагон у начальства рубцовской железнодорожной станции. Наш вагон прицепили к поезду, который шел по Турксибу на юг. На наше место в Большую Шелковку начали прибывать немцы, которых массово выселяли в Сибирь после нескольких столетий жизни на Волге. Во многих сибирских селах их появление оказалось позже спасительным – они были привычны к самоорганизации и систематическому труду, не жалели себя, когда стоял вопрос существования их семейств. Десятилетиями позже я вернулся в этот район посмотреть на места своего спецпереселения и нашел прямую корреляцию «густоты» немецких фамилий в населении с эффективностью развития сел и районов.

***

На юг нас поехало семнадцать человек. Мы ехали в пустоту – никого в Самарканде не знали. В Чимкенте к нашему поезду подошли двое мужчин. Это были «наши», то есть евреи и виленчане, они спросили, сможем ли мы их забрать с собой до Самарканда, откуда они ездили, чтобы обменять вещи на продукты. Мы сказали «да», и они поднялись в наш вагон. Под стук колес начались взаимные расспросы: кто вы, где были арестованы и т. д. Дойдя наконец до моей матери, они опознали ее по фамилии: «Вы мадам Зайдшнур, бывшая Юшуньская?» Когда мы доехали до Самарканда, они сказали: «Мы уходим в город, но пришлем к вам знакомых виленчан» – и с этим ушли. К концу дня появились члены семьи Сидлиных, которые знали нашу семью, пусть только «шапочно». Они предложили с ходу: «Идите к нам, сможете у нас переночевать», и мы прошли с ними от железнодорожной станции до Старого города Самарканда. Переночевали у них на полу, а утром они предложили помочь нам найти жилье и объяснили также, что такое есть самаркандская жизнь: чтобы выжить, надо заниматься чем-то доходным, то есть торговать, потому что подходящей оплачиваемой работы нет, а продажей оставшихся вещей долго не протянешь. Они рассказали также, чем занимались сами, и предложили присоединиться к ним. Занимались они перепродажей хлеба, который крали заведующие тремя хлебными магазинами города. Чтобы быть введенным в это доверительное дело, нужно было быть рекомендованным кем-то известным. С рекомендацией Сидлиных мы начали новую жизнь.

Самарканд: красота и краденый хлеб

Мы осели в Самарканде. Мои глаза увидели необыкновенно красивый и экзотичный город и глубоко впечатлились им. Люди старше меня – включая мою мать, а позже и отца – не очень-то видели все это. Им было не до того: они метались, стараясь добыть минимум еды, их мысли и чувства были завязаны на то, чтобы выжить. Я участвовал в этих усилиях, честно неся свою меру нагрузки, но мир вокруг нас виделся мне по-другому. Помогала выработанная способность отрываться от внешнего мира и уходить в себя. Поэтому я и увидел и запомнил красоту Самарканда. Помню величие Регистана – площади и мечети времен Тамерлана и его наследников. (Тимур, часто именуемый по-русски Тамерланом, был тюрко-монгольским завоевателем и в XIV веке основал империю на территории современного Афганистана, Ирана, Месопотамии, северной Индии и Центральной Азии, столицей которой был Самарканд.) В памяти осталось глубокое чувство интересного и многоцветного, хотя население Старого города, то есть местные узбеки и таджики, были для меня чужими и в основном объектом бесконечных драк.

Коренное население Самарканда объяснялось тогда на таджикском, представляющем собой вариант персидского языка. В городе все более употреблялся узбекский – язык с тюркскими корнями эпохи правления Тамерлана, который приносили с собой выходцы из сел. По-русски говорили в основном работники бюрократических структур, среди которых был очень высок процент этнических русских и татар. Это разделение повторялось территориально: «местное» население жило в Старом городе, там находились таджики, узбеки, а также приехавшие из‑за войны, то есть «эвакуированные». Новый город был русскоговорящим и чиновным, продолжая этим традиции, определившиеся еще в царское время.

В моей личной жизни и среди людей, которые меня окружали, существовали два «мира». Первый был сфокусирован на выживании, в него я входил как будто бы краем – как умный мальчик, на которого можно положиться. Вторым был мир книг, которые я читал, и дум, которые меня одолевали. У меня не было знакомых моего возраста. Существовало также резкое разделение между «нашими», то есть прибывшими из Европы, и «местными». Мир «местных» жил вне связи с «нами», но постепенно у меня начало складываться понимание самих фактов его существования – во многом через рассказы и «байки», которые я слышал в чайханах города.

Примером здесь может послужить оставшаяся в памяти легенда о Биби-ханум. В ней говорилось, что как знак особого доверия эта главная жена Тамерлана перенимала власть над страной всякий раз, когда тот уходил в поход. Они оба соревновались в постройке мечетей – чья получится красивее. Когда Тамерлан ушел в поход на Индию, началась постройка его новой мечети, и параллельно строилась новая мечеть Биби-ханум. Ее мечеть строилась медленно, и она поняла, что здание еще не будет готовым к возвращению мужа. Тогда она попросила персидского архитектора, который руководил работами, закончить спешно, обещая за это «все, чего он захочет». Когда пришли вести о том, что войска Тамерлана возвращаются, как всегда, с победой, архитектор закончил стройку и как плату потребовал право поцеловать Биби-ханум. Жена Тимура не могла разрешить чужому целовать себя – но важнее оказалось то, что ханша не могла не сдержать слова. Архитектор ее поцеловал, и от жара его губ остался ожог на ее лице.

Владетельная пара встретилась, и первый вопрос Тамерлана был об этом ожоге. А так как Биби-ханум не могла лгать, она рассказала, что произошло. Тамерлан немедленно приказал найти и убить архитектора, а тот убежал в мечеть Биби-ханум и начал подниматься все выше и выше по лестнице главной башни. Когда его уже настигала стража, он расправил крылья и улетел в Иран. Потому что все великие архитекторы – дивы и обладают способностью преображения. Развалины этой башни стоят и теперь у ворот главного рынка Старого города.

В реальной жизни, вне легенд, хлеб выдавали «по карточкам», по 300 граммов в одни руки на иждивенцев, по 400 – на служащих и по 500 – на работников тяжелого физического труда. На черном рынке хлеб был в большой цене. Сидлины, наши новые знакомые, ввели нас в сеть, в которой три брата, бывшие спецпереселенцы, были теперь директорами трех магазинов, через которые власти выдавали хлеб. Горожане приносили карточки в магазин, и им выдавали положенное, отрезая каждый раз талон из карточки. Проверки приходили неожиданно и сверяли, сколько хлеба было выдано магазину, сколько передано населению и соответствует ли это все количеству талонов на руках у директора магазина. По правилам отрезанные талоны сжигались, писался протокол, и комиссия переходила к следующей проверке. Но талонов, конечно, не сжигали: их продавали обратно тем, кто их сдал, для дальнейшей перепродажи в тот магазин, в котором проверка еще не прошла.

Задачей, мамы и моей, то есть нашим звеном в цепочке, обеспечивающим наше проживание, было вынести ворованный хлеб из магазина, не попав в руки милиции. Мы входили в магазин, клали карточки на стол и громко заявляли: «Нам столько и столько хлеба на пять дней». Обслуживавшие нас делали движения, будто бы обрезали наши карточки, и выдавали нам хлеб. Далее я брал его и уходил в большой парк по соседству. Там появлялся молодой человек, который начинал шагать рядом со мной. Мы продолжали идти, беседуя, но уже он с хлебом, а я – без. Как результат, мы не голодали. Милицейские патрули гонялись за спекулянтами хлебом, но мы хорошо освоили правила игры. Секрет удачи был в уверенном и спокойном взгляде прямо в глаза милиционеров. Они отбирали потенциальных «клиентов» по испуганным глазам и неуверенному поведению. Ценой работы было, конечно, то, что те, кто попался, перенося нелегальный хлеб, получали стандартные семь лет исправительных лагерей, а их дети могли попасть в государственный детдом для детей преступников.

Мы, то есть мама и я, принимали это все как обычный профессиональный риск. Что это значило, напоминала иногда сама жизнь. В отдельных случаях мы вначале относили вынесенный хлеб домой, чтобы переждать до темноты. Мы подружились в то время с прекрасным парнем из «наших», то есть евреев и виленчан, которого звали, кажется, Шломо и который замечательно пел. С ним мы провели много хороших вечеров в темноте (электричества не было, а свечей не хватало). Мы сидели, ели картошку, сваренную мамой, и слушали его пение. В перерывах Шломо рассказывал о своей любимой – они собирались пожениться в ближайшее время, и он особенно старался заработать побольше, чтобы собрать денег для празднества. Однажды с приходом ночи он поднял на спину мешок хлеба, обменялся с нами шутками и, смеясь, ушел. По пути его взяла милиция. Шломо получил семь лет лагеря строгого режима. У этого рассказа был все же хеппи-энд. Через два года он вышел из тюрьмы по амнистии и смог жениться на своей любимой, которая его дождалась. Мы встретились с ними годами позже в Польше.

Эти игры с милицией давались мне легче, чем взрослым: я выглядел учеником с сумкой учебников на плече, возвращающимся домой из школы. Но в сумке был хлеб. Так продолжалось более года, а наша жизнь шла чередом. Мы продолжали искать отца, но людей из его эшелона нигде не было. Все больше казалось, что все они попали в руки немцев и погибли. Мы еще не столкнулись в то время с фактами массовых убийств тысяч заключенных – катынским вариантом решения социальных и политических вопросов. Думаю, что, если бы даже появились слухи о том, что «наши» расстреливают безоружных людей, мы сочли бы это за грубую антисоветскую пропаганду. Но даже таких слухов не было.

Моя ежедневная деятельность определялась «работой» с хлебом, чтением отчетов Информбюро, которые вывешивались на стенах нашего района и которые я пересказывал всему окружению (все приемники были к этому времени отобраны властями), жизнью, бьющей ключом во дворе дома Иргаша, в котором мы жили, и книгами, которые я читал. Три года я не учился в школе, но все это время читал запоем все, что мог найти: газеты, которые клеили на стенах горсовета, и те немногие книги, которые нашел в районной библиотеке (они были посвящены в основном советскому марксизму и военному делу – все остальное было раскрадено и продано с рук на местных рынках). Знакомые посмеивались, что я мальчик ответственный, но мне нельзя поручить спешную посылку – их в то время упаковывали в старые газеты. Я сдавал их только после того, как «обчитал» досконально всю обертку.

Генеральские споры продолжались на мировом уровне. В Самарканде мало знали про генерала Сикорского. Но местный НКВД начал пристально присматриваться к самаркандским «полякам» всех мастей. Началась организация Союза польских патриотов под советской эгидой. Поэтапно они перехватывали функции «делегатуры» польского правительства в Лондоне и стали в России одним из инструментов создания альтернативной польской армии и новой власти.

Определилась двойственность правительственных и военных структур, считавших себя властями Польши. Армия, созданная в России лондонским правительством на базе договора с Сикорским, была эвакуирована из Советского Союза на Ближний Восток. Новая армия была создана Союзом польских патриотов под командованием «предвоенного» полковника Берлинга и при политическом руководстве Ванды Василевской. Они вскоре отправились на советский Западный фронт, где оказались куда ближе к родине, чем «лондонцы». Со временем они вошли в Польшу как часть советской армии и создали в Люблине основу будущего просоветского правительства, в котором доминировала Польская Рабочая партия (PPR). Она заняла место предвоенной Коммунистической партии Польши, руководство которой было вызвано в Москву и перестреляно советскими карательными органами как «троцкистское» (решение это было признано ошибочным только в 1956 году).

(«Троцкистами» назывались сторонники левой оппозиции Коммунистической партии Советского Союза. В 1924 году, после смерти Ленина, борьба между Сталиным и Львом Троцким за власть привела к бегству последнего из Москвы. После этого все сторонники Троцкого были расстреляны или сосланы в колымские или воркутинские лагеря, где погибли на тяжелых работах. Клеймо «троцкист» стало орудием расправы, потому что вело к партийному и далее физическому преследованию любого неугодного человека. Сам Троцкий по приказу Сталина был убит в Мексике в 1940 году, но оказаться названным троцкистом оставалось опасным до смерти Сталина в 1953 году. И только в 1956‑м, после разоблачения сталинизма Хрущевым, было признано ошибочным решение об уничтожении лидеров и репрессиях возможных сторонников Польской Коммунистической партии, поддержавших Троцкого в 1923 году.)

С уходом из России польской армии Андерса в Самарканде возросло давление НКВД на польских эмигрантов. Началась проверка прописки, то есть формального права на пребывание в Самарканде. Неясным стал статус моей мамы и мой – прописки у нас не было. Чтобы не попасть под удар, надо было спешно убраться с места нашего проживания. Город Самарканд делился на русский и чиновный: Новый город и Старый город, в котором жили «местные», то есть в основном таджики и узбеки, а также многие приезжие, эвакуированные или бежавшие из Европейской России. Там жили и мы. Но была еще и третья часть города, которая не определялась ни как Новый, ни как Старый город. Там в основном оседали новоприбывавшие из местных сел. Чтобы найти место для проживания и притом не засветиться, а, наоборот, оказаться подальше от чиновных глаз, мама и я направились туда. Как и в Старом городе, местом, в котором встречались нерусские жители, – «клубом» и центром посиделок мужчин, – были чайханы. Хозяин одной из них направил нас к Иргашу Каримову, с которым мы с ходу договорились, что сможем снять у него жилье, в той части Самарканда, которая не считалась ни Старым, ни Новым городом. Иргаш забрал нас «домой», где была, кроме его квартиры, маленькая «курная» комната, то есть комната с печью без трубы – дым выходил через окно. Документы наши не интересовали Каримова, что было особенно ценно.

Иргаш Каримов

До возвращения отца из лагеря мы жили под защитой Иргаша Каримова и потому несколько лучше других эмигрантов. Иргаш был высокий, усатый, мощный мужчина лет около пятидесяти. Он оказался вожаком криминальной банды, в прошлом басмачом, то есть участником вооруженной борьбы против советской власти. Его банда контролировала наш район.

Теперь частью нашей жизни стали милицейские облавы раз в несколько недель. Это происходило по повторяющемуся сценарию. Сначала мы слышали с крыши свист «смотрящего» банды, и около окон мелькали люди, быстро взбирающиеся на нашу плоскую крышу. С нее был проход на соседские крыши и дальше вдоль всего квартала. В следующие минуты милиционер перескакивал через ворота, открывал их изнутри, и во двор врывалась группа вооруженных людей. Их руководитель стучал к нам и спрашивал, где хозяин, и мы отвечали, что не знаем. Он выражал сильное удивление, так как в комнатах Иргаша горел свет, стояли горячий чай и остатки плова, лежали только что снятые мужские туфли. Мы тоже выражали изумление, и милиционеры с большим шумом удалялись. Через четверть часа являлся сам Иргаш с широкой улыбкой, чтобы спросить, «чего они хотели» и не обидели ли кого-либо из нас. Мы отвечали, что все в порядке, и этим спектакль завершался, чтобы повториться опять через несколько недель. Мы узнали далее, что наша соседка, родственница Иргаша, была замужем за командиром местной милиции, что объясняло все сказанное выше.

Однажды в дверь резко постучали – очередной полицейский рейд, но на этот раз без предупреждения.

Я открыл дверь со своим обычным выражением нахального неповиновения властям – и там стоял мой отец. Растрепанный, костлявый и одетый в лохмотья, но с широкой улыбкой на лице. За этим последовал поток поцелуев и крепких объятий, а также слезы моей обычно стойкой матери. Когда все мы оказались в комнате, отец рухнул в кресло, задыхаясь от эмоций и пытаясь произнести несколько слов объяснения.

Потребовались два дня еды, отдыха, купания в корыте, которое Каримов раскопал для нас, и немного новой одежды, предоставленной им же, чтобы к отцу вернулось некоторое подобие его прежнего облика.

Тогда я пошел с ним показать ему район. Очень скоро какой-то неряшливый тип засунул руку отцу в карман, но, когда я предостерегающе свистнул, отошел от нас. Он же вошел вечером в наш двор и, увидев отца, долго извинялся, повторяя, что не мог знать, что мы живем у Иргаша. Он не отстал, пока отец не согласился выпить с ним в знак примирения. Наше место проживания оказалось прекрасной охранной грамотой.

В течение примерно года дверь в дверь с нами шла жизнь Иргаша и его банды. В его части дома жили около 20 мужчин и несколько молодых женщин, которые готовили пищу и были в коллективном, так сказать, сексуальном пользовании ведущих членов группы. Банда собирала «оброк» с многих в нашем районе.

Я многому научился у Иргаша и его людей. Для начала я бегло заговорил на русском блатном языке, что пригодилось позже. Я сильно расширил свой кругозор, увидев и оценив иерархию и взаимопомощь, действовавшие в банде и определявшие благополучие ее членов. Когда пришла повестка для Иргаша зарегистрироваться для службы в Трудармии (система принудительной трудовой повинности во время войны), он пошел в военкомат и спросил, хотят ли они в своих рядах бывшего басмача (в то время это было, конечно, расстрельным делом). От удивления его отпустили восвояси. После еще нескольких повесток он просто ушел в села высокогорья, где родственники вполне могли защитить его от «неудобств». К этому времени и мы выехали из «курной» избушки Иргаша.

Возвращение отца

После сильно запоздавшего освобождения из лагеря отец искал нас, как и мы его.

Когда Гитлер нарушил пакт со Сталиным, напав на Советский Союз в июне 1941 года, масса польских заключенных в советских лагерях внезапно превратилась из потенциальных противников в советских союзников. Были открыты лагеря и тюрьмы, что привело к волне освобождений поляков. Среди них оказался и отец, который, как и многие другие, отправился на поиски своей семьи. Он знал, что нас депортировали в Советский Союз, – но куда?

В результате этих поисков он «докатился» в конце концов до города Джалал-Абада в Киргизии. Там он ежедневно ходил к «стене». В центрах польских мигрантов всегда была тогда такая «стена», на которой вывешивались телеграммы вроде: «ищем такого-то…», «находимся в городе таком-то…». Мы часто, но безрезультатно ходили к нашей «стене» в Самарканде. Отец так же подходил к джалал-абадской «стене» ежедневно, но каждый раз там ничего для него не было. В конце концов он отчаялся, так как голодал жестоко, и решил уходить в более хлебные и далекие места, быть может, в колхоз – где нам еще долго не удалось бы его отыскать. Подойдя к «стене» в последний раз, он увидел на ней нашу телеграмму.

Отец спешно выехал в Самарканд и нашел нас в нашей комнатушке. Он приехал полумертвым – его убивала цинга. Это была нехватка витамина С, от которой умирали европейские моряки в долгих плаваниях XVII века, также и в лагерях люди погибали в основном не от голода, а от цинги. Было начало лета, и мы начали интенсивно откармливать отца фруктами.

В этот период мы жили сравнительно неплохо по сравнению с большинством приезжих. Пока мы работали при хлебе, мы не голодали. Отца мы постепенно выходили. Начав приходить в себя, он сообразил, как и на что мы живем, и панически испугался. Сама мысль, что его могут вернуть в лагерь, практически парализовала его. Для меня эта работа с хлебом была в немалой мере игрой, в которой я должен был перехитрить милицию. Но теперь страх отца начал заражать и нас c мамой. Так продолжать дальше было нельзя. Мы прекратили «работу с хлебом» и начали постепенно умирать голодной смертью. Этот процесс начался с меня, так как мне было всего 12 и я быстро рос. Лето кончилось, кончались и фрукты, а к этому времени оказалось, что я страдаю аллергией на лук – традиционное местное средство от цинги: меня рвало, как только в доме появлялся его запах. Как результат, у меня самого начала быстро развиваться жесткая цинга.

Я хорошо помню это время. Я сильно опух (на определенном этапе от голода не худеют, а пухнут), у меня сильно болели ноги. Я часто шагал по улице и вдруг падал. Никто не обращал особого внимания: голодающих в то время было много, а голодный обморок посредине улицы был чем-то обычным. Я падал после сотни-другой шагов, своими силами поднимался и продолжал идти. Я начал покрываться цинготными язвами. Отец выглядел все более как человек недоедающий, но не умирающий, а сам я быстро приближался к тому, как выглядел он, когда прибыл к нам. Глубокие шрамы как памятка этого периода оставались у меня еще много лет.

В разгар моей цинги появилась еще одна неожиданная и спасительная благодать: оказалось, что в драматические времена Самарканда в далекой Индии проходил энергичный сбор ресурсов «в помощь героической Красной армии». Собранные деньги были употреблены для покупки лекарств. Эшелон этих лекарств остановился в Самарканде на пути к фронту. Мама случайно встретила одного говорившего по-польски врача из сопровождавших эшелон, рассказала ему, что у нее сын поражен цингой, на что его ответом было: «Да что вы – какая мелочь!» И врач передал ей двадцать таблеток витамина С, которые я начал принимать ежедневно. На десятый день цинга начала отступать.

Тогда родители решились на радикальный план. Это был deus ex machina в духе древнегреческого театра – действие, меняющее нормальную причинность событий, неожиданное вмешательство богов в ход жизни. Мама с отцом бросили на стол последнюю карту, остававшуюся в их руках. Нашим deus ex machina стал портсигар.

Жизнь Советской России была полна парадоксов. Во время нашего ареста в Вильно те, кто проводил его, забрали и «приобщили к делу» найденный ими массивный золотой портсигар отца. Когда отца освободили из лагеря в Свердловской области, к его величайшему удивлению, ему выдали этот портсигар, который НКВД забрал еще в Вильно. Умирающий от голода и цинги человек довез это богатство до нас. Показать его кому-либо могло стать смертным приговором для владельца – что от милиции, что от бандитов. Родители рискнули и обменяли портсигар на две взятки. Целью первой было получить отцу работу заведующего снабжением на крупном кирпичном заводе. Заведовать снабжением значило тогда, что ты должен был воровать для себя и для директора завода. Вторая взятка, поменьше, пошла на то, чтобы обеспечить мне место в польском детдоме, в котором содержались также дети многих бойцов создающейся под советским началом польской армии. Этот детдом снабжался бесперебойно – самаркандские «власти» понимали, как потенциально опасна была бы ситуация, в которой до фронта начали бы доходить сведения о том, что дети фронтовиков голодают.

Детдом и бесшкольные годы

Детдомовцы получали ежедневный хлебный паек, к которому в моем случае прибавлялось то, что мне еженедельно приносили из дома. В смысле пищи жить стало легче, но я до сих пор помню тяжелое чувство, что мои родители «сдали» меня в детдом. Я хорошо понимал, что они это сделали, чтобы спасти меня от голода, но это все же было горько.

На новом повороте жизни я не голодал, только сильно недоедал. Цинга остановилась и начала отступать, и я почувствовал себя лучше. В детдоме не хватало многого необходимого, в особенности не было книг. Одним из результатов оказалось то, что я неожиданно открыл в себе способность рассказчика. Это определило для меня новый статус. Вечерами при свете коптилки круг моих товарищей завороженно слушал, как я пересказывал книги, прочитанные в Вильно. Я впервые тогда начал понимать силу слова, заметив, что даже ребята старше меня завидуют моей способности удерживать внимание окружающих. Меня начали выделять также другим способом. Ежедневно детдом получал очень плохо выпеченный хлеб из расчета 300 граммов на каждого из нас. Хлеб приходил буханками, которые надо было «расфасовать». Это создало особую позицию «раздающего». Для этой задачи детдомовцы выбирали ребят, пользующихся особым доверием. Я стал одним из них и относился к этому как к знаку уважения и признанию моей «взрослости» и честности.

Еще один «эксперимент с самим собой», память которого осталась с тех времен. Пустоту детдомовской жизни мы «заполняли» иногда тем, что делились на «армии» и уходили в низкие горы вокруг детдома, где «воевали» группами, то есть дрались на кулаках. То, что мы жили в чисто мальчишеском обществе, в немалой мере определяло характер этих сражений. Вожаков «армий» выбирали, и все чаще я оказывался одним из них. Во время одной из «проверок боем» случилось, что я оказался на узкой полоске меж двух скал – слева стена, справа пропасть, – за мной гналась «враждебная армия». Все замерло, как в театральной драме. Я увидел ухмылки на лицах моих «врагов»: поймать в плен генерала вражеской армии было бы великой победой. Самые крепкие из них придвигались ко мне с обеих сторон. И я прыгнул в пропасть. Как ни странно, не погиб и не сломал ног, так как на лету ударился о выступ, который снизил скорость падения. Заработал почетное прозвище «сумасшедший» и уважение товарищей по детдому. И узнал что-то про себя.

Прошел год невеселой пустоты. Мы не жили, а выживали. В конце этого периода я заболел коклюшем, которого не распознал детдомовский врач. Придя домой с визитом, я сказал маме, что простужен, у меня горло болит, на что не стоит обращать внимания. Но мама спешно повела меня к врачу местной поликлиники, откуда меня уже не выпустили – положили на носилки и отнесли в местную детскую больницу, где только через несколько недель я очухался.

После этого родители решили, что в детдом я не вернусь. Отец к этому времени перешел на работу на крупной стройке Талигулянской ГЭС. Мама создала партнерство с латвийской подругой, которая побывала в молодости в ремесленном училище. Та подучила маму, и они начали производить на дому папиросы, а позже – босоножки. Наше благополучие выросло. В городе создалась тем временем польская школа, в которую меня определили, как только я вернулся из больницы. Я попал в мир, невероятный тем, что были в нем элементы возвращения к предвоенной «нормальности».

Я жил дома и после бесшкольных лет вставал каждое утро, чтобы идти в школу. Меня даже иногда корили за слабые отметки, что после периода «игр» с милицией, дружб с бандитами, краденого хлеба и пустых дней в сиротском доме казалось странным до смешного.

Какими же были, говоря языком Горького, «мои университеты» тех времен? Что я принес-донес с тех времен в школу, возвращение в которую ощущал как чудо?

Я потерял три года учебы, которые теперь надо было наверстывать. Но эти три года не были просто пустыми: я думал, читал и мечтал. Думал, медленно осваивая то бесконечно странное и чужое, что пришлось изведать. Мечтал и строил планы, как вырваться из беды, которая окружала нас. В Сибири я уходил глубоко в степь, где вперемежку с воспоминаниями прошлого и прочитанных книг просчитывал, сколько дней ходьбы отделяет нас от китайской границы. Местом, куда надо добраться, была, конечно, Палестина, где все ужасы моего окружения, все враждебное вокруг меня исчезнут. Эти картины я заимствовал, конечно, из книг и собственных размышлений.

Для начала я перечитал все, что удалось найти. Это были неразворованные книги по военному делу и марксизму-ленинизму в местной библиотеке. Они были непригодны к продаже на рынке. Я прочел их, и, как ни странно, со временем они пригодились. Далее со схожими фанатами чтения мы создали своеобразную «биржу» книг, даваемых на прочтение: то есть за «хорошую» книжку давались две или три менее интересные. Книги солидно возвращались владельцу, без этого вся цепочка не срабатывала бы. Особо запали в память три из них. Это была книга академика Опарина о происхождении жизни на Земле, которая стояла одиноко на полке публичной библиотеки – продать ее не удавалось, была слишком умна. Я прочел ее от корки до корки несколько раз и запомнил те места, через которые «прыгал», когда не мог понять биохимических формул. Я все же понял немало главного. Как результат, я сказал маме, что из моего чтения приходится заключить, что нужно делать выбор меж наукой и религией. Ее это рассмешило: мне было 12 и, разговаривая, мне приходилось еще задирать голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Отсмеявшись, она спросила: «А что ты лично собираешься делать с разрешением этого вопроса?» Я ответил, что решил избрать науку, – и с того дня перестал молиться.

Второй многократно перечитанной книгой, определившей для меня то время, была «Крыша мира» Сергея Мстиславского, которая заняла в моей молодости то место, которое занимали для многих из моих «западных» сверстников Джек Лондон, Джозеф Конрад и Генрих Сенкевич. Этой книги не было, конечно, в общем пользовании, но я нашел ее в частной библиотеке наших самаркандских знакомых. Это был мой вход в романтизм в духе XIX века – «приключенчество» и представление о том, каким должен быть «настоящий мужчина».

Третьей из книг, которые были тогда в центре моего внимания, стала «Иудейская война» Лиона Фейхтвангера. В какой-то мере она заняла место учебника по ранней истории еврейского народа и стала дополнением к моему общему политическому образованию. Взгляды писателя я, конечно, проинтерпретировал по-своему, то есть враждебно. Для меня Иосиф Флавий, как и сам Фейхтвангер, представляли типаж характерного предательства «интеллигентами» – ассимилянтами еврейского народа. Я отказывался тогда видеть и разрешать какую-либо двойственность позиций. Эту бескомпромиссность я выразил со всей четкостью в эссе, написанном немного позже в моей польской школе Самарканда на тему «Моя любимая книга». Я резко осудил Иосифа Флавия и «воспел» соревновавшегося с ним Юстаса из Тивериады – человека с меньшим писательским даром, но «несгибаемого», который жестоко поплатился за свои убеждения. Госпожа Гликсманова – наша блестящая учительница литературы и польского языка, еврейка, глубоко ассимилированная в польскую культуру, – невзлюбила мой еврейский националистический «запал» и вызов. В письменном разборе моего сочинения она похвалила слог и поставила самую низкую, невероятную в польской школьной системе оценку: «единицу» – за содержание. Это дало мне возможность показать ранние ростки чувства юмора – вместо того, чтобы обидеться, я рассмеялся от всей души.

5. Школа номер 2

Общее дело

Польская школа была создана в Самарканде Городским отделом народного образования (Гороно) и по инициативе некоторых польскоговорящих «беженцев». Гороно было обязано по закону обеспечить всеобщее и бесплатное образование населению города, оказывая особое внимание «новоэвакуированным», которые должны были (по мере возможности) обучаться на родном языке. Задача была не из простых, и было ясно, что и сами чиновники Гороно не очень верили в ее полное осуществление. Поэтому многое зависело от самих заинтересованных групп. Особенно активными оказались «поляки», то есть бывшие польские граждане, которые прибыли в Самарканд после освобождения из заключения или специальной переселенческой программы, принятой после нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 года, а также те, кто бежал с территорий, занятых германскими войсками в 1939 году. Элементом общности этой группы был польский язык, что определило упорное усилие создать польскую школу для обучения молодого поколения и установить важнейший фокус взаимодействия и единства этой группы.

В целях удовлетворения материальных нужд, необходимых для выполнения такого проекта, Гороно нашло и передало группе активистов полуразрушенное здание бывшей узбекской школы № 2 – этот номер и перешел к новосозданной польской школе. Гороно также утвердило смету для покрытия расходов на оплату преподавательского состава школы. Нашлись три профессиональные учительницы-лингвистки: две по польскому языку и одна по русскому. Обучение всему остальному (включая английский язык) переняли «любители», то есть люди без какой-либо педагогической подготовки или доказанного знания дисциплины. Они приходили из смежных профессий, предложив себя на роли преподавателей. Причины этого самоотбора были разными, но в основном это был результат тяжелых условий, как экономических, так и общечеловеческих, в которые попало большинство из них. Физику и математику преподавали инженеры, химию – аптекарь, биологию – медсестра, историю – адвокат с особо широким кругозором и т. д. Со временем нашелся также учитель, готовый преподавать английский язык, который обрел знание его главным образом как турист, в предвоенное время путешествовавший по англосаксонским странам.

Профессиональное педагогическое образование заменяли у наших учителей общая интеллигентность и необыкновенно высокий уровень преданности школе. Преподавателей удерживала в школе не только и не в главном зарплата. Трудности жизни превратили школу для многих учителей и учеников в «точку света» и цивилизованных человеческих отношений, которых так не хватало людям, вырванным войной из привычной им среды образованных средних классов. Вокруг них царило общее недоедание, неуверенность в будущем и предчувствие, что «возможно, будет еще хуже», что нечто страшное может произойти ежеминутно с тобой и твоей семьей. Как учителя, так и ученики жили во враждебном мире чужих людей, чужих цветов, чужих запахов, чужих языков, чужих лиц и чужих одежд. Школа была тем единственным местом, которое они понимали, где они были «своими» и которое были готовы защищать как могли.

Первым делом мы – как ученики, так и учителя – накинулись на полуразрушенное здание. Общими усилиями покрыли крышу, исправили двери и окна, нашли мебель. Мне хорошо помнятся дни, которые я провел перекрывая крышу под порывами ветра и дождем. Через окна здания летели камни и кирпичи: местное население не очень-то жаловало чужаков. Когда становилось невмоготу, парни по команде выбегали из здания и кидались на обидчиков – наши кулаки были последней линией обороны территории. Также мы приносили в школу все, что удавалось найти и чего недоставало: предметы мебели, книги, столярные материалы и даже деньги. Отопления не было, а в Самарканде зимы холодные, и каждую четверть часа учителя поднимали свои классы – мы стучали ногами об пол, чтобы разогреться. Но приходили все и всегда, даже больные.

Внутри классов были четко распределены дополнительные обязанности «консультантов» по математике, физике и т. д. Лучшие ученики помогали доучиваться тем, кто был слабее или же пропустил особенно длинный период учебы. Наши спортсмены вкладывали также много сил в то, чтобы подтянуть отстающих, и, когда на обязательном первомайском параде всех школ мы медленно чеканили шаг под дробь наших барабанов под красным советским, но также польским красно-белым знаменами, нас провожал вдоль улиц уважительный шепот: «Поляки идут!» Школа № 2 стала для нас не просто местом обучения, а школой жизни и самоорганизации, линией обороны того, что было «нашим» в чуждом нам мире.

Во второй год моего пребывания в школе, в седьмом классе нашей десятилетки, меня избрали старостой класса. Я принял «пост» с угрюмым чувством осознания этой ответственности и очень по-взрослому сорганизовал моих одноклассников на действия, нужные школьному коллективу. Это были не только процессы обучения «академическим» дисциплинам. Мы помогали семьям учеников, которым было особенно трудно экономически и психологически. Преподавание происходило на польском языке, что создавало добавочные трудности, так как учебников на нем не было: приходилось на ходу переводить с русского. Мы помогали учителям решать нескончаемые проблемы в условиях нехватки всего и вся – программ, книг, тетрадей и даже ручек. Нашей ведущей учительницей польского языка был наш завуч, пани Гликсманова, которая сыграла особую роль в усилиях справиться с нехваткой учебников. Она была блестящим педагогом, особо ценным в условиях, где учителям часто приходилось излагать устно материал, которого не было в письменном виде и которого негде было достать. Особенностью школы была не только фанатическая преданность учебе большинства из нас, но также «чувство хозяина», с которым мы жили, осознавая особые условия. Это приводило к изменениям отношений внутри коллектива, примером чего была моя стычка с нашей необыкновенной, но ведьмоватой пани Гликсмановой. На одном из уроков она взорвалась из‑за глупости ответа одного из нас и обозвала всех «классом идиотов». Я резко встал, хлопнув крышкой парты, и сказал: «Мы не привыкли, чтобы к нашему классу так обращались. Как староста класса, я прошу вас извиниться». И – незабываемо – наша пани Гликсманова извинилась.

В существующих условиях многие преподаватели создавали свои оригинальные курсы, а в них немало нового – как в тематике, так и в формах обучения. Как результат, такие лекции часто казались свежими и увлекательными. Были учителя, которые с удовольствием экспериментировали, что нас вдохновляло. Нам задавали много работы на дом, и эти задания выполнялись с особо сильной отдачей, часто в полутьме, при нефтяных лампах-коптилках: в большинстве домов Старого города не было электричества. В случае необходимости наши консультанты – лучшие ученики по определенной дисциплине – ходили на дом к тем, кому была нужна репетиторская помощь, подтягивая тех, у кого возникли трудности. Я сам был консультантом по географии и истории, а на следующий год – по алгебре и физике. (Мой личный интерес колебался в то время между физикой и историей.) Хотя это был ранний этап познания, наше консультирование было не только выполнением обязанностей, но иногда реально определяло судьбу. Среди немногих биографий моих соучеников, которые я отследил годами позже, многие продолжили во «взрослой жизни» путь, начатый в школе № 2. Многие также начали читать «серьезную», то есть классическую, литературу, что давало как познание языков (польского и русского), так и немало в общем образовании. В результате трудных переговоров пани Гликсмановой мы уже с седьмого класса (и с особого разрешения) начали посещать областную библиотеку-читальню, открытую только для взрослых и чиновных. Там удержали «предвоенный» состав книг, так как их не выдавали на руки и этим спасли от грабежа.

Мы взрослели еще в одном смысле. Наши девочки становились девушками, в то время как мальчики отставали. Кое у кого из наших одноклассниц появились ухажеры, чаще всего из старших классов. В некоторых случаях (особенно среди воспитанников нового польского детдома, которые приходили к нам учиться) это были первые неуклюжие любовные отношения. Другие одноклассники, еще не вошедшие в пору серьезных сексуальных отношений, присматривались как будто бы со стороны и с удивлением к этому новому цветению подруг по классу.

Каре

«Трудности» с «местным населением» продолжались до конца нашего пребывания в Самарканде. Жесткостью отпора мы приучили местных хулиганов не нападать на школу, но все знали, что к концу дня учебы мы пойдем домой, то есть окажемся вне защитных стен нашего здания. Поэтому мы выработали методы самообороны. Когда на пути из школы на нас нападали, мы мигом становились в каре – девочки в середину, мальчики вокруг – и кулаками пробивались к центру города, где было больше света, а также иногда встречались милиционеры, которые могли прекратить драку. Понятие «каре» я усвоил из описания в книге Евгения Тарле о старой гвардии Наполеона, пробивающейся через российские отряды во время знаменитого отступления из Москвы в 1812 году.

В те дни я начал все более определяться «политически». В нашей школе большинство учеников были польскими евреями. Я сам определил себя тогда сионистом («как мой отец»). Эта позиция поддерживала мечты о прекрасной Палестине, где все будет хорошо и мы будем свободны. Это будет наша страна, хотя есть там некоторая проблема – англичане. Их надо будет выбить оттуда, но мы это сделаем, конечно, как только вырвемся из России. О палестинских арабах мы просто не знали – они не вписывались в наше видение Палестины (легко не видеть то, что неудобно видеть). Надо просто держаться в каре и пробиваться через противников к необыкновенной Палестине, где все будет «не так, как здесь».

К чести моего отца надо сказать, что в своем мышлении он был настоящим либералом и пробовал меня довоспитать в этом духе через уроки прикладного реализма. В ответ на мои злые замечания о том, как ужасно все вокруг нас, он говорил такие вещи, как: «А знаешь, у них здесь есть бесплатное медицинское обслуживание». На это я удивлялся: «Почему – здесь?» Он парировал: «В Польше бедные люди не имели бесплатной для них медицины». Он не раз заставлял меня видеть, что Советский Союз не сплошная чернота, и серьезно подходить к предмету размышления. Надо не кричать громкие слова, которые лишь частично понимаешь, а думать, думать, думать – и действовать, как только появится возможность.

Забастовка

Шел 1943 год, мне было почти 13. Приближался Йом-Кипур – самый святой день поста и покаяния для религиозных евреев. В моем классе были дети нескольких глубоко религиозных еврейских семейств. Как староста, я пошел к директрисе школы с просьбой разрешить троим ребятам из моего класса не приходить в школу в праздник. Я объяснил, что, как и большинство моих товарищей-евреев, мы не религиозны и собираемся присутствовать в школе в этот день. Но есть среди нас верующие, которые будут соблюдать пост и хотели бы провести этот день в синагоге. В условиях всеобщего недоедания это особенно трудно, и им лучше быть со своей семьей. На это директриса ответила, что нельзя допустить ситуацию, в которой только некоторые ученики не приходят в школу, – и отказала. Я заспорил: «3 мая, в праздник первой польской Конституции, мы все не учимся, потому что относимся с уважением к польской истории и культуре. Надо также уважать верование евреев». Она осталась тверда: «Мы исключим из школы всех, кто не придет в этот день» (исключат из нашей школы, которую мы своими руками отстроили!). Тогда я сорганизовал забастовку. Бастовали все, не только евреи – я переговорил с вожаком польских учеников, объясняя ему, в чем дело. «Конечно, ты прав, Теодор, – сказал Болек, – в таких делах солидарность обязательна».

В день праздника в наш класс не пришел никто, кроме одного «хорошего мальчика». Он не смог перебороть в себе то, чему его учили дома, – быть послушным ребенком приличных родителей и делать то, что приказано начальством. Разразился скандал. Директриса хотела наказать бунтовщиков, то есть весь наш класс, но в особенности меня, как символ «беспорядка». Но в конце побоялась, что если все это дойдет до Гороно, то руководительнице школы влетит за то, что не справилась с наведением порядка. Тем временем я уговорил класс не избивать «послушного ребенка», подрывавшего забастовку, напомнив, что мальчишка страдает гемофилией, а мы должны вести себя ответственно. Взамен избиения мы проголосовали за то, чтобы пропечатать все его учебники печатью «Предатель», вырезанной одним из нас из резиновой автомобильной покрышки. Скандал вырос до невероятных высот.

На педсовете, который рассматривал дело, наша советская учительница русской литературы – единственная русская среди учителей – заявила, что мы прекрасно сделали: предателей надо наказывать, и из нас вырастут хорошие люди. Учителя раскололись: кто за «порядок», а кто за «надо видеть картину в целом». Победил компромисс, и, так как надо было все же кого-нибудь наказать, меня исключили из школы. Но тогда в Гороно решили, что нельзя исключать ученика в преддверии экзаменов. В конце концов мне просто снизили отметку по поведению. Я принял это как награду: единственная тройка по поведению в истории польской школы № 2! Ученики моего класса хлопали меня по плечу – и переизбрали старостой на следующий год.

Тому, что сегодня зовут «гражданским действием», надо, по-видимому, учиться на практике. Просто объяснить это не дает результатов. Наша забастовка не прошла даром. Несколькими месяцами позже представители старших классов школы просили руководство освободить всех нас за две недели до экзаменов от изучения неэкзаменационных дисциплин. Мы хотели сконцентрировать все силы на подготовке к экзаменам. Это был рациональный запрос, который, несомненно, показывал серьезность нашего отношения к учебе. Ясно, что можно было договориться, но реакцией директрисы было опять жесткое «нет», что превратило спор в конфронтацию. Ответом стала вторая забастовка, на этот раз всей школы. В крупном скандале участвовали педсовет и общее собрание родителей старших классов. Вмешалось опять Гороно, добиваясь «успокоения». Что до меня – я был исключен как «заводила», но мне разрешили сдать экстерном все экзамены за седьмой класс. Это освободило много времени, и я успел поработать как надо, сдав почти все экзамены на «отлично» (кроме троек по поведению и по биологии).

Военное время и советская армия. Отступления и победы

Война была тогда фоном всего и вся. Одним из выражений этого было то, что я ежедневно отправлялся к «стене», где налепливали газеты, и прислушивался к громкоговорителям, чтобы узнать новости с фронта (личные радиоприемники были к этому времени изъяты у всех, у кого нашли). В нашей семье я стал главным читателем и носителем новостей о том, что происходит в мире. В началах войны это были сообщения об отступлениях советской армии. Далее началось движение назад, то есть вперед, к старым границам страны. После Сталинграда немецкую армию выбивали шаг за шагом из оккупированных территорий. Победы четко отмечались публичными приказами Сталина и салютами в Москве.

Многие семьи жили напряженным ожиданием новостей с фронта, в которых главным было личное – новости шли вперемежку с сообщениями о смерти родных, находившихся в рядах армии. Потери были огромными: к концу войны было мало семей, в которых хоть кто-нибудь не погиб бы, а бывали такие, где были убиты все мужчины до одного. Казалось, что череда похоронок – сообщений о смерти на фронте – никогда не кончится. Бедность росла, надежды на скорую победу таяли.

Военные победы не облегчили жизнь населения. Люди нищали, слабели надежды на быструю победу. Ходил анекдот о шофере генерала Жукова – тогда высшего координатора советской армии. По этому рассказу, все окружающие спрашивали шофера, что говорит Жуков о конце войны, и однажды водитель собрался с силами задать этот вопрос вышедшему с ночного заседания Жукову, небритому и усталому. Но перед тем как шофер раскрыл рот, Жуков потянулся и полусонно сказал: «Ох, черт подери, когда же кончится эта война?»

Население недоедало, что было заметно по иссохшим и безжизненным лицам прохожих. Были те, кто умирал с голоду, в особенности в период боев за Сталинград. Люди падали прямо на улицах и часто оставались лежать надолго. На обочинах сидели женщины, а перед ними лежали кучки личных вещей, выставленных на продажу, – домашний скарб, часто вещи тех, на кого пришла похоронка. По улицам двигались группы беспризорников и преступные банды, против которых милиция была явно бессильна. В то же время в городе оставались островки относительного благополучия: это были в основном семьи высоких чинов, офицеров действующей армии и внутренней полиции, партийных бонз, как и другие избранные, в особенности некоторые ученые, имевшие бронь – право не уходить на фронт и получать посылки спецпотребления. Были, конечно, и спекулянты, которых обогащала война.

Те, кто выживал, часто являли собой картину действия неформальной экономики: она в который раз спасала Россию в тяжелые времена. Частью этого были бартер, случайные заработки во многих местах, пайки разного вида, разносторонняя преступная деятельность и семейные сельские связи в колхозах. Без всего этого многим не удалось бы дотянуть.

Странным манером и я в то время обогатился. В дни, когда хлеб по карточкам не доходил до районного магазина и мне нельзя было дать с собой в школу обычного бутерброда, мама давала мне 10 рублей, чтобы купить по пути пшеничную лепешку. Эти деньги я сберегал на покупку книг по дешевке у женщин, сидевших вдоль улиц. Книги эти я старательно отбирал. Таким образом, я потихоньку собрал небольшую, но интересную личную библиотечку. Когда пришло время уезжать из Самарканда, мама распорядилась бросить все эти книги, чтобы оставить в чемоданах место для нашей зимней одежды. Годами позже, уже в Польше, она извинилась передо мной, сказав, что ошиблась, – оказалось, что единственной ценной вещью в доме были мои книги. Так во время переезда пропала моя первая библиотека. После это повторялось не раз.

Советская армия продолжала сражаться и, дойдя до границ, начала движение вовне, на территории, в прошлом не принадлежавшие Советскому Союзу. Американская и британская авиация наносили все более жесткие удары по Германии. Далее появился второй фронт, западные союзники высадились во Франции и, переборов немецкое сопротивление, двинулись вперед, к границам самой Германии. Тем временем усилия немецких элит убить Гитлера кончились неудачей и жестокой расправой гестапо. Время шло, а немецкая армия продолжала сражаться. Мы ждали конца войны, когда советские войска и войска западных союзников вошли с разных сторон в оккупированную немцами Европу, – но немцы продолжали сражаться. Мы ждали этого, когда антинацистские силы подошли к границам Германии, – но немцы продолжали сражаться. Мы ждали этого, когда советская армия ворвалась в Берлин, – но немцы продолжали сражаться. Было чувство, что это никогда не кончится.

1 мая 1945 года я был в Самарканде, по радио объявили о самоубийстве Гитлера накануне. Далее объявили дату подписания безоговорочной капитуляции немецкой армии. 8 мая 1945 года, когда это произошло, я стоял на площади в толпе, слушавшей громкоговорители, которые сообщали о подписании документа о капитуляции Германии маршалами Жуковым и Кейтелем. Молчание толпы было осязаемым. Оно длилось и длилось, пока какая-то женщина не закричала: «Чего вы не радуетесь? Ведь война кончилась!» Толпа продолжала молчать, и она повернулась к соседу: «Ты, старик, почему не радуешься?» – а он громко и горько расплакался.

Так для меня кончилась Вторая мировая война.

Дело Гроссмана: «Они»

Вскоре после возвращения отца и по мере окончания войны жизнь нашей семьи нормализовалась. Драматические для меня события в школе успокоились. Отец и мама работали, и мы не голодали более, только недоедали. Но в один из дней отец вернулся домой с работы с лицом, которое напомнило мне дни его прибытия из лагеря, изможденным и загнанным. После долгого молчания он рассказал, что произошло ужасное: его вызвали в НКВД! Всполошилась вся контора Талигулянской ГЭС, где он работал. Реакция на телефонный звонок «оттуда» была схожей у всех – это был страх и глубокое чувство беззащитности. Директором стройки отца был тогда Абрамов, который сам в свое время отсидел несколько лет, но, как говорили, был освобожден из тюрьмы, когда на одном из партийных съездов Сталин спросил узбекскую делегацию: «А где тот маленький еврей, с которым я говорил в последний раз?» – и им пришлось признать, что «маленький еврей» в тюрьме за «контрреволюционную деятельность». Сталин буркнул: «Чепуха!» – после чего Абрамова спешно выпустили, «отмыли», вернули партийный билет и прибавили зарплату – такие были времена. Абрамов доказал тогда свое бесстрашие, защищая работников Талигулянской ГЭС, в особенности татар, которых в то время массово сослали из Крыма в наш район (депортация целых народов была характерна для 1930‑х и 1940‑х). Отец рассказывал, что татары массово вымирали, по всей видимости от шока, несмотря на то что Абрамов сделал все, чтобы облегчить их участь. Абрамов ходил в старых штанах и порванных ботинках, но упрямо продолжал защищать своих работников от властей всякого рода. Звонок «оттуда» был очевидной причиной для беспокойства.

Оказалось, что отец был вызван не по личному делу, а для дачи свидетельских показаний по «делу» его знакомого. Это был Меир Гроссман – когда-то известный варшавский журналист, считавшийся там крайне левым, близким к подпольной коммунистической партии. От наступления немцев на Польшу 1939 года он бежал на восток, был арестован советской властью, вошедшей в Польшу согласно пакту Молотова–Риббентропа, разделившему Польшу между СССР и нацистской Германией и уничтожившему польское государство, и был сослан на север, в спецпоселение в Коми. После своего освобождения как «бывшего польского» он приехал в Самарканд. К тому времени он вполне перековался из друга коммунистов в очень гневного антикоммуниста. Следователь, вызвавший отца, сказал ему, что НКВД известно о подпольной организации «поляков», включавшей Гроссмана, который находится теперь под арестом. С отца потребовали сообщить НКВД об его контрреволюционной деятельности.

Отец и впрямь встречался с Гроссманом, чтобы поиграть в шахматы и поговорить о разном. Бывало, что и я ходил с отцом на эти встречи послушать умный разговор старших и посмотреть на игру. По рассказу отца, он вначале ответил следователю, что не помнит никаких контрреволюционных высказываний со стороны Гроссмана. После безрезультатной для следователя встречи тот выдал отцу пропуск на выход из здания НКВД, но на прощание добавил: «Ну что ж, на этот раз мы вас отпускаем, но подумайте серьезно о будущем вашем и вашей семьи и возвращайтесь через неделю. На всякий случай принесите с собой постельное белье». Эти встречи повторялись, и наконец следователь спросил опять: «Вы все еще не припомнили никаких контрреволюционных высказываний Гроссмана?» И скомандовал: «Ввести заключенного Гроссмана». Появился Гроссман, исхудалый, небритый и с бегающим взглядом. Следователь рявкнул на него: «Подтверждаете ли вы протокол, подписанный вами, о вашей контрреволюционной деятельности?» – и Гроссман промямлил: «Подтверждаю». Тогда следователь повернулся к отцу и спросил: «А теперь вспомнили?» – на что получил нужный ему ответ.

Стало ясно как отцу, так и нам, что в НКВД «шьют дело» о заговоре бывших польских граждан против советской власти. Это явно пригодилось бы для «карьерного роста» следователей. В семье Гроссмана мы также узнали, что все началось с ареста его свояка за кражу кожи на местном заводе, где тот работал. Ему предложили выбор: сесть на несколько лет или же назвать других виновных в контрреволюционной пропаганде среди выходцев из Польши. Он выбрал второе и начал называть все имена, которые помнил, включая даже нескольких из его собственных родственников – также моего отца.

Была объявлена дата процесса, в котором отцу была отведена роль свидетеля, а Гроссману – роль виновного. Процесс проходил в закрытом режиме. Я сидел на лестнице у входа в суд, ожидая отца или же (что было вполне возможно) объявления об его аресте в зале суда. Когда отец вышел, его рассказ из первых рук прозвучал почти что невероятно. Адвокатом Гроссмана была назначена молодая женщина, которую отец называл в наших разговорах «комсомолкой». Этим он подчеркивал ее молодость, а также явную преданность делу коммунистической партии и горячую веру в советский строй. Когда показания Гроссмана были прочитаны и судья приказал ему подтвердить их устно («Подпись ваша?!»), она встала, повернулась к Гроссману и резко сказала: «А теперь говорите вы». Он молчал. Тогда она стукнула перед его лицом кулаком по столу: «Я вам говорю, говорите!» – и он сказал: «Все ложь. Меня били». Начался невероятный бедлам. Прокурор орал во всю глотку: «Я требую не вносить этого в протокол!» Адвокат отвечала на высоких тонах: «Я требую внести это в протокол! Вы не сможете этого не включить! Вы что, законов не знаете?» Судьи чуть ли не спрятались под стол, испугавшись происходящего – ведь и им могло влететь за такой поворот процесса. Кончилось тем, что председатель суда промямлил, что они откладывают продолжение суда до новой даты, а до тех пор арестованный остается под стражей. Свидетелей, как и моего отца, отпустили, и он вышел, потрясенный увиденным и услышанным.

Суд был отложен, но Гроссмана все же не выпустили. Как говорилось тогда в СССР: «Человек есть – дело будет». Его осудили вне судебной процедуры решением «тройки» (органы для оперативного уничтожения «антисоветских элементов», действовавшие в СССР с августа 1937 по ноябрь 1938 года и состоявшие из трех человек – начальника, секретаря обкома и прокурора: отсюда и название «тройка») на три года тюрьмы за то, что двумя годами раньше он пробовал бежать из спецпоселения. Его освободили по амнистии годами позже.

Нам было ясно, что отца надо немедленно убрать из Самарканда: он слишком много слышал и видел на этом процессе. К этому времени, в начале 1945 года, Вильно был уже опять в советских руках, и мы знали, что оттуда свободный выезд в Польшу для его уроженцев. Для поездки в Вильно из Самарканда требовалось особое разрешение, но тут помогли неформальные связи матери. К этому времени, после производства сигарет и сандалий, она перешла на пошив платьев дамам «высшего света». Это были в основном жены профессоров медицины Ленинградского университета, которых эвакуировали в Самарканд. Мама им явно очень нравилась. Я часто видел этих клиенток и удивлялся не раз как красоте их русского языка и обходительности, так и их необыкновенной избалованности, несмотря на тяжелые условия, в которых жили почти все. Это была моя первая встреча с женщинами элиты страны, как и первый взгляд на их быт.

Среди клиенток мамы была дама, не принадлежавшая к ленинградской медицинской элите, но относившаяся к местным властным структурам – чиновничеству самаркандского НКВД. Ее фамилия была Хрущева, и нам намекали, что она сестра Никиты Хрущева – в то время первого секретаря украинской компартии, а после смерти Сталина неограниченного властителя Советской России (до сих пор не знаю, было ли это правдой). Когда мама попросила ее раздобыть для отца разрешение уехать в Вильно, она получила ответ: «Рада буду помочь». Мы еще раз собрали или одолжили все возможные деньги, чтобы отправить отца подальше – в Вильно. Он уехал и на многие месяцы исчез – ни слуху ни духу. Мы опасались худшего.

Иегуда

Далее мы переехали жить в Новый город, что дало нам важное преимущество в виде наличия постоянного электрического света, который очень помогал мне в учебе.

В один из дней я за столом делал уроки, когда в нашу дверь на первом этаже вошел советский солдат. Он выглядел до того стереотипно, что было трудно даже запомнить его с ходу. Гимнастерка, ушанка со звездой, вещмешок, бритое лицо, а в руках деревянный ящик, который в те времена носили многие солдаты. Он внимательно осмотрел комнату, а далее перевел взгляд на меня. Спросил на очень хорошем русском языке: «Могу ли видеть мадам Зайдшнур?» Я вздрогнул от слова «мадам» от советского солдата. Ответил: «Мамы нет, но вскоре она придет. Хотите ее подождать?» Он сказал «да», я предложил ему чай, и он уселся с газеткой ждать. Когда мама пришла, он начал с вопроса: «Знаете ли вы почерк вашего мужа?» Она ответила «да», и он вытащил из сапога отцовское письмо. Коротко вдохнув, мама села читать. В письме ей предлагалось довериться подателю этого послания и тому, что он расскажет. Солдат назвался Иегудой и рассказал, что отец находится в Польше, в городе Лодзь, куда доехал через Вильно. Он также сказал, что отец предлагает и нам ехать в Вильно, а оттуда продолжить путь к нему в Польшу. Иегуда просил разрешения переночевать у нас, «если это вам не помешает», и мать разрешила ему занять угол на полу, принесла одеяла.

Назавтра наш гость сказал нам, что ему нужно будет остаться в Самарканде на несколько дней, и попросился ночевать у нас это время. Он продолжил: «Вы мне не доверяете, конечно, письмо отца могло писаться под диктовку НКВД. Но без готовности к риску ничего нельзя делать». Позже, в день перед отъездом, он рассказал, что приехал, чтобы освободить «нескольких товарищей», которые находятся в тюрьме. Иегуда мне очень понравился, он был человеком, быстро вызывающим доверие. Очень спокойные лицо и глаза, немногословность при явной быстроте мышления и особая улыбка, по которой я его помнил и распознавал позже. Эта улыбка появлялась в особенности тогда, когда он отмалчивался от вопросов, на которые не собирался отвечать. На более позднем этапе он сказал, что покажет что-то, что может смягчить наше недоверие. Попросил топорик и легко, одним ударом выбил дно своего чемодана. Вытащил льняной мешок с золотыми десятирублевками царской чеканки, сказал, что за освобождение товарищей из тюрьмы придется расплачиваться золотом.

Иегуда оставался у нас и впрямь несколько дней, в течение которых выезжал раза два из города. Я помогал ему по мелочам, разносил сообщения в духе: «Тот-то и тот-то передают, что дети выросли» или же «Такой-то заболел». В конце своего пребывания Иегуда сказал, что, когда приедем в Вильно, мы должны найти местного раввина и тот направит нас далее. Он также взял из нашего альбома небольшую семейную фотографию и нарисовал на ее обороте что-то непонятное, велев передать это раввину. Он дал нам также денежную сумму, достаточную для того, чтобы оплатить нашу поездку в Вильно. Мы распрощались, он улыбнулся этой своей особой улыбкой и исчез.

Мы получили разрешение на поездку, собрались и выехали. В Москве мы задержались на несколько часов в ожидании следующего поезда. В эти часы я видел военную Москву. Город выглядел спокойно, но в течение полусуток наши документы проверяли трижды. Поскользнувшись на льду мостовой, я упал и заполучил трещину кисти руки. Об этой трещине я сам узнал только позже, когда доехали до Вильно и до рентгена. Было очень больно, но я продержался, сильно сжав зубы. Боль в этой кисти возвращается и теперь в холодные дни как воспоминание о дороге в Вильно.

Мы приехали в Вильно и с ходу начали поиски раввина, который должен был дать нам дальнейшую «связь», но не смогли его найти. Нам говорили, что он уехал, но скоро вернется, и т. д. После пары недель мы начали понимать, что что-то тут не так – нам просто не хотят ответить. Мы сами искали Иегуду, но не смогли найти и его. Далее прошел слух (слухами жил весь город), что при переходе через границу взяли более ста человек литовских сионистов и их уже осудили на стандартный срок в семь лет. (В то время польским евреям было проще уехать, чем литовским: Советский Союз аннексировал Литву, и литовским евреям была закрыта дорога за границу.) Связь этого события с исчезновением раввина стала ясной, и мы прекратили все контакты. К тому времени мама нашла в уцелевшем архиве Вильнюсского университета документы, где было указано, что она польская гражданка. Это оказалось достаточно, и ей, как и мне, были выданы бумаги для репатриации в Польшу.

Вильно: те, кто остался жив

В Вильно мы сняли комнату в еврейской семье, которая создалась после того, как город был взят советской армией и польскими партизанами. Они недавно поженились, и их истории были страшны, но типичны.

Они не знали друг друга перед освобождением города от немцев. Муж долго прятался после уничтожения виленского гетто. Когда советская армия и партизаны ворвались в город, а на улицах шел бой, его случайно поймали немецкие солдаты. Трое из них отвели его на площадь перед ратушей и приказали рыть себе могилу. Потом дали ему сигарету, и он уселся с ногами в свою могилу и закурил. Они стояли над ним, болтая по-немецки. Он вдруг увидел или ему показалось, что двое из них смотрят в другую сторону, а третий подмигнул ему. Он решил: «Что же я теряю?» – вскочил и побежал к воротам. В старом Вильно было немало добавочных ворот вокруг площадей, за которыми были огороды и проходы на следующую улицу, – такими задворками можно было далеко пройти. Он пробежал через ворота, и минутой позже очереди автоматов разбили их вдребезги. Но в него не попали.

Далее он нашел один из штабов советских войск, атаковавших город. На него смотрели с удивлением и недоверием: «Кто ты?» Он сказал: «Я еврей» – и на это получил ответ: «Если так, почему ты жив?» – и далее: «Не мешай!» Его оттеснили. Какое-то время он стоял там, не зная, что делать. Потом к нему подошел один из офицеров штаба и сказал ему на хорошем литвацком идиш: «Убирайся отсюда к черту, а то тебя пристрелят». Он ушел и прятался еще несколько дней, пока не кончился бой.

У жены была своя история. В гетто она была с первым мужем и тремя детьми. Их взяли и погнали на Понары – в пригород, где проходили массовые расстрелы, всего там погибли около 75 тысяч жертв, большей частью евреев, но также поляков и пленных русских. Семью расстреляли, но женщина упала в глубокий ров с легким ранением. После обморока открыла глаза. Около нее лежали убитые дети и муж – тем, кто достреливали раненых, показалось, что и она мертва. Ночью она вылезла из коллективного гроба и, как была в одной ночной рубашке, испачканной кровью своих близких, пошла обратно в виленское гетто. Услышав это, я сказал: «Ты с ума сошла? Вернуться в гетто во время расстрелов?» На это она мне холодно ответила: «А куда мне было идти? Что еще мне было делать?» При окончательной ликвидации гетто, которая произошла вскоре, она попала в женский лагерь в Латвии, где шили униформы для немецкой армии. После освобождения опять вернулась в свой город. Встретилась с новым мужем. Они поженились. Когда я с ними познакомился, их главный семейный доход шел от продажи подержанной мебели – ее много осталось после погибших. Мне было 15, и мне тем более сложно было понять, как сохраняются здравый ум и воля к жизни после того, как много часов пролежишь в могиле со своей семьей.

***

От мужа этой пары я получил урок немалой важности – о том, что раньше не было для меня очевидным. Меня окружали руины любимого мною города, могилы большой части моей семьи и всего, что я годами хранил в душе как «родной дом». Я был сионистом, и у меня не было никаких сомнений в том, что все евреи должны делать, переживая Холокост. В этом духе я и спросил мужа из приютившей и нас пары: «Когда вы уезжаете в Польшу?» Он ответил: «А что мне делать в Польше?» Моей реакцией было: «В Польше-то делать нечего, но из Польши можно ехать дальше». – «А куда мне ехать дальше?» На что я резко ответил: «В Палестину!» На это он сказал: «Еврей, который побывал под еврейским начальством в гетто, не захочет никогда жить снова под евреями». Для сиониста услышать такое от человека, вернувшегося из ада, казалось невероятным. Это был урок, которого не забывают. При всей моей «предвзятости» я, по-видимому, уже тогда умел прислушиваться к вещам, не вписывающимся в мою картину мира. Это помогло в будущем.

Мама не была готова двигаться далее, не узнав, что произошло с дедом и Алинкой. Все последние годы ссылки в Сибири и потом в Самарканде вопрос судьбы ее дочери и отца незримо присутствовал в нашем доме. Никто не смел говорить об этом вслух. Никто не мог забыть о нем. У матери теплилась надежда, что блондинистую, голубоглазую, хорошо говорящую по-польски Алинку спасли. Это было возможным, были бы добрая воля, добрые люди и удача. Их не оказалось.

Мы нашли информацию о семье у прислуги деда, что они переходили в конце 1941 года в глубь гетто. Там терялись следы и деда, и Алинки. В доме бывшей дедовой служанки была «малина» – особо обустроенное место, где во время массовых арестов прятались евреи. Немцы и их еврейская полиция («юденполицаи») поэтапно «выкуривали» людей из таких мест. В результате дальнейших поисков мы нашли людей, которые видели, как группу пойманных евреев гнали от дома служанки деда в сторону Понар – места расстрелов. Те, кто нам об этом рассказывал, среди этих людей распознали деда. С тяжелым сердцем, исчерпав варианты поиска, мы решили двигаться дальше и на базе документов материнского университета выехали в Лодзь.

***

Добавочным неоконченным делом был Иегуда. Мы были сильно обеспокоены тем, что произошло с ним. Выехав из Самарканда, он исчез, и мы думали, что он может нуждаться в помощи. Добравшись до Лодзи, мы немедленно вышли при помощи отца на политическую организацию, к которой Иегуда принадлежал. К нам явились двое мужчин, очень молчаливых и спокойных, как он сам, и расспросили нас досконально обо всем, что мы знали про его планы. Мы, конечно, ничего не знали. В конце разговора они сказали, что в ближайшие дни их люди выедут на поиски.

После нескольких дней раздался стук в дверь нашей квартиры в Лодзи. Вошел Иегуда, улыбнулся этой своей теплой непроницаемой улыбкой и рассказал, что он демобилизовался из советской армии и, услышав об арестах на границах, залег на дно, прервал все связи. Далее на оставшиеся золотые монеты купил документы на другую фамилию и стал, согласно им, цыганом, который спешит в Польшу, чтобы догнать свой табор. Таким образом он только что добрался до Лодзи.

Мы так и не узнали, кем на самом деле был Иегуда, откуда он пришел, было ли то, что он нам рассказал, правдой или нет и что в конечном счете с ним стало. Но в истории Иегуды заложен опыт миллионов перемещенных лиц, которым пришлось прибегнуть к перемене личности – и, возможно, преступности – в поисках новой жизни и семейных связей, реальных или вымышленных, посреди руин старой Европы.

6. Польша в гражданской войне

Движение

Мы прибыли с мамой в Лодзь в феврале 1946 года. Многое там было еще «довоенным» – улицы, дома, еда, люди. Во время войны Лодзь была мощным центром текстильных заводов, принадлежавших немцам и работавших на армию. Город остался относительно не тронутым бомбежками союзных войск. Одно изменилось: исчезло все еврейское население. Варшава, предвоенная столица Польши, была разгромлена во время антинемецкого восстания, и в 1945 году Лодзь превратилась во временную столицу польского государства.

Отец встретил нас у поезда из Вильно, и мы с ходу попали в очень дорогой фешенебельный ресторан, явно слишком прекрасный для моих тогдашних предпочтений. Я недоедал четыре года, а это значило постоянное чувство нехватки еды, даже когда желудок полон. Теперь за каждым стулом стоял официант. Когда я положил на минуту нож и вилку, чтобы передохнуть – я не мог есть так много и так быстро, – чужая лапа протянулась над моим плечом и убрала мою тарелку. Мне инстинктивно захотелось его ударить, я реагировал как собака, у которой отбирают кость. А официант просто поставил передо мной следующую тарелку, наполненную прекрасной едой.

Родители говорили беспрерывно о том, что происходило с ними в течение последнего года. Вспомнив обо мне, отец повернулся и сказал: «Тодик (это было мое семейное имя), мы опять живем нормально. Если чего-нибудь хочешь, ты скажи». Прозвучало как: «Хочешь мотоцикл? Или другую дорогую игрушку?» Я явно удивил его, спросив: «Движение легально?» Он ответил: «Да, легально». «Если так, хорошо, своди меня туда». Он сказал: «Передохни и освойся, через несколько дней я тебя возьму в местное отделение Движения». Я ответил: «Нет, завтра!» – «Ну, хорошо, завтра».

Так я оказался в местном отделении Ха-Ноар Ха-Циони («Сионистская молодежь» на иврите) – молодежном движении, воссозданном сионистской партией, в которой состоял мой отец, действовавшей под названием Ха-Ихуд («Объединенные» на иврите). Клуб, где проходили партийные встречи, размещался в подвале крупного здания. На стенах висели фотографии Палестины, а в зале прыгали и танцевали ребята, распевая песни на иврите. Позже мои новые друзья описали мне, как я виделся им в то время. Я стоял в защитной позе спиной к стене в маминой шубе и ушанке, чуб на глаза, и молча смотрел вокруг. Очень угрюмо. Меня не трогали: было, по-видимому, всем ясно, что ко мне не надо подходить. Ребята не понимали одного: как для меня невероятно все это было и что я набычился, потому что мне очень хотелось плакать. А мальчикам не разрешается плакать.

Это был четверг. А днем позже был Кабалат Шабат – праздник встречи субботы, который в сионистских молодежных движениях отмечали особо, собираясь вместе и веселясь. Мне сказали, где эта встреча произойдет завтра. Я прибыл туда в указанное время. Войдя в типичный для Лодзи узкий проход меж высоких домов, я услышал: «Руки вверх!» – и пара винтовочных дул уткнулась мне в лицо. Пришлось поднять руки. Они ощупали меня, и кто-то бросил: «Не вооружен». Меня спросили: «Кто ты?» – я ответил: «Меня пригласили на „Кабалат Шабат“». – «Откуда взялся? Мы тебя не знаем». – «Я новый член Движения». – «Кого из нас знаешь?» Я назвал имя Луцека, которого встретил днем раньше. Его вызвали, и он подтвердил, что я «свой». Я спросил: «Кто вы? Почему вы так „на взводе“?» – и получил ответ: «Мы – самооборона, поднимайся на следующий этаж, там поймешь».

Я поднялся на следующий этаж. Там стояли четыре открытых гроба – трое мальчишек примерно моего возраста, быть может, немного старше, и девушка. Я спросил: «Что произошло?» Мне рассказали, что они ехали к чешской границе (это был один из наших путей: через Чехословакию в Германию, дальше в Италию или Францию – и наконец подпольно в Палестину). В лесу их автобус задержали члены NSZ (Национальные вооруженные силы). Потребовали всем сойти с автобуса, там были девять человек, и приказали: «Коммунисты и евреи – шаг вперед». Там было четверо «наших». Сионистские чувства не позволили им не шагнуть вперед – ведь для наших активистов тех дней важнейшим казалось не скрывать, наконец, своего еврейства. Их расстреляли. Тела только что привезли.

В воскресенье с ними прощались – хоронили на местном еврейском кладбище. Там собрались около двух тысяч человек, евреев и неевреев – по тем временам очень много. Говорили по-польски. Первым выступил полковник польской политической полиции (UB): «Это враги ваши, как и наши. Этих бандитов мы со временем уничтожим. Продолжается борьба». После этого выступил председатель Еврейской общины и плаксивым голосом объяснил, какие мы несчастные, нас столько погибло, но нас продолжают убивать и после ухода немцев, какая это несправедливость, мы просим государственной защиты и т. д. Мне очень хотелось ударить его по лицу хотя бы для того, чтобы прекратить звук его голоса, который выводил меня из себя. После этого шагнул вперед один из товарищей тех, кто погиб. Он сказал: «Вы слышали только что, что мы просим пощады и защиты правительства. Это ложь! Мы не просим никакой защиты у польского правительства. Мы не хотим иметь ничего общего с польским правительством. Ничего общего с польским народом. Мы хотим одного – уйти из этой проклятой страны. А уходя из нее, мы ей желаем, чтобы она горела так, как горели наши люди, и чтобы ее жены и дети гибли так, как гибли наши жены и дети. Это единственная вещь, которой мы ей желаем». Его немедленно спрятали за спины друзей, ведь по польским законам это было криминально наказуемое преступление против чести республики. На следующий день его перебросили через границу – подальше.

***

После того как Красная армия полностью очистила Польшу от немцев в начале 1945 года, советские власти установили Польскую Народную Республику, управляемую СССР, в новых границах, определенных соглашением между Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем на конференции в Ялте. В стране началась гражданская война между правительством Народной Республики и польским националистическим подпольем, в котором на том позднем этапе центральную роль играла его крайняя версия, NSZ. Их целью было воссоздание предвоенной Польши. В их ряды влились многие из тех, кто боролся против немецкой оккупации, но теперь у них были новые цели: борьба с советским влиянием и правительством польских коммунистов. Они опирались на поддержку большинства польского народа, хотя часто придерживались политических позиций, более крайних, и действовали более радикально, чем это большинство. Как единственное легальное политическое руководство Польши они признавали лондонское правительство, но часто считали его недостаточно «жестким» в сопротивлении советскому влиянию. Их поддерживала мощная сеть подпольных организаций и боевые отряды как в городах, так и «в лесу», то есть вне крупных поселений. Когда более чем годом позже была объявлена амнистия тем, кто боролся против правительства, среди тех, кто «вышел из леса», были десятки тысяч бойцов, которые принесли с собой серьезное количество современного вооружения, включая даже артиллерию.

С правительственной стороны подполью противостояла вся мощь современного государства, новоорганизованной польской армии и политической полиции. Во главе лоялистов нового режима стояли члены PPR (Польская Рабочая партия), то есть коммунисты, и их молодежное подразделение ZWM (Союз борьбы молодых). Противоборство продолжалось, но закончилась победой правительственных сил в 1947 году.

Важной для результатов этой гражданской войны была советская армия, подразделения которой разместились на так называемых «нововозвращенных землях», то есть на бывших территориях Германии, переданных победителями Польше в рамках Ялтинского соглашения. Советское влияние на гражданскую войну было чаще всего непрямым, то есть в схватках с повстанцами советских военных редко задействовали, но мощь советской армии «нависала» над страной, имея несомненное влияние на результаты этой борьбы. Войну против «внутреннего врага» вели в основном польские вооруженные силы – польская армия, UB (политическая полиция) и Польская Рабочая партия. Министром обороны Польши стал маршал Рокоссовский – этнический поляк и один из ведущих руководителей советской армии во время Второй мировой войны.

Гражданская война была по охвату куда «шире» длинного списка вооруженных столкновений. Шла борьба на всех фронтах – в культуре, в образовании, в экономике и т. д. Рушились семейные связи и старые дружбы. Польше посчастливилось иметь великого режиссера в лице Анджея Вайды, который представил незабываемую картину духовной жизни этого периода в фильме «Пепел и алмаз». Этот фильм дал блестящий образ ранней истории послевоенной Польши как на политическом, так и на эмоциональном уровне. Именно на фоне этой гражданской войны, зарождающегося правого национализма и коммунистической решимости создать функционирующую современную Народную Республику, подчиняющуюся Советскому Союзу и обладающую собственным арсеналом контроля над гражданскими правами, восстанавливалось сионистское движение в Польше.

Школы Польши

В тот период моя жизнь в Польше определялась двумя институциями – Движением и школой. Прибыв в Польшу во время уже начавшегося учебного года, я с некоторыми трудностями был принят в школьную систему. Я был послан в школу на окраине города, где еще были места и кое-что оставалось «как до войны». Я включился сравнительно легко в учебу – в нашей самаркандской школе мы продвинулись дальше, чем мои новые одноклассники. Новым было то, что я был единственным евреем в классе. Антисемитизм моего нового окружения был до того самоочевидным и абсолютным, что даже не замечался моими новыми одноклассниками. Каждому из них было известно как факт, что как люди евреи плохи, что они скользкие купчики, трусы и пособники новых коммунистических хозяев страны… – при этом очень многие из учеников моей школы никогда не видели в глаза живого еврея.

В первый день школы учитель начал с меня: «У нас новенький. Встаньте и назовитесь». Я это сделал. Услышав еврейскую фамилию Зайдшнур (о которой расскажу позже), на меня уставился весь класс. Далее последовал другой анкетный вопрос: «Религия?» На что я ответил: «Атеист» – и увидел «улыбочки» вокруг себя: «Чертов еврей прячет свое еврейство». Далее прозвучал последний вопрос анкеты: «Национальность?» Своим ответом я как бомбу взорвал посередине класса: «Еврей!» Вздрогнули все.

Вскоре мой сосед по парте – мы сидели за сдвоенными партами – назвал кого-то в другом классе «еврейчиком» («zhidek»), и я хрястнул его по лицу, сбив кулаком на пол. Он испуганно закричал: «Ты чего бесишься, я ничего такого не сказал!» – и в ответ получил громко, на весь класс: «В будущем станешь говорить „еврей“, как говоришь „поляк“! Никаких „еврейчиков“, ведь ты же не „полячок“!» Только после нескольких месяцев до меня дошло, что он просто хотел смягчить для меня обидное до ужаса слово «еврей» (по-польски «zhid»). В тот день мой кулак определил в немалой мере мое положение в классе. Поляки любят мужественность. Мое поведение понравилось, оно шло наперекор их взглядам на то, каковы евреи, которых они не видели вживую, о чем постарались нацисты. Мне пришлось дальше раз за разом встречать ударом или злым словом «еврейский разговор», но эта ситуация шла на спад. Класс меня принял, и многим даже нравилось иметь меня в своей среде. Я слышал, как в разговорах с учениками параллельных классов мои новые одноклассники рассказывали как про чудеса о том, что у них есть особый еврей – еврей, который дерется, и к тому же знает хорошо польскую литературу, и говорит по-польски без еврейского акцента (считалось, что он у евреев обязателен), а с певучим акцентом всех виленчан польского «пограничья».

Учебный день начинался с католической молитвы. Она была короткой: просили Мадонну «благословить отчизну нашу». Для меня это было в новинку и добавляло неожиданное для меня к видению страны, в которой я оказался. Во время молитвы я вставал, как и все, но молчал, когда класс повторял слова молитвы.

По законам страны мне, как каждому из граждан, должны были предоставить лекции по «религиозному образованию», то есть по иудаизму. Но нужного преподавателя не нашлось, и в освободившееся таким образом время я уходил гулять в местный парк. Это мне вскоре надоело, и я остался за партой, когда в следующий раз появился наш учитель религии – иезуит с очень умными глазами и боксерской выправкой. Посреди урока он подошел ко мне сзади и тихо спросил: «Вы католик, сын мой?» Я ответил: «Нет. Мне не разрешается поэтому быть в классе?» Он ответил: «Нет-нет, что вы, мы вам только рады». Дальше я учился истории католической церкви в Средневековье и нашел это на удивление интересным, в особенности в изложении моего преподавателя. Он явно подгонял свой курс под нужды дня, старательно подчеркивая позитивное влияние католической церкви на дело защиты прав рабочих. На третьем занятии я поднял руку и четко ответил на вопрос, связанный с историей католицизма, и закончил свой ответ под уважительные улыбки товарищей.

Вопрос евреев и «еврейскости» оставался важным и болезненным. Я помню разговор, который стал для меня откровением. До того времени я был уверен, что правду всегда можно доказать, как говорилось, «у лжи короткие ноги», в рамках рационализма XVIII века. Но это оставалось так до минуты, когда один из моих товарищей по классу, с которым я был в хороших отношениях, сказал мне: «Теодор, давно хотел спросить тебя кое о чем, но только ты не обижайся». Я ответил: «Давай, я не из обидчивых». Дальше последовал вопрос: «В какой мере есть правда в том, что евреи употребляют в Пасху кровь христианских детей для мацы?» Меня «заткнуло»: как он может думать такое? Как объяснить, что это чушь, придуманная, по-видимому, фанатическими монахами католического Средневековья? Притом у меня не было сомнения в его доброй воле в отношении ко мне лично, он явно сам испугался собственной отваги, задав этот вопрос. Было ясно, что для него эта проблема очень серьезна.

Я молчал, ища ответ, который мог бы раз и навсегда убедить, и наконец употребил аргумент, который, как мне казалось, мог это сделать. Я сказал: «Ты веришь в то, что я такое разрешил бы в своем народе?» Он очень серьезно, я бы сказал болезненно, задумался – в честности этого его усилия у меня не было сомнения. Наконец он сказал: «Ясно, ты такого бы не допустил, но что, если поэтому от тебя все это скрывают?» У меня не нашлось ответа, и я понял впервые, что есть вещи, которых нельзя доказать «окончательно». Вопрос «legitimation of belief», с которым я ознакомился годами позже в работе Эрнста Геллнера, встал передо мной со всей силой. Этот вопрос остался со мной и нашел выражение в моем дальнейшем особом интересе к социологии знания.

Вторым вопросом, который встал передо мной в этот период, был выбор академических дисциплин, которые меня бы особо интересовали как возможный дальнейший шаг в жизни. Мне явно светил университет, и я начал понимать, что многое изменилось в моем мышлении со времен самаркандской школы. В Самарканде я был ведущим учеником по физике, и считалось, что в этом мое будущее. Условия Польши, как и жизнь в сионистском движении, привели к тому, что у меня наметился острый поворот интереса к политической жизни, а далее к общественным наукам.

К концу того года я начал просчитывать время и сроки моего предстоящего образования. В Советском Союзе мы учились из расчета десятилетки. В польской школе проходили 12 лет до возможности получения Матуры, то есть до окончания средней школы и получения права на дальнейшее высшее образование. Мне было тогда спешно надо в Палестину, где начиналась война, и я искал возможности «срезать» часть из двух еще оставшихся лет школы. Я откопал информацию про особую гимназию для взрослых, в которой проходили два класса за год. Эта школа была создана для тех, чье обучение было прервано войной: партизан, узников лагерей, эмигрантов и т. д. Для того чтобы быть принятым в эту школу, нужен был минимальный возраст 19 лет. Мне тогда было 16, но, как настоящий сын своего поколения, я решил эту маленькую проблему в духе времени. Я просто купил нужные бумаги, доказывающие, что мне 19, и попал далее в нужную мне школу. Весь следующий год меня смешили замечания моих товарищей по классу: «Интересно, насколько возраст дело относительное. Вот нашему Теодору всего 19, а какой он взрослый по сравнению с младшими учениками класса!» Помогало то, что я был рослым, а также отражал в мышлении характерные особенности своего прошлого. То, как виделся другим ученикам мой возраст, явно было сформировано фактами мною пережитого. В Движении за мной закрепилось прозвище Nieusmiechajocy Sie (Неулыбающийся Теодор). Я не помню себя несчастным или невеселым, но товарищи явно видели во мне что-то угрюмое. Один из вождей нашего Движения тех времен назвал меня иронически «Теодор, который носит на своих плечах ответственность за всю историю и горечь еврейского народа». Это чувство исчезло только в Израиле.

«Ихуд»: Координация, Самооборона, Бриха

В 1946 году важнейшим делом жизни виделось мне Движение, то есть молодежная секция политической партии «Ихуд» («Единство» на иврите) – так называемых «общих сионистов». Это было так по количеству времени, которое я отдавал Делу, и по накалу чувств. Я проводил практически все уик-энды и все свободное от учебы время в клубе Движения. Кроме того, я интенсивно читал на темы, связанные с Движением, и вскоре начал преподавать прочитанное моим товарищам. Кроме политики и идеологии сионизма, мы изучали скаутинг в общепринятом смысле, как и начали тренироваться в военном деле (иногда прикрывая это скаутингом).

Работа Движения делилась на два базовых уровня: на молодежное движение с сильной идеологической направленностью и на то, что мы определяли как партийную работу – в нее входили Координация, Самооборона и Бриха.

Координация – это было отделение нашего Движения, которое занималось возвращением из польских семейств еврейских детей, оставленных на попечение польских католиков вне гетто для их спасения их погибшими родителями. В американском еврействе нашлись практически неограниченные деньги для того, чтобы «выкупать» этих детей и передавать обратно «в еврейские руки». Дело это считалось важнейшей задачей Движения.

Реальный рассказ может показать здесь больше, чем обобщение. Историю эту я услышал от отца как прямого свидетеля произошедшего. За две недели до того, как я прибыл в Польшу, к товарищам отца, которые занимались делами Координации, явилась женщина, рассказавшая, что перед войной была в услужении у еврейских работодателей, которые отдали ей своего сынишку «до конца войны». Родители эти погибли в лагерях, как и все их родственники. Эта женщина растила мальчика сама, а теперь узнала, что Координация готова выплатить крупную сумму денег за «содержание ребенка во время немецкой оккупации». Она договорилась с представителями Координации, привела мальчика и получила деньги. То, что произошло далее, осталось не вполне ясным. То ли она решила, что занизила цену против того, что можно было получить, то ли ощутила пустоту, возникшую, когда ребенок, который рос у нее как родной, исчез из ее жизни. Она нашла детский дом, в котором ребенок находился, пошла туда и позвала его, а он с радостью кинулся к «маме». С исчезновением ребенка из детдома прошел сигнал мобилизации наших групп самообороны, ее звенья кинулись к автобусным и железнодорожным станциям, закрывая выходы из города. По улицам зашагали наши патрули.

Их было трудно не заметить – они выглядели как многие вооруженные подпольные группы тех времен: дождевик, наброшенный на плечи и прятавший под собой оружие (было достаточно двинуть плечами, сбрасывая плащ, и ты был готов стрелять). Один из наших патрулей нашел ту женщину и погнался за ней. Она вбежала с ребенком в центральное отделение милиции, которое немедленно окружили наши «люди в дождевиках». Их заметили. Время было военное – в здании опустились стальные ставни, и в окнах появились пулеметы.

Отец был одним из делегации, которая вошла в центральное здание милиции. Они потребовали немедленной выдачи им ребенка. Полковник, командующий отделением милиции, начал с угрозы расправиться с «бандитами», которые окружили его здание: «Вы за кого себя принимаете? Вы забыли, кто хозяин города? Я вас всех арестую!» Ему ответили, что, если они не выпустят ребенка в течение часа, председатель Генерального комитета евреев Польши будет просить аудиенции у президента республики в связи с антисемитской выходкой милиции Лодзи. Начальник милиции явно испугался – на кону стояла его карьера. Мальчика, который плакал и рвался к женщине, которая несколько лет была ему матерью, передали членам нашей самообороны и спешно отослали из Польши.

Мне теперь не так-то просто смириться с грубостью этой операции, хотя я хорошо помню, насколько в свое время был уверен в нашей правоте. Эта уверенность и стоящие за ней гнев и боль были частью действительности, без которой нельзя понять происходившего в те дни. Я только что прибыл из Вильно, где даже кладбищ не смог найти – только коллективный гроб на Понарах. Я не пробую защитить теперь действия Координации, хочу только описать дух времени. Мне самому не пришлось убивать в этих делах, но только случай спас меня от этого. Для молодого еврея того времени гнев и горе определяли отношение к миру: «Больше никогда!» Приказа руководителей было бы, несомненно, достаточно, чтобы я пристрелил без расспросов указанного мне «врага еврейского народа».

***

Важными элементами организации Движения были также Самооборона и Бриха[11]. Все крупные отделения Движения имели тогда членов, которые были вооружены и сорганизованы в небольшие группы боевиков. У нас были склады оружия, которое в это время легко покупалось на черном рынке, и люди, готовые к бою. Были также товарищи, готовые принять командование отрядами, – бывшие партизаны и офицеры советской и польской армий.

Работа Самообороны перекликалась часто с действиями организации, названной нами Бриха («Побег»). Это была подпольная сеть, которая занималась тайной переброской «наших» в Палестину через европейские границы (польскую, немецкую, итальянскую, французскую и т. д.), в том числе торговыми судами, ходящими по Средиземному морю. Об этом я расскажу далее в рамках собственной поездки в Палестину.

В 1947‑м, к началу следующего учебного года, я перешел в школу ускоренного обучения, которая давала возможность в течение года кончить два последних класса средней школы (польский «лицеум»). Условием поступления были возраст и готовность кандидатов интенсивно учиться. Большинством учеников в таких школах были «опоздавшие» из‑за службы в армии, борьбы в рядах партизан, частых переездов меж городами и т. д., но при условии, что они были в среднем на несколько лет старше остальных учащихся.

Погром в Кельце

4 июля 1946 года я был дома, когда мне позвонили передать сигнал о спешной мобилизации самообороны из‑за происшествия в Кельце. Это небольшой город в центре современной Польши, географически более центральный, чем Варшава. Нам сообщили, что там произошел антиеврейский погром, было много убитых и раненых. Мне передали, что первая вооруженная группа наших уже находится в поезде на пути туда. По мнению нашего руководства, погром мог распространиться дальше, в другие города Польши. Нам выдали оружие. Я получил свой обычный пистолет-«девятку» (9А-91), и мы помчались к месту сбора, определенному ранее, – заняли позицию вблизи нашего партийного клуба.

На входе в клуб мы встретили пятерых вооруженных до зубов солдат и обменялись с ними дружелюбными кивками натуральных союзников. От них мы получили дальнейшую информацию о том, что произошло. Погром начался с того, что пропал польский ребенок. Его искали дня два, но он вдруг объявился со своей матерью на рынке в центре городка. Мать кричала, что ребенка захватили евреи, закрыли в темной комнате и держали там, по-видимому, чтобы «взять его кровь на пасхальную мацу» (пасхальный хлеб – в иудейской традиции). Мы явно возвращались в Средневековье. Рассказ звучал особенно глупо, потому что это даже не было время еврейской Пасхи. Но быстро собрались тысячи людей, и, так как все евреи Кельце жили тогда в нескольких смежных домах, толпа пошла на них. Раненые, которых привезли в Лодзь, рассказали, что далее произошло. Нашей единственной вооруженной силой в Кельце был «кибуц», что в данном случае не обозначало ничего схожего с кибуцами Израиля, но просто было местом, где жило некоторое количество молодых людей, которые ожидали удобного момента, чтобы двинуться через границу к Палестине. У них было оружие. По их словам, появился офицер полиции, который заявил, что, так как референдум (польский народный референдум 1946 года «голосуй трижды за»[12] ) прошел удачно для правительства, кибуц должен теперь сдать властям все оружие. Парень, который командовал, позвонил в центр в Лодзь, чтобы получить указания к действию, но не смог дозвониться. Он сдал оружие, через короткое время появился ребенок, «украденный евреями», и толпа кинулась на дома, где жили евреи. Было около сорока убитых и тяжело раненных.

Мы также услышали, что воевода (глава региональной администрации) приказал пожарным разогнать толпу водой, но те отказались. Он тогда приказал милиции сделать это, но милиция отказалась тоже, а некоторые даже присоединились с оружием в руках к погромщикам. Воевода просил командира гарнизона ввести войска, но тот сказал, что это не дело армии. И тогда воевода позвонил в Варшаву сказать, что он потерял контроль над городом и просит внешней помощи. Отряд кадетов офицерской школы политического образования ворвался в Кельце, как врываются во враждебную страну. Население попряталось по домам, а будущие политруки учинили собственный маленький погром, избивая и арестовывая участников погрома направо и налево. Днем позже появились листовки, в которых говорилось, что, если правительство попробует наказать участвовавших в келецком погроме, NSZ вырежет остатки евреев в Польше. На это правительство отреагировало, выслав в Кельце военно-полевой суд, который с ходу осудил на повешение «с немедленным исполнением» девять погромщиков. То, что мы услышали из вторых рук о келецком погроме, имело явные ограничения всех слухов, но к концу недели не оставалось сомнения, что произошел серьезный взрыв и что властям удалось только частично ограничить происходящее.

Оглядываясь назад, надо сказать, что тогдашние польские коммунисты действовали жестко, но часто очень эффективно. По правде, не знаю, откуда они взялись, потому что компартию Польши в 1938 году, перед войной, разогнал как «троцкистскую» Московский Третий Интернационал, немецкие нацисты тоже истребили многих польских левых. Дети войны? Особые польские коммунисты гомулковской закваски? Они воссоздавали коммунистическую партию почти что на пустом месте и назвали ее Польская Рабочая партия (PPR), и поглотили часть предвоенных польских социалистов, создав объединенную партию PZPR. Как пример их эффективности: к концу моего пребывания в Лодзи из уст в уста прошло сообщение, что решено подпольными организациями присоединиться к церковному крестному ходу по городу и превратить его в массовую демонстрацию против правительства. Я вышел посмотреть. По улице двигался крестный ход, здоровенный священник нес крест, за ним следовали люди с иконами и религиозными знаменами. Во главе его шли два человека – местный епископ католической церкви и воевода из левокрестьянской партии (SL), близко союзной коммунистам. Вокруг них шагал почетный караул в полном боевом облачении, а вдоль дороги стояли длинные ряды вооруженной милиции, собранной со всей округи «для поддержания порядка во время богослужения», с которой смешались некоторые члены проправительственных политических организаций. Царили тишина и спокойствие.

И другой рассказ: к экзаменам окончания средней школы Матура, о которых расскажу далее, меня готовил студент Политехники Лодзи, и от него я услышал, что происходило у них. Там готовилась антиправительственная забастовка. За неделю до нее в Политехнический институт приехал один из руководителей коммунистов города и, собрав всех, сказал: «Мы знаем, что вы собираетесь бастовать. Это, конечно, ваше дело – если хочется, бастуйте и демонстрируйте. Но предлагаю вам подумать вот о чем. Если будет забастовка или демонстрация, мы выгоним вас всех из университета, которого вы, таким образом, никогда не закончите. Если надо – закроем Политехнику на год-два. Тогда некоторые из вас „пойдут в лес“, к партизанам, а там мы вас перестреляем». Ни демонстрации, ни забастовки не произошло.

Коммунисты этого периода были, несомненно, в меньшинстве, но в то же время достаточно эффективны, чтобы справиться со своими противниками, и добивались этого не только арестами и расстрелами. Они владели искусством уговаривать, льстить, угрожать и манипулировать. Также, и это было очень важным, это все не делалось за них советской армией – они действовали в основном собственными силами и даже не всегда спрашивали Москву, что и как делать.

Матура: аттестат зрелости

Как и следовало ожидать от преданного, можно сказать завзятого, члена сионистского движения, мне очень хотелось поскорее попасть в Палестину. Отец в то время находился во Франции, а мы с мамой – в Польше. Я предложил ей выехать немедленно во Францию, чтобы оттуда продолжить путь в Палестину. Но моя мама была против этого. Она была не готова ехать, пока я не получу Матуру. Я объяснил ей досконально, что у евреев гиперпродукция интеллигенции – ее слишком много, и она не очень нужна в таких количествах. Поэтому надо просто ехать в Палестину. На что получил жесткий ответ: «Не собираюсь двигаться с места, пока ты не получишь Матуру: в любой другой стране тебе придется оканчивать школу на новом языке, а это значит, что, быть может, ты этого никогда и не сделаешь. Сам ты не сможешь переходить границу без взрослого сопровождающего». Я заспорил: «Остались всего шесть недель до экзамена, а у меня двойки по физике и математике в школе, в которой специализация – физмат». Я признал, что, быть может, слишком много времени уделил Движению, но теперь поздно это исправлять и догонять программу. Но мама была спокойно непреклонна: «Если так, мы подождем – годы, если понадобится».

Этим заявлением она не ограничилась: тайно от меня мама пошла к руководителям нашего Движения. Как жена известного сионистского деятеля, она была немедленно и уважительно принята нашим генеральным секретарем, товарищем Кундой. Далее он вызвал меня и передал приказ руководства сдать экзамены Матуры – и сдать удачно. До этого мне запретили входить на территорию наших молодежных клубов. Его объяснение звучало логично: я руководил самой молодой группой Движения (возраст – от 9 до 12 лет), в которой старательно равнялись на меня. Как он сказал: «Всем известно, что, когда Теодор является в клуб с незавязанными шнурками на своих ботинках, на следующий день половина группы приходят с незавязанными шнурками. Если не сдашь экзамены, родители просто запретят ребятам ходить на наши собрания». Я для порядка поспорил с ним, но понимал, что он прав. (Я не знал, конечно, что моя мама побывала у него.) Надо было сдать чертовы экзамены из‑за дисциплины Движения. Я сел работать и работал день и ночь при помощи студента Политехнического университета, нанятого мамой. Через шесть недель сдал на тройки все «опасные» предварительные экзамены. Это давало мне право продолжить двигаться к экзаменам на Матуру.

Произошло несколько забавных ситуаций, над которыми мы посмеялись с приятелями, когда закончился этот кризис. Польская образовательная система при специализации «физмат» была построена так, что мы были обязаны сдать вначале два письменных экзамена: родную речь, то есть польский язык, и математику. Те, кто сдал письменные экзамены, допускались далее, к устным, которые мы сдавали, шагая от столика к столику: физика, химия и Польша в современном мире.

Письменный экзамен по математике я сдал на «хорошо», к явному удивлению моего учителя – он ждал худшего. По «родному языку» я получил выбор меж двух эссе: «Великое братство славянских народов» и «Зигмунд Красинский как крупнейший поэт польского романтизма». Первый вариант отпал, так как здесь просто ожидалась льстивая ложь по отношению к правительству. Вопрос, связанный с Красинским, был для меня особо непростым, потому что, будучи интересным поэтом, он был ярым антисемитом и это резко выразилось в его поэзии. Его отец, поляк, был генералом русской армии, враждебной польским мечтам о независимости, которые вылились в польское восстание 1830 года. Я построил сочинение как атаку на политические взгляды Красинского, объясняя его антисемитизм тем, что трудно ожидать другого от сына предателя дела независимости Польши, ищущего самооправдания. Все это было написано на хорошем польском языке – школа в Самарканде и два года в Польше отполировали мое владение им.

Я был в процессе переписывания своей работы начисто, что требовалось инструкциями по Матуре, когда ко мне подсел куратор – высший чин образования в области. Он объезжал школы, где проводились экзамены, и заходил в классы, в которых работали ученики. Он подсел ко мне и начал читать мой текст, и я увидел, как задрожали в улыбке его губы: Красинский не был и его фаворитом, а написанное мною было едко и смешно. Далее он мне сказал, что «работа написана хорошо, но ты должен бы сбалансировать критику Красинского, включив что-то позитивное про него». Я поблагодарил за совет и, когда он отошел, сдал работу, не изменив ни слова. Получил четверку вместо ожидаемой пятерки – я был отличником по польской литературе. Но удовольствие «сорвать маску с чертова антисемита» стоило заниженной оценки.

В том году нам объявили, что, кроме экзаменов, которые сдавались всегда, мы должны также сдать новый экзамен по теме «Польша и современный мир». Этот экзамен должен был приниматься не только учителем, но также «представителем общественности», то есть назначенцем правительственной коалиции с правом отказывать экзаменуемому в Матуре. В университетах и школах уже шла борьба между подпольными организациями оппозиции и правительственными кругами. Последние пробовали отсеять некоммунистов и несоциалистов, так называемых «врагов народа», и уменьшить их будущее количество в университетах. Правительство было коалиционным, но фактическую власть контролировали коммунисты.

Сдав удачно свои письменные экзамены, я через несколько дней шел вдоль столов устных экзаменаторов: математика, физика, химия. Все проходило хорошо. В конце ряда я дошел до «представителя общественности», который сидел за столиком с моим учителем обществоведения, который во время этого экзамена молчал как рыба. «Представителем общественности» был интересный мужчина – серебряные нити в шевелюре и красный треугольник на жакете (знак предвоенного политического заключенного). Он начал с того, что спросил мою фамилию, ее звучание определило мою еврейскость. Следующим вопросом стало: «Где вы были во время войны?» На мой ответ «В Советском Союзе» он спросил: «Служили в армии?» На мое «нет» последовал не очень академический вопрос: «Почему?» Здесь я не смог ответить правдиво, так как в моих «бумагах» значился возраст «девятнадцать», без этого я не имел бы права окончить Матуру за один год в школе интенсивного образования. Я просто пожал плечами, а он не упрямился и перешел к следующему вопросу: «Сколько республик в Советском Союзе?» – на что я ответил: «Пятнадцать». – «А что такое шестнадцатая республика?» – «Нет шестнадцати республик в Советском Союзе». Но здесь он не отступил: «Я вас не о том спросил. Я спросил, что такое „шестнадцатая республика“?» Я ответил: «Это определение, употребляемое антиправительственным „подпольем“».– «А что оно значит?» – «Оно значит, что Польша теряет независимость, становясь частью Советского Союза». Он продолжил: «Так что, вы читаете материалы подпольных организаций?» – «Как и все, читаю». – «А это разрешается?» – «Думаю, что да». – «А распространять?» – «Думаю, что нет».

Далее он меня спросил: «Что такое совхоз?» Я ответил определением, взятым из советского правоведения. «А что такое колхоз?» Я ответил так же. «А что такое кибуц?» Я чуть ли не свалился со стула: вот образованный черт! – и отшутился: «Колхоз в израильском издании». Дальше пошли добавочные вопросы, и наконец он сказал: «Ну что ж, какую отметку, вы думаете, вы заслужили? Или, спрошу по-другому, чем вы собираетесь заниматься после Матуры?» Я ему на это: «Уезжаю из Польши через две недели». – «А куда?» – «Надеюсь, в Палестину». – «Это значит, что вы еврейский националист?» (Его улыбка пропала.) – «Да, я еврейский националист». И тогда он, с холодком и сквозь зубы: «А как это связывается с лояльностью по отношению к Народной Республике?» Я ему, также сквозь зубы: «Еврейский националист может быть лояльным гражданином республики». – «Спасибо». – «Спасибо».

Я вышел, и меня окружили мои одноклассники: «Что произошло? Почему он держал тебя в три раза дольше, чем всех других?» Я ответил, что, кажется, срезался. «Как это возможно? Ты ведь еврей!» – «Так-то так, но я ему сказал, что я еврейский националист». – «Ты, что, с ума сошел? Тебя в психбольницу надо отправить!» – и далее в том же духе. После этого нам зачитали результаты. Мне «представитель общественности» поставил «отлично».

Когда мы вышли оттуда, нас было семеро – тех, кто сдал удачно экзамены в этот день. Мы пошли в ресторанчик, проститься. Собрали все деньги, какие нашлись в наших карманах. Их хватило на бутылку водки и бутылку вина. Среди нас были бойскауты (в том числе я), а по законам этой организации в Польше бойскауты не пьют водку. С улыбкой хозяин ресторанчика внес большую тарелку бутербродов. Мы закричали хором, что не заказывали их – у нас не нашлось бы денег заплатить. Он широко улыбнулся и сказал: «Панове после Матуры – так что это за счет заведения. Мы желаем вам всего наилучшего!»

Мы подняли первый стакан за счастье всех и за хорошую жизнь, которая открывается перед нами. Выпили за это. Далее я встал и сказал: «Теперь вы будете обмениваться адресами. Это добрый обычай, чтобы навсегда в жизни удержать связь. Я обмениваться адресами не стану, через две недели уезжаю из Польши, и вы знаете, куда я еду. Мы об этом не раз говорили на переменах. Вы знаете также, почему и зачем. Желаю вам всего наилучшего, хочу выпить за вас и распрощаться». Тогда встал один из них, его звали Збышек, я хорошо помню его лицо. Он сказал: «Я антисемит. Вы все знаете про это, и ты, Теодор, конечно, знаешь. Я хочу сказать, что перестану быть антисемитом, если встречу еще евреев как Теодор. За нашу и вашу свободу!» Все вскочили, стукнули каблуками и подняли стаканы: «За вашу и нашу свободу!» Они меня глубоко тронули.

Если бы вернулся через несколько лет, я бы их, несомненно, пробовал отыскать, чтобы хотя бы сказать, что жив, был на фронте и все кончилось хорошо как для меня, так и для страны, за которую воевал. Но я вернулся в Польшу только более чем через 30 лет. Отыскивать их было поздно. Вот такая еврейско-польская биографическая история, без которой не понять тех времен.

«Польскость»

Со временем у меня появились знакомые среди поляков, в особенности среди моих школьных товарищей. Это давалось легко, так как я хорошо говорил по-польски. Но само то, что я не выделялся в толпе, значило также, что я часто слышал от случайных прохожих замечания в духе: «Сволочь Гитлер, хорошо, что их, собак, выгнали. Только одну хорошую вещь сделали для нас немцы – освободили нас от евреев». Это «освобождение от евреев» значило смерть моей семьи. Я никогда не забывал гробы Понар, и это определяло многое в моем отношении к окружению в те двадцать месяцев, которые я провел в Польше. Это значило, что среди поляков были хорошие знакомые, но не было близких друзей, и в уличной толпе тогдашней Польши я часто чувствовал себя как среди врагов.

В моем классе были члены подпольных организаций, то есть люди, преданные делу борьбы против коммунизма, как и его сторонники. Существовала мощная патриотическая традиция, которая оборачивалась антирусскими и антинемецкими взглядами, действовавшая сотни лет, но особенно во времена раздела Польши. Готовность умереть за дело независимости была частью польской культуры. В своем национализме я был тогда близок таким взглядам и чувствам, понимая амбивалентность этой близости. Погром в Кельце резко напомнил мне то, чего забывать было нельзя. Националисту часто трудно признать за националистами «обратной стороны» право на те же эмоции, особенно во времена резких конфликтов. Уже в молодости я начал понимать это.

У поляков моего окружения были качества, которыми они особенно гордились. Часто они были горды самим тем, как умеют гордиться. Это можно связать со шляхетской культурой прошлого, которая впиталась и в другие круги населения, став частью национальной культуры. В XVII веке шляхта составляла около 10% польского населения. Типичным был высокий процент мелкого дворянства, которое удерживало свой статус не потому, что владело землей или крепостными. Многие из них имели только саблю и классовую гордость – ничего более. Были шляхетские села однодворцев (служилых чинов низших разрядов), которые, хотя и передавали фамильный меч из поколения в поколение, по-крестьянски трудились на земле и о которых говорилось, что их можно распознать по тому, что их женщины «пололи огород в рукавичках». Это была, конечно, шутка, но не только. Эти селяне были особенными в поведении и самоопределении. По польским законам в течение сотен лет польский дворянин, даже беднейший, считался шляхетным и имел принципиальное право выбирать своего короля.

Были смешные и глуповатые аспекты шляхетского быта – бахвальство, предлинные усы и горделивая походка, над которой смеялась вся Европа. Из-за «излишней» свободы появлялась временами неспособность эффективно сорганизовать собственное государство, общество, а также личную жизнь. Но была также корневая важность личной отваги как черты, без которой ты не человек. Местная демократия строилась в немалой мере на личной ответственности и личной отваге. Притом были периоды польской истории, в которые существовал в Речи Посполитой высокий уровень толерантности, хотя бывали также времена, когда шляхта вела себя по-зверски по отношению к «иным» – украинцам, цыганам и евреям (а также к родным полякам). Это продолжалось и в наше время. Но не случайно в тяжелейшие для себя времена средневековья евреи бежали издалека в Голландию и Речь Посполитую (особенно литовскую ее часть), в которых видели очаги свободы и где уже жили еврейские общины, как, например, в Вильно.

Несчастьем Польши, закрывающим пути к развитию и ресурсам части населения, был саморазрушительный национализм и религиозная нетерпимость. Речь Посполитая не смогла разрешить вопроса «русинов» в XVIII веке, что облегчило «забор» – раздел Речи Посполитой между Россией, Пруссией и Австрией (в три этапа: 1742, 1793 и 1795 годах). Внутреннее разделение, ослабляющее общество, было не только результатом так называемого «национального вопроса». Когда в январе 1863 года польская шляхта поднялась против российских оккупантов, ей не удалось сподвигнуть на эту борьбу поляков-крестьян. Межклассовая разница оказалась слишком серьезной, а чужая власть эффективно сманипулировала тем, что обещала крестьянам свободу от панщины.

Я высоко ценю польскую культуру, польский театр и польские университеты. Польский вклад в литературу, музыку и науку широко признается в европейской культуре. И есть за что ценить – многое в польской культуре имеет общемировое значение.

В моем детстве большинство поляков и евреев часто недолюбливали друг друга – при том, что знали очень мало друг о друге. Среди поляков антисемиты были, несомненно, в большинстве, но следует помнить, что у многих евреев были также враждебные чувства к их территориально близким, но этнически разным соседям. И были евреи, которые считали себя частью польской нации, гордились этим и были готовы защищать Польшу даже ценой жизни, если понадобится. Были и поляки, которые относились дружелюбно к евреям и, случалось, защищали их от нацистов даже с опасностью для собственных семейств. По рассказам моей матери, один из ее профессоров – высокородный старик-шляхтич – после того, как в поздних 1930‑х в некоторых университетских аудиториях Польши начали выделять особые стоячие места для евреев – своеобразное гетто, – перестал садиться сам. Он спокойно, вежливо, упрямо, без слов стыдил своих польских студентов. Он преподавал не садясь, и все знали почему. После войны оказалось, что он прятал несколько еврейских семейств в своем поместье и этим спас их от расправы.

Мне особо нравилось, как многие поляки ценили личную отвагу как добродетель, принимаемую как данность для каждого приличного человека. Это сравнимо с тем, как в Англии ценят вежливость. Я не «поляк еврейского происхождения», я волей судеб только родился в Польше. Я Еврей из Вильно. Но я знаю цену полякам. И, по правде, мне не нужна соседская любовь – взаимоуважения вполне достаточно.

7. Семья и фамилия

Семейные корни

Перед тем как распрощаться с частью книги, посвященной раннему периоду моей жизни, стоит дополнить картину короткой зарисовкой ближайших членов семьи, в которой я рос.

Начну с деда с отцовской стороны – деда Зайдшнура. Его родители довольно рано поняли, что он, по виленским понятиям, «никудышник». Это значило, что он не сможет вести семейное дело – текстильную лавку средней величины. Для этого ему не хватало амбиций, способностей и энергии. Все, что он умел, – это красиво одетым, надушенным и с тросточкой в руках гулять по улицам Вильно, обмениваясь любезными фразами с соседями и знакомыми. Единственный и избалованный ребенок, он без родительского присмотра загубил бы в два счета семейный бизнес. Продумав это, родители приняли нужное решение, то есть вызвали свах высшего класса. Те поняли задание, и в семье появился еще один человек.

Фрида-Рейзел была известна характером и энергией. Отец ее умер рано, оставив беспомощную вдову с кучей детей. Когда это произошло, Фрида-Рейзел – старшая дочь – твердо взяла в свои руки дела семьи. Со временем все ее братья были «устроены», то есть вели купеческие дела и были женаты на девушках с хорошим приданым. Ее младшие сестры были удачно выданы замуж. Она же сама в понимании еврейского Вильно становилась почти что старой девой, к тому же без солидного приданого: деньги ушли на устройство братьев и сестер. Это значило, что надежд на приличный брак было очень мало. Выбор свах был безошибочным – Фрида-Рейзел стала женой единственного и не совсем удачного сына уважаемой семьи Зайдшнур.

С первой же минуты новой жизни Фрида-Рейзел твердой рукой повела дела новой семьи. Это было вскоре отмечено купеческим сообществом Вильно. Дело семейной фирмы развивалось с завидной быстротой. В течение немногих лет все узнали его реальную руководительницу, о которой ходило все больше рассказов и легенд. Умнейшие из купцов советовались с ней по серьезным делам. Когда к ней приходили просить поддержки (чаще всего денег на приданое для бедной невесты, что считалось обычной обязанностью преуспевающих купцов), она очень серьезно выслушивала просителя, расспрашивая о качествах молодого человека и самой невесты, а далее говорила: «Дело серьезное, я должна посоветоваться с мужем». Выходила в пустую соседнюю комнату и возвращалась, говоря: «Мой муж согласен (или не согласен)». И все купечество Вильно пело дифирамбы ее уму.

В свое время не нашлось денег на ее образование, да и сама мысль образовывать девушку из небогатой семьи показалась бы тогда странной. Единственный язык, которым она владела свободно, был идиш. При этом она ездила и в Петербург, и в Берлин закупать дорогие товары, и до Вильно доходили слухи о том, как эффективно она вела переговоры в далеких краях. Среди нескончаемых рассказов, которые я слышал в детстве (чаще всего от людей посторонних, как только они узнавали мою фамилию), был и следующий. После возвращения из Берлина с большой партией дорогих товаров Фрида-Рейзел стоит перед витриной своего магазина. Перед ней главный приказчик с записной книжкой в руках, вокруг бегают приказчики помельче. Глядя на витрину, где вывешены привезенные ею товары, она рассуждает вслух: «Какую бы цену здесь поставить? Поставить пять рублей за штуку – мне будет обидно. Поставить семь рублей – покупателям может показаться обидным. Ставь двенадцать!»

Несмотря на ежедневный труд, у нее было семеро детей, из которых старшая дочь Рая с молодых лет заменяла мать по дому. Рая и ее брат Абрам были активными меньшевиками – это был период расцвета виленского отделения этой партии. Во время революции 1905–1906 годов Абрам отличился тем, что влез на стену полицейского участка и наклеил на нее большой плакат «Да здравствует Революция!». Его вычислили, арестовали и отдали под суд. Бабушка подкупила судей с тем, что, по договоренности, на вопрос «Вы ли наклеили возмутительный плакат?» Абрам даст ответ: «Нет, не я!» – и его освободят «за недостатком улик». Но согласно закону за день до суда Абраму предоставили возможность встретиться с кем-либо по выбору, и он выбрал свою красавицу-невесту – меньшевичку, как и он, которую я много позже знал как «тетю Сару». Они встретились, и она заявила ему, что, если он откажется признать, что наклеил злосчастный плакат, она никогда за него не выйдет. Так что на вопрос суда: «Вы ли повесили плакат?» – Он ответил: «Конечно, я – и горд этим». Его осудили, а бабушка обозлилась вовсю – большие деньги были потеряны. Но это был умница Абрам, ее любимчик: она выложила следующую сумму, добилась освобождения Абрама и отослала его от греха подальше, во Францию – «учиться».

Мой отец Меир Матвей был младшим, четвертым сыном семьи Зайдшнур. В 1917 году он отбыл в Петербург для учебы на факультете права Петербургского университета. Учиться он не стал, для этого время было слишком интересным. Он провел революционный 1917–1918 год, глядя во все глаза на происходящее и втянувшись в активные действия эсеровской молодежной организации. К 1918‑му его матери уже не было в живых и дела семьи повел Абрам. Он потребовал от младшего брата спешно вернуться в Вильно. Все имущество было разделено далее меж четырех братьев, и его хватило на предприятие каждому из них, а также на приданое для двух оставшихся сестер. Старшая, третья, Рая уехала к тому времени к мужу-нееврею в Винницу, потеряв из‑за этого все связи с семьей.

***

Семья со стороны матери сильно разнилась от купеческого рода Зайдшнуров. Я меньше знаю о них, но там было несколько раввинов – и особая тяга к образованию. Мой дед Григорий Юшуньский учился в российском педагогическом училище. Без особых финансовых средств, но со сравнительно хорошим светским образованием, он работал далее руководителем разных учреждений, из которых важнейшими были водочные заводы. Это значило близкие отношения со многими из польской знати нашего района – зачастую землевладельцами, производителями пшеницы и ржи, из которых делалась наша водка. При этом он был глубоко религиозен, пользовался уважением еврейского сообщества, но вел себя и одевался подчеркнуто светски. Бритоголовый, усатый и крепкий, по представлениям нашего региона, дед не выглядел как еврей. Это усиливалось тем, что он хорошо говорил на всех языках, употребляемых в Вильно: на польском, идиш, русском и немецком. Когда в 1940 году в город пришла литовская власть, он, единственный в нашей семье, в течение года свободно заговорил по-литовски.

Я как-то спросил его, почему он покрывает голову только для молитвы и не носит кипу в остальное время. Как добрый миснагд, он ответил, что не видит причин вести себя иначе, поскольку никто не может показать ему того места в Библии, согласно которому это обязательно, – а другие евреи ему не указ (добрый миснагдский ответ!).

Так как мои родители не были религиозны, они решили, что представить мне нашу религию должен он. Дед принял эту задачу серьезно: часто брал меня в синагогу по субботам, научил первоначальным молитвам и очертил передо мной более широкую картину иудаизма.

В советское время дед был арестован, когда полицейские нового режима обыскивали квартиру его соседа и по инерции попали к деду. Они нашли украшения умершей бабушки, которые он свято хранил, и обвинили его в спекуляции ювелирными изделиями. Дед попал тогда в нашу городскую тюрьму на Лукишках. Мама взялась за дело его освобождения (с обычной энергией и бесстрашием перед властями) и добилась своего – его выпустили и даже извинились за ошибку. В этот период у нас несколько раз побывали сокамерники деда, приносившие приветы от него. К нашему удивлению, они постоянно говорили, что он святой (а они все были польскими католиками). Когда дед вышел и мы его расспросили, он, смеясь, объяснил: так как еда в тюрьме была некошерной, он не ел ничего, кроме хлеба и чая, отдавая остальное сокамерникам – они же признали такое поведение явным выражением святости.

Я привык в моей семье к тому, что отец был всегда сильно занят работой и общественной деятельностью – я его видел только за обедом. Мама училась в университете (она окончила его при двоих детях). Она определяла также ежедневный распорядок домашней жизни, как и обязанности служивших у нас людей, и иногда представляла отца в руководстве наших заводов. Для меня главным авторитетом был дед Юшуньский: его внутренняя духовная сила, спокойствие, твердость взглядов и неограниченная доброта ко мне остались со мной на всю жизнь. Пред лицом гибели членов нашей семьи, которые остались в Вильно и попали в лапы нацистов, я благодарен (не знаю кому – я атеист) за то, что моя четырехлетняя сестра Алия, по-видимому, пошла на смерть, держа деда за руку. Если это было так, она умерла спокойно.

Отец

В условиях предвоенного Вильно отец был блестящим купцом «из молодых» – уже богатым и с быстро растущим состоянием. В еврейском Вильно он выделялся также как вожак партии Общих сионистов («Ха-Ционим Ха-Клалим» на иврите) – был их постоянным делегатом на сионистских конгрессах. Отец был меценатом в сфере искусств, известным оратором, мужем первой красавицы города – для многих синонимом успеха.

Советская власть прервала эту карьеру – он оказался в лагере в Свердловской области, из которого вышел с подорванными здоровьем и уверенностью в себе. Хотя к нему еще однажды возвратилась на короткое время купеческая удача в послевоенной Лодзи, далее он оказался в чужих странах, без определенной профессии и без капитала, который мог бы стать основой благополучия. Потеряв Вильно, он в большой мере потерял себя.

Мои отношения с отцом были непростыми. В детстве я видел в нем героя, а позже не хотел принять его надломленность лагерем и потерей родного Вильно. Это усилилось тем, что в беде мама оказывалась раз за разом сильнее и деятельнее его. Но по мере моего взросления требовательность к отцу смягчилась, я начал ценить его интеллектуальные способности и познания. В последние встречи с ним в послевоенном Париже, где он оставался до своей смерти, мы подружились заново, но он скоро ушел в мир иной.

Я жил в Тель-Авиве, когда пришла телеграмма, что мой отец неожиданно умер от сердечного приступа. Его друзья, которые мне послали эту весть, предложили задержать похороны до моего прибытия. Я ответил, что прилечу немедленно. Моя первая жена Наоми пошла «с шапкой по кругу», обходя друзей и собирая деньги на перелет. В то время билет на самолет был экстраординарным расходом: люди нашего круга не летали тогда по заграницам.

Я рассказал выше о нашей схватке, связанной с моим выездом в Палестину. Потом отец страшно гордился моими фронтовыми заслугами, а его друзья-сионисты завидовали ему. Дела его шли плохо, он жил очень скромно, но продолжал отказываться переехать в Израиль, что я ему предлагал раз за разом. Без профессии и без капитала он боялся стать обузой.

Тогда я пробыл с отцом два месяца, изучил Париж, его площади, музеи и театры. В те дни нам с отцом было хорошо вместе, и его смерть стала для меня полной неожиданностью. Ему было всего 60, но жизнь выдалась трудной.

Меня встретили личные друзья отца, и я прожил у них десять дней. Как только прилетел, началась подготовка похорон. Так как отец был членом всевозможных комитетов, на похороны собрались несколько сот людей от сионистских движений Парижа. В основном там были руководящие члены двух партий: ведущей тогда в еврейской Палестине партии Мапай и Общих сионистов, к которой принадлежал отец. Было несколько знамен, и выступали вожди этих двух партий. Я до сих пор помню свой растущий гнев, когда стало ясно, о чем они говорят. Выступающие были людьми разных политических убеждений, но их объединяло то, что посреди кладбища, прямо над гробом, они спорили с отцом. Они говорили, что не надо было быть таким упрямым, таким бескомпромиссным. Это, конечно, определяло отца как виленчанина и миснагда. Слушая их, я понимал, какую трудную жизнь он устроил им в их центральных комитетах.

Церемония похорон продолжалась и продолжалась, и мне становилось все хуже и хуже. Горло сжималось. Хотелось плакать, но я не был готов показывать слезы. Мне хотелось изругать их или дать кому-нибудь по морде. Последним выступил раввин, и мне полегчало.

Над гробом отца этот раввин сказал: «Говорится в наших законах, что, если находишь тело убитого на территории общины и не известно, кто его убил, десять старейшин должны публично омыть свои руки и сказать: „Наши руки не пролили эту кровь“. Почему требует этого наш закон? Обвиняют ли кого-то в убийстве? Но ведь нельзя обвинить в убийстве, когда нет свидетелей. Если так, что значит это требование? Когда человек мертв, никто не может сказать точно, кто его убил, тем ли, что сделал злое дело, или тем, что ничего не сделал, когда нужна была помощь. И у гроба этого человека хочу сказать: пусть десять старейшин омоют свои руки». Я подошел к нему позже, поблагодарить за сказанное им. Раввин защитил отца в его одиночестве – и меня в моей боли.

Мама

Моя мама была экстраординарно привлекательной и умной женщиной. Личные способности и обаяние, как и университетское образование (неожиданное у замужней женщины ее социального окружения тех времен), последовательно выделяли ее в разных кругах ее общения. Помню, как знакомый узбек определил ее высшим для себя комплиментом: «Какая баба! Не баба – мужик!» Мама была моложе отца на 13 лет. В Самарканде появился мужчина ее возраста, они полюбили друг друга. Он просил ее выйти за него замуж. Она отказала ему в основном из‑за меня. Много позже в Париже они встретились опять, и этот вопрос встал заново.

Родители позвали меня и сказали: «Ты знаешь, что мы собираемся разводиться. Остается один нерешенный вопрос: с кем ты останешься жить? Ты уже не ребенок и имеешь право выбора. Каждый из нас предпочитает, чтобы ты жил с ним». Я ответил: «Мне и впрямь уже 16. Расходитесь, если хотите, – дело ваше, но это значит, что семьи больше нет и я не собираюсь быть ни с одним из вас. Я уйду в Движение. В нем есть что делать, а в Палестину я попаду быстро». И тогда мама решила не разводиться. Это было в 1947 году.

Когда через несколько лет я понял, что наделал, – я проклял себя за это. С детским максимализмом я сделал страшное: лишил мать хорошего человека, которого она любила. Быть взрослым физически, оставаясь во многом ребенком, – опасное дело. Не знаешь, что творишь.

Они с отцом все равно развелись, в 1951 году, чего и следовало ожидать. Мама решила перебраться в Израиль, чтобы быть ближе ко мне. Отец побоялся ехать в новую страну без языка, без профессии и без капитала и в возрасте – теперь я понимаю, что было чего бояться. Отношения между родителями закончились. С матерью мы к этой теме не возвращались, пока она не сказала: «Знаешь, я хочу жить с таким-то и таким-то мужчиной. Как бы ты отнесся к этому?» Я до сих пор помню ее удивленное лицо, когда я ответил: «Буду очень рад». Тогда она добавила: «У меня одна трудность, с которой не знаю, как совладать. Отец не дает мне развода, а я старомодна – не принимаю мысли, что буду жить с мужчиной, который не является формально моим мужем». Я ответил: «Предоставь это мне» – и вылетел в Париж. После жесткого разговора с отцом получил для матери развод, который привез с собой[13] в Израиль. В 1960 году мама вышла замуж заново.

Годами позже второй муж матери умер от сердечного приступа. Они жили в Тель-Авиве. На новом месте мама стала ведущей учительницей в профессиональном училище кройки и шитья. Я пробовал уговорить ее переехать в Англию, быть ближе к моей семье, а в особенности к внучке, которую она боготворила. Но мама отказалась, спокойно и бесповоротно, как принимала все важные решения.

После того как мама ушла на пенсию, ей становилось все хуже – развился рак легких. Она много курила, как оказалось, убийственно много. Дышала все труднее. Через еще пару лет, в 1985 году, мама рассказала мне, что есть фешенебельный дом для пожилых людей, который дамы ее круга очень хвалят. Но, конечно, попасть туда невозможно, уж очень дорогое удовольствие. На что я ей ответил: «У тебя есть сын. Ты думаешь, что я не смогу заработать на это?»

В то время мне предложили профессуру в США, которая хорошо оплачивалась (тогда многие ведущие американские университеты «покупали» себе английских профессоров). Мне не хотелось переезжать, но я договорился с Университетом Анн-Арбора проработать у них полгода, чтобы понять, насколько мы подходим друг другу. Я взял в Манчестере оплачиваемый отпуск, принял временную работу в Анн-Арборе и, живя скромно при двух параллельных зарплатах, собрал кучу денег, привез их в Израиль и отправился в тот дом для престарелых.

Когда я приехал туда, меня вначале не пустили – был неприемный день. Я зло обругал охранника, на что он вдруг с широкой улыбкой открыл дверь и предложил войти: «Я давно не слышал такого прекрасного пальмахского[14] иврита». В офисе объявили, что, к сожалению, у них очередь на два года. Я записал маму в нее и, вернувшись домой, рассказывал, как обстоят дела, когда вдруг зазвонил телефон: «Место для вашей матери нашлось, нам было бы стыдно не предложить его, принимая во внимание вашу биографию». Мама и впрямь переехала, а я уехал в Англию. Но после трех недель мама сказала мне по телефону, позвонив в Англию, что ей там не нравится и она возвращается домой.

Дальше – хуже. Рак развивался, и я опоздал. Был на переговорах с советскими социологами в Новосибирске и так и не успел вернуться вовремя проститься с мамой. Моя жена Шуля – мы поженились в 1970‑м – успела долететь до Тель-Авива из Лондона, где работала в LSE, и быть с ней до конца. А я опоздал. В решающую минуту не мог сесть у постели самого близкого мне человека. Чувства вины мне не изжить.

Фамилия Шанин

Мое первоначальное фамильное имя представляло характеристики города, как и прошлые занятия моей семьи. Фамилия состояла из двух частей: первая на идиш (или немецком), вторая – славянская. Это двуязычие в рамках одного фамильного имени определяло в немалой мере характер населения города и языков, на которых в нем говорили. «Зайд» – это шелк, а «шнур» – веревка. То, как все это писалось на польском, делало имя окончательно нечитабельным на большинстве европейских языков. Труднее не придумаешь для тех, кто не являлся сыном или дочерью Вильно.

С увеличением моих международных связей и обязанностей возникало все больше трудностей с произношением моей фамилии. Во время моего первого визита в Англию повторялась беспрестанно следующая сцена: я приезжал на встречу в министерство, меня встречал на входе один из младших чиновников и вел по длинным коридорам здания. На пути он не менее чем трижды заглядывал в записку, в которой содержались мои данные, и, все более напрягаясь, спрашивал: «Извините, не могли бы вы повторить мне вашу фамилию?» Я повторял ее, добавляя: «Извините, это, конечно, трудночитаемое имя», и смотрел далее, как мой провожатый стучал, открывал дверь, краснел и говорил что-то совершенно несуразное – вне всякой связи с тем, как должна была звучать моя фамилия. Назавтра повторялось то же.

Я мало что мог сделать с этим, пока здравствовал мой отец. Его, несомненно, обидело бы предложение изменить фамилию, которую он считал глубоко уважаемой в нашем городе. После его смерти я решил формально сменить фамилию. Тогда появились новые трудности: ни я, ни мои друзья не имели ни малейшей идеи, на что можно было бы ее сменить. Я попросил знакомого, который работал в Израильской академии языка, помочь с этим делом, и он предложил: «Шани» – на иврите это значит «пурпур» и «шелк» и имеет в своем составе звук «ш», как и оригинальная фамилия. Я поблагодарил, но сказал, что там, откуда я происхожу, фамильные имена не кончаются на гласный – мы не украинцы. Далее я попробовал сам, добавляя разные буквы к «Шани». Получалось Шанир, Шанис, Шаним и т. д. Шанин прозвучало лучше, и я официально просил у Министерства внутренних дел Израиля изменения фамилии. Перед тем для верности дела я посмотрел в телефонную книгу Тель-Авива – не хотелось получить неожиданных «родственников». Все оказалось хорошо – никаких Шаниных там не нашлось.

Через месяц, в 1954 году, я вылетел в Лондон на ежегодный съезд специалистов по истории России. После моего выступления ко мне подошла пожилая женщина ученого вида и сказала: «Вы, несомненно, родственник уважаемого профессора Льва Шанина. Как приятно знать, что интерес к крестьянскому вопросу удерживается в определенных семьях!» Оказалось, что у Бухарина был советник по сельским проблемам, бывший меньшевик Шанин (позже выяснилось, что это его партийная кличка, которую он сделал фамилией). У меня не хватило отваги признаться, что я сам стал Шаниным неделю назад. Позже нашлись в России другие Шанины, которые сплавляли лес в Тамбовской губернии, нашлись также актеры и писатели. Неплохой вариант – мне понравилось иметь таких однофамильцев.

Часть II. Израиль: Земля обетованная

8. Путь к мечте

Париж 1947 года

Мой путь к Эрец Исраэль – Земле Израиля – пролегал через Париж. Границы Польши были еще открыты: поезжай куда хочешь, а если ты еврей – того лучше. Я прибыл в Париж накануне 29 ноября 1947 года, то есть дня, когда Объединенные Нации голосовали по вопросу создания двух новых государств на территории Палестины – еврейского и арабского. Это означало бы решение воссоздать еврейское государство после двухтысячелетнего перерыва. Вместе с другими из сионистского лагеря я праздновал великую радость осуществления мечты, к которой Движение шло поколениями. Мы не спали 29 ноября всю ночь, ждали результатов голосования в Ассамблее Объединенных Наций. Считали и пересчитывали голоса: для решения о создании двух новых государств нужно было набрать две трети голосов представителей наций – членов ООН. Медленно тянулось время. «…Коста-Рика за, Греция против, Чили воздержалась…» – стрелка весов двигалась то вперед, то назад. В конечном счете 33 – за, 10 – против при 11 воздержавшихся, и взрыв радости – победа! Принято решение о параллельном создании двух государств: палестинского (арабского) и еврейского. Мы услышали в этом заявлении только одно: еврейскому государству быть!

Сионистское сообщество Парижа собралось, чтобы отпраздновать произошедшее в следующий уик-энд. Есть большой зал на Трокадеро, там мы праздновали и кричали, танцевали хору[15], многие плакали. Сионизм приближался к своей окончательной цели! На собрании выступал также мой отец. Он изложил свое видение будущего новой страны, сказав, что после долгой жизни в чужих краях, где так жестоко обходились с нами, наша страна будет примером для всех в том, как жить дружно, а особенно – как гуманно относиться к национальным меньшинствам. После этой речи председатель собрания сказал: «Вы слышали взгляды уважаемого члена нашего исполкома. Он нам блестяще изложил мысли о будущем Страны обетованной. Теперь давайте послушаем, что думает молодежь. Я вижу его сына – пусть он скажет». Я стоял в кругу активистов сионистских молодежных организаций.

Шагнув вперед, я сказал: «Начинается война, – и как будто холодным ветром подуло по этой счастливой толпе. Но я упрямо продолжил: – Война начинается сегодня. Никто не получил независимость „на золотой тарелочке“ (это была цитата из поэмы Натана Альтермана, которую знали в то время многие из присутствовавших и в которой описана тарелка, на которой будет подана независимость, как состоящая из тел молодых мужчин и женщин, погибших за доброе дело). Все, кто может носить оружие, должны немедленно начать двигаться в сторону Палестины, потому что нас ожидает очень тяжелая борьба и будет не хватать людей. Те, кто остается, должны добиться, чтобы у наших бойцов было достаточно оружия. С этим будет также трудно – вооружения будет не хватать». Как в воду глядел. В те дни мне только что исполнилось 17 лет, но мы взрослели тогда очень быстро.

Моя речь шла вразрез с тем, что говорили и чувствовали многие, – я портил праздничное настроение. Но я был уверен, что прав и надо действовать спешно, публично и лично. Время не ждет!

Спор о главном

После этого собрания мы пошли домой всей семьей – отец, мама и я. И когда мы дошли до дома, я сказал, что в ближайшие дни приму нужные меры, чтобы немедленно выехать в Палестину. На это отец закатил истерический скандал. Он кричал, что он мне не разрешит ехать, я ребенок и не имею права решать за себя такие вещи. Я ответил резко: «Ты кто, чтобы мне указывать? Видал я таких сионистов, которые всегда готовы посылать на войну чужих детей, только не своих. Я больше не ребенок». Слов не помню, но помню, как он орал, а я говорил все тише и злее. Отец сказал, что, если я поеду в Марсель (откуда начинался один из наших нелегальных путей в Палестину), он меня снимет с поезда при помощи французской полиции, так как по закону я еще не в том возрасте, в котором можно самостоятельно путешествовать. Я ответил: «Ты с кем говоришь? Я активист Движения, а также работал для Бриха. Если понадобится, мне в течение трех дней предоставят документы на любую другую фамилию и с нужным возрастом. Но только не сомневайся, что если так, то я к твоей семейной фамилии никогда не вернусь». Это был грубый удар: отец гордился своим родом, но я был взбешен не менее, чем он, только голос мой звучал тише.

Разговор продолжался в том же духе тяжело и долго. А мама молчала. Я наконец повернулся к ней и сказал: «Мама, что ты скажешь? Ты молчишь?» Она ответила: «Знаешь, Тодик, мне очень больно и страшно, я боюсь за тебя. Но, если ты чувствуешь, что по-другому жить не сможешь, ты должен ехать. Единственное, что я могу сделать, – это поддержать тебя всеми силами».

Разделение между сионистами и несионистами часто складывалось неожиданно. Мой отец был вожаком сионистов, а мама была даже не антисионисткой, но «хуже» – ей были совершенно безразличны наши идеологические распри. Когда с ней заговаривали о том, что жена «такого человека» должна показывать политическую зрелость и активность, она под смех окружающих часто отвечала: «Я никогда не была публичной женщиной».

***

На переломе XIX века современный сионизм начинался с утопической идеи австрийского мечтателя с организационными способностями Теодора Герцля (именем которого назвали меня родители) о создании еврейского государства и с нескольких слов «мертвого языка» – иврита. В течение века эти маловпечатляющие ростки выросли в мощную структуру с мировым охватом, с ожившим языком, с еврейским населением Палестины, приближавшимся к 700 тысячам. Для большинства тех, кто не жил в мире идей, этот процесс был бы невозможен без невероятной удачливости или даже «Божьего промысла». Даже среди преданнейших ее сторонников мало кто смог бы предвидеть всю меру и быстроту достижений сионистского движения XX века. Среди нейтральных наблюдателей – и, того более, среди палестинцев – никто не мог представить себе также масштабов арабского поражения, которое стало обратной стороной достижений сионизма.

История государства Израиль неразрывно связана с взаимным влиянием языка понятий и характером политической действительности. Как хороший пример выступает здесь слово «алия», что на иврите значит «восхождение». Это понятие определялось идеологией сионизма как равнозначное переезду евреев со всего мира в Палестину/Израиль. Сам факт признания этого определения превращал остальные стороны света в «галут», то есть «край изгнания» – территории вне естественного места пребывания евреев. Путем упрямого повторения оба этих понятия становились самоочевидной действительностью. Важность этих определений стала элементом сионистской идеологии: она глубоко вошла также в самоопределение моей семьи. Моя сестра родилась в 1936 году, то есть в период особо резкой конфронтации между сионистским движением и чиновниками британской короны, которые «курировали» мандатную Палестину тех дней. В качестве прямой реакции на это и как и следовало семье одного из вожаков сионистского движения в городе, мои родители назвали мою сестру Алия (то есть на иврите «восхождение», иммиграция). Советская Россия знает, конечно, схожие случаи политизации имен: там называли детей «Пятилетка», «Владлен» и т. д.

Понятие «алия» получило развитие в определении категорий нелегальной иммиграции. В поздних 1930‑х еврейская общественность Палестины протестовала все сильнее против британской «Белой книги», объявившей в 1936 году ограничение еврейской иммиграции в Палестину с последующим полным прекращением ее в течение пяти лет. Такая политика была реакцией на арабские восстания 1936–1939 годов, требовавшие ухода британцев из Палестины и создания в ней арабского государства. В условиях начинающейся Второй мировой войны британское правительство искало компромисса с «бунтующим» арабским населением. Реакцией еврейского сообщества в Палестине (которое особым сионистским языком определялось как «ишув», то есть «поселение») было резкое усиление его антибританской политической активности. Создавались и развивались еврейские подпольные организации, которые отреагировали на планы закрытия иммиграции борьбой за то, чтобы их сорвать.

В Движении еврейскую легальную иммиграцию в Палестину все чаще называли теперь «алия А». Параллельно с ней началась систематическая переброска иммигрантов в Палестину кораблями, высаживавшими свое нелегальное карго вдоль ее берегов. Эти действия были названы «алия Б». Прибывавших таким образом спешно разбирало и прятало местное еврейское население. Британские власти отреагировали увеличением количества флотских и полицейских подразделений, нацеленных на прекращение этого. Корабли «алии Б» все чаще перехватывались, их пассажиры арестовывались, попадая за колючую проволоку лагеря Атлит, специально созданного неподалеку от Хайфы. Вооруженные отряды еврейского подполья атаковали Атлит, освобождая арестованных. Британская армия отреагировала на это волной систематических арестов и поиском оружия в зданиях еврейских организаций. Британцы также открыли новый лагерь-тюрьму на Кипре, куда теперь в обход Атлита направляли захваченных нелегальных иммигрантов. «Алия Б» становилась все труднее.

Важно подчеркнуть идейную и пропагандистскую важность борьбы за право въезда в Палестину остатков еврейства Европы. «Алия Б» несла в себе вызов всем, кто отказывался принять особенность и правомочность еврейских требований на поселение в Палестине. Учитывая уничтожение 6 миллионов евреев Европы нацистами, противникам этого было трудно выдержать мощный эмоциональный заряд взглядов сионистского движения и его друзей в мире. Зная это, руководство сионистов делало все возможное, чтобы усилить удары по властям.

Пример может продемонстрировать характер таких ударов. Все началось с того, что 1 июля 1947 года корабль, переименованный в Exodus 1947 (название приравнивало его к библейскому исходу евреев из Египта), отчалил из Франции в сторону Хайфы с 4515 пассажирами (из них 1672 ребенка). Корабль шел под флагом Гондураса, но командовал им Айк Аранович – офицер Пальмаха, подпольной военной организации, о которой расскажу далее. На этот раз корабль не пробовал добраться до берегов Палестины незамеченным. Наоборот, подчеркивался факт его отплытия. Когда британский флот задержал корабль, он встретил массовое сопротивление пассажиров и волны протеста по всему миру.

Британские власти распределили захваченных пассажиров по трем судам и возвратили их во Францию – как «страну, откуда они прибыли». Пассажиры продолжали отчаянное сопротивление. Французская полиция отказалась заниматься этим делом. Разгрузка не удалась, и тогдашний министр иностранных дел Великобритании Эрнст Бевин (именем которого в течение следующего года была названа каждая вторая собака в Тель-Авиве) принял решение отправить корабли в Германию – с расчетом на то, что британские оккупационные войска там смогут сломить сопротивление. Это усилило гнев пассажиров и вызвало акции сионистского движения во всей Европе и ставшие к тому времени массовыми протесты многих нееврейских организаций, симпатия которых резко повернула против британских властей. Британские армия и полиция в Германии сумели-таки силой разгрузить корабли, но это ухудшило еще более международный статус и имидж британского руководства делами Палестины. В борьбе идей и пропаганды все это превратилось в сквернейшее политическое поражение британского правительства. В конечном счете большинство пассажиров Exodus 1947 прибыли в государство Израиль после его официального создания 15 мая 1948 года.

Руководство Бриха постоянно вырабатывало новые способы проникновения в Палестину еврейских эмигрантов из Европы, как, для примера, переброска их через ливанскую границу. Этот путь – «алия Г» – вел из Бейрута, где мигранты маскировались под грузчиков, прибывающих с машинами овощей для продажи в Хайфу, после чего работодатели «забывали» возвратить их в Ливан. Количество прибывших этим путем было, конечно, небольшим, но символически важным.

Когда подошла моя очередь на выезд, я попал в следующую категорию нелегальной иммиграции, названную «алия Д». Со времен конца мировой войны в Европе осталась не вполне используемая группа высококвалифицированных специалистов по фальсификации документов. В свое время они действовали в интересах разных подпольных организаций, боровшихся с нацизмом. Сионистское движение ввело их заново в оборот – благо большинство из них чувствовали симпатию к евреям, стремившимся в Палестину против воли британских властей.

В 1946–1947 годах создались два крупных центра этой деятельности – в Марселе и Италии. Техническим выражением «алии Д» была комбинация «легенды» и хорошо подготовленных фальшивых документов, к чему, несомненно, добавляли «смазывание», то есть взятки определенному количеству британских чиновников, «слепота» которых покупалась. Это было частью системы Бриха, сети которой тянулись из Восточной и Центральной Европы через немецкие лагеря для «лиц без гражданства», к берегам Средиземноморья.

Путь, которым я прибыл в Палестину, был типичен для «алии Д». Дело началось серьезным изучением имевшихся у меня документов и моей биографии двумя очень профессионально выглядевшими товарищами (они смотрелись, как будто бы сошли с экрана детективных фильмов тех дней). Они предложили мне «легенду», то есть рассказ, которого я должен был твердо придерживаться всю свою поездку. Согласно документам, которые были соответственно подготовлены, я ехал в Боливию к своему дяде. Целью поездки было научиться премудростям купеческого дела, что превратило бы меня в опытного международного торговца. Но перед тем как отбыть в Боливию, я был обязан распроститься с «моей мамой», которая, «к великому сожалению», была больна раком, что делало наше прощание особо спешным. Эта «мама» жила в Тель-Авиве и признала бы меня в случае возникновения трудностей с властями. Со своей стороны, я тщательно изучил ее данные, как и данные моего «дяди в Боливии». Курировавшие это дело товарищи проэкзаменовали меня, остались довольны моим знанием своей новой биографии и передали мне паспорт с соответствующими визами, печатями и прочим. Одна из наших машин отвезла меня в порт Марселя, где я сел на небольшой греческий корабль под названием «Марафон», который в начале марта 1948 года отплыл в Хайфу. Мы были старательно перемешаны с пассажирами «алии А» (я распознал несколько человек, которые были в свое время пассажирами корабля Exodus 1947).

Лично для меня эти четыре дня на палубе «Марафона» оказались очень важными. Приближался конец моих усилий попасть в Палестину. Надо было додумать планы дальнейших действий. Я провел дни на «Марафоне», ходя кругами по палубе корабля, прерываясь только иногда, чтобы сыграть партию в шахматы с кем-нибудь из пассажиров, и думал, думал, думал. Практически не спал. Напряжение было очень высоким. Радио и газеты тех дней сообщали, что по всей Палестине идут бои. Британская армия и впрямь уходила из Палестины. Арабские, как и еврейские, группы соревновались в усилиях перехватить территорию и британские базы на ней. В Европе и США многие журналисты говорили о том, что следует считать это просто новым трюком британской власти: они уходили, чтобы дать войти арабским армиям, которые этого только и ждали на границах Палестины. Днем окончательного ухода британской армии должно было стать 15 мая 1948 года, когда армии пяти арабских государств ворвутся со всех сторон в Палестину и при помощи местных палестинских арабов закончат раз и навсегда «сионистский эксперимент». Многими считалось, что, когда английская армия уйдет, существующие еврейские вооруженные поселения и отряды будут в считаные дни смяты и отброшены к пляжам Средиземного моря, а тем, кто выживет, придется выпрашивать защиту у ООН или, быть может, возвращения британцев. Это звучало невесело и подстегнуло меня поспешить с поездкой в Палестину. Если это должен был быть наш «последний бой», в нем я не собирался отсутствовать. Если придется тонуть «сионистскому эксперименту», я предпочел бы тонуть вместе с ним. Длинная и ужасная тень «judenfrei» – свободного от евреев Вильно 1946 года – определила это решение.

Цель моей поездки в Палестину была ясна: попасть скорее в ряды сражающихся, «несмотря на все и не считаясь ни с чем» – слова нашей песни тех времен, которая хорошо определила картину всего этого. Я верил в победу, но мои мысли отличались недетским реализмом. Думал я не только о том, как включиться в ряды воюющих, но также как стать эффективным бойцом. Без языка я мог стать обузой и поэтому решил, что с момента моего появления там я должен спешно освоить минимум иврита (к тому времени я забыл досконально все, чему учился в Вильно в школе Тарбут). А далее – спешно на фронт. Я оценил продолжительность ожидаемой войны в два года, опираясь на практику Второй мировой.

Я сделал тогда еще один шаг в разработке планов дальнейшего действия, когда и если вернусь с войны (я вполне понимал, что не все возвращаются). Сионистское молодежное движение привило мне видение будущего Израиля как страны, построенной на сельскохозяйственных кооперативах. Альтернативой этому была бы дальнейшая учеба. Выбор меж этих двух жизненных путей был одним из элементов моих дум на палубе «Марафона».

Я сошел на берег в порту Хайфы. Проверка документов прошла без проблем, хотя брови британского чиновника поднялись очень высоко, когда он переспросил: «В Боливию через Палестину?» Я объяснил серьезность болезни моей «матери» в Тель-Авиве, и он поставил нужную печать. Далее я спустился по трапу и зашагал к воротам порта. Из тени ворот выступил молодой человек и спросил на идиш: «Вы ли..?» – но назвал меня моей настоящей фамилией. Я не ответил и продолжал шагать. Тогда он спросил меня опять, на этот раз обратившись ко мне по фамилии, взятой из моих новых документов. Я ответил: «Да. Чего вы хотите?» Он сказал: «Именем Ха-Гана, передайте мне ваши документы», что я и сделал. Он эти бумажки спрятал, вручив мне другие, и далее указал на броневик, стоявший у входа в порт. Из Хайфы нас отвезли дальше на юг, в район, который был уже оставлен британской армией и где действовала новая еврейская власть. Около арабского села, мимо которого мы проезжали, нас обстреляли, но никто не пострадал. Я попал в миграционный лагерь в Раанане – на территории, которая уже перешла под контроль евреев, – и вскоре оттуда в кибуц Маабарот (от слова Ma’avar на иврите, означающем «движение, перемещение»), часть федерации Кибуц Арци (Artzi означает «моя земля»). Эта организация была многим левее сионистского движения в Польше, в котором предводительствовал мой отец, – что отвечало моим сильно «полевевшим» политическим взглядам.

Из Раананы я дважды съездил в Тель-Авив. Целью поездок было начать разбираться в новом для меня мире. Вопреки всему, что приходилось слышать и читать во Франции, я не видел никаких проявлений паники из‑за приближающейся войны и неравенства сил в ней. Единственным признаком войны было высокое число вооруженных и обмундированных молодых людей на улицах города и надписей в автобусах: «Вся страна – фронт! Весь народ – армия!», а также «Масада не падет во второй раз!». Масада была последним центром еврейского сопротивления римлянам в восстании 73–74 годов I века прошлого тысячелетия.

Мне повезло с семейными обстоятельствами: в Тель-Авиве нашлись несколько родственников и друзей семьи. Я встретился тогда с моей кузиной Олей. Она была одного возраста с моей матерью, разведена, растила сына, была спокойно-дружелюбна и всегда готова предоставить мне место переночевать без какого-либо чувства взаимного неудобства. Это она меня доучила жить вполне самостоятельно, то есть без матери, и решать мелкие ежедневные вопросы, как то: что надо чистить собственные ботинки или после принятия душа мыть ванну. Все это оказалось очень ценно для дальнейшей жизни. На время войны ее дом стал моей базой в Тель-Авиве, что упростило многое. Спасибо ее памяти!

Кибуц Маабарот

Израиль стал моим следующим миром. Будучи сионистом как в политических взглядах, так и всеми силами моих эмоций, я очень быстро полюбил этот край и легко вошел в его жизнь. В нем я нашел качества, дорогие мне и теперь. Чувствовалась дружелюбная неформальность отношений между людьми: в шортах ходили почти все, от генерала до мальчишек-школьников, а цвет хаки долго считался не только эталоном ежедневной мужской одежды, но и поведенческим символом «своих». В кибуцах жила тогда только небольшая часть еврейского населения (около 6%), но строй кибуцев определял для многих характеристики того, как жить «правильно». Физический труд понимался как выражение общего демократизма. Языком ежедневного общения был иврит, а его общее употребление большинством было простым, без вычурности. Было общим позитивное отношение к «интеллигентности»: широко признавалось, что книги, школы и театры – это хорошо и каждый должен стремиться к этому. Все это выражалось как модель поведения, широко определяющаяся словом «halutziut» («пионерство»), как ожидаемое поведение молодых израильтян.

Движение Халуц («пионер») сыграло важную роль в самоопределении еврейского населения доизраильской Палестины. Вождем этого движения в 1917 году стал Йосеф Трумпельдор, которого окружала слава солдата и политического вожака. Целью движения была подготовка еврейской молодежи к иммиграции в Палестину: изучение иврита, обучение сельскохозяйственному труду и военная подготовка для защиты новых поселений. Это движение стало частью всеобщей конфедерации еврейских профсоюзов Истадрут, основанной в 1920 году, когда среди еврейских поселенцев начался процесс организации социальных институтов, а также уважительным самоопределением в рядах сионистского движения, особенно в его молодежной части.

Израиль мне понравился как страна – в физическом смысле. Я любил и люблю иерусалимские горы, мне очень хорошо в израильской пустыне. Я обошел пешком многие районы Израиля, география которого переплетается с историей – поля давних битв видишь прямо перед собой. Я не сомневался, что останусь в Израиле навсегда, и мне было хорошо от этой мысли и от чувства, что мое движение между странами закончилось. Мой Вильно погиб, но я был опять дома.

Еще в Польше я осознал внутреннее разделение сионистских организаций и теперь видел его яснее. В порядке уменьшения ресурсов это были в то время: «Трудовой Израиль», контролировавший мощную конфедерацию профсоюзов и бывший ведущей политической силой. В его составе действовали две важнейшие политические партии – Мапай и Мапам. Главной оппозиционной силой, как идейной, так и политической, были ревизионисты под руководством Владимира Жаботинского, отколовшиеся от единой сионистской организации, создав альтернативу ей на более националистических началах. Я уделял тогда особое внимание подпольным и полуподпольным вооруженным организациям и их участию в борьбе против британских властей Палестины. Главной вооруженной силой была Ха-Гана («Самооборона»), поддерживаемая Истадрутом. Ревизионисты создали свое независимое вооруженное подполье под названием Эцель (Национальная военная организация), предводителем которого стал Менахем Бегин. Позже произошел раскол, в котором из Эцеля выделилась третья подпольная вооруженная группа под названием Лехи («Борцы за свободу Израиля»). Их часто называли «группа Штерна» – в честь их руководителя Авраама Штерна, убитого при спорных обстоятельствах англичанами в 1942 году. С 1941 года Ха-Гана имела свои ударные отряды под названием Пальмах, о которых расскажу далее. Подразделением этой организации был Пал-Ям, занимавшийся переброской морем нелегальных иммигрантов в Палестину.

Кибуцное движение сыграло особую роль в развитии еврейских поселений в Палестине с первых дней сионизма. В кибуцах действовала коллективная организация производства, коллективное имущество, как и разные меры коллективного воспитания детей, – все это под демократически избранным руководством. В ранние периоды поселения эта структура была особо эффективна, обеспечивая концентрацию сил для создания и защиты новосозданных поселений. Такие организации могли молниеносно занимать территории, а далее обеспечивать их вооруженную защиту от возможных нападений извне. Здесь помогал действовавший с добританских времен османский закон, согласно которому достроенное до крыши здание не могло быть разрушено властями без трудной процедуры даже в тех случаях, когда оно строилось вне закона. В случае надобности здания с прочно закрепленной крышей появлялись за одну ночь.

Физическая структура кибуца, с его большой коллективной столовой – местом, где проходили еще и политические собрания, то есть помещением, выполняющим как технические, так и образовательные, и культурные функции, – определяла типичные и легко узнаваемые формы этих поселений. В период, описанный мной, практически все кибуцы действовали в рамках более широких конфедераций, объединяющих их на идейных и политических основах. Такие конфедерации, как Кибуц Меухад, Кибуц Арци и Хевер Хаквуцот, улучшали экономическую эффективность и политическое влияние каждого из их подразделений. Многие из политических и военных руководителей еврейского населения страны этого периода были членами кибуцев.

Кибуц Маабарот, в котором я оказался, входил в состав конфедерации Кибуц Арци, созданной молодежным движением Ха-Шомер Ха-Цаир, считавшимся по своим политическим предпочтениям левым. Это выражалось особо радикальными взглядами на педагогику, схемы коллективного образования и подчеркнуто дружелюбными отношениями с палестинскими организациями. Прибывшая вместе со мной группа готовилась присоединиться к уже существующему кибуцу или же создать новый. В ежедневной организации жизни в Кибуц Арци члены нашей группы должны были работать вместе с членами кибуца пять дней в неделю с тем, чтобы один день посвящался интенсивному изучению иврита и еще один – отдыху. Кибуц, получая нашу добавочную рабочую силу, принимал ответственность за все наши материальные и образовательные нужды до времени, когда мы вольемся в него или уйдем создавать новый.

Соответствующая тем дням планировка жизни подходила мне, как и большинству моих товарищей по группе. Было интересно опробовать свою способность работать физически в новом деле и при израильских температурах. День в неделю интенсивного изучения иврита плюс самообучение вечерами облегчали быстрое продвижение в познании языка. Другие обязанности жизни в кибуце – такие, как ночная стража и строительство укреплений, – давали чувство прямого участия в жизни и военных усилиях страны. Коммунальное владение личными вещами мне не мешало, а скорее чувствовалось как позитивное упрощение ежедневной жизни.

Моим постоянным местом работы стала ирригация огородов нашего кибуца. Это значило с утра до вечера переставлять линии труб, подающих воду на поля. Мы работали в глубокой грязи босыми и в шортах, бесконечно передвигая под палящим солнцем тяжелые ирригационные трубы. После передвижки сегментов каждой из труб мы их соединяли, пускали воду и переходили к созданию следующей линии. Процесс казался нескончаемым. В нем бывали моменты зверской усталости – в кибуце эта работа считалась одной из самых тяжелых. Помогал возраст – усталость проходила быстрее. К концу дня я смывал грязь в коллективном холодном душе и бежал в читальный зал библиотеки кибуца, чтобы там взяться за учебники и газеты – главные инструменты моего самообразования.

Во время ежедневной работы мы со старшим товарищем – ветераном нашего кибуца – перебрасывались короткими фразами на иврите. В минуты передышки мой партнер говорил о разных сторонах жизни кибуца, а я прислушивался, иногда переспрашивая значение новых для меня слов и понятий. Его рассказ открывал для меня многие характеристики жизни в кибуце. Разговор его был в основном связан с его отношениями с женой. Она была сильно моложе него и явно пилила его по вопросам возможного ухода из кибуца. Он сам был доволен жизнью в Маабароте, но она скучала: детей у них не было, рутина женского труда ограничивалась коллективной кухней, уборкой и бесконечным мытьем посуды. Мне стало ясно, насколько рутинность женского труда являлась серьезной проблемой в кибуце.

Я чувствовал себя вполне комфортно в новых для меня условиях кибуца, хотя и был в нем одинок. Другие члены моей группы были моложе меня, а члены кибуца – старше. Это в немалой мере отрезало меня от населения кибуца. Мое политическое прошлое – партия моего отца – было другим, чем у моего нового окружения, что усиливало дистанцию между мной и товарищами по кибуцу. Но мой иврит улучшался не по дням, а по часам, я почувствовал, что перестал быть «глухонемым».

Описанный период переноски поливных труб в Маабароте и интенсивного обучения ивриту дважды прерывался: нашей забастовкой и вооруженным противостоянием, связанным с кораблем «Альталена».

В начале нашей жизни в Маабароте нас просили старшие товарищи – руководящие члены кибуца – согласиться на то, что в течение первой пары недель мы отдадим наш «день иврита», чтобы помочь строить укрепления в кибуце. Мы приняли это безропотно как патриотическую обязанность. Когда прошли эти две недели, нас попросили отложить наши «дни иврита» еще на две недели. Далее нам их снова отложили, на этот раз даже не спрашивая нашего согласия, просто вписали нас в ежедневный список работающих на наших обычных местах. Тогда наша группа взбунтовалась – по-видимому, кто-то играл нашими патриотическими чувствами, а мы, дети войны, хорошо понимали мелкие хитрости ежедневной жизни. В следующий «день иврита» мы не вышли работать, а своими силами организовали взаимообучение языку. Разразился невероятный скандал – не ожидали товарищи социалисты бунта молодых иммигрантов, защищающих свои права. В кибуц спешно прибыл представитель высшего командования Кибуц Арци – конфедерации кибуцев Ха-Шомер Ха-Цаир. Он резко отчитал руководство кибуца, «дни иврита» были восстановлены, и нам даже вернули те, которых недодали раньше. Нам же было сказано, что мы не можем бастовать против олицетворения свободы, которое есть кибуц. На это мы ответили громким смехом – дети войны не страдали наивностью.

Корабль «Альталена»

В июне 1948 года произошла вооруженная конфронтация, связанная с кораблем «Альталена», – первый массовый политический кризис новосозданного государства. Для меня это стало первой вооруженной схваткой между израильтянами, в которой пришлось участвовать лично. Кризис был связан с формированием Армии обороны Израиля. С созданием израильского государства в мае 1948 года все вооруженные силы и ополчения, воевавшие против британцев и арабов, согласились объединиться в ЦАХАЛ, за исключением отделения «Иргун» (также именуемого Эцель, что означает «Организация»), возглавляемого Менахемом Бегином. Вспыхнули бои между «лоялистами», то есть теми, кто выполнял приказы нового временного правительства Израиля, и теми, кого официальная правительственная пропаганда теперь называла «несогласными» («поршим» на иврите). Поводом для войны стало решение «Иргуна» ввести в страну без одобрения правительства корабль «Альталена», тяжело нагруженный оружием и перевозивший истребители «Иргун».

Временное правительство (в особенности Давид Бен-Гурион, возглавлявший его) заподозрило их в намерении употребить это оружие для силовых решений проблем будущего страны и запретило разгрузку корабля, приказав передать все оружие национальной армии. В ответ на это корабль «Альталена» подошел к берегу Израиля около села Кфар-Виткин, близких соседей кибуца Маабарот, и начал разгрузку. По приказу временного правительства отряды самообороны Ха-Гана, включая самооборону Маабарота, с оружием в руках закрыли все выходы из Кфар-Виткин. Началось вооруженное столкновение, в котором в конечном счете погибли с обеих сторон около дюжины человек. После неудачной попытки пассажиров «Альталены» прорваться корабль отплыл из Кфар-Виткин и вышел на рейд Тель-Авива, где войска, спешно переброшенные с Южного фронта, открыли по нему огонь. Корабль загорелся, его пассажиры попрыгали в воду и поплыли к берегу, где «бунтовщиков» арестовывали лоялисты. Началось также разоружение других отрядов Эцеля в разных районах страны. Все это проходило крайне болезненно, и, когда Менахем Бегин, прибывший «Альталеной», со слезами обвинил по радио временное правительство и Ха-Гана в том, что они убивают евреев, многие в Тель-Авиве плакали вместе с ним. Но в течение последовавших дней отряды Эцеля были разоружены. Их бойцы в знак протеста разошлись по домам, отказываясь служить в «такой» национальной армии. С возобновлением вооруженных столкновений на главном фронте они в большинстве своем вернулись на службу.

В этой конфронтации кибуц Маабарот, его самооборона, как и я сам, были частью лагеря «лоялистов», и в наших рядах не все соглашались участвовать в вооруженной операции евреев против евреев. Несколько дней продолжалось беспрестанное собрание на площадке кибуца, в котором участвовали члены Маабарота, как и жители соседних поселений. На площадке стоял круг вооруженных и разгневанных мужчин, которые орали друг на друга: «Раскольники!», «Фашисты!» с одной стороны, а с другой: «Убийцы евреев!», «Arab lovers!» – «Так ты говоришь, что можно стрелять по евреям? Антисемит!» – «А ты не хочешь считаться с волей большинства и решениями правительства? Фашист!» Абсолютная неспособность людей услышать друг друга стала для меня главным потрясением тех дней.

***

Параллельно с этой внутренней борьбой шли столкновения еврейских вооруженных подразделений с палестинскими отрядами, которыми командовали полевые командиры, среди которых выделились Фавзи-аль-Кавукджи и Абдаль-Кадир аль-Хусейни. Целью противостояния обеих сторон, арабской и еврейской, был захват лагерей и укреплений уходящей британской армии и контроль важнейших дорог страны. Особо тяжелыми были бои за контроль пути из Тель-Авива в Иерусалим. Вдоль него палестинские отряды, опираясь на сеть арабских сел, систематически атаковали еврейские конвои, перевозившие людей, оружие и пищу в еврейскую часть Иерусалима. В то же время шли бои за другие города – Яффо, Тверию, Цфат, Дженин.

Характер борьбы изменился с формальным созданием государства Израиль 15 мая 1948 года. Были официально созданы временное правительство и подчиняющаяся ему Армия обороны Израиля (Цва Ха-Гана Ле-Исраэль). То, что далее произошло, считалось главной опасностью для создающегося еврейского государства: войска пяти арабских стран перешли границу Палестины с формальной целью создания единого государства палестинцев на всех территориях страны. Руководителем объединенных арабских сил был назначен король Иордании Абдулла Первый. Арабский легион, подчинявшийся ему, заставил в первые же дни полномасштабной войны капитулировать еврейский квартал «старого» Иерусалима и район Гуш-Э-Цион – четыре небольших еврейских поселения в регионе Хеврона. Часть их защитников погибла, другие были взяты в плен. Израильские отряды потерпели поражение также в битве за Дженин. Худшими из поражений израильтян оказались три неудачные атаки на Латрун (холм – ключевая позиция на пути из Тель-Авива в Иерусалим). В боях за другие города, в особенности за Тверию, Цфат и Яффо, еврейские вооруженные силы были более успешны.

К концу первоначального периода боев пришло вмешательство ООН, которая продиктовала обеим воюющим сторонам одномесячное перемирие с целью переговоров о возможном мирном разрешении конфликта, начинавшегося 1 июня 1949 года. В лексикон израильтян этот период вошел как Хафуга, то есть передышка. Израиль хорошо ее использовал: еврейские вооруженные силы были объединены, армия сильно увеличилась за счет мобилизации жителей и ресурсов страны, как и массовой иммиграции. Было куплено много оружия, в особенности из Чехословакии, с молчаливого согласия Советского Союза, который в этот период контролировал внешние отношения этого государства. На арабской стороне было сделано мало.

Хафуга закончилась 9 июля, через 40 дней после начала. Этот момент стал началом мощной атаки израильской армии и серьезного поражения арабских войск. Изменилась вся карта реального раздела Палестины меж враждующих сторон. Рамла и Лод, как и его международный аэропорт, перешли под контроль Израиля. На севере страны израильская армия взяла Назарет, а на юге при кибуце Негба смогла задержать наступление египтян, нацеленное на Тель-Авив. Дорога из Тель-Авива в Иерусалим, так называемая Бирманская дорога, была окончательно открыта созданием нового пути через горы, хотя Латрун и оставался в руках Арабского легиона.

***

Возвращаясь от истории к биографии, к лету 1949 года я счел свое знание иврита достаточным, чтобы принести прямую пользу в войне. С приближением конца перемирия я взял у моего районного командира Ха-Гана бумажонку – направление в тель-авивский призывной пункт Пальмаха. Кибуц выдал мне деньги на автобусный билет до Тель-Авива, мою рабочую одежду и пару тяжелых ботинок, которые служили мне в огороде Маабарота и очень пригодились на фронте. Я попрощался и отбыл в Тель-Авив.

9. Пальмах

В путь

За 14 дней до возобновления военных действий, к концу первой «передышки», я прибыл в частную тель-авивскую квартиру, снятую под офис Пальмаха. Меня принял парень, который, прочтя направление из кибуца, хлопнул меня по плечу и спросил: «Здоров?» – на что я ответил: «Здоров!» Этим закончились медицинские процедуры. «В каком батальоне хочешь служить?» – я ответил: «Мне все едино, я ведь не знаю разницы». – «Ну что ж, пошлем тебя в шестой батальон. Командир его Цвика – крепкий мужик» (это был, конечно, будущий генерал Цви Замир, который позже командовал военной разведкой Израиля). Оформлявший меня парень позвал девушку из другой комнаты: «Ты едешь через два часа в шестой? Забери этого с собой – он новичок».

Через два часа мы подъезжали автобусом к лагерю № 80 около Парадес-хана («Сад Ханны» – маленький городок на полпути между Тель-Авивом и Хайфой), в котором многие в Израиле начинали свою военную карьеру. На входе в лагерь кто-то из стражи ткнул пальцем в сторону палаток: «Во вторую роту». Я двинулся к палаткам и услышал насмешливый голос: «Новичок, и какой длинный! Первую пулю получит! Ха-ха!» Мой иврит был еще ломаным, но достаточным, чтобы ответить: «Еще станцуем на твоих похоронах!» В ответ раздался хохот. Я вошел в братство.

В моем взводе большинством были сабры – рожденные в Израиле (изначально это название плодов кактуса опунции, сладких, но колючих снаружи). Многие из них пришли из сельских районов, из кибуцев и мошавов[16]. Дух сельских поселений, где каждый знает каждого, сильно чувствовался среди них. Неформальный разговор с шуточками-прибауточками смахивал больше на общение в молодежном движении, чем в армии. В ходу была полушутка: «В нашей армии артиллерия говорит по-русски – русские евреи, так? Пехота говорит на идиш – новые иммигранты. Пилоты говорят по-английски – приехали из Англии и Америки. Наш Пальмах говорит на иврите».

Война должна была начаться вскоре: считаные дни оставались для тренировки. Но человеческий материал был особый: это были добровольцы, часто хорошо образованные и с особенной способностью к быстрому обучению премудростям войны. Я увидел особенности тренировки, в которой важнейшую роль играли готовность и способность учиться, подкрепленные свободой выбора.

Я включился в суперинтенсивный тренинг по обращению с разными видами оружия и полевому бою. Мы работали с раннего утра и до смертельной усталости. Вскоре я услышал, что шестой, как и вся бригада Харель, идет на Иерусалимский фронт, на котором воевали и в прошлом. К ночи нас погрузили в машины – гражданские автобусы, мобилизованные для этого дела. Мы двинулись к городу Реховот, недалеко от которого начиналась Бирманская дорога. Иерусалим был в то время еще окружен на три четверти, а Латрун с четвертой стороны закрывал главный путь к нему – Тель-Авивское шоссе. Мы продолжили путь по свежесозданной Бирманской дороге – неасфальтированному полудикому пути, проложенному незадолго до возобновления войны (это название было взято из истории Второй мировой войны, когда между Бирмой и Китаем была создана особая дорога для переброски оружия китайской армии, воюющей против японцев). В темноте появились контуры гор. Мы оказались в окопах вокруг опустошенного арабского села Бейт-Махсир. Название нашей бригады Харель было акронимом слов «Горы Бога».

***

Армия Израиля создавалась, можно сказать, с ходу. Для начала она выглядела как лоскутное одеяло из разных подразделений, видов оружия, форм организации и идейных соображений о том, как следует строить армию. Название Армия защиты Израиля (Цва Ха-Гана Ле-Исраэль) было самоопределением. Вначале в нее вошли отряды Ха-Гана и создававшиеся на этой базе подразделения регулярной армии – в основном так называемые «полевые отряды» (Хиш). В армию вошли также на договорной основе еврейские вооруженные отряды вне Ха-Гана, которые оставались для многих израильтян «раскольниками» (Поршим), – то есть Эцель и Лехи (позднее Бен-Гурион использовал предположение об убийстве Бернадота членами Лехи, чтобы распустить и запретить эту организацию как террористическую). Частью ее стали также вооруженные отряды этнических союзников Ха-Гана – таких, как друзы и черкесы, а также несколько групп добровольцев-неевреев, прибывавших в Израиль бороться за то, что было для них справедливым делом. К примеру, в моем батальоне воевал отряд французских коммунистов, в большинстве своем неевреев, откуда слышались не раз слова команды на французском языке. В моей роте был на схожих условиях американец-нееврей, бывший пилот, который предпочел присоединиться к пехоте.

Ударные отряды Ха-Гана, созданные в 1941 году, имели собственную историю, особую структуру и идеологию, носили название «Пальмах» – акроним слов «Плюгот Махац»: «ударные отряды». Как военная организация, Пальмах нес в себе две традиции, связанные с вооруженной борьбой в Палестине/Израиле. Первая шла от Ночных взводов («Плюгот Лайла»), созданных Ордом Вингетом в 1938 году, а вторая – от израильских молодежных движений, так называемого Трудового Израиля, из части Движения Халуц, и сельских поселений а также из кибуцев и мошавов в рамках Истадрута (Всеобщей федерации профсоюзов).

Орд Вингет был британцем, выходцем из шотландской военной семьи. В ранге майора он был распределен в Палестину, где в 1936–1939 годах проходило арабское восстание против британской власти. Центральной военной проблемой была неспособность британской армии эффективно защитить нефтепровод, которым перебрасывалось горючее для британского Средиземноморского флота с иракских вышек к порту Хайфы. Тонким цепочкам стражей и редким патрулям не удавалось справиться с его охраной: из каждого арабского села могли выйти небольшая группа или даже одиночный повстанец и пробить или взорвать этот нефтепровод.

Вингет ввел в действие альтернативный метод борьбы. Он собрал в кулак свои силы и от пассивной защиты нефтепровода перешел к систематическим атакам на села, участвовавшие в восстании. В его отряде были британские солдаты и вспомогательная полиция из еврейского местного населения. Их тактику хорошо определяло общепринятое название Ночные взводы (Night Squads). Лично отобранные Вингетом бойцы выделялись способностью к индивидуальному действию и оригинальностью боевых решений. Им были присущи многие качества, напоминающие о свойствах партизан и солдат революционных войн прошлого. Они часто отличались особой тактикой: отказом от формальных войсковых характеристик и иногда бесцеремонностью в выборе средств борьбы. Во Второй мировой войне такие подразделения английской армии назывались «коммандос».

Идейная близость Вингета с еврейским населением Палестины подкреплялась тем, что его семья принадлежала к Плимутским братьям – религиозной группе протестантской направленности, верившей в воссоздание еврейского государства в Палестине. Это, как и неортодоксальность военной тактики, определило глубокое недоверие к Вингету части английского офицерства. В итоге им удалось убрать Вингета из Палестины с формальным запрещением возвращаться в страну и даже с соответствующей печатью в его паспорте. Несмотря на это, Вингет оставался любимцем некоторых ведущих политиков и генералов Англии – таких, как премьер-министр Черчилль и командующий британской армией в Африке Уэйвелл. Отношение к Вингету еврейского населения Палестины было ярко выражено его подпольной кличкой в рядах Ха-Гана – Ха-Идид («Близкий друг» на иврите). Результатом действий Ночных взводов было прекращение атак на нефтепроводы и резкое снижение общей деятельности повстанцев.

После того как в 1939 году Вингет был командирован обратно в Великобританию, еврейские члены его подразделения вошли в состав Ха-Гана и создали ее особые ударные отряды – Пальмах. Первым руководителем этой организации стал Ицхак Садэ. Тактически они использовали многое из того профессионального и идейного, что принес с собой Вингет, добавив к этому элементы, типичные для сионистского движения, а в особенности движения кибуцев, из которого пришли многие из его бойцов.

Война 1948–1949 годов в Палестине/Израиле нашла свое выражение не только в вооруженной борьбе, но в столкновении мировоззрений, отразившемся в языке понятий обеих сторон. Много позже, в 1970‑х, я руководил докторской работой палестинского студента. Первоначально, когда он попросил моего руководства своей диссертацией, я выразил сомнение: уверен ли он, что в его лучших интересах выбрать меня руководить его диссертацией? Он ответил вопросом на вопрос: отказываюсь ли я принять эту роль? Я сказал, что нет, не отказываюсь, но уверен ли он, что руководство израильтянина, солдата «той войны», не поставит под удар его будущую карьеру. Он ответил четким «нет». Найти супервайзера, который знал бы тему достаточно, чтобы оказать нужную помощь в вопросах сельского хозяйства Палестины, было бы трудно – и это решило дело. Далее мы работали дружно. Он хорошо защитился и вернулся доктором наук в свой университет.

Я рассказал все это потому, что, думая о войне, вспомнил короткий разговор, произошедший во время работы над той докторской работой. В процессе работы, просматривая материалы, собранные моим подопечным в связи с проблемами ирригации территории, близко схожей с той, где я начинал войну, я воскликнул: «Ну нет! Этого недостаточно, нужно рассмотреть также статистику периода более раннего, чем Война за независимость, – и осекся: – Ты, конечно, не называешь эту войну так?» На это он ответил с широкой улыбкой: «Нет, конечно. Мы называем это „nehba“». – «А что значит это арабское слово?» Он пояснил: «Катастрофа». Мы замолкли и задумались оба об относительности слов.

На некоторое время Пальмах ввел в оборот особые способы «самообеспечения», предложенные Моше Табенкиным – одним из идейных руководителей движения Кибуц Меухад («Объединенный» на иврите). Согласно этой схеме, в период своей службы бойцы Пальмаха проводили равное время, тренируясь в военном деле и работая в сельском хозяйстве. Знак Пальмаха, который представляет собой изображение двух колосьев и кинжала, символизировал двойную функцию этих отрядов. Эта система определяла также меру автономности Пальмаха. К началу Войны за независимость в нем состояло около 2 тысяч бойцов – при том, что еще тысяча оставалась в резерве.

Во время мировой войны в Ха-Гана шел стратегический спор на тему «Где воевать?». Вопрос стоял так: должны ли бойцы присоединяться к британской армии на фронтах мировой войны с нацизмом или же оставаться в Палестине на случай прорыва немецких войск через Суэцкий канал. В результате определились два параллельных варианта действия. Была создана Еврейская бригада британской армии, которая воевала в Италии, а параллельно развивался Пальмах, нацеленный на борьбу в Палестине. Некоторые бойцы Пальмаха воевали также вне Палестины – как те, кто был задействован при захвате британской армией Сирии, остававшейся под властью французского правительства Виши, союзного нацистам, и т. д. Как визуальная памятка об этом осталась одноглазость Моше Даяна – одного из командиров рот Пальмаха и будущего военного министра Израиля, «заработанная» им в Сирийской операции союзников.

С приближением окончания Второй мировой войны Пальмах был задействован сионистским руководством для решения двух военно-политических задач – «внутренней» и «внешней». В Палестине усилился конфликт внутри сионистского движения. Уже в 1930‑х крайне правое крыло ушло из состава Ха-Гана, как и сионистской организации в целом. Оно создало свою вооруженную подпольную организацию, вначале названную Ха-Гана Бет (позже Эцель). Ими были созданы также параллельные профсоюзы и больничные кассы. Во время мировой войны Пальмах прекратил сопротивление британским властям – до окончания борьбы с нацизмом. Эцель не соглашался с этим, что привело к тяжелому и часто брутальному противостоянию двух вооруженных организаций. Были случаи, когда члены Эцеля арестовывались Пальмахом и передавались в руки британских властей, которые судили их как террористов. Память этой схватки 1944–1945 годов, названной в рядах Ха-Гана «операция Сезон» (от квазиеврейского французского «saison» – сезон охоты), оставила глубокий след в отношениях между главными военно-политическими силами еврейского населения Палестины. Позже определившиеся взаимные цели Ха-Гана и Эцеля сблизили их и ослабили противостояние.

Возобновилась также прерванная на время борьба объединенного сионистского движения против британских властей, и в особенности против их усилий прекратить в течение ближайших лет еврейскую иммиграцию и создать независимое арабское государство во всей Палестине. В так называемую «Ночь мостов» в июне 1946 года отряды Пальмаха взорвали одиннадцать мостов на международных дорогах, ведущих в Палестину, чем громко заявили о своем переходе к новому этапу борьбы против властей. Эта операция привела к действиям британских вооруженных сил против Пальмаха, но также к дальнейшему улучшению отношений Пальмаха с Эцелем, уже упрочнившихся в их объединенной атаке на лагерь Атлит (9 октября 1945 года объединенными силами Ха-Гана и Эцеля из него были освобождены иммигранты, арестованные за «нелегальное пересечение границ» Палестины).

***

В этот период 1940‑х сформировались некоторые «вневоенные» особенности Пальмаха. Кроме своих военных функций, он стал важнейшим фокусом молодежной культуры Израиля. Его модели поведения, сленг и одежда, культурная жизнь, способы решения вопросов, как и способы развлечения, брались в немалой мере из жизни молодежных движений и кибуцев. Тот факт, что отряды Пальмаха имели в своих рядах большое количество молодых женщин, тоже был его важной чертой.

Примером и символом культурных функций Пальмаха служил его театр полевых отрядов Чизбатрон. Шуточное название «чизбат» было взято из сленга, создавшегося в Пальмахе, где это слово значило преувеличенный или хвастливый рассказ о достижениях рассказчика – вроде того, как некоторые рыболовы описывают невероятную рыбу, которую им удалось выловить, но которая, к сожалению, всегда срывалась с крючка. Чизбатрон состоял из нескольких аккордеонистов и смешанной группы певцов, которые беспрестанно кружили среди отрядов Пальмаха. Они часто выступали в непосредственной близости от прямых военных действий. То, что они пели, часто резко ироническое по отношению к командованию армии, начинала немедленно распевать вся страна. Большинство песен, которые пела тогда молодежь еврейской Палестины, были сложены бойцами Пальмаха.

Примером неформальности, которая стала особой характеристикой отрядов Пальмаха, может послужить здесь то, как на пике Войны за независимость в моем взводе решался вопрос отправки кандидатов на курсы командного состава. Это определялось на общем собрании, напоминавшем по духу собрание кибуца, где участвовали как наши рядовые, так и командиры. Мы оказались не согласны расформировать наш взвод, даже чтобы выслать всех его бойцов на курсы специализации и повышения в рангах. В результате споров мы решили откомандировать только троих на курсы сержантов и одного – на курсы командиров, чтобы нашими подразделениями продолжали командовать «свои». Чтобы сохранить взвод, мы предложили удержать его таким, каким он был до тех пор. Руководство батальона прислушалось к нашим предпочтениям. Наш взвод и впрямь не был расформирован. В этом мире решения «сверху» были не очень популярны – часто считались малоэффективными. Они обсуждались и были результатом дискуссии между теми, кто должен был их выполнять.

Другим явным выражением неформальности отрядов Пальмаха было то, что после введения погон как обозначения ранга в израильской армии, которое произошло во время войны, в моем отряде командиры продолжали упрямо не носить их. Вместо этого они надевали общий для всех них «знак командира» – узкую зеленую ленту на воротнике, обозначавшую «право приказывать». В нашем батальоне это решение вопроса знаков отличия срабатывало еще долго – до окончания войны.

Популярность Пальмаха в еврейском населении Палестины/Израиля была, конечно, относительной. Были те, кто обвинял его в «партизанщине», в недисциплинированности, в политической левизне, преувеличенном влиянии движения кибуцев и т. д. Звучали обвинения в том, что Пальмах является «партийной милицией» оппозиции, несмотря на то что не было случаев неподчинения в вопросах войны официальному руководству. В то же время были в армии те, которым претил неформальный стиль: бойцы Пальмаха не выглядели как «настоящие солдаты», хотя и добивались часто серьезных успехов в боях. Со временем особо важным оказалось то, что этот взгляд был предпочтен Давидом Бен-Гурионом – премьером и министром обороны Израиля – и его ближайшим окружением. К этому вернемся далее.

Те, кто нас невзлюбил, отдавали предпочтение формам военной организации, определенным Еврейской бригадой, состоявшей в рядах Восьмой британской армии, воевавшей в Северной Африке и Италии. Эта бригада была, по-видимому, единственным подразделением английской армии, которое формировалось по этническому признаку. Оно повторяло в своей структуре организацию британской армии. В июне 1946 года, когда усилились разногласия между правительством Англии и населением Палестины, британские власти расформировали Еврейскую бригаду.

***

С началом окончательного ухода британской армии из Палестины временное правительство Израиля начало создание израильской армии (Цва Ха-Гана Ле-Исраэль). Началась мобилизация возрастных групп мужского населения. Отряды, созданные на этой базе, быстро расширялись. В армию Израиля вошел Пальмах, на базе которого были сформированы три бригады: Ифтах на севере, Харель в центре страны и Негев на юге. В условиях резкой нехватки командного состава Пальмах стал также кузницей кадров для других подразделений, и особенно их руководящих звеньев. Оттуда пришел Шимон Авидан, командовавший бригадой Гивати, которая сыграла решающую роль в защите Тель-Авива от атаки египетской армии с юга в мае 1948 года так же, как и Ицхак Садэ – первый руководитель Пальмаха, который принял ответственность за формирование первой бронетанковой бригады израильской армии. К этой же категории принадлежал Моше Даян – мой командир на Иерусалимском фронте, а далее министр обороны Израиля. Замещающим его командиром был Ицхак Рабин, ставший в дальнейшем также министром обороны и главой правительства Израиля. Последний командующий Пальмахом Игаль Алон стал командиром Южного фронта.

14 мая 1948 года, день создания еврейского государства, стал началом вторжения пяти арабских армий на территорию Палестины: иорданской, египетской, сирийской, ливанской и иракской. С ними были также палестинские добровольческие отряды, сильно потрепанные в предыдущих боях. Самой эффективной частью арабских войск был Иорданский арабский легион, с которым моя бригада встретилась лицом к лицу под Иерусалимом. Это была главная вооруженная сила Иордании – королевства, во главе которого стоял Абдалла I (вернее сказать, Трансиордании – королевства, созданного Великобританией для того, чтобы сделать Абдаллу I королем в непростом процессе раздела Ближнего Востока меж западных держав). Командующим Арабским легионом был британский бригадир Глабб (ставший после известным как Глабб-паша). Солдаты Легиона были в основном из бедуинских племен под командой британских офицеров. После убийства Абдаллы в июле 1951 года, когда власть перешла к его семнадцатилетнему сыну Хусейну, английские офицеры были заменены воспитанниками Легиона. Сам Глабб-паша был тогда изгнан под конвоем с территории Иордании.

Базовое оружие израильской армии в начале Войны за независимость напоминало остатки от Первой и Второй мировых войн. В основном у нас имелись винтовки, ручные пулеметы, минометы и гранаты. Было также очень небольшое количество орудий и танков. На Иерусалимском фронте танков не было вообще, но были задействованы броневики, частично созданные кустарными методами, но вполне подходящие для горных территорий страны. Танки были задействованы на юге и севере Израиля египетской и сирийской армиями. Первое время главным орудием против них оказались бутылки с бензином («коктейли Молотова»).

На Иерусалимском фронте бои велись главным образом пехотой против пехоты. Против нас стояли хорошо вымуштрованные солдаты Арабского легиона. По сравнению с ними мы были, конечно, недотренированы. Выработались правила игры, которые выбирали не мы. Днем мы часто чувствовали перевес наших противников, но ночь принадлежала нам: темнота и мальчишеский задор часто играли решающую роль. Неформальность сочеталась с горячей преданностью «делу» и личными дружбами, которые очень помогают, особенно в ночном бою.

Я воевал как рядовой второй роты шестого батальона бригады Харель Пальмаха. Моим личным оружием была винтовка той же модели, которой в 1939 году сражалась с нацистами польская армия. Позже мне выдали «Стенган» полукустарного израильского производства, который я невзлюбил, так как он был очень неточен. Я почувствовал сильное облегчение, когда получил обратно мою винтовку. В бою на мне был пояс с пулями, ручными гранатами и финским ножом. Так были вооружены все в моем подразделении, и к этому добавлялся ручной пулемет МГ-34, который мы еще во время тренировки окрестили «Маглед»: буквы «Л» и «Д» на иврите означают 34, и, так как в письменном иврите нет гласных, это МГЛД стало Магледом.

За два дня до окончания «первого перемирия» мы выгрузились ночью около пустого арабского села Бейт-Махсир и заняли круговую оборону. Нам сказали, что с возобновлением боев наш батальон должен взять село Цуба, расположенное далее на пути к Иерусалиму. Командир роты объяснил, что сил не хватает, поэтому командование батальона снимает с линии фронта часть отрядов и шлет их к Цубе. В Бейт-Махсир останется только один наш взвод. Было ясно: если иорданцы сообразят, что нас осталось всего сорок человек, они могут прорваться к единственной тогда дороге к Иерусалиму. Объяснив это, он сказал: «Поэтому ваша крайняя линия отступления – там» – и показал носком ботинка расстояние за пять метров позади наших окопов. «Если что – тут и умирайте». Мы обменялись шуточками и выложили на парапет окопов ручные гранаты – последнее оружие, когда уже совсем плохо, – и пролежали там в бездействии две ночи, прислушиваясь к бою на востоке от нас. К концу этих ночей Цуба была взята, и те, кто уходил, вернулись в Бейт-Махсир.

Латрун

Самым трудным звеном борьбы на Иерусалимском фронте стали бои за Латрун. До времени создания государства Иерусалим был в большой мере окружен. Снабжение города осуществлялось конвоями, которые с большим трудом и немалыми потерями пробивались в город с прибрежной полосы сквозь территорию десятков палестинских сел. Эти конвои состояли в большой мере из солдат моей бригады Харель.

Поражения первых дней войны были очень серьезными, но главной проблемой оставался Латрун. Это место находилось в центре шоссе Тель-Авив–Иерусалим, там, где приморские долины переходят в иерусалимские горы. На этом взгорье находились тогда четыре небольших арабских села, монастырь траппистов и позиции Арабского легиона: их батареи, орудия и окопы. В наших рядах считалось, что Латрун надо обязательно взять, чтобы открыть дорогу на Иерусалим. Это виделось как важнейшее дело, определяющее будущее Израиля. Война решается не только военной силой – потеря Иерусалима означала бы конец надежд на выживание еврейского государства. Дальше остатки Израиля могли бы быть прижаты к пляжам Средиземного моря, что привело бы к концу «сионистский эксперимент».

Незадолго до перехода войны на новый этап, связанный с официальным ее началом, произошел эпизод, особо трагический для израильтян. Верховное командование израильской армии собрало кулак сил, в основном полдюжины самодельных броневиков и новую бригаду из свежеприбывших из Европы – и кинуло их на Латрун. День решающего боя встретил их хамсином – зверской жарой. Они врезались в готовый к бою Легион и его орудия. В полдень у них кончилась вода. Солдаты Арабского легиона держались крепко, а израильтяне начали откатываться с тяжелыми потерями – некоторые падали в обморок из‑за жары. Из атакующей бригады осталось мало бойцов, способных продолжать бой, а Латрун так и не был взят. Вместо повторяющихся ударов в лоб была найдена новая дорога в Иерусалим через горы, что решило вопрос обеспечения города в обход Латруна. Транспорт пошел этой дорогой, вдоль которой была проложена труба для доставки воды.

Атаки продолжались, но Латрун оставался костью в горле. После взятия Цубы наш батальон был двинут в атаку на село Ялу – одно из четырех поселений Латрунского взгорья. Это был мой первый бой и первое поражение в бою. Целью было отрезать село от других позиций Легиона и в который раз попробовать открыть дорогу на Иерусалим. При мне шел спор о том, стоит ли утяжелять движение, взяв с собой наше главное антибронетанковое оружие тех времен – «Фьяты». В этом споре победил задор, и мы ушли в бой без него. План был прост: согласно ему, первая рота двинулась вперед, а моя вторая рота залегла на подходе. После захвата села Ялу мы должны были пройти через него и двинуться дальше с целью отрезать Латрун от главных баз Арабского легиона.

Мы ждали. Перед нами открылась необыкновенная световая картина. По нам стреляли фосфорными пулями, и мы видели, как они пролетали меж нас и над нами роем золотых пчел. С обратной стороны взлетали десятки осветительных ракет разных цветов. Беспрестанно двигались многоцветные тени скал. «Как красиво», – сказал я соседу, и он быстро взглянул мне в лицо: не начинаю ли я биться в истерике от этой феерии и тяжелого огня. Так продолжалось несколько часов. И вдруг – «Бегом, бегом вперед! Первая рота в беде! Нужна немедленная помощь». Мы кинулись вперед и встретили то, что оставалось от первой роты. Было много раненых и тех, кто их нес. Мы взяли на себя огонь, прикрывая их отступление.

Позже нам рассказали, что произошло. Сплоховала наша разведка. Во время перемирия Легион построил незаметно для нас новую дорогу, и теперь по ней поднялись навстречу нашей роте броневики Легиона. Они открыли шквальный пулеметный огонь, а у наших не было антибронетанкового оружия. Стреляли – как камни бросали об стену. Их радист получил пулю в горло в минуту, когда пробовал сообщить командованию батальона о надвигающейся беде. Он упал среди скал, и в темноте его и его рацию долго не могли найти. Вскоре первая рота перестала существовать как сила, способная продолжать бой.

Мой взвод отступал медленно, цепляясь за скалы, – надо было дать время вынести раненых первой роты. Ночь превратилась в день, и зверская жара сделала отступление особенно мучительным. Мы шли и шли среди жгучих скал по высохшему узкому руслу реки («вади» – по-арабски). Наши фляги с водой мы отдали раненым, и нас теперь мучила природа. Страшно хотелось пить.

Наконец мы вышли на Иерусалимское шоссе, где нас ждали машины с водой. Я ухватился за ведро и пил воду, частично выливая на себя остаток. И вдруг услышал голосок, очень серьезный, очень чиновный: «Нельзя пить так много, это вредно». Я поднял глаза: молодой человек в хорошо отглаженном и очень чистом мундире, который, по-видимому, прибыл с машинами. Я продолжил пить. Голосок прозвучал опять: «Им говорят, что надо пить медленно, а они даже не обращают внимания». Я опустил ведро и покрыл его русским матом, которого никто, кроме меня, не понимал. Он отшатнулся – не от мата, но, думаю, от моих глаз.

Машины перебросили нас на всего-то несколько сот оставшихся метров – сил не было совсем. Мы свалились полумертвыми в палатках в бывшем арабском селе Сарис. Но молодость означает быструю регенерацию сил. Через несколько часов мы начали приходить в себя. Далее я услышал голос нашего командира роты: «К темноте мы атакуем Бейт-Нуба – сельцо с другой стороны Латруна. Цель – расплатиться за поражение в Ялу и опять ударить по Латруну, чертов Латрун. Понятно, что не каждый сможет двигаться. Есть те, кто особо пострадал в этот день или с непривычки натер ноги. Поэтому выходить будут только добровольцы!» Я поднял руку.

В наступающей темноте мы вышли в путь. Продвигались примерно пятьдесят человек – несли с собой два чешских станковых пулемета (BESA[17]). Тихое движение сквозь ночь. Голоса арабских пастухов, которые перекликались, сообщая друг другу, что «евреи идут» (нам переводили иракские евреи в наших рядах). К утру мы вышли на холм, возвышающийся над шоссе из Рамаллы[18] в Латрун. Перед нашими глазами двигались машины противника, как военные, так и гражданские. Возможности нашего появления никто не предполагал – это как будто бы на главном шоссе Тель-Авив–Хайфа появился отряд арабских легионеров. Мы установили тяжелые пулеметы и открыли огонь. На шоссе заметались, машины валились в кювет, с них сыпались люди, слышались взрывы. Дальше по нам ударила батарея орудий из Латруна, а вскоре за этим машины перебросили пехоту. Началась их атака – мы густо стреляли. Они откатились и через некоторое время вернулись к атаке. День прошел таким образом: их артиллерийский обстрел и атаки пехоты перемежались. Мы упрямо держались холма, где начали бой. Мы были плотно окружены, отступать было некуда, что упрощало выбор.

Ночью к нам подошла подмога с приказом нас сменить. Их было больше, чем нас, раза в два или три. Кто-то разобрался в размерах нашей удачи. Это был комплимент своего рода. И победа.

***

Когда мы готовились выходить в горы, к нам подошел высокий рыжий парень. Он сказал, что он из пятого батальона нашей бригады, возвращается из больницы и ждет попутной машины, чтобы добраться до своих. Назвал себя: Давид. Услышав, куда мы направляемся, сказал: «Интересно, возьмите меня с собой». Наши офицеры ответили, что не время вводить в ряды нового человека. Мы уже спелись, гладко работаем вместе, а чужой этому может помешать. У Давида был ответ и на это. Он предложил идти с нами как грузчик (а этого все солдаты не любят). Пулеметы прожорливы, придется нести много амуниции. Так и договорились, его пристроили как грузчика. Когда мы дошли до холма Бейт-Нуба, он, отдав боеприпасы пулеметчикам, присоединился к моему взводу и залег вместе с нами, когда мы отбивались от атак.

К концу второй атаки мы услышали вводящий всегда в дрожь выкрик: «Ховеш!» («Санитар») – и наш «медик» побежал туда. Санитары были в каждом взводе, они несли бандажи и прочее – это были обычные вооруженные бойцы, прошедшие двухнедельный курс первой помощи. Давид получил пулю в шею. Кровь лилась потоком. Думаю, что его можно было бы спасти, но только не нашлось никаких медицинских инструментов для этого, а мы были отрезаны. Он умер там, а нам пришлось «приводить в чувство» парня, который лежал вместе с ним в одном окопе. Тот был моего возраста, и это был его первый бой. Его залило кровью Давида, он плакал и бессвязно говорил о том, что хочет домой.

У этого рассказа была довольно страшная для меня концовка. Бои прекратились быстро, я оказался в Тель-Авиве в коротком отпуске, который нам давали по такому случаю. Я был у знакомых, и, как всегда, меня расспрашивали про то, где я был, где воевал. Увидев на мне знак Пальмаха, стареющий молчаливый мужчина, который гостил у них, начал меня расспрашивать, встречал ли я людей из пятого батальона. Я сказал, что вообще-то нет, но встретил только одного, его звали Давид, он был рыжий, высокий и погиб около меня за день до второго перемирия. Мужчина, который меня расспрашивал, медленно и тихо упал в обморок. Он оказался отцом единственного сына – Давида. Он уже знал о несчастье, но шок от моих слов был силен. И не в последний раз я почувствовал себя виноватым за то, что остался жив.

***

С нами были наши девушки. В начале войны они выходили вместе с нами в бой. Но ко времени, когда я пришел в Пальмах, это уже запретили, потому что девушки могут попасть в плен и быть изнасилованы. Когда у нас случалось что-то серьезное, это правило менялось. В бою около Ялу, когда мы отступали сухим руслом речки, мы увидели вдруг дюжину наших вооруженных девушек. Они поднялись на холм выше нас и заняли позиции, которые не дали бы Легиону вцепиться нам в хвост.

Это были очень красивые девушки – и душой, и телом. Наши отношения с ними были хорошими – такой союз братьев и сестер. Романтические отношения были, но мало сексуальных, и в этом было что-то возвышенное. Мне это особенно подходило, потому что я был романтического склада ума. Быть может, компенсировал этим нехватку зрелости.

Павел

Еще один рассказ из нашего боя под Латруном. В бою горьковатая правда не раз выражается на личном уровне. Одного из бойцов моего взвода звали Павел. Он пришел в батальон с группой из кибуцев. Не отличался ничем, кроме, быть может, большой физической силы, которую любил демонстрировать. В суматохе боя около Ялу, когда мы кинулись помогать первой роте и позже прикрывали ее отступление, мы не заметили вначале, что Павел движется без винтовки. Среди неформальных заветов Пальмаха была абсолютная обязанность: вынести свое оружие из боя. По-видимому, это были остатки времен нелегальщины, когда за оружие приходилось платить кровью. Когда товарищи Павла сообразили, что произошло, весь взвод собрался было возвращаться искать чертову винтовку, но было поздно. Взбадриваемые окриками командиров, мы продолжали отступать – угрюмо, упрямо и медленно.

Павел не пошел с нами в Бейт-Нуба. Когда бои утихли, товарищи Павла собрались судить его. Нам было ясно, что мы не отдадим его формальному полевому суду. Решили, что виноват, а в наказание запретили ему выходить в бой. О таком мечтали бы многие солдаты всех времен и армий, но не у нас. Решение потрясло многих, но командир батальона негласно утвердил его.

Павел был переведен в обслуживание кухни вместе с некоторыми из наших девушек. Когда его товарищи по кибуцу сообразили всю экстраординарность и ужас такого наказания, они начали осаждать всех нас просьбами сменить его наказание на что-то менее обидное. Но им не удалось нас уговорить. Потом, когда наши цепи уходили в ночь, Павел стоял как немой укор у входа в палатку и смотрел нам вслед. Он очень опустился, не брился, не мылся, ни с кем не говорил.

***

Но это не конец рассказа, а его стоит досказать. Война кончилась, и мы разъехались по городам и весям. Павел исчез куда-то.

Уже в мирное время, годом позже, забастовал профсоюз моряков Израиля – единственный независимый тогда левый профсоюз в конфедерации Истадрут. Правительство решило разогнать «бунтовщиков», переломив их упорство, и послало против них полицейские части (среди которых с британских времен было немало арабов и друзов, еще не говоривших на иврите и не понимавших, из‑за чего происходит забастовка). Моряки оккупировали свои корабли, отказываясь сойти на берег. Телевидение показало, как полицейские силой стаскивают бастующих с кораблей. Прозвучал призыв к бывшим членам Пальмаха провести демонстрацию в защиту моряков, многие из которых были в свое время в Пал-Яме – нашем морском спецназе.

Правительственные решения, связанные с этим делом, оказались крайне непопулярны также среди членов правительственной Мапай. На собрании Мапай, проводимом для «объяснения происходящего», произошла драка. Туда явились и мы – члены Молодой гвардии партии Мапам, о которой расскажу далее. Нас атаковали охранники Мапай, и им в помощь прибыла полиция. Взят под стражу был и я с товарищами. Среди тех, кто нас арестовывал, я распознал Павла в новом сержантском мундире полиции, на котором красовался знак Пальмаха. Увидев меня, он отпрянул, словно обжегся, и удрал в коридоры полицейского отделения. Вслед ему я бросил: «Жулик! Ты бы снял знак Пальмаха».

Фронтовые будни: рывки и выборы

В период после первой «передышки» 1949 года характер войны изменился. Опасность поражения или даже уничтожения государства Израиль сошла на нет. Накал боев ослабел. Наш шестой батальон перебросили на Южный Египетский фронт в Удж-Эль-Хафир (Ницана). Далее нас перебросили снова, и мы оказались лицом к лицу с иракской армией, в месте, где во II веке до нашей эры начиналось восстание Маккавеев. Бои затихали, и становилось ясно, что идут негласные переговоры о прекращении войны.

После «передышки» военные действия происходили рывками: перемирие – возобновление боев – захват новых территорий израильской армией – опять перемирие. Движение вперед происходило иногда даже без военных столкновений. Израильская армия заняла южную часть пустыни Негев и вышла на берег Красного моря, к сегодняшнему Эйлату, без единого выстрела. Происходила серия «окончательных» перемирий, и устанавливались новые границы Израиля, которые и впрямь оставались неизменными еще около 20 лет. К Израилю перешла часть территории, установленной ООН в 1948 году как арабская и включавшая Западную Галилею, где осталась на месте бо́льшая часть арабского населения. Главным оказалось то, что в дни перемирия изменялось соотношение сил в происходящей войне, и это было осознано обеими сторонами конфликта. К этому времени израильская армия явно переросла силы противника.

Летом 1949 года произошел последний «рывок» – бой, который не состоялся. На типичном для Пальмаха собрании взводов – что всегда происходило перед серьезным сражением – мы услышали, что целью следующего удара будет недоброй памяти Гуш-Эцион, который запомнился со времен наших поражений в первые дни войны. Мы приняли это как хорошую новость: атака представлялась нам расплатой за поражения прошлого, в особенности за бой при Кфар-э-Ционе, из которого не вернулся живым никто из наших и в котором погиб зам. командира нашего батальона. К этой атаке бригада готовилась очень серьезно на всех уровнях – от взводов до руководства бригад. Мы обсудили план и распорядки предстоящего боя. По этому плану я оказался в ведущем взводе ведущего батальона ведущей бригады. Это был, конечно, прямой билет в список пострадавших, но я помню, как мы радовались порученной нам задаче. Уже на полшага от прыжка в атаку мы получили сообщение, что операция отменяется. Политики Израиля и Иордании договорились. Это был конец войны 1968–1969 годов.

Со временем мы узнали, что иорданский король Абдалла I, формально главнокомандующий арабской армией вторжения, решил к этому времени, что в создавшихся условиях ему предпочтительно договориться с Израилем о разделе Палестины. Как «куш» он взял себе города Самария и Рамалла, а также район Хеврона. Вскоре эти территории были просто присоединены к его королевству. Регион Газа удерживался Египтом. Город Иерусалим оставался разделенным. Египетские и иракские войска уходили из Палестины. Не нашлось никакой территории для государства палестинцев, создание которого было формальной причиной войны, начавшейся в 1948 году[19].

Фронтовая жизнь запомнилась мне как хорошее время: свист пуль меня не очень пугал, товарищи по оружию мне нравились, и у меня было спокойно на душе. Со времен виленского детства это был первый период, когда мне было так хорошо. В те дни фронт давал чувство уверенности в том, что жизнь складывается правильно и что ты избрал в ней собственный путь. Израиль мне продолжал нравиться, в особенности неформальностью человеческих отношений. Это не была, конечно, просто страна собратьев и энтузиастов, но таких было достаточно, чтобы давать чувство, что я не одинок. В Советском Союзе, в Польше и во Франции у меня было ощущение, что я «не в своей стране». Израиль виделся как «мой», и приближался конец войны за него.

Слухи

Война подходила к концу, и мои мысли, как и разговоры моих товарищей, разворачивались к послевоенным планам. Курсировали разные слухи, и, что казалось тогда особо странным, некоторые из них были явно враждебны Пальмаху. Говорилось даже о намерении его распустить. Объяснение этого звучало странно: согласно слухам, причиной такого решения было бы то, что после разгона Эцеля и Лехи для полного объединения вооруженных сил нужно было отменить Пальмах. Это казалось мне невозможным – отряды Пальмаха четко выполняли приказы правительства. Притом он был важной частью военной и мирной жизни Израиля, уходя корнями в традицию национальных героев – таких, как Трумпельдор, – которая была близка представителям самых разных политических взглядов.

Чехарда периодов 1949 года, в которых мы воевали с «передышками», продолжалась еще некоторое время. Для нас это значило учащающиеся случаи, когда часть из нас отпускали на короткую побывку домой, что для меня значило – к моей кузине Ольге в Тель-Авив. В этих случаях я встречался с некоторыми родственниками и знакомыми семьи или гулял по городу. Однажды был в гостях у друзей моей кузины. Меня пригласили ее соседи и поили чаем. Типичная интеллигентская семья: старшая дочь – девушка немногим старше меня, а около нее ее молодой человек. В хаки. Но в таком мундире, которого не увидишь в полевых условиях: чистом, прекрасно выглаженном, хорошо сидящем – загляденье! Родители девушки расспрашивали меня: «Мы слышали, что вы прямо с фронта. В Пальмахе? На каком отрезке фронта воевали? Расскажите!» Я отвечал вначале понемногу, медленно «разогреваясь» и не сообразив с ходу, насколько начал напрягаться молодой человек, сидевший около дочери хозяев. Ясно, ему не нравилось, что его девушка смотрит на меня большими глазами. Он вдруг сказал: «Пальмах – это наша Красная армия, не так ли? Все там завзятые социалисты». Я к нему повернулся и спокойно ответил: «Ну да, так говорят, но это не очень точно». Он продолжил: «Есть люди, которые опасны для будущего страны». Я начал злиться, но был в доме чужих людей, что обязывало к вежливости, и потому реагировал спокойно. Он не отставал: «Да, все эти, которые говорят про патриотизм и справедливость, – именно из таких вырастают вешатели». Тут я почувствовал, как у меня скулы свело от злости, и на этот раз ответил серьезно: «Те, кто готов отдавать жизнь за свою страну, имеют право вешать». И вдруг полное молчание. Я собрался, поблагодарил за чай и ушел. Этот случай правильно характеризовал что-то, что происходило тогда вне моего полного понимания. Парень рос будущим военным чиновником, и в то время, когда мы были на фронте, он, рожденный в Израиле, находился в тылу, с девушкой, учебой и в кругу семьи! А у нас не хватало бойцов даже на уставную третью роту в батальоне, поэтому выходили в бой с двумя – из‑за таких, как он. Я судил весь мир по себе и сильно удивился, обнаружив такую разницу. Чтобы в 17 лет присоединиться к армии, мне пришлось скрыть свой возраст – служить я не был обязан. Была ли это тогда страна патриотов-энтузиастов? Я был не одинок в своих убеждениях, но теперь почувствовал неуверенность, что нахожусь в большинстве.

В феврале 1949 года, еще в военное время, прошли выборы в Учредительное собрание Израиля, в котором участвовали также солдаты фронтовых подразделений. Учредительное собрание с ходу переименовалось в парламент, названный кнессетом. Все солдаты армии получили удостоверения личности, в которых было сказано, что они граждане Израиля («теудат зеут»). Результаты выборов определили политическое лицо новосозданного государства. Парламент состоял из 120 членов. С большим отрывом победила партия Мапай, получившая 46 мандатов. За ней шли: Мапам с 19 мандатами, блок религиозных партий с 14 мандатами, Хейрут («Движение свободы»), как назвали себя руководители Эцеля, с 14 мандатами и более мелкие организации. Были даже некоторые представители палестинского населения.

Как Мапай, так и Мапам определяли свои политические позиции как смесь сионизма и социализма. Взгляды Мапай были близки позициям европейских социал-демократических движений того времени. А сила этой партии заключалась в абсолютном контроле Истадрута – профсоюзной конфедерации, которая содержала разветвленную структуру страхования здоровья, бирж труда, служб страхования, включавших «Солель Боне» – крупнейшую строительную компанию.

Мапам была новосозданной партией, объединившей большинство противников Мапай в Истадруте, Лехдуд Авода и Ха-Шомер Ха-Цаир, две мощные конфедерации кибуцев.

Я, как и большинство солдат моего батальона, голосовал за Мапам – смесь сионизма и социализма выглядела правильно. Почти все остальные голосовали за Мапай. По правде, в то время политика нас мало интересовала. Достаточно было того, что у меня в кармане лежало новенькое удостоверение «теудат зеут», определяющее мое израильское гражданство. Приближался победоносный конец войны, и теперь, несомненно, все будет хорошо. Очень хорошо.

Состав первого правительства Израиля был принят в моем батальоне с недоумением: Мапай и Мапам – ведущие партии Истадрута – вместе со своими палестинскими сторонниками имели абсолютное большинство в кнессете, и мы ожидали правительства, выражающего это. Но избранное парламентом правительство представляло коалицию Мапай с религиозными и правыми партиями. Не посвященным в тонкости политической игры это казалось странным, но никто из нас не понял долгосрочного значения этого для страны – того, что это был момент политических развилок, определивших ее будущее.

Давид Бен-Гурион и роль индивидуума в политической истории

Без сомнения, центральной фигурой современной истории Израиля был Давид Бен-Гурион. На том этапе я недостаточно понимал его значение. Возвышение Бен-Гуриона началось в рядах Истадрута – генеральной Федерации труда – и ведущей в этой фракции партии Мапай. В условиях, когда британское правительство Палестины подвергалось мощной критике и саботажу, теряя контроль над политическими процессами, опустевающее место все более занимала – для еврейского населения – Федерация труда, Истадрут. К ней поэтапно переходил контроль над экономическими ресурсами, политическими рычагами и каналами легитимации. В этом процессе влияние Бен-Гуриона (которого все чаще называли BG) становилось все заметнее. Он был одним из создателей Истадрута. К периоду, о котором мы пишем, смерть вырвала из ее рядов нескольких ее ведущих руководителей – таких, как Берл Кацнельсон, Элиягу Голумб и Хаим Арлозоров. Моше Табенкин и Бен Иегуда ушли из Мапай в оппозиционную Мапам. Это все превратило Бен-Гуриона «by default» в естественного руководителя партии Мапай.

Но Бен-Гурион не был просто одним из боссов профсоюзного бюрократического аппарата. В своем ви́дении политических условий он показал высокую способность оценки будущего, призвав в начале 1940‑х изменить фундаментальные цели сионизма с «создания национального дома» на немедленное создание еврейского государства в Палестине. Появившаяся информация об уничтожении евреев Европы служила теперь мощным подспорьем этих целей сионизма. Эта программа означала открытый конфликт с британской властью и палестинским движением. Многие в еврейском населении Палестины, как и в руководстве Мапай, сомневались тогда в возможности скорого осуществления таких целей, но к концу десятилетия выражающий их Бен-Гурион стал признанным вождем евреев Палестины, а далее, в мае 1948-го – главой первого правительства государства Израиль.

BG стал признанным лидером сионизма в Палестине, а также мирового сионистского движения. Он не был слишком скромен, о чем свидетельствуют слова из его известного письма: «Отважный, сбалансированный и дальновидный лидер или нехватка такового определят теперь разницу между спасением и катастрофой» (из его биографии авторства Аниты Шапира, 1991 год). Из одного из многих еврейских политиков Палестины до 1948 года Бен-Гурион превратился в единственного, на котором сфокусировались надежды большинства. Когда со временем он стал первым премьер-министром, как и министром обороны новосозданного государства в условиях войны, его персональные качества – железное упорство, экстраординарная способность добиваться побед в бюрократических склоках, политический личный опыт и то, что обычно называется характером, – сыграли важнейшую роль в определении целей развития израильского государства.

В общественных науках и политических движениях Европы часто повторялся спор о соотношении «индивидуума» и «массы», то есть о влиянии вождя и общественных условий на результаты политических конфронтаций. Карьера BG дает интересный материал для определения этой темы как не имеющей простого решения. Явно, что встреча объективных условий и субъективного влияния определенных руководителей взаимоопределяет политические процессы. В началах мировой войны это взаимовлияние определилось ярко. Битва за направление сионистского движения началась с его раскола, в котором крайне националистическое меньшинство под руководством Зеева Жаботинского ушло из всеобщей сионистской организации, которой руководил Хаим Вейцман. Эта борьба на время разрешилась в момент кризиса, связанного с «Альталеной». Следующей стала борьба Бен-Гуриона за контроль над еврейскими вооруженными силами в Палестине. После официального создания государства Израиль он употребил свой новый статус премьер-министра и министра обороны, эффективно проводя свою четко выраженную политическую линию.

Как вождь времени процесса создания государства Израиль, BG со своими взглядами сыграл важнейшую роль в первоначальной истории еврейского государства первой четверти XX века. Особенностью линии Бен-Гуриона был жесткий state-ism, то есть нацеленность на мощное огосударствление израильского общества. Эта позиция включала полное упразднение различий между военной и невоенной структурами израильского общества. В образовании в предвоенном Израиле существовали три течения: общее, религиозное и трудовое. Трудовое имело в себе определенные социалистические элементы. Несмотря на призывы к единству формы, премьер-министр согласовал с сетью религиозных школ их полную автономию, но закрыл «трудовое» отделение. Единство образовательной системы значило условия, в которых одно из течений оказалось менее равным прочим. Волей премьер-министра процессы огосударствления проходили в нескольких сферах жизни Израиля. Особо важным были вооруженные силы страны. BG интерпретировал свой пост министра обороны как право решать всевозможные вопросы действий армии. Он начал это атакой на Исраэля Галили – гражданского руководителя Ха-Гана. Коротким письмом от 3 мая 1948 года Бен-Гурион сообщил Галили, что тот снят с поста, а сам пост упраздняется. Это решение встретило жесткое сопротивление большинства руководителей бригад и подразделений армии. Они объявили о готовности уйти со своих постов, если BG не отзовет своего решения. Бен-Гурион отказался от этого решения, но после употребил все свое влияние, чтобы «выхолостить» пост Галили, лишив его всех важных функций. Конфликт этот и так называемый бунт генералов закончилист победой Бен-Гуриона. Он привел к уходу с их постов многих из тех, кто руководил военными действиями в начале Войны за независимость: они ушли из армии «по собственному желанию». Их список включал Игаля Ядина, главнокомандующего армией, и Игаля Алона, командующего Пальмахом и руководителя израильских сил на Южном фронте. В обоих случаях говорилось немало об их военных способностях и результатах боев, которыми они руководили. Но для BG они не были «своими»: выжив их, он заменил их бывшими офицерами британской армии и/или членами партии Мапай.

BG не был когда-либо энтузиастом анархически-созидательных элементов рабочего движения. Он предпочитал ясные иерархически сорганизованные структуры. Пальмах, с его неформальностью, сопротивлением линейной дисциплине, а того более – левой политической ориентацией, был тем, к чему BG чувствовал натуральную антипатию. Субъективные характеристики играли все более важную роль в этих решениях. Бен-Гурион был злопамятен: он необыкновенно остро помнил конфликты, не прощал обид и не забывал, что Пальмах не был «его» (Shapira A. Ben-Gurion: Father of Modern History. London, 1971. P. 1069–1070). Ясная политическая программа и способность побеждать во внутренних конфликтах играли экстраординарную роль в период Войны за независимость. BG был необыкновенно упрямым – но если предпочтительно другое определение этого качества, то можно назвать его настойчивым. Важной характеристикой его политического влияния была способность убирать с пути политических оппонентов, даже если это требовало сначала пойти на уступки, как показывает случай с Галили.

10. Социальная работа

Иерусалимская школа социальной работы

Осенью 1949 года, через несколько дней после демобилизации я выехал в Иерусалимский университет осмотреться. Война была позади. Я дожил, даже царапины не заработав в боях, хотя «подставлялся» не раз (мальчишеский задор и глупость близки друг другу – хорошо помню, как не спеша продефилировал по брустверу, чтобы позлить снайпера в селе Касла напротив наших позиций). Но это казалось ушедшим в прошлое. Вокруг меня был мирный и независимый Израиль моих полудетских снов. Начиналось неизвестное, но, несомненно, счастливое время неограниченных возможностей. Мне был ясен первый шаг далее – университетская учеба. Я слышал, что фронтовики получают стипендию, которая определялась периодом службы во фронтовое время. Для меня это значило немногим более года.

Я очень слабо понимал в то время организацию университетского образования. Мне казалось, что университет – это та же средняя школа, но с большим количеством преподаваемых фактов и предметов. Понимание качественных различий способов обучения и его возможных этапов пришло позже.

Здание Терра Санкта («Святая земля» на латыни), принадлежавшее ранее ордену францисканцев, было передано властями Израиля во временное университетское пользование, так как первичный кампус университета был отрезан от Иерусалима Арабским легионом. После полей и гор военно-полевой жизни это громадное здание впечатляло: высокие потолки, длинные коридоры, большие классы.

На внутренних стенах висело множество бумажек и списков, посвященных записи на факультеты и курсы начинающегося учебного года. Описания в них показались мне на удивление пресными и как будто бы нацеленными на недорослей: «предисловие к… вступление в… предисловие к…» Уж очень мал казался вес этого по сравнению с тем, чего я ожидал. Только одна из этих «бумажек» прозвучала более интересно. Она представляла Школу социальной работы при университете. В описании ее было больше «мяса», то есть того, что хотелось мне тогда услышать про новую для меня страну, которую я отвоевал, но знал мало. В числе названных предметов обучения были такие, как проблемы криминальной молодежи, социология арабского меньшинства, структура «ишува» (то есть еврейского населения свежесозданного государства), социальная психиатрия и т. д. Это более звучало как «для взрослых». Сочетание слов «социальная работа» было новым, я никогда о таком не слышал. Но это казалось маловажным – «разберемся на месте». Под каким бы то ни было названием я хотел познавать общество, в котором оказался. Я зашагал к другому зданию невдалеке, в котором размещалась тогда Иерусалимская школа социальной работы.

В секретариате Школы мне сказали, что, так как мне только 18 лет, я слишком молод: «Возвращайтесь, когда вам будет 20 – это возрастной минимум, с которым у нас принимают. Наша профессия требует жизненного опыта». Жизненный опыт! Вот чего мне и в самом деле недоставало! Мне хотелось крикнуть сказавшей мне это: Вильнюс, пропавшая сестра, советские лагеря, воровство хлеба в Самарканде и скитания по Европе! Вместо этого я вытянулся во весь рост, постучал пальцем по знаку коммандоса на рубашке, с которым тогда не расставался, и зло спросил: «Я для вас недостаточно взрослый?» Секретарша густо покраснела, выскочила из комнаты и побежала к дверям, на которых красовалась табличка «Госпожа доктор Ицкович, директор». Вернувшись, сказала, что я принят на учебу как «особый случай».

***

Начавшаяся учеба принесла много нового. Я понял, что мало знаю о стране, за которую воевал. Но это меня не огорошило, а скорее завело. Предстояло много работы, чтобы заполнить лакуны моего понимания Земли обетованной. Прекрасно!

Университет только начинал действовать после военного перерыва, и это обернулось удачей, дав нам лучших академических преподавателей страны. Для них еще не нашелся полный комплект «часов преподавания» в Иерусалимском университете, и поэтому они работали также у нас. Здесь можно назвать таких, как еще очень молодой Шмуэль Айзенштадт – будущий «главный социолог» страны; Дон Патенкин – ведущий академический экономист первых дней государства Израиль; статистик с мировой известностью профессор Баки и прочие. Теоретические курсы оказались отменно интересными. С началом учебы я также узнал, что половина учебного времени будет посвящена «практическим занятиям», то есть тому, чем реально занимаются социальные работники. С этим мне тоже повезло. Я попал под начало одной из выдающихся социальных работниц Иерусалима тех времен. Она начала карьеру как секретарь одной из женских профсоюзных организаций города. Ее практические познания, человечность и профессиональные связи принесли мне огромную пользу в учебе и дальнейшей работе.

Встал вопрос языка. Иврит моей школы в Вильно я забыл совершенно, хотя, быть может, что-то и удержалось подсознательно. С фронта я вернулся, говоря на довольно смешном иврите, с примесью арабских слов и нашего особого сленга. В Пальмахе считалось «фасонным» включать в предложения что-нибудь арабское и залихватское – мы подхватили это у «старожилов». Одним из результатов этого было то, что я начал ругаться по-арабски, переняв это у товарищей, рожденных в Израиле (в то время как они чаще всего ругались по-русски, так же не вполне понимая сказанного: проще ругаться на языке, которого не знаешь).

Без языка в академической среде я чувствовал себя вначале безоружным и даже глуповатым. Сам язык мне быстро полюбился красочностью и звучанием, что было важнее грамматики. Я поглощал все, что попадало под руку, – учебники, книги, газеты. Я даже начал понемногу читать Библию, в которой Книга Руфь прозвучала как современная новелла. «Умерший язык» «заморозился» и был воссоздан близко к той точке прошлого, где ушел из ежедневного употребления. Он быстро становился частью моего языкового «инструментария». До сих пор помню свое удивление и удовольствие от необыкновенной гибкости иврита в его эпических, лирических и бытовых формах. Читать поэзию иврита я начал раньше, чем прозу, и это особенно сблизило меня с языком. Мне помогали мои учителя в Школе социальной работы, хотя среди них и не было ни одного профессионального лингвиста. Но многие из них несли в себе то, что было важнее: глубокую заинтересованность языком, который они тоже открыли для себя недавно. Я помню свое удивление, когда, задав вопрос на лекции, получил ответ от стареющего профессора, выходца из Германии: «Молодой человек, так не говорят на иврите». Я заупрямился: «Почему?» – а он спокойно и очень вежливо разобрал сказанное мной предложение, выделив в нем арабские слова, пальмахский сленг и элементы польской грамматики.

Стаж: Нахлат-Цион

Частью нашего обучения в Иерусалимской школе социальной работы была «практика», то есть деятельность под руководством опытных социальных работников. Иерусалим был тогда городом с многочисленным бедняцким населением, что часто коррелировало с количеством выходцев из стран Ближнего Востока. Их определяли как «эйдот мизрах», то есть «этнические группы Востока». В квартале Нахлат-Цион, районе моей стажировки, жили тогда в основном урфали, то есть прибывшие из Урфы – средневековой Эдессы времен крестоносцев. Это было очень закрытое сообщество со своими раввинами, синагогами и религиозным обучением. А на небольшом расстоянии от улиц этого квартала, по которым стекали тогда нечистоты, тянулась одна из главных улиц Иерусалима, где в кофейнях сидели дамочки, демонстрируя свои шубы даже в очень жаркие дни.

Я тогда редко захаживал в районы, где жили глубоко религиозные европейские евреи (ашкеназим). Но вблизи района, где жили урфали, я нашел небольшую их группу, тоже подпадавшую под мою юрисдикцию. Однажды я зашел в одно из этих семейств, чтобы сделать «интэк» – на новом для меня профессиональном жаргоне социальных работников это означало подготовить нужный материал для открытия папки нового клиента. К моему удивлению, хозяин дома не говорил ни слова на иврите. Когда мы перешли на идиш, которым я в то время еще неплохо владел, его акцент показался мне странно знакомым. На анкетный вопрос «Дата вашего приезда в Израиль?» он улыбнулся и ответил: «Я-то? Шесть поколений назад, а мой внук – уже восьмое поколение здесь». Я продолжил, следуя анкете: «Приехали откуда?» – и получил ответ: «Из Вильно». Я сказал ему, что и я сам виленчанин, и дальше мы говорили как добрые знакомые. Он с гордостью объяснил, что вся их группа – потомки учеников Виленского Гаона. Далее он вытащил Библию и указал мне в ней на не очень ясное предложение (для изучающих Талмуд это называется «пасук сатум» – предложение, требующее расшифровки). С его слов это предложение было интерпретировано Виленским Гаоном как обозначающее, что в мир добродетели (Олам Мицвот) еврей может войти разными материальными «воротами», такими как рука, держащая Тору, или голова – через ремешок «тфилин», который при молитве накладывают верующим на руку и лоб. Но есть только двое ворот, в которые еврей входит всем телом: это сукка (крытое временное жилище, в котором верующие евреи проводят Праздник кущей) и страна Израиля. Услышав это, группа учеников Гаона отбыла в Землю обетованную и осела там.

Мы помолчали, а я быстро рассчитал время, которое прошло после смерти Виленского Гаона: шесть–восемь поколений. Это выглядело возможным. Я ждал продолжения рассказа. Он правильно понял мое молчание и продолжил: «Отцы рассказывали, что, конечно, сам Гаон также выехал в Страну обетованную, но на границе его задержали власти царской России – они не были готовы терять столь святого человека».

Меня изводило в то время, что в бедных семьях, которые я встречал по работе, часто не знали, из‑за чего произошла только что окончившаяся война. Я ведь пошел на фронт, чтобы их спасать, а они даже не знали, что это было, кроме того, что «ну, да, стреляли». От многих из них ничего больше не удавалось добиться, даже когда по долгу службы я расспрашивал про их прошлое.

***

В началах моей учебы образы и дружбы фронта неожиданно вернулись: я столкнулся в очереди на автобус с товарищем, с которым был в одном взводе. Его звали Цион. Он происходил из иракских евреев, но был рожден в Израиле, то есть был «саброй». Он пришел в Пальмах из бедняцкого района Тель-Авива через кибуц, куда его отослали социальные работники как сына «неблагополучной семьи». Мы очень обрадовались друг другу, обнялись. Мы собирались ехать автобусом в Тель-Авив, я – к маме, которая только что прибыла в Израиль, он – к своей семье в квартал Ха-Тиква, в то время один из беднейших районов Тель-Авива. Он начал меня расспрашивать: «Как ты? Учишься, наверное?» – он всегда сожалел, что сам-то не получил достаточного образования. Я ответил: «Учусь. А ты что делаешь?» Он мне на это: «Маштиним дам» – испражняемся кровью: грубоватое выражение, которое для фронтовиков значило «очень трудно». Я: «Как так?» А он: «Понимаешь, пришел с фронта, длинная очередь на бирже труда, а там сидит какой-то молодой хмырь, который на фронте даже не бывал. И единственная работа, которую он мне подобрал, – это рыбачить. Страшно тяжелый физический труд на лодках, работаешь всю ночь. Возвращаюсь домой, а там моя семья, десять человек в одной комнате – не поспишь. Очень плохо». Я ему: «А что думаешь делать?» Он: «Как раз из‑за этого ездил в Иерусалим. Понимаешь, мне там представили одну девушку с американским паспортом, чтобы на ней жениться. С этим я смогу уехать в Америку и надеюсь найти работу в американском торговом флоте».

Я тогда еще был горячим сионистом. Было горько слышать, что этот парень, рожденный в Палестине, собирался уехать теперь, когда мы победили. Он был прекрасным товарищем. Есть такой типаж – физически очень сильный и добрый, как слон. Всегда готов тащить оружие для других, вытаскивать раненых и во всем, что трудно делать, всегда первый. Его очень любили. А теперь говорит то, что сказал. По дурости, я ему на это: «Цион, как ты можешь?» Его ответ дал мне урок на всю жизнь, хотя он был малограмотным, а я высокограмотным молодым человеком с дипломами. Он мне ответил: «Мы дали больше, чем от нас требовалось, и получили меньше, чем то, на что имеем право». Прозвучало как пощечина проклятому интеллигенту, который сидит в университете и чистыми ручками перекладывает бумажки. Цион, конечно, не думал меня обидеть – для этого он был слишком добр. Больше я его не видел, мы договорились встретиться, но он куда-то исчез. Мои поиски оказались безрезультатными: думаю, уехал, женившись на той американке.

***

Учеба в Школе социальной работы, а в особенности «практические занятия», окунула меня с головой в гущу проблем ежедневного быта. Параллельно вставали вопросы концептуального характера. Под влиянием моих учителей, как и «практики», во мне зрело понимание новооткрытой мною профессии социальной работы. Я принял его с удивлением, но также с быстро увеличивающимся интересом. Я знал, конечно, кое-что о помощи людям и даже сам участвовал ребенком в филантропических делах моей семьи, но здесь было что-то иное. Эта странная смесь альтруизма с бюрократическим статусом – «профессионального чиновника от бедных» – заставила меня интенсивно думать о фундаментальных задачах этой профессии. Оптимальной целью социальной работы мне виделись все более не абстракции законов или же сугубо материальная помощь, но обретение клиентом способности действовать самостоятельно в социальном контексте. Эта «помощь» должна была привести к тому, чтобы клиент не нуждался больше в ней. Во всяком случае таким должен был быть, говоря языком Макса Вебера, «идеальный тип» профессии[20].

С расширением моих познаний о социальной работе как профессии у меня начал вырабатываться личный стиль, который разнился в определенной мере от манеры работы многих моих коллег. В это вошло не только то, чему меня учили, но также мой личный жизненный опыт. Одним из элементов этого была усиливающаяся уверенность, что в работе с клиентами мы обязаны проявлять определенную меру жесткости и честности – работать надо без «сюсюканья», никогда не забывая о важности поддержки собственного достоинства наших клиентов и их готовности постоять за себя. Для меня это было выражение уважения к ним – отношение как к равным, нацеленное на выработку их самостоятельности.

Более серьезный взгляд на открывшуюся для меня профессию социального работника представлял ее в соотношении с элементами политики «государства благосостояния» (welfare state), к определению которого в то время формально стремилось новосозданное государство Израиль. Если так, то социальный работник – это не просто чиновник, работающий по инструкциям начальства, но интерпретатор положений законодательства в интересах своих подзащитных. Законы нуждались в переводе на персональный уровень прямого действия.

Обучение профессиональных социальных работников требует познания существующих законов и правил с целью поддержки клиентов, нуждающихся в помощи. Эту индивидуализацию видения их и их проблем можно считать практическим выражением прикладного гуманизма. Работа с людьми с ограниченными физическими и психическими возможностями является важнейшей категорией этой профессиональной деятельности. Целью профессионального социального работника является избавление максимального числа клиентов от нужды при постоянной помощи социальных работников, то есть «реабилитация» их подопечных.

В настоящее время понятие «нормализация» употребляется в социальной работе чаще, чем «реабилитация», с которой эта профессия начинала свой путь. Как бы это ни называли, сущность остается та же. Оптимальная задача социального работника – я осознал это в период, о котором пишу, и позже повторял как мантру своим ученикам – это стать ненужным. В данном случае «стать ненужным» значит превратить клиента в независимого субъекта собственной судьбы. Далее социальный работник должен «выпасть из картины», когда «клиент» становится физически, психически и социально самостоятельным. Здесь стоит добавить, что сказанное выше не значит, что профессиональные социальные работники не занимаются также прямой материальной помощью клиенту или его семье. Но для понимания профессиональной социальной работы следует исходить из ее оптимальной, или, опять-таки языком Макса Вебера, «идеальной», цели. В этом смысле есть базовая разница между тем, на что нацелены профессиональные социальные работники, и той «помощью нуждающимся», которую осуществляют разные непрофессиональные «гуманитарные организации», как и просто люди доброй воли.

Социальный работник почти всегда сильно завязан на другие гуманитарные профессии. Он редко выполняет свою функцию один, но действует в сети других профессий. Поэтому создание рабочих групп (rehabilitation teams) является важным элементом реабилитации/нормализации. Создание и развитие таких профессионально смешанных групп является частью задач социальных работников и входит в их подготовку. В такие рабочие группы входят психологи, психиатры, индустриальные врачи, работники бирж труда и т. д.

В Израиле после Войны за независимость общая ответственность за социальную работу, как и ее реабилитационный аспект, находилась в руках двух параллельных административных структур. Первой были службы, ведомые муниципальными и государственными организациями страны. Второй был Мальбен – организация, созданная и финансируемая американским еврейским филантропическим объединением Джойнт (Американский еврейский объединенный распределительный комитет) и нацеленная на оказание помощи новым иммигрантам. Клиентами Мальбена становились новоприбывающие в Израиль, которые нуждались в особой социальной помощи: медицинском обслуживании, реабилитации, поиске жилья и т. д. Мальбен принимал профессиональную и финансовую ответственность за работу с этой частью еврейского населения. После пяти лет пребывания иммигрантов в Израиле ответственность Мальбена за них переходила к ординарным службам муниципалитетов и государства. Иными словами, именно американский частный сектор финансировал нужды еврейского иммигранта в течение первых пяти лет его пребывания в стране, только потом ответственность переходила к государственному сектору. Излишне говорить, что это было огромное бремя, снятое с плеч молодого государства.

Ха-Тиква

В началах моей профессиональной социальной работы я осознал, что лучшим способом овладеть ею будет пройти несколько последовательных периодов в разных ее отраслях, – и стал действовать согласно этому. Моим первым местом стало отделение социальной службы, курировавшее так называемый «Ноар Азув» («Обездоленная молодежь» на иврите), то есть молодежь, подверженная особой опасности попадания в ряды криминалитета. Отделение это принадлежало муниципалитету Тель-Авива. Мне был поручен квартал Ха-Тиква (этим словом, означающим «надежда», был назван один из беднейших районов Тель-Авива). Тогда он был плотно заселен евреями, прибывшими в основном из Йемена. От большинства тогдашнего населения города они отличались историей, культурой, произношением и даже цветом кожи. Мальчишки квартала искали для себя вожака и часто находили его в криминальных бандах Тель-Авива. Моей задачей стало перебороть это влияние и таким образом сменить векторы их развития. В эту задачу я вписался легко. Молодой высокий мужчина со знаком Пальмаха, которого в то время я не снимал с отворота рубашки… – на меня равнялись. Результатами были довольны как мои руководители, так и семьи моих подопечных. И я сам.

В этом противостоянии одним из способов было отсылать некоторых из наших подопечных в кибуцы для дальнейшего воспитания и образования. Альтернативой была смена условий жизни при оставлении клиентов в семьях. В таких случаях мы задействовали широкую сеть ремесленников, готовых принимать наших подопечных в подмастерья, чем мы добивались для своих подопечных позитивного взросления и достижения определенной степени независимости, которую давала профессия. Мы старались также поддерживать связь с ними, как и с их семьями. Это удавалось сравнительно легко: даже находясь иногда в далеких кибуцах, они переписывались со мной и приезжали пообщаться и «отчитаться» о своих проблемах, удачах и неудачах.

Работа спорилась – у меня было ощущение эффективности моих действий. Я многому научился в самом процессе работы, но также мне помогали советы и поддержка старших коллег. Среди них особенно важную роль сыграли евреи – выходцы из Германии, изгнанные Гитлером из родной страны (на нашем сленге тех времен их называли «йекес»). В тогдашнем Израиле они представляли небольшую, но очень влиятельную культурную элиту, выделявшуюся своим образованием, сильно акцентируемым гуманистическим мировоззрением и неизменной вежливостью. Они были также первыми создателями профессионального языка понятий, первоначально определившего современную социальную работу в Израиле. Их влияние было, конечно, более широким. Они распространяли также классическую музыкальную культуру и технологическое образование. Без какой-либо обиды они брались за каждую работу: адвокаты тащили мешки цемента, профессора рыли канавы, учителя строили ирригацию. Конечно, со временем большинство из них перешли на профессиональную работу (часто новую). Я запомнил с тех времен шутку, которая хорошо выражала общее отношение к йекес: кто-то, проезжая около города Нагария (где проживали многие из них), услышал странный шум вдоль линии рабочих, перебрасывавших кирпичи из рук в руки – в то время постоянный элемент процесса строительства. Он подошел ближе и услышал, что шум происходил из‑за того, что каждый раз, когда рабочий бросал кирпич, он говорил «Bitte schön» («Прошу»), а принимающий кирпич отвечал ему «Danke schön» («Благодарю»). Привычная вежливость йекес вызывала бесконечные шутки, но также и уважение большинства еврейского населения страны.

После нескольких лет в квартале Ха-Тиква я принял предложение работы в службе пробации, то есть работы с криминальной молодежью. Это был контингент клиентов, похожих на тех, с кем я работал в квартале Ха-Тиква, но старше, и, что важнее, они были формально осуждены. По законам, перенятым Израилем у британских властей, судья, прежде чем определить меру наказания осужденному, имел право приказать отделу пробации подготовить его социально-психологический профиль. На базе такой оценки судья мог варьировать меру наказания от тюремного заключения до условного срока в рамках системы пробации. Альтернативно осужденного могли оставить жить дома, но обязательно под контролем офицера пробации в вопросах проживания, места учебы, работы и т. д. Изменением формы наказания можно было более эффективно направить «клиента» на путь исправления, защищая его в то же время от криминальных влияний тюремного окружения. Приказ о пробации действовал на период до трех лет. Невыполнение условий этого приказа влекло к возвращению дела в суд и возможному тюремному заключению.

Работа в пробации расширила диапазон моих профессиональных обязанностей. Мне были особенно интересны споры с представителями прокуратуры в открытом суде, посвященные чаще всего характеру заключенного и возможностям его реабилитации, как и недостаткам заключения под стражу.

После полугода работы в пробации произошло что-то неожиданное. Меня вызвал секретарь тель-авивского профсоюза социальных работников, с которым у меня были добрые отношения. Он начал разговор с очень лестных описаний результатов моей работы в пробации. Я самый молодой офицер пробации и считаюсь очень перспективным. По его словам, это значило, что я быстро «взойду» на пост одного из руководителей регионов, а дальше, с годами службы, стану серьезным кандидатом на пост руководителя пробации всей страны, чему он был бы очень рад. Когда он закончил, я спросил: «К чему этот разговор?» Он ответил, что удачного работника никто не хочет терять, но мне придется «перестать быть коммунистом». Моей реакцией было, что я не член коммунистической партии, а левый социалист, но также что моя политическая позиция ничем не влияет на мою работу. Я сказал также, что моя биография в Израиле говорит сама за себя в вопросах моей профессиональной лояльности и что я не собираюсь менять политических взглядов по указке чиновников. Он извинился. Далее я получил письмо о том, что из‑за изменения в бюджете отдела пробации приходится «сократить» одного из работников, которым, к их великому сожалению, оказываюсь я. Руководство отделения жалеет об этом, так как я очень ценен для профессии и для страны в целом.

Неожиданно я оказался безработным. Я получил предложение от партии Мапам, членом которой был, перейти на работу к ней, но, помня назидание отца, что политическую работу надо делать бесплатно, так как «профессиональные политики» не заслуживают доверия, отказался. Вопрос «Что дальше?» встал ребром. К этому времени моя мама, в квартире которой я жил, работала уже старшим преподавателем в профессиональном колледже, но я не был готов сесть ей на шею.

Вопрос работы решился удивительно легко. В рамках массовой иммиграции в Израиль приходила волна мужчин и женщин, страдавших туберкулезом, особенно много таких людей прибывали из Марокко. Были серьезные трудности в том, чтобы найти социальных работников, готовых работать в этой сфере, – израильтяне еще не изжили тогда страха перед этой болезнью. В Беер-Яков – главной туберкулезной больнице Израиля – оказалась вакансия социального работника, и я с ходу получил это место. Так я сменил работодателя, им теперь стал Мальбен, к которому принадлежала больница. Этот пост находился вне государственной системы, и здесь не действовала «черная метка», все чаще выделявшая на рынке труда членов израильской политической оппозиции.

Беер-Яков и Виктор Абдул-Азиз

Медицинская социальная работа стала моим следующим специализированным занятием. Это было ново и интересно – работники медицинской сферы, в особенности врачи, были ясно выраженной профессиональной группой, законы поведения и способы работы с клиентом в которой разнились от того, чему меня учила Школа социальной работы.

Одним из первых вопросов, который я задал в начале работы в Беер-Яков, был о том, куда и почему ушел с работы человек, место которого я занял. Руководительница отдела социальной работы Юдит, которую я знал, так как мы учились вместе в Иерусалиме, ответила, что причиной ухода моего предшественника был Абдул-Азиз. «А это кто?» На что ответом было: «Один из наших клиентов, хулиганство которого до того напугало социального работника, что тот ушел – перешел работать в службу тюрем Израиля».

Из «папки» клиента я узнал, что Абдул-Азиз заканчивает лечение в ближайшее время, но отказывается выходить из больницы, требуя все больше и больше в рамках предложенной ему программы реабилитации. Получив квартиру для себя, он теперь требует также квартир для других членов семьи и угрожает избить или даже убить социальных работников, если не получит желаемого.

В первый рабочий день я прошелся по отделению, присматриваясь. Вернувшись в офис социальной работы, я увидел тщедушного мужчину в пижаме (признак пациента больницы, как мой белый халат свидетельствовал о моем статусе сотрудника). Он стоял перед входом в офис и не спеша камнем, который держал в руке, выбивал окна – очень осторожно, чтобы не порезаться. Я спросил, хотя и знал ответ: «Вы кто?» – и услышал: «Я Виктор Абдул-Азиз, и я никого не боюсь! Я всех здесь изобью! Я также изобью Юдит! Я даже полиции не боюсь!» Надо было реагировать, и я это сделал, сказав ему, не повышая голоса: «Если ударишь здесь хоть одну из женщин – полиция будет не нужна». Он поперхнулся: «Это почему?» – и получил ответ: «Потому что без всякой полиции я переломаю тебе все кости». Он замолчал, а после заорал изо всех сил – его реакция в тот же день стала известна всей больнице: «Я не хочу социального работника в шортах!» Далее он повернулся и убежал. Юдит, бледная и потрясенная, скоро появилась в дверях своего кабинета и спросила меня: «Ты совсем потерял самообладание?» К этому времени ситуация начала меня забавлять, и я ответил, улыбнувшись, вопросом на вопрос: «Я кажусь тебе человеком, потерявшим самоконтроль?» Юдит оставалась обеспокоена вопросом профессионализма такого поведения и позвонила с ходу в тель-авивский центр Мальбена. В ближайшие 15 минут нас обоих вызвали в Тель-Авив к американскому главному супервайзеру системы социальной работы в Мальбене.

Главный супервайзер приняла нас немедленно. Разговор приходилось переводить, так как я не знал английского, а она не знала иврита. Я сказал, что принял меры, видевшиеся мне как лучшие в создавшихся условиях. В социальной работе нет абсолютных канонов, надо действовать ситуативно. Хулиганство клиента заразно и будет распространяться, если его не сломать в корне. Перед происшествием я изучил в папке клиента его психическое состояние и был заверен специалистом, что в случае применения жестких мер опасности ухудшения его состояния нет. В своей реакции супервайзер оказалась умнее Юдит или, быть может, просто более опытной. Ее ответ был: «Это мы сможем проверить: если Абдул-Азиз согласится в течение месяца-двух продолжить работу с вами, вы были правы в выборе действия, но если нет – то нет. Дальше мы решим, что делать».

Я начал следующий день с обхода отделения, по очереди заговаривая со всеми пациентами, здороваясь и бросая каждому несколько слов о том, что нашел, читая их личные «папки». Абдул-Азиз стоял в их ряду, но я обошел его, не здороваясь. Когда в конце коридора я повернул назад, он сделал шаг в мою сторону, сказав: «Могу ли я поговорить с вами, социальный работник?» Я демонстративно посмотрел на часы, чего раньше никогда не делал, и изрек: «Подойдите через час с четвертью в мою рабочую комнату». После этого «проблема Абдул-Азиза» исчезла, а меня узнала вся больница, и даже главврачи начали обращаться ко мне с подчеркнутой вежливостью.

Когда пришел черед для Абдул-Азиза уходить из больницы, он зашел поблагодарить меня за все, что я для него сделал. Я вежливо ответил: «Не за что». По правде, было «за что», не с точки зрения материальной поддержки, которую я снизил до обычного уровня, но со стороны поведенческой: выйдя из образа попрошайки-скандалиста (который создает иногда социальная работа), Виктор теперь мог адекватнее отвечать на вызовы окружающего мира.

***

Медицинская социальная работа была для меня новой. Ее особые характеристики заключались в том, что большинство наших пациентов оставались в больнице месяцами и годами и с целой серией семейных проблем, связанных с этим. Это создавало особые трудности с процессом реабилитации и проблемами кризиса выхода из больничной системы. Были также особые проблемы работы с медицинским персоналом, и в особенности с врачами и медсестрами. Человеческие отношения среди них дали мне новое видение общих проблем профессионализма.

После двух лет работы в Беер-Яков я был передвинут руководством в структуре Мальбена в его центральный тель-авивский офис, став региональным социальным работником, ответственным за регион Негев. Негев – это южная пустынная часть Израиля, в которой оказались многие из новых иммигрантов из арабских стран, в частности арабы-бедуины. На новом посту я отвечал за определение индивидуальных планов реабилитации подопечных Мальбена, проживавших в этом районе, то есть большинства населения региона. Параллельно со мной действовал работник особого «отдела материальной реабилитации», который нес ответственность за нужные технические детали этого процесса. Его задачей было находить квартиры, школы для детей клиентов и т. д. Социальный работник региона проводил первую встречу с клиентом, делал «интэк», то есть документировал биографию и все данные, связанные с клиентом и его семьей, а далее вместе с отделом реабилитации и с местными социальными работниками вырабатывал план возвращения клиентов из больниц и их обустройства.

На новом этапе я проводил каждый второй день в машине с водителем, объезжая свой район, в остальное время работая в центральном офисе. Негев в 1955 году был одним из особо «беспокойных» районов страны из‑за действующих там палестинских партизан, но моя работа обошлась без таких происшествий. Мне очень полюбился пустынный Негев, полный неожиданностей и необыкновенно красивых видов. Переселенцы были в основном не из Европы, и это дало возможность присмотреться к особенностям поведения и самопонимания людей из новых для меня стран и культур.

Как часто бывает в подразделениях социальной работы, приходилось также заниматься разными, часто неожиданными проблемами, которые нам передавало руководство. Один из этих случаев расскажу, так как он оказался важным для моей профессиональной карьеры. Я также сделал тогда шаг в понимании прикладной этики профессии и создал связь с «небожителями» Мальбена, говорившими только по-английски. С «пятого этажа», то есть с этажа руководства в главном здании Мальбена, пришло письмо с резолюцией рукой самого генерального директора: «Ted, action!» Никто не знал, кто такой Тед, но признаться в этом начальству было трудно. Когда, наконец, определили, что Тед – это я, письмо дошло до адресата и оказалось жалобой одного из клиентов, живущего на севере Израиля, в Нагарии. Он написал генеральному директору, что представитель отдела материальной реабилитации, занимавшийся его просьбой получить помещение для работы парикмахером, предложил его жене сделку: если она переспит с ним, семья эту площадку получит. Клиент был русским евреем-инвалидом, который не говорил еще ни слова на иврите и недавно прибыл в Израиль. Особенностью социальной работы были и остаются проблемы этики, которые сильно переплетаются с ней. Вопрос, который встал перед нашим генеральным директором, был не прост: это могло быть местью нашему работнику за то, что он принял правильное решение, не сделав того, чего требовал клиент, но также это могла быть вполне реальная ситуация. Распознать такое трудно.

Генеральным директором Мальбена был в то время присланный из США чиновник Джойнта, полковник США в отставке. Он тоже не говорил на иврите, но был известен среди наших сотрудников энергией, требовательностью как к себе, так и к другим, а также тем, что вообще сделал немало для новой для него страны. Каким образом он избрал меня заняться описанным выше вопросом, осталось неясным.

Я вызвал машину и выехал в Хайфу, где находился региональный офис, которому подчинялась Нагария. Собрав социальных работников, я рассказал о проблеме, поставленной передо мной, и продолжил: «У нас нет возможности определить стопроцентно, что произошло между женой клиента и нашим чиновником. Но такое дело может испоганить жизнь каждому из них. Мой сугубо гипотетический вопрос таков. Опираясь на знание человека, с которым вы работали несколько лет, считаете ли вы, что сказанное женой нашего клиента возможно?» Они серьезно обсудили это и единогласно ответили: «Возможно!»

С этим я поехал в Нагарию, где встретился с семейной парой. У нас был долгий разговор. Стоял вопрос, как оценить то, что я услышал. Важным элементом беседы был мой вопрос мужу, как он отреагировал на жалобу жены. Он ответил, что немедленно: пожаловался в местное отделение партии Мапай, к которой принадлежал чиновник. Этим он сделал шаг, типичный для советского понимания «партии», но совершенно оторванный от контекста Израиля. Наивность мужа стала для меня важным аргументом в пользу его правдивости. Он и впрямь не понимал еще, где находится, и мысленно жил в СССР. Тем же образом я оценил слова и поведение его жены. Вернувшись в Тель-Авив, я написал короткий отчет директору Мальбена, сказав, что при всей невозможности определить абсолютно достоверно, что произошло, у меня лично не осталось сомнений, что наш работник и впрямь предложил женщине то, о чем она рассказала. Его надо убрать с поста, позволяющего контролировать ресурсы, чтобы не допустить повторения таких ситуаций.

Все это дошло до обвиняемого, и он отреагировал громкими угрозами в мой адрес: то ли что натравит на меня хулиганов, то ли что попросит своих партийных товарищей «приструнить этого коммуниста». По моему мнению, это подтвердило его вину. Помещение для парикмахерской семьи было выделено, а я вернулся к своей обычной работе.

К этому периоду (конец 1959 – начало 1960‑х) параллельно с профессиональной деятельностью я возобновил учебу в Иерусалимском университете, у которого появилось отделение в Тель-Авиве. Привычка работать по много часов в день помогала теперь справиться с добавочной нагрузкой. Изучение социологии и экономики было близко моим профессиональным интересам как социального работника, а университетская учеба обогащала другие сферы моей деятельности. К этому времени определилась дополнительная трудность: я почти не знал английского, а академическая литература была тогда в основном на этом языке. В начале моей университетской учебы мне удавалось обходить это ограничение при помощи коротких переводов, делаемых для меня друзьями и однокурсниками, но этого становилось явно недостаточно. Хотя я говорил на нескольких языках, приходилось признать, что единственным способом пробиться через дебри изучения нового языка для человека не очень одаренного в этой области будет отбыть в страну, для которой этот язык является общепринятым. К тому же меня все более интересовала реабилитация, а в моем представлении Англия была тогда самой продвинутой в этой сфере страной. Я написал руководству Мальбена, что у меня накопились три месяца формального отпуска и что я буду признателен, если мне разрешат взять его одним блоком, добавив еще два месяца, чтобы я мог выехать в Англию и употребить их для изучения языка. Я сказал, что смогу использовать этот период также для изучения английских методов реабилитации и «отдам» работодателям свой временно́й долг в ближайшие годы. Ответ пришел напрямую от генерального директора и был несколько неожиданным: мне было сообщено, что я получаю девятимесячный полностью оплачиваемый отпуск и грант на поездку. Цель отпуска была обозначена как «профессиональный визит для повышения квалификации». С этим я отбыл в Англию.

Британские социальные службы, «новые левые» и Айзек Дойчер

В Англии я оказался под опекой британского Национального совета социального обслуживания (теперь National Council for Voluntary Organisations). При его помощи я объехал важнейшие подразделения социальных служб Англии, уделяя особое внимание интересующей меня теме реабилитации. Мне очень полюбилась страна, и особенно сильное впечатление произвело на меня старшее поколение социальных работников, с которыми я встречался. Было ясно, что в профессии работают люди, которые хотят работать и которым интересно работается. Также стало ясно, что Англия – хорошая страна и что мне близки английские представления о «правильной» жизни.

Мой английский язык улучшался медленно, но верно. Я вкладывал в это дело много усилий. Особенно удачным в этом смысле было мое членство в школе Клуба лингвистов, где моей учебой занялась блестящая учительница английского языка. Но главным, что помогло мне, был сам факт долгосрочного пребывания в стране, личных и профессиональных встреч с английскими коллегами и новые друзья.

Кроме двух формальных причин моего пребывания в Англии, то есть доведения моего английского до нужного уровня и изучения служб реабилитации, у меня была добавочная цель. К 1962 году я нашел себя вне партийных организаций, о чем расскажу далее. При этом я разыскивал возможных союзников нашей с товарищами линии видения и осмысления политического будущего. Я знал по литературе о создании в те годы в Англии движения так называемых «новых левых» и их журнале New Left Review. Хотелось разузнать, могут ли эти люди стать союзниками моих товарищей в Израиле или даже их менторами.

Я встретился с ведущими «новыми левыми»: Эдвардом Томпсоном, Стюартом Холлом, Джоном Савиллем, Альфредом Дресслером и другими. Некоторые из них, например Эдвард, стали со временем моими друзьями. Меня впечатлили их политические биографии, как и познания в обществоведении. Они были в основном выходцами из Labour Party или из Коммунистической партии и далее нашли друг друга. Когда я вернулся в Израиль, то поведал друзьям-товарищам об этих встречах и сказал, что считаю, что английские New Left не смогут сыграть роль нашего побратима. Левые в Израиле определяли себя в значительной степени в духе российского или же восточноевропейского марксизма, на котором лежала мощная тень большевизма. То, что я увидел в Англии, сильно отличалось от нас идейно и организационно.

***

В поисках мыслителей и активистов, которые могли бы помочь мне и моим друзьям в Израиле понять самих себя, я еще дома вышел на имя и на работы Айзека Дойчера, жившего тогда в Англии. Меня сильно впечатлила его книга «Сталин», которую я читал в переводе на иврит. Она давала хорошо сбалансированную картину сталинизма, что было необычно для того времени. Дойчер был в свое время членом подпольной Коммунистической партии Польши. Его исключили оттуда в 1932 году за преувеличение опасности нацизма и за троцкизм: без сомнения, его оппоненты сами ошиблись в оценке опасности нацизма, а преувеличение если и было, то только насчет троцкизма: Дойчер всего лишь заявил, что, по его мнению, Троцкий не был предателем коммунистического движения. После исключения из коммунистической партии он уехал в Англию, что спасло ему жизнь, так как межвоенная история Коммунистической партии Польши была необыкновенно кровавой. Ее руководителей вызывали поочередно в Москву, а там расстреливали как предателей. В 1938 году Третий Интернационал просто разогнал Польскую Коммунистическую партию как «организацию провокаторов». Как я услышал позже в России, «Сталин не любит поляков».

Я расспросил про Дойчера моих новых знакомых в The New Left Review. Они все согласились, что Дойчер необыкновенно умен и обладает глубоким знанием истории и теории социалистического движения. Они также сказали, что он живет вне Лондона, почти никого не принимает, все свое время посвящает работе над книгами, – но дали его адрес. Эдвард Томпсон добавил, что, когда он спросил Дойчера после его лекции вождям New Left, что он думает о последовавшей дискуссии, тот ответил, что как раз раздумывает о том, что за потраченное время мог бы написать не менее трех добавочных страниц.

Адрес я получил, и на мое письмо (написанное по-польски) Дойчер откликнулся с ходу, пригласив меня к себе в Беркшир. Через две недели я сходил с поезда на маленькой станции – на которой не высадился никто, кроме меня, – из тех станций, которых в Англии не существует более, их закрыли за «неэффективностью». Я оглядывался в поисках такси, которого не было, когда ко мне подошел человек, показавшийся мне знакомым. Он спросил: «Вы такой-то..?» – и далее представился сам: «Я Дойчер». Мы пожали друг другу руки, и он пригласил меня в свою машину. Всю дорогу до его дома я мучился вопросом, почему мне кажется, что я его уже встречал. Это было невозможно, так как мы жили в очень отдаленных районах Польши – он в Галиции, я в Вильно. Только на обратном пути в Лондон я сообразил, в чем дело. Он выглядел как большинство вождей российских социал-демократов 1890–1920 годов: невысокий, бородка, очки и очень острые глаза – прямо «тебя насквозь видят» – типаж где-то между Мартовым, Богдановым[21] и Лениным, как и дюжиной других. Он будто бы «врос» в тему своей работы и в среду людей, о которых писал и думал.

Мы проговорили много часов. Его жена кормила и поила нас. Под градом его вопросов я рассказал, где был в Советском Союзе: Сибирь, Самарканд и т. д. Он мастерски вытаскивал из меня информацию. У меня вертелся в голове вопрос: «Почему ему интересно то, что я могу рассказать?» Он был к тому времени состоявшимся ученым, не академическим, но известным, а я – студентом. В конечном счете я вспомнил, что он никогда не бывал в России, что и создало, по-видимому, первоначальный интерес ко мне и к моей биографии. В конце разговора он спросил: «А чем вы собираетесь заниматься далее?» Я ответил: «Возвращаюсь в Израиль к моей профессии социального работника». Он на это: «Ну что ж, если вы считаете, что это важная работа, – прекрасно. Но если вдруг ваши взгляды изменятся, будет очень жаль, если то богатое знание России, которое у вас есть, не будет употреблено во благо. Так что, если захотите все же продолжить учебу, я буду готов написать вам рекомендацию. Но только перед тем, как передадите ее в университет, подумайте хорошо, потому что отношение ко мне в Английской академии неоднозначно. В некоторых университетах моя рекомендация поможет, но в других может вам навредить». Я ответил: «Очень благодарен за доброе ко мне отношение». И получил в ответ: «Это я вам благодарен, вы мне много интересного рассказали».

Потом он отвез меня обратно на станцию. Много позже его рекомендация определила начало моей академической карьеры, о чем я расскажу далее. Неисповедимы пути Господни.

Центр реабилитации в Петах-Тикве

В 1963 году определилось решение Министерства труда создать новый реабилитационный центр в Петах-Тикве – небольшом городке в получасе езды от Тель-Авива. Он должен был работать в тесной связи с биржами труда и обслуживать северную часть Тель-Авивского округа. Мне предложили пост руководителя этого центра, который создавался, так сказать, на пустом месте – в Израиле ничего такого еще не существовало.

Я решил, что должен создать группу профессионалов, состоящую из нескольких человек разных специальностей, которая могла бы работать вместе, чтобы принимать решения о клиентах, направляемых к ним биржами труда, больницами и отделами социальной работы. Группа должна была состоять из социальных работников, врачей, психологов, психиатров, работников биржи труда. В Англии такие группы назывались иногда «клиниками». Министерство обратилось к моим работодателям с просьбой отпустить меня для руководства этой работой. Я согласился. Надо было набрать штат зарождающейся организации, и было ясно, что от работы коллег будет зависеть ее будущее. Мне удалось найти прекрасного психолога и врача, специализировавшегося в медицине труда, как и интересного работника биржи труда, – и согласовать их присоединение к нам. У меня был, конечно, диплом социального работника, но, так как я должен был руководить межпрофессиональной группой, я решил, что нужен отдельный социальный работник для новой по характеру деятельности.

Для решения вопроса я отправился в тель-авивскую Школу социальных работников, где как раз проходил новый выпуск. Я спросил коллег, кто лучший ученик года, и получил ответ: «Шуля, конечно. Но только ты ее не сможешь заполучить, потому что там уже целая очередь стоит. Профессиональных социальных работников не хватает, и среди работодателей каждый будет обещать ей кучу привилегий и горы золота. А ты кто? Только начинаешь руководить организацией, которая еще не существует». Я нашел Шуламит и объяснил планы придуманного мной центра реабилитации и мои идеи относительно его работы. Я также сказал ей, что зарплата будет «так себе», все остальное тоже будет «так себе», но начинать что-то новое интересно. Рассчитал, как оказалось, правильно. С профессиональными социальными работниками, как и с ведущими представителями других профессий, можно только так – они купятся на интересную работу.

Шуля рассказала мне позже про процесс определения места работы с ее стороны. Она обратилась к коллеге, который работал со мной в прошлом, чтобы узнать о моей профессиональной репутации. Ей ответили серией комплиментов в мой адрес: «Хороший профессионал, тебе будет интересно работать с ним, но только есть одна вещь…» Она спросила: «О чем речь?» На это ей не ответили ничего осмысленного. Она пошла к другим профессиональным знакомым и получила в ответ точно то же. Все жались, чего-то недоговаривая. Наконец нашла кого-то, кто был готов ответить на ее вопрос. Она сказала ему: «Все говорят, что он хороший профессионал, но после этого намекают на что-то и отказываются сказать, в чем дело, а я не хочу работать с человеком с какими-то странными сексуальными наклонностями». На это ее собеседник расхохотался и сказал: «Чепуха! Он просто коммунист!» Это было не так, я был членом левосоциалистической партии Мапам, однако наши противники не считали нужным разбираться в таких «мелочах». Но об этом далее.

Шуля была тогда глубоко религиозна, происходя из твердо верующей хасидской семьи. Я был, конечно, атеистом, но мне было совершенно ясно, что люди с определенной этикой лучше людей без нее. Я обрадовался ее решению присоединиться к нашей команде.

Начался новый, очень хороший период жизни. Мы очень быстро определились, выбор членов группы оказался очень удачным. Мы спелись с ходу, а полноценность взаимопонимания означала, что наши оценки клиентов давали очень быстрые и позитивные результаты с точки зрения их дальнейшего продвижения в жизни. Наши «представитель биржи труда», «социальный работник» и я сам добивались эффективного выполнения большинства планов, предложенных нашей командой. Одним из моих нововведений была система отчетности, которая давала возможность трех (а не двух) ответов на вопрос о результативности работы. Кроме «да» или «нет», добавился ответ «клиент решил проблему с нашей помощью, но не по нашему плану реабилитации». Таким образом, мы признали позитивным результатом решение проблем клиента посредством его собственной активности. Когда мы суммировали результаты работы первого года, оказалось, что наши клиенты примерно поровну разделились на эти три группы. Это означало, что примерно две трети клиентов к этому времени работали. Мы получили груду комплиментов от наших формальных работодателей из Министерства труда, от бирж труда и от социальных и медицинских работников района – они явно ожидали меньшего.

Вне сугубо профессиональных результатов нашей работы определилась человеческая близость между членами команды. Было то, что называют «чувством локтя». Эффективность нашей деятельности в большой мере определялась именно этим.

Суперцентр реабилитации

В конце второго года моей работы в Петах-Тикве в Израиль прибыл британский эксперт по реабилитации, посланный Объединенными Нациями, с задачей, поставленной ему израильским Министерством социальной работы. Он должен был помочь создать в Израиле новый по уровню Центр реабилитации инвалидов. Прибыв в Израиль, эксперт объехал серию реабилитационных подразделений, чтобы «распознать ситуацию», а также найти человека для того, чтобы возглавить такой центр. Для этого он предложил меня. Из Министерства труда меня спросили, готов ли я взять на себя эту ответственность, на что я ответил, что сочту это за честь. Единственным условием, которое я поставил, было разрешение забрать с собой из Петах-Тиквы всех членов моей команды. Мы так и договорились. Далее я спросил чиновников министерства: «Где будем работать? Покажите мне планы стройки». Там удивились: «Пошел на повышение, а еще кобенится, планы какие-то требует». Но планы выдали.

Посмотрев на эти планы, я взорвался: «Вы с ума сошли! Хотите строить Центр реабилитации инвалидов посередине больницы для хронических и безнадежно больных?! Первая цель процесса реабилитации – дать людям почувствовать, что они еще могут стать на ноги, реально и фигурально. Их надо духовно вытащить из ситуации, в которой они чаще всего находились годами. Строить Центр реабилитации посередине места, где в инвалидных колясках сидят люди, которые не встанут никогда, – бессмыслица». На это мне ответили: «Не твое дело». Я потребовал созвать заседание Национального консультативного совета по реабилитации, в котором участвовали тогда все ведущие специалисты этого дела в Израиле. Было принято единогласное решение против предложенных министерством планов. На это министерство ответило, что чиновники лучше знают, что хорошо и что плохо. Тогда я просил личной встречи с министром труда – бывшим командиром Пальмаха.

После нескольких недель стало ясно, что к министру меня не допустят. Я тогда попросил разговора с первым заместителем министра, который занимался вопросами социальной работы. Мне ответил секретарь, что тот занят. Тогда я выехал в Иерусалим, где сказал этому секретарю: «Зайди-ка к нему и скажи, что его хочет видеть солдат шестого батальона Пальмаха. Еще скажи, что я помню его заместителем командира Ифтаха – нашей северной бригады». Он ушел, вернулся весь красный и сказал, что полковник примет меня через двадцать минут, просит подождать – вот кофе, вот чай… Когда я вошел, зам. министра начал с того, что меня отчитал – зачем лезу не в свое дело. Я подождал, пока он закончит, и прочел ему лекцию об ответственности министерства перед инвалидами и о том, что, на мой взгляд, означает ситуация, сложившаяся из‑за чиновничьего попустительства.

Замминистра медленно оттаял, спросил, в каком батальоне я служил, чем занимался позже и как вышло, что в качестве профессии выбрал социальную работу. Это сняло напряжение. Наконец он сказал: «Хорошо, я сегодня же распоряжусь собрать Комитет, чтобы заново рассмотреть это решение. К сожалению, не смогу пригласить тебя на это заседание – ты рангом не вышел. Тебе сообщат о результатах». – «Спасибо». – «Спасибо».

Я, окрыленный, поехал обратно в Тель-Авив. Вернулся к британскому эксперту, рассказал ему, что у меня хорошие новости. Тот меня поздравил, похвалил за нахальство – за то, что поехал спорить с министром вместо того, чтобы принять приказ по чиновничьей линии. Он также сказал мне: «Теперь я понимаю, почему сегодня утром звонили из министерства, сказать, что собирают заново Комитет по созданию Центра реабилитации и меня приглашают на заседание». Я отреагировал: «Прекрасно. Будет там хоть один знающий дело человек».

На следующей неделе британский эксперт позвонил мне и попросил спешно зайти. Встретив, сказал: «У меня плохие новости. Только что отозвали заседание Комитета, не назначив новой даты». Вскоре он уехал обратно в Англию, а я написал в министерство, что в данных условиях отказываюсь от предложенного поста, но ухожу также с позиции директора центра в Петах-Тикве, – уж очень допекло все это. Меня никто не удерживал, и я этому не удивился.

Мне был 31 год, я пережил аресты, войны и прочее, министров не боялся, но оставался, по-видимому, еще очень наивным. Я даже не подумал, что причиной упрямства чиновничьего аппарата может быть не глупость, а коррупция. Выделенные деньги могли показаться кому-то лакомым куском. В то время в молодом, полном надежд Израиле мне это казалось невозможным. Теперь, оглядываясь назад, я удивляюсь самому себе – что эта мысль даже не пришла мне в голову.

Я оказался безработным и, возможно, с «волчьим билетом», так как того, что я сделал, министерства не прощают. Встал вопрос о том, что делать дальше. Я вспомнил, что за полгода до этой катавасии ко мне пришло письмо из Бирмингема о том, что они слышали обо мне от Дойчера и предлагают подать прошение на стипендию для докторской работы в их Центре по изучению России и Восточной Европы (CREES). Я ответил тогда, что очень ценю их предложение и страшно благодарен Дойчеру (ему я написал об этом отдельно), но мне надо начинать новую важную работу в Израиле и в этих условиях не могу ехать учиться.

Теперь я написал в Бирмингем письмо, чтобы сказать, что понимаю, что, конечно, предлагавшаяся мне стипендия давно ушла, но что, если в следующем году она появится снова, я буду благодарен, если меня рассмотрят как кандидата на ее получение. Затем пришла телеграмма (мы тогда еще пользовались этим допотопным способом общения), что одна из стипендий не была принята в последнюю минуту избранным на нее кандидатом. Если я вышлю телеграммой нужные данные, то мою кандидатуру еще могут успеть рассмотреть. Я сделал это и телеграммой же получил приглашение немедленно выехать в Бирмингем, где меня ждет стипендия. Так я попал во второй раз в Англию, но теперь в новый для меня ее академический мир.

Шуля

Ко времени моего выезда в Великобританию появилась дополнительная личная проблема. В Петах-Тикве я уже второй год работал в одной комнате с Шулей – нашим социальным работником. Она пришла к нам из религиозных кругов и потому казалась очень отстраненной, особенно как женщина. Шуля была блистательным профессионалом, и на этой основе мы быстро подружились. Однажды я зло цапался по телефону с каким-то чиновником, защищая нашего клиента. Я прочел своему собеседнику резким голосом лекцию о нуждах инвалидов, способах решения их вопросов и неадекватности чиновничьих структур в этом деле – и вдруг почувствовал пристальный взгляд Шули: она прекратила работу и прислушивалась. Закончив разнос этого дурака, я повернулся к ней: «Ты что?» На это она ответила: «Знаешь, Теодор, из тебя получился бы прекрасный религиозный еврей». Моей первой реакцией была самозащита от вмешательства в мои личные дела, и я отрезал: «Мне не нужна вешалка, чтобы вешать на нее мою нравственность!» Увидев, как она покраснела и как слезы выступили у нее на глазах, я оторопел. Потом пришел в себя и извинился за ослиную грубость. Позже я понял, что собственными манерой и языком Шуля объяснилась мне в любви.

С того времени эти отношения становились для меня все важнее, и, когда я исчез, уехав на учебу в Англию, это усилилось. Мы полюбили друг друга благодаря письмам. Бывает и так.

11. Молодая гвардия

Партия и ее гвардия

В 1949 году я вернулся с фронта с ясным решением, что с моей общественно-политической деятельностью покончено. Я свое сделал, лично участвуя в достижении главной цели сионизма – создании еврейского государства. Прекрасно! Теперь пусть другие, которым нравится политика, занимаются ею. А я пойду учиться. Исполнить это оказалось не так-то просто.

Бедняцкие районы Иерусалима, открывшиеся мне как часть обучения социальной работе, меня удивили, а далее обозлили – в Стране обетованной такого быть не должно. Меня все более потрясала разница между страной, выдуманной мной ранее и увиденной теперь. Читаемое мною в рамках обучения ставило также под вопрос многие из прежде самоочевидных истин. Разгон Пальмаха остался для меня малопонятным, но было чувство, что нас несправедливо обидели. Мы ведь делали то, что надо, не требуя ничего взамен, а то, что произошло далее, выглядело как неуважение к фронтовикам. Я был сионистом, Израиль был создан – но странным образом этого оказывалось недостаточно. Что-то важное оставалось упущенным или недоделанным. Надо было попробовать это понять. В то время я впервые услышал (и принял) сентенцию американского сенатора XIX века: «My country, right or wrong; if right, to be kept right; and if wrong, to be set right» («Права или нет, это моя страна: если права – помочь ей остаться такой, если не права – помочь ей стать правой»)[22].

Параллельно с изучением вопросов и методов решения «социальных проблем» в рамках учебной программы я начал расширять круг своего чтения, пробуя разобраться в том, о чем говорилось в бесконечных спорах о будущем молодого государства Израиль. После того как я отмел ворох текстов, идей, слов, партий и организаций, неприемлемых для меня, осталось не так уж много. Размышляя о возможных действиях, я решил, что придется, по-видимому, вернуться к политической деятельности. Среди партийных организаций левооппозиционная партия Мапам казалась мне лучше других. Интеграция полнокровного социализма и активного сионизма выглядела правильно. К тому же «Аль Хамишмар» (ежедневная газета партии) лучше других относилась к Пальмаху.

Я встретился с секретарем городского отделения Мапам в Иерусалиме и понял из разговора с ним, что наиболее активными подразделениями партии в городе были профсоюзные группы и молодежные движения: Ха-Шомер Ха-Цаир (Молодая стража), Ханор Ха-Овед (Рабочая молодежь) и Хатива Цаира (Молодая гвардия). Сама партия Мапам была создана недавно как в результате слияния двух партийных организаций – Ха-Шомер Ха-Цаир и Ахдуд-Авода (Объединенные рабочие). Базой создания единой партии стало их сопротивление Мапай – ведущей партии Израиля, имевшей большинство в конфедерации профсоюзов. В широком смысле главным врагом как Мапай, так и Мапам считалось правое движение ревизионистов и его молодежная организация Бетар. В Мапам чувствовалось мощное влияние конфедерации кибуцев: кибуца Арци для Ха-Шомер Ха-Цаир и кибуца Меухад для Ахдуд-Авода. Это отражалось как в идеологии, так и в руководящем составе. Две из трех молодежных организаций Мапам выражали в большой мере взгляды и интересы кибуцев, они нацеливали молодых людей на присоединение к имеющемуся кибуцу или на создание нового. Молодая гвардия разнилась тем, что была определенно городским движением, которое не ставило себе задач, связанных напрямую с сельскими районами и развитием кибуцев. Как результат, Молодая гвардия не поддерживалась мощными материальными и кадровыми силами партии и поэтому оставалась сравнительно слабой и безжизненной.

Характеристики Молодой гвардии того времени определили в немалой мере мое место в ней. Выучка моего молодежного движения в Польше и личная энергия начали сдвигать с места «сонное царство» Молодой гвардии Иерусалима. Появились новые кадры – выходцы из армии, студенты и рабочая молодежь. Волна изменений распространилась также на Тель-Авив – крупнейший город страны, находящийся на расстоянии всего двух часов езды автобусом от Иерусалима. Молодая гвардия становилась все более активной, автономной и радикальной по сравнению с основной партией. Собрался национальный съезд активистов, на котором была создана организация, объединившая все местные группы. На съезде выделилось национальное руководство. Я был избран краевым секретарем движения, его формальным «номером один». Но это не означало статуса «вождя»: в Молодой гвардии возникло реальное коллективное руководство (что только декларировалось в других организациях). Был избран «национальный секретариат», состоявший из пяти членов, который оказался вполне эффективным, способным к совместному действию и удержавшим высокую степень взаимопонимания на протяжении последующих лет работы.

Горящие книги

В середине 1950‑х, в дни моего вступления в иерусалимскую Молодую гвардию, на стенах города и университета появились листовки, подписанные Антикоммунистической лигой Израиля. Там было сказано, что коммунисты – подлецы – продают родину и т. д. Мапам и другие левые движения причислялись к коммунистам, которые, согласно листовкам, занимаются провокациями: поджигают собственные клубы и магазины, чтобы подорвать порядок в стране. Эти листовки заставили меня задуматься. О чем же они говорят? Какой магазин в Иерусалиме можно было назвать «коммунистическим»? Решил, что единственное место, которое можно было так назвать, – иерусалимский магазин русских книг, издаваемых в Советском Союзе. Благо, его хозяин и впрямь был членом Коммунистической партии Израиля. Я иногда заходил туда и даже купил несколько томиков Чехова.

Теперь я показал хозяину магазина листовку Лиги, которую содрал с какой-то стены, и сказал: «Ты понимаешь, что они пишут?» Он на это: «Ты о чем?» Я продолжил: «Они говорят, что хотят тебя поджечь или что-то в этом роде». Он: «Ты с ума сошел? Какие у тебя романтические взгляды». Я ему: «Какие романтические взгляды? Тебе говорят прямым текстом, что надо ожидать поджога». Он: «Нет-нет, быть не может. Я уже говорил с полицией, и она меня успокоила. Ты что, не веришь в нашу полицию?» Я предложил выделить членов Молодой гвардии для ночной охраны магазина, пока все это не успокоится. На это он ответил: «Нет-нет, это будет провокация». Я обозлился: «Черт с тобой!» – обозвал его всякими словами и ушел.

Прошло несколько дней после этого разговора. Я возвращался ночью с заседания моего отделения Молодой гвардии. Ко мне подъехала полицейская машина: «Садитесь». – «В чем дело?» – «Увидите». Едем дальше, проезжаем мимо магазина русских книг – он горит. Я взбесился: «Сказал же идиоту, что его подожгут, а он теперь стоит и плачет перед своим магазином!» Полиция бегает туда-сюда, я сижу в машине и ничего реального не могу сделать. Мы поехали дальше в главный офис полиции, который размещался тогда в бывшем русском монастыре. Появился полицейский офицер, заспанный, злой, – ясно, что его с постели подняли, дело было за полночь. Спрашивает: «Что вы делали на этой улице в такое время?» Я был зол и начал на него орать: «Хожу куда хочу, не ваше дело…» Мы кричали друг на друга некоторое время, когда он сказал: «Ты откуда, такой нахал, взялся? Сабра?» Я ему: «Какой же я сабра? Я из Вильно». На что у него улыбка во все лицо: «Я тоже из Вильно!» – «Небольшая честь нашему городу». – «Перестань орать, я ведь на тебя уже не кричу».

Он продолжал сидеть и улыбаться. «Так что, ты виленчанин? Знай наших! Кто твои родители? Где вы жили? Когда вы приехали?» – начался обычный разговор двух виленчан, который окончился тем, что он позвал своего сержанта и приказал отвезти меня домой на полицейской машине. Так что я прибыл туда при полном параде.

Тех, кто поджигал, не нашли, и не думаю, что очень старались. Хулиганье какое-то. Название Антикоммунистической лиги в Иерусалиме тоже исчезло. Но было ясно, что и я, и офицер полиции чувствовали себя вполне дома – это была наша страна.

Мапам

Собственная жизнь и энергетика Молодой гвардии определили ее место в произошедшем вскоре расколе партии Мапам. Сама Молодая гвардия развивалась быстро, становясь все более автономной от партийной организации, которую сотрясали идейные и политические кризисы. Проходило разделение на правых и левых, близко повторяющее характеристики первоначальных составных частей партии – Ахдуд-Авода и Ха-Шомер Ха-Цаир. В партийной борьбе Молодая гвардия все более приближалась к левому крылу Мапам, то есть к Ха-Шомер Ха-Цаир.

Я оказался все же активистом в Объединенной Рабочей партии – Мапам. С биографией фронтовика и знаком Пальмаха на рубашке был вскоре избран секретарем иерусалимского отделения. Я оказался неплохим оратором и организатором, рос в политических рангах и в течение года стал краевым («генеральным») секретарем Молодой гвардии. Я перебрался в Тель-Авив, где продолжил работать профессионально, то есть как социальный работник, но параллельно отдавал все больше времени Молодой гвардии.

Ежедневная работа Молодой гвардии включала встречи и заседания, посвященные политике, и группы обучения вопросам социальной и экономической структуры Израиля. Мы занимались также проблематикой израильской политики, рассматривая проблемы огосударствления и/или движения страны к социализму – что было формальными задачами партии. Много времени посвящалось «национальному вопросу» как проблеме дальнейшего развития сионизма – отношениям с арабским меньшинством и с еврейской диаспорой вне Израиля. Действия Молодой гвардии постепенно распространялись на разные города Израиля, создавая общенациональную сеть. Во многих отделениях Мапам мы начали перенимать обязанности партии в целом – публичные собрания, размещение плакатов и т. д. Одним из примеров было выступление членов Молодой гвардии во время забастовки моряков, о которой говорилось выше.

Наоми

Моей первой женой стала Наоми. Рассказывать о ней легче оттого, что ее уже нет в живых. Мы познакомились в Движении – тогда это был для меня основной способ повстречать новых людей, – так как мы проводили там много времени. Наоми была яркой представительницей тех, кто родился в Израиле, то есть саброй. Высокая, красивая девушка, с длинными волосами, очень женственная в движениях. Ее родители были из тех, кто приехал из Польши строить новый еврейский мир. С социальной точки зрения они были «смешанной» парой: отец был полуграмотным рабочим, а мать – «гимназисткой». Они жили на дальнем севере Тель-Авива, там, где уже почти никто не жил, – очень близко к электростанции и морю. Наоми росла на море и плавала как рыба. Жизнь ее начиналась довольно обычно. Пошла в школу, попала в Трудовую молодежь, то есть в молодежную организацию профсоюзного движения. На заседаниях говорилось о сионизме, о рабочем народе, о справедливом будущем израильской республики. Когда Трудовая молодежь начала взрослеть и выбирать себе политические позиции, Наоми оказалась в Молодой гвардии.

Мы полюбили друг друга и начали жить вместе. Она была на два года моложе меня. Прекрасные мозги, из нее получился бы очень хороший ученый. Нам было хорошо вместе. Мы договорились с самого начала, что я буду работать два года, содержа нас обоих, а она будет учиться. Конечно, все свободное время будет отдаваться Движению. После этого периода я вернусь в университет, а она, в свою очередь, станет работать. Когда мы разошлись, она первым делом напомнила: «Что бы другого ни происходило, у нас есть договор: теперь я начну работать, чтобы ты мог закончить учебу». Но я, став в героическую позу, отказался – сам справлюсь.

В наших отношениях важнейшим элементом было то, что мы оба принадлежали к Движению. Жизнь проходила так: в течение дня я работал, она училась, а вечера мы отдавали партийным делам. Те, кто со стороны смотрел на нас с Наоми, часто завидовали нам и говорили об этом. Завидовали не нашим политическим взглядам, в которых некоторые из знакомых мало что понимали, но близости и дружбе, которых нельзя было не заметить.

От родителей Наоми получила небольшую двухкомнатную квартиру. Кроме нас двоих, к нам пришел жить как квартирант наш друг Миша Левин, с которым нас связывала партийная принадлежность. К нам часто приходили гости. Когда это происходило, один из нас принимал гостя в любой из двух комнат, а те, кто не занимался этим, уходили во вторую – работать.

Я вспоминаю, как к нам зашла погостить моя молодая кузина. У нее была типичная буржуазная семья: отец – старший бухгалтер, жена не работает, двое детей – мальчик Боря и девочка Галя. Как-то раз Галя ела с нами, и, закончив ужин, мы поговорили на всякие интеллигентские темы: про литературу, театр, то да се. После этого мы сказали ей: «Ну что ж, прощай, тебе домой надо, а нам работать». Она посмотрела большими глазами: «Полночь – что значит работать?!» – «Мы должны клеить плакаты на стены в Тель-Авиве» – что было немного нелегально, но привычно для нас. Помахав ей на прощание, мы пошли. Помню, как позже Галя – происходившая из семьи среднего класса, непривычная к политически активным людям – говорила, как она завидовала тем вечером нашей жизни и взаимопониманию между нами.

У нас с Наоми был общий взгляд на большинство вещей, которыми мы жили, но мы мало времени проводили вместе. Я возвращался с работы и шел прямо в Движение, она приходила с учебы и тоже шла в Движение, но в другое его отделение. Все в наших отношениях было необыкновенно легко – до той минуты, когда мы поссорились насмерть, не повышая голоса.

За все эти годы, когда мы были вместе, у нас не случилось ни одного скандала, что было не совсем типично для моего круга. Мы и разошлись без скандала, когда она этого захотела, оставив у меня лучшую память о себе. Думаю, это было потому, что в наших отношениях было больше дружбы, чем любви.

Я тогда ушел из дома, сказав Наоми: «Я буду ждать тебя год». Прошел год. К этому времени я уже был в Англии и написал ей, что нам надо развестись – не потому, что у меня другая подруга или есть кто-то, на ком я хочу жениться. Просто по израильским законам ты должен предстать перед раввинами, чтобы тебя развели, а для меня это звучало дико – я не хотел этого ни для себя, ни для нее. Можно было использовать мое пребывание в Англии, чтобы официально завершить нашу семейную связь без участия раввина. На это я получил письмо, в котором было сказано, что Наоми хочет опять стать моей женой. Я ей ответил, что для меня это слишком поздно. На некоторое время Наоми отказывалась дать мне развод. Я серьезно разозлился, потому что сам факт, что кто-то меня ограничивает таким манером, вывел меня из себя. Мы схватились серьезно прямо посередине тель-авивской улицы, после чего я, разгоряченный спором, пошел напрямую к моей матери. Во мне горела обида: да как Наоми смеет! Я сказал, что, если она не даст мне развода, я ее разведу за измену. На что услышал от матери резкое: «Ты? Ее? За измену?!» Единственная женщина, которая могла меня остановить на всем скаку, была моя мама. В конечном счете Наоми дала мне развод, и мы развелись, сделав наши отношения легче.

В Израиле у меня был друг детства, еще из времен самаркандской школы. Он никогда мне не звонил, но дружба оказалась на всю жизнь. Вдруг звонок от него в Манчестер. Моей первой реакцией было: «Что-то с моей мамой?!» Он ответил: «Нет, это другое. Наоми погибла, попала под машину». Я горевал, как горюют о смерти любимой подруги.

Одна из самых красивых зрелищ, которые я видел в жизни, – это Наоми, выступающая стоя на столе в кофейне лагеря мигрантов из Ирака – Маабара. Это было место, в которое попадали новые мигранты после приезда в Израиль. Движение пользовалось серьезным влиянием в этом районе. Я помню также Наоми в ее споре о дальнейшем развитии молодой партии – и свою гордость тем, насколько она была умнее всего окружения.

Развилки: огосударствление и роль личности в истории

Одно из повторяющихся свойств истории – это непредсказуемые повороты течения событий на ее развилках. Это периоды и точки времени, когда под вопрос подпадают само собой разумеющиеся процессы, есть возможности разных будущностей, а также выбора между ними. Теряется чувство предсказуемости, и на уровне ежедневной жизни исчезает уверенность в завтрашнем дне.

Период с 1948 по 1949 год был для Палестины/Израиля временем исторических развилок – дальнейшее развитие страны могло продолжиться драматически разными путями. Глядя назад, мы видим переплетение двух ситуаций: той, которую израильтяне зовут Войной за независимость, а палестинцы Nehba, – и второй, более «широкой», периода 1967–1968 годов. Война 1967 года завершилась окончательным созданием Израиля – де-факто нового географически, по составу населения и процессам дальнейшего развития. Период от более ранних развилок 1948–1949 годов до окончания процесса в 1967‑м стал генезом современного Израиля, который в значительной мере определился политической позицией одного человека – Давида Бен-Гуриона – и его действиями как главы правительства и министра обороны страны.

В условиях политической слабости ревизионистов после их поражения в дни «Альталены» главной оппозиционной силой страны стала партия Мапам. Само ее создание определило ее в решающей мере как коалицию левых социалистов, сопротивляющихся политической линии Бен-Гуриона. Эта конфронтация с ним, опиравшимся на статус премьер-министра, овеянного славой главного деятеля победоносной войны, закончилась полным поражением Мапам. Как результат, Мапам раскололась и перестала серьезно влиять на политическую жизнь страны. Со временем эта вторая по влиянию партия времен Войны за независимость превратилась в относительно слабые политические охвостья, в поддержку которых играли премьер-министры и другие руководители парламентских коалиций Израиля.

Как уже говорилось, Бен-Гурион стремился контролировать все политические процессы. К должности премьер-министра он добавил пост министра обороны и этим присвоил себе право прямого вмешательства в ежедневные действия «генералов», то есть руководителей армии, создававшейся в основном на базе Ха-Гана. Бен-Гурион менял стратегические решения, вмешивался в определение их полномочий, а также напрямую менял занимаемые ими посты без согласования с Игалем Ядином – верховным руководителем армии. Бен-Гурион явно предпочитал офицерам, взрощенным Ха-Гана и Пальмахом, тех, кто служил в еврейской бригаде британской армии, считая их более «профессиональными». Он также явно и часто демонстративно предпочитал офицеров – членов Мапай членам Мапам.

В общих вопросах организации государственной власти стратегию Бен-Гуриона можно определить как огосударствление. Он систематически снижал влияние властей, сорганизованных «снизу», заменяя их представителями государственных органов. Часть муниципальных служб была перенята государственными службами. Было ограничено влияние муниципалитетов, и часть их полномочий была передана министерствам. При этом предпочтение отдавалось организациям, в которых имелось влияние правых. Для примера: из системы образования исчезла особая категория «трудового образования», которая представляла секулярный и в какой-то мере социалистический взгляд на цель образовательной политики страны. Формальной целью этого было объединение всех образовательных служб под правительственным руководством. Но вместе с исчезновением так называемого «трудового образования» осталось автономным и даже расширило сферы своего действия религиозное образование. Ученики институции высшего религиозного образования «ешибот» были вообще освобождены от службы в армии. Бюджеты на религиозное образование завышались. Эти реформы проводились с уклоном в сторону новых союзников Бен-Гуриона. К концу войны Бен-Гурион сосредоточил в своих руках – в полном смысле этого слова – все бразды власти страны.

Конец Пальмаха

С приближением конца войны 1948–1949 годов мы услышали о решении министра обороны ликвидировать автономный штаб Пальмаха – шаг в сторону роспуска Пальмаха в целом. Говорилось все более, что правительственные круги не доверяют Пальмаху и, возможно, видят в нем партийную милицию Мапам. Послышался голос тех, кому претил дух неформальности и тенденция к автономности подразделений Пальмаха. Создание государства все более виделось как огосударствление большинства функций общества.

Реакция на процесс роспуска Пальмаха была выражена в руководстве армии «бунтом генералов», который оказался безрезультатным и только привел к мерам усиления «дисциплины и порядка». Ценность Пальмаха как военной организации, имеющей невоенные аспекты действия военных структур, все менее упоминалась. Все чаще слышались обвинения в том, что автономия Пальмаха «могла привести» к неповиновению правительству, хотя и не нашлось фактов, подтверждающих это.

«Внизу», в рядах солдат Пальмаха, нарастали удивление и недоумение. Наши командиры не умели ответить на вопросы о том, «что происходит» и «в чем нас обвиняют». Для объяснения происходящего к нам прибыл Бени Маршак – директор отдела образования нашей бригады, известный как «политрук Хареля». Он выступил, рассказывая о вкладе Пальмаха в победу, о том, что не было никаких признаков нашей нелояльности к правительству. Сказал также о ценности методов общественной организации и тактик боя Пальмаха. Прослушав его речь, мы забросали его вопросами о том, что предлагается делать, чтобы защитить Пальмах от «черной» пропаганды и объяснить его место в жизни страны. Ответом Маршака было предложение каждому из нас написать личную открытку Давиду Бен-Гуриону с просьбой отменить роспуск Пальмаха. Потрясающая политическая беззубость этой меры определила нулевой результат нашей встречи с Бени Маршаком и оставила мощное впечатление идейного бессилия руководства Пальмаха. Эта возможная битва была проиграна до того, как началась.

Большинство моих товарищей по шестому батальону Пальмаха были беспартийными в полном смысле этого слова. Мы не понимали и, быть может, не хотели понимать тонкостей партийной борьбы в стране. В новых условиях влияние ревизионистов быстро падало. Мапам не смогла предложить ожидаемой от него левой альтернативы. Левое крыло сионистского движения также не имело ясно выработанной альтернативы, его главным предложением была форма «коммунальности» – с кибуцем как с идеальной моделью, которую можно бы было распространить на страну в целом. Этот взгляд на будущее страны был явно не то чтобы распространенным, и массовая иммиграция сделала его еще менее популярным.

Большинство из нас симпатизировали Мапам, но это было только «мягкое» выражение эмоционального расположения внутри единого коллектива друзей. Разница между членами Мапай и Мамам оставалась неясной и никогда не доходила до конфронтации.

Последний марш

Беззубость сопротивления разгону, чувства обиды и непонимания были тяжелыми для меня и многих моих друзей. Последним действием в истории Пальмаха был марш его ветеранов по улицам Тель-Авива в ноябре 1949 года. Новость о том, что марш готовится, быстро распространилась по всей стране. Министерство обороны отреагировало приказом, который запрещал солдатам и офицерам армии участвовать в этом действии.

Я прибыл из Иерусалима, чтобы присоединиться к маршу. Многие сотни молодых людей, мужчин и женщин, в белых рубашках – нашей парадной одежде фронтовых дней – выстроились побатальонно вдоль тель-авивской улицы Бен Иехуда. Настроение было праздничным – мы были очень рады видеть друг друга. В рядах стояло большинство наших солдат и офицеров времен войны. Во главе каждого из девяти батальонов встали их командиры. Из музея Ха-Гана вынесли флаги наших батальонов. Скаутская организация Тель-Авива предоставила барабанщиков, так что мы маршировали под дробь барабанов. Во главе моего батальона оставалось пустое место: Цви Замир, наш комбат, решил остаться в армии и подпадал под запрет участвовать в марше. Было обидно чувствовать себя изгоями армии, участие в которой было важнейшим периодом наших молодых жизней. Пустое место там, где должен был встать командир нашего батальона, зияло как символ чего-то неправильного, хотя мы и не совсем понимали, в чем дело.

Цви Замир вдруг вышел из толпы, окружавшей длинную колонну пальмаховцев, и в мундире майора со знаком Пальмаха на лацкане занял свое место во главе нашего батальона. Позже он расплатился за это тем, что десяток лет оставался без повышения в ранге – до 1963 года, когда Бен-Гурион перестал быть министром обороны. Мелочность и обидность этого наказания висели, как гири. В минуту, когда перед началом марша Цви занял свое место в переднем ряду, у нас отлегло от сердца и у некоторых навернулись слезы на глаза.

Мы прошли по улицам Тель-Авива, распевая песни Чизбатрона, прервали наш марш около театра «Хабима», чтобы станцевать хору (популярный израильский танец). Площадь, полная танцующей и выглядящей очень по-граждански молодежи, осталась в памяти многих особой красотой. Дальше, дойдя до широкой площади на севере Тель-Авива, мы выслушали речь Шимона Авидана. Он был членом кибуца Эйн Ха-Шофет и командующим бригадой Гивати, которая в решающие дни войны задержала и отбросила от Тель-Авива египетские войска. Он был йеке – выходец из Германии, бывший солдат интернациональной команды в гражданскую войну в Испании, блестящий военный командир и человек, считавшийся в наших рядах высшим моральным авторитетом. Шимон говорил о Пальмахе, его ценности, его культурных и военных достижениях. Мы поаплодировали и разъехались по домам. И все.

Израиль был, конечно, не единственной страной, в которой вопрос перехода фронтовиков к послевоенной жизни был непростым. Но уважение к законам нашего государства определило для нас мирный выход из кризиса дней огосударствления нашей мечты. Мы не были готовы бунтовать, да и «бунт генералов» не был серьезен. На этом можно было играть политикам и вождям, но главное оставалось: это была наша страна и наша победа в Войне за независимость.

Дихотомия между силой обстоятельств на исторических развилках, с одной стороны, и влиянием отдельных людей, с другой, как двигателей развития общества, оставалась нерешенной в первые дни существования Израиля. Этот вопрос, несомненно, будет предметом экономических дебатов, журналистских дрязг и личных споров на протяжении десятилетий – как и многие вопросы, не имеющие однозначного решения. Ответ всегда противоречив, и все, что можно сказать в серьезной дискуссии, – это «по-разному бывает». В марксистской теории долгое время центральную роль играла статья Плеханова, решительно отрицавшая значение личности в истории. Эта «крайняя» и догматическая позиция не была принята большинством историков и историографов.

Доклад Хрущева в 1956 году

В какой-то момент, примерно в 1955 году, я решил вступить в Коммунистическую партию Израиля. Это происходило поэтапно, я переходил от Мапам к Израильской левосоциалистической партии, затем к коммунистам. Так что 25 февраля 1956 года, когда «секретный отчет» Хрущева на XX съезде КПСС о преступлениях времен власти Сталина дошел до Израиля, наша делегация была в Москве. В уик-энд прошло собрание кадров тель-авивской организации – крупнейшей из региональных партийных подразделений в тот период. Так как генеральный секретарь Микунис[23] еще не вернулся, выступил следующий в партийной иерархии – Меир Вильнер. Он объяснил товарищам, что ничего особенного не произошло, и выразил удивление, что они так напряглись. Советские товарищи еще раз доказали, насколько они щепетильны в вопросах морали. Им открылись некоторые ошибки, и они начали спешно очищаться от них. Это был единственный раз, когда я видел, как партийцы согнали члена Политбюро с трибуны, не дав ему договорить. Было общее чувство конца Коммунистической партии Израиля. А в следующий уик-энд произошла встреча кадров Тель-Авива с Микунисом, который только что вернулся из Москвы.

Для меня в том, что произошло далее, стало важным примером того, как можно словами изменить чувства большого коллектива сильных людей. В компартиях бывали вожди, которые, не являясь циниками, могли добиться иногда, в условиях тяжелого кризиса, приятия их взгляда на обстоятельства и быть услышанными и понятыми. Микунис не был особо способным политиком, но не был и полным циником и показал, насколько политические движения строятся не только на политиканстве, но в большой мере на этической основе, часто не вполне осознанной. При всей ограниченности своих взглядов и представлений Микунис показал себя настоящим вождем.

Представ перед угрюмо взбешенными однопартийцами, Микунис начал так: «Вы все читали секретный отчет или слышали, что там было сказано. Вы потрясены? – И вдруг трахнул со всей силой кулаком по столу и крикнул так, что было ощущение, что сердце рвалось у него из груди: – Не коммунист тот, кто не был потрясен!» И далее в том же духе. И ему поверили. Микунису удалось объединить заново партийные кадры, и партия смогла действовать еще некоторое время.

На меня так называемый «секретный отчет» Хрущева повлиял меньше, чем на других товарищей. Я ведь многое знал и раньше. Ко мне прибегали: «Ты был там. Это вообще-то возможно?» Я отвечал: «Не только возможно, но, по-видимому, так и было», – и этим успокаивал лучше, чем если бы начал «крутить с ответом».

Это был период, последовавший прямо после XX съезда КПСС. В компартии Израиля росло напряжение между теми, для кого открывшееся из хрущевского доклада означало, что надо фундаментально менять характер нашего политического движения, и теми, для кого главным стало теперь не допускать никаких изменений, удерживая то, что осталось: их партийный статус или же их «веру», без которой оставалась духовная пустота и исчезал смысл жизни.

Товарищ Домб (Леопольд Треппер)

Важным для этого переходного периода было то, что в компартии Израиля и в душах многих ее членов продолжалась также «внешняя» борьба. Атаки на коммунистическую партию участились. Снова и снова группы местных молодых фашистов переходили от слов к физическому действию. Продавцов наших газет избивали, наши собрания попадали под атаку, товарищей выбрасывали с работы в разных районах страны и т. д. Была также проблема участившихся нападений на здания Центрального комитета и редакции нашей газеты «Кол Хаам» («Глас народа» на иврите). Здания эти стояли в малонаселенном районе на границе Тель-Авива и Яффы. Как и в прошлом, внешние атаки заставляли товарищей забывать о внутренних противоречиях. Люди разных взглядов вместе выходили на защиту этих зданий, которые были центром и символом компартии.

Через несколько недель после доклада Хрущева произошла встреча, которая стала для меня очень важной в понимании происходящего со мной и вокруг меня. Я работал за кухонным столом в своей квартире, готовясь к экзаменам вечернего факультета Иерусалимского университета. Звонок в дверь, и вошел Милек – молодой сосед и партиец. С ним был кто-то чужой. Милек представил его: «Это товарищ из Польши, который провел сегодня весь день в здании Центрального комитета» (члены партии дежурили по очереди в этом здании, и это был день очереди Милека). Он продолжил: «Польского товарища приняли несколько членов Политбюро, включая генсека Микуниса». Закончив разговор с ними, чужак вышел в коридор и, подойдя к Милеку, сказал: «Я понимаю, что в партии существует оппозиция. Могли бы вы провести меня к одному из ее вожаков?» Милек привел его ко мне. Я сказал: «Садитесь, товарищи. Вам чаю?»

За чаем я присмотрелся к человеку, которого привел Милек. Небольшого роста, ярко выраженной еврейской наружности – почти что в смысле, который придавали этому понятию карикатуристы нацистов. Но была в нем какая-то огромная сила спокойной уверенности, несгибаемость, спокойствие и огромное умение слушать и общаться. Мы говорили по-польски.

Начал он: «Меня зовут Домб. Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне про оппозицию в компартии Израиля. Вы знаете, что меня принимали руководители партии и, конечно, говорили про это. Но я бы хотел узнать взгляды обратной стороны. Я понимаю, что вы можете не захотеть говорить со мной о внутренних вопросах вашей партии. Поэтому для начала я вам расскажу про внутренние проблемы Объединенной Рабочей партии Польши (PZPR). После этого сами решите, насколько можете говорить со мной про вашу партию».

После этого предисловия он начал рассказ. Польская Объединенная Рабочая партия проходила в то время драматический процесс, в котором схватились фракции просоветских «ортодоксов» и реформистов-радикалов. Все это происходило под тенью мощной советской армии на западных территориях Польши, возглавляемой маршалом Рокоссовским, присланным из Москвы быть министром обороны Польши. Бывший генсек Владислав Гомулка, исключенный и арестованный за «титоизм»[24], оставался под домашним арестом. Домб описал внутреннюю партийную борьбу в PZPR и предсказал, что в ближайшее время Гомулка вернется, чтобы опять, прямо из-под ареста, – и это казалось совершенно невероятным, – стать генсеком партии. Домб рассказал еще немало и закончил, объяснив, что днем позже ему придется преждевременно выехать в Польшу, так как его спешно вызвали. О причине этого вызова он не сказал ничего. Несколькими днями позднее газеты мира сообщили, что неожиданно собрался Пленум ЦК Польской объединенной рабочей партии и переизбрал Гомулку своим генеральным секретарем. В течение следующих недель подтвердились и другие слова Домба.

В ответ на услышанный рассказ я произнес, что готов рассказать про нашу партийную оппозицию. Я определил наши идейные позиции, то есть требование освободить компартию Израиля от влияния советской компартии, а также демократизировать партийную структуру, так как мы не должны добавлять к своим ошибкам ошибки «советских товарищей». Я также сказал, что озвучил это от имени оппозиции на нашем партийном собрании. В ответ на вопрос Домба я сообщил, что, по моей оценке, количество товарищей, которые поддерживают оппозицию, примерно шестьсот человек на всю страну и что они особенно влиятельны в Тель-Авивском округе. На приближающемся XIII съезде партии мы будем в меньшинстве, но обязательно представим свои позиции и станем бороться за них. Домб сказал, что эта цифра и подобные взгляды – серьезная сила, что он понимает нашу позицию и рад тому, что мы существуем.

Мы пожали друг другу руки, он ушел, и я его более не встретил. Но мы «встретились» не напрямую, когда я услышал о Домбе от некоторых партийных «стариков» и прочел биографию, написанную с его слов бельгийским журналистом. И вот что я узнал. Его звали Траппер, а Домб – это была его партийная кличка. Он родился в Новом Сонче, в Польше, где молодым человеком вошел в партию левых Поалей Цион (Сионистскую рабочую партию). Это была небольшая сионистская партия, созданная на базе теоретических постулатов Бера Борохова, который предложил в 1906 году особую идеологическую интеграцию сионизма с марксизмом, опиравшимся в то время на взгляды Александра Богданова – члена большевистской ЦК и оппонента Ленина. В 1920‑х Траппер эмигрировал в Палестину. После определенного периода и внутренних стычек он с группой товарищей ушел от идеологии сионизма, создавая один из элементов будущей компартии Израиля. Дальше сработала британская контрразведка: Траппера арестовали и изгнали в «страну, из которой прибыл» (это была Франция). Там его завербовала советская военная разведка – ГРУ. Он был переброшен в Советский Союз, где получил профессиональную подготовку и оказался под личным руководством и обаянием ее начальника Яна Берзина. Когда в 1937–1938‑м были уничтожены важнейшие члены руководства Красной армии, включая патрона Траппера, он по воле случая остался жив, так как был заслан как засекреченный агент во Францию. В оккупированной немцами Франции, далее в Бельгии и самой Германии Траппер создал мощную сеть антинацистского шпионажа за людьми разных национальностей, включая немцев. Его организация, названная «Красной капеллой», стала важнейшим элементом борьбы против нацистов. Она вовремя предостерегла советское руководство о точной дате нападения немецкой армии на Советский Союз, воскресенье 22 июня 1941 года (параллельно пришло предостережение Ричарда Зорге из Японии). Сталин счел эту информацию намеренной провокацией и отказался к ней прислушаться. Траппер продолжил свою работу, но далее был арестован гестапо. Ему удалось бежать, и его спрятала подпольная сеть французской компартии. Он вернулся в Россию из освобожденного Парижа самолетом, привезшим во Францию Мориса Тореза – генсека компартии Франции, – который провел военные годы в России. На московском аэродроме Траппера арестовали, и он попал прямо на Лубянку – в главный штаб Министерства внутренних дел, где проводились расследования высокого уровня и была своя тюрьма. Трудно было бы поверить, что человеку, который лично передал дату нападения нацистов на Советский Союз, разрешат дискредитировать власти расспросами о том, почему к нему не прислушались. Можно сказать, не расстреляли – и на том спасибо. И добавить: «Странно, но бывает».

Траппер сидел в одной камере с двумя советскими генералами и услышал от них немало о том, что происходило между «армейцами» и товарищами из СМЕРШа. Траппера обвиняли в том, что он продался гестапо. Рассказ о жестокостях Лубянки можно оставить для других текстов и воспоминаний – их много, написанных очевидцами. Но пришел день, когда Траппера вызвали в ту же комнату, где его раньше часто допрашивали, за столом сидел новый следователь, человек в возрасте. Вместо обычного «Заключенный…» он сказал: «Садитесь, товарищ Домб». Далее последовало: «Решением руководства Берия отстранен и отдан под суд как предатель. Меня вернули с пенсии, чтобы я взял на себя здесь часть работы. Мы разберемся в том, что произошло с вами, и освободим вас с возвращением звания и орденов». После этого Траппера долго не вызывали на допрос. Шли дни, недели, месяцы. Далее ему сообщили, что он теперь снова полковник и орденоносец, но не все бумаги еще пришли и освобождение займет время. Лубянка оставалась Лубянкой. В конечном счете через несколько месяцев его освободили, выдав вещи и пропуск на выход. И он стоял, потерянный, с пропуском в руках на выходе из здания Лубянки. Никто, по-видимому, не подумал о его дальнейшей судьбе в день освобождения. Он знал уже, что его жена и сын живут в Москве, и даже получил адрес. Кто-то из следователей сказал, выходя, что едет домой в ту же сторону, и спросил, хочет ли бывший заключенный, чтобы его подбросили. Он сказал: «Да».

Позвонив в дверь квартиры, он увидел сына – незнакомого парнишку, который посмотрел на чужака недоверчивым взглядом и спросил: «Кто вы?» Домб ответил: «Я друг вашего отца». Сын сказал: «Мой отец умер». Домб спросил: «Откуда вы это знаете?» – и получил ответ: «Мама мне это рассказала». – «А где мама?» – «Она на Кавказе, работает там фотографом, зарабатывая на нас обоих».

Меня, как мальчишку времен мировой войны, который рос, веря в абсолютную святость «нашей» борьбы с нацизмом, советская тюрьма для руководителя «Красной капеллы» потрясла до глубины души. Много было услышано уже нами о том, что происходило в 1930‑х и далее, перед этим и после этого, опять и опять, так что это уже не удивляло. Что меня все же потрясло – это то, что товарища Домба, уже опять формально полковника и орденоносца, который за то, что сделал, сел в советскую тюрьму, просто выбросили на улицу – пусть катится куда-нибудь. Хамство, вековое, глубинное, не понимающее собственной жестокости и глупости, чем-то хуже убийства и более долговечно в своем влиянии на будущее того, что осталось человечного в России.

Могло ничего не произойти. Мы встретились бы и разошлись без того, чтобы что-то произошло. Но получилось так, что Домб говорил со мной как с товарищем. Думаю, что поэтому он мне сказал еще что-то, чего никогда не забыл. Есть такие единичные фразы. Прощаясь со мной, Домб сказал, что мы, по-видимому, больше не встретимся, и спросил, есть ли у меня какие-то добавочные вопросы. Я ему ответил: «Да. Я очень недавний член компартии, а из того, что вы мне рассказали, следует, что вы состояли в ней не менее 30 лет». Он спокойно улыбнулся и ответил: «Не менее». Каким он был членом, я тогда еще не понимал, но продолжил: «Как вы отреагировали на речь Хрущева и на то, что произошло? Что это значило для вас лично?» Он мне ответил: «На это можно ответить одним предложением». – «Каким?» – «Нельзя лгать во имя революции, ложь – контрреволюционна!» На том мы и распрощались.

XIII съезд Коммунистической партии Израиля

Период, о котором я пишу, – середина 1950‑х годов, – казался многим коммунистам концом мира, в котором СССР и его руководство доминировали в коммунистическом движении. Вслед за речью Хрущева о Сталине и сталинизме в феврале 1956 года наступил польский октябрь 1956 года, когда возвращение к власти Владислава Гомулки означало ослабление советского контроля над Восточной Европой, а затем, несколько недель спустя, Венгерская революция, ставшая настоящим вызовом для Москвы. Тем временем мы наблюдали раскол в большинстве европейских коммунистических партий, а также в Коммунистической партии США.

Бывшие члены Левосоциалистической партии Израиля, рассеянные в Коммунистической партии Израиля, реагировали особо сильно на возникшие проблемы. Среди них партийная дисциплина и старые привычки послушания, выработанные в «старых кадрах», действовали менее эффективно. К XIII съезду КПИ в 1957 году позиции левых социалистов стали ясны.

Основным во взглядах левых социалистов было видение коммунистической партии как ядра будущего, лучшего общества, а это значило, что мы должны теперь добиться демократизации партии, иначе получим рано или поздно эквивалент сталинских времен в СССР. Это значило бы определение независимости нашей партии от советских товарищей. Дружба дружбой, а действия врозь.

Понимая возможные манипуляции, связанные с отбором ораторов, когда составляли список готовящихся к дебатам, я поднял руку третьим. Выступили около пятидесяти делегатов, но моя очередь как-то не подходила. Когда я сказал об этом организаторам из Секретариата ЦК, они ответили, что я должен подождать немножко – я в списке и обо мне помнят. Дальше «по предложению товарищей» были закрыты дебаты. Моя очередь так и не подошла. Я уже не удивился, а только подумал: «Каких мелких лжецов вырастила эта партия».

Со временем моя жена Наоми просто перестала ходить на заседания своей ячейки, прервав все связи с коммунистической партией. Я не захотел действовать так. Но вскоре мой друг, сопартиец и квартирант Миша Левин написал своей студенческой ячейке формальную просьбу об отчислении из партии, потому что он не во всем согласен с ее решениями, но подчеркнув, что хочет уйти как друг, продолжая поддерживать партию деньгами и голосом на приближающихся парламентских выборах. В ответ пришла инструкция «сверху», от окружного комитета партии, исключить Мишу как врага и запретить все личные контакты с ним всем членам партии.

На следующее заседание моей районной ячейки пожаловал член Политбюро – по-видимому, как особая честь, оказанная мне, было ясно, что я не промолчу: мне было формально приказано выполнять приказ «сверху» о «прекращении личных контактов». Я сначала высмеял этот приказ («Должны ли мы разрезать мыло, которым моем руки?»). Дальше я сказал, что прошли те времена, когда член партии должен был делать все, что ему прикажут, – с кем дружить, на ком жениться… Органы партии властны в вопросах политических – и только. Я также сказал, что я стал членом компартии, потому что не боялся. Не боялся полиции, безработицы, клеветы противников – всего того, чем расплачивались члены партии за ее поддержку. Не боюсь я и ЦК. В вопросах совести буду делать то, что считаю правильным, и сумею защитить свое право на это. Добавил, что, если надо, – и с оружием в руках. На что кто-то пообразованнее крикнул мне: «Ты нам что, Будапештом угрожаешь?» И я ответил: «Будапештом, если понадобится». На чем меня и исключили из партии, повторив запрет членам партии общаться со мной.

После 1956‑го из Коммунистической партии Израиля ушла большая группа ее членов, и то же самое происходило в европейских коммунистических партиях. В Англии это была в основном партийная интеллигенция (за исключением Эрика Хобсбаума, который ушел позже). В Израиле уходили бывшие члены Левосоциалистической партии Израиля, но не только. Покидавших партийные ряды можно было разделить на три категории. В первой были «интеллигенты», то есть люди с высоким уровнем образования. В течение последующего десятилетия многие из них стали профессорами, исследователями в разных университетах мира (в этой группе был мой друг Миша Левин), журналистами и писателями. Второй была группа наиболее активных партийных финансистов. Работая на себя, они стали в большинстве своем очень эффективными бизнесменами, причем поддерживая по старой привычке «добрые дела» и разные формы филантропии. И, наконец, были те, кто плюнул на все, как мой друг Хаим. Он начал делать хорошие рамки для картин, что обеспечило его семью материально, а в свободное время читал Гегеля по-немецки.

Несмотря на все трудности и горечь, с которой мы видели, как падали маски с лиц людей, ценимых нами, это был хороший период жизни. Израиль еще оставался таким, каким я его увидел, когда приехал. Свободных денег было сравнительно мало, но хватало на взносы в поддержку наших идей, на поездки за границу, чтобы посмотреть мир, и на учебу, невзирая на возраст. Люди богатели и беднели, но все это происходило не очень быстро, и богатеев было еще явное меньшинство. И самое главное – мы еще были толерантны к различию наших взглядов.

Абу-Гош и Бир-Им

С точки зрения состава населения страны важнейшим результатом войны 1948–1949 годов оказались два параллельных и массовых процесса. Первым была иммиграция в Израиль евреев с Ближнего Востока, приехавших в основном из мусульманских стран Северной Африки и Ливана, а также из Ирака, Ирана и Турции. Вторым было резкое уменьшение арабского населения на территориях, ставших частью Израиля. Изменение это было результатом бегства пред лицом действий израильской армии во время Войны за независимость / Накбы, этнических «чисток» израильского правительства во многих арабских районах и агитации со стороны палестинского руководства «уходить для того, чтобы позже вернуться победителями». Еврейские вооруженные силы взрывали дома в захваченных арабских селах, чтобы не допустить возвращения прежних владельцев. В разных районах страны эти процессы проходили по-разному. Примером этого могут послужить три села: Абу-Гош, Бир-Им и Кфар-Йосеф.

Село Абу-Гош на главной дороге в Иерусалим было известно в Палестине дружественными отношениями с соседними еврейскими поселениями, такими как Кирьят-Анавим. Во время арабского «бунта» против британской власти 1930‑х шейх этого села отказался пропустить палестинских повстанцев, намеревавшихся атаковать еврейские кварталы Иерусалима. Некоторые из жителей Абу-Гоша стали даже членами подпольной сионистской организации Лехи, провозглашавшей своей целью палестино-еврейское единство против британцев, с мыслью об единой стране в будущем. В целом во время войны 1948–1949 годов Абу-Гош занял произраильскую позицию, но, несмотря на это, послевоенное израильское руководство района начало предпринимать меры по изгнанию абугошцев из села. Некоторые из влиятельных израильтян резко выступили тогда в защиту жителей, требуя оставить их на месте как союзников и друзей, проявивших себя таковыми. После многих зигзагов политики властей большинству абугошцев было разрешено остаться на месте, а некоторые были возвращены из Иордании, куда их выжили и где им не были рады. Это население и теперь живет на своем прежнем месте.

Село Бир-Им неподалеку от израильско-ливанской границы также было известно дружественными отношениями с еврейскими соседями. В 1948 году оно также отказалось воевать. Село было христианским, чем частично и объясняли особенности его поведения. Далее местное израильское военное руководство приказало населению Бир-Има уйти из домов на двухнедельный срок для систематической «зачистки» села, обещая дать им вернуться. Жители подчинились, но после их не пустили обратно. Протесты жителей Бир-Има, которые были поддержаны многими из евреев района, пробовавшими их защитить, привели только к тому, что израильская армия взорвала все дома в селе, чтобы окончательно закрыть жителям путь к возвращению. Биримцы рассеялись по другим арабским селам и частично эмигрировали. Но раз в год, в день изгнания из села и его разрушения, многие из них и их детей возвращаются на его территорию, которую считают родиной. Эта ситуация осталась для многих зияющей раной, символом несправедливого отношения государства Израиль к этническим меньшинствам и примером политической близорукости.

Село Кфар-Йосеф

Кфар-Йосеф является примером странных противоречий, возникших вследствие войны 1948–1949 годов. На всех свежеоккупированных территориях Израиля было введено военное положение, согласно которому палестинская семья, не найденная во время переписи на своем месте, теряла право собственности на свои дом и землю на территории Израиля. Это имущество передавалось в квазигосударственную казну.

Большинство этих зданий были переданы далее еврейским иммигрантам. Ограничение прав палестинцев на территории Израиля подрывало прямые обязательства, взятые сионистским движением, а позже манифестом о независимости страны. Борьба за равенство прав палестинцев Израиля стала важным элементом политической и социальной истории страны. В то же время палестинское население формально определялось как граждане государства с правом голоса на парламентских выборах и выборах муниципальных властей.

Война 1948–1949 годов

Период войны 1948–1949 годов делится в моих воспоминаниях на две части. Первой была борьба на Иерусалимском фронте, пиком которой для нас был бой за Латрун и открытие дороги из Тель-Авива в Иерусалим. Пиком этого периода было наше пребывание на «иракском» фронте, то есть борьба с иракскими подразделениями около Модиина (района, в котором родилось антисирийское восстание Маккавеев в первом столетии до нашей эры). Это было время, когда главную роль играла гарнизонная служба, то есть удерживание территории с небольшим числом вооруженных столкновений и боев. В значительной степени разница между этими периодами определилась феноменальным ростом и развитием израильской армии во время войны, особенно после «передышки» в 1949 году. Ограниченные изменения происходили также на арабской стороне – но изменение позиций израильской армии далеко их превосходило. Это было результатом массовой иммиграции в Израиль 1940‑х и 1950‑х, что создало возможность увеличить с ходу число солдат израильской армии, а также необычайно эффективной работы Рехеша – отделения Министерства обороны, занимавшегося покупкой и пересылкой оружия со всего мира. То, как военные организовали быструю мобилизацию вместе с мгновенным увеличением и улучшением вооружения, показало, как эффективно государство может использовать производственные и распределительные механизмы современного общества в своих целях. Израильская армия, которая начинала свой путь с силами куда меньше объединенных арабских армий, перешедших границы Израиля, быстро переросла их как количественно, так и качественно, став к концу Войны за независимость сильнейшей военной силой Ближнего Востока.

Зима 1948/49 года выдалась суровой. Падал мокрый снег, в окопах царила слякоть, многие болели простудой. Настроение было необыкновенно подавленным – гарнизонная служба с трудом принималась отрядами, такими как Пальмах, весь характер которых построен на идее быстрого движения, атак и отступлений.

Война в нескончаемость – новый способ жизни государства

В 1956 году ходили слухи, что израильское правительство готовилось напасть на Египет и что Бен-Гурион, который доминировал во внешней политике Израиля, был полон решимости послать армию против президента Гамаля Абдель Насера. Израиль – маленькая страна, в которой слухи распространяются быстро, часто правильно отражая намерения правительства. Правительства Великобритании и Франции были враждебно настроены по отношению к Насеру, который национализировал Суэцкий канал. Бен-Гурион увидел в этом возможность сформировать альянс против «неудобного соседа» Израиля. Для меня и моих друзей Насер был героем: мы видели в нем как лучшее будущее Египта, так и возможность окончательного мирного договора с Египтом для израильтян. Насер упорно защищал независимость Египта и был одним из основателей движения неприсоединения, возникшего на Бандунгской конференции 1955 года в Индонезии. Он также провел реформы, направленные на создание государства всеобщего благосостояния. Учитывая рост слухов о предстоящей войне, мы решили, что должны выразить протест и продемонстрировать свое неприятие любой войны против Египта.

Я ушел на войну добровольцем, когда мне было 17 лет. Я вернулся с чувством радости и верой в то, что войны закончились и теперь я займусь мирной жизнью: буду работать, учиться, любить. В моей следующей войне 1956 года я формально был уже взрослым и попал на фронт по общей мобилизации. Израильские мужчины были обязаны служить в резерве месяц в году. Я служил во взводе полевой разведки бригады номер 5. Бывших членов Пальмаха автоматически определяли в разведку, считая, что их военное прошлое к этому их хорошо подготовило.

Митинг против войны

Но молодежь 1956 года уже не была такой, как в 1947 году. Израиль стал более сложным, проблемы больше не были черно-белыми, а обязательства, действия и политика руководства страны больше не выглядели абсолютно верными. Показательным примером было то, что стало известно как Суэцкий кризис. Наступлению Израиля на Египет существовала значительная оппозиция, и я оказался в ее числе.

Согласно закону, мы просили у полиции разрешения провести митинг против войны в самом центре Тель-Авива, на ступенях здания кинотеатра «Муграби». Полицейский офицер, с которым мы говорили, сказал с кривой усмешкой: «Ну что ж, почему нет? Будет даже очень интересно».

За два дня до нашего митинга мы получили сведения о том, что автобусы, полные боевиков крайне правой партии Хейрут («Свобода»), едут в Тель-Авив из разных районов Израиля. Мы начали готовиться. Нам донесли, что у них на вооружении палки, бутылки с песком и, возможно, ножи. Мы были уверены, что, если мы тоже вооружимся палками, полиция их отберет, да еще и арестует нас. На этот случай мы подготовили бумажные национальные флаги, закрепленные на коротких палках, которые можно было в случае надобности повернуть вверх ногами и употребить в массовой драке.

Во время собрания наши мужчины были собраны моим другом и организационным секретарем Хаимом Броером в группы по 5 и 15 человек. Я руководил нашим левым крылом. Все были в кожанках и шерстяных шапках – удар по голове бутылкой с песком, которая лопается от удара, может быть очень неприятен. Наши женщины рассыпались по переднему краю нашей защитной линии, чтобы ослабить силу нападения, а также подхватить тех, кто мог быть ранен. Мы расставили наши немногие личные машины так, чтобы быстро перебросить своих раненых, не отдавая их «скорой помощи»: мы исходили из того, что там их могут арестовать.

На площади мы появились внезапно и прежде, чем наши противники успели опомниться, создали оборонную линию на лестницах кинотеатра. Наш оратор начал говорить. Противники кинулись на нас со всех сторон. Мы отбили их раз, отбили два, и я вдруг увидел, что рядом со мной стоит Наоми в кожанке и шерстяной шапке. Все это продолжалось довольно долго, мы дрались упрямо и зло. Когда наш оратор закончил выступление, Хаим засвистел на пальцах, и мы тремя колоннами двинулись вперед, гоня перед собой тех, кто нас окружал. Мы разогнали их, рассыпались, и этим закончился митинг. Это было за год до так называемого Суэцкого кризиса 1956 года.

Война 1956 года

Ночью меня подняли, сообщив, что я должен утром прибыть в место, где собирался резервный батальон, к которому я принадлежал. Я был уверен, что это еще просто одна проверка готовности, которые повторялись часто. Я взял с собой новокупленную «Историю Ближнего Востока» Виктора Авдеева (на русском), решив провести день за чтением. Обычного комплекта вещей, которые тогда всегда брал на военную службу и на прогулки, я не счел нужным взять: спички, финский нож, смена носков.

Приехав на место, где мы встречались, я стал высматривать тень, чтобы начать читать своего Авдеева. Вдруг подвезли знакомые длинные деревянные ящики. Мы начали открывать их и вынимать оружие, покрытое толстым слоем машинного масла. Слой масла был для нас ясным знаком, что открыли резервные склады. Мы вытащили оружие и начали очищать его от масла.

Ночью нас перебросили к египетской границе. Я прошел через границу за день до начала войны – разведчики шли вперед готовить атаку.

То, что произошло далее, было названо в Израиле Синайской войной. Это была англо-франко-израильская атака на Египет, руководимый Гамалем Абдель Насером. Я не только был согласен с его внутренней политикой и видел в нем лучшее будущее для Египта, но и считал, что он готов обсуждать с Израилем мирный договор. Он разрушал вековую коррупцию королевского режима и начал строить некое подобие государства благосостояния: школы для всех, чистая вода в каждой деревне и т. д. Также во время прошлой войны с нами Насер показал себя хорошим командиром, сумев отбить все израильские атаки на свою бригаду и вывести ее целой из боя. В Израиле большинство мужчин служили в армии, и я не был единственным из тех, кто оценил то, чего добился Насер во время войны. А теперь мы вдруг движемся на юг, к египетской границе. Какого черта – что мы там потеряли? Трое членов Левосоциалистической партии в нашей роте собрались, чтобы обсудить, что делать, то есть «воюем или не воюем». Решили, что воюем плечом к плечу с другими солдатами нашей бригады, но объясняем им, что эта неправильная война не наша, а англо-французская.

Египетская армия не выдержала удара и после двух–трех дней боев рассыпалась – началось их беспорядочное отступление. Важной причиной этого было то, что наши воздушные силы поймали их «спящими», большинство их самолетов были уничтожены, им не дали даже взлететь. Этим война была практически закончена до того, как серьезно началась. Работа разведчиков заключалась теперь в том, что мы собирали пленных.

Во время Войны за независимость мы часто отлеживались носом в землю: у них были пушки Латруна, а у нас —только винтовки и ручные пулеметы. Теперь все было наоборот. В основном дни мы проводили гоняя по пустыне и возвращались на ночь. Нас ждал горячий чай, очень нужный, так как ночью в пустыне холодно.

Среди солдат шли тогда частые споры о характере войны. Взгляд очень многих выразил Йоав, с которым я подружился в то время. Прислушавшись к спорам, которые я вел о целях войны, он вдруг сказал: «Знаешь, Теодор, ты, быть может, и впрямь прав. Это неправильная война. Но мы все так устали от солдатчины, от службы в резерве, которая путает всю нормальную жизнь, от всяких других „военных“ ограничений. Что, если эта война одним махом прикончит военщину? И тогда, быть может, стоит это сделать – побить их раз и навсегда и этим добиться мира». Я возразил, что таким манером мы мира не добьемся, даже если победим. Но многие видели это так же, как Йоав.

***

Солдаты взвода разведки часто встречали других солдат, принадлежавших к штабной роте батальона. В большинстве своем это были те, кто не ходил прямо в бой: водители, техники, повара и прочие. Пленных мы доставляли до лагеря штаба, а там штабные должны были препроводить их в лагерь для военнопленных. Мы довольно быстро сообразили, что многие из пленников не доходят до лагеря, их отстреливают в пути. Такой злой спорт подходил особенно тем, кто в бой не ходит, но очень хочет почувствовать себя «настоящим мужчиной».

На вторую ночь боев дул особо скверный холодный ветер, когда я подошел за чаем к лагерю штабной роты и обнаружил там такую картину. В середине площадки сидел Йоханан – секретарь роты. Рубаха-парень, всегда готовый помочь, он писал письма домой половине роты (иврит был трудноват для «новоприбывших»). Теперь Йоханан объяснял, что пленных нельзя убивать, это аморально, они тоже люди и их ждут семьи. На него орали десятки голосов: «Брось, дурак, чем их меньше останется, тем лучше. Чего ты за них заступаешься?!» и т. д. Они избили бы его, если бы не так любили.

Я сел за их спинами, напряженно сжимая кружку с чаем, и несколько минут думал. Вопрос был, что сказать: то, что принципиально правильно, или то, что с ходу поможет делу. Наконец мой голос пересилил шум. Я сказал очень громко: «Надо бить по морде всех, кто стреляет по пленным. Они что, хотят остаться в этой проклятой пустыне навсегда? Ведь если убивать пленных, об этом все быстро узнают. Нам перестанут сдаваться, и мы останемся болтаться здесь до бесконечности, – и добавил: – К черту всех, кто такие дурацкие идеи подсказывает!» Ответил хор голосов: «Разведчик правильно говорит! В морду тем, кто убивает пленных! Кому хочется в этой чертовой пустыне оставаться неделями или месяцами?» Как ни странно это было для меня самого, этот разговор помог. Убийства пленных прекратились.

Ночью голос в пустыне разносится далеко. Люди, непривычные к этому, говорят обычным голосом, не понимая, что их слышно за полкилометра. Так я услышал спор между командиром разведчиков и командиром моего резервного батальона. Командир батальона сказал, что я подрываю боевой дух солдат тем, что говорю против войны. Командир разведчиков ответил: «Теодор – хороший разведчик, все остальное – чепуха. Пусть говорит что хочет, давайте прекратим этот идиотский разговор о том, что его надо судить. Мы ведь понимаем, что в бою мы будем воевать плечом к плечу». Израиль оставался страной, где, как и в его армии, спорят обо всем и не расстреливают своих.

Настал конец Синайской войны, мы стояли в рядах в последний раз перед тем, как влезть в грузовики и начать путь домой. Командир батальона поблагодарил нас за службу и сказал, что мы уходим теперь на очередной отпуск в 11 месяцев. Я толкнул Йоханана локтем: «Конец войны?» Он невесело улыбнулся.

Месяца через два я встретил Йоханана в городе, и он мне сказал: «А ты ведь необыкновенно хороший пропагандист. Они и впрямь тебя послушались. А меня ведь никто не слушал». Я ему тогда ответил: «Так-то так. Я своего добился, но мне потом хотелось плюнуть самому себе в морду. Ребята озверели от войны, даже короткой. Что-то еще будет, если война продолжится». Он заспорил: «Брось, война не повторится. Нас научили, что эти войны ничего не дают. И теперь станет спокойнее». Я ответил: «Ошибаешься». К сожалению, я оказался прав. Война становилась нескончаемой.

Моше Даян – наш будущий министр обороны – был прав, когда определил все это: «Le Olam Al Kherev Nihie» – «Мы навсегда будем жить с мечом в руках».

Вождь

На короткий, но важный период жизни после войны 1956 года моим вождем стал Моше Сне. В этот период он возглавлял левое крыло Мапам, а далее – созданную вторым расколом Левосоциалистическую партию Израиля. Ему были даны многие личные способности: прекрасный оратор, хитрый политик, прирожденный актер, но в главном – человек с огромной способностью очаровывать других. При всем этом он оказался, в конечном счете, политическим неудачником, растратив результаты своих побед и многим сломав жизнь. Он научил меня реальным характеристикам политических элит и недоверию вождям.

Я увидел впервые Моше Клейнбаума – позже он сменил фамилию на ивритское, короткое и веское «Сне» (на иврите это означает «маленькое дерево» или «куст» и отсылает к горящему кусту, который, по Библии, видел Моисей). В предвоенное время он был в Польше одним из молодых вождей сионистского движения, к которому принадлежал мой отец, – так называемых Общих сионистов, то есть либерального крыла этого движения. Мы встретились за нашим семейным столом в Вильно, где он появился в столице миснагдов, чтобы выступить на собрании. Я увидел его в следующий раз в Израиле. Он был к тому времени вождем левого крыла Мапам и членом кнессета.

Во втором расколе Мапам Сне сыграл решающую роль как вождь крайне левых. Во времена антибританской борьбы он был одним из маленькой группы руководителей сионистского движения Палестины, политически в самом центре этой группы, занимая во главе Ха-Гана пост, который приравнивался к министру обороны евреев страны. Он ушел с этого поста после конфликта с членами своей партии. Дальше произошла метаморфоза, удивившая практически всех. В своих взглядах Сне резко повернул налево и присоединился к создающейся партии Мапам, став членом парламента 1951 года от ее имени. В период расколов он сыграл решающую роль как член этой партии.

В условиях назревающего кризиса Мапам я просил от имени Молодой гвардии встречи со Сне. Мы встретились в Иерусалиме, в здании парламента. Он вспомнил меня и то, как бывал в нашем доме в Вильно, – или, быть может, сделал вид, что вспомнил. Узнав о моих политических взглядах и о возможностях, связанных с моим статусом в верхах Молодой гвардии, он отреагировал словами: «Ты появился очень вовремя». С тех пор я стал его преданным почитателем и помощником. Мы встречались часто в кулуарах парламента. Политическое напряжение росло быстро в середине 1950‑х, и существовала опасность атаки лично на Сне кем-то из враждебных националистических партийных активистов. Я стал руководителем его личной охраны в Иерусалиме, то есть создал для этого группу преданных членов Молодой гвардии. Ношение оружия могло послужить провокацией, и поэтому я тренировал моих коллег и себя, чтобы в случае атаки прикрыть Сне нашими телами. Он предложил мне тогда стать его личным секретарем, сказав, что этим я определю для себя серьезную политическую карьеру, так как у него есть много чему поучиться. Но здесь опять сыграло роль назидание отца о том, что членство в политическом движении – это служение и создавать из него профессиональную карьеру неправильно. Я вежливо отказался, но продолжил действовать как один из помощников вождя и руководитель его службы безопасности на территории Иерусалима.

И я, и другие члены руководства Молодой гвардии повели нашу организацию к расколу и далее сыграли серьезную роль в создании новой Левосоциалистической партии Израиля. Это оставалось в силе до минуты, когда я узнал, что Сне планирует создание Центрального комитета нашей новой партии и в его списках нет никого из активистов Молодой гвардии. Там были в основном толстоватые и староватые дяди без ясно выраженных взглядов и без той искры, которая горела в моих товарищах. Я отправился домой к Сне – у меня, как у его помощника, было особое право заходить свободно в случае надобности, которое я очень ценил. Я выразил вождю свое несогласие с предлагаемым составом Центрального комитета и сказал, что это может привести к отрыву от кадров, на которых держится партия. Я, по-видимому, попал в неподходящее время – Сне не был готов к тому, что и как я сказал. Вождь взорвался и заорал на высоких тонах: «Сопляк! Как ты смеешь мне указывать в столь серьезных делах?!» Как будто бы маска упала с лица человека, которого, мне казалось, я хорошо знал и был готов защищать ценой жизни, своей и своих друзей. Он продолжал орать некоторое время, а я молча прислушивался к нему, как будто бы со стороны. Потом попрощался и вышел из его квартиры, чтобы не возвращаться туда никогда. Он понял ошибку и искал возможности вернуть отношения доверия между нами. Но это было уже невозможно.

В том, что произошло далее, Сне принял за всех нас решение объединиться с Коммунистической партией Израиля. Слово «объединиться» здесь не совсем точно. Оказалось, что мы просто распускаем свою организацию и поодиночке входим в Коммунистическую партию Израиля, написав каждый письмо о том, что сожалеем о прошлых политических ошибках. Партийная карьера Сне продвигалась, он очень эффективно вытеснил генерального секретаря партии Микуниса и занял его место. Никто из тех, кто знал его, не сумел определить в то время или позже причин его экстраординарной политической биографии. Есть такие, кто говорил, что Сне решил для себя, что Советский Союз станет ведущей силой на Ближнем Востоке и ему тогда удастся стать его проконсулом. Такие объяснения кажутся мне и теперь странными, но я, по правде, не умею предложить иного.

Identity

Как почти у каждого мальчика из Вильно, мое первоначальное политическое самосознание делило мир на две фундаментально разные группы: евреев и неевреев. Неевреи были «гои» – чужие. Главным в понимании самого себя, своей identity было то, что ты – еврей. Где-то позже ты начинал понимать, что ты также миснагд, а Вильно – столица миснагдизма и это дополнительное разделение на «наших» и «чужих». В этом разделении хасиды были тоже «не наши». Они поют и танцуют во время молитв, что дико. Вообще мы считали их трусами за то, что они не дерутся, как надо, с польскими фашистами.

Мой отец был видным сионистом, поэтому на время сионизм стал автоматически определением и моих политических взглядов. Это обозначало следующее разделение: сионисты и несионисты. Среди сионистов были другие многие подгруппы. Отец был сторонником Ицхака Гринбаума, поэтому и я стал «гринбаумистом». Это был один из вождей сионистов в Польше, член сейма и центральная фигура Блока национальных меньшинств в нем. Гринбаум был жестким в своих политических взглядах, то есть редко шел на компромиссы. Много позже (в 1948–1949 годах) он стал первым министром внутренних дел независимого Израиля.

Когда мне было 10 лет, в условиях советского ареста, а далее в жизни спекулянта в Самарканде – когда я выносил ворованный хлеб, – еврейское самоопределение стало для меня важным пунктом психологической самозащиты. Когда очень плохо, нужна точка опоры, чтобы не стать то ли абсолютным эгоистом, то ли слабаком, то ли еще чем-то скверным. Нужна внутренняя сила, чтобы выдерживать трудности и остаться самим собой, – для меня этой опорой было определение себя как еврея, литвака, миснагда. Моей первой «политической партией» была несуществующая в действительности партия моей мечты, придуманная мной, чтобы выжить и стать таким, каким я стал. Важной частью этого была сильная вера в то, что настоящая жизнь начнется, когда я приеду в Палестину и включусь в борьбу за создание независимого еврейского государства. У меня не было сомнений, что так и будет.

Уже в Сибири все это определилось более четко. Создался dreamworld – для меня это была Палестина. Это был мир мечты, который меня защищал и который я должен был защищать духовно в самом себе. Забастовка в польской школе Самарканда была моей первой политической битвой, где я не только мечтал и думал, но и организовывал людей для схватки, и эту схватку выиграл. Все это время я знал, что готовлюсь к будущей борьбе.

Когда я вернулся в Польшу в 1946‑м, моим первым вопросом к отцу стало: «Движение легально?» – и я попал в молодежное движение партии отца, так называемой партии Общих сионистов – в то время их легальное правое крыло. В самой партии происходила борьба, которую в немалой мере затеял мой отец: он требовал исключения из партии всех, кто, приобретя во время войны спасительные для них «христианские документы», не был готов теперь вернуться к своей еврейскости – то есть эти люди не готовы были открыто заявить, что они евреи. Отец видел в этом предательство и считался «крайним» среди польских сионистов тех дней. Что до меня, я был согласен с отцом, но считал, что не в этом суть борьбы за характер партии. На данном этапе борьбы единство сионистов обязательно, а раскол на разные партии ослабляет нас. Когда добьемся независимости, каждый сможет пойти своим путем: кто хочет – правым, кто хочет – левым. А для меня эти споры не важны – я пойду учиться.

Мы жили в Лодзи, которая стала на время де-факто столицей Польши и оставалась таковой до восстановления Варшавы. Вскоре я стал секретарем организации сионистской молодежи партии Ха-Халутц («пионер» на иврите) в Лодзи. Она оформилась как скаутское движение – тот факт, что мы были скаутами, давал нам возможность ввести форму и учить людей военному делу.

Скаутское движение («Harcerstwo») было очень сильно в Польше. У него была впечатляющая патриотическая история, скауты проявили себя особенно хорошо во время Варшавского восстания. Они носили форму, схожую с формой польской армии. Мы создали самостоятельную еврейскую скаутскую организацию. Это значило, что мы тоже включили в наш устав многое из международной символики скаутинга. Но польские скауты по-военному салютовали друг другу и делали это двумя пальцами – что значило «честь и отчизна». Меня забавляло, что поляки ставили «честь» перед «отчизной». В нашей организации салютовали тоже, но делали это тремя пальцами, которые символизировали язык (иврит), страну (Палестину) и народ (евреев). Руководство польских скаутов не знало, что с нами делать. Я лично вел переговоры с их руководителем в Лодзи. Им не очень хотелось признавать еврейских скаутов, но они не готовы были нарушить принцип скаутского братства.

Скаутская модель играла также довольно важную роль в нашей политической работе. Это давало возможность воспитать наших ребят в еврейском националистическом духе, усиливая их национальную гордость. Это было частью идейной борьбы за «еврейскость».

В лодзинском отделении (по нашему выражению, «гнезде») нашей организации нас было немногим более ста человек. Мы делились на две группы. В старшую из них входили те, чей возраст совпадал с критериями средней школы: как и у меня – 14–16 лет. В младшую группу – те, кому было от 9 до 13 лет. Я был командиром младшей группы и членом старшей. Принятая в организации символика имен была важна, поддерживая духовное состояние ее членов. Взвод, к которому я принадлежал, назывался «Дети пустыни». По Библии, это были те, кто вырос в пустыне, по которой Моисей водил все иудейское племя 40 лет, и кто вышел из нее после того, как вымерли все, кто побывал рабом. То есть это были «рожденные на свободе». Название младшей группы было «Сне» – «неопалимая купина», в которой Бог явился Моисею.

Мы обучали скаутизму, как и обращению с оружием. Полиция закрывала глаза на то, что мы имели свои склады оружия, беспроблемно купленного на черном рынке, зная, что мы связаны объективными интересами и предпочтениями с существующим правительством Речи Посполитой. Смесь легальности с нелегальностью приводила часто к смешным казусам. Помню, как мы стояли вокруг стола для игры в настольный теннис, а на нем лежал разобранный на части автомат ППШ, и я объяснял его устройство. Вдруг влетел с испуганным видом один из наших дозорных и крикнул: «Члены Союза борьбы (коммунистической молодежи) идут сюда!» Не было времени убрать оружие, и я распорядился просто накрыть стол плащами. Дальше вошли комсомольцы (наша беззаботная ссылка на советский комсомол, которому эти преданные и искренние молодые польские коммунисты стремились подражать) и заявили, что действуют в том же районе, что и мы, и, получив инструкцию познакомиться с другими молодежными организациями, пришли с визитом. Мы провели с ними очень дружелюбную беседу, после чего они убрались наконец – а мы сняли плащи со стола.

Меня учили обращаться с разными категориями оружия пехоты в советской школе. У нас была там военная подготовка, к которой я относился очень серьезно, считая, что может вскоре пригодиться. Также в нашей самаркандской районной библиотеке разворовали все книги, кроме посвященных военному делу и марксизму. С того времени шло мое хорошее знание устава тактики пехоты, как и цитат из марксизма-ленинизма. Я теоретически узнал многое из того, что пригодилось в будущем на фронте. Когда в Польше мне в руки попало реальное оружие, я смог согласовать теорию с практикой, и это знание сыграло свою роль в организации самообороны.

Мне было ясно, что привело меня в страну: я приехал воевать. Чтобы делать это эффективно, мне был нужен минимум разговорного иврита, которого я совсем не знал (тот иврит, который я вынес из школы Тарбут в Вильно, позабылся совершенно). Без языка я был бы обузой в борьбе, которая предстояла, и центральной проблемой, с которой надо было разобраться, было для меня – как самым быстрым образом добиться минимального знания иврита. Я также начал продумывать вопрос следующего шага после войны. В победе я был уверен. Конечно, я мог погибнуть – фронт это предполагает. Но, если нет, я думал о том, что буду делать, когда вернусь. Альтернативами были учеба или же вхождение в кибуц. После задачи овладения ивритом, которую я ясно выделил для себя, было примерить на себя жизнь в кибуце и решить, захочу ли, вместо учебы, пойти путем, который предполагали в то время молодежные движения разных сионистских партий, то есть Хакшама («Исполнение»), в смысле, который определило израильское движение кибуцев того времени. В течение трех месяцев в Маабароте я работал на полях кибуца, в основном на поливе: тяжеловато, так как это значило беспрестанное перетаскивание – труб босиком, в глубокой грязи и под палящим солнцем. С этим я справлялся, не жалуясь никому, включая себя, – это был важный опыт. Но конфликт с руководством кибуца о днях изучения иврита, о котором я упоминал, не прошел даром. Мы поняли, насколько реалии разнятся от рассказов о коммуне справедливой и чистой жизни, которые мы слышали в Польше от посланцев движения кибуцев. Я также вспомнил из рассказов отца слоган эсеровского движения России: «В борьбе обретешь ты право свое». Ко времени, когда я ушел из кибуца на фронт, я уже четко решил, что, если останусь жив, в кибуц не вернусь.

На фронт я пришел с уверенностью в том, что мой политический активизм окончится с концом войны. Победа – и я ухожу из политической жизни. Надо добиться победы в создании Израиля, как только добьемся победы – я пойду в университет. Меня интересует наука. Военные действия, партийная работа меня не занимают. Пусть это делают те, кому интересно.

Но так не суждено было случиться. Когда мы освободились от войны, следующим естественным шагом было возвращение в политику – мы решили, что должны сказать свое слово о том, как дальше развиваться нашей стране.

Я и мои друзья по Молодой гвардии были левыми. Крайние левые шли с нами. Мы были сравнительно малой организацией, но необыкновенно энергичной – главным образом состоявшей из молодых выходцев из кибуцев и фронтовиков. Преданность делу была необыкновенной, мы горели нашей борьбой. Мы отдавали треть нашей зарплаты на нужды нашей партии. Несмотря на малочисленность, мы обладали серьезным влиянием. Нашу партию мы назвали Левосоциалистической партией Израиля. Было трудно крикнуть кому-нибудь из наших то, чем закрывали тогда рот коммунистам: «Предатели! Где вы были в борьбе за независимость!» или «Идите в Москву!». В большинстве своем мы пришли из самой активной части сионистского движения. Я сам, когда кто-то мне кричал: «Идите в Москву!» – отвечал: «Идите в Вашингтон!» Противники замолкали от удивления, ведь для многих из них такое предложение звучало как: «Убирайся в рай земной», – а я продолжал: «В Войне за независимость я был в шестом батальоне Пальмаха. А ты где был?!» После этого в воздухе зависало уважительное молчание, которое удерживалось до конца собрания. В нас была глубокая уверенность, что мы – посланцы этой страны, мы – соль земли, неотъемлемая ее часть.

В общих идеологических позициях сионистско-социалистического движения были мощные внутренние противоречия, которых нельзя было скрыть никакой риторикой. Например, целью было добиться того, чтобы евреи пролетаризировались, но, чтобы сделать это возможным, надо было не мириться с бикультурализмом, в то время как арабы продолжали быть частью населения – во имя социалистической пролетаризации! Большинство социалистически-сионистского движения принимало «теорию этапов», согласно которой мы находимся в моменте, когда мы должны создать государство, – и, значит, теперь акцентируем национальную проблематику. С созданием еврейского государства этот этап закончится и мы переключимся на цели, которые до того времени оказывались вторичными. Для сионистов-социалистов это значило, что после создания государства мы переключимся на социалистические цели. Для тех, кто создавал Левосоциалистическую партию Израиля, это будущее как раз наступило.

Часть III. Университетский мир

12. Британская академия

Два Боба и крестьянская тема

Мое обращение к вопросам, связанным с сельской Россией, было не совсем неожиданным, потому что раньше темой, избранной мною для дипломной работы бакалавриата по социологии в 1961 году в Иерусалиме, было сравнение китайской и русской крестьянской революций. За нее я получил наивысшую из возможных отметку. Так что я был не совсем оторван от темы, но и не совсем в ней.

Согласно университетским правилам Бирмингема того времени, начальные два года моей исследовательской работы определялись как период, когда я должен был «посвятить себя науке», то есть не заниматься платной работой и сфокусировать все усилия на теме своей диссертации о политической социологии крестьянства начала XX века. Также в середине 1950‑х было очень мало ученых, которые понимали и принимали мою тему как научно обоснованную или, того более, могли направить мою работу. Пришлось работать, зачастую создавая собственные концептуальные и методологические рамки, а иногда и понятия. Я работал на базе материалов, которые сам нашел, то есть для начала основываясь на трудах советских ленинистов, и это давало неудовлетворительные для меня результаты. Только когда я открыл для себя работы Александра Чаянова (изданного на английском в 1991 году), Богуслава Галенски (1987) и тех ученых, которые, по советским меркам, были мелкобуржуазными ревизионистами или того хуже – неомарксистами, – моя работа существенно продвинулась.

До того времени чем больше я пытался ответить на вопросы, меня беспокоившие, тем меньше у меня это получалось. Меня бесило, что я вкладываю столько труда, а результатов не вижу. Быть может, я вообще глуп или же стар и опоздал начинать докторскую работу (это было в 1965 году, мне исполнилось 35 лет)? Чем больше я читал статистических выкладок и аналитических работ, тем больше вскрывалось внутренних противоречий. Многое из прочитанного мной было просто неправдой – факты и заключения не сходились. Для примера: рассуждения московских ученых о единстве крестьянства и рабочего класса не сходились с историческими материалами, найденными мной. Чем дальше я продвигался, тем яснее становилось, что что-то не так. Революция произошла, и решающей силой в дни Гражданской войны было крестьянство. К тому же это не были бедные крестьяне, а, по эмпирическим данным, предлагаемым самими марксистами-ленинцами, «среднее» крестьянство, то есть самые что ни на есть «коренные». Я мучился и злился.

В конце второго года, когда я проработал и принял труды Чаянова и Галенски, чувство, что я уткнулся в стену, начало проходить. Но к этому времени моя двухгодичная стипендия начала подходить к концу. Меня вызвал Боб Дэвис, директор Центра, и сказал, что он и его коллеги впечатлились моей работой и изложением ее (несмотря на корявый английский) на семинарах и решили просить университет дать мне стипендию на третий год, так как ясно, что моя работа хороша, но не окончена. Я ответил, что, по законам Бирмингемского университета, я два года не имел права работать, но, так как теперь свободен от этого обязательства, хочу поискать работу, параллельно с этим продолжая мое докторское исследование. Он спросил с некоторым удивлением: «Это тебе зачем?» Я ответил: «Мне неудобно брать у вас дополнительную стипендию. Трудно брать британские деньги, не сделав ничего для Англии». Боб сказал, что, во-первых, по его мнению, мне не удастся найти работу без получения высшей академической степени и, во-вторых, у меня странные взгляды на то, чем я обязан за получение английской стипендии. Думаю, что Боб так и не понял, почему я упрямился, но предложил: «Если хочешь все же искать работу, я напишу тебе рекомендательные письма».

Начался поиск работы, и тогда я нашел объявление Шеффилдского университета о том, что они ищут преподавателя, который мог бы создать новый курс по социологии стран «третьего мира». При том, что такого курса нет во всей Англии и поэтому его придется создавать практически на пустом месте. Непонятно было даже, с чего начинать. Я им написал, что готов попробовать. Во время собеседования меня спросили: «А почему вы думаете, что сможете это сделать?» – и я ответил: «Последние два года я работаю над вопросами, связанными с русским крестьянством начала нашего столетия, когда оно было самой крупной группой населения России. Крестьянство составляет бо́льшую часть народов каждой из стран «третьего мира». Кроме того, Россия начала XX века тоже еще во многом была страной «третьего мира». Мне кажется, что этим я в какой-то мере подготовлен к пониманию тех стран, которые я должен буду изучить и о которых должен буду говорить в курсе, связанном с «третьим миром». Ответ понравился, и меня назначили на должность преподавателя.

***

Встал вопрос, как обучать студентов индустриальной Северной Англии характеристикам «третьего мира» без прямого ознакомления с этими странами. Надо было спланировать совершенно новый курс. Я предложил посвятить первый год обучения (второй год программы BA) общим проблемам особенностей обществ так называемых «развивающихся стран». Я предполагал, что на второй год курса (третий год обучения в британском бакалавриате) я разделю студентов на подгруппы, каждая из которых должна будет специализироваться на определенной стране «третьего мира». Я также предполагал, что все группы в полном составе будут также работать на общем семинаре, проводящем сравнительный анализ материала. Нужна была первоначальная модель так называемой «развивающейся страны» как точка, от которой можно будет начать. Для этого я употребил как базу обобщения книгу Кеса Буке[25] про Индонезию под голландской властью, работу Александра Гершенкрона[26] по экономической истории России и книги Роберта Редфилда по крестьянству. Получалось интересно, и, конечно, обучая других, я учился многому сам. В процессе разделения студентов на подгруппы, которые во время второго года курса должны были специализироваться на разных странах, меня потрясло, что только для одной из двадцати предложенных стран не нашлось заинтересованных кандидатов. Это была Индия – бывшая «жемчужина британской короны». Мир и впрямь менялся необыкновенно быстро.

Бо́льшая часть курса была связана с крестьянством стран так называемого «третьего мира». Далее шли такие темы, как диктатуры (коррумпированные правительства, проблемы индустриализации бедных стран, внутренние изменения сельской экономики, их связь с экономикой городов, развитие железных дорог и трансформация «третьемирских» стран и т. д.). Я построил эту модель «третьего мира», и план возможной книги-учебника, сравнительной работы с эмпирическими исследованиями определенных стран, так сказать, сидел у меня в голове; до сих пор жалею немного, что не написал ее в те далекие времена. Но надо было продолжать параллельно работать над моим докторским тезисом. Приближался 1968 год, и я начал все более реагировать на его вызовы.

В Шеффилде мой курс прошел. Моя работа над ним перекликалась с материалами, связанными с Россией начала XX века, и во мне все более укреплялось мнение, что Россия на переломе столетий была «развивающейся страной» в смысле, придаваемом этому понятию в западном мире, и что только так можно ее вполне понять.

Преподавательская работа, новая для меня, мне нравилась. Студентам моя работа тоже нравилась – у меня был, так сказать, «аншлаг» на всех моих лекциях, и так продолжалось несколько лет. Что это дало моим студентам, я, конечно, не могу вполне оценить – но начал тогда задумываться об этом.

Это была та же социология, та же экономика, но имелись отличия от Иерусалимского университета. Главным из них было то, что мир мне виделся теперь шире и более многогранно. В это время, в особенности в западном академическом мире, поднималась волна неомарксизма, которая вышла на пик в 1968 году. Среди тех, кто эту тему поднимал, шла борьба между марксизмом-ленинизмом, который шел в основном от советской науки, и тем альтернативным марксизмом, который нес в себе либертарианские элементы. В этом последнем мощную роль играли итальянские, а также немецкие мыслители, которые развивали гегельянский марксизм или же формы марксизма, которые попали под влияние Сартра и левого экзистенциализма, делающего акцент на индивидуальность, а не на социальные группы. Это проходило одновременно с усилением борьбы между колониализмом и подчиненным ему населением. Начала обозначаться разница между последователями марксизма-ленинизма и сторонниками «третьемирского» марксизма, которые видели возможную победу социалистических сил не в странах с высокой индустриализацией, а в крестьянских революциях (таких, как китайская, филиппинская, мексиканская, потом вьетнамская).

CREEES

В Бирмингеме меня ждали в Центре по изучению России и Восточной Европы (CREEES – Centre for Russian, East European and Eurasian Studies), в котором мне была предоставлена стипендия. В послевоенные годы были созданы несколько таких региональных центров, нацеленных на страны вне прямого влияния Британской империи, то есть на Китай, Японию и Советский Союз. В условиях глобализации мира созрело понимание необходимости расширить цели британской системы высшего образования.

В Центре меня встретили два моих будущих супервайзера – Роберт Дэвис и Роберт Смит. Они с ходу перешли к главной теме нашей первой встречи: определению темы моей будущей диссертации. Они переадресовали этот вопрос мне: что хотел бы я выбрать как тему своей докторской работы. На это я сказал, что хотел бы работать над проблемой интеллигенции в русской революции. Они спросили: «Почему?» Я ответил: «Потому что я не могу себе вообразить биографию моей семьи вне этой темы. Отец мой был студентом в Петербурге в начале революции и членом студенческой организации социалистов-революционеров». Мои супервайзеры удивили меня, высказав сомнения в том, не станет ли эта связь помехой объективности моего исследования. Я ответил, что не вижу, как можно изучать революцию вне эмоциональной составляющей этой темы. Следующим вопросом было, как я вижу методику такого исследования, с чего я собираюсь начать работу. Я ответил, что думаю сфокусировать ее на одном из крупных революционеров – из тех, кто был очень нужен во время революции, но стал «ненужным» далее. «Вы думали специфически о каком-то человеке?» Я ответил: «Да, о Бухарине». – «А как вы собираетесь доказать свой тезис о людях, нужных и ненужных в революционный период?» Мой ответ заключался в том, что это означало бы работу с материалами биографического свойства и их сравнительным анализом.

Оба Боба были прекрасными учеными, но убежденными позитивистами. Наука есть факты – все иное от лукавого. Мы проспорили много часов. На определенном этапе этого спора я в шутку сказал: «Вы хотите, чтобы я провел корреляцию голубоглазых девушек на Поволжье с количеством там коровьих хвостов?» Я считал, что удачно пошутил, – мне, во всяком случае, было смешно. Но у них загорелись глаза: «А! За последние два десятка лет в Англии не было ни одной серьезной работы по сельской России. Какая прекрасная идея!» Мы разошлись, и по их предложению я «ушел подумать далее» о возможных альтернативах моей работе.

Наутро следующего дня мы встретились опять, и я сказал им, что чувствую глубокое неудобство. Моя страна (своей страной я считал Израиль) не дала мне стипендии и не проявила интереса к моей исследовательской работе. Университет Бирмингем создал мне условия для дальнейшей учебы, а я, вместо того чтобы поблагодарить, спорю. Темой моей исследовательской работы я избрал русскую революцию. В этой революции участвовали разные силы и социальные классы. Многие из социальных классов России исследовались и исследуются в немалой мере, как, для примера, рабочий класс – над этой темой работает в Нью-Йорке исследовательская группа профессора Леопольда Хаимсона. На мой взгляд, два важнейших социальных образования остаются недоизучены, хотя играли важнейшую роль в революции, – это крестьянство и интеллигенция. «Если вы считаете, что тема крестьянства ценнее, я готов взяться за ее изучение. К проблеме интеллигенции смогу вернуться позже».

На том и сошлись.

Жизнь и учеба в Бирмингемском университете

Я попал в общежитие Бирмингемского университета, что в немалой мере упростило мою жизнь. Место это было в двух шагах от университетского кампуса. Моим ежедневным окружением стали докторанты разных факультетов обществоведения – их было около двадцати, представлявших разные страны, дисциплины и направления мысли. Местом, где мы все еженедельно встречались, был Клуб хорошего кино. Им с прекрасным знанием дела руководил один из нас – будущий редактор раздела о кинематографе в одном из ведущих английских журналов. Докторанты встречались также на семинарах, посвященных методологии исследовательской работы.

Действовали дисциплинарные семинары. Семинар по линии социологии, в котором участвовали докторанты и некоторые студенты бакалавриата, возглавлял Джон Рекс. Профессор Чарльз Мэдж присутствовал, но в основном молчал. Я быстро сообразил, что профессор Мэдж очень мало знает census stricto, так как он был поэтом, известным и уважаемым среди гуманитариев. Когда после Второй мировой войны социология стала модной в Великобритании, многие университеты поспешили создать факультеты социологии, и оказалось, что не хватает возможных руководителей факультетов этой дисциплины. В Бирмингемском университете знали про работу Чарльза Мэджа как журналиста, собравшего интересные материалы, посвященные так называемому mass observation service. Это не была социология в смысле, придаваемом этому понятию в моем университете в Иерусалиме, что не помешало назначению Мэджа. Университет выбрал его руководить новосоздающимся факультетом социологии. Джон Рекс был полной противоположностью своего коллеги, возглавлявшего отдел. Социологию он знал и был этим популярен среди своих студентов. Ко мне отнесся очень дружелюбно.

Среди ведущих преподавателей университета, кроме Мэджа и Рекса, существовала также «тень» «старшего коллеги», которого не было в то время в Бирмингеме. Им был очень серьезный немецкий социолог Вильгельм Бальдамус (который из‑за сопротивления нацизму ушел в свое время из Германии и отказался от своего имени, предпочел называться Ги Бальдамус). В дни, когда я прибыл в Бирмингем, его там не было – он находился в Университете Бремена, где попробовал возобновить свою немецкую карьеру. В конечном счете условия в немецких университетах тех дней ему не подошли, и он вернулся в Бирмингем, но это случилось позже – после моего ухода оттуда. Только тогда мы встретились впервые и подружились. К этому времени туда прибыл профессор Стюарт Холл – первый редактор New Left Review, – который возглавил особое подразделение, исследовавшее проблемы культуры.

В начале этого периода мое знание английского языка было еще очень ограниченно, но по просьбе Мэджа и Рекса я согласился прочесть лекцию, посвященную темам моей исследовательской работы, которую в то время начинал. Это давалось мне трудно, но я ломаным языком изложил свои аналитические соображения. В конце того семинара Рекс похвалил меня за отвагу изложить свои взгляды, несмотря на трудности с английским. Во время семинара Мэдж глядел на меня с полуулыбкой, а после сказал: «Вы употребляли английский язык, как пещерные люди употребляли каменный топор, – грубо, но эффективно». Так я заработал комплимент у известного поэта и был благодарен ему за доброе слово, хотя социологом он, конечно, не был.

***

На первом из наших социологических семинаров Джон Рекс начал с определения того, чем собирается заниматься с нами в течение учебного года. Закончив, он улыбнулся, глядя в мою сторону, и, говоря про тему функционалистической социологии, бросил: «Вы, конечно, знаете все это, так как учились в Иерусалиме у профессора Айзенштадта». Когда закончилась эта встреча, одна из студенток подошла ко мне и спросила: «Вы и впрямь из Иерусалимского университета?» На мое «да» она продолжила: «Если это так, то с этой минуты мы враги – я из Багдада» – и вышла, хлопнув дверью. Я еще не пришел в себя от удивления, когда девушка, которая сидела около нее, прошагала тем же путем, демонстративно пожала мне руку и вышла в ту же дверь.

Вокруг меня хохотали, и на мой вопрос: «Что это было?» – я получил ответ: «Это просто: обе они из Ирака. Но первая, Ильхам, сторонница крайне националистической партии Эль-Бат, а вторая симпатизирует коммунистической партии. По-видимому, вторая из них решила, что первая тебя обидела, – и, чтобы „выровнять это“, выразила тебе противоположные чувства».

В течение академического года я не раз встречался с Ильхам и даже помог ей в работе над эссе – по ее просьбе. Далее спросил ее: «Ну что ж, мы еще враги?» Она ответила: «Нет, мы теперь друзья» – и пожала мне руку.

Это был новый для меня мир многих и разных впечатлений.

Чаянов и другие

Публикация книги «Неуклюжий класс» не прекратила моего интереса к работе Чаянова. Вполне наоборот, я начал более глубоко понимать элементы, которые до того времени считал вторичными. Более того, со временем мне стало ясно, что Чаянов не вполне понял самого себя. Он сам определял свою работу как крестьяноведение, а себя – как аграрного экономиста с точки зрения академической дисциплины. (Хотя, возможно, он просто не хотел предъявлять более крайних и интересных своих выводов в условиях усиления сталинской цензуры и опасности для себя и своей семьи.) Вокруг него собралась группа ученых, связанных с темой «аграрный вопрос»: Николай Макаров, Александр Челинцев и другие. Это не случайно, большинство русского народа было крестьянами, так что, когда ты спрашивал, что надо сделать для русского народа, ты спрашивал, что делать с русским крестьянством. В 1960‑х аграрные экономисты России все еще жили в тени работ Александра Чаянова и других блестящих его коллег, таких как Кондратьев – автор идеи так называемых «кондратьевских циклов» роста и замедления капиталистической экономики. И многие из них, несомненно, были больше чем экономистами и уж точно больше чем аграрными экономистами.

Сам Чаянов свободно ездил на Запад еще в 1920‑х. Это было уже советское время, но до поры он без проблем ездил за границу, в особенности часто в Германию, и был близко связан с немецкой наукой и культурой. Он был практически двуязычен, и есть темы, на которые Чаянов предпочитал писать по-немецки. Важнейшую статью написал на немецком и оставил в Германии, где она была опубликована в лучшем экономическом журнале страны. Он не напечатал это по-русски, что не случайно. Решил «не нарываться».

Я откопал эту ключевую статью в общем томе «Теории крестьянского хозяйства» на немецком, когда Тернер и Смит готовили книгу к изданию в Англии. Под названием «Теория некапиталистических экономических систем» туда была включена статья, которая серьезно расширяла анализ темы до общей теории крестьянской экономики. Я спросил: «А это что такое?» – «А, это интересная статья, которую мы решили напечатать как дополнение к общей теме книги». Я кивнул и оставил ее, занявшись богатством главного текста: «Ну, способный человек, много интересов». Только со временем до меня дошло, что здесь есть глубины, которые надо изучить, потому что в этой статье Чаянов расширил свой анализ, обогатив его теоретически и открыв добавочные перспективы для изучения крестьянской экономики.

Центральный элемент того, что принималось как «теория Чаянова», был опубликован по-немецки в 1923 году и не был известен в России. Это взгляд Чаянова на крестьянство – точнее, взгляд на общество в целом и на положение в нем крестьянства. Это усилие создать концепцию, критическую по отношению к тому, что считали истиной большинство марксистов. Их система основывалась на видении истории как «генеральной линии», в ходе развития которой «уклады» сменяли друг друга, определяя суть исторического процесса. Вот есть феодализм, дальше – капитализм, дальше – еще что-то. Чаянов взглянул на эту тему по-другому: есть разные экономические системы/уклады, которые могут проходить один за другим, но также могут действовать – и зачастую действуют параллельно, а не последовательно. Слово «уклад» употребляли советские марксисты. Думаю, что Ленин – как марксист – счел бы затруднительным видение, при котором уклады действуют параллельно друг другу. С другой стороны, как хороший экономист и умный аналитик, он мог бы видеть, что уклады могут сосуществовать, взаимно влияя один на другой. Думаю, по поводу «укладов», теоретически, Чаянов и Ленин могли бы договориться, если б не то обстоятельство, что политически разница в их воззрениях помещала их в разные лагери.

Возможность параллельных и сосуществующих систем меняет характер экономического анализа, потому что ставит иначе целую серию вопросов. Главный вопрос теперь не о том, в каком порядке они появляются и исчезают, а о том, как это происходит. Для Чаянова крестьянство и способы его существования были одной из важнейших теоретических задач, что приводило его к критике ортодоксальных марксистов, которые в большинстве своем видели только такую линию развития: крестьянский уклад отмирает, городской пролетариат приходит. Поэтому, думаю, эта статья не была напечатана по-русски, хотя нашлись индусы, учившиеся в те годы в Германии, которые использовали этот аспект чаяновского анализа в Индии.

Чаянов был самым молодым в группе ведущих аграрных экономистов России, ему было немногим более 30, когда он стал одной из центральных фигур в их рядах. Это произошло необыкновенно быстро после конгресса сельских экономистов в 1913 году. Он был человеком способным, но в России того времени способных «аграрников» было много. Ответом на вопрос его экстраординарного влияния была важная особенность его аналитического мышления, а именно: экстраординарная эффективность в создании аналитических моделей, то есть логических структур, для объяснения действительности. Аналитическая модель – это не реалии, реалии куда богаче – в них закладываются целые серии теоретических моделей. Эти модели – рабочий инструмент ведущих ученых – тех, кто не занимается наведением порядка там, где в действительности его нет.

Интересно, насколько способность создания моделей выражалась в таланте Чаянова писать научную фантастику. Ее особенностью было время большинства сюжетов, повествующих не о будущем, а о прошлом. Например, он написал повесть об эпохе Екатерины II, в которой предложил многоплановое видение того, как работало общество позднего XVIII века. Единственным произведением, в котором Чаянов изобразил картину будущего, было «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» (1920‑е). Он рисовал в ней мир, разделенный на социалистические и капиталистические страны. В этой повести немцы были коммунистами, Америка – страной капиталистов, а русские оставались в основном высокообразованными крестьянами. Человек, который создавал настолько теоретичную фантастику, понимал, насколько важна теория для познания действительности, и обладал несомненным интеллектуальным превосходством над другими современниками (и, по-видимому, имел мало шансов выиграть политически битву с ними).

Как и у многих интеллектуалов того времени, у Чаянова были непростые отношения с советской властью. Он работал с правительством над аграрной реформой и сумел стать первым директором Института аграрного хозяйства, основанного в 1930 году и существующего до сих пор. Однако в 1932 году Чаянов был арестован по сфабрикованному делу, основанному не на его научных, а на научно-фантастических книгах. Этот судебный процесс был известен как «Дело Трудовой крестьянской партии». Обвинение было абсурдным: Чаянова обличали в сговоре с вымышленной партией – и сослали в Казахстан сроком на пять лет. После освобождения в 1937 году он был снова арестован и казнен. Это была ужасная потеря. Ему не было еще и 50 лет. Идеи Чаянова не погибли вместе с ним, и истинное его признание пришло в том будущем, которое он не смог увидеть.

Данилов

В 1972 году профессор Эрнст Геллнер из Лондонской школы экономики посоветовал мне съездить в Советский Союз, чтобы посмотреть, что там происходит. Для проверки, насколько это возможно, я начал с короткой туристической поездки, которая прошла беспроблемно. Вскоре после этого я обратился в Британскую академию и сказал, что заинтересован в том, чтобы поехать в Москву на более длительный срок для работы в Ленинке (Российской государственной библиотеке имени Ленина). Кандидатов на поездку было мало – оставалось много пустых мест, на которые Британская академия могла назначить британских ученых для поездки в СССР. Легко получив назначение, я выехал. Я жил в гостинице «Академическая» – в здании, где селили только иностранцев. Вход в него был ограничен: если ты там не жил, то на входе у тебя проверяли паспорт и записывали его данные.

В Ленинке я работал практически ежедневно. Начал завязывать отношения с новым для меня миром. В первый день я прибыл в Институт истории СССР, к которому был приписан. Меня направили к секретарю по иностранным делам. Он рассказал, насколько все рады меня видеть, как он счастлив лично со мной познакомиться и как постарается во всем мне помочь. После этого выложил передо мной список ученых, с которыми я должен встретиться. На это я ему довольно резко ответил, что он забывается, я не гражданин Советского Союза – я гражданин Великобритании и сам определяю, с кем буду встречаться, и что хочу начать с Виктора Данилова[27]. Я получил ответ: «Его нет, он болен». Поблагодарив, я вышел в коридор и просмотрел таблички на дверях. Найдя табличку «Аграрный отдел», постучал и вошел. Там сидел человек, который одним пальцем печатал что-то на пишущей машинке: «Да?» Я сказал, что ищу профессора Виктора Данилова. «Данилов – это я. А зачем я вам?» На что я сказал: «Вы меня не знаете, но меня интересовали ваши работы, и я видел ваши книги. Меня зовут Теодор Шанин». – «А, „Неудобный класс“!» Он не читал по-английски и не видел моей книги, но тогда в Ленинке существовала особая структура, которая переводила и рассылала обзоры академических работ тем, кто должен был иметь о них представление.

Я быстро подружился с Виктором Даниловым. Как-то я ему задал типичный вопрос одного английского ученого другому: «Сколько у вас аспирантов?» Он как-то криво усмехнулся и сказал: «У меня аспирантов вообще нет». Я говорю: «Почему?» Он говорит: «Со временем поймете, – потом подумал немного и сказал: – У меня было до сих пор всего пять аспирантов. Четверо из них от меня шарахаются, когда встречают в коридоре, а пятый – пьяница». Стало ясно, что этого необыкновенного ученого и друга я должен оберегать.

Мне с ним было необыкновенно хорошо и интересно. С самого начала стало ясно, что нас связывает глубокая заинтересованность крестьянством. Я очень высоко ценил, сколько всего он знает и умеет. Ему нравилась тема моей работы и что я знаю об этом немало. Разница во взглядах у нас была минимальная – и к тому же, как ни странно, нас очень сблизил фронт. Он был фронтовиком, и я был фронтовиком. Данилов начал воевать, когда ему было 19, то есть он из десятилетки попал в офицерскую школу, а потом на фронт – младшим лейтенантом. Он очень гордился тем, что солдаты его батареи, которые все были старше его, называли его Младшим. Он был единственным, кто мог рассчитать то, чего другие рассчитать не могли, – спасал уровень математической грамотности. Мне самому было 17, когда я ушел на фронт добровольцем. Нас сблизило это и то, что Данилов мне очень нравился как человек. Я его очень любил. Ему это все было важно, потому что он был ужасно одинок.

В Институте истории СССР была небольшая группа ученых, которые занимались вопросами крестьянства и сельского хозяйства и не придерживались ортодоксальных взглядов на то, что происходило в сельской России. Это Виктор Данилов, Андрей Анфимов, Юрий Гельфат и другие. Большинство из них являлись членами партийной организации института, секретарем которой был Данилов. На каком-то этапе началась схватка между ними и Сергеем Трапезниковым, который от имени КПСС курировал партийную организацию Института истории СССР и академическую историю в целом. Партийная ячейка получила инструкцию снять Данилова с должности секретаря. Это был один из немногих случаев, когда ячейка отказалась подчиниться и тайным вторым голосованием переизбрала Данилова на этот пост. Одним из результатов этого бунтарства было то, что институт был разделен на Институт истории СССР и Институт всеобщей истории. На заседаниях те, кто хотел выслужиться, объясняли тем, кто поддерживал Данилова, как они ужасны. Ведущим защитником партийной доктрины был академик И. Д. Ковальченко. Оппозиционеры почти не встречались, боялись. Андрей Анфимов – лучший специалист России по позднему XIX веку – запил и с того времени убивал себя водкой. Еще один их друг, фамилию которого я не помню, закрылся на даче. Приезжал только тогда, когда это было обязательно, и немедленно уезжал обратно. Его никто не трогал. Виктор Данилов приходил во все присутственные дни в институт, ходил на все заседания, выступал, глядя прямо в глаза нервничающим оппонентам.

Данилов писал книгу «История русского и советского крестьянства». Она была написана, подготовлена, но «рассыпана», не дойдя до печати. Тогда вдруг появился я. Мы придумывали всякие уловки, чтобы встретиться и поговорить. Выходили из института примерно в одно время и шли к метро по отдельности и затем говорили досыта между разными станциями. Позже, когда стало «легче», я начал заезжать к нему домой, где меня подкармливали Виктор и его жена Людмила. Это было приятно, но дело было, конечно, в другом – мы говорили, говорили много. Когда мой визит в Москву начал подходить к концу, Виктор стал очень напрягаться и как-то сказал: «Ты уезжаешь, и я больше тебя никогда не увижу, а ты – мой единственный друг»[28]. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что в Москве, которая напоминает большую деревню, где все друг друга знают, до него дошла информация, что у меня отбирают визу. Я не думал, что такое возможно, и поэтому ответил: «Да брось, я еще не закончил книгу, над которой работаю, и, конечно, вернусь через полгода». Перед выездом я зашел в «Березку» —государственный магазин, в котором продавалось за иностранную валюту то, чего нельзя было купить в других местах, – и купил «Мастера и Маргариту» Булгакова. Сел подписывать и вдруг подумал: «Подпишу „моему другу“ и создам ему проблемы». Поэтому вместо того, что сначала хотел, написал: «Страница сто сорок такая-то. Теодор Шанин». Это была страница, на которой Пилат спорит с Христом, Христос говорит: «…трусость, несомненно, один из самых страшных пороков». А Пилат ему отвечает: «Нет, философ, я тебе возражаю, это самый страшный порок».

Когда три с половиной года спустя я все же вернулся в Россию, Виктор мне рассказал, что, когда принес эту книгу домой, дети кинулись к ней и заспорили, кто первым будет читать, – Булгакова было тогда трудно раздобыть. Потом они пришли к Виктору и говорят: «Это кто тебе подписал книгу?» Он ответил: «Теодор. Вы его знаете». Они так и вскинулись: «Он, что, упрекает тебя в трусости?» – вот такие были времена…

Новые книги, новое понимание

На работу над моим PhD[29] и на мои общие взгляды на крестьяноведение как тему особенно сильно влияли в то время недавно открытые мною и другими работы Александра Чаянова и Богуслава Галенски.

Американский профессор Даниэль Тернер, которого маккартизм выгнал из Америки, работал тогда у нас, в Бирмингемском университете. Он был специалистом по сельскому хозяйству Индии и узнал, что среди индусских специалистов по сельскому хозяйству, учившихся в Германии, часто цитируют какого-то Чаянова, которого считали немцем (писали его фамилию вполне по-немецки – Alexander Tschaianoff). Тернер «открыл» русскость Чаянова и добивался, чтобы Чаянова издали по-английски. Русский текст «Теории крестьянского хозяйства» не удалось найти, и поэтому книгу перевели с немецкого. Он был уже закончен, когда было обнаружено русское издание, на две главы длиннее немецкого. Копию этой публикации привезли к нам в Центр изучения России в Бирмингеме и просили Боба Смита перевести, что он и делал, когда я был его докторантом. Мы часто смотрели текст вместе, но, конечно, я был подмастерьем под рукой мастера.

В то же время два Боба получили польскую книгу, автором которой был Богуслав Галенски, с просьбой написать по ней обзор. Так как я говорил свободно по-польски, а их языком был русский, они и предложили мне сделать этот review.

Я засел читать серьезно «Основные понятия социологии крестьянства». Галенски взял за основу особенности структуры сельских обществ, продолжая великую традицию польской социологии крестьянства. Галенски был профессором социологии Варшавского университета и членом коммунистической партии. Но поляки всегда были «особыми» коммунистами. У них существовала мощная традиция работы с крестьянством и другой тон в рассмотрении этой темы – единственная соцстрана, где коллективизация не прошла.

Эти две книжки – «Теория крестьянского хозяйства» Чаянова и новая книга Галенски, опубликованная в 1972 году в Manchester University Press, – в большой мере повернули мои мозги, сказать точнее, поставили их на место. Облик крестьянства как особой формы социальной организации и экономики, действенной в условиях и капитализма и «социализма», выступил ясно. Я быстро начал выходить из интеллектуального тупика. В 1971 году также была опубликована книга исследователя из Чикагского университета Эрика Вульфа «Крестьяне», которая вывела меня на антропологические работы в США, связанные с крестьянством, а также на аналитический труд Роберта Редфилда.

В 1971 году вышла моя хрестоматия «Крестьяне и крестьянские хозяйства» и в удивительно короткий срок была отредактирована и переиздана шесть раз. Почти параллельно была издана под названием «Неудобный класс» моя докторская работа. В академических кругах начали говорить о троице социологов, которые создают современное социологическое мышление о крестьянстве, – Эрик Вульф[30] в США, Богуслав Галенски в Польше и Теодор Шанин в Великобритании. Эти социологические работы перекликались с новооткрытыми экономическими работами Александра Чаянова и трудами историков крестьянства – такими, как Боб Смит.

Циклы крестьянской жизни

Подоспела моя докторская диссертация. Я поставил себе вопрос: почему против всех ожиданий большевиков российское крестьянство не раскалывалось вдоль классовых линий на полупролетарское и крестьянских капиталистов? Иногда они были за «белых», иногда за «красных», иногда сами по себе, отбиваясь и от «белых», и от «красных», но чаще всего действовали как единые сообщества. Почему они, черти полосатые, не вели себя так, как им полагается согласно классовой теории в ленинском ее видении? Существовал ответ, что сама классовая теория – чушь: богатые и бедные не разделены классовыми интересами, и если существуют социоэкономические конфликты в селах, то по другой причине – религиозной, национальной и т. д. Но факты этого не подтверждали. Если серьезно посмотреть на историю человечества, то классовое деление и борьба, связанная с ним, существуют и влияют на политическое мышление людей. Это не единственный фактор, но это один из факторов – и очень мощный.

Я предложил аналитическое обоснование, почему в России не произошло того, чего ожидал Ленин в его «Развитии капитализма в России». Взгляды Ленина и Карла Каутского так впечатлили целое поколение, что не только социалисты, но и их враги часто принимали такую точку зрения. Ленин, позиция которого стала Библией для большевиков, строил свое понимание на том, что под влиянием капитализма крестьянство в обязательном порядке раскалывается на богатых и бедных. Богатые становятся мелкими капиталистами, а часть из них развивается в крупных капиталистов. Бедные беднеют и далее, становясь частично пролетариями, которые работают на богатых. Таким образом, как объективный результат процесса поляризации исчезнет массовое русское крестьянство и создастся капиталистическая система сельской экономики. Будущая революция будет пролетарской. Другими словами, пролетаризировавшиеся бывшие крестьяне смешаются с уже существующим пролетариатом и вместе создадут костяк для будущей революции.

Для объяснения развития крестьянства в России я предложил альтернативный анализ, опирающийся на материалы русских ученых, среди которых были также ведущие марксисты, как Петр Румянцев. Были в селах богатые и бедные, что не ново, но политически результаты развития капитализма в России фундаментально разнились от предположений Ленина. Или политическая социология – чушь, и у богатых и бедных нет особых причин или тенденций для структурно определяемого политического конфликта или есть что-то другое, чего мы не понимаем.

Я взялся за статистические материалы чаяновского времени, очень богатые сведениями: Россия начала XX века была ведущей страной мира как в эмпирическом, так и аналитическом анализе крестьянства. Выделилась особая методология исследования, созданная в науке того времени, которую русские ученые назвали «динамическими и бюджетными исследованиями». Когда демографическая динамика накладывается на экономическую, то характер поляризации крестьянских хозяйств драматически меняется против ожидаемого. Для горожанина наших дней считается само собой разумеющимся, что в среднем чем богаче семья, тем она меньше. В крестьянском обществе факты говорят обратное: чем богаче семья, тем больше сыновей, то есть на большее число людей делятся земля, лошади и т. д. при наследовании (женщины не получают земли и лошадей, кроме особых случаев вдовства). Так что чем богаче семья, тем на большее число единиц делится богатство, а это значит, что богатые начинают часто опускаться вниз – становятся относительно беднее.

В то же время чем беднее семья, тем чаще она вымирает или же решает вопрос будущего существования целенаправленной женитьбой. Женитьба русского крестьянина – это не про то, как молодой красавец встретил свою красавицу, а как мужчина с лошадью встретил женщину с землей или наоборот. Когда сын из бедной семьи женится правильно, семья получает тот элемент продуктивных сил, которого не хватало, и экономически начинает подниматься вверх. Параллельные движения вверх и вниз создают циклическую мобильность, которая резко сдерживает поляризацию крестьянских хозяйств. Динамика классообразования в сельской России фундаментально отличается результатами от модели XIX века – о чем прекрасно знают крестьяне, но что довольно редко известно образованным горожанам.

Комбинация социальной и экономической динамики действует как мощный механизм единения крестьянских сел. Классовая ненависть вырабатывается не против богатых, но против кулаков, то есть людей, которые получают решающую часть доходов не от крестьянского труда всей семьи, а от эксплуатации в прямом смысле этого слова, то есть с ростовщичества, контроля местной мельницы или пивной и т. д. С другой стороны, крестьяне знают, что очень часто богатство – результат того, что семья много работает. А крестьяне ценят людей, которые много и эффективно работают, к ним идут за советом на разные темы, как экономические, так и другие, и к их взглядам прислушиваются: они натуральные вожаки села.

Моя докторская диссертация покрывала много аспектов сельской жизни и специфической политической экономии крестьянства, но важнейшее, что я сумел показать, – это массовая циклическая мобильность и ее влияние на экономику сельского труда, а через ее посредство – на политическую экономику и политические действия, определившие характер и результаты внутрисельской крестьянской борьбы и единений в России 1920–1927 годов.

Защита диссертации

Когда мои преподаватели спросили, не буду ли я возражать, если Эдвард Карр станет членом комитета по защите моей диссертации, я ответил, что почту это за честь, поскольку он один из крупнейших английских историков России. В какой-то мере они сомневались: «Твой анализ подрывает многое из того, что он сказал про русское крестьянство». На это я ответил: «Бросьте! Он крупный ученый, а я начинающий студент, для него все это неважно».

Моя защита проходила странно. Заседание открыл Карр: «На странице такой-то вы сказали то-то и то-то – объясните». Я ответил: «Я сказал обратное. Страница такая и такая» (в то время я помнил свой текст наизусть). Весь комитет зашуршал страницами, я оказался прав, все замолкли. «А, – говорит Карр, – ну хорошо, возьмем другую тему. Вы сказали так и так». – «Нет, я сказал обратное, страница такая-то и такая-то». – «Давайте посмотрим…» И так продолжалось более часа. Карр задавал вопросы, я показывал, что он неправильно прочел мой текст. Другие молчали. В конечном счете мы обменялись добрым английским «спасибо», и я вышел из комнаты. После около получаса мои супервайзеры вышли ко мне и говорят: «You are referred». В английской системе либо тебя срезают, то есть отказывают в докторском звании, либо объявляют доктором, но есть и третья возможность – когда тебе отдают твою работу, чтобы ее переписал, – это и называется «being referred». На объявление моих супервайзеров я спросил: «Каковы основания? Факты не доказывают моих объяснений?» Они ответили: «Нет. Наоборот, с этим все хорошо. Фактический материал достаточен, даже более чем достаточен, ничего не надо добавлять или менять в этом». Я спрашиваю: «Вы не согласны с анализом?» Они говорят: «Нет, мы не хотим, чтобы ты что-либо менял, все получилось блестяще. Но Карр сказал на заседании, что если бы ты писал так, как говорил на защите, то все было бы прекрасно». Я помолчал, несколько минут продумывая все это, и сказал: «Я переписывать не стану». Они говорят: «Что значит – не станешь переписывать?» Я на это: «Вы только что объявили, что мой анализ принимается вами и что доказательная база вполне достаточна. Если это так, остается проблема языка, а я, как вы знаете, иностранец. И цель докторской работы – анализ и доказательство его. Я вашего решения не могу принять. Вместо этого я ухожу из университета. Обойдусь без доктората. Текст отошлю в издательство. Если захотят, пусть издадут книгу, я больше этим заниматься не буду».

Для меня это был жесткий урок того, что даже британский академический мир – это не рай земной и что амбиции состоявшихся ученых, с которыми начинает соревноваться молодежь, – опасный яд.

Разразился скандал, который продолжался пару недель. Мои супервайзеры заявляли, что я лучший студент моего поколения и их Центра, меня уговаривали «переписать», но я отказывался даже слышать об этом. Я был зол на то, что они меня не защитили – что, на мой взгляд, были обязаны сделать, – просто прогнулись под авторитетом Карра. Я тогда обещал себе, что, если когда-нибудь буду в комитете по диссертациям, у меня такое не пройдет, даже если останусь один против всех. Я и впрямь запомнил эту защиту на всю остальную часть моей академической карьеры.

Я начал собираться, чтобы уехать обратно в Шеффилд. Тогда произошли две неожиданные, но приятные вещи. Во-первых, в Бирмингеме появился мой друг Мишка Рывкин из Америки, где он был профессором Нью-Йоркского городского университета (City University of New York (CUNY)). Он был виленчанином, как и я. Мы дружили в Самарканде, а позже продолжили это в Париже. Он был в Англии случайно и заехал проведать виленского собрата. Мы обрадовались друг другу, поговорили, и он меня спросил: «А что с твоим докторатом?» Я ему: «Я решил не защищаться». – «В чем дело?» Я рассказал, и он ответил: «Знаешь, Теодор, докторат – это как водительские права в США: небольшая честь, но без этого неудобно». Я расхохотался. Дальше мы хохотали оба. И после этого я сказал: «Знаешь что, ты мне свое суждение доказал, только я не хочу делать что-либо еще с этим текстом. Быть может, просто устал после стольких лет работы».

Несколькими днями позже у меня появился преподаватель нашего Центра – Джефф – и сказал: «Я не был твоим супервайзером, Теодор, но в Центре все необыкновенно расстроены тем, что происходит, и у меня есть предложение». – «Ты опять, как они, станешь меня уговаривать? Убирайся к черту!» Он: «Нет-нет, я предлагаю кое-что другое. Разреши мне переписать эту докторскую за тебя. Только есть одна проблема – я твой анализ и его статистические элементы не совсем понимаю, так что тебе придется проверить, насколько я не запутался, переписывая. В остальном перепишу, и это мне доставит удовольствие». И переписал. Потом я купил ему дюжину бутылок хорошего красного вина. Новый текст был отослан в диссертационный комитет, где был принят и утвержден без вопросов и без полной второй защиты. Я получил диплом, и этим все закончилось.

Годом позже мне сообщили, что Джефф покончил жизнь самоубийством. Академический мир – страшный мир, особенно если ты не вполне подходишь для этой работы, но и не имеешь в себе сил уйти. На наших демонстрациях против атомного оружия мы несли плакат за подписью Альберта Эйнштейна: «Если бы я знал, я стал бы часовщиком». Бывает так.

Моя докторская работа была немедленно принята в печать издательствами «Clarendon Press» и «Oxford University Press» (их особым подразделением для книг «of particular merit»). Я назвал свою книгу «The awkward class» – «Неудобный класс», и меня много лет после этого называли в шутку The awkward Teodor – «Неудобный Теодор». Слово «неудобный» не вполне определяет все аспекты слова «awkward». «Awkward» – это и «неловкий», и «такой, который ходит как медведь», и «неудобный как себе, так и другим». В общем, неплохое определение крестьянства как такового в глазах некрестьян.

Крестьяноведению меня никто не учил, но я учился у интереснейших ученых, без которых никогда не переборол бы тех трудностей, которые встали на моем пути, когда я выстраивал свое понимание этой необыкновенно интересной темы. В этом смысле мои учителя – это в особенности мои партнеры по троице «воссоздателей современного крестьяноведения», как нас часто называли, – Эрих Вульф и Богуслав Галенски. А также китайские, скандинавские, английские и американские антропологи и историки многих стран, которые собрали материалы и представили анализ крестьянств мира. Это и Александр Чаянов, и все блестящие крестьяноведческие традиции России и Польши. Среди них те русские крестьяноведы, которые в начале прошлого столетия вели за собой весь мир – и почти все без исключения погибли вместе со всей плеядой других русских ученых начала конца XIX – начала XX века. И хочу выделить в особенности русского историка Виктора Данилова, который обогатил меня как своими знаниями, так и своей дружбой и которого мне продолжает ужасно не хватать.

Не«крестьянские исследования»: неформальная экономика

Александр Чаянов был крестьяноведом, крупнейшим в России. Думаю, что его будут вспоминать, забывать и вспоминать опять, но его влияние останется. Может так оказаться, что аналитический вклад Чаянова, который главным образом считал себя крестьяноведом, станет особенно важным в мире, где не останется крестьян в современном смысле этого слова. Методология мышления Чаянова, зародившаяся и примененная к крестьянству, фактически выходит за рамки крестьянских исследований и может с такой же легкостью относиться к другим, некрестьянским группам – например, к участникам того, что мы теперь называем неформальной экономикой.

Немалая группа ученых, включая меня, начала работать в XX веке над проблематикой третьего мира, в котором началось исчезновение классического крестьянства. Это не то что они становятся пролетариями – они уходят в города и там начинают заниматься тем, что наши антропологи в какой-то момент назвали на начальном этапе неформальной экономикой. Это понятие возникло в 1971 году в Гане, благодаря британскому антропологу Кейту Харту: в этой стране было совершенно непонятно, чем обеспечивает себя бо́льшая часть населения, живя без систематического ежемесячного дохода. Буржуазии нет, население городов делится на две части. Одна половина живет на правительственных зарплатах или на пенсии, обеспечивая других членов своих семей. Вторая половина покупает, продает, занимается чем-то, что трудно четко определить, и Кейт Харт назвал это неформальной экономикой. Понятие распространилось, когда было подхвачено ILO – Международной трудовой организацией. Со временем, углубляясь в эту проблему, исследователи «третьего мира», антропологи и социологи, нашли многие характеристики неформальной экономики в индустриализованных обществах.

Здесь могу предложить некоторые собственные наблюдения. Где-то в 1970‑х, на пике безработицы в Англии, в северной, индустриальной части этой страны можно было видеть многих людей, которые собирались в пабах, медленно говорили, медленно раскуривали папироски и медленно выпивали одну кружку пива, потому что у них не было денег, чтобы купить вторую. Их жены часто подрабатывали разными способами в рамках неформальной экономики, но сами они были «безработные».

В то же время, жесткое для жителей северной Англии, я пробыл некоторое время в Италии, где изучал ее психиатрические службы. Статистика показывала, что там столько же безработных, сколько в Англии. Я беспрерывно спрашивал людей, чем они занимаются. И не нашел почти ни одного человека «безработным». Они что-то где-то брали, где-то продавали, что-то урывками делали и получали от своих занятий какой-то доход. Они «крутились», и назвать их безработными было никак нельзя.

Вскоре после поездки в Италию я участвовал в конференции в Торонто. Мы, то есть человек 15–20, занимавшиеся «третьим миром», собрались поговорить о том, что происходит с бюджетами. И я грубыми мазками набросал такую, слегка сумасшедшую, модель: в мире идет идеологическая борьба между теми, кто считает, что государственная экономика – единственно правильная и возможная, и теми, кто считает, что свободная рыночная экономика – единственно правильная и возможная. И одни себя называют коммунистами, другие – демократами. Это неправда с обеих сторон: эти модели существуют и покрывают часть действительности – но то, что представлено в решающей мере жизнью большинства населения, особенно в «третьем мире», а также в остальных странах, – это неформальная экономика.

Чаяновское мышление дает нам модель того, что существует в реальной жизни наперекор тому, что вполне нереально рисуется как борьба коммунизма с капитализмом. Позже, в 1999 году, я подготовил на русском языке сборник «Неформальная экономика», в нем содержатся разные материалы, связанные с этой темой. Главной являлась здесь статья «Expolary economies: A political Economy of Margins» (Toronto, 1988), в которой сказано, что несерьезно принимать установку, что политическое мышление можно свести к простой встрече капитализма и социализма или коммунизма, – идеологических полюсов больше.

Я думаю, что это второй важный аспект размышлений Чаянова. Он позволяет нам более реалистично смотреть на экономические структуры и объяснять их теоретическими схемами, но не неоклассическими или марксистскими в смысле того марксизма, который нам внушали в Советском Союзе.

Неформальная экономика является феноменом, не случайным и не временным. Это экономические структуры, которые действовали и действуют. Экономический анализ должен это принять и найти способы их описания. Этот вид структуры часто перекрещивается с другими, что и объясняет то, что крестьянство существовало при феодализме и до него, а потом смогло существовать и при капитализме, и «после». Основные характеристики крестьянства как социоэкономической структуры пережили развитие капитализма. В чем особенность этих крестьянских сообществ? Это семейная единица производства, которая действует по-другому, чем те, которые определяются куплей-продажей. Как заметил Чаянов, понятие «платы за труд», которое употребляли марксисты при анализе русского крестьянства этого периода, – выдумки. В действительности крестьянин не просчитывает в точности, сколько продуктов он производит, и не проверяет, какой процент труда затрачен на это, – все это можно найти в чаяновской «Теории крестьянского хозяйства». Там определяются разные виды и формы труда, из которых один – крестьянский. И особенность крестьянского труда в том, что это семейный труд.

Мы загоняем себя в тупик широко принимаемой постановкой вопроса «или – или»: «то, что мы видим, – это феодализм или капитализм». Это, возможно, и то и это – и что-то еще.

Шах-бану – королева Ирана

Исследования русского крестьянства оказались необыкновенно продуктивными также в их проекции на другие темы и опыты. Примером этого стала моя встреча с Ираном, его сельскими районами и правителями. Одним из врагов левых и либеральных мыслителей западного мира был шах-ин-шах Ирана. Его власть над страной была диктаторской. В тюрьмах томились критики режима. К тому же шах с огромным удовольствием издевался над интеллектуалами западного мира. Он часто появлялся в Англии, чтобы сказать англичанам на прекрасном английском, чему они должны учиться у него в вопросах «развития» и эффективного руководства государством. Притом многими считалось, что режим шаха, опираясь на запасы нефти и на Савак – мощную и жестокую полицейскую структуру, – сможет удерживать свою власть почти до бесконечности. Однако теократия, основанная аятоллой Хомейни, которая внезапно привела в 1979 году к Исламской революции в Иране, продемонстрировала, что на смену одному порочному режиму подчас может прийти другой, еще худший.

В 1950‑е и потом в 1960‑е и 1970‑е любимым героем моих друзей, как и моим, был премьер-министр Ирана Мохаммед Мосаддык (1951–1953). Он был схож в немалой степени с Гамалем Абдель Насером, который стал президентом Египта позже, в 1954 году, возглавив переворот, свергнувший монархию в 1952 году. Его фундаментально-националистическая позиция заключалась в том, что главной проблемой Ближнего Востока являются колониалисты, виноватые в бедности стран «третьего мира». Та же идея побудила Мохаммада Мосаддыка в 1950 году национализировать нефть, до того находившуюся под полным контролем Великобритании. В 1953 году британцы убедили США (при помощи МИ-6 и иранских монархистов) организовать переворот, в результате которого Мосаддык был свергнут. В результате шах стал абсолютным властителем Ирана и прочно обосновался в лагере друзей Америки.

Возвратившись из одной из моих заграничных поездок, я работал в офисе Шеффилдского университета с моей секретаршей. Мы просматривали накопившуюся кучу корреспонденции. Секретарша читала пришедшие письма, а я в то же время подписывал ответы и другие бумаги. И вот она говорит: «Приглашение в Иран на конференцию по вопросам развития». На что я буркнул: «К фашистам не езжу. Следующий?» Она говорит: «Так что, я выбрасываю это приглашение в Шираз?» Это остановило меня на скаку: «Минутку! В Шираз?!» А я ведь слышал это слово в поэзии Сергея Есенина. «А ну-ка, дай-ка мне его обратно», – сказал я и, прочтя письмо заново, нашел, что Министерством развития Ирана готовится съезд «по вопросам развития», который должен был пройти в Ширазе в 1974 году, с проживанием в Персеполе. Я приглашался, чтобы выступить на тему крестьянства и этого самого «развития». Уяснив это, я с ходу сменил гнев на милость: «Фашисты фашистами, а на Персеполь – столицу страны две тысячи лет назад – посмотреть хочется». Я продиктовал письмо, что принимаю это приглашение.

Через два месяца, в начале 1975 года, я вылетел в Тегеран. Оттуда нас немедленно отвезли в Персеполь, в гостиницу, специально построенную в 1971 году, чтобы отпраздновать «две с половиной тысячи лет иранской государственности». Гостиница была из области снов. Пища оказалась тоже из мира снов – не думаю, что я когда-либо ел что-нибудь более вкусное. Добавочный момент удачи был в том, что один из профессоров местного университета (которых не пригласили на конференцию) знал меня и приехал пожать мне руку. Он взялся показывать мне Персеполь. Мы начали с огромной стелы, покрытой клинописью. Увидев ее, я сказал: «Как интересно! Если бы еще можно было прочесть!» Он ответил: «Конечно» – и, сунув руки в карманы, начал читать вслух, как читают ежедневную газету. Он оказался одним из крупнейших специалистов по клинописи, и мы провели несколько прекрасных часов, в течение которых он посвящал меня в историю и культуру Древнего Ирана.

На завтра началась конференция. Это выглядело так: длинный стол, с одной стороны его группа очень по-западному одетых иранцев, а с другой – также очень хорошо одетые американские профессора, на этой же стороне был и я, как единственный представитель Великобритании. Я понял позже, что организаторы конференции не нашли никого, кто мог бы сказать что-либо про крестьянство, и тогда вспомнили мою фамилию – незадолго до того вышла моя хрестоматия «Крестьяне и крестьянские хозяйства».

Иранцы на своей стороне стола представились. Все они были министрами или замминистра: развития, образования, сельского хозяйства и т. д. – полный стол министров. С другой стороны практически все были профессора Принстонского университета США. Первый из них открыл конференцию и говорил в течение получаса о том, как блестяще правительство развивает Иран и как все страны «третьего мира» должны учиться у него. Далее встал персидский министр, который сказал, насколько у них все прекрасно и развивается необыкновенно хорошо, согласно превосходным советам, которые иранское правительство получает из Принстона. И все продолжалось в том же стиле. Одна сторона стола хвалила другую сторону, и наоборот – чем не басня Крылова! Чем дольше это продолжалось, тем смешнее мне становилось, но постепенно ситуация перестала меня забавлять. Я начал злиться – в ведущих британских университетах редко бывает, чтобы так грубо льстили друг другу.

То, что все это происходило за столом, полным необыкновенно вкусной еды, и вообще в невероятно комфортабельных условиях, которые нам создали в гостинице, напрягало меня еще более. Как и следовало доброму академику, я заранее прочел статистику, связанную с Ираном, включая определение бедности его сельского населения.

Кроме иранских министров, в комнате была также довольно большая группа людей, одетых попроще, которые расселись по углам зала. Они были молоды. Я решил, грешным делом, что это «специальные службы», которые нас охраняют.

На второй день пришло мое время выступать. К этому времени я был уже разозлен вовсю, и это определило характер моего выступления. Я изложил уважаемой публике тезисы профессора Баррингтона Мура о путях и результатах исчезновения крестьянства в мире. Баррингтон Мур был одним из особо уважаемых профессоров политических наук Гарвардского университета. Настоящий либерал, очень умный и с целой серией интересных книг, им написанных. Нашей конференции я представил его модель развития, определяющую, как исчезало крестьянство разных стран. Согласно анализу Баррингтона Мура, существовали три возможных пути этого. Первый путь – когда крестьянство медленно растворяется, переходя в другие социальные формы. Примером этого служили Англия, Франция и Скандинавия. Вторая модель этого развития – когда крестьяне восстают, взрывая существующий режим, но в результате их восстания создается не крестьянский рай, а новая форма диктатуры. Примером этого были, на взгляд Мура, Россия и Китай. Была еще третья возможная модель, когда исчезновение крестьянства происходит, так сказать, «сверху», выполняясь власть имущими силовыми методами при создании фашистских режимов. Здесь примерами служили Италия, Германия и Япония. Я изложил все это как интересную идею известного американского коллеги. Далее сказал, что я новый человек в Иране, не знаю страну, приехал главным образом учиться: посмотреть на интересные явления, которые в ней происходят. Я сказал, что еще не имею четкого понимания того, что вижу, но мне ясно, что здесь нет изменения характера крестьянства как результата постепенного рассасывания социальной структуры, и мне также ясно, что страна не находится на грани крестьянского восстания. Изложив все это, я «забыл» сказать о третьей модели и посредством умолчания привел все это к невысказанному заключению, что в таких условиях режим Ирана напоминает режимы Гитлера и Муссолини. Наступило долгое молчание, когда, присматриваясь к уважаемым коллегам, я думал: «Интересно, как они отреагируют?» Но тогда произошло неожиданное: один из молодых людей, которые сидели «по углам», поднял руку и сказал: «Я студент PhD Университета Мичигана и хотел бы добавить некоторые факты моего исследования, которые подтверждают взгляды профессора Шанина». Далее встала высокая крепкая девушка: «Я из Университета Техаса, студент PhD, работаю над темой… район такой-то… Моя работа показывает также ценность соображений, представленных профессором Шаниным для понимания сельских условий в Иране». И так далее – студент за студентом поддерживали фактами то, что следовало из моего выступления.

Неожиданно я получил массовую поддержку американских студентов PhD, которые, как оказалось, и были той группой молодежи, которая сидела «по углам» и которых я вначале принял за охрану из Савак. Некоторые из их профессоров пробовали спорить с ними, но не тут-то было – эти ребята хорошо знали факты жизни, как и «поле», которое изучали в сельском Иране. Создалась ясная картина диктатуры, направленной против крестьянства. Я ведь сказал, что предлагаю «чистую модель» в качестве постороннего наблюдателя, который своих фактов еще не изучил. (Я и впрямь после этой встречи посвятил немало времени изучению работ, начитывая материалы, связанные с Ираном, а в особенности с его сельским населением.)

На следующее утро, встав, я начал спускаться по лестнице, когда около меня появился еще один человек в необыкновенно элегантном костюме. Он представился: «Я профессор политических наук Тегеранского университета, – и добавил: – Также советник премьер-министра». Я подумал: «Ну вот, полетела моя виза. Что ж, не так уж важно – я многое увидел, очень хорошо поел, осмотрел как рынок Шираза, так и Персеполь – чего мне еще надо?» Он продолжил: «У нас была очень интересная дискуссия вчера вечером, не так ли? И вы высказали очень интересные и смелые идеи». Я ответил: «Спасибо» – и ждал. Он продолжил: «Идеи, которые вы высказали, до того интересны, что, думаю, было бы неплохо, если бы вы довели их лично до кого-нибудь наверху». Я говорю: «Наверху?» На это он продолжил: «Ее величество Шах-бану Ирана, так у нас называют королеву, хотела бы с вами поговорить». Я ему: «Ее величество знает о моем существовании?» Он: «Да. Вы понимаете, в нашей системе всякое важное поле деятельности находится под попечением члена королевской семьи. Его величество шах-ин-шах курирует армию, индустриализацию и полицию. Ее величество курирует сельское хозяйство, как и образование. Я каждый вечер перед ней отчитываюсь по телефону о прохождении нашей конференции. Она услышала, что произошло в ходе дискуссии, – и хотела бы с вами поговорить. Смогли бы мы найти время для такой встречи перед вашим возвращением домой?» Я про себя быстро продумал, что видел всякие вещи – но экзотической королевы еще никогда, и ответил: «Конечно, почту за честь». Он: «Прекрасно. Вы будете через два дня в Тегеране, в гостинице такой-то». Я не стал спрашивать, откуда он знает. «В одиннадцать за вами заедет машина».

Через два дня я попал в Тегеран. Около одиннадцати появилась длинная черная машина, и меня повезли во дворец королевы. В то время в Тегеране было несколько дворцов королевской семьи, и одним из них был ее дворец. Я двинулся через ворота, и там двое огромных мужчин в мундирах гвардии взяли «на караул», увидев меня. Я чуть не сел на дорожку от потрясения! Они были до того громадны, что даже я не казался рядом с ними таким уж большим. Дальше я прошел через сад с цветами потрясающей красоты и вошел в зал, в котором пол был покрыт персидскими коврами, краше которых я никогда не видел, – хотелось двинуться вперед на четвереньках, чтобы рассмотреть их поближе. На размышления этого сорта не было много времени, так как ко мне подошел человек во фраке: «Профессор Шанин, прошу сесть. Это займет минутку». Увидел, как входит министр образования, которого помню с конференции, – и его отсылают: «Ее величество занята сегодня». Мужчина во фраке вернулся: «Профессор Шанин, прошу». Он провел меня по узкой лестнице и, подходя к дверям, спросил: «Хотите подготовиться к встрече с ее величеством?» Я ответил: «Думаю, что вполне готов». Я ожидал увидеть длинный зал и в конце его в тяжелых шелках стоящую женщину. Вместо этого дверь открылась, мой провожатый сказал: «Профессор Шанин, ее величество». Я увидел небольшую комнату, рабочий стол, а за ним женщину, хорошо, по-европейски одетую. Не красавицу, но красивую, с необыкновенными глазами. «Рада вас приветствовать, профессор Шанин». Мы пожали друг другу руки. «Прошу, садитесь. Вы курите?» – «Нет, не курю». Она взяла папиросу. Я ей поднес огонь. И мы начали говорить про сельское хозяйство. После получаса – деликатный стук в дверь. Она махнула над моей головой рукой, дверь закрылась. И так было еще три раза, то есть я там пробыл два часа. На каком-то этапе она сказала: «Вас интересуют также вопросы сельского хозяйства в более широком плане? Вы думаете, можно что-то сделать, чтобы продвинуть ваши идеи?» Я сказал: «Если бы я выбирал, моим предложением было бы создание международного института сравнительного крестьяноведения». Она взяла календарь, записала что-то и сказала: «Я поговорю с мужем». Я добавил тогда, что такую организацию надо бы было создавать не в Иране, а в Западной Европе: «Наши лучшие ученые не согласятся работать при здешних ограничениях». На это она ответила: «Мы это понимаем, конечно. Мы также знаем, что профессор Шанин не сторонник династии. Имеем все это в виду».

Первое, что я услышал, когда вернулся домой, – это то, что они решили создать в Тегеране Институт крестьяноведения и назначить директором профессора Надера Афшар-Надери, которого я знал: он был антропологом, известным специалистом, хотя не по сельскому хозяйству, а по кочевникам-скотоводам. Его назначение все же представляло бы несомненный шаг вперед в развитии местного крестьяноведения. Днем позже я получил письмо, в котором меня пригласили вылететь в Тегеран, обсудить вопрос развития такого института. Я вылетел через месяц. Через день после моего приезда мне позвонил «секретарь ее величества» и сказал, что королева будет рада меня видеть. Меня привезли в тот же дворец, и мы провели еще час за разговором. При этом она мне сказала, что моя идея создания международного института сравнительного крестьяноведения в Оксфорде признана хорошей и что нужные деньги на это, конечно, найдутся, а также что они гарантируют невмешательство в дела института. Но для этого они должны знать, что мы не откажемся в последнюю минуту от приглашения создать такой институт на иранские деньги. На мое «Почему вы ставите этот вопрос?» она сказала: «Понимаете, есть особое отношение к нам в Западной Европе, и мы не хотим неожиданностей». Она была, конечно, права.

В этой беседе были еще и другие вещи, которые остались в памяти и которые, думаю, не были частью пиара. Например, моя собеседница сказала, что собирается в отпуск, так как теперь научилась выезжать на отдых, чего прежде себе не позволяла. Я спросил почему и получил неожиданный ответ: «Потому что чувствовала себя виноватой». Это не похоже на высказывание, которому могла ее научить какая-то команда по public relations. И были еще моменты, когда было ясно, что она говорит от сердца.

Немедленно после первого из разговоров с королевой я поднял своих знакомых в Иране. Не случайно они все были в оппозиции, не было ни единого, кто поддерживал бы существующий режим. Каждому я задавал один и тот же вопрос: «Я встретил королеву, она меня удивила. Расскажите мне о ней». И ответ был у всех один: что она необыкновенна и нетипична для династии. Дочь полковника жандармерии – очень средний уровень чиновничества, – она училась архитектуре в Сорбонне. Главная причина, из‑за которой она стала супругой шаха, – то, что у того не было сыновей ни с первой, ни со второй из его жен. Фарах-Диба была представлена шаху его зятем Ардеширом Захеди, которому дали тайное поручение найти новую невесту шаху после того, как тот расстался с бездетной супругой, королевой Сорайей. Ухаживания были формальными и краткими, Фарах-Диба даже не окончила курса по архитектуре. Теперь все пели дифирамбы ее позитивной роли в стране. Говорили о том, что она одна из немногих людей, которые смеют спорить с шахом, защищая даже некоторых из политических заключенных.

Решение было трудным, и я подумал, что не должен принимать его сам. Я собрал международный съезд специалистов по крестьянству, опираясь на личные знакомства, а также на известных мне только по работам известных ученых, таких как Анхель Палерм из Мексики, Мабуцель Кирай из Турции и т. д. Пришли почти все крупные специалисты по крестьянству. Мы собрались в Шеффилде. Там был также один иранский профессор, которого, несомненно, послали, чтобы он потом отчитался перед иранской властью о происходящем. Я открыл заседание, сказав: «Коллеги, у нас есть бюджет, дающий возможность создать в Оксфорде международный институт сравнительного крестьяноведения. Ничего такого не было до сих пор и, думаю, не будет. Это интересная возможность, но насколько можно брать деньги у диктаторской власти Ирана, которую большинство из нас бойкотирует? Это не вопрос, который я готов решить самостоятельно, в особенности потому, что могу стать заинтересованной стороной: если институт создадут в Оксфорде, я, возможно, первое время буду его директором. Ясно, что в таком случае скажут враждебные языки во всем мире и что это может звучать скверно для доброго имени всех нас и для меня лично. Поэтому я вам представляю возможную модель такого института и предлагаю, чтобы мы приняли решение вместе».

Кроме высказываний, необходимых для роли председателя, я молчал, а коллеги резко спорили два дня. И разделение меж ними оказалось интересным. На съезде были ученые из стран так называемого «третьего мира», где проблема крестьянства была особенно важной, и европейцы. Первые выступали за то, чтобы деньги взять и приложить все усилия к тому, чтобы институт был создан. Все западные ученые были против идеи принять ресурсы от Ирана. Политические споры, да еще ученых – это всегда непростая штука. В конечном счете решение явно вернулось ко мне – я должен был принимать его в одиночку. Глядя назад, я и теперь не уверен, что в своем выборе был прав. Я сказал: «Мы разделились половина на половину, то есть не убедили друг друга. Это значит, что, если мы примем это предложение о создании такого института, это произведет в мировом сообществе крестьяноведов раскол, который может остаться надолго. Мы не дошли еще до момента создания институции, но уже переругались между собой. Я думаю, что в этих условиях мы не можем принять этого предложения».

Важный штрих в этом деле: я думал, что этим закончились мои отношения с иранскими коллегами и с королевой. Но ошибся. Они оказались толерантнее, даже чем отношения, к которым я привык в академическом западном мире. Работа над созданием иранской институции, объединяющей их крестьяноведов, продолжилась, и я по-прежнему бывал в Иране, а когда появлялся там, меня ждали коллеги, как и приглашения к встрече с королевой. В отличие от политических и полицейских разделений удерживались личные связи, особо ценные в трудном мире международных отношений.

Международный институт сравнительного крестьяноведения так и не был создан. План, подготовленный мной, был частично использован для создания Иранского института крестьяноведения под руководством профессора Афшар-Надери. Дальше начались великие потрясения. Зимой 1978/79 года я был в Тегеране, чтобы проведать моих студентов, когда режим шаха рухнул с необыкновенной быстротой и без единого выстрела. Одним февральским утром меня разбудили, чтобы сказать, что по приказу Хомейни завтра закроются аэродромы страны. Я спешно принял меры возвратить наших студентов из Ирана в Великобританию. Друзья повезли меня на своей машине к аэродрому, который был окружен массами людей, пытавшихся вырваться из Ирана. Цепь солдат охраняла подходы. Я поднял над головой британский паспорт, и меня пропустили. На пустом аэродроме стоял столик с надписью «BA: emergency Team». Очень спокойно меня спросил чиновник авиалинии: «Мест на прямом рейсе в Англию уже не осталось. Вас не очень затруднит, если мы вас пошлем через Базель в Швейцарии? Оттуда сможете продолжить путь через пару часов». Я даже заулыбался: в условиях распада страны небольшой отрезок пола оставался Великобританией – спокойной и непоколебимой. Домой я долетел без особых приключений.

Институт крестьяноведения Ирана был разогнан исламскими революционерами. Для меня новый режим означал конец моих поездок в Иран – мой приезд мог поставить под удар друзей: ведь полицейское мышление схоже во всем мире.

Жаль, конечно. Мне полюбился Иран. Необыкновенно утонченные интеллектуалы, пылкие студенты, блестящая поэзия, красота Исфахана, интересное и самобытное сельское хозяйство. И, конечно, королева, которая показала мне, насколько, кроме политических, экономических, академических и полицейских разделов и границ, есть всегда разделение на людей, очень хороших и не очень хороших. Красота лучших из них напоминает мне Исфахан.

Исфахан

В моих поездках по Ирану мне особенно полюбился город Исфахан. Это древняя столица династии Сефевидов, которые правили Ираном с 1501 года по XVIII век. Хотя уже за тысячу лет до того город уже был важным торговым и административным центром, расцвет которого пришелся на правление шаха Аббаса Великого (1589–1629). Бо́льшая часть мечетей, дворцов, мостов и других чудес архитектуры были созданы в то время. Рынок ремесленников с перестуком молотков, которые выбивают узоры на медных чашках, сотни лет оставался неизменным. Если закрыть глаза, появляется чувство, что ты у шахского двора времен Насреддина из Бухары. Впрочем, можно глаза открыть – и все же получить схожее представление. Вокруг главного рынка находятся здания, напоминающие мне Самарканд и включенные в перечень Всемирного наследия ЮНЕСКО. Там и королевский дворец шаха Аббаса, с особой комнатой со стенами, сделанными из известняка, где можно было слушать музыку без того, чтобы звуки этого грешного удовольствия были слышны вне дворца. И необыкновенные мечети, над одной из которых витает зеленоватый отсвет плитки.

Я был в Исфахане несколько раз, и во время одного из этих визитов меня принимал крупнейший специалист города по производству персидских ковров. Позже он сказал, что одной из причин, почему он оказал мне особое гостеприимство, было то, что оба его сына окончили английский университет и у них остались наилучшие воспоминания об этом времени.

У нас была необыкновенно интересная беседа о производстве ковров, а также об иранской культуре и истории города. Мы быстро нашли общий язык: он очень любил свой Исфахан, который полюбился и мне. Моя жена Шуля и я поужинали у него прекрасной персидской едой, которая так же очевидно принадлежала к миру иранских сказок. На каком-то этапе я решил похвастаться своими новоиспеченными знаниями Ирана, то есть, как сказали бы мои студенты, решил «выпендриться». В этом духе я воспроизвел по-персидски известную строку из иранской поэзии, которая гласит: «Исфахан – это половина мира». Мой хозяин, тонко улыбнувшись, парировал это строчкой-комментарием: «И это только половина правды». Я ощутил себя европейским средневековым странником по Востоку – почувствовал, насколько европейцы грубы по сравнению с этой утонченной культурой прошлого. Впрочем, и современная иранская культура, хотя и выражалась по-другому, была не менее утонченной, что сразу бросалось в глаза при разговоре с образованным иранцем.

Non grata в России

Несколько слов о периоде, когда я был non grata в России. Вернувшись домой, через некоторое время я дал знать Британской академии, что, так как еще не закончил работу над следующей книгой, хотел бы вернуться в Москву. В Академии ответили: «Конечно!» – и вставили мое имя в список следующего года. Вскоре мне сообщили, что «что-то странное происходит, принимающая сторона не дает тебе место на поездку – ты понимаешь почему?». Я ответил: «Нет». – «Ну хорошо, президент Академии напишет президенту их Академии, чтобы объяснили, в чем дело». Написали такое письмо и не получили ответа. Началась типичная история: советские чиновники не говорили, почему отказывают мне, а просто молчали. Но, по английским обычаям, не ответить на письмо президента невежливо. И поэтому советские коллеги получили второе письмо – очень резкое, по английским представлениям, потому что оно состояло из одного предложения: Британская академия напоминала, что российская сторона еще не ответила на письмо президента. В советской Академии продолжали безмолвствовать. Тогда Британская академия прекратила все обмены с советской стороной.

Услышав об этом, я спешно отбыл в Лондон, встретился с секретарем Академии, сказав ему: «Я понимаю, что из‑за меня возникли какие-то трудности. Я очень не хотел бы, чтобы задержались обмены, которые столь важны для российских коллег и для нас». Он мне холодно ответил: «Я думаю, что будет правильно, доктор Шанин, если вы предоставите нам решать этот вопрос». Это было, конечно, правильно, потому что не мое дело было им объяснять, как себя вести и как работать.

Быть может, стоит добавить одну деталь. В свое время со мной в Москве были несколько американских коллег, которые приезжали работать над своими книгами. Мы жили в той же гостинице. Они мне сказали: «Почему ты это делаешь, почему нарываешься, а не ведешь себя так, как они хотят? Дают тебе список, с кем встречаться, встречайся с людьми точно по этому списку. Тебе что, не наплевать на этих русских?» Я им сказал ясно, что я думаю о таком подходе к русским коллегам. Был резкий спор между мной и одним из них – мы до сих пор в скверных отношениях. Я не ожидал, что они до того индифферентны к России и русским коллегам.

Причиной трудностей был мой стиль поведения в прошлые визиты, то, что я не слушался, не «подчинялся» и встречался с людьми с сомнительными политическими позициями. Одной из них была Галя Старовойтова (видная политическая фигура постсоветских лет, убитая в 1998 году неизвестно, по чьему приказу). Я подружился с ней и ее мужем Михаилом Борщевским. Когда я узнал, что она заболела, я заехал проведать ее в ленинградскую больницу. Где-то в конце нашего разговора она сказала: «Я страшно благодарна, что ты заехал». Я ей ответил на это: «Спасибо. Мне тоже приятно было видеть тебя и поговорить. Но то, что я приехал, ведь нормально?» На что она ответила: «С тобой у нас всех не только коллегиальные отношения». Я ей: «Ты о чем?» – «От тебя веет свободой» (ощущение свободы не было в порядке вещей в Советском Союзе). Галя была хорошим антропологом, позже – интересным политиком и не хуже меня понимала, что я делаю, даже когда ничего не делаю, просто отношусь к людям нормально. Сдать это все я не был готов – даже ради советской визы.

Как результат, меня отрезали от России на три с половиной года в начале 1980‑х. Я вдруг остановился на середине книги (это была «Революция как момент истины»). Надо было добрать материал, которого в Англии не было, и, просмотрев библиографические сборники, я понял, что единственное место, где могу это найти вне России, – Библиотека Конгресса в Вашингтоне. Я подал на их грант, американцы меня пригласили в Центр Вудро Вильсона в Вашингтоне, там я и закончил книгу.

На протяжении всего этого периода, в Москве и Вашингтоне, мне необыкновенно повезло в отношениях с Манчестером. Это был великий либеральный университет, и если в иных местах, когда ты выезжал в другие страны, тебе могли выразить неудовольствие, то подход Манчестера был сугубо либеральным. То есть: «Какая честь для Манчестера, что нашего профессора приглашают в другие места!» Это было необыкновенно ценно, потому что, если надо было куда-то ехать, проблем не было. Например, я провел год в Вильсоновском центре в Вашингтоне, что дало мне возможность закончить книгу. Я не очень верю, что ее закончил бы, если бы мне не дали время и ресурсы, включая ассистента, который бегал в библиотеку, носил мне книжки. И в этих условиях, почти что в полном отрыве и от политической работы, я много и спокойно работал, беспроблемно писал и закончил две книги. Одна была «Россия как развивающаяся страна», а другая – «Революция как момент истины». Поддержка Манчестерского университета была для меня в этом смысле благотворна.

Я закончил создание своего первого курса по «третьему миру», который получился интересным и был построен не так, как у других в этой области. Я начинал от крестьянства и шел вверх, а обычным способом изучать такие вещи в то время было идти сверху вниз, чаще всего так никогда и не доходя до крестьян.

После периода non grata в России 1980‑х, после смерти Брежнева пришли новые времена, которые можно назвать non non grata. Прошли три года со времени, когда мне закрыли ворота в Россию, когда я встретился опять с секретарем Британской академии Питером Брауном и сказал ему: «Сколько еще вы будете продолжать бойкотировать Россию и не пускать русских к нам и нас к ним? Чего вы ждете?» На что получил ответ: «Мы ждем, чтобы они извинились. Они вели себя неправильно и должны извиниться». Я на это говорю: «Вы мешаете работать многим ученым с обеих сторон». Получил ответ: «А что, вы думаете, мы можем сделать?» Я ему на это: «Пошлите делегацию». На что получил удивленные глаза и вопрос: «А это зачем?» Я медленно, как в начальном классе, объяснил: «Потому что они вам скажут все, что вы захотите, они только написать не могут, потому что копии идут в папку». Было ясно, что он мне не поверил – звучит уж очень глупо. Я позвонил Алеку Нову, его семья из старых меньшевиков перебралась из Берлина в Англию, где он учился и стал профессором, возглавив Институт исследований России в Глазго. Алек – прекрасный экономист и широко известен среди специалистов по Советскому Союзу и, между прочим, тот человек, который первым напечатал так называемый «Новосибирский манифест» на Западе (первоначально он был опубликован Татьяной Заславской и ознаменовал собой наступление перестройки при Горбачеве). Я ему сказал, что только что говорил с секретарем Академии и объяснял тому, что, если Академия пошлет делегацию, ей выскажут все, чего не могут написать, – но секретарь мне, ясное дело, не верит. Алек был членом Комитета по внешним связям Британской академии. Я услышал – на расстоянии в тысячи километров, – как он смеется, и сказал: «Перестань смеяться. Все серьезно. Приезжай в Лондон и поговори с ними – тебе, надеюсь, поверят». Он так и сделал. Что произошло далее, я знаю, так как младший секретарь Академии, которая поехала с Питером Брауном в Россию, рассказала мне это. Времена были брежневские, и гостеприимство, каковы бы ни были отношения с Западом, было щедрым: делегацию кормили, поили и спаивали. На второй или третий день, когда все были навеселе, один из советских товарищей сказал: «Между прочим, там была какая-то небольшая проблема с одним из ваших профессоров – как его зовут? Никак вспомнить не могу. Шанин, кажется. Почему вы не подаете новую заявку на его приезд?» Британская академия подала заявку и получила телеграммой ответ, что виза дана. Я был тогда в Дели, и советское посольство нашло меня, чтобы сообщить, что меня ждет виза и что на обратном пути из Индии я могу заехать в Москву. Так я вернулся в Россию.

Оказалось, что надолго. Россия стала следующим «миром», а в центре его должен был возникнуть новый университет – Московская высшая школа социальных и экономических наук. Со временем студенты, а после и преподаватели окрестили ее Шанинкой.

13. Хайфа

Шестидневная война [31]

В 1967‑м история вдруг «перешла на галоп». Я спал, когда один из близких мне шеффилдских студентов разбудил меня. Он сказал: «Теодор, боюсь, у меня плохие новости – в твоей стране война. Египетское радио сообщает, что они за ночь уничтожили весь воздушный флот Израиля».

Я позвонил в посольство Израиля. Женский голос спросил у меня мой военный личный номер. Я назвал цифры. «Еще нет! В данное время перебрасываем пилотов, офицеров и врачей. Звоните завтра». Я помчался в университет и сел готовить экзамены на случай, если меня не будет в Шеффилде в нужное время. На следующий день позвонил и получил опять: «Звоните завтра». На четвертый день мне ответили: «Уже не надо».

То, что произошло, конечно, было обратным тому, что сообщало каирское радио: Израиль в ту ночь уничтожил весь египетский воздушный флот, который так и не успел взлететь. Для Египта война была проиграна с одного удара.

Я решил, что мне все-таки следует вернуться в Израиль. На меня также повлияли письма двух близких мне людей в Израиле – Шули и Исраэля Шахака. Оба звонили мне. Шуля по личным причинам – раввинский суд (который отвечает за решения о браке, разводе и смерти еврейских граждан Израиля) решил отдать ее сына бывшему мужу, «потому что только мужчина может передать своему сыну необходимые качества религиозного еврея».

Исраэль Шахак – мой друг и профессор химии, который преподавал в Иерусалимском университете и был также председателем Ассоциации защиты прав человека в Израиле (главное, чем он занимался, была защита палестинцев Израиля от ограничений и нападок), – мне тогда написал, что победоносная война смела ряды тех, кто протестовал против войн и против угнетения арабского населения Израиля, оппозиция в правительстве Израиля практически рассыпалась. Захват новых территорий усилил эти процессы. Не хватает людей, готовых говорить в защиту прав меньшинств и против крайнего национализма.

Университет Хайфы: YESH

В это время, в 1967 году, Зигмунд Бауман – известный польский социолог – собирался уехать из Польши и создать в Хайфском университете отделение социологии. Узнав, что я собираюсь в Израиль, он пригласил меня присоединиться к этому делу. Я высоко ценил его работы, которые читал, но план не осуществился. Зигмунд переехал в Англию и осел в Университете Лидса, а я, оставшись верен первоначальному своему намерению, оказался в Хайфе.

Университет Хайфы, который был тогда в процессе создания, был интересен тем, что являлся единственным из университетов Израиля, в котором 13% студентов были палестинцами. Почти все студенты-палестинцы Израиля учились в Хайфе. Для израильских палестинцев, которые тогда в большинстве своем жили в Западной Галилее, это был ближайший университет, до которого можно легко доехать автобусом. По академическому чину я оказался членом совета университета. На повестке дня первого заседания был протест нескольких коллег против того, что по воле полиции ректор отстранил от работы арабского преподавателя. Причиной этого было то, что дядя этого преподавателя являлся членом арабского легального националистического движения. Некоторые из членов университета протестовали, а на заседании совета трое из примерно сорока выступили против такого решения ректора. Одним из этих троих оказался я.

После спокойной, чинной атмосферы сената Манчестерского университета все это было необыкновенно громко и резко. Кто-то процитировал Библию о том, что «ты не разрешишь принести змею в свой дом». Я вскочил: «Ты не смеешь сравнивать людей со змеями!» На что он мне: «Свобода слова! Мне не дают говорить!» Я – ему: «Не позволю тебе так говорить про людей». Началась перепалка. «Ты – экстремист!» – это он мне. Я ему на это: «Я экстремист? Я – консерватор!» Наступило полное молчание, от удивления члены совета перестали даже кричать. Воспользовавшись этим молчанием, я продолжил: «Я – консерватор! Это вы забыли Манифест независимости, в котором сказано, – и процитировал дословно: – „Мы протягиваем руку арабским соседям нашим и обещаем, что в нашей стране они будут равны и свободны“!» Коллеги не имели что возразить: это и есть Манифест независимости – черт бы их побрал – документ, который объявил миру о создании израильского государства.

И, как бывает, когда нечего сказать, в ответ заорали злые слова во много голосов.

Мы спорили, пока кто-то не крикнул из задних рядов: «Тайное голосование!» А когда кто-то требует тайного голосования, его обязаны провести. Моей реакцией было: «Не понимаю, зачем тайное голосование, каждый видит – трое против всех». Но его провели, и двенадцать членов совета проголосовали против ректора. Это был какой-то новый Израиль, какого я не помнил: девять человек молчали, подспудно выражая протест! Когда я выходил с заседания, ко мне подошел один из членов совета – по-видимому, из тех девяти – и сказал: «Теодор, как ты оцениваешь результаты этого голосования?» Я ему ответил: «Знаешь, у меня чувство, что, если безграмотный араб, слепой и инвалид, войдет в ворота этого университета и потребует, чтобы из него сделали профессора, этот ректор подумает дважды перед тем, как отказать». Мы свое дело сделали. Сама идея, что человека можно снять с работы за то, что его дядя не нравится правительству и что он не еврей, была, по-видимому, заблокирована на время.

К концу моего первого года работы в Хайфе студенты создали свою организацию, объединяющую левых, и назвали ее «Еш». Я не состоял в этой организации, поскольку не был студентом, но стал их негласным патроном, самым старшим по возрасту и академическому рангу из тех, кто их поддерживал. Слово «Еш» на иврите значит «существует» – короткое и выразительное, и говорит все, что надо: мы здесь, и вы нам рта не заткнете. «Еш» начал издавать газету с названием «Post mortem». В организации взаимодействовали три группы. Первой были латиноамериканские студенты, которых родители отослали из Америки подальше от греха, потому что там быстро создавались военные диктатуры. Родители боялись за жизнь своих детей. Вторая группа – палестинцы из городов и сел севера Израиля. Третья – кибуцники – рожденные в кибуцах. Эти три группы вместе создали мощную организацию. На следующих выборах в совет студентов они получили большинство – это был первый и единственный случай в истории Израиля, когда крайние левые руководили советом студентов.

Мой курс по социологии знания пользовался популярностью. Я учился, пока преподавал. Каждая лекция посещалась хорошо, в ней участвовало много студентов с других кафедр. Этот курс стал средством обучения молодых людей тому, как думать, и – если я сам так говорю – это был, вероятно, лучший курс, который я когда-либо читал или посещал. Качество студентов и их открытость к новым идеям существенно повлияли на качество того, что я пытался преподавать.

Параллельно в Израиле 1960‑х шла жестокая борьба между крайними националистами, которые все более овладевали страной, и теми, кто им сопротивлялся. Создались такие организации, как «Еш Гвуль» («Есть граница»), состоящая в основном из офицеров резерва, которые отказывались служить на новооккупированных территориях. Эти люди стояли против правительства, которое затруднялось атаковать офицеров своих лучших боевых единиц. Но поднимать людей на борьбу с правительством становилось все труднее. То, что я увидел на моем первом заседании совета, когда из двенадцати протестующих трое боролись, а девять молчали, повторялось в национальном масштабе. Гегемония национализма росла.

Быть может, стоит добавить здесь короткое примечание к сказанному о моей роли в жизни Хайфского университета тех дней. Это важно не только как отрывок биографии, но и как элемент истории Израиля.

На всех заседаниях совета Хайфского университета по правую руку от ректора сидел молча главный администратор, то есть по титулу директор университета – коренной житель Хайфы и солдат Пальмаха «тех времен», член правительственной партии Мапай. Несмотря на это, при встрече в коридорах мы обменивались дружелюбным кивком – общность пальмаховцев все же. Свою работу он делал превосходно – все работало очень четко и без напряжения.

В праздники я выехал с женой в Негев – израильскую пустыню невероятной красоты и любимое место отдыха бойцов Пальмаха. В кафешке на перекрестке я встретил нашего директора университета, который тоже ехал с женой. Он не случайно выбрал место отдыха там же, где я. В пустыне мы встретились как друзья, как будто бы служили еще в 1947‑м в том же взводе – были и впрямь рады друг другу. Мы проговорили час о пустыне, ее красотах, дорогах и людях этого района. Когда мы прощались, он неожиданно спросил: «А знаешь, Теодор, какая твоя главная функция в университете?» Я удивленно сказал: «Предполагаю, обучать?» – «Нет, – ответил он. – Твоя главная функция – расширять границы допустимого». Мы улыбнулись друг другу, улыбнулись и наши жены – каждая своему мужчине – и разъехались. Это был все еще мой Израиль.

Отъезд из Израиля

Я провел три года в Израиле, с 1970‑го по 1973‑й, и в конце этих лет пришел к выводу, что мы проиграли до того крупно, что пройдут поколения прежде, чем удастся выправить, если выправить возможно. Мы проиграли на поколение, а если так, то я не готов оставаться.

Это было очень болезненное решение. Израиль – дорогая мне страна, но, как я сказал тогда моим студентам, «я не буду жить в стране, которая становится похожа на Южную Африку» (по ситуации, конечно).

Я тогда прочел своим студентам курса социологии знания обстоятельную лекцию по истории сионизма. В ней я объяснил, почему не готов принять будущее Израиля таким, каким оно наступает. Это было эссе по истории прошлого и о будущем, и о месте сионизма в нем. Это было сказано человеком, который знает, что такое сионизм. Ведь я сын одного из вожаков этого движения и сам был частью его. Лекция стала статьей «Сионизмы Израиля» (1988) и моим интеллектуальным прощанием с моей родиной по выбору – и потому особо дорогой мне. Я объяснил в этой статье, что сионисты моего крыла проиграли не случайно, что есть внутренняя логика в развитии страны, которая развивала динамику, во многом противоречащую изначальным мечтам и чаяниям традиционного сионизма, определившего выбором этого пути историю своего будущего.

Ицхак Саде – «старик», как его мы называли, – первый командир Пальмаха, публиковал иногда короткие сентенции как этическое руководство к действию. Там было такое: «Слушай, молодежь! Когда придет опасность, бросься всем телом на правильную сторону весов. Это поможет. Стрелка весов начнет двигаться». Я принял это как определение своего жизненного пути. Но это означает также, что, если не лгать самому себе, ты должен делать выводы, когда мир меняется.

Я приехал в Израиль ради того, чтобы воевать за независимость страны. Я этому был и остаюсь рад. Даже когда сказал: «Теперь все, я уезжаю», связь с Израилем осталась. Когда я получил английское гражданство, мне сказали, что я могу отказаться от израильского. Процедура такова, что я должен просто написать письмо министру внутренних дел Израиля, чтобы меня освободили от гражданства. Я не стал этого делать.

Теперь я сказал своим студентам: «Кроме того, что я вам рассказал о сионизме, я хочу сказать, что, когда я начал жить в Израиле, то есть вернулся с фронта, я получил от правительства походную койку, шинель, которые не взял, потому что не знал, куда их пристроить, и, кажется, десять фунтов денег. Я никогда ничего не просил у моей страны за то, что воевал в двух войнах, но и не остался ей ничего должен. А потому – могу уйти, когда захочу»[32].

Но от этих слов драма отъезда не стала меньше. Я выиграл первую большую битву в своей жизни – битву за создание Израиля, и я проиграл вторую битву за то, чтобы он остался той страной, какой был изначально. Позже я нашел высказывание американского сенатора XIX века: «Right or wrong, my country. If right to keep it so, if wrong to make it right» («Моя страна, хороша ли, плоха ли. Если хороша, удержать ее такой, если плоха – сделать ее хорошей»). Во второй битве я очень старался, но мы проиграли.

Когда я заявил, что уезжаю из Израиля, в университете поднялся шум. С одной стороны, мои студенты твердили: «Как мы будем без тебя?», с другой стороны, ко мне заявилась делегация «руководящих товарищей» университета. Мой декан сказал: «Тебе, наверное, технически трудно – живешь в Тель-Авиве, а работаешь в Хайфе. Тебе нужна машина? Найдем способ решить эту проблему. Быть может, тебе нужна квартира в Хайфе? Организуем». Классический американец, которому было ясно, что надо предпринять, если не хочешь, чтобы ценный работник ушел. Просто надо добавить материальных благ и продолжать делать это, пока не соглашусь остаться. Когда его предложение не дало нужных результатов, декан спросил: «Чего же ты хочешь?» Я ему ответил: «Ты мне не сможешь дать того, что мне надо и из‑за чего я ухожу». На его «Name it!» я ответил: «Я хочу, чтобы израильская армия ушла с оккупированных территорий». Он подпрыгнул: «Как ты можешь такое предлагать?» – на что я ответил: «Я имею право так говорить, и ты знаешь это».

Когда в 1964 году я в первый раз ехал из Израиля в Англию учиться, знакомые меня спрашивали: «Собираешься возвращаться?» На что моей реакцией было: «Вы с ума сошли! Я не вижу себя ни в какой другой стране, кроме Израиля». Сказались здесь и мой сионизм, и то, как хорошо мне было в Израиле. Что я не родился в Израиле, не мешало, – наоборот, это определяло четко мое пребывание в Израиле как право свободного выбора. Это мне очень подходило.

Теперь это изменилось. Сначала я надеялся, что израильское правительство предложит мир в обмен на новооккупированные территории. Но стало ясно, что правительство Израиля и, хуже того, израильское общество двигалось все более в обратную сторону. Замечательная уверенность в себе раннего Израиля превращалась в нечто иное.

14. General social sciences

Экзистенциализм

Шаг назад в последовательной биографии: это было еще в Израиле, где все здоровые мужчины моего возраста были обязаны служить и тренироваться месяц в год в резервных подразделениях. Те, кто раньше побывал в Пальмахе, почти всегда попадали в подразделения полевой разведки, так как командиры считали их готовыми специалистами для такого вида боевой работы. Моим отрядом была тогда разведка пехотного батальона.

После войны 1967 года разведка пехоты Иерусалимского фронта занималась тем, что ловила ночами палестинцев, переходивших нелегально израильскую границу с западным берегом реки Иордан, недавно оккупированным Иорданией. Из районов Хеброна и Рамаллы эти нелегальные мигранты шли через границу, возвращаясь часто к своим семьям в селах, оккупированных в ходе последней войны 1947–1949 годов, которую они сами называют Накба («Катастрофа»). Члены наших патрулей спали днем и спешно вставали вечером, ожидая темноты. Когда наступала ночь, патрули выходили к границе. Я служил вместе с большим количеством студентов, преподавателей Иерусалимского университета и другими «интеллигентами». Нашим взводом командовали два сержанта. Один из них писал докторскую работу по философии, а другой – по истории.

Если, когда мы просыпались, было еще недостаточно темно, чтобы выходить к границе, мы отлеживались на полу. Свет включать не следовало. Мы проводили время в спорах, зачастую имевших весьма интеллектуальный характер. Помню спор, продолжавшийся несколько дней (то есть, конечно, вечеров) о марксистском понимании истории. Мой сержант-историк начал, обратившись ко мне: «Вы, марксисты, все время говорите, что революция – это мотор развития истории. Докажите мне, что это так. Взять, к примеру: первый прыжок к капитализму в современной истории Европы совершила Англия XVII–XIX веков. Где же у тебя классовая революция в Англии?» Я ответил: «А чем была гражданская война парламента с королем? Вы просто называете это по-другому, но что же это было, если не классовая борьба буржуазии против феодализма? Буржуазия победила, и поэтому Англия начала свое быстрое развитие и стала ведущей державой мира». К моему глубокому удивлению, я его этими соображениями «заткнул» – он никогда не слышал про такое объяснение. Он был, несомненно, очень хорошим сержантом разведки, прекрасные отчеты писал о том, что происходит на границе и за границей, но аналитика у него оказалась слабее.

Должен сказать, что наш спор доставил большое удовольствие всей группе. «Массы» лежали на полу и оттуда «подбадривали» нас: «У! Как хорошо он ему сказал!» – и далее в том же духе до самой полуночи, когда наставало время выходить на поиск «просачивающихся» палестинцев.

Затем мы перешли к спору между мной и нашим философом. Он был из Румынии и, как многие там, хорошо знал французский язык и литературу экзистенциалистов, о которой я не знал почти ничего. Мы начали спорить с моего вопроса: «О чем твоя диссертация по философии?» Он ответил: «Об экзистенциализме!» Я на это: «Мы, конечно, знаем про это: мелкобуржуазная идеология, выражающая падение и развал мелкобуржуазных групп в капиталистическом обществе». Оглядываясь назад, я хорошо понимаю, какая это была узколобая безграмотность с моей стороны, – и он, конечно, имел полное право назвать меня болваном. Вместо этого он сказал: «Ну, знаешь, это один из способов объяснить экзистенциализм, но это только один способ». На что я ему, самодовольно: «А какие другие?» Он мне терпеливо ответил: «Ясно, что, на твой взгляд, марксизм объемлет все сферы жизни и может дать ответы на все вопросы, во всяком случае потенциально». Я говорю: «Так! Есть еще недоработки, но со временем мы это доделаем». – «Ну хорошо, а как ты с точки зрения марксизма объяснишь чувство человека, у которого погибли подруга или ребенок? Ведь это важный и центральный элемент жизни – не так ли?» По-видимому, я был достаточно честен, потому что этим он меня «заткнул». Я сказал: «Дай мне подумать», и он ответил: «Думай, думай».

В конечном счете, я ему сказал, что в рамках марксизма не вижу ответа на его вопрос. Он говорит: «Если так, какая же это всеобщая философия? Человеческая боль не может не быть важной частью мировоззрения?» Я признал: «Да. Это важно. И обязательная часть мировоззрения». – «Но где же это у тебя?» Так вот побил он меня в честном споре, который остался у меня в памяти и заставил задуматься поглубже над альтернативными путями видения. Я до сих пор помню все это в точности. Я попробовал защитить свое заявление тем, что есть элементы, которые в марксизме просто еще не выработаны. На что он: «Это ведь не то, что нет ответа. Ответы есть. Они в экзистенциализме». И он прочитал мне и прочим очень приличную и пространную лекцию про Сартра: о подходе к чувству пустоты, чувству одиночества – всей гамме чувств, которые проявляются не только у душевнобольных. А также о том, что понимание душевной болезни требует особых способов мышления, которые должны сыграть свою роль и в лечении.

Я многому научился в ту ночь в старом здании полиции в селе Абу-Гош. Я все это вспоминаю и чувствую живо, как будто бы это происходило только вчера: темнота, сложенное оружие, напряженные лица моих прислушивающихся товарищей, на дворе – ночь, движение патрулей с оружием, готовым к бою.

Developing societies

На целую декаду мое внимание и исследовательская работа были сфокусированы на проблемах, связанных с крестьянством – и как аналитической категорией, и как эмпирически определяемой социальной организацией и исследовательским полем. Я закончил процесс защиты и получил формально титул PhD, когда меня пригласил для разговора один из супервайзеров, Боб Дэвис. Он сказал несколько дружелюбных слов, оценивая мою диссертацию, и потом спросил: «Чем собираетесь заняться теперь?» Я ответил полушутливо, что, хотя еще не начал думать о том, что буду делать, я во всяком случае определил уже, чего делать не стану: не собираюсь работать над проблемами, связанными с крестьянством, которые забрали у меня так много времени и усилий. Он улыбнулся и сказал, что думает, что я недооцениваю силу, с которой тема, выбранная нами для первого крупного исследования, «держит» нас. Оторваться от нее будет трудно. Со временем оказалось, что он был прав: было и впрямь трудно «оторваться» от темы крестьянства.

Конечно, несмотря на усилия, затраченные на докторскую работу, я не занимался только ею в первый период своей академической карьеры. С начала моего третьего академического года я преподавал, и притом темой моих курсов была не только та, которую я избрал для тезисов. Мое внимание отдавалось совокупности тем и действий, которые были близко связаны друг с другом: современной мне социологии, философии, политическим наукам и социальной экономике. Также, посвящая себя все более академическому труду, я ввязался в политическое действие, в особенности касающееся проблем Вьетнамской войны, которую глубоко переживал вместе с более активными коллегами, как и со студенческой массой.

Марксисты и «депендисты»

В середине XX века марксизм во всех его разновидностях и интерпретациях доминировал в политике и политическом активизме среди западных и прозападных интеллектуалов. В ту эпоху единственной связной теоретической схемой, которая была в наших головах, был марксизм, по большей части не советский – я сам учился ему у тех, кто считал его советскую модель грубой и полуграмотной.

В Израильском университете меня не учили марксизму, но я в то время учился ему сам. Я много читал, спорил и учился, обучая других. Среди несоветских марксистов, у которых я особенно многому научился, был Пол Суизи – серьезнейший марксистский экономист Соединенных Штатов. Скажу несколько слов про него. Блистательно способный сын высокопоставленных родителей, он получил прекрасное образование в Гарвардском университете и Лондоне (London School of Economics). Многие в его окружении были уверены, что Суизи станет ведущим банкиром страны, – вместо этого он стал ведущим марксистским теоретиком США. Далее, посередине маккартистского периода антикоммунистической истерии, в 1949 году, он создал вместе с Лео Губерманом марксистский журнал Monthly Review. Для противников левых это было вызовом, если не нахальством, а для левых во всем мире – интеллектуальным героизмом. Я его уважал и любил – это был спокойный, не догматичный, скромный и несгибаемый мыслитель. Целью его журнала было предоставить систематический марксистский, но не догматический взгляд на современные ему Соединенные Штаты, как и на мировую систему политической экономики. В первом же номере Monthly Review Суизи поместил статью Эйнштейна – ответ великого физика маккартистской возгонке этого периода. Там очень спокойно было сказано, что ученые не могут определять целей человечества, но могут помочь определить, как к ним идти, – достойный ответ всякого вида прогрессистским глупостям.

Близким соратником Суизи был Пол Баран. Он родился в Вильно и был профессором экономики в Стенфордском университете. Он был единственным в то время профессором экономики и одновременно марксистом по самоопределению во всех Соединенных Штатах. В условиях все более жесткого давления маккартизма в 1950‑х, многие шарахались от Барана, и некоторые из студентов боялись у него учиться. В то же время гвардия молодых студентов его боготворила и стайкой ходила за ним по пятам. Он был блестящим преподавателем, но, как некоторые способнейшие ученые, писал тяжело. Все же с огромными усилиями создал важнейшую книгу по политической экономике современного капиталистического мира[33].

Когда я начал входить в свою докторскую тему, его уже не было в живых: он умер от сердечного приступа в 1964‑м, в 54 года, сыграв важную роль для тех, кто интересовался особой марксистской политэкономией, уделяющей сугубое внимание так называемым тогда «слаборазвитым» странам. На основе Марксовой модели капитализма Западной Европы Баран создал глобальную модель, то есть структуру анализа, центральным элементом которого являлась глобальная модель соотношения того, что происходит между индустриальным миром и так называемым «третьим миром». Капитализм был определен как мировая система эксплуатации и комплексная система мировой политической экономики. Работа Барана близко перекликалась с книгами тех, кто был также моими учителями в вопросах «третьего мира», и тех, кто не принимал «теорию прогресса» как определяющую современный мир, – таких, как Сельсио Фуртадо и Гуннар Мюрдаль. В академическом мире США и Западной Европы Пол Баран прослыл как «третьемирщик», как многие нас называли в то время, вполне определив это понятие как «депендизм» (от «dependency theory»). Все они понимали, что важнейшим фронтом сражения за социальную справедливость становилась борьба за освобождение и самоосвобождение «третьего мира», а не все более мифического «пролетариата». Моя заинтересованность и работа над крестьянством вписалась в этот способ мышления идеологически, и аналитически, и политически.

Для «депендистов», видевших динамику капитала/труда как постоянное противостояние, модель «теории прогресса», то есть оптимистическое понимание экономического развития («все более и более» и «все лучше и лучше» – естественно, спонтанно и обязательно в качестве основы мировой истории), представала чепухой или пропагандистской ложью. Начальной фактической базой этой критики примитивного «прогрессизма» был все более углубляющийся разрыв между «первым миром» и «третьим миром» того времени. Фоном дебатов была Вьетнамская война, которая была в полном разгаре, когда я начал входить в академическую жизнь. В этом смысле моя политическая позиция была ясна. Следуя ей, я включился в группы поддержки вьетнамцев в их борьбе, чему в последующие годы посвятил много сил. К этому времени я руководил «движением в защиту Вьетнама» моего университета, как и всего Шеффилдского региона. По приглашению Малкольма Колдуэлла я также вошел в редакционный совет Journal of Contemporary Asia, который стал единственным академическим голосом оппозиции влиянию США в Западной Европе. Параллельно шли исследовательские работы.

Subject-object relation group: the issue of models

Шеффилд и мое пребывание в нем с 1966 по 1970 год остались в памяти как очень приятный и продуктивный период. Я преподавал в первый раз в университете, и это доставляло мне удовольствие. Это был сравнительно небольшой город, где мы с Шулей быстро узнали лично студентов и преподавателей нашего кампуса. Мы часто встречались в единственном тогда театре города. Это был также период начала движения солидарности с Вьетнамом, на встречах которого общались преподаватели и студенты, объединенные общим мировоззрением, что также укрепляло человеческие отношения в университете.

В этом мире появлялись новые формы интеллектуального общения между поколениями и внутри них, между дисциплинами и внутри них. В этом спонтанно формирующемся сообществе возникла идея проведения ежемесячных собраний на тему, которая меня тогда особенно интересовала: проблема моделей нашего мышления и того, насколько, принятые нами, они не только инструментальны, но могут диктовать результаты наших исследований. Такой подход был явно шире узкодисциплинарного мышления, в котором все мы действовали.

Я пригласил группу примерно из двадцати коллег, которые для начала представляли десять дисциплин широкого академического цикла – от математики через физику и социологию до теологии. После удачного начала я предложил собираться раз в месяц, посвящая каждую встречу моделям мышления определенной дисциплины, которую представлял (или представляла) бы коллега, активно занимающийся исследовательской работой. Это заинтересовало, и довольно быстро выработался формат таких встреч. Они происходили как презентация модели определенной дисциплины, представленной специалистом, а далее следовала критическая дискуссия представителей других дисциплин – членов семинара. Все это оказалось необыкновенно интересно и поучительно. Несмотря на то что некоторым коллегам – таким, как физик Поль Кларк, – приходилось ехать за сотни миль из другого города, аппетит к нашим собраниям возрастал. Мы стали встречаться раз в три, а иногда даже в две недели. Председательствовал я – а для меня это было превосходным добавочным образованием. Мы назвали себя «subject-object relation group».

К концу года я договорился с издателем опубликовать книгу представленных докладов, которая включала также несколько работ на сходные темы, которые появились в тот период. Книга вышла под названием «The Rules of the Game». Реакция была ограниченной: мы подняли вопрос слишком рано для того, чтобы он прозвучал в полную силу.

Все это резко прекратилось: настал 1967 год и началась Шестидневная война, о которой я уже рассказывал.

Я взял в Университете Шеффилда долгосрочный отпуск и успел заканчивать подготовку издания «The Rules of the Game» (книга вышла в 1972 году). Заработанные деньги я передал своему заместителю в этой группе, но, к сожалению, это не сработало: семинар просуществовал один год.

Эрнст Геллнер

Нарративы и события, их определяющие, часто хорошо описываются через их участников. Я верю в этот способ объяснить и показать ситуации и их решения. В Англии я дружил с Эрнстом Геллнером: чешский еврей, он был ведущим социальным философом и антропологом Англии, профессором в London School of Economics. Многие представители интеллигенции определяли себя как чехи, поляки, китайцы и я не знаю кто, но были евреями из Китая, евреями из Чехии, евреями из других стран. Геллнера очень высоко ценили в академических кругах. В 1968‑м он был против движения студентов, что создало напряжение в его отношениях с левыми. На каком-то этапе я с ним подружился. Когда я работал в Англии и приезжал в Лондон, то заезжал к нему, мы вместе обедали, пили чай, разговаривали на разные темы, что доставляло и мне, и, по-видимому, ему удовольствие. Нас сближало то, что мы были в Англии и были английскими академиками, Англия нам обоим очень нравилась, но в то же время по способу мышления мы не были англичанами – это было ясно каждому. Была такая вещь, как более подчеркнуто философское мышление, – английские ученые больше предпочитали прагматизм. В наших разговорах мы часто выходили на эти темы. И еще: мы оба были в какой-то мере связаны славянской культурой тех стран, из которых прибыли, и это влияло на способ мышления, на предпочтения и т. д.

У Геллнера было глубоко враждебное отношение к коммунистическим режимам, что следовало из его фундаментального либерализма и такого же фундаментального индивидуализма мышления. В политическом смысле я был левее его. Но нам обоим это не мешало, так как он был настоящий либерал, то есть человек, который верит, что каждый имеет право на собственные взгляды, и так и должно быть – главное, чтобы голова работала. Во мне тоже были сильны такие убеждения.

В следующем «мире» моей работы в России я снова встречался с Геллнером и с тем же удовольствием проводил время в разговоре с ним. В то время он был в правлении Фонда Сороса (позднее Open Society Foundation) и связан с Центральным Европейским университетом. Со своей стороны, я только что создал Московскую школу социальных и экономических наук. Мы встречались в Будапеште на собраниях, связанных с работой обоих. Мои интеллектуальные друзья часто спрашивали: «Как ты можешь общаться с Геллнером? Он ведь реакционер». Я высмеивал тех, кто мне такое говорил, и отвечал, что с точки зрения мышления он один стоит их шестерых. Для развития социализма он также сделал больше, чем они, потому что знает, о чем говорит. И у меня было чувство, что и он ответил бы что-то подобное, если бы кто-то его спросил, зачем он дружит с этим «красным» Шаниным.

Ицхак Рабин

Рабин был создателем и первым командиром моей бригады Хативат Харель, потом стал начальником штаба Южного фронта. Стал затем министром обороны и далее – главой правительства. Я его хорошо помню. Мальчишка с большой шевелюрой. В нем были все позитивные характеристики и ограничения сабры: шорты, широкая улыбка, отвага, блестящие способности, ограниченное образование. Он был уверен, что арабов надо заставить силой признать мир между нами. В одном из своих выступлений 1988 года[34], которого нелегко забыть – хотя многие забыли, – он сказал, что вопрос арабского восстания (Интифада поздних 1980‑х – начала 2000‑х) прост: надо ломать им кости, пока не согласятся на мир. Идея была достаточно типична для многих из его поколения. Через 20 лет он понял, что таким образом нельзя добиться мира и что надо договариваться, – и стал очень опасен для правых националистов. Когда этот герой войны и ярый сионист начал поворачивать весь корабль, который называется Израиль, в сторону договора с арабами, его убили выстрелом в спину на большом общественном митинге в центре Тель-Авива 4 ноября 1995 года. Убил его Игель Амир – студент Религиозного университета Израиля, который был, конечно, уверен, что совершает святое дело.

Рабин погиб, попросту говоря, потому, что отказался надеть бронежилет. Ведь на такое выступление перед массами евреев в защиту мирных переговоров – там было 200 тысяч человек – как можно премьер-министру Израиля надеть бронежилет! Пальмах не верил вообще в бронежилеты (я помню, какие трудности были с тем, чтобы уговорить ребят и меня среди них надевать шлемы).

Когда от тех, кто обеспечивал его защиту, потребовали объяснений, стало ясно, что они не подготовились как надо, потому что считали возможными врагами только арабов, но не евреев. Биография Рабина – это элемент того хорошего прошлого, что создалось в Израиле. Добрые воспоминания о хорошей стране, ставшей моей, потому что могу сказать без выпендрежа, что тоже ее создавал. Я и пять тысяч таких, как я, – в шортах и футболках. Израиль середины 1990‑х был все еще хорошей страной, раз у него была возможность выбрать военного политического лидера, способного изменить свои взгляды и пойти на мир с арабским противником.

Как я «сжег» Белый дом

Чтобы передохнуть, серьезные тексты стоит прервать анекдотом, который не просто шутка, а выражение проблем людей и стран, с которыми приходилось мне столкнуться. Для этого особо подойдет мой неожиданный арест в США. Шел 1989 год, я летел из Москвы в Англию, но решил по дороге задержаться на несколько дней в Соединенных Штатах и направился в Вашингтон. Перед этим я позвонил знакомому профессору истории из Джорджтаунского университета. Это был Анджей Камински – поляк, делающий очень интересную работу об истории Польши и Украины времен Речи Посполитой. Он сказал: «Остановись у меня и прочти лекцию». Я с радостью согласился и договорился о встрече с ним в аэропорту Даллес в Вашингтоне.

Приземлившись, я встал в очередь на проверку паспортов вместе с сотнями пассажиров со всего света. Меня оттуда вытащили – к этому я привык: были две страны, где меня вытаскивали из очереди и сажали «подождать», – Советский Союз и Америка. Смешно, я был в «списках» политически подозрительных обеих этих стран, и подход оказался очень похожий. В России это был всегда майор в мундире, то есть сначала молодой человек или женщина смотрели мои бумаги, потом говорили мне, чтобы я сел в сторонке. Я садился. После чего появлялся майор. Этот майор спрашивал у меня разные вещи, а затем протягивал мне мой паспорт и говорил: «Желаем вам приятно провести время в Москве». И я отвечал: «Спасибо». В Америке – так же. Но там был «старший» в гражданском. Он задавал мне примерно те же вопросы и так же говорил напоследок, что желает мне приятно провести время в США.

И на этот раз: «Отойдите в сторону», – и я сел поодаль. Один из молодых людей начал заполнять дополнительную бумажку. И где-то рядом сидит дородный иммиграционный офицер в темно-синей форме и странно смотрит на меня. Он подходит ко мне и спрашивает: «А почему вы в списке в нашем компьютере?» На что я ему: «Ваш компьютер – вам знать». – «Я вас спрашиваю, и вы отвечайте! Почему вы в нашем компьютере?!» Язык мой – враг мой, и я ему говорю: «Потому что я сжег Белый дом». Думаю, что в Англии чиновники посмеялись бы или вовсе не отреагировали бы. Но в США было по-другому: «Как-как вы сказали? Вы собираетесь сжечь Белый дом?» – «Нет, все слышали, что я сказал, прошу точности, я сказал, что уже сжег Белый дом». И тут начинается такое! Они меня арестовали, приковали наручниками к креслу, их начальник выскочил и начал метаться вокруг меня. Они мне сказали, что, во-первых, я арестован, во-вторых, они собираются меня выслать обратно в Англию. «Обратно в Англию» было немножко смешно, потому что я не из Англии прилетел, но я пожал плечами и сказал: «Хорошо, отсылайте». Сижу, жду, время идет. И вдруг этот начальник подскакивает ко мне и говорит: «Вам чаю?» Я на него смотрю, будто он упал с потолка. С меня спешно снимают наручники, предлагают чаю. Тут я вижу, что Анджей Камински, оказывается, пришел встречать меня и теперь тут сидит с ними, о чем-то беседуя. В конечном счете, они мне говорят, что я свободен, только еще secret service должен подъехать. Secret service – это служба, которая защищает лично президента. И один из этой secret service приезжает, смотрит в бумаги и говорит: «Меня подняли с постели вот ради этой вашей писанины?» – и далее в этом духе. Словом, меня освободили.

Мы с Анджеем поехали к нему. В пути я его спрашиваю: «Что произошло?» Он говорит: «Понимаешь, они выскочили и говорят мне, что я не обязан говорить, но это им поможет, если я отвечу на вопросы, связанные с тобой. А я изо всех сил стараюсь угадать, что ты им наговорил. Решил, что ты их назвал pigs (свиньи). Потому что в то время левые в Америке автоматически называли всех полицейских pigs». Я на это: «Ты, что, с ума сошел? Я воспитанный человек, я не называю людей свиньями!» – «Далее, когда стали спрашивать, кто ты, я им ответил, что ты серьезный ученый, известный специалист по истории крестьянства, приехал лекции читать в Джорджтаун». (Джорджтаун – самый-самый престижный университет в Вашингтоне, и каждый из этих несчастных зуб бы отдал, чтобы его ребенок мог поучиться там!) Анджей продолжил: «Понимаете, он был в руках КГБ, и его мучили, и с того времени он выходит из себя каждый раз, когда видит людей в мундирах». Вот тогда они и примчались ко мне с чаем, и отпустили меня, и закрыли дело.

Этим история еще не кончается. Когда я приехал домой в Лондон, через несколько дней пошел к моей GP – районному врачу, чтобы получить какие-то пилюли. Врач прописала нужное и после этого смотрит на меня искоса и говорит: «Мы слышали, что у вас были некоторые проблемы в Америке». Я говорю: «Вы слышали? Каким образом это дошло до вас?» Она: «Понимаете, вдруг звонят мне ночью и говорят: „Специальный отдел лондонской полиции. Нам звонили американские полицейские, которые просили проверить, не является ли профессор Шанин сумасшедшим“». – «А что вы ответили?» – «Я сказала, что вы высокоинтеллигентный человек с сухим чувством юмора». «Сухое чувство юмора» – это комплимент у британцев в отношении человека, который шутит с серьезным лицом, без улыбки.

15. Снова мир Англии

How very interesting! (Как интересно!)

Я расскажу еще одну историю, как демонстрирующую важную разницу между поведением англичан и прочих людей, так и выражающую мою благодарность за то, как Англия помогла мне поумнеть. Когда я был в Англии, изучая организацию социальной работы, меня пригласили на «вечеринку», на которой присутствовали высокие чины из Министерства труда. Это была моя первая неформальная встреча с английскими чиновниками, и я там смертно заскучал. Не дают поговорить! То есть хозяин тебя «тасует», переводя с место на место, и в следующей группе тебя представляют опять: «Вы обязательно должны встретиться с тем-то или с сем-то». Только начинаешь говорить – и, трах, тебя захватывают и ведут к каким-то новым чужакам, и опять: «Вы должны встретиться с…» Сопротивляться этому невозможно – законы вежливости не позволяют. Я злился, потому что никак не мог серьезно поговорить ни с кем, единственная возможная тема, которая оставалась, была и впрямь погода. Все стояли со стаканами в руках, и не успеешь войти в разговор, как тебя забирают.

На каком-то этапе меня подвели к группе из трех англичан, очень хорошо одетых, при орденах, – было очевидно, что они во время недавней Второй мировой войны были армейскими офицерами высокого ранга. На приглашении, которое я получил, было написано мелким шрифтом: «Decorations will be worn» («Ордена будут носиться»). В израильской армии нет «decorations», и, подумав, я прикрепил к пиджаку знак Пальмаха – отчасти из‑за задора: «Смотрите! Я против вас воевал и горжусь этим!»

Мы начали разговор, и один из трех моих собеседников в поисках темы – всегдашней проблемы таких встреч – заметил: «На вас знак отличия, которого я не знаю». Я ответил, глядя ему прямо в глаза: «Это знак Пальмаха, антибританской подпольной военной организации Палестины». На что он вежливо улыбнулся: «How very interesting!» Это «How very interesting» осталось со мной на всю жизнь.

Это был урок того, как по-разному можно относиться к совершенно одному и тому же обстоятельству. Они с нами воевали, как и мы с ними, но для них это было состязанием в духе крикета. Состязание закончилось, джентльмены снимают друг перед другом шляпы и идут вместе выпить. Война кончается – и все. Все переходят в состояние доброго соседства и вежливого общения. Войны должны кончаться! Война – это то, что не может не кончиться. А «выпендриваться» вечной злобой к вечным врагам – признак инфантильности. Это все было необыкновенно важно для фанатика бесконечной и абсолютной борьбы, которым я, конечно, был (или стал по воспитанию жизнью). Я из этого выходил медленно, ведь во мне столько еще было «абсолютных» и «окончательных» отношений к людям и вещам. И я благодарен Англии за то, что научила меня относиться к такого сорта чувствам и положениям уравновешенно и спокойно. Видения и эмоции, этнические противники, абсолютные и извечные, прошли – я выздоровел от злой болезни, когда хочется кусать непохожих на себя живых существ. Я открыл для себя терпимость и толерантность.

Гражданство

К определению позитивных особенностей Англии, которым стоит, на мой взгляд, учиться, добавлю рассказ о том, как получал английское гражданство. В 1967 году, перед тем как я собрался в Израиль, я подал формальное прошение о получении английского гражданства. Право на это я имел уже несколько лет, но оно не казалось нужным. А теперь разрешенное двойное гражданство могло мне пригодиться и облегчить легальные неурядицы – например, при подаче заявления на визу в США мне приходилось заявлять о своем прошлом членстве в Коммунистической партии Израиля, что американцы всегда находили хлопотным. С британским паспортом таких проблем не было бы.

Первый шаг этого процесса был такой: ко мне явился высокий офицер местной полиции в гражданской одежде и спросил, смогу ли я с ним встретиться для долгого разговора у меня дома через три дня. Я сказал: «Да». Он предостерег, что это займет пять часов. Я про себя подумал: «Он так говорит просто, чтобы не оказалось, что не хватает времени». Но офицер действительно продержал меня за этим делом пять часов.

Он появился с книгой вопросов, открыл ее и пошел по ней. Все о моих предках, местах моего пребывания, учебы, занятиях – и чего там только не было! Шли часы, я отвечал, а он заполнял свои листы, и через несколько часов я подумал: «Неужели он мне не задаст никаких политических вопросов? Странно они себя ведут, эти чертовы англичане!» Но он продолжал, и это ничего общего не имело с «политическими вопросами». Мы уже подходили к концу, когда вдруг он остановился, и появилось что-то новое в его глазах. Он внимательно на меня посмотрел и сказал: «Вы слышали, что у нас была игра в крикет с южноафриканцами?» Я сказал: «Да». – «И что есть люди, которые разрыли крикетное поле, чтобы не допустить этой игры?» Я говорю: «Да, я об этом читал в газете». Сама идея, что меня политически проверяют через крикет, до чего английская! Звучит как умопомешательство для человека, который прибыл из Восточной Европы. Он продолжал: «И что вы думаете об этом?» Я уже устал к этому времени и сказал: «Есть правительства, которых крикетом не взять». Он смотрит на меня и выжидает. Пять минут молчания. Может быть, он думал о том, что я ему сказал? Потому что это можно интерпретировать по-разному: мол, чтобы сбросить это южноафриканское правительство, нужны бомбы; а быть может, это просто наивное заявление, что незачем разрывать прекрасное поле для крикета. Прошло еще время в тишине, я сам себе сказал: «Зачем пытаться понять, что он думает? Ну что ты умничаешь?»

В конце концов он выпрыгнул из кресла и пошел осматривать комнату, и увидел мои книги. Он спросил, писал ли я книги. Я ответил: «Вот это моя книга, и это – моя книга, и еще…» У него сделались большие глаза: «Так вы писатель?» Я мог бы сказать, что в нашей профессии все пишут, но промолчал. Его потрясло, что, оказывается, я «писатель». Он был из тех людей, которые верят в писателей.

В конечном счете, я получил письмо, в котором мне сообщали, что было принято решение дать мне английское гражданство, – и для того, чтобы его формально получить, я должен поклясться в присутствии нотариуса в верности королеве, а также уплатить 30 фунтов. Я уплатил фунты, пошел к адвокату. Он дал мне бумагу. «Здесь вы должны будете подписать, здесь я буду подписывать. Ну что ж, встаньте, поднимите правую руку, повторяйте за мной». Я встал, поднял правую руку. «Будете клясться Богом или честью?» Я говорю: «Честью». Далее: «Я, Теодор Шанин, торжественно, правдиво и искренне заявляю и подтверждаю, что, став гражданином Великобритании, я буду сохранить истинную верность ее величеству королеве Елизавете Второй, ее наследникам и преемникам согласно закону».

После этого адвокат на меня вдумчиво посмотрел, и было ясно: его английское внутреннее чувство меры говорит, что все это кажется формальным и комичным: он меня заставляет стоять с поднятой рукой… и т. д. Типичная ситуация с ее типично английским решением: если ты создал напряжение, ты должен снять его шуткой. Он мне сказал: «Ну что ж, с этой минуты вас уже можно судить как предателя родины. Ха-ха-ха!» Я смеялся от всей души вместе с ним – было и впрямь забавно.

Так я стал гражданином Англии.

Манчестер

Я всегда чувствовал себя в Англии хорошо. Связь установилась прямая, естественная, еще со времен учебы, с 1964 года. Многие из характеристик британского общества были близки мне и перед тем, как я приехал в эту страну. Быть может, поэтому все давалось легко. Я всегда ценил вежливость в человеческих отношениях. Мне нравилось невмешательство в дела соседа как база соседского общежития. И это все я нашел в Англии. Общее доброжелательное отношение, когда подходишь позитивно к другому человеку, сильно отличалось от той настороженности и готовности к схватке, которые часто окружали меня в Восточной Европе. И еще важная характеристика человеческих отношений – мера молчаливости: не заполнять болтовней паузу в разговоре. Помолчать хорошо – это я знал и перед Англией, но открыл там как приятную мне норму поведения во время моей работы в Шеффилде и Манчестере.

Когда в 1973‑м я приехал заново в Англию из Израиля, встал вопрос работы, и я подал свою кандидатуру на звание профессора и был избран в Манчестерском университете. Параллельно мне был присужден fellowship на один год в оксфордском Колледже святого Антония. Так что, приехав в Великобританию, я прямо поехал в Оксфорд. После этого отбыл в Манчестер. Шуля легко нашла работу в Университете Бредфорда (соседнем с Манчестером).

Манчестер в 1974 году был в очень плохом состоянии. Город был когда-то важнейшим центром британской промышленности. Когда я туда приехал, еще работал последний текстильный завод, недобиток великой индустриальной революции. Завод закрылся при мне. Кончалась индустрия, и еще не начался постиндустриальный период, город был в самой нижней точке своего развития, что выражалось в убыли населения – это надежный индекс, чтобы определить, как город развивается, его хорошо знают демографы и социологи. К моему прибытию число населения падало из года в год, что продолжалось не менее 10 лет. И тот год, когда я прибыл в Манчестер, был первым, когда этот индекс развития повернул вверх. В городе быстро росли четыре университета, обслуживающая индустрия, транспорт, центр искусств и т. д. Начиналась постиндустриальная эра.

Академический первоначальный этап моего пребывания на профессорском посту был непрост. Оказалось, что меня избрали профессором главным образом потому, что в отделении творилась чепуха. Фракции этнометодологов, марксистов, позитивистов и еще кого-то воевали друг с другом за ресурсы и посты. Единственное, о чем говорили в Англии про это отделение, – о скандалах, которые раз за разом докатывались до прессы. Став во главу этого отделения, я положил много сил и времени, выравнивая обстоятельства. Помогло то, что академическая свара меня в немалой мере смешила – при моей биографии многое казалось ничтожным.

Мне повезло с первым моим ректором. Это был профессор юридических наук из Кембриджа, и я многому научился, присматриваясь к его методам руководства университетом. Он оставлял широкую свободу академическому составу и ввел «закон», по которому каждый профессор мог видеть его в течение 24 часов с той минуты, когда просил встречи. Я ввел схожие правила: каждый коллега мог видеть меня практически в тот же день. Это хорошо разряжало всякое напряжение.

Полугодом позже моего назначения ректор вызвал меня и спросил, как я справляюсь. Я ответил английским эквивалентом русского слова «нормально». Он сказал, что слышал, что отношения успокоились и отделение работает хорошо. На мои слова «I was lucky» он улыбнулся и ответил: «Я знаю, сколько труда стоит такая удачливость. Вы много написали за последние полгода?» Я рассмеялся: «По правде сказать, я не написал ничего». – «Я так и думал. Ну, спасибо вам, профессор Шанин, заходите, если понадобится». После этого разговора и без просьбы с моей стороны я получил полгода отпуска для исследовательской работы. Было приятно осознать, что я в университете, который относится по-человечески к коллегам, и что я рад буду остаться здесь. И я остался на целых 25 лет, хотя, конечно, провел немалую часть из них за границей. Крестьяноведение было главным моим делом, а этой исследовательской работой я не мог заниматься в Манчестере. Параллельно я развивал исследовательско-преподавательскую работу более широкого плана, посвященную в основном «третьему миру», как и методологии его изучения, в особенности в работе с понятийными моделями.

Вьетнамская война

Я был еще в Шеффилде, когда Вьетнамская война 1968 года вошла в острую фазу. Я думал, когда был сам на фронте, что, когда отстреляюсь, никогда больше не буду заниматься политикой. Все! Свою дозу политики я принял!

Но Вьетнам меня взбесил, вернув в политику. Частично потому, что я крестьяновед. Когда о том, что там делается, читает человек, который знает, что такое крестьянство, начитан в вопросах вьетнамского и китайского крестьянства… – то может себе это все четко вообразить! Когда читаешь, как напалмом выжигают села – а они совершенно не могут себя защитить! У них древние винтовки и почти никакого тяжелого вооружения, а их бомбят с воздуха денно и нощно. И, конечно, то, как вьетнамцы дрались, наполняло уважением к ним такого человека, как я. В этих условиях я очень быстро обнаружил себя опять в политическом действии, которое продолжал также в Манчестере после перехода туда. Европейским фокусом этого было Движение солидарности с Вьетнамом, очень активное в Англии, Голландии, Норвегии и Швеции. Слабость коммунистических партий в этих странах облегчала его расцвет, свободный от манипуляций и принятия решений из Москвы.

Я вернулся к политической жизни, стал руководить Движением солидарности в Шеффилде. Мы проводили систематическую агитацию против того, чтобы английская армия пошла во Вьетнам. Она туда и не попала, фактически благодаря маневрам британского премьер-министра Гарольда Вильсона. Я был в Манчестере, когда война во Вьетнаме кончилась победой вьетнамцев, несмотря на огромную мощь американской армии.

1968: митинг против войны во Вьетнаме

В воскресенье, 17 марта 1968 года, автобусы, полные студентов и тех преподавателей, которые поддерживали их, прибыли в Лондон, на демонстрацию против войны во Вьетнаме, к зданию американского консульства на Гросвенор-сквер. Были обычные трудности – нас задерживали, искали у нас оружие. После этого мы прошли маршем, который показал всю величину поддержки Движения солидарности с Вьетнамом и многогранность всего этого. Когда колонна New Left повернула налево в Whitehall, поворотом справа и параллельно с нами туда повернули религиозные сектанты. Мы шли плечом к плечу. Одетые в черное, они несли Библии и пели псалмы. Мы быстро нашли общность, и пение «Красного знамени» перемежалось с религиозными псалмами. Все в спонтанно создавшемся порядке.

За месяц перед этим какой-то сукин сын сказал во французском парламенте, говоря про Даниэля Кон-Бендита, который был вожаком парижских демонстрантов, что «мы не будем слушать лекции о свободе и справедливости от немецких евреев». Тремя днями позже студенты Сорбонны прошли маршем по левой стороне Сены. Они скандировали: «Мы все – немецкие евреи, мы все – немецкие евреи!» Месяцем позже и мои студенты повторяли этот лозунг. Они стали скандировать: «Мы все – немецкие евреи» – и вдруг сообразили, что я с ними. И тогда они перешли на скандирование: «Мы все – немецкие евреи, кроме Теодора».

Один из огромных плюсов, если можно так сказать, протестов 1968 года для меня был в веселой карнавальной атмосфере. Мне это доставило огромное удовольствие, потому что я происхожу из традиций Восточной Европы, где все угрюмо и зло. Ты шагаешь и поешь «Интернационал» с таким выражением, как будто бы хочешь кого-то укусить. А здесь было весело.

В 1968 году наши студенты оккупировали главное здание университета. И прошла информация, что ректор хочет позвать полицию выгнать их оттуда. Мы создали Комитет защиты студентов, в котором состоял и я. И когда пришла информация, что, быть может, полиция явится ночью, чтобы выгонять студентов, мы решили ночевать в кампусе – человек тридцать остались. И я остался ночевать в своей комнате.

Немножко за полночь я пошел смотреть, все ли в порядке. Подхожу к главному зданию: стоит пикет студентов. Увидели меня: «А! Доктор Шанин! Член Комитета защиты!» Открылись тяжелые ворота, я вошел. Это огромный зал – тот, где очень формально выдают дипломы. В зале лежат человек четыреста или пятьсот в спальных мешках, кто спит, кто разговаривает друг с другом, кто книжку читает. Через громкоговорители – для официальных церемоний – звучит «Интернационал». И четыре девчонки под него танцуют твист. Этого я не забуду! Потому что это так хорошо передавало настроение 68‑го. Вот чем для меня остался 68‑й! Особенно в Англии. Нас не били (в Америке происходили драки и стрельба), у нас все было очень спокойно, цивилизованно и весело. Когда было сказано, что ректор вызовет полицию, появилась немедленно карикатура, развешанная по всему кампусу студентами артистического колледжа, которые вместе с нами «бунтовали». Это было как раз под Рождество – там была нарисована елка и написано: «Купи себе нового ректора по случаю Рождества». Весь кампус смеялся.

Наутро члены Комитета защиты студентов встретились со старшими профессорами университета. После серьезного разговора они отбыли к ректору и закрылись с ним в его кабинете. После нескольких часов было объявлено, что ректор решил принять предложение союза студентов и ввести в сенат студенческое представительство, чем снялись причины студенческой забастовки. Оккупирующие студенты вымыли полы и, передав ключи сторожам университета, вышли из главного здания. Как я уже сказал, Англия – хорошая страна для того, чтобы жить и работать.

Малкольм Колдуэлл: Вьетнам

Отношение к странам, как и к политическим действиям в них, часто переплеталось у меня с личными дружбами. Друзья определяли для меня многое в том, как я чувствовал страну, насколько ее понимал, как относился к собственным действиям. Период Вьетнамской войны переплелся у меня с дружбой с Малкольмом Колдуэллом, которая началась в 1968 году (как и «перестроечный» период работы в России переплелся с дружбой с Виктором Даниловым).

Малкольм Колдуэлл был специалистом по Индонезии и по вопросам производства нефти. Он преподавал в лондонской London School of Oriental and African Studies (SOAS). Добрый друг и интересный человек – умный, энергичный и утопист, конечно, как многие хорошие люди. Он был очень горд своей шотландскостью. Когда-то, во время чтения лекции в Австралии, его спросили: «Каковы ваши политические взгляды?» – австралийские коммунисты пытались проверить его на вшивость. Он ответил: «Я – радикальный эколог и шотландский националист». Грохнул смех, и Колдуэлл остался надолго в памяти тех австралийцев, которые его слушали. А ведь самым смешным было то, что этот ответ точно определил его взгляды: он был и впрямь очень радикальным экологом и шотландским националистом, влюбленным в свою страну.

Колдуэлл первым сообразил некоторые вещи, которые я недопонял, потому что его регион работы и темы были мне далеки. Для начала он меня нашел и сказал: «Теодор, знаешь, что в данное время есть примерно полдюжины профессиональных академических журналов, которые пишут про Вьетнам? И среди всех них нет ни одного, который не поддерживает позицию правительства США, – частично потому, что куплены, а частично потому, что и впрямь верят в глупую пропаганду». Я ему на это: «Нет ни одного оппозиционного журнала? Быть не может». – «Зайди в библиотеку!» Я так и сделал – и впрямь! Далее Колдуэлл мне сказал: «Американцы, сопротивляющиеся Вьетнамской войне, создают Journal of Concerned Scholars. Нам надо сделать то же. Я даже выбрал название: Journal of Contemporary Asia – «Журнал современной Азии», – чтобы занимался не только Вьетнамом, но также Китаем, Индонезией, Филиппинами, где всюду идет борьба». Он продолжил: «У нас есть несколько хороших людей, и я прошу тебя присоединиться к редакции». Я ответил, что ни черта не понимаю в Юго-Восточной Азии, и получил ответ, что это не так уж важно. «Ты специалист по крестьянству? Тогда ты нам нужен». Так я попал в редколлегию нового журнала. Там было много работы, и хотя трудно рассудить, что на что влияло, но одно можно сказать с точностью: несмотря на давление президента Линдона Джонсона, Англия не послала свои войска во Вьетнам (как сделала это позже с Афганистаном). А от того, чтобы увязнуть во Вьетнаме вместе с американцами, было недалеко. Наш журнал по этому вопросу вел полезную разъяснительную работу.

Но главное, что хочу сказать здесь, – это рассказать про Малкольма. Работодатели из SOAS его не переваривали, и у него были нескончаемые трудности как с противниками, так и с друзьями. Его страстная приверженность радикальному социализму была безграничной, и это делало его невыносимым. Но его знание Юго-Восточной Азии было огромным, а также о нем самом ходило много рассказов – указывающих на его талант к эксцентричным провокациям, – которые, к сожалению, я услышал в основном уже на его поминках. Для примера: он дошел до возраста армейской службы еще до того, как в Великобритании отменили обязательный воинский призыв. Суть рассказа про его службу была в том, что, когда он прибыл служить, никто не знал, что с ним делать, – действительно, что делать с кандидатом экономических наук (PhD)? Его послали служить в психологическую службу. Он туда прибыл и нашел ее в длинном коридоре военного барака, в котором надпись на первой двери гласила: «Капитан такой-то, B. A.[35]» Малкольму досталась последняя комната, и он повесил на ее двери табличку «Рядовой Малкольм Колдуэлл, PhD». В течение 24 часов капитан снял свою табличку с «B. A.».

Мы работали хорошо несколько лет. В 1978 году на одном из заседаний нашего редакционного совета пришлось рассматривать информацию о том, что Камбоджей завладели какие-то радикальные фундаменталисты – жестокие ополченцы, называющие себя «красными кхмерами», которые массово вырезают людей и в особенности истребляют интеллигенцию. Они выгнали население целых городов, чтобы те жили в селах и перевоспитывались, потому что это «хорошо для них». Мы начали рассматривать редакционную политику по отношению к новому режиму Камбоджи. И вдруг Малкольм говорит: «Я вас не совсем понимаю. Вы что, впервые слышите ложные обвинения социалистов? Каждый раз, когда кто-то радикально поступает, с ходу находятся сто тысяч журналистов, которые обливают его грязью. Вы почему верите всему этому?» Мы ему говорим: «Ну вот, у нас доказательства людей, которых знаем и уважаем, а не каких-то реакционеров». Он говорит: «Чепуха! Нам ясно только, что эти люди занимают экологическую позицию, которая не так уж далека от нашей. Рассказ, что они всех убивают и всякое прочее, – сказки». Мы в него вцепились. И должен сказать, что я особенно был раздражен, потому что знал Советский Союз и историю 1937-го, и заявил: «Ты, что, думаешь, что каждый раз, когда обливают грязью человека, который называет себя социалистом, это незаслуженно?» Но он упрямо держался своего. Мы закончили заседание, не приняв никаких решений, потому что не могли договориться. А мы чаще всего работали по принципу консенсуса редакционного совета. Против Малкольма были все. Позднее общая знакомая сказала мне, что она видела Малкольма в Копенгагене. Я говорю: «В Копенгагене? Интересно, что его туда занесло». Она мне говорит: «Он сказал, что летит в Камбоджу». Этот упрямый черт решил лично проверить. Все совершенно в духе Малкольма. В следующий раз, когда я услышал о нем, был декабрь 1978 года: мне передали, что он убит в Камбодже и что его тело везут обратно в Англию.

Мы до сих пор не знаем, кто его убил. Известно только, что он туда поехал с двумя американскими журналистами, – Камбоджа была готова впустить их троих. Единственное серьезное свидетельство, которое мы имеем, – это свидетельство одного из этих американцев. Он рассказал, что они ездили по всей Камбодже. Ночью этот американец вышел в коридор и вдруг увидел группу людей в черном, которые бежали вдоль коридора. Один из них ручным пулеметом указал ему, чтобы он вернулся в свою комнату. Он вернулся и дальше услышал выстрелы. Когда он вышел из этой комнаты, Малкольм был мертв. Это была вторая ночь после того, как вьетнамская армия перешла границу и пошла на Пномпень, столицу Камбоджи, где уничтожила режим Пол Пота.

Есть две версии. Одна – что все это затеяли вьетнамцы, решив посеять панику в столице, чтобы отвлечь внимание руководства Камбоджи от того, что происходит, то есть от того, что начинается война с Вьетнамом и вьетнамская армия идет на столицу. Вторая – что Малкольм слишком много видел и руководство Камбоджи решило, что не надо его выпускать живым. Доказательств никаких. Все построено на том, что «кажется». Мы потребовали и получили его бумаги и дневник. Все было совершенно пусто, а он ведь всегда все записывал. Думаю, что он решил не писать, а запоминать. Почему?

Его тело привезли, и мы его похоронили. Была встреча памяти, на которую собралась масса людей, оказалось, что очень много смешного в том, что Малкольм делал, и в том, что говорил. Он писал немало и на конечном этапе собрался подготовить двухтомник, из которого первую книгу закончил и напечатал в 1977 году. Он назвал ее с кивком в сторону Адама Смита «The Wealth of Some Nations» – «Богатство некоторых народов» (у Смита это было, конечно, «The Wealth of Nations» – «Богатство народов»). Вторая книга, которую он собирался писать, должна была называться «Свобода некоторых людей». Даже не прочитав книгу, понимаешь, о чем она должна быть, зная название и помня лицо Малкольма.

Национализм как современный яд

Сообщения о войне 1982 года вокруг Фолклендских островов застали меня в Москве. Я был там проездом: летел в Англию через Россию и задержался, чтобы встретиться с друзьями и всякое такое. Я прочел в России о том, что английский народ поддерживает эту чепуху, что все машут флагами. Я обозлился и заспорил со всеми, с кем встречался, объясняя им, что это все – пропаганда, что все это – ложь. Англичане – нормальные люди, советские журналисты все это придумали. И после нескольких дней в России и споров этого сорта я вылетел в Англию.

Я прилетел в Англию, и там было куда хуже, чем писали в советской прессе. Почти никто не знал, где Фолклендские острова и зачем флот к ним направился, – но это было не важно. Почти никто не мог показать на карте, где острова, но главным были флаги, выкрики. Маргарет Тэтчер, у которой к 1982 году было явное меньшинство политической поддержки ввиду внутренних экономических и политических причин и которая должна бы была поэтому проиграть выборы, выиграла их с большим перевесом голосов. Хотя Фолклендские острова всего-то конец мира, где ничего нет, кроме 2 тысяч англичан и 100 тысяч овец, они воспринимались как «форпост английскости», достойный интуитивной и восторженной поддержки.

Была только одна вещь, которая меня ободрила среди этого новообретенного британского шовинизма. Я приехал поездом в Манчестер, пошел пешком к университету и где-то посередине главной улицы увидел небольшой стол. Около него сидели три человека, очень спокойно, очень по-английски. Стол был от ассоциации квакеров. Они собирали подписи за немедленное прекращение войны. И никто в них не кидал камнями. В России им бы перевернули стол, избили бы, и, думаю, милиция бы помогала их бить и арестовала бы их. В Израиле было бы не так плохо, но там на национализм, демонстративно и шумно, купились бы даже больше людей. В Англии никто сборщикам подписей особенно не мешал. То, что они были в абсолютном меньшинстве, сборщиков не останавливало. Они делали свое дело – а прохожие тоже делали свое дело: люди выражали свое мнение голосуя, – и, к моему сожалению, Тэтчер осталась еще на восемь лет.

Марксисты и поздний Маркс

Мне никогда не нравились вполне догматические модели, потому что начинаешь работать, а действительность с ними не совпадает. И тогда сказать, что все модели неверны? Постмодернистское «все неправильно, нет теории, все распалось, нельзя думать систематически» мне не подходит. Но можно думать по-другому: так, чтобы распознавать разные способы существования людей, параллельные и не противоречащие друг другу.

Это значило также, что я каждый раз влезал во всякие трудные споры с людьми более догматичного склада, с догматичными учителями и т. д. Вышло так, что я попал в университет (Hebrew University of Jerusalem) более взрослым, чем другие, то есть я докторскую защитил в возрасте за 30 лет. Обычно это делают раньше. Возможно, в результате я мог лучше защитить свою личную позицию.

Мой возраст и общая склонность не слишком доверять догмам, вероятно, объясняют, почему мне было легче понять третий мир и зачастую он интересовал меня больше, чем мое непосредственное академическое окружение или коллеги из этого мира. Я был, разумеется, не единственным. И среди людей, которых особо интересовала такая тематика, конечно, я находил больше личных друзей. Мне было легко с ними общаться, потому что они думали примерно как я.

В определенный момент у меня происходила довольно жесткая борьба с ортодоксальными марксистами. Ирония заключалась в том, что они считали меня марксистом из‑за моего уважительного отношения к Марксу. Надо сказать, что зачастую я знал Маркса гораздо лучше, чем эти люди, которые отзывались о нем с такой любовью и почтением.

Далее был этап, когда я только пожал плечами: «Ну, народник, ну и что?» Когда в начале 1980‑х была опубликована моя книга «Поздний Маркс и русский путь», я получил прозвище представителя этого популистского движения России конца XIX века, которое, возможно, предшествовало русской революции, – и был этим доволен.

Моя симпатия к «Народной воле» была сильна – как и у Маркса. В то же время я должен, конечно, подчеркнуть, что она была сосредоточена главным образом на теоретическом измерении ее идеологии и мыслях, лежащих в основе ее социальных и аграрных положений. Фактически, если бы я жил в то время, я вошел бы в «Народную волю» вместо Пальмаха, в особенности когда был молод.

«Народная воля», поздний Маркс и русский путь

Как и раньше, мой приход в политику был связан с моими исследованиями и помогал отточить собственные академические взгляды. Крестьяноведение переплеталось с представлением о крестьянских структурах некрестьянских обществ, что помогало видеть вещи по-новому. В особенности я все больше врабатывался в материалы, оставленные нам вождями «Народной воли», – их тексты и биографии. Это и необыкновенно интересно, и своевременно. Что мешало их пониманию, так это общепринятый взгляд их противников на «Народную волю» как на бомбистов: «Это те люди, которые убили царя Александра Второго, за это их и повесили!» И все.

Это, конечно, правда, что они поддерживали насилие как средство вызвать или, по их мнению, высвободить крестьянское недовольство как путь к революции. Но глупо рассматривать их исключительно через призму насилия. Это были люди необыкновенно развитые аналитически. Их повесили прежде, чем они успели написать свои «Капиталы», но там были талантливые теоретики. Самым важным среди них и достойным представителем этой группы был Николай Кибальчич. Химик по профессии, он и впрямь делал бомбы для «Народной воли». Он был одним из пятерых казненных во время последнего публичного повешения в России в апреле 1881 года. Но этим история не кончается.

В Шлиссельбургской тюрьме Кибальчич написал короткую работу о ракетах как главной движущей силе для передвижения в планетном и межпланетном пространстве. Эта коротенькая работа исчезла в архивах полиции до 1917 года, но политическая активность не помешала Кибальчичу и сегодня быть признанным пионером ракетостроения.

Также мы часто слышим, что люди не могут определить характер революции до того, как она произойдет. Но это неправда. Кибальчич написал во втором номере «Вестник „Народной воли“» – эмигрантского журнала исполкома народовольцев – короткий очерк о том, чего следует ожидать в русской революции, и определил ее очень точно. Вместо пролетарского восстания начало представлено бунтом солдат гарнизона столицы. С этим крестьянская борьба переходит в массовые восстания – и это совпало с действительным ходом событий в будущем. Интереснейшая группа народовольцев импонирует не только отвагой и готовностью мученически умереть за свое дело, но также уровнем аналитического мышления.

Соотношение взглядов русской народнической традиции и реалий российской революции становится особо интересным, когда связываешь его с отношением Маркса к «Народной воле» и с теми трудностями, которые он сам испытывал на конечном этапе жизни, пробуя разработать глобальный анализ развития капитализма, а в особенности сравнить британскую форму его развития с другими возможными сценариями.

Я изложил результаты работы на эту тему в книге «Поздний Маркс и русский путь» в 1983 году. Много говорилось о раннем Марксе. Работа над поздним Марксом открыла мне целый ряд вещей, которые особенно важны для понимания Маркса в целом. Центральным для этого является факт молчания Маркса в последние 10 лет своей жизни.

Стандартным объяснением периода молчания Маркса является то, что он, быть может, болел. Это неправда. Для начала – Маркс всегда был болезненным, что не помешало ему написать первый том «Капитала», как и части второго и третьего. Но и в последние 10 лет он написал много, около 3 тысяч страниц текста, но не публиковал новых крупных работ.

Для меня основным вопросом было: как мог человек, который так много работает и пишет, замолчать? Казалось очевидным, что он нашел проблему, но не может сформулировать ее решение.

Становится яснее, когда смотришь на его корреспонденцию с Верой Засулич (русская революционерка и переводчица работ Маркса) по вопросу русского крестьянства, которая вместе с тремя тысячами страницами неопубликованных текстов хранится в архивах Социального института в Амстердаме. Засулич пишет письмо, прося совета Маркса по вопросам, связанным с крестьянами. Он пишет в ответ сорокастраничный черновик – после чего отсылает из него одну страницу. В неотосланном тексте письма Маркс атакует Георгия Плеханова. После 1917 года Давид Рязанов, первый директор Института Маркса–Энгельса, опубликовал эти письма. В непосланных текстах Маркс назвал Карла Каутского, чешского марксистского теоретика, «педантом», а Плеханова – «догматиком» и выразил ясно свое глубокое сочувствие «Народной воле». Оно было взаимно, что доказывает копия письма к Марксу от «Народной воли» – части материалов, о которых говорю.

В тот же период Маркс начинает работать над двумя добавочными странами, стремясь показать там процессы, которые исследовал для Англии в первом томе «Капитала». Он также начинает изучать языки этих стран. Эти страны – Турция и Россия. И при вводе Турции и России как моделей развития у него перестает получаться ясная линия обязательного развития, созданная первым томом «Капитала». Когда происходит подобное и честный ученый не знает, что сказать, он молчит и продолжает работать. А Маркс был честным и блестящим ученым. Он симпатизировал взглядам «Народной воли», но не мог принять их точку зрения, потому что никогда не мог полностью принять крестьянство как одновременно революционную и реакционную силу, учитывая его приверженность восприятию в качестве революционной силы пролетариата. Не обладая ответом, Маркс имел порядочность и смелость ничего не сказать. Я восхищался его молчанием по этому поводу.

Когда в 1984 году моя книга «Поздний Маркс и русский путь» вышла, никто не обратил на нее внимания. Ведь очень трудно признать то, что я положил на стол. Там есть часть о том, что Маркс написал про «Народную волю». И из нее непредвзятому читателю ясно: когда начали искать глобальные характеристики капитализма, марксизм врезался в стену, потому что в Англии это и впрямь классический капитализм, как и определил его Маркс, но за пределами Великобритании эта модель не вполне работает. Перенос исследования на глобальный уровень требует пересмотра оригинальных выводов и анализа. Маркс это признавал.

Молчание и есть доказательство. Когда крупный ученый вдруг замолкает – и не на год, а на 10 лет, когда человек, который писал так много, вдруг 10 лет подряд ничего не публикует, это значит, что у него есть трудность – интеллектуальная, аналитическая проблема, с которой он не знает, как справиться. Возможно, Маркс пришел к заключению, что, когда ученый не имеет, что сказать, он должен помолчать. Как я написал тогда в книге «Поздний Маркс и русский путь»: «Его последнее десятилетие было концептуальным скачком, прерванным его смертью… Узнать его – значит увидеть, как он меняется, и увидеть, в каком смысле он не изменился».

Часть IV. Шанинка: Московская школа

16. Мир России

Российское академическое образование

В период моего отсутствия в СССР и далее с моим прибытием обратно в Москву в 1986 году, вскоре после реформ горбачевской перестройки, мне стало все более ясно, что важнейшая помощь, которую можно оказать академической России, лежит в реформе университетских методов образования и организации исследовательской работы. В западных университетах путь академического развития был довольно прямым: студент, окончив первый этап университета, следует к докторской, затем к постдокторской исследовательской работе и, может быть, к самостоятельной исследовательской работе или преподаванию. Россия развила академические структуры этого типа в технических науках. (Особо важна здесь была заслуга академика Федора Капицы – известного физика.) Но социальные и гуманитарные науки остались позади, во многом из‑за «чисток», тюремных заключений, казней и общих ограничений периода 1928–1940 годов, за которыми последовала Вторая мировая война. Во все это время погиб цвет русской академической интеллигенции, примером чего служит судьба Александра Чаянова. А те, кто пережил «чистки», действовали в таких устрашающих условиях, что, в конечном счете, у ученых и экспертов были подавлены любые склонности к творчеству или новаторскому мышлению.

Как и для других, для меня перестройка, объявленная Горбачевым, значила разные вещи. Главным в этом было чувство, что происходят глубокие изменения, в которые давно хотелось верить. Вопрос, который встал передо мной: «Что я могу сделать и как?» Было ясно, что мое знание англосаксонского академического образования, особенно в общественных науках, может пригодиться.

Я начал с разговора с Татьяной Заславской, прибывшей в Москву новоизбранным президентом Социологической ассоциации. Ужин у нее дома перешел в длинный разговор о том, «с чего начинать». Мы договорились друг с другом, что попробуем начать с шестинедельного семинара для молодых и одаренных социологов. Думалось выбрать шесть центральных социологических тем, новых для России, то есть таких, которые серьезно не рассматривались в преподавании и исследованиях. Каждая из тем должна была быть представлена интенсивным мастер-курсом, который поведет один из ведущих британских коллег. На салфетке я рассчитал, что для такого дела, нацеленного на 25 обучающихся, нужно примерно 100 000 стерлингов. После этого разговора я вернулся домой в Манчестер и начал трясти институции и людей, которые могли эти ресурсы предоставить: Британская академия, Исследовательский совет по обществоведению Великобритании и некоторые частные филантропические фонды. Горбачевский послеперестроечный Советский Союз стала модным в Великобритании середины 1980‑х, что облегчало процесс. Я быстро собрал 70 тысяч фунтов. Дальше дело начало продвигаться туго. Я позвонил Татьяне Ивановне и отчитался о результатах. Она выразила удовольствие тем, что удалось сделать, и сказала, что недостающую сумму попробует получить в Фонде интеллектуальных инициатив, поговорив об этом с Джорджем Соросом. Через неделю Татьяна Ивановна сообщила, что Сорос готов предоставить недостающие 30 000 фунтов из Open Society Foundation, и мы начали спешную подготовку семинара.

Этот семинар для молодых русских социологов дал мне возможность познакомиться с академическими коллегами-обществоведами России и разобраться, чего не хватает в их работе. Не хватало очень многого. Из серии причин одна была особенно глупой, по «западным» представлениям. Человеком, который считался главным марксистским социологом России, был Николай Бухарин, казненный по приказу Сталина в 1938 году. И поэтому, когда после ареста Бухарина в 1937 году пришелся удар по «бухаринцам», он попал и по всей советской социологии. К тому же крупнейший русский социолог Питирим Сорокин, который эмигрировал в США через несколько лет после революции и преподавал там в Университете Миннесоты и в Гарварде, был против коммунизма и советской власти. Социология сама по себе считалась подозрительной, как возможная альтернатива историческому материализму, ее громили, определив как «буржуазную науку». Ее развитие остановилось на годы. Разгром, учиненный в географии как дисциплине, был, для примера, куда меньше. Вообще говоря, разные дисциплины пострадали по-разному в период сталинских «чисток». Некоторые были практически загублены, другие – только частично «вычищены». В любом случае мыслители, проявлявшие хоть малейший намек на оригинальное мышление, регулярно арестовывались и либо отправлялись в ГУЛАГ, либо уничтожались.

Наш семинар сработал хорошо, и это создало базу для его продолжения. Мы повторяли его из года в год в течение трех лет. Программа каждого из семинаров создавалась по модели первого из них. Руководитель семинара менялся из года в год. Начал я, продолжил профессор Пал в Кентском университете, и последний – опять в Манчестере под руководством профессора Хью Бэйнона. Каждая неделя была посвящена специфической подкатегории социологии (скажем, социологии знания или социологии индустриального процесса). Семинар хорошо повлиял и на Манчестерский, и на Кентский университеты, сделав более привычными встречи с иностранцами, работу с российскими академиями и т. д. В моей работе я все больше встречался с советскими коллегами по общественным наукам. Все яснее становилось, что для того, чтобы добиться дальнейших результатов, в России нужны новые преподаватели. Я верил, что изменения перестройки будут продолжаться и углубляться, а это значит, нужен план, как готовить новые кадры университетских преподавателей. Притом они должны быть русскими, но способными обучать молодое поколение с полным знанием того, чего добились социологи Запада предыдущих двух или трех поколений.

Я написал обстоятельное письмо Геннадию Ягодину – министру образования Советского Союза того времени. Он провел год в Imperial College Лондона, знал британскую систему академического образования и принял то, о чем я говорил. Надо по-другому обучать, то есть переходить к системе, которая вместо вдалбливания знаний в стареющих школьников перейдет к обучению молодых ученых мышлению. Нельзя повторять в университетах текст учебника, который написан давно и чаще всего не самим преподавателем, а кем-то другим. Нужно создавать постдипломное образование и в нем готовить новое поколение университетских преподавателей.

Ягодин и Левада

В моем предложении Ягодину я подчеркивал опасность изменений, при которых навязывается полностью новая система. Произвольное навязывание новых методов и стандартов было бы опасным и, вероятно, неэффективным. Такой ход неправилен, во-первых, потому, что будет сопротивление, а также потому, что при реформе никому не ясно, почему новое лучше того, что делалось в прошлом. Невозможно «парашютировать» систему другой страны в Советский Союз и ждать позитивных результатов просто от такого переноса. Академическая наука любой страны глубоко завязана на ее культуру, и надо находить методы реформы, которые местная академическая структура примет и сделает своими. Поэтому я предложил создать четыре университета: англо-русский, немецко-русский, французско-русский и американо-русский, это дало бы возможность создать и опробовать разные идеи того, как и чему надо обучать, – это как учиться плавать, влезая в воду, а не только читая учебники по плаванию. Ягодин согласился с этим, но сказал, что этого многовато для первых шагов, и предложил начать с одного элемента плана – с англо-русского экспериментального университета. И поставил как условие, что вначале такой структурой управлять придется мне самому.

Далее у меня был разговор с Юрием Левадой – выдающимся социологом и будущим основателем Левада-центра[36], которого я высоко ценил как мыслителя и друга. Я рассказал ему о переговорах с Ягодиным, и он ответил: «Ну что ж, они правы. Ты, быть может, недостаточно понимаешь в наших условиях – если не будет человека, который будет все это толкать и тащить, ничего не получится. Будут переговоры, будут подписаны договоры, но ничего не произойдет. Так что, если ты хочешь, чтобы это и вправду произошло, ты должен отдать этому делу несколько лет жизни».

В 1987 году мы подписали договор с Министерством образования, в котором было сказано, что Британский совет, а также соросовский фонд Open Society дадут 90% денег, а русская сторона выделит 10% бюджета и здание и квартиры для иностранных преподавателей, которые будут работать в России. Нам было необходимо сразу начать готовить русскую команду. Первых русских преподавателей надо было тренировать в Англии, чтобы они вживую увидели, как работают британские университеты. Чтобы отпраздновать подписание договора, прошла встреча в бывшей гостинице ЦК, которая к этому времени начала называться «Президент-отель». К сожалению, Ягодина там уже не было, он ушел с поста министра, но присутствовали другие министры образования и т. д. Один за другим они объясняли, что идея блестящая, и что это самое лучшее, что могло произойти в российском образовании, и что я необыкновенно необыкновенен. Целовались со мной, что мне действовало на нервы, и пили слишком много. После этой встречи у меня осталось странное чувство, что договор подписан, но может ничего не произойти.

Я создал рабочую группу в несколько человек. Через некоторое время нам заявили, что, к великому сожалению, не могут найти здание. Коллеги из рабочей группы нашли здание. Тогда нам сообщили, что, к сожалению, не могут найти квартир для английских преподавателей. Мы решили и этот вопрос, и тогда нам объявили, что, к сожалению, обещанных 10% не существует – они не вписаны в бюджет. На что Британский совет приказал мне прекратить переговоры и решил забрать деньги, которые уже лежали в банке. В министерстве не понимали, что случилось: «Профессор Шанин, почему вы так обижены? Все будет, только дайте нам еще немножко времени».

Матом я их не послал, потому что меня учили, что так не должно выражаться академическое сообщество. Но думал я матерно. Сказал им сухо, что это непрофессиональное и неприемлемое для меня поведение. И, надо признаться, имел удовольствие от того, что увидел на их лицах: они и впрямь не понимали, что нельзя так себя вести после того, как был подписан договор и западная сторона вложила все деньги. А я с огромным облегчением снял с себя эту задачу. Фонд Сороса «Культурная инициатива» открыл новую программу – «трансформации гуманитарного образования», – которую я координировал и в которую начал вкладывать все силы.

Аганбегян Абел Гезевич

Есть, по-видимому, такое явление, как самостоятельная жизнь идеи, сила идеи самой по себе, если она правильна для определенного периода. В таких условиях она раскручивается какой-то внутренней динамикой. Люди часто уже отошли, а идеи живут. Что-то такое происходило и здесь. Прошло более года, и поступило приглашение от профессора Абела Аганбегяна заехать к нему. Мы знали друг друга, так как я занимался изданием первой его книги на английском языке, посвященной экономическим причинам перестройки. Он был теперь одним из советников Горбачева по экономике и ректором Академии народного хозяйства, которая быстро становилась важным элементом советского и построссийского высшего образования.

Это был конец 80‑х и начало 90‑х, я все больше времени проводил в России. В Лондоне я уговорил одного из издателей, Хатчисона, начать печатать серию книг ведущих советских ученых. Меня злило, что выходит целая серия книг про Советский Союз, в которых американские кремлеологи, которые в свое время говорили, что ничто не может измениться в России, теперь объясняли, почему они всегда считали, что все это обязательно изменится по внутренним причинам. А сами советские участники перемен на эту тему молчали.

Начав с должности советника Хатчисона, я переключил свое внимание на И. Б. Тауриса – еще одного лондонского издателя, имевшего новаторский подход к советским исследованиям. Вместе мы разработали серию книг «Второй мир», в которую в итоге вошли работы звезд советской социологии и экономической науки.

Я выбрал список книг с целью все это начать выравнивать. Там была книга Абела Аганбегяна, а также Виктора Козлова про этническое разделение Советского Союза, Виктора Данилова про сельское хозяйство, новаторское исследование российского крестьянства авторства Чаянова, исследование Татьяной Заславской радикальных подходов к социально-экономическим реформам в Советском Союзе, воспоминания Сергея Мстиславского про революцию 1917 года и теория языка и культуры в семиотических рамках Юрия Лотмана.

У идеи «Второго мира» были две очевидные предпосылки: во-первых, Советский Союз, несмотря на всю его технологическую, военную и политическую мощь, не мог быть отнесен к категории стран «первого мира» наряду с либеральными демократиями Северной Америки, Запада и других стран Европы, а также Японией и Австралазией; и, во-вторых, несмотря на все его экономические, социальные и политические слабости, его нельзя рассматривать как страну «третьего мира».

Аганбегян уже зарекомендовал себя среди новой группы советской элиты, стремящейся изменить реальность и восприятие Советского Союза. В начале переговоров мы беседовали о всякой всячине, но он вскоре перешел к делу. «Помните, была такая интересная идея создать университет, который будет русско-английским?» Я ответил: «Да, и это, конечно, провалили». – «А как насчет того, чтобы попробовать ее осуществить? Я руковожу Академией народного хозяйства в Москве. Здесь есть площадь. Я думаю, это украсит Академию, если мы создадим здесь подразделение, которое будет связывать Россию с Англией. Я со своей стороны могу выделить бюджет и помочь с созданием этого учебного заведения». Я сказал: «Дайте подумать» – и поехал к Заславской. Ей я сказал: «Татьяна Ивановна, вы знаете хорошо Аганбегяна, работаете с ним 20 лет, – и суммировал, что он предложил: – Насколько я ему могу доверять, держит ли он свои обещания?» И ответ был: «Можешь ему доверять на 100%. Он всегда делает то, что обещает». После этого я заехал к Леваде и рассказал все ему. Его реакцией было: «Думаю, что надо принять предложение, но совершенно ясно, что без тебя начать дело не получится». Я вернулся к Аганбегяну и сказал: «Я согласен, давайте начинать». Создал, как и в первый раз, рабочую группу, только совершенно другую по составу.

Планы и кадры

Я начал планировать. К этому времени я сказал Аганбегяну, что хочу использовать не только его ресурсы, потому что опасно класть все яйца в одну корзину. К его чести, он не обиделся, а спокойно сказал: «Ну что ж, если считаете, что так лучше, делайте как считаете нужным». Я подписал договор с Соросом, по которому тот обязался дать также сумму денег. Я предложил начать с того, что мы отправляем будущих преподавателей дисциплинарными группами в Англию – то есть всех социологов вместе, всех социальных работников вместе, всех правовиков вместе в определенные университеты Англии. Надо было учить их английским академическим путям, а также дать им возможность поработать коллективно над планом учебы нужного факультета.

Отдельно готовили по схожему плану библиотекарей и администраторов. Главный метод подготовки этих двух групп был «shadowing». Это когда человек как тень ходит за английским работником, к которому его прикрепили, – что означает учиться делу, занимаясь им.

С точки зрения предложенной стратегии обучения ее первым элементом было то, что надо меньше «обучать». В России слишком много учат и этим создают систему, в которой русские студенты остаются взрослеющими школьниками, а не молодыми учеными. Чтобы стать ученым, ты должен в главном учиться сам (а не чтобы тебя «обучали»).

Этого добиться можно, только если система обучения построена на том, что люди постоянно пишут. Задача преподавателя – дать тему и после, когда читает текст, делать замечания, как можно этот текст улучшить. После этого – следующий текст. То есть, если в «нормальном» университете ты учишься от курса к курсу, здесь ты учишься от текста к тексту. И обучающиеся поэтапно учатся, как писать, и через это учатся, как аналитически думать, то есть обучаются главным образом, как думать, и делают это при помощи писания. Кроме того, часто это проверка знания не одним учителем, а как минимум двумя, потому что есть учитель, есть экзаменатор извне, а в Московской школе есть также в определенных случаях третья проверка английскими валидаторами. Если они близко сходятся в своих оценках, то все прекрасно, если они не сходятся, то должны выработать общее решение. После этого проговаривают его с обучающимся. Именно эти споры между проверяющими и между ними и обучающимся позволяют достичь высокой глубины познания, потому что в этом процессе люди учатся думать (преподаватели тоже).

Это также объясняет, почему без хорошей библиотеки работать нельзя. Библиотека – это место, где книги, отобранные специалистами, стоят в открытом доступе. Тебе не выдают книжку «через окошко», ты приходишь в библиотеку, где библиотекари сидят и занимаются своим делом. Если у тебя есть вопрос, они тебе отвечают, но без вопроса, они не лезут в твои дела. На полке все стоит не по алфавиту, а по темам. И, когда вышел на тему, ты видишь все имеющиеся в библиотеке соответствующие ей издания. Это значит, что, просматривая эти книги, ты озираешь многообразие разных подходов к теме. Ты также учишься отбирать то, что считаешь правильным и аналитически подходящим к вопросам темы, которой занимаешься.

Когда я сказал, что мы начнем обучение, когда будет готова библиотека, мне ответили: «Что ты! Невозможно ждать! Ты не понимаешь, как это нужно России». Мне очень хотелось рявкнуть: «Сколько поколений ничего не делали – и вдруг так спешно надо, что ждать нельзя?» Вместо этого я просто сказал: «Нет и нет! Без библиотеки не начнем, а отложим начало работы на год» – и привез из Англии специалистов по библиотекам, их организации, а также их строительству.

Для начала я поехал в библиотечную школу Ливерпуля, которая тогда считалась лучшей в Англии. Сказал им: «О вас говорят, что вы лучшая школа. У меня для вас просьба, заказ. Мне нужен список в 25 тысяч книг, чтобы обучать постдипломных студентов на четырех факультетах, и вот названия этих факультетов». Они на меня уставились с явным удивлением, потом посоветовались и сказали: «Это самое трудное задание из тех, которые мы получали до сих пор. Как сделать библиотеку на миллион книг, знаем – мы специалисты. Есть уже наработки, соберем список быстро. Но только 25 тысяч?..» Сделали, конечно, и сделали прекрасно.

Мы привезли из Англии эти 25 тысяч книг, и я нашел Иэна Бейна, библиотекаря-шотландца, который вместе с этими ребятами, прошедшими переподготовку, взялся за дело. Я отбирал кандидатов на место директора, и он мне особенно понравился тем, как относился к делу. Он спокойно таскал на спине по 40 книг, не посылая за ними технических работников. Работал без перерывов, но других не заставлял делать так же. Хороший специалист, настоящий. В 1996 году он позвонил и сказал: «Я свое дело сделал, я ухожу» – и уехал, кажется, в Сингапур, создавать новую библиотеку.

Естественно, к этому времени у нас начали красть библиотекарей, конкурентам было выгодно получать высококвалифицированных сотрудников, не обучая их самостоятельно. То есть появлялись господа из других университетов и адвокатских офисов и спрашивали наших: «Сколько вы получаете?» Далее иронически улыбались и говорили: «Что вы, человек вашей одаренности, ваших знаний – а такая маленькая сумма!» Интересно, что предложения поступали в основном не от университетских библиотек, которые еще не очень понимали, зачем им такие сотрудники нужны, а от западных адвокатских контор и неакадемических библиотек. Нам приходилось еще не раз доучивать хороших библиотекарей.

Также я пригласил молодого британского архитектора, у которого дипломная работа была по университетским библиотекам. Он мне практически продемонстрировал, насколько умение определяет дело. Приехав и услышав о наших нуждах, он заинтересовался и многим нам помог. Сорганизовал как надо сравнительно небольшую площадь, которая в результате до сих пор работает прекрасно. Как пример его способностей: я пожаловался, что при малой площади или нет места для студентов читать, или же нет места для полок книг. Он пожал плечами и сказал: «Это просто» – и в своем проекте поднял книги вверх вдоль стен, спланировав добавочный этаж.

Когда архитектор сделал проект, мы начали искать строительные фирмы. Мучились долго, но строителей, готовых исполнить этот план, в Москве того времени не нашли. Тогда договорились с английской фирмой.

Академическая библиотека в «переходный период»

В строительстве библиотеки были анекдотичные моменты, о которых стоит рассказать. Первый – это то, что, когда приехали английские строители, с ними прибыли огромные грузовики со стройматериалом. Я с удивлением сказал их руководителю: «Вы страшно много вещей привезли». Он говорит: «Да». Я говорю: «Вы все, что может оказаться нужным, привезли?» Он говорит: «Да, до последнего гвоздя». Я говорю: «Зачем до последнего гвоздя? Вы думаете, что в России гвоздей не хватает?» – «Не хватает, – говорит английский бригадир, который уже работал в России. – Когда мне понадобятся последние два гвоздя, я вообще не смогу их найти. Здесь, конечно, есть гвозди, но, когда нужен гвоздь определенного размера, его нет. А мы работаем четко, ничего не „подгоняем“. Нужны гвозди определенного размера, а не какие-нибудь другие. Нужна не смекалка, а чтобы было все, что надо и когда надо». А про цемент сказал: «Если окажется, что мне надо что-то добавить, потому что что-то не совсем получилось, мне нужен тот же самый цемент, с которого начинал. А тогда такого цемента здесь не найду. В Англии я просто скажу, какой склад, какая полка, какой номер, – и мне положат это на стол через 30 минут. Здесь не так, так что мы привезли все».

Второй такой момент был тоже смешной, хотя не очень. Как-то загорелось наше здание. В соседнем доме была баня. Когда в ней случился пожар, огонь перекинулся на наше здание. Появились пожарные, все залили чем надо и чем не надо, а потом оказалось, что все инструменты наших рабочих украдены. И работа встала.

Я был за границей и, узнав о беде, вылетел в Москву. Встречаюсь с рабочими – они сидят и курят. Я говорю: «Что случилось?» Они отвечают: «У нас украли инструменты, мы без них работать не можем». – «Что делать будем?» – «А мы уже сделали». – «Что?» – «В данную минуту сюда уже летит наш коллега с чемоданом инструментов». И назавтра они уже работали.

И третий. Мы договорились об определенном сроке, когда они будут сдавать работу. Они позвали нас, и я пришел со своими коллегами. Бригадир мне говорит: «Вот ключи, будем благодарны, если вы все проверите. Но мы должны глубоко извиниться за одну вещь. У нас был этот пожар, который нам спутал планы, и были еще какие-то трудности. И так вышло, что мы опаздываем со сдачей на два дня». Я перевожу с английского на русский коллегам – что англичане извиняются за то, что опоздали на два дня. Наши люди от всей души смеются, заливаются. Англичане забеспокоились. Их бригадир шагнул вперед и говорит мне: «Они как-то странно себя ведут. Что-то не так?» Я отвечаю: «Нет-нет, все так». – «Тогда почему они смеются?» – «Они считают смешным, что вы извиняетесь за то, что опоздали всего на два дня». Все это интересно для понимания условий, в которых строилась Московская школа.

Организация учебы

Набор в Школу начался в октябре 1994 года. После этого мы начали преподавательский процесс. Группы факультетов были готовы, как и библиотекари, включая описания курсов и списки нужных книг. Методы обучения были тоже отработаны – тексты, при помощи которых учишься (essays), вопросы интерактивности в классе, личностный подход к трудностям студентов.

Начали открываться новые факультеты. Кроме того, что мы развивали классические для нас дисциплины: социологию, социальную работу и т. д., – мы начали выходить на темы, которые были новыми, нужды России начали толкать нас на это. Первой такой дисциплиной был культурный менеджмент. Когда я сказал в Манчестере, что нам нужно открыть еще один факультет, они спросили: «Какой?» – и сильно удивились, что это менеджмент. Я объяснил, что это менеджмент, который связан с культурой, театром, туризмом и т. д. В Манчестере нам заявили, что не понимают, в чем дело, и что такого у них нет, и что, конечно, контролировать программу они не смогут. Это была серьезная проблема: вся работа Московской школы валидировалась Манчестерским университетом.

В конечном счете мы нашли выход. В Шотландии есть тема, которой нет в Англии, – это Heritage Industry. Я созвонился с Университетом Абердина, и они приняли на себя ответственность за валидацию новой темы. Через несколько лет во время годичных переговоров кто-то из Манчестера сказал: «Между прочим, мы видим здесь, что у вас есть одна тема, которая не входит в нашу валидацию». Я говорю: «Да». Они говорят: «Как вы это делаете без валидации?» Я объясняю про Абердин – и они мне с обиженными лицами говорят: «Почему вы обратились в Абердин?» На что я им отвечаю: «Мы обратились в Манчестер, вы нам отказали, сказав, что у вас специалистов по этой теме нет, и факультета такого нет, и что вы не можете контролировать тему, о которой вы никогда не слышали». На что они говорят: «Теперь у нас все это есть». А я, чтобы их немножко потрепать, говорю: «Но, если так, мы должны дать вам валидацию, потому что у нас все это было сделано раньше». Посмеялись – они немножко криво, и после этого мы, конечно, были валидированы коллегами из Манчестера.

Обучение социальной работе в России

Одним из первых решений, которое было принято, было введение обучения социальной работе в программу. Это оказалось очень трудно. Сама профессия возникла в Англии не век тому назад. Я сам «дипломированный социальный работник», так что неплохо знаю историю этого предмета. В Израиле дисциплина была также хорошо развита отчасти потому, что англичане владели Израилем в течение 40 лет и, кроме всяких других хороших и не очень вещей, которые они передали новой стране, была довольно сильная система социальной работы и обучения.

В русском понимании «социальный работник» – это всегда «работница», почти никогда не мужчина: ну, не мужская это профессия, возможно, и до сих пор. Это такая женщина, которая приносит еду или еще что-то, ходит по домам и помогает несчастным. Сразу ясно, что это не высокий уровень зарплат и бюджетов. В английском понимании, как и в американском и во всей Западной Европе, – это система, которая и впрямь работает с менее обеспеченными частями населения. Но главная цель этой работы не только в том, чтобы «помочь несчастным», а в том, чтобы их реабилитировать, то есть сделать так, чтобы их можно было вычеркнуть из списка «несчастных», причем вычеркнуть насовсем, чтобы они уже не попали туда обратно.

Разница между социальным работником и священником, который часто тоже помогает бедным и стремится к тому, чтобы эти бедные навсегда остались под его чутким клерикальным руководством, в том, что социальный работник, если он профессионал англосаксонского типа в своем деле, нацелен на то, чтобы лишиться своих подопечных – что и есть важнейшая его задача и что мы называем «реабилитацией». Или, как я объяснял своим студентам: наша задача – сделать себя безработными, чего не надо бояться, потому что мир устроен так, что на место этих клиентов придут другие.

Есть разные группы социальных работников: специалисты по инвалидам, специалисты по детям – особенно детям с физическими и психическими ограничениями или с криминальной предрасположенностью: социальные работники, опекающие заключенных, задача которых добиться, чтобы человек, покинув тюрьму, туда не вернулся. Но в России они часто туда возвращаются, и это не случайно: многие из бывших заключенных не могут не вернуться, потому что ничего не было сделано для них, кроме того, чтобы дать им новые связи с бандитами. Социальная работа охватывает широкий спектр задач и требует знания социальных и психологических процессов и систем, необходимых для работы с отдельными людьми, семьями, группами и сообществами, что помогает объяснить, почему количество социальных работников в Великобритании превышает 100 тысяч и их подготовка проходит в десятках академических институций.

Когда мы ввели социальную работу в Московской школе и начали готовить профессионалов этого дела, было очень трудно найти преподавателей. Подготовка социальных работников разделена на две части: теоретическую и практическую под руководством знающего социального работника. Как найти знающего социального работника в стране, где социальная работа в западном смысле слова не ведется?! В конечном счете, мы не смогли удержать этот факультет, но не только потому, что не смогли решить проблему специалистов, – не получилось и потому, что социальная работа как таковая стала монополией Министерства труда и социальной защиты и его университетов. Пробиться через стену недоподготовленных социальных работников очень трудно, но деятельность вне рамок государственной политики усложняла нашу задачу вдвойне.

Социальные работники должны не «помогать», а вырывать людей из ситуации, в которой им нужна помощь, и он/она должны чувствовать мощную поддержку общества, его институтов и правительства. Таким людям нужна поддержка профессионалов, а не чиновников. Например, наиболее сложными и зачастую наиболее важными элементами социальной работы являются проблемы психического здоровья и дети, которыми пренебрегают или которых подвергают жестокому обращению. В Британии сегодня невозможно отправить человека в психиатрическую больницу без решения, принятого параллельно тремя специалистами – психиатром, социальным работником и семейным врачом. Решение забрать ребенка из семьи, когда это необходимо, так же принимается командой специалистов, представляющих разные дисциплины. Ни уровень профессионализма, ни степень важности квалифицированного решения задач социальной работы не были признаны ни российской общественностью, ни правительством.

В Московской школе мы решили закрыть факультет социальной работы в 2012 году. Социальная помощь слишком важна, чтобы ее специалисты могли быть деморализованы или недостаточно мотивированы из‑за неполноценной профессиональной подготовки или половинчатого общественного, институционального или государственного интереса. Таким образом, обучение социальной работе стало для нас еще одной проблемой, не решенной в России.

17. Образовательная система британских университетов как модель

Предисловие

В Московской школе социальных и экономических наук, создаваемой нами, стоял вопрос, как создать программу путей интегрирования лучшего в британской системе в условия российских общества и Академии.

Наряду с вечным мертвым грузом российского отношения к новому, с вечно неразрешимыми в России проблемами «Что делать?» и «Кто виноват?» в образовательной сфере стоял вопрос «Запад или самостийность?». Спор длится века. Меня учили мои университетские учителя, что неразрешимость вопросов чаще всего является результатом их неправомочной постановки. Думаю, что это так и в данном случае. Россия не может и не должна быть слепком с Запада. Не может, потому что культурные особенности не исчезают из‑за волевых решений банкиров и правительства; не должна, потому что исчезновение особенностей обеднит и Россию, и мир. В то же время Россия не может и не должна закрываться от Запада. Не может, потому что глобализация не выдумка аналитиков и политиков, она необратима. Не должна, потому что мир нужен России и Россия нужна миру. Это вечная дилемма, поэтому она бессмысленна. А существенным является вопрос другого рода: что полезно отобрать из наработанного Западом образовательного опыта и как это интегрировать в условия России?

И еще. Примем как данность, что все спорщики на «образовательные темы» хотели бы качественного, воспитывающего, созидающего умы образования в России. Вопрос не о том, хотим ли мы этого, а как подобного качества добиться. На нескольких страницах невозможно охарактеризовать вполне систему высшего образования, которая складывалась столетиями в Великобритании, и тем более – досконально сопоставить ее с традициями и условиями российского образования. Займемся более выполнимой задачей: выделить и тезисно определить те наработки британского академического образования, которые, на наш взгляд, могут быть применены в России и должны быть серьезно рассмотрены при оценке пути развития университетов. В этом я смогу опереться на личный опыт преподавания, наработанный в течение четверти века в западных университетах и еще четверти века в Московской школе социальных и экономических наук. Московская школа была создана в 1994 году как постдипломный университет, нацеленный на интеграцию полезной академической практики Англии с академической традицией России. Это сделало Московскую школу полигоном, на котором прорабатывались и проверялись для русских студентов условия, принимались, отбрасывались перед лицом осознаваемых нужд и образовательных практик, а иногда и проваливались методы работы, новые для России.

Студенты

Первым и сравнительно хорошо известным различием российских и британских университетов является объем учебного времени, отводимого на изучение дисциплин и формы его использования. Согласно приведенному нами анализу, студент, чтобы стать бакалавром обществоведения в ведущем британском университете, посвящает занятиям в среднем 3600 часов в течение трех лет. Российские стандарты, определенные Министерством образования, предусматривают для наук того же профиля на подготовку бакалавров примерно 7500 часов в течение четырех лет. С характером нагрузки учебного дела тесно связано соотношение аудиторной и самостоятельной работы студентов. В британских университетах аудиторная нагрузка оценивается как 20–25% от всего объема учебного времени. На чтение литературы, подготовку к семинарам, экзаменам, письменные работы отводится гораздо больше времени, чем на лекции. Как общий результат, несмотря на трехгодичную форму бакалавриата, в среднем предполагаемое время, которое студент обществоведения в Великобритании проводит в аудитории, – это 16 часов в неделю. А в России оно близко к 40 часам.

Важным элементом образовательного процесса британских университетов является то, что большинство курсов, которые проходят студенты, выбирается ими из широкого спектра возможных. Таким образом создается индивидуальный пакет курсов студента. С каждым последующим годом обучения этот выбор расширяется. Параллельно происходит ежегодное увеличение количества курсов и пропорции преподаватель/студент и за счет этого уменьшение среднего количества студентов на лекции или семинаре, что увеличивает возможности их интерактивной связи с преподавателями. Возьмем для примера «общий» бакалавриат социально-экономических наук Манчестерского университета: в первый год аудитории посещают 100–350 студентов (с разделением их на тьюторские группы, включающие 10–12 человек); второй год в аудиториях насчитываются в среднем 30–70 студентов, а к третьему, заключительному году обучения их количество составляет в среднем 10–15 человек.

Письменный текст используется в британских университетах как важнейший инструмент педагогики. Письменные работы и разборка текста со студентами на уровне малых групп и индивидуальных занятий – центральная часть тьюторства, основа подготовки выпускников, способных к независимой работе и к дальнейшему самообучению и развитию. Учебное время, отводимое в британских университетах на внеаудиторную самостоятельную работу студентов, еще и потому так велико, что в эти часы студенты выполняют свои письменные работы (essays). Эта часть учебной деятельности рассматривается как центральный элемент образовательного процесса, поскольку создание студентами письменного текста считается важнейшим инструментом развития систематического мышления, логики, общих аналитических способностей. В то же время этим развиваются и закрепляются навыки самостоятельной работы. Говоря словами самого выдающегося современного философа русскоязычной культуры, «посредством создания текста и следуя логике, которую требует уже не твоя мысль, а характер текста, мы по сути впервые и уясняем собственную мысль, как узнаем и то, что же, собственно, люди думали»[37].

Наряду с усиленным вниманием, уделяемым самообучению в британских университетах, существуют тьюторство и интерактивные семинары, которые дают возможность частого и прямого общения преподавателей со всеми студентами.

В России на сегодняшний день большинство важнейших оценок студент университета получает за устный ответ на экзамене. Оценки студента в Великобритании в основном определяются результатами его письменных работ (essays) и письменными экзаменами по окончании курса, что резко меняет всю динамику экзаменационного процесса как для экзаменатора, так и для студента. Текст более глубоко выявляет аналитическое мышление. Проверка знаний, которая происходит на основании студенческих письменных работ, более прозрачна, поскольку академические успехи студентов могут быть перепроверены кем и когда угодно. Для этой цели существует также обязательная система «внешних экзаменаторов» (external examiners). Внешним экзаменатором является авторитетный коллега из другого университета. Каждые три года они меняются, и, таким образом, каждому старшему преподавателю приходится побывать за академическую карьеру внешним экзаменатором других университетов по несколько раз. На этом построена и система двойной проверки академических успехов студентов внутри факультета (double marking). Подобным методом поддерживается и выравнивается общий академический уровень и закладывается взаимоконтроль университетов и факультетов, остающийся, стоит заметить, вне вмешательства государственных структур. Важно также то, что наличие нескольких экзаменаторов лучше оберегает блестящих студентов со способом мышления, слишком оригинальным для их преподавателей.

Благодаря тому, что окончательные результаты работы студента часто проверяются трижды – преподавателем, «внутренним» экзаменатором и «внешним» экзаменатором, – а к концу процесса диплом рассматривается советом экзаменаторов, то есть «внутренними» экзаменаторами в присутствии «внешнего» экзаменатора и тьюторов, это позволяет дать более глубокую и объективную оценку знаний и потенциала дальнейшего развития каждого выпускника.

Еще одно отличие заключается в том, что высшую оценку «отлично» (First) в ведущих британских университетах получают 2–3% выпускников. В российских университетах зачастую большинство студентов награждается отличными отметками, что приятно и учащимся, и преподавателям, но делает «отметку» неэффективным инструментом оценки и – важнее того – самооценки работы студента.

***

Суммируя: для британской университетской системы характерно отношение к студенту как к молодому исследователю, а не как к стареющему школьнику. Студенту приходится действовать «по-взрослому», самостоятельно принимая решения, выбирать курсы и темы, формулировать в письменном виде позицию в научном поле, защищать ее на тьюторских занятиях и в дебатах с однокурсниками и преподавателями. Преподаватель перестает быть единственным или окончательным авторитетом в вопросах познания, студенту приходится самому думать и делать выбор. Набиваются шишки, но при этом вырабатывается опыт взрослой жизни, столь важный для становления независимого гражданина.

Здесь стоит задержаться на мгновение, чтобы сказать, что во всем сказанном о британской университетской системе нет ничего исключительно британского – генетически, политически или исторически. Это для нас – тех, кто создавал Московскую школу, – «британское» потому, что мы имели британскую базу. Но то, что мы делали, во многом отражало происходящее на Западе, особенно в англосаксонской сфере. Доказательства налицо. Знаменитый Физтех, из которого вышло так много блестящих физиков и ярких личностей России, ввел в оборот очень многое из того, что определялось нами выше как «британское». Система Физтеха, созданная в 1946 году вернувшимся из Кавендишской лаборатории Кембриджа академиком Петром Капицей, безупречно сработала в трудных советских условиях и «чуждом» ей окружении. Когда в 1990‑х Московская школа социальных и экономических наук и некоторые другие постдипломные структуры начали создавать свои версии «гуманитарного Физтеха», это засвидетельствовало опять жизнеспособность системы в условиях современной России.

Британские университеты как система

Ведущие британские университеты представляют собой образовательную систему связанных друг с другом характеристик – их нельзя просто «выдернуть» и «внедрить» в другое социокультурное поле. В этом одна из общих причин неудачных результатов выборочного использования отдельных элементов практики других стран как в образовании, так и вне его. Интеграция возможна, но взаимосвязь структурных элементов здесь, конечно, обязательна. Одним из примеров являются наши попытки внедрить британскую практику в сферу российского высшего образования: для того, чтобы британская система репетиторства правильно функционировала в России, необходимы человеческие и инфраструктурные ресурсы. Нужны знающие свое дело тьюторы и площадки встреч, для создания оригинальной письменной работы необходима эффективно организованная библиотека с открытым доступом к полкам и т. п. Но система британских университетов глубже, чем предоставление места встреч. Несмотря на существенные различия и автономию каждого университета, общие принципы, цели, обязанности и права входящих в него структур образуют единый орган – структурированную университетскую систему. Основой этого единства является неформальная, но общепринятая мощная база поведенческих норм, а также правильно понятых прав и обязанностей, определяемых как академическая традиция и/или академическая свобода.

Одним из выражений основополагающих принципов, на которых строится британская высшая школа, и важным элементом того, в чем проявляется существенная разница с российским высшим образованием, является то, что в образовательном сообществе общие решения принимаются только по вопросам качества образовательного процесса. В британской университетской системе образования нет государственных стандартов, которые регламентировали бы для всей страны содержание преподавания дисциплин или время, отводимое на изучение тех или иных тем. Их место занимает постановка общих целей, которых должны добиваться преподаватели дисциплины (benchmark). Benchmarks определяются межуниверситетскими и постоянно ротирующимися комитетами экспертов, но не правительством. Эти комитеты определяют как «минимумы» и «достаточные цели» при оценке знаний и навыков выпускников. Это определение рамочно – и не более. Например, в социологии говорится, что каждая программа бакалавриата должна «дать возможность студентам определить (to address) ключевые понятия и теоретические взгляды, которые получили развитие (в дисциплине), сделав это в рамках понимания их социального контекста и сопутствующих ему процессов, а в особенности – отнестись к вопросам социальных различий и неравенства, а также развить понимание важности сравнительного анализа».

Результатом такого подхода является более открытое и менее ограничительное отношение к осознанию и принятию в университетской среде новых тем и дисциплин. Для этого не нужны ни министерства, ни ВАК, ни Академия – а только продуманное решение сообщества преподавателей-ученых определенного университета, их ответственность за его принятие и проверка делом: заинтересованность студентов и проверка академического качества внешними экзаменаторами и реакцией сообщества ученых. Этот подход особо важен в условиях быстрого развития мировой науки, все более выраженного на стыках дисциплин.

При сравнении британской и российской образовательных систем бросается в глаза разница в учебной нагрузке. Бакалавриат английских университетов трехгодичен, а большинство full-time магистерских степеней одногодичны. Принимая во внимание, что в России действует одиннадцатилетний цикл школьного обучения (в Британии 12 лет), относительно британских ровесников российская молодежь на пути к магистратуре обществоведения все же «переплачивает» 1–3 годами, не отличаясь при этом осязательно превосходящими знаниями.

Возможно, выражением того же является динамика беспрестанного продвижения в сторону увеличения в России количества обязательных курсов и часов обучения. Это происходит в результате требований «сверху», но также вследствие давления преподавателей. Углубление в педагогические, экономические и социальные корни этого явления в российских университетах увело бы нас слишком далеко от избранной темы, но российским деятелям образования, видимо, рано или поздно придется рассмотреть этот вопрос. Учитывая, что в университетах Великобритании эта динамика почти не наблюдается, тривиальное ее объяснение – «в мире просто стало больше знаний, которые необходимо усвоить» – неубедительно.

В систему британского университетского образования более четко заложены механизмы постоянной самокоррекции как системы в целом, так и качества работы штата преподавателей, администраторов и других сотрудников университета. Происходит ежегодная оценка работы каждого преподавателя, которая опирается как на дискуссию формализованной письменной самооценки в рамках академического обзора (academic review), так и на взаимооценку коллег (peers review). К тому же университет регулярно проводит анкетирование студентов с целью выявления их оценки учебного процесса, рейтингов преподавателей, выявления слабых и сильных сторон деятельности отдела и университета в целом. Следует отметить, что при анкетировании строго соблюдается принцип конфиденциальности. Результаты опроса дают важную информацию для перманентного анализа работы преподавателей и поиска путей ее совершенствования.

***

Выражением общих особенностей британского образования является глубокая уверенность в том, что этап заучивания определенного состава фактов (таких, как орфография) нужен и ценен, но в основном на ранних шагах обучения. Дальше база изучаемых фактов становится слишком богатой для усвоения, а заучивание – контрпродуктивным для глубокого освоения материалов и развития умения их использования. Постдипломное образование является тем этапом, на котором окончательно отдается предпочтение не знанию фактов, а умению их быстро находить и созидательно употреблять.

Сотрудники университета

Британская система образования подчеркивает интерактивность, то есть главным образом активное взаимодействие преподавателя и студента. Второй особенностью этой системы является неформальность отношений преподавателей со студентами, что сближает их и создает условия для открытости, беспристрастности и доверия в этих отношениях.

Соответственно, каждый преподаватель является не только лектором, но и тьютором, то есть более индивидуальным научным руководителем для студента. Это диктует определенные требования к квалификации. При отборе будущего преподавателя или рассмотрении вопроса повышения его/ее ранга и/или зарплаты оценивается профессиональная подготовка ученого, содержательно выражающаяся в научных трудах и его лекторских способностях, но также очень важно умение индивидуальной работы со студентом и малой группой.

Британская система преподавания глубоко полипарадигматична, если употребить понятие, предложенное российским социологом Владимиром Ядовым. По каждой центральной теме представляются и прорабатываются преподавательским составом взгляды разных школ. Особый упор делается на максимально объективное представление как каждой из них, так и их взаимокритики и взаимовлияния. Особо актуальным для современной России примером может послужить здесь то, что и во времена холодной войны в британских университетах нашлось бы очень мало курсов социологической теории, в которых серьезное место не занимало бы изучение работ Маркса. Причем исследование взглядов всей великой «троицы основателей» – Маркса вместе с Дюркгеймом и Вебером – и приложение их аналитического инструментария к современности происходило вдумчиво и основательно. Рекомендация Спинозы – не плакать, не смеяться, а понимать – выдерживалась и выдерживается британскими социологами в большой мере.

Ведущие британские университеты обращают особое внимание на авторский характер курсов и программ. Существующие наработки ежегодно совершенствуются. Чтение лекции «по учебнику», особенно на старших курсах, считается несоответствующим и даже постыдным для преподавателя и его факультета. Академический преподаватель опирается на спектр научных работ и взглядов, приучая студентов работать также с большим количеством книг и статей по каждой базовой теме курса и иметь представление об альтернативных ответах на задаваемые им вопросы.

Как британская, так и российская системы образования предполагают переподготовку преподавателей. Великобритания опирается в этом на более индивидуализированные формы, определяемые выбором самого преподавателя. Чрезвычайно значима обязанность постоянной исследовательской работы всех университетских преподавателей. Не «спускается» план или разверстка тем, они создаются преподавателями. Предоставляется академический отпуск (sabbatical), когда преподаватель уходит на годичную или полугодичную «полевую работу» или научную стажировку. Работает система «внешних экзаменаторов», когда преподаватели разных университетов перекрестно оценивают работу друг друга, взаимно перенимая профессиональный опыт. В последний период все более действует система «горизонтальной» взаимооценки внутри и между факультетами (peer review), при которой передается и распространяется преподавательский и/или исследовательский опыт. Преподаватель университета находится под своеобразным неформальным, но постоянным давлением профессиональной среды, побуждающей к дальнейшему повышению квалификации.

Как особенно важную для молодых преподавателей стоит отметить характерную для британской университетской традиции разницу между удивительно простыми и малоформальными на взгляд россиян процедурами защиты и высокими требованиями к качеству содержания и степени оригинальности докторской/кандидатской диссертации. Ворох справок и бумаг, многие уровни бюрократической проверки и связанного с ней патронажа, которые являются частью продвижения по академической лестнице в России, просто отсутствуют в британской системе.

Многое из сказанного про преподавательский состав можно сказать и об университетских администраторах. Британская университетская система их отбора и повышения квалификации исходит из того, что администратору, работающему в ней, недостаточно иметь ту или иную общую бюрократическую подготовку. Считается, что здесь не может эффективно работать просто «хороший менеджер» или «квалифицированный администратор» вообще. По сути, используются критерии оценки профессионализма, применимые и к преподавательскому сообществу. Конкурсный отбор средних и старших администраторов, постоянная дальнейшая подготовка и академический отпуск, обязательно предоставляемый для расширения кругозора, схожи с правилами, применимыми для преподавателей. Университетские администраторы Великобритании – это профессионалы, объединенные в мощную профессиональную ассоциацию, играющую серьезную роль в развитии всей системы университетов. В то же время как особенность британской системы важно подчеркнуть общепринятое в ней видение функции профессиональных администраторов не как руководства преподавателями-учеными, а как их обслуживания.

Кандидатуры на посты академических руководителей – деканов, проректоров и заведующих кафедрами – избираются из академического состава, обновляясь через ротацию каждые 2–3 года. Некоторые из базовых принципов бюрократического менеджмента действуют с точностью до наоборот. Переход от деканства или проректорства к «ординарной» преподавательско-исследовательской работе расценивается не как понижение ранга (или зарплаты), а как вознаграждение за службу общему делу, после чего можно вернуться к полноценной исследовательской деятельности – главному определителю статуса ученого.

Параллельно и схоже – в смысле структуры и профессионализма – с университетскими администраторами действует система отбора, организации и переподготовки других групп персонала, обслуживающего академический процесс: библиотекари, ИТ-персонал, издательские отделы и отделы связи с общественностью.

Материальная база

Образование требует серьезных ресурсов, абстрактных и материальных. Важнейшим из них для университета является все же знание, генерируемое университетами и исследовательскими институтами, не говоря уже о любопытстве и энтузиазме, которые ими движут. Но ресурсы университета решающим образом – и это очевидно – включают в себя материальные активы, и они так же требуют обширных знаний и опыта того, как создавать и управлять этими материальными активами, – другими словами, практических организационных навыков (the know-how). Британские университеты, а в особенности их обществоведы, оснащены лучше российских коллег комнатами, аудиториями, библиотеками, компьютерным парком, общежитиями и прочим.

Лучший пример – академическая библиотека. Очевидно, что для того, чтобы студент самостоятельно извлекал знания из источников, он должен получать к ним прямой и эффективный доступ и быть научен их использовать. Университетские библиотеки Великобритании имеют в своих фондах большие и постоянно пополняющиеся массивы классической и современной литературы, журналов – как по преподаваемым дисциплинам, так и междисциплинарного характера. Библиотеки строят свою работу по принципу «открытых полок», что обеспечивает свободный доступ каждого пользователя ко всем книжным фондам, организованным в тематические коллекции, и позволяет не только быстро найти нужную книгу, но заодно увидеть и пролистать рядом стоящие материалы по теме. Хорошо поставленное справочно-библиографическое обслуживание помогает справиться с поиском и научиться находить самую труднодоступную информацию. Читальные залы оснащены не только академическими журналами и справочниками, но и компьютерами с доступом к Интернету, принтерами и ксероксами.

Тьюторская работа в малых группах и индивидуальные встречи требуют автономной и адекватной площади. Ее величина в Великобритании куда выше, чем в России (кстати, также чем и в странах Европы с разной системой высшего образования, как, например, во Франции). Практически каждый преподаватель имеет персональную рабочую комнату на территории факультета, что в совокупности с принимаемым обязательством постоянно работать только в своем университете сильно увеличивает время его пребывания там, облегчая общение со студентами и консолидируя академическое сообщество ученых. Существуют клубные комнаты преподавателей и сеть действующих студенческих клубов, расположенных часто в отдельном здании студенческого союза и подвластных ему. Все это способствует общению и взаимодействию в университетской среде, что создает не только атмосферу непринужденного товарищества, но и среду, способствующую учебе.

Важным элементом материального обеспечения работы университетов является бюджет, выделяемый им на научные командировки как работников университета, так и его слушателей. Здесь ясна зависимость не только от финансовых возможностей, но также от стратегии развития, избранной факультетом и университетом в целом.

18. Мир Шанинки как полигон академической интеграции

Я должен сказать кое-что о названии. С самого начала я очень сильно ассоциировался с Московской школой не только потому, что был ее ректором, но и потому, что был ее движущей силой. Как предсказывал Юрий Левада в начале 1990‑х годов, для того, чтобы это произошло, потребовались видение и решимость одного человека. В то же время в русском языке существует традиция использования уменьшительно-ласкательной формы существительных как знак привязанности и уважения. Это может относиться не только к людям, но и к объектам и учреждениям. Даже всемирно известная Библиотека имени Ленина, ныне переименованная в Российскую государственную библиотеку, была широко известна под уменьшительным названием Ленинка. Эта традиция, а также тот факт, что Московская школа рассматривалась как «моя», привели к тому, что в какой-то момент в начале этого столетия ученики начали называть Московскую школу Шанинкой. Это меня очень порадовало, поскольку продемонстрировало и привязанность ко мне, и уважение со стороны студентов.

Шанинка была нашей попыткой в годы после распада Советского Союза создать в Москве постдипломное учебное заведение, которое интегрировало бы в себя лучшие черты как британской, так и российской системы высшего образования. Она начала действовать в составе трех факультетов в 1994‑м, а к 2020 году Московская школа социальных и экономических наук (MSSES) предлагает студентам образовательную программу, сочетающую в себе западные и российские образовательные традиции. Преподаватели, вспомогательный и административный штат сотрудников Школы в основном россияне, которые, имея российские ученые степени, прошли стажировку в Англии, что помогло им выработать собственную интегрирующую методику обучения, библиотечного дела и/или административной работы.

Учебный процесс в Школе был построен в большой мере на британских образовательных методах. Однако целью являлось с самого начала не прямое внедрение этих методов, а их интеграция в российские условия и традиции. Школа использовала также то, что зарекомендовало себя в российских университетах. Формально интеграция выражалась и в том, что Московская школа была аккредитована российским Министерством образования и валидирована Манчестерским университетом Великобритании. Благодаря системе «двойного тестирования» академических успехов студентов Школы (их эссе, диссертации, письменные экзаменационные работы проверяли как российские преподаватели, так и западные «внешние» экзаменаторы) выпускники Школы могли получить два диплома – российский государственный диплом и диплом магистра ведущего британского университета.

В своей работе Московская школа целенаправленно отбирала из британского опыта то, что эффективно в России. При высокой интенсивности обучения по магистерским программам она одногодична для большинства студентов. Количество обязательных курсов и объем аудиторной нагрузки были резко уменьшены, основная часть работы проходила индивидуально, работы студентов сфокусированы на письменных заданиях по всем изучаемым курсам. Проверка знаний в основном проводилась в письменном виде. Важной частью учебного процесса являлась тьюторская работа преподавателей в малых группах и на индивидуальном уровне. Курсы междисциплинарного обучения, нацеленные на расширение культурного и научного кругозора студентов, стали обязательными при свободном их выборе.

График работы Московской школы отражал ее структуру, цели и характеристики. Сессия начиналась периодом языковой подготовки (не случайно названной нами «интенсив»). Это четыре недели не менее девяти часов в день. Далее следовал однонедельный период Осенних чтений, где представление общих научных проблем переплеталось с ознакомлением с факультетами и дисциплинами Школы, ее организацией и стратегическими направлениями. Дальше шли четыре семинедельных полусеместра, в течение каждого из которых в дополнение к лекциям и семинарам студенты напряженно работали над эссе, участвовали в тьюторских занятиях и получали возможность слушать лекции светил – выдающихся ученых, политиков и администраторов, участвовать в работе студенческого клуба и т. д. Паузы между полусеместрами очень активно использовались для письменных заданий. Интенсивность работы студентов перекликалась с интенсивностью работы преподавателей и администраторов Школы. Сильно было чувство, что времени всегда не хватает, но все важнейшее успевалось, и все это свидетельствовало об эффективном использовании времени и сил.

Трансформация обычных форм и форматов обучения, что было центральным в методологии Московской школы, требовала беспрестанной работы над изменением взглядов и привычек как студентов, так и преподавателей. Важным элементом работы Московской школы являлось, для примера, постоянное усилие не допустить «сползания» факультетов к перегрузке студентов аудиторной работой, а в особенности «классическими» по форме лекциями. Привычки изживаются с трудом, даже когда и студентам, и преподавателям понятна и близка общая образовательная идея Школы.

Важнейшим «материальным» фокусом деятельности Московской школы являлась ее академическая библиотека, оснащенная книгами и журналами, как русскими, так и английскими, компьютерами и Интернетом и, что не менее важно, хорошо обустроенная и удобная для работы. Работа преподавателей и студентов поддерживалась профессионально сильной и дружественной читателям командой библиотекарей. Эффективно действовал принцип открытого доступа к информационным ресурсам, библиотека работала с утра до ночи.

Московская школа быстро развивалась. К трем первоначальным факультетам – права, социологии и социальной работы – в течение пяти лет существования добавились: политическая наука и менеджмент в сфере культуры, а также особая программа МВА со статусом факультета (которую Московская школа вела вместе с Академией народного хозяйства). Открылись новые специализации: социального менеджмента и практической психологии – на факультете социальной работы.

Широкие программы обучения для всех преподавателей Московской школы, предусмотренные Уставом и Положением о школе, позволяют им быть в курсе новейших исследований и литературы в своих областях. Особый исследовательский центр Школы – Интерцентр, в работе которого особенно выделились темы экономической социологии, социальной структуры современной России, крестьяноведения, политики и морали, как и сравнительного правоведения. Интерцентр проводил ежегодную международную конференцию под названием «Куда идет Россия?», ставшую заметным событием в жизни научного сообщества России.

О результатах инновационного и интеграционного эксперимента, который поставила Московская школа, можно говорить вполне определенно: сотни российских социологов, политологов, юристов, менеджеров культуры получили российские государственные дипломы, как и степени магистра Манчестерского, Абердинского и Кингстонского университетов, и новый опыт, который могут передавать далее. Главным достижением являлось создание для России работающей модели альтернативного академического образования.

19. Этика

Этика в Шанинке и посткантианский мир

За всем, что было сказано выше, стоит общий вопрос исследования способов обретения свободы учиться и развивать созидательное мышление. Формы образования и организации британских университетов, часть которых Московская школа намеренно интегрировала в свою работу, все способствуют ускорению интеллектуального взросления студентов. Вопрос свободы и выбора централен для такой образовательной стратегии. В Уставе и Статуте Московской школы это было нами определено как «принцип академических свобод», который вопреки ожиданиям многих сторонних наблюдателей неплохо прижился на российской образовательной почве. Нами были сформулированы четыре базовых элемента академических свобод, вытекающих одна из другой: свобода университета в рамках закона от внешнего вмешательства в определение содержания своих учебных планов и стратегии развития; свобода факультета определять, что есть состав изучаемой им дисциплины, без вмешательства университета; свобода преподавателя определять содержание и форму изложения своего курса без вмешательства факультета и, наконец, свобода студента выбирать большинство курсов – формировать собственный учебный план в ходе обучения. Мы добавили к этому принцип единства университетской структуры в интересах целого и выразили это в обычае консультации по всем существенным вопросам и в праве сената на принятие окончательных решений там, где не сработал процесс консультации. Важно здесь то, что в течение почти 30 лет работы Московской школы ни разу не пришлось прибегнуть к решению сената для разрешения неоднозначных вопросов.

«Академическая свобода», а в особенности система широкого выбора студентами и преподавателями методов и путей обучения, имеет свои неудобства для бюрократического администрирования и бюрократизированного мышления. Проще обойтись без этого. Проще, но менее результативно для науки и преподавательского дела в новом, быстро меняющемся мире. Способствовать тому, чтобы социальные науки России заняли или же удержали надлежащее место в мире, являлось стратегической целью Московской школы. Поэтому приведение России в соответствие с практикой других развитых стран в этой области обучения, включая обеспечение академической свободы, было важно для достижения этой цели.

В 1987 году был период, когда я работал в Анн-Арборе, в Мичиганском университете. Я был в основном один – ни семьи, ни друзей со мной не было. Организовали все это несколько знакомых среди академического состава, но по-настоящему не было никаких друзей, никаких знакомых среди студентов, никаких, скажем так, любовниц. Так что я был сам по себе, что, надо сказать, не совсем естественно. У меня было неограниченное время, я много сделал за эти три месяца. Я начал работать над двумя вещами. Одна – это неформальная экономика: я написал тезисный документ. И начал думать, и говорить, и читать про это. Причем прочел целую серию книг и остался совершенно не удовлетворен. Это касалось вопросов этики. Как будто после Канта ничего не произошло. Может, и не произошло?

Для понимания того, что происходит в обществе, надо понять механизмы – смысловое наполнение и культурные факторы, – которые обеспечивают действия и развитие этого общества. А идея экономического и социального базиса, определяющего надстройку, или, по-другому, выражающего себя в суперструктуре, не способна объяснить мне удовлетворительным образом существующую социальную систему. Меня не интересовала теология – меня интересовали человеческие смыслы.

Помню, была там студентка, которая понимала больше, чем другие, и она задала вопрос: чем я собираюсь теперь заниматься? Я сказал, что этикой. Она спросила: почему этикой? А я ответил: потому, что без этого теперь нельзя двигаться вперед, – непонятно, куда двигаться. После этого началась перестройка, началась русская эпопея, которая начала съедать и мое время, и мое внимание. Поэтому я не продвинулся серьезно ни в одной из этих тем.

Собственно говоря, моя научная работа задержалась: я писал тут статью, там статью – но это не систематический профессиональный уровень. В этом смысле у меня особых амбиций никогда не было. Но без этических критериев нельзя разобраться в человеческой общественной жизни. Но без этических критериев мы не понимаем, что делаем, когда действуем коллективно. Частично это доказывается тем, что уже 200 лет, со времен Канта, на мой взгляд, не было ни одного нового слова по вопросам этики. Мы как-то не знаем, как к этой теме подступиться, и потому избегаем ее.

Наука начинается от объективного, потому что мы не умеем действовать на территории других вещей. Наука заявляет обязательную объективность самой себя, любые элементы науки, не основанные на объективных данных, считаются спекуляцией, предположениями, а значит – от дьявола. Таким образом, мир науки отметает проблемы этики. Но, на мой взгляд, без того, чтобы углубиться в это, невозможно понять социальную жизнь человека. Как понять и объяснить современную (да и вообще любую) историю, не принимая во внимание этические ценности лидеров, их действий и обществ, из которых они произошли? Это особенно верно для XX века, и XXI век, похоже, сталкивается с той же дилеммой.

Я пришел к этому выводу и осознанию, и здесь все прекратилось. Во мне жили два разных человека, и активист, основанный на этике, начал оттеснять мыслителя-объективиста.

И еще один рассказ, который, быть может, даст возможность разобраться в чем-то личностном. В конце 1950‑х в больнице, где я трудился как социальный работник, была женщина, которая занималась хиромантией. Ну, я, конечно, считал, что все это глупости, ненаучно и только дураки этим занимаются. Но она посмотрела на мои руки, не спросив разрешения, и после этого говорит: «Хочешь, чтобы я тебе сказала, что у тебя на руках?» Я сказал: «Не очень, все это чепуха». Она сказала: «Понимаешь, твои руки очень интересные, поэтому я обратила на них внимание. Ты извини, что на руки посмотрела не спросив. Но в моей профессии они до того интересны, что не могла глаз отвести». Я говорю: «А что в них особенного?» Она отвечает: «Это две руки двух разных людей, а не одного и того же человека. Обычно обе руки говорят примерно одно и то же, с легкими изменениями. У тебя две руки: одна – мыслителя, вторая – деятеля. И обе согласны только в том, что у тебя будет долгая жизнь».

Последнее, скажем, доказано: мне больше 80. Но есть что-то также в том, что во мне сидят как будто бы две души. Думаю, что в каждом есть такое раздвоение, но во мне оно особенно сказывается – или это мне кажется.

У меня нет сомнения, что, если бы я рос в моей коренной семье, не было Второй мировой войны и всего такого, то вырос бы мягким, задумчивым молодым человеком с тенденцией прятаться по углам, читать философские книги, сочинять стихи или сосать палец. И командовала бы мной какая-нибудь умная, властная женщина. Но только действительность сформировала меня не таким.

Надо напоминать себе все это: мы слишком рано забываем. Забывается то, во что трудно поверить.

А. Никулин, И. Троцук

Теодор Шанин и Русская революция

Теодор Шанин в своих занятиях исторической социологией много внимания уделял исследованию вопросов революционных преобразований в различных странах мира, часто обращаясь именно к русскому революционному опыту в своей аналитической работе.

Размышляя над особенностями собственно движущих сил российских революционных событий начала XX века, Шанин со времен своих аспирантских штудий в середине 1960‑х полагал, что главная загадка Русской революции кроется прежде всего в поведении и взаимодействии русской интеллигенции и крестьянства.

Сначала о русском крестьянстве. Теодор начиная с первой монографии начала 1970‑х «Неудобный класс»[38] последовательно исследовал логику политического поведения русских крестьян. А в конце своей жизни Теодор вместе с его русским другом – замечательным ученым-аграрником Виктором Даниловым – с 1990‑х разрабатывал концепцию великой крестьянской революции в России, доказывая, что именно крестьянство сыграло в революции решающую роль. Шанин и Данилов в 2000‑е хотели вместе даже книгу об этом написать, но не успели[39]. Ортодоксальная ленинско-марксистская теория, по мнению Теодора, давала неверный ответ со всей своей схемой поляризации крестьян на кулаков и бедняков, размыванием слоя средних крестьян. В книге «Неудобный класс» и в последующих работах Шанин доказывал, что, наоборот, в целом крестьянство так или иначе консолидировалось вокруг идейного и организационного лидерства средних крестьян, имевших собственное представление о том, как должна быть устроена сельская, да и вся российская жизнь. И этот крестьянский взгляд отличался и от либеральных, и от марксистских стереотипов, приписываемых крестьянству.

Между прочим, своеобразие российского политического крестьянского мышления Шанин ощутил еще одиннадцатилетним мальчиком, находясь в 1941–1942 годах вместе со своей мамой в политической ссылке в селе Большая Шелковка Алтайского края. По рассказам Шанина, в том селе жил один пожилой, всеми уважаемый крестьянин – дед Фрол, которому, вероятно, было лет 60 и который мальчику Теодору казался глубоким стариком. У Фрола были три сына. Один воевал на фронте против фашистов, другой служил в местном НКВД, а третий сидел в тюрьме. «Ну, что поделать, – заключал Теодор, – типичный тогдашний советский семейный расклад». Дед Фрол выделялся своим умом и жизненным опытом среди односельчан, например, он подчеркивал, что прошел солдатом три войны: Русско-японскую, Германскую (Первую мировую) и Гражданскую. Деду Фролу с его недюжинным, по местным меркам, интеллектом было скучновато среди односельчан. Иногда он принимался бродить по берегам обширного окрестного озера, приглашая в эти походы ссыльного мальчика Теодора, что-то иногда рассказывая и объясняя ему. Как-то сидя на берегу озера, Фрол, о чем-то размышляя про себя, вдруг высказался вслух: «Три революции было – хорошо!.. (Первая русская 1905–1907 гг., Февральская, Октябрьская революции. – А.Н., И.Т.) Теперь бы надо четвертую революцию организовать, чтобы эту рабоче-крестьянскую интеллигенцию уничтожить!»[40]. Слова эти своей ожесточенностью, по воспоминаниям Теодора, поразили его, хотя он, конечно, не понял, что же имел в виду старик Фрол. Много позже Теодор интерпретировал это Фролово заявление как извечный крестьянский протест против угнетающей народ власти, которая тогда выступала под маской рабоче-крестьянской интеллигенции. А возможен ли был реальный союз между крестьянством и интеллигенцией в русской революции? Теодор в своих альтернативных историко-социологических изысканиях отвечал на этот вопрос утвердительно. По его мнению, поиски такого продуктивного ответа начались еще во времена переписки Веры Засулич с Карлом Марксом о судьбах русской общины[41], с политических прогнозов народовольцев о возможных путях грядущей русской революции[42], потом продолжались в подвижнической деятельности земского и кооперативного движений, интеллектуальной вершиной которых стали труды школы А. В. Чаянова[43].

Теодор Шанин создал даже специальную монографию, посвященную первой русской революции 1905–1907 годов. Шанин считал, что она оказалась позабыта и мало исследована на фоне знаменитой Русской революции 1917 года, хотя многие корни революционного 1917‑го произрастали из революционного 1905 года. Именно поэтому Шанин попробовал дать комплексный междисциплинарный анализ этой первой русской революции. По нашему мнению, эта книга до сих пор остается лучшим сочинением о первой русской революции как в российской, так и в международной историографии, поэтому остановимся на анализе ее положений подробнее. К тому же сам Шанин подчеркивал, что из всего им написанного эта книга ему наиболее дорога, именно ее он считает наиболее удачной[44].

Книга эта открывается специальным методологическим введением, в котором рассматриваются в единстве три методологических принципа: эпистемологический, историко-социологический и социально-психологический[45]. Эпистемологический принцип заключается в постановке вопроса о познаваемости феноменов истории. Следуя бэконовскому различению четырех «идолов» познания, Т. Шанин считает, что в современной социальной науке обнаруживаются четыре «идола» восприятия и интерпретации истории.

Первый основан на постулировании прогресса, убеждении в том, что история развивается однонаправленно, прямолинейно, вперед и выше по пути стандартизации культур, обществ и социальных групп. Если исходить из этой точки зрения, весь мир, в том числе Россия, рано или поздно превратится в высокотехнологичный и «беспроблемный» штат Техас. Заключенная в этом предположении ирония не мешает воспринимать его вполне серьезно.

Второй связан с «теорией заговора» и является особенно влиятельным в странах, где персонификация власти в фигурах царей, вождей, фаворитов, соратников способствует сохранению и воспроизводству заговорщицких объяснений истории. В числе таких объяснений Распутин, конфузия на фронте, запломбированный вагон с большевиком – немецким наймитом, – происки жидомасонов. Именно «злые силы» сыграли фатальную роль в совращении с истинно верного исторического пути доброй и прекрасной страны.

Третий «идол» – творение постмодернизма. Современный эпистемологический пессимизм, возникший из цепи неожиданных событий нашего времени, несбывшихся амбициозных прогнозов, развенчанных объяснений прошлого, способствует культивированию модной иронии по отношению к любому углубленному истолкованию истории, в том числе российской.

Четвертый – сам Шанин упоминал при этом о своей склонности как раз к этому «идолу» – обязан своим существованием «теориям среднего уровня». Суть дела поясняется Т. Шаниным следующим образом: «Это не определение законов истории, а анализ заложенных в ней альтернатив <…> параллельных путей от многогранного прошлого к разному и многогранному будущему <…> Это историческая социология, особенности и внимание которой сфокусированы на перекличке, противоречивости, взаимосвязи и взаимопереходе „объективного“ и „субъективного“, в их обратной связи и выражении как „уроков истории“ в массовом, как и в элитном, познании. В этом взгляде, конечно, заложены свои „идолы“, которые нужно держать во внимании – в особенности, опасность потерять видение важности „объективного“ в его связи с „субъективным“ и „интерсубъективным“»[46].

Историко-социологический принцип основывается на разноплановости состояний обществ и, как следствие, признании особенностей, например, так называемых «развивающихся стран», или «третьего мира». Это различение автор во введении к книге обозначил метафорически: «Корни иного». По мнению Шанина, именно Россия на рубеже XIX–XX веков первой оказалась в положении развивающейся страны: «Характерные для стран „третьего мира“ социальная структура и международные обстоятельства в России соединились с продолжительной имперской историей, сильным государственным аппаратом и высокообразованной интеллектуальной элитой, способной к генерации современных и оригинальных политических идей»[47].

Социально-психологический принцип основывается на тематизации не только рационализируемых в общественном сознании и официальных доктринах идей и действий, но и так называемых заблуждений и эмоций. В качестве эпиграфов для соответствующего раздела книги выбраны высказывания Марка Блока о том, что, с одной стороны, «история имеет дело с существами, которые по природе своей способны преследовать осознанные цели»[48], с другой – «отношения, завязывающиеся между людьми, взаимовлияния, как и путаница, возникающая в их сознании, – они-то и составляют для истории подлинную действительность»[49]. Автор убедительно показывает, что эмоции играют огромную, а порой и решающую роль в революциях: «Ученые, исследующие общество, часто упускают из виду важнейшую составляющую любой революционной схватки: пыл и гнев, которые движут революционерами и делают их теми, кто они есть. Гнев и страсть невозможно операционализировать в таблицах и цифрах. Для тех, кто столь утончен, что не замечает многих реалий, всепоглощающие эмоции кажутся вульгарными или неискренними. Но без учета этого „фактора“ любое объяснение революции остается неадекватным»[50]. Это не означает, конечно, что «операционализируемые» события излишни для объяснения. Книга Шанина насыщена таблицами, картами, моделями, построенными на основе данных статистики, экономики, политологии, регионалистики и крестьяноведения. Значительную часть источниковой базы работы составляют документы, собранные автором в десятках библиотек и архивов на Западе и в Советском Союзе.

Книга состоит из двух частей. Часть первая – «Революция» – посвящена событиям первой русской революции, ее движущим силам, а также ее историографическим интерпретациям. В части второй – «Момент истины» —рассматривается воздействие, которое оказала революция на последующие события в России вплоть до 1917–1922 годов.

Автор детально анализирует взгляды российских и западных социальных мыслителей конца XIX – начала XX века на возможную революцию, дает разъяснения понятиям «революция» и «революционная ситуация», фиксирует наиболее крупные социальные выступления до 1905 года: студенческие беспорядки 1899–1901 годов, аграрные волнения 1902 года, забастовочную волну 1903 года. Проводится детальная инвентаризация оппозиционных правительству политических движений, которые к началу века формируются в политические партии. Соответствующие разделы книги являют собой своеобразный путеводитель по политическому пространству России начала ХХ столетия, когда наиболее заметную роль играли партии народной свободы, октябристов, социалистов-революционеров, социал-демократов, а также ряд политических организаций национальных меньшинств империи. Обзор политической ситуации дополняется анализом потенциала государственного аппарата, бюрократии, армии. Делается следующий вывод: «К концу 1904 года экономический, политический и военный кризисы российского общества, кристаллизация общественных классов, появление партийно-политических альтернатив, смятение, раскол и потеря хладнокровия правящей элитой – все это вместе указывало на приближающуюся революцию»[51]. Чаша терпения была переполнена после Кровавого воскресения 1905 года. Именно здесь Шанин акцентирует значение эмоциональной доминанты революции: «В самой сердцевине революции лежит эмоциональный взрыв морального негодования, отвращения и ярости такой мощи, когда невозможно продолжать молчать, какой бы ни была плата. < …> Различные социальные группы и отдельные люди будут реагировать по-разному, но, когда приходит решающий час, общность эмоций станет тем звеном, которое сомкнет линию революционного фронта»[52].

Глава «Революция снизу: долой самодержавие!» содержит скрупулезное описание событий первой русской революции на фоне поведения основных социально-экономических классов, политических и государственных организаций, национальных образований. Шанин сопоставляет взгляды на расстановку социальных сил в революции, представленные двумя ее современниками – консерватором Н. Сухотиным и революционером В. Лениным, – и формулирует теоретический подход к анализу событий 1905–1907 годов: «Центральным моментом для каждой революции является широта ее охвата и участия в ней, множественность ее уровней и динамика конфронтации, сложные и противоречивые отношения между и внутри основных действующих сил. Глубина социального раскола между городской и сельской Россией объясняет причину того, почему именно здесь лежит главнейшее своеобразие и некоторые самые важные связи внутри русской революции»[53]. Таким образом, центральной проблемой революции 1905–1907 годов становятся положение «сельской России» и ее роль в революционной борьбе. При этом в монографии подробно рассматриваются три других компонента революции: монархическое государство, геоэтническая периферия и городские восстания.

Анализируя революционную борьбу российского крестьянства, автор приводит убедительные свидетельства отчаянного положения крестьянства в канун революции.

Суть дела явлена в ответе крестьянского старосты судьям на вопрос о влиянии революционной пропаганды на «аграрные беспорядки»: «Страшны не книжки, а то, что есть нечего ни тебе, ни скотине»[54]. Проблема выходит за рамки описания событий и приобретает философско-историческое значение. В каких случаях начинается крестьянское восстание, получившее в историографии нарицательное имя «жакерия»?

Почему российское крестьянство яростно бунтовало в XVII и XVIII веках (восстания Разина и Пугачева) и относительно спокойно вело себя в XIX веке (даже в неурожай и голод 1891 года крестьяне страдали и умирали молча)? Почему крестьяне восстали в начале XX века, но по-другому, уже не по-разински и по-пугачевски? Ответ на эти вопросы требует анализа конкретных исторических обстоятельств. Шанин раскрывает многообразие целей революционных выступлений крестьян; особенности тактики, объяснявшиеся региональными и этническими различиями; социально-экономическую дифференциацию крестьянских сообществ. В книге рассматривается история целых крестьянских республик – самоуправляющихся сельских территорий в Грузии, Латвии, Московской и Харьковской губерниях. Выразителем национальных крестьянских интересов стал возникший в 1905 году Всероссийский крестьянский союз. Анализу его эффективной деятельности в книге отведено особое место.

С социологической точки зрения особый интерес представляет исследование коллективной «крестьянской мечты». Здесь опять же сказываются особенности методологического подхода к анализу материала, которые автор излагает следующим образом: «Мечты имеют вес. Коллективные мечты имеют политический вес. Вот почему нет прямой или простой зависимости между политической экономией и политическим действием. Между ними стоят значения, понятия и мечты, обладающие внутренней последовательностью и собственной динамикой»[55].

Глава «Крестьянская война 1905–1907 годов: кто кого вел?» начинается эпиграфом из Б. Брехта: «Тем, что свершается, и тем, что остается несвершенным, ведомые ведут ведущих»[56]. Центральная тема главы – кто и как руководил революционным восстанием сельской России. «Из пестрого списка тех, кто якобы втянул крестьян в революцию – анархистов и эсеров-максималистов, студентов и уголовников, евреев, польских дворян и японцев, – только немногие заслуживают серьезного отношения, – пишет Шанин. – С точки зрения социального слоя это была сельская интеллигенция (в основном земский „третий элемент“) и городские рабочие. Среди политических партий на эту честь претендовали в основном эсеры и социал-демократы, а после образования СССР – наследники большевистской ветви социал-демократии. Еще одной альтернативой может стать предположение о том, что крестьянская борьба была в значительной степени самоорганизованной и никакие внешние силы не играли в ней решающей роли»[57].

Подробно рассматривая взаимодействие различных факторов в революционном движении российского крестьянства, автор находит убедительные аргументы в пользу определяющей роли его самоорганизации.

Вторая часть книги – «Момент истины» – посвящена выводам, которые извлекли для себя как политические лидеры, так и массовые участники революции. Шанин подчеркивает: «Революция есть момент истины. Это так для тех, кто в ней участвует, и для общества в целом <…> В ходе революции представления и действительность сталкиваются и формируют друг друга в фундаментальном процессе познания. Коренной разрыв преемственности времен срывает маски с того, что считается само собой разумеющимся, со здравого смысла и партийной риторики, преподнося жесткий и объективный политический урок…»[58].

В главе «Уроки истории и следующая революция: отличники и тугодумы» Шанин показывает, что революция преподнесла множество неожиданностей. Наложение моделей европейских революций XIX века на русскую действительность начала XX века не «сработало». Крестьянство, которое, судя по опыту Европы 1848 года, должно было вести себя консервативно, в российской революции, наоборот, выступило как основная радикальная сила с едиными политическими целями. На национальных окраинах, отсталых с точки зрения урбанизации и индустриализации, волна революционной борьбы была выше, чем в центре России. Что касается поведения остальных социальных классов, то промышленные и транспортные рабочие в целом оправдали марксистские надежды на революционность пролетариата. Наоборот, буржуазия – владельцы капиталистических предприятий – не обнаружила значительных претензий на власть. Зато проявился достаточный радикальный потенциал интеллигентских «профессиональных» слоев в форме конституционных и либеральных требований. Защитная реакция монархизма в виде правопопулистской погромной деятельности Союза русского народа оказалась для левого крыла и либералов неожиданно сильной. Безусловно твердым оказался контроль самодержавия над армией, несмотря на ряд героических восстаний в сухопутных войсках и на флоте. Таким образом, крестьянский радикализм, «социальный» национализм, сила и независимость государственного аппарата, весомость государственной экономики, важность альтернативных источников власти и общественной мобилизации широчайших масштабов, политическая слабость буржуазии, особо важная роль интеллигенции, армии, революционных движений, специфическое международное положение страны, ее так называемое «отставание» – все это определило черты «развивающегося общества» XX века, которые впервые проявились именно в России. В книге особо отмечается историческое значение коллективной и поколенческой памяти социальных низов России для революции 1917 года. Те, кому при первой революции было 13–15 лет, помнили, как подавлялись восстания их отцов. Став взрослыми, они были готовы к новой борьбе. Роль возрастных и поколенческих особенностей проявляется также в руководстве практически всех ведущих политических партий того времени.

Обращаясь к выводам, которые извлекли для себя из революции лидеры и идеологи ведущих политических партий, Шанин метафорически разделил их на «отличников» и «тугодумов». В «тугодумы» попали те, кто посчитал, что ничего особенного после революции не произошло и сохраняются исходные предреволюционные социально-политические установки. Среди «тугодумов» оказались кадеты и меньшевики, чью неколебимую веру в универсальный рост западноевропейского развития Шанин называет «отступлением в прогресс». В ту же категорию попадают представители таких различных политических направлений, как эсеры и «объединенное дворянство». Имея в виду их приверженность своим застывшим принципам, автор характеризует первых как «консервативных радикалов», а вторых – как «радикальных консерваторов».

Анализу взглядов «отличников» – политиков и идеологов, в чем-то оказавшихся прозорливыми, извлекших существенный опыт из событий 1905–1907 годов, посвящена глава «Уроки истории и следующая революция: границы политического воображения». В частности, здесь рассматриваются взгляды «последнего рыцаря самодержавия» П. Столыпина, теоретика перманентной революции Л. Троцкого, лидера грузинского меньшевизма Н. Жордании и вождя большевиков В. Ленина. Каждый из этих столь разных политиков по-своему осознал необходимость внесения существенной поправки в понимание и трансформацию социальной структуры российского общества. Шанин показывает, сколь трудно, непоследовательно и противоречиво формулировались этими политиками действительно оригинальные идеи. Что касается наследия Столыпина и Ленина, то оно определенно остается актуальным и в наше время как для России, так и для стран «третьего мира».

Самостоятельное научное значение имеет постскриптум книги, названный «Вопросы выбора». Как и введение, эта часть в значительной мере посвящена рассмотрению предмета и метода исторической социологии в связи с проблемами познания. Шанин анализирует те «шоры» восприятия в социальных науках, которые так или иначе являются следствием редукционизма, преодолеть который можно только принятием разнообразия, сложности и противоречивости человеческого мира. «Такой взгляд, – пишет Шанин, – относится к редукционизму как к главной травме, которую современное историческое познание нанесло само себе. Нужна историография, в которой центральную роль играют потенциал, альтернатива и различие, а не только необходимость, предопределенность или тотальность»[59]. Именно к такому постижению истории стремился автор «Революции как момента истины: Россия 1905 – 1917 – 1922 годов».

Как-то Теодор в разговоре со своими русскими коллегами посетовал, что родился не в свое время. Он пояснил, что мечтал появиться на свет на 30 лет раньше – не в 1930 году, а в 1900‑м. В этом случае Теодор так описывал свой возможный жизненный путь: «В 1918 г. в мой родной город Вильно вошла красная конница. Я, как идеалистически ориентированный в мессианских идеях еврейский юноша, ушел бы с Красной армией бороться за дело мировой революции. При моих организационных талантах я быстро сделал бы военную карьеру. И, возможно, к окончанию Гражданской войны командовал бы кавалеристской бригадой. Но военная карьера никогда не была бы для меня интересной, в годы НЭПа я ушел бы на партийно-хозяйственную работу. Конечно, я поддержал бы троцкистскую оппозицию, потому что, как всякому участнику Гражданской войны, мне было бы известно, что именно Ленин и Троцкий руководили революцией и одержали победу в Гражданской войне, а Сталин вообще был на второстепенных ролях. К концу 1920‑х меня „вычистили“ бы со всех постов. В 1930‑х я сидел бы в тюрьме, а в 1937 г. меня расстреляли бы, а может быть, и еще раньше». На смущенное замечание одного из собеседников: «Теодор, не идеализируете ли вы большевиков?» – он ответил: «Конечно, нет, я прекрасно знаю, что, в конце концов и прежде всего, они организовали больше всего тюрем и лагерей. Но это не было предопределено. В Русской революции была предпринята попытка творчества, создания нового мира! В конце концов, у России это не получилось, но она сделала великую попытку. В любом случае надо быть благодарным России за эту революционную попытку»[60].

Иллюстрации

Шестилетний Теодор в Вильно (Польша), в доме, где он родился

Десятилетний Теодор с четырехлетней сестрой в Вильно

Мать Теодора перед высылкой из Вильно, 1941 г.

Отец Теодора в Париже, куда он выехал из СССР после окончания Второй мировой войны, перед тем отбыв в советском лагере три года

Теодор, боец Пальмаха, на передовой во время израильской Войны за независимость 1948 года

Теодор читает новости на иврите во время передышки между сражениями

Теодор в юности

Теодор и члены молодежного сионистского движения

Теодор и группа социальных работников

Теодор и Шуля на их свадьбе в Шеффилде, 1970 г.

Теодор в мантии для церемонии вручения диплома Ph. D., Бирмингем, Великобритания, 1969 г.

Теодор в Манчестере, 1978 г., через три года после назначения профессором социологии Манчестерского университета

Теодор выступает на конференции вместе с ее организатором Джорджем Соросом, 1990 г.

Первая церемония вручения дипломов Московской школы, которую проводит Теодор в качестве ее первого ректора, 1996 г. Фото: Сергей Леонов

Первая церемония вручения дипломов Московской школы, которую проводит Теодор в качестве ее первого ректора, 1996 г.

Теодор, его дочь Анна, Шуламит, Карен Андерсон (ассистент Теодора в Манчестерском университете). Букингемский дворец, 2002 г.

Церемония вручения дипломов Московской Школы, 2017 г. Фото: Александр Артамонов

Портрет Теодора. Фотограф неизвестен

Источник всех иллюстраций: оцифрованный архив Т. Шанина

1

Антонио Мачадо (1875–1939) – известный испанский поэт, драматург, эссеист.

2

Для Талмуда «мир» есть человеческий мир.

3

Изучение Торы приравнивается религиозными евреями к процессу познания и постижения мира.

4

Слово «труд» в современном иврите равнозначно слову «молитва».

5

«Гмилут Хасадим» означает «милосердие», но с акцентом на действие, то есть помощь нуждающимся. В целом этот эпиграф – парафраз комментария Махараля из Праги (первого Гаона) (Мишна II, Дерех Хаим, 17). Перевод с иврита сделан Теодором Шаниным.

6

Александр Архангельский – профессор Национального исследовательского университета Высшая школа экономики в Москве.

7

«Миснагдами» на иврите называют несогласных. Это прозвище было дано евреям из Вильнюса (и некоторых других частей Европы), бывшим противниками хасидского подхода к иудаизму. Миснагдим считали, что хасиды проводят чрезмерно много времени в окружении религиозного лидера, раввина, веря, что он может творить чудеса. Миснагдим же верили в важность изучения и обсуждения иудейских священных писаний, тем самым отдавая предпочтение гораздо более интеллектуальному подходу к религии. – Примеч. М. Пральниковой.

8

Идиш – немецко-еврейский диалект, на котором говорили восточноевропейские евреи в период перед Второй мировой войной. Его письменный алфавит состоит из букв ивритского алфавита. Литература и газеты на идиш процветали до Второй мировой войны. После от него мало что осталось. – Примеч. М. Пральниковой.

9

Гений Вильнюса – Элияху бен Шломо Залман – родился в 1720 году и был признан «гением» евреями Вильнюса и всей Восточной Европы. См.: Stern E. The Genius: Eliyah of Vilna and the Making of Modern Jewry. New Haven: Yale University Press, 2013.

10

См.: Davies N. God’s Playground A History of Poland in Two Volumes. Oxford: Clarendon Press, 1981.

11

«Бриха» на иврите означает «Побег» – название подпольного движения, занимавшегося переброской евреев в Палестину. – Примеч. М. Пральниковой.

12

Слоган к тем выборам. – Примеч. М. Пральниковой.

13

Речь идет про «гет» – письмо с согласием на развод у иудеев. – Примеч. М. Пральниковой.

14

Пальмах был элитным военным подразделением подпольного движения Ха-Гана во время борьбы евреев против британцев, а затем и арабов, когда они стремились создать независимое еврейское государство в Палестине. Упоминание этого человека о «пальмахском иврите», вероятно, относилось к красочному агрессивному языку, который использовал Теодор. См. также главу 9. – Примеч. М. Пральниковой.

15

Хора – еврейский хороводный танец. – Примеч. М. Пральниковой.

16

Мошавы – организация поселений, члены которых более экономически независимы друг от друга, чем в кибуцах. – Примеч. М. Пральниковой.

17

BESA – британский танковый пулемет. – Примеч. М. Пральниковой.

18

Рамалла – палестинский город в центральной части Западного берега реки Иордан. – Примеч. М. Пральниковой.

19

Критический разбор арабо-израильского конфликта см.: Morris B. Righteous Victims: A History of the Zionist-Arab Conflict, 1881–2001. Vintage, 2001.

20

Макс Вебер – немецкий социолог XIX века – изобрел понятие «идеальный тип», что означает «логически выработанную модель», употребляемую для того, чтобы ранжировать диапазон реальных характеристик согласно тому, насколько они отдалены от «идеального типа». Эта концепция изложена в его книге «Теория социальной и экономической организации» 1920 года, переведенной на английский в 1947 году. – Примеч. автора.

21

Юлий Мартов – лидер Российской социал-демократической партии (1873–1923); Александр Богданов – русский большевик, революционер и врач, изобретший переливание крови (1883–1928). – Примеч. автора.

22

Schurz C. Remarks in the Senate // The Congressional Globe. 29.02.1872. Т. 45. P. 1287.

23

Самуил Микунис (1903, Полонное Волынской губ. – 1982, Тель-Авив) – деятель левого движения Израиля. получил высшее инженерное образование в Париже. В 1938‑м вступил в Палестинскую компартию, с 1941-го – член Центрального комитета. С 1945-го – секретарь, генеральный секретарь ПКП, а далее МАКИ. С 1949 года избран депутатом кнессета. После раскола КПИ в августе 1965‑го возглавил ее «национальную» часть, которая быстро эволюционировала в сторону левого сионизма. В 1973–1975 годах КПИ Микуниса в составе партии Мокед.

24

Иозеф Броз Тито (1892–1980), правивший Югославией, не принял диктата Москвы и создал независимый социалистический блок в 1948 году. Особенностью Польши было то, что Гомулку не расстреляли, как Ласло Райка в Венгрии, Трайчо Костова в Болгарии, Рудольфа Сланского в Чехословакии. – Примеч. автора.

25

В английском варианте указан 1961 год, что не попадает в описываемый Т. Шаниным период. Скорее всего, речь идет об «Economics and Economic Policy of Dual Societies as Exemplified by Indonesia» (New York: Institute of Pacific Relations, 1953). – Примеч. М. Пральниковой.

26

Здесь в английском варианте тоже указан почему-то 1962 год. Предполагаю, что речь идет о статье: Gerschenkron A. An Economic History of Russia // The Journal of Economic History. Cambridge University Press, 1952. Vol. 12. № 2 (Spring). P. 146–159. – Примеч. М. Пральниковой.

27

Виктор Петрович Данилов (4 марта 1925, Орск – 16 апреля 2004, Москва) – советский историк, доктор исторических наук (1982), профессор (1990). Руководитель группы по истории советского крестьянства в Институте истории АН СССР (1958–1969), заведующий отделом по аграрной истории советского общества в Институте истории СССР АН СССР (1987–1992), руководитель группы по истории аграрных преобразований в России XX века Института российской истории РАН (с 1992). В последние годы жизни – профессор Московской высшей школы социальных и экономических наук (руководитель Центра крестьяноведения).

28

Виктор Данилов не только рассказывал Теодору Шанину о своем пребывании на фронте, обсуждали они и свое соавторство в работе над книгой о русском крестьянстве. Шанин писал: «Профессиональная разница между нами была явной – историк и социолог. Мы выработали план книги, который еще лежит в моем архиве. Точкой спора было то, что Виктор считал, что, во-первых, надо собрать дополнительный „материал“. Виктор считал, что эмпирического материала, который имеется, недостаточно для создания книги. В рамках моего проекта мы создали двойную структуру, в которой исследователи работали в селах – с тем, что группой историков руководил Виктор, а социологическими материалами занимался я. После нескольких лет, в течение которых мне удалось создать МВШСЭН – отдельный бюджет (мое исследование и его – два подразделения), – мы выделили комнату, в которой работал Виктор вместе с ассистентом, и он перевелся из Института истории в Московскую школу».

29

PhD, или Doctor of Philosophy – завершающий этап высшего образования, используемый в большинстве европейских стран и Америке. Подразумевает под собой степень доктора философских наук или же совокупности других наук, без определения специализации. – Примеч. М. Пральниковой.

30

Эрик Р. Вульф (Eric R. Wolf; 1 февраля 1923 – 6 марта 1999) – американский антрополог и историк-марксист австрийского происхождения. Акцентировал внимание на вопросах власти, политики и колониализма, тогда как большинство его коллег отошли от этих проблем в 1970–1980 годы. – Примеч. автора.

31

Шестидневная война – война на Ближнем Востоке между Израилем с одной стороны и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром с другой, продолжавшаяся с 5 по 10 июня 1967 года. – Примеч. редактора.

32

Shanin T. The Zionisms of Israel // Alavi H., Haliday F. (ed.) State and Ideology in the Middle East. London: Macmillan, 1988.

33

Baran P. The Political Economy of Newo-colonialism. New York: Monthly Review Press, 1975.

34

См.: Los Angeles Times: Latimes.com/archives/la-xpm-1990-06-22-min-43-story.html.

35

Бакалавр искусств, или, более точно, бакалавр гуманитарных наук (англ. Bachelor of Arts, B. A.) – академическая степень или квалификация высшего образования, присуждаемая после прохождения обучения по выбранной специальности в области гуманитарных или естественных наук. – Примеч. М. Пральниковой.

36

Решением Минюста РФ от 5 сентября 2016 г. включен в реестр некоммерческих организаций, выполняющих функции «иностранного агента».

37

Эти слова принадлежат любимому другу Теодора – философу Мерабу Мамардашвили (1930–1990). См.: Мамардашвили М. Лекции по античной философии. М., 1997. – Примеч. М. Пральниковой.

38

Shanin, T. 1972b. The Awkward Class: Political Sociology of Peasantry in a Developing Society: Russia 1910–1925. Oxford: Clarendon Press.

39

Doktorov B. Z., Nikulin A. M. Teodor Shanin: Peasant Studies and Russia // Russian Peasant Studies. 2020. Vol. 5. № 3. P. 156–157 (in Russ.).

40

Doktorov B. Z., Nikulin A. M. Teodor Shanin: «Let’s stand on the Side of the Light against the Forces of Darkness!» Sotsiologicheskiy Zhurnal = Sociological Journal. 2020. Vol. 26. No. 4. P. 177–187. DOI: 10.19181/socjour.2020.26.4.7649.

41

Late Marx and the Russian Road: Marx and the ‘Peripheries of Capitalism’ / Ed. by T. Shanin. New York: Monthly Review Press, 1983. – 286 p.

42

Shanin T. Russia as a Developing Society. Vol. 1: The Roots of Otherness, Russia’s Turn of Century. London: Palgrave Macmillan UK, 1985.

43

Shanin, T. 2009. Chayanov’s Treble Death and Tenuous Resurrection: An Essay About Understanding, About Roots of Plausibility and about Rural Russia. The Journal of Peasant Studies 36 (1): 83–101.

44

Shanin, T. 1986. Russia, 1905–07: Revolution as a Moment of Truth. Vol. 2: The Roots of Otherness: Russia’s Turn of Century. London: Macmillan Press, 1986.

45

Alexander Nikulin & Irina Trotsuk (2020). Teodor Shanin’s scientific legacy: genres and models for understanding social worlds. The Journal of Peasant Studies, 47:7, 1543–1558, DOI: 10.1080/03066150.2020.1840362.

46

Shanin T. Russia, 1905–07. P. 18.

47

Shanin T. Russia, 1905–07. P. 9.

48

Ibid. P. 366.

49

Ibid. P. 272.

50

Ibid. P. 24.

51

Ibid. P. 68.

52

Ibid. P. 70.

53

Shanin T. Russia, 1905–07. P. 113.

54

Ibid. P. 140.

55

Ibid. P. 200–201.

56

Ibid. P. 227.

57

Ibid. P. 228.

58

Shanin T. Russia, 1905–07. P. 291.

59

Shanin T. Russia, 1905–07. P. 486.

60

Doktorov B. Z., Nikulin A. M. Teodor Shanin: «Let’s stand on the Side of the Light against the Forces of Darkness!»

Content

Теодор Шанин
Стать Теодором. От ребенка войны до профессора-визионера

Шуламит Рамон-Шанин Предисловие

Александр Архангельский Мой Теодор

Предисловие автора

Часть I. Начала

1. Мир Вильно

2. История: векторы и пунктиры

3. Польская война и Литовская свобода

4. Советский мир

5. Школа номер 2

6. Польша в гражданской войне

7. Семья и фамилия

Часть II. Израиль: Земля обетованная

8. Путь к мечте

9. Пальмах

10. Социальная работа

11. Молодая гвардия

Часть III. Университетский мир

12. Британская академия

13. Хайфа

14. General social sciences

15. Снова мир Англии

Часть IV. Шанинка: Московская школа

16. Мир России

17. Образовательная система британских университетов как модель

18. Мир Шанинки как полигон академической интеграции

19. Этика

А. Никулин, И. Троцук Теодор Шанин и Русская революция

Иллюстрации

1